– Почему ты отобрал у меня вторую стрелу?

– Я отобрал не вторую стрелу, а первую: она всё равно не попала бы в цель.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что, стреляя, ты бы знал, что у тебя в запасе есть еще одна попытка.

Старая притча

Лазаренко Ирина

Хмурь

Глава 1. Тварь подколодная

– Это ты, начт, нас всех спаситель, – косматый ва́рка недоверчиво прищуривает ярко-голубой глаз. Второй скрыт под шелковой повязкой.

– Дознаватерь, – густым басом уточняет рыжеволосый мужик и еще беззвучно шевелит губами под густой бородой. На руках-окороках, лежащих на столе, выпячиваются и тут же опадают длинные мышцы.

Третий человек за столом продолжает жевать, не подымая головы от своей тарелки. Худые пальцы, блестящие от жира, держат шмат баранины на кости, волосы мышиного цвета закрывают низко склоненное лицо и почти касаются мяса, когда парень откусывает очередной кусок.

– Ну я и говорю, – варка неспешно набивает трубку сушеной травой, смотрит на рыжего сверху вниз, – дознаватерь. До всего, начт, дознаешься и всех нас спасешь. И работников моих беспутных, и дело мое семейное, и окрестные выработки, на которые эта дрянь может перекинуться. Так?

– Не так.

Варка кхекает и откидывается на спинку скамьи, пыхтит трубкой. Расползается над столом душный белый дым с горьким запахом, протягивает пухлые лапы к блюду с нарубленным мясом, повисает над тарелкой с зеленью и маринованными огурчиками, заглядывает бельмастыми глазами в кувшин с квасом.

Рыжебородый буравит варку взглядом. Ему не нравится, что приходится задирать голову: человеческий мужчина, даже такой рослый и крупный, мелок в сравнении с варкой.

– Нам прежде не доводилось иметь дел с чародейскими творинами, – говорит он, вдоволь наглядевшись на варку.

Тот оглаживает длинные усы, заплетенные в толстые угольные косы, и кладет локоть на спинку скамьи. Шелковая рубаха с вышивкой задирается, приоткрывая волосатый живот.

– Оно понятно. Только кого было звать на творину, если не хмуря? Вы, бают, уже много всего разведали и распутали в своем Полесье. Говорят, зрение у вас нечеловечье. И что вы можете ходить туда, куда до сей поры знали путь только чароплёты. И что там вам вся правда открывается, и сила появляется нелюдская, и вообще мрак вам не брат, когда вы под этими своими пойлами. Выходит, ты, хоть и почти человек, а не без чего-то эдакого, чародейского, и получаешься ты самым близким родичем им, творинам. Так?

– Не так.

– Тьфу на тебя, – говорит варка и пыхтит трубкой.

Парень кладет на тарелку обглоданную кость, задумчиво облизывает пальцы.

– Этот, – варка небрежно кивает на него, – малоумный, штоль?

– Нет. Просто дичок, – взгляд рыжебородого перебегает дальше, на дверь, на окно, на другие столы.

Зал понемногу наполняется людьми, хотя время утреннее, самое что ни на есть рабочее. На закуток, отгороженный с двух сторон низкими ширмами, люди поглядывают с любопытством. Они грязны и плохо одеты, и это особенно бросается в глаза, когда рядом сидит чистенький откормленный варка – зато люди бодры и веселы, в отличие от него. Болтают, шутят, азартно стучат камчётками, заказывают жбаны дешевого пива и сидра с немудреной закуской. Знают, что сегодня работать не придется. А за прошлые выходы им заплатили вдвое – всем, кто выжил.

Варка глотает пахучий травяной дым, ждёт слова рыжебородого.

– Сказывали, тварь забивает людей когтями и клювом, – ровным голосом произносит тот, отвернувшись от работяг.

– Это они так говорят. Сам я не видал. Да и работяги впотьмах, с испугу могли такого наглядеть… Но следы на земле и правда похожи на огроменные когти, а по следам на трупах выходит, будто долбил их здоровенный клюв, крепкий, начт, как каменюка.

– Что за следы?

Варка поднимается, и в закутке тут же становится тесно. Поводит могучими плечами, поправляя рубашку.

– Идем, покажу. Дичка своего тут оставь, нехай переждёт, там видок не для хлипких. Нет? Ну гляди, если наблюет в мертвяльне – сам прибирать будет, понял?

* * *

– Вот тут она когтем прошлась, – варка приподнимает палочкой почти оторванную щеку мертвеца, обнажая его черные обломанные зубы, – а по башке, начт, клювом. Ишь, до самой мозги достала.

В черепе вмятина, в провале – запекшиеся от крови волосы и что-то желтое, и что-то серо-бледное.

Рыжебородый стоит, сложив руки за спиной, смотрит на трупы с омерзением. У него на поясе висит меч в ножнах, на которых боязливо рисует узоры дрожащий огонек из плошки с салом. Парень, вопреки ожиданиям варки, не бежит из мертвяльни, зажимая рот, а достает из котомки обрывок пергамента и уголёк, начинает им шкрябать, поглядывая на мертвецов.

– Ишь ты, – говорит варка со смесью недоверия и восхищения.

Некоторое время тихо, только шоркает по пергаменту уголек, с присвистом дышит за дверью старый варка-сторож, низко гудит ветрогонная машина.

– Что говорит про это лечитель? – спрашивает рыжебородый, намолчавшись.

Варка пожимает мощными плечами, не отвечает.

– Их что, не смотрел лечитель? Или собиратель? Кто тут есть у вас?

Варка посасывает потухшую трубку. Молчит. Шорканье уголька стихает, парень недовольно смотрит почему-то на рыжего.

– У тебя что, лечителя нет для людей? – повышает голос тот.

Свистящее дыхание за дверью становится тише. Варка зло сплевывает:

– Да на кой мрак им лечитель? Что ты пристал, как мытарь? Где у людей есть лечители, ну?! Вы ж над нами хохочете, когда мы лечим болячки, а не тупо пялимся на них и ждем, пройдёт или нет! Вы ж сами нудите, что это вашим духам угодно вас хворями портить – а я кто такой, чтоб им перечить, духам вашим, а?

– Ну ты га-ад, – со вкусом говорит рыжебородый.

За дверью свистит-всхрюкивает. Варка кусает трубку, перекатывает ее в другой угол рта. Парень, склонившись над головой мертвого рудокопа, возвращается к зарисовкам. В его карих глазах отражается пляска огня, и они кажутся яркими, теплыми. Шуршит уголек по пергаменту.

– Начт, вам в ваших землях лечители не нужны, – спокойно рассуждает варка, – это вы говорите, не я. Так на кой я буду спорить с этим, когда без спора мне мороки меньше? Лечители тут есть только наши, варочьи, в ваших человечьих потрохах они ничё не смыслят. А собиратели здесь ни к чему. У нас не война, у нас рудокопное дело. Если чего случается – так обычно и собирать бывает нечего, а когда есть чего – так опять же, или выживет работяга, или нет.

– И часто оно… случается?

– Бывает. – Варка сплевывает. – Вот нынче случилось. И чего, я людей плетьми погнал на работу, что ли? Нет, я тебя кликнул, чтоб ты мне нашел то самое, которое случилось.

– Кликнул, ага, – беззлобно огрызается рыжебородый, – когда творина ухайдокала восьмерых, а остальные и за тройную плату отказались продолжать работать.

Парень берет плошку с огоньком, светит на руки мертвеца. Варка смотрит на него, склонив голову.

– За тройную-то плату они не пойдут – побегут, кирки роняя. Только я подумал, дешевле будет один раз уплатить хмурю, чем каждый день – рудокопам. А что тварь восьмерых ухайдокала – ну и мрак бы с ними, у меня таких еще полный посёлок. И лет через десять целых два поселка будет, только копать успевай. Вы ж, язви вас в уши, плодитесь, как мыши в амбаре. Лечителей вам еще, мрак вас забодай! Кайла ржавого, а не лечителей!

Рыжебородый отчего-то ухмыляется, будто услышал нечто очень лестное, а дичок снова бросает на него укоризненный взгляд, словно это он ругается на варку.

– Кто может рассказать про тварь?

Парень впервые подает голос, и варка удивленно вскидывает брови, сжимает зубами трубку. Он думал, дичок так и будет следовать молчаливым призраком за рыжим хмурем, выполняя какое-то своё, непонятное другим назначение.

– Кто проведёт до копальни, следы осмотреть?

Говорит парень отрывисто и сердито. Словно ему омерзительна сама необходимость открывать рот, и ничего хорошего в ответ он не ждёт.

– Да вот ребята видели, – отвечает варка с примиряющими нотками в голосе, удивляющими его самого, – первым тваря приметил Лещ, дней двадцать тому. Бает, облако пыли собралось в каменную птицу с когтистыми лапами и уходило отставшего рудокопа. Да тот рудокоп старый уже был, вечно последним тащился, я и не расстроился. Помер – туда ему и дорога.

– А что пыль собралась в птицу – то не стоящее внимания дополнение, – пфыкает рыжебородый.

Варка стискивает трубку зубами. За дверью воинственно всхрапывает сторож, и даже ветрогонная машина принимается гудеть иначе, низко и недовольно.

– Знаешь чего, у рудокопов ведь тмуща забобонов! Всех и не упомню, хотя уже лет двадцать прошло, как я дело принял от батьки. Есть у работяг, начт, Однорукий Копатель, который подгоняет отстающих: кто с двумя руками за ним не поспеет, тот и вовсе ни на что не годен. И такого негодного, начт, Однорукий Копатель берет за руку своей единственной рукой и уводит сквозь породу, растворяя в ней. И рудокопы потом не могут сказать, куда делся тот негодный: был да сплыл, нет его, кирка вот только валяется да фляга с водой недопитая. Еще водится в копальне, говорят, Призрачный Карлик, который помогает выбраться из-под обвалов и заплут, ежели повезет. Он добрый, Карлик, только при виде его можно дубаря врезать: горбатый он, большеголовый, вавками покрытый и в соплях. Есть еще Скорбящая Бабуля, потерявшая внука в копальне при обвале. Та является рудокопам, которым случится задремать под землей в передышках. Подойдет она тихонько, вперевалочку, худенькая такая, начт, бледная, погладит рудокопа по голове скрюченной рукой, по щеке похлопает да как рявкнет: «А чойта мы в дрыхоту ударилися?! Дел по горло! Внучка-то моего ишшо не откопали, ась?!». Тут с рудокопа сон и сметает, как не было, только икота остается да зенки безумные.

– И чего? – нетерпеливо перебивает рыжебородый, поняв, что варку может нести еще долго.

– А того! Того, что я подумал, это еще один забобон! Отчего б среди всех этих бабок и карликов не быть клоку пыли, который охотится за рудокопами-перестарками, а?!

– Потом что было? – сухо спрашивает парень.

Варка косится на рыжего, ожидая, что тот одернет своего дичка, но рыжий и бровью не ведет.

– На другой день эта птица за Сусликом кинулась, но не настигла: он поспел нагнать своих, она и отстала за поворотом. А недавно Заика в отвилке её углядел, но убрался, пока она его не приметила.

– Других нападений никто не видал?

– Не, всех, кроме первого дедка, она без наблюдателей укокошила. Почти каждый день – новый труп. И хитрая такая, зараза, как-то она приманивает людей, начт. Рудокопы ж осторожничали, по одному не ходили, а все равно получалось, что кто-нибудь непременно отбивался от остальных, а что потом от него оставалось – тут лежит теперь, всё исковерканное.

Парень прячет уголек обратно в котомку, исчерканный пергамент скручивает плотной трубочкой.

– Сизый что-то видел, – несмело доносится из-за двери.

– А, ну да, – варка взмахивает рукой, словно отгоняя нечто приставучее. – Ходил за мной третьего дня, был в подпитии, начт, и всё ныл, что видел чего-то эдакое в копальне, о чем непременно должен мне рассказать, но только так, чтоб никто этого, начт, не знал.

– И?

– Ну, я ему сказал, чтоб вечером приходил ко мне в писарню, а он… – варка снова машет рукой.

– Что он?

– Да ничто он! Лежит вот, вишь, весь синий, с пробитой башкой!

– А что он видел и что хотел рассказать – того, значит, уже не дознаешься, – бормочет рыжий.

– Смотри-ка, – ворчит варка, – головастый ты мужик, а с виду и не скажешь!

Рыжебородый словно и не слышит его, обращается к парню, который уже нетерпеливо мнется на пороге:

– Ну что, пойдем на следы глядеть или с рудокопами поговорим сначала?

Варка, отчаявшись понять роль дичка в этой паре, качает головой и принимается выстукивать трубку об лавку, на которой лежит мертвец с порванной щекой. Пепел с тихим шорохом падает на земляной пол, смешивается с другим мелким мусором.

– С рудокопами, – без колебаний решает парень, – а следы потом. Всё равно ж искать начнем от копальни, чего к ней ходить два раза?

* * *

Первым нашли Заику, перехватили на входе в таверну. Рудокоп вниманию не обрадовался, на варку смотреть избегал, на вопросы отвечал нехотя, косо поглядывал на меч в ножнах рыжего. И, маленькими шажками продвигаясь к двери, бубнил:

– Что ты прицепился, как пылюка копальная? Я ту творину и не видел толком. Здоровая она была, ясно? Цвету непонятного, как патлы у этого парнишки. Клюв огроменный и лапы еще. Да не разглядывал я ее, ясно? Увидел и драпанул.

Представить «драпающим» этого лысого грузного рудокопа было непросто, и рыжий, слушая его, недоверчиво кривил губы.

Лещ нашелся у рудокопного дома, где в тесноте жили несколько больших семей. Сварливая с виду женщина, устроившись под маленьким окошком длинного каменного дома, ощипывала курицу. Вся трава вокруг нее была в мокрых белых перьях и тощих жадноглазых котах. По небольшому двору с воплями носились малыши, дети постарше таскали воду в бадейках куда-то за дом. Лещ возился с покосившимися досками изгороди, от которой не было никакого толку в открытом всем ветрам селении.

– Да я и не скажу ничего, – бормотал он, уставившись на свои руки, поворачивал их то вверх, то вниз ладонями, – здоровая она была, серая, будто мышь. Я ж все рассказал уже, что запомнил. А хочется забыть, понятно? Каждую ночь просыпаюсь! Чудится, будто тварь за мною пришла и в ставень клювом шкрябает…

Суслика не нашли. Сделали круг по поселку, заглянули в таверну и отправились смотреть следы у копальни.

С пригорка, облепленного домишками и двориками рудокопского поселка, можно было разглядеть кусочек варочьего поселения на соседнем холме. Дома там были тоже каменные, но крытые фигурной черепицей, между ними буйствовали фруктовые сады. По широкой дорожке у ограды неспешно прогуливалось семейство. Рубаха на варке была расшита так густо, что казалась сшитой из цветных лоскутов. То ли он взял на прогулку только одну жену, то ли она вообще была у него одна – скорее, второе, очень уж важно вышагивала эта варчиха. Трепетал вокруг её ног длинный невесомый подол платья, блестели нитки бусин, пришитые на плечах и груди. Единственного ребенка оба крепко держали за руки.

На камнях и земле у копальни виднелись пятна засохшей крови.

– Вот тут Сизого нашли, – варка закладывает руки за спину. – Остальных изнутрей выволакивали, там следов не разглядеть толком, темновато все ж. Тут лучше видно. Вот это – вроде как след лапы, так же? Я велел камешками оградить, чтоб не затоптали, начт. А вот она словно когтем скребнула. Еще перья тут были, на голубиные похожи, я сразу не сообразил, что они могли с творины нападать. Куда-то они задулись потом ветром, те перья.

Парень присаживается возле следов, оглядывает их так и эдак, потом разворачивает пергамент и внимательно рассматривает свои наброски. Только теперь варка может их разглядеть и удивляется, как хорошо и правдиво срисованы пробитые головы и разорванные лица рудокопов из мертвяльни.

– И чего? – нетерпеливо спрашивает он. – Вы уже начнете творину искать или хотите еще погулять?

Рыжебородый вопросительно смотрит на парня, но тот не видит его взгляда, погруженный в свои рисунки, и будто не слышит вопроса варки.

– Накер! – окликает рыжий.

Парень смотрит на него снизу вверх, прищурившись, и варке кажется, что он хочет сказать какую-то колкость. Но не говорит, отворачивается, пожимает плечами и поднимается.

– Попробуем.

До варки начинает доходить.

Рыжебородый запускает руку в свою котомку, аккуратно достает оттуда коробочку. Открывает. Внутри – маленькие деревянные фляжки, переложенные стружками и тканью. Восемь штук. Он берет одну, так осторожно, словно она сделана из тончайшего стекла и может лопнуть в его руках. Передает парню. Тот стискивает фляжку и кривит губы, как от боли. «Она чо, пальцы тебе глодает?» – хочет спросить варка, но молчит, скованный напряженностью рыжего.

А тот развязывает ножны. Парень вздыхает, морщится и в несколько глотков осушает содержимое фляжки. Глядя на его выверенные движения, на крепкую шею, варка вдруг понимает: дичок вовсе не недолеток и вовсе не тощий. Он жилистый, крепкий, гибкий, как неразрываемый ремень.

Он принимает от рыжебородого ножны с мечом, возвращает опустевшую фляжку. В глазах появляется азарт.

– Так это дичок – хмурь! – говорит варка с таким возмущением, словно кто-то утверждал обратное. – Дичок! Не ты!

Рыжий хекает в бороду.

– Вы поглядите, какой башковитый варка! А с виду и не скажешь!

Парень повязывает ножны, закрывает глаза и запрокидывает голову, полной грудью вдыхая травный ветер. Дрожат темные ресницы, бегают глаза под сомкнутыми веками, чуть шевелятся губы. Вдох-выдох, вдох-выдох. Его тело медленно тает по краям, становится полупрозрачным.

– Ну всё, – говорит рыжебородый, – ты на меня не гляди, на него гляди. Теперь Накер ведёт.

* * *

Хмурый мир – это такая смерть понарошку: как будто ты умер, недоумер и завис в миге перехода между жизнью и небытием.

В сером мареве нет ни верха, ни низа, ни времени. Я знаю, что могу вернуться в любой миг, но мысли и чувства кричат иное, животный ужас бьется в горле пульсирующей жилкой, не дает вдохнуть, и серое ничто облепляет меня, заползает в поры, путается в волосах, растворяет в себе рваным клоком небытия… Неудивительно, что наставникам приходилось загонять нас сюда палками и плетками. Даже под Пёрышком.

– Вступаю в тебя без гнева и сожалений, – произношу я одними губами. – Прими меня, как дитя своё, честно и чисто.

Горло разжимается. Жадно, со всхлипом, вдыхаю воздух Хмурой стороны – он влажный и свежий, с привкусом цветов белой акации и осеннего тумана.

Паника отползает вместе с серым маревом. Вместо нее приходит ощущение чьих-то взглядов – отовсюду разом, хотя Хмурый мир необитаем, а в Подкамне меня и до этого видели. Теперь я различаю крупные кочки с рожками и пушистыми травянистыми хохолками. Кочки умеют ползать, но они не двигаются, когда на них смотрят. Налетает коварный хмурый ветерок, урывистый и густой, как прикосновение – к шее, плечу, затылку.

Отсюда все равно хочется бежать. Только теперь не в ужасе, не разбирая дороги, а деловито и сосредоточенно.

Медленно вдыхаю-выдыхаю, расслабляю руки, чтобы перестали трястись пальцы. Пока Хмурый мир внимает и принимает – я должен узнать то, зачем пришел.

– Позволь мне увидеть.

Посылаю мареву свои воспоминания: варку с трубкой, работяг в таверне, борозды от когтей у копальни, пятна крови на камне, разбитые черепа с запекшейся черной коркой. Туман впереди густеет, укрывает дальние кочки, аромат белой акации сменяется запахом железа. Зябко. Сыро.

Между ближними кочками вырастают мглистые фигуры. Одна пыхтит трубкой, другие передают по кругу рваный клок тьмы в форме кувшина, третьи бегут по узкому коридору из туманных клочьев, оглядываясь и пригибая головы.

– Позволь мне узнать.

Делаю шаг, и под ногами появляется тропинка – яркий травяной прочерк в серой мгле. Туманные фигуры совсем рядом, но я иду к ним долго, и тропинка виляет. Чувствую прикосновения к плечам – настоящие, не от ветра. Впереди появляются очертания препятствий – обхожу, не приглядываясь.

Пальцы снова начинают дрожать – не от страха, от возбуждения. Во рту пересыхает.

В горле клокочет – азарт, восторг. Я, только я могу сделать это! Мое призвание, мое назначение – здесь, теперь, лишь руку протянуть. То, ради чего были все эти лозины, плетки и кровавый кашель от избытка Перышка. Всё то, что сделало меня хмурем.

Я найду творину! Я убью её! Потому что…

– Я – наконечник стрелы, разящей зло! Я вершу справедливость!

Растворяется варка с трубкой, пропадают работяги с кувшином, рассеиваются бегущие по коридору фигуры. Впереди – четыре силуэта.

Люди.

Все люди. Почему? На миг запинаюсь, присматриваюсь, ожидая, что тропинка уведет меня дальше, но она оканчивается прямо перед этими четырьмя фигурами.

Иду вперед. Сверкающая под ногами тропинка виляет в последний раз и утыкается в очертания двери. Я взмахиваю рукой – дверь открывается. Теперь люди прямо передо мной, совсем рядом, они уже видят меня там, в солнечном мире, задают какие-то неслышные здесь вопросы, машут руками – неловкие, ненастоящие, как туманные клоки в безветрии.

Вынимаю из ножен меч, взмахиваю, примеряясь. Меня хватают сзади за плечи, сильно хватают, решительно, пытаются выдернуть из серой мглы – я раздраженно сбрасываю чужие руки и ныряю глубже в хмурое марево, огораживаюсь непробиваемо-зябким коконом.

Я – наконечник стрелы, разящей зло! Без промаха бьющей!

Свист. С глухим хрупом отделяется от тела голова, описывает короткую грузную дугу, приземляется между замершими кочками. Кровь на Хмурой стороне тоже выглядит серой, но мне кажется, что её серость иная, что в ней проскальзывают цветные блестки. Влажные тяжелые капли повторяют дугу, описанную головой, и я ощущаю, как Хмурая сторона трепещет, вбирая их теплые соки.

Я – наконечник стрелы…

Взмах. Короткий, поспешный – возбуждение толкает меня под руки – и вторая голова не отлетает от тела, повисает на лохмах кожи. Человек, дергаясь, падает на тропу, на единственный яркий прочерк в туманном Хмуром мире. Кровь растекается по тропе, делая изумрудное – серым.

…разящей зло!

Ощущаю ликующую дрожь Хмурого мира. Она впитывается в мою кожу влагой из поредевшего тумана, я вдыхаю ее вместе с воздухом, она бежит по моему телу, и пульсирует с кровью в венах, и распирает восторгом мою грудь.

Третий силуэт я рассекаю мечом наискось, выдергиваю лезвие. Человек падает на первого, безголового, скребет по нему туманными руками-щупальцами, словно пытается обнять.

…Без промаха бьющей!

Туман вокруг густеет. Хмурый мир успокаивается. Влажный воздух гладит мои щеки, запах железа растворяется в аромате акации. Пятна на мече впитываются в туман, исчезают в нем.

…Я вершу справедливость!

Четвертый человек упал наземь, закрыл голову руками. Изумрудная тропа зарастает серостью. На этом человеке нет вины.

Вкладываю меч в ножны. Закрываю глаза, прислушиваюсь к Хмурому миру.

Воздух становится плотным. Скоро он начнет давить на горло. Мне было дано то, зачем я пришел, и больше тут нет ничего моего. До поры.

– Покидаю тебя без печали и скорби. Отпусти меня, как дитя свое, без гнева и зла.

Туман расступается, ноги наливаются тяжестью, в нос бьет вонь прокисших ягод и свежей крови. У моих ног лежат мертвые горняки: Лещ, Заика и еще один, которого я не узнаю без головы. Над ним рыдает женщина. За моей спиной стоят Хрыч и варка, зеленоватые и с разинутыми ртами.

* * *

Потом-то жена Суслика признала, что всё так и было: это ее муж с дружками убивали рудокопов и заставили всех поверить в чародейскую творину. Цену себе набивали, премию за риск. И ведь получилось, это потом их жадность сгубила: один раз варка согласился поднять плату, и рудокопы решили, что так же легко он повысит ее снова.

Суслиха клялась духом отчего дома, что сама узнала об этом лишь в тот день, когда я пришел к ним по Хмурому миру. А как было на самом деле – останется неизвестным. Хмурый мир не дает ответов на праздные вопросы.

Пока всё это выяснялось, мы с Хрычом отсиживались в поселке варок, потому как рудокопы подняли страшенный гвалт, а ясность в этом деле появилась сильно не сразу. У варок нам было очень даже хорошо: спокойно, тихо, вкусно кормят, после ежеутреннего прави́ла можно целыми днями бездельничать и шататься по улицам. Жители посёлка приветливо раскланивались при встрече, но с разговорами не лезли, за что я был им безмерно признателен. Даже немногочисленные варчата были тихими и спокойными. Над детьми тут тряслись все, не только родители: потомство у варок – большая редкость; вслух об этом не говорят, но малочисленность – единственная причина, по которой хваткие гиганты не посягают на соседние земли.

Я был рад получить передышку. Не так часто мне доводится лоботрясничать и спать на простынях. Мы с Хрычом даже играли в камчётки – чёт-нечет с камешками, словно приятели какие-нибудь. И мне это даже не надоело, хотя Хрыч почти всегда выигрывал.

Когда все выяснилось, рудокопы, костерившие меня на чем свет стоит, с той же страстью принялись покрывать руганью своих бывших собратьев, припоминали всякие случаи, свидетельствовавшие об их коварстве, вероломстве и подлой натуре в целом. Ужасались мысли, что следующей жертвой мог стать любой из них. Возносили до небес мои способности и заодно всех хмурей скопом. Клялись духом удачи, что век меня не забудут.

Всеобщий восторг утомил меня гораздо быстрее безделья, так что я очень обрадовался, когда Хрыч объявил о нашем отъезде. Варка хотел закатить празднество в нашу честь, но Хрыч, к моему большому облегчению, сказал, что это слишком.

И даже платы не взял. Хитро посмотрел на варку и сказал:

– Считайте это дружеской услугой. От всего Полесья.

И по лицу варки я видел, что он крепко задумался, каким боком может выйти Подкамню такая дружба.

* * *

Меня тянуло на запад. Отсюда не так далеко было до Загорья, до родных моих мест. Я понимал, что не могу поехать туда, что Хрыч меня не отпустит, и как раз поэтому мне так нравилось думать: а если бы было можно? А если бы я пересек северо-западную часть Подкамня, прошел через перевал и оказался… Где-нибудь там. Вдруг я бы смог найти родные места? Вдруг еще живы бабушка и дед? Вдруг между нами может быть что-то помимо моей детской обиды?

Мне нравится думать об этом. И нравится, что я не смогу узнать наверняка. Я не хочу знать, я хочу хранить прошлую жизнь в своей памяти. Там ей точно ничто не угрожает.

«Вот они и пришли за тобой…»

Мы с Хрычом держим путь на юго-восток, и я лишь украдкой позволяю себе оглянуться на сизые горы за спиной.

Я хочу спросить: впрямь ли земледержец полесский хочет соединить под собой другие земли, не маловато ли будет одиннадцати хмурей, чтобы все соседи уверились в особой полесской могучести… но не задаю вопроса. У Хрыча, как и у меня, могут быть на этот счет одни лишь догадки, да и теми он не поделится. Потому я спрашиваю другое – то, на что он ответит, хотя ответ известен заранее:

– Может, теперь ты отдашь мне мой меч… наставник?

Хрыч, придремывающий в седле, открывает один глаз, смотрит на меня, как на вошь, и бурчит себе в бороду:

– Рано еще, мрак тя задери. Поранишься.

– Кошка твоя поранится, – привычно огрызаюсь я и в последний раз оглядываюсь на горы.

Незабывание

В самом начале нас было тридцать – мальчишек и девчонок-недолетков, купленных у обнищавших жителей Загорья. Уже через несколько месяцев не стало четверых. Трое парней не вынесли первого захода на Хмурую сторону, скончались на полу в корчах и кровавой слюне из прокушенных языков. Одна девчонка померла еще прежде – у нее оказалось неприятие к Пёрышку. Конечно, этого никто не знал, пока она его не выпила.

Ночью мы тайком пролезли в мертвяльню поглядеть, что осталось от девчонки, так мне потом много дней снилось ее распухшее лицо, свинячья шея и синие круги вокруг глаз. Я даже толком не помню, какой она была до смерти. В памяти всплывает что-то мелкое, тощее, с противно торчащими зубами.

Хотя на память я не жалуюсь, в отличие от остальных выучней.

У них самыми первыми воспоминаниями была обитель. И побои. Ни один из выживших выучней не помнил ничего, что было до ивовых лозин, которые оставляют на коже тонкие красные ожоги. После лозин были отполированные ладонями палки, от которых легко уклониться, если не зевать. Потом плётки. К началу третьего года обучения – сигили, мечи варкской стали, смертоносные, как мантихоры, и такие же быстрые.

А мне повезло: мою память недоубили, и в моей жизни было что-то до всего этого.

Запах пирожков с тыквой и молока с утренней дойки. Светло-карие в крапинку глаза, которые с любовью смотрели на меня из-под коротких выгоревших ресниц. Звонкий воздух летнего вечера, в котором звуки разносятся далеко-далеко. Речная вода, в которую так здорово плюхнуться с разбега. Костер на берегу и печеная репа, чернящая золой ладони. Густая собачья шерсть под пальцами, короткая, блестящая на солнце. Успокаивающий звук родных голосов. И даже объятия – мягкие, уютные, пахнущие мыльным корнем и сундучной пылью.

Сперва воспоминания очень отвлекали от лозин и палок, так что в начале обучения мне доставалось множество ударов, пинков и недовольного цоканья языком. И потому я не скоро научился ходить на Хмурую сторону – для меня солнечный мир не был так непримиримо враждебен.

Знаю, наставники думали, что я сдохну в числе первых. Но я наловчился справляться с картинами из своей памяти, чтобы они, всплывая перед глазами сами собой, не заслоняли действительность. И я выжил.

А вокруг меня постоянно умирали и пропадали другие. Трое парней спятили после второго захода на Хмурую сторону, и куда их потом дели – мы так и не узнали. Четверо выучней не захотели идти туда в третий раз, даже под угрозой сигилей варкской стали. И каждую зиму кто-нибудь непременно умирал от грудной горячки, хотя в обители было не так уж холодно.

Словом, спустя годы, когда пришла пора выходить в большой мир, нас осталось одиннадцать. Десятеро считали, что им несказанно повезло: в обители нам дали в руки ремесло, которое позволит не сдохнуть с голоду на траченых войной землях.

Да, нам действительно повезло, и мы получили ремесло. Но, кажется, только я, единственный из всех выживших, понял, для чего мы нужны были на самом деле.

Глава 2. Просто назови его

– Эт много время-то не займёт. Вы всё равно в нашу сторону едь-те.

Голос у мужика треснутый, да и сам он какой-то пришибленный, втягивает голову в плечи и смотрит виноватым взглядом собаки, удавившей хозяйскую курицу.

Хрыч колеблется. Он сразу не выставил гостей за дверь только потому, что не хотел учинять лишний шум на чужой земле. Кто-то же сказал им, что сегодня мы проезжаем через этот городишко и ночуем в полумертвом заезжем доме, где всех гостей, помимо нас – пара рыботорговцев. Такие места всегда выглядят немного зловещими, особенно по ночам, в туманном свете двух лун.

И кто-то впустил этих людей сюда. Так что Хрыч проявил сдержанность и выслушал рыбалок, а выслушав – расхотел выставлять их вон.

Рыбалки ведь верно говорят – это лёгкий способ пополнить кошель, делать большой крюк не придется, мы в самом деле возвращаемся в Полесье вдоль побережья. А варочьи монеты – они тяжелые и вообще красивые, с двусторонней чеканкой, их даже в руки взять приятно, а расплачиваться ими по весу в Полесье – еще приятней будет.

И все-таки предложение Хрычу не по нраву.

Не хочет он сворачивать в поселение, хочет ехать дальше по каменистым пригоркам, пропахшим солью и рыбой, под колючими порывами ветра, такого стылого, что не верится, будто на равнинах уже буйствует весна. Три дня до речного краераздела, до ближайшей корчмы Полесья, куда могли передать новые наказы для нас. Если всё, чем занимаюсь нынче я и другие выучни, даст плоды, то извещенья от владетеля Полесья станут принимать и здесь, в корчмах Подкамня. А там мы и на юго-восток доберемся, в Порожки, за Средьземное озеро. Болотцев, ничейцев и энтайцев по понятным причинам в расчет не берем. Загорцев тоже не берём в расчет, но по причинам, наоборот, непонятным.

– Наша танна будет очень, о-очень благодарственна вам, – второй рыбалка благодушен, взгляд у него снисходительный и добрый, слова он тянет с таким значением, точно в каждом из них есть и второй, секретный смысл.

Танна. Надо же. До сих пор я думал, что варки считают своих женщин годными лишь для одного, и это одно – вовсе не управление землями.

Хрыч медлит. Его ответа ожидают в такой напряженной тишине, что слышно, как плещет за стеной вода, гоняя лопасти ветродуйной машины.

Я пытаюсь поставить себя на место Хрыча. Представить, как бы поступил я сам, если бы проезжал здесь в одиночку. Меня бы насторожили эти люди, взявшиеся невесть откуда? Так ведь люди живут везде и везде же оказываются рядом с тобой, даже если пытаешься их избегать. Всякая земля полнится слухами, а мы к тому и стремимся: наполнять окрестные земли правильными вестями, чтобы каждый узнал о хмурях и убедился в их возможностях. А письмо, которое привезли рыбалки, выглядит настоящим, и запечатано было как надо, тут не придерешься.

Самовольничать, берясь выполнять просьбы всяких встречных – не по правилам, это верно, наказ должен исходить от владетеля Полесья. Но это такая мелкая мелочь! Ведь встречный – танна, а не какая-нибудь шелупонь, в шкатулке у Хрыча еще две фляги Пёрышка, а лишние деньги будут вовсе даже не лишними!

Я проговариваю всё это про себя, взвешивая каждое соображение по отдельности, и думаю: так будь я здесь один, согласился бы помочь рыбалкам?

И не могу найти ответа, потому что трепет перед Хмурой стороной заслоняет в моих глазах всё прочее. Пожалуй, я слишком увлечен важностью своей роли, для меня перейти черту и выполнить своё назначение – уже и награда, и цель, оправдывающая многое.

И дело не в том, что умение ходить на Хмурую сторону возвышает меня над людьми, не способными на это. Дело в том, что каждый заход немного меняет меня самого: в солнечном мире я только и делаю, что упиваюсь этой самой своей важностью и мечтаю обрести самостоятельность. В Хмуром же мире я сильнее, выше всего этого и… чище, что ли. Там меня ведёт жажда справедливости, нетерпимость к злодеянию, она заполняет всё моё существо, вытесняет прочие чувства и превращает меня в наконечник стрелы, разящей…

Я бы согласился поехать с рыбалками только ради этого, не думая обо всем прочем.

– Ну, будьте милосердны-то, досточтенный хмурь!

Хрыч жует губу. Хоть бы обернулся ко мне! Хоть бы бровь изогнул вопросительно! Нет, мрак его забодай, сам будет решать! Как всегда! Я тебе кто – собака на привязи?

Меня охватывает злость вперемешку с безнадежным отчаяньем: я ведь в самом деле сижу у Хрыча на поводке. И в тот же миг вдруг понимаю: будь я один – ни за что, ни за что не согласился бы ехать с рыбалками!

Я даже не успеваю удивиться этому пониманию, когда слышу слова Хрыча:

– Хорошо, мы поможем.

* * *

Мой дед говорил, что в Подкамне выжили многие чародейские творины – мантихоры, гномы, скальные гроблины. Настоящие творины, а не выдуманные, которыми селяне пугают детишек, чтоб не убегали за околицу. Может, оно так и было, но услышать первое настоящее упоминание о них нам довелось лишь через месяц разъездов по варочьему краю.

Танна выше и крупнее среднего мужчины-варки, а одежды из шкур делают её поперек себя шире. Она сидит на престольце, чуть развалившись, и кажется, будто у нее есть только голова, большие руки с квадратными ладонями и длинные толстые ноги, а вместо тела на престолец навалены шкуры горных коз. Рядом с ней Хрыч выглядит хрупким, как ребенок, и даже стражники-варки не так уж впечатляют размерами.

Я думаю, что эта женщина получила свои владения, избив всех других претендентов на танство.

– Наш дознаватерь поработал уже. Наш дознаватерь опытный, дело знает. По всему выходит, история ясная. Я увериться только хочу. Вас нахваливал кой-кто с северного побережья. Мы прослышали про это.

Танна отделяет каждую фразу кивком, и тогда её верхний подбородок тонет в складке нижнего, а в оттянутых мочках ушей танцуют костяные серьги. Светлые волосы блестят, смазанные жиром. Подле престольца торчат из пола две длинные рукояти. Я могу лишь гадать, какие машины они приводят в действие – быть может, одна открывает подвальный люк как раз в том месте, где мы стоим, а вторая впускает в подвал скальных гроблинов.

– Тебе нужно узнать, кто выпустил сирен. На ком вина в гибели людей. Из-за кого в торговле ущерб. Это тот, на кого указал дознаватерь, или не тот. Что ты скажешь?

Я ловлю себя на том, что киваю вслед за танной. Она, ясное дело, смотрит только на Хрыча, принимая его за хмуря, зато на меня с негодованием глядит один из стражников у престольца. Верно, подумал, что я передразниваю его хозяйку.

– Ты просто назови его, – говорит танна, и её большие ладони с силой охватывают подлокотники престольца, – ничего делать не надо. Только назови его. Хочу знать, одно вы скажете с дознаватерем или нет.

Хрыч, который явственно умаялся топтаться у престольца, открывает рот, чтобы наконец задать вопросы, но танна, угадав его намерение, указывает подбородком на человека, стоящего у неприметной дверки справа от нас:

– Всё расскажет Зануд. Всё, что надо знать. Его спрашивай. Потом ходи, с людьми говори. Потом ответишь мне, кто сделал зло.

Зануд, лысеющий человечек в одежде со слишком короткими для него рукавами и штанинами, оказался сообразительнее танны. Сначала велел устроить нас в дальних комнатах длинного дома и накрыть на стол, а потом уже, под наше жадное чавканье и хруст заячьих косточек, принялся говорить.

– В заливе плавала клетка, – бубнит он, катая между пальцев брусничину, – в клетке жили пойматые сирены. Они, значит, воняли чем-то ихним, морским и бабским, и на энтот запах к заливу тянулась всякая рыбина, и оршики клыкастые, и скотокрабы. В общем, от чего прибыток есть – то само к берегу плыло, только ловить поспевай.

Хрыч сыто отдувается и тянется к горшку с густым рыбным супом за второй порцией добавки. Ему как-то удается одновременно жевать и удерживать на лице выражение сосредоточенного внимания.

– Энто наша танна придумала, да будет дух моря к ней милостив. Оно конечно, сирен изловить было трудно, они ж море знают лучше нашего, даже, говорят, отливы угадывать умеют. Словом, пока мы их ловили, двое рыбалок рук-ног лишились, и еще один – разума, хотя, сказать по правде, разума-то у него небогато было… Зато после этого мы горя не знали, вот с самой осени: на мелкой воде-то сирены могут орать сколько захочется, другие из глубины не услышат их воплей. Словом, всё шло хорошо, пока энтот умник не открыл клетку и не выпустил сирен невесть на кой мрак!

– М-м-мыг, – подняв голову от миски, Хрыч пытается состроить сочувствующую гримасу.

В камине трещат дрова, пахнет деревом, дымом, кожей и мясом. После сытной еды да под бубнеж Зануда меня начинает клонить ко сну. Отодвигаю миску и наливаю себе узвара.

– Пять дней тому клетку открыли. В самый клёв. Ох, визгу они подняли, сирены! Уши закладало аж тут, в поселении, а на море такое творилось! Сирены орали, прыгали на лодки, когтистыми лапами рвали рыбалок. В такой ярости были, что и сами себя рвали тоже. Вода стала бурой от крови, а кишки, что спустились на дно, до сих пор жрут скотокрабы.

Зануд умолкает, когда в комнату проскальзывает прислужка, статная чернокосая девка, и начинает прибирать со стола посуду. Несколько раз она задевает меня – бедром, боком, локтем. От неё пахнет сосновой смолой, вышивка на широком поясе складывается в какие-то письмена, мелькают гибкие руки над столом. Я смотрю на прислужку, а Хрыч смотрит на меня и ухмыляется.

– Брысь, Лисица, – беззлобно шугает её Зануд.

Девка идет к двери, двумя руками придерживая стопку посуды и ухитряясь при этом вилять задом. Вместо платка у неё на голове куцая косынка, подвернутая так, что едва прикрывает затылок. Покачивается между лопаток блестящая черная коса, пушатся в ней цветные нити и плетеные шнурки. Лисица сильно топает пяткой, и дверь перед ней разъезжается пошире, а потом смыкает створки за её спиной.

– Так вот, рыбалок сгинуло десять и еще четыре, да к тому же было средь них трое пареньков, которые только начали растить бороды и еще не успели дать жизни потомству. Неправильно таких в море пускать, да мы за эти сытые месяцы расслабились и хватку немного утратили. Ну, значит, рыбалок сгинуло десять и четыре, а сирен – три штуки. Остальные шестеро в море уплюхали, а чего с ними там стало – это один морской дух ведает, да будет он милостив к нашей танне.

Хрыч задумчиво ковыряет в зубах тонкой косточкой.

– Ну, дознаватерь покумекал да указал на виновного. А теперь танна хочет знать, чего скажете вы, согласитесь с его словами или нет. Танна вам верит, потому как о вас хорошо говорила её родня, вы их дитёнка нашли.

Ага. Удачно вышло, что гиганты так за детьми трясутся – теперь, небось, все варки побережья будет славить хмурей почти как собственных дедичей. А вслед за варками – и люди, которые живут и работают на их земле. Тот же Зануд и чернокосая девка с цветными шнурками в волосах. Лисица.

– А дознаватерю танна верить не очень-то хочет, потому как… а, да вам же надо с людьми говорить, и вы всё равно прознаете. В общем, дознаватерь сказал, что виновный – брат танны, её дядьки сын.

М-да. По меркам варок, двоюродный брат – ближайший родственник, родных братьев и сестер у них не бывает. Впрочем, не обязательно они с братом были дружны.

– Танна его покарает как след, никто в том не усомнится, – продолжает Зануд. – А только для началу увериться хочет, что тут ошибки не вышло или умысла какого. Танна не верит в такое дело, хотя брат ейный вину не отвергает. Правда, и не признаёт, молчит, сидит себе тихонько в подвале. Только не было ему корысти с того, чтоб сирен выпускать, к тому же нет ясности, был ли он вообще в тот день в посёлке. Наша танна честная, ей до всего дознаться нужно и всё понять, а не только головы рубить почем зря. Вас хвалила ейная родня – вам танна верит. Во все концы людей послала, чтоб найти вас. Вот и нашла. Так что… сами понимаете, какая надежда теперь на вас.

Зануд кидает брусничину в рот и поднимается. Бесцветные глаза его смотрят на Хрыча сурово.

– И какая в том серьёзность, – добавляет он и выходит из комнаты, не утруждаясь прощанием.

* * *

Предрассветная серость потолка. Прохладный воздух на миг касается моего бока и ног, когда приподнимается край одеяла. Теплое дыхание рядом, жадные руки, запах сосновой смолы.

Лисица.

На ней лишь тонкая скользкая рубашка, под которой тело кажется текучим, ненастоящим.

Она ловко забирается сверху, наклоняется, примеряясь. Смеется и прихватывает кожу на моей шее сухими горячими губами. Я провожу рукой по её затылку, свободному от косынки, другой рукой задираю рубашку, сгребая горстью скользкую ткань.

Длинные распущенные волосы закрывают нас пологом, лезут в рот, намотанные на прядки цветные нити щекочут нос. Я мотаю головой, и Лисица хихикает, прижимается крепче, кусает меня за ухо. Ладони у нее чуть влажные, пальцы дрожат – мне хочется считать, что от страсти, но я отчего-то уверен в ином: это от страха.

Почему? Я замираю на миг, но додумать не успеваю.

Изогнув спину, ерзая по мне, Лисица сбрасывает рубашку. И мне становится совершенно всё равно, почему.

* * *

Предрассветная серость потолка. Сонное опустошение. Смятая рубашка из тонкой поблескивающей ткани лежит на краю кровати, как только что сброшенная змеиная кожа, ещё таящая ядовитое коварство.

– Помоги мне.

Поворачиваю голову. Перед глазами – серый утренний туман. У моего уха – горячие сухие губы. Куда делось одеяло?

– Помоги мне выбраться. Они меня теперь не выпустят.

Предрассветная серость тает, клубится, сгущается в Лисицу, которая лежит рядом, приподнявшись на локте. Второй рукой зачем-то прикрывает грудь. Цветные нити в черных волосах кажутся серыми. Глаза на круглом лице – два провала в бесконечность.

Скрипит дверь, впуская звуки и запахи просыпающегося дома. Лисица охает, падает обратно на кровать, вжимается в простынь. Она бы могла стать незаметной, если бы одеяло осталось на кровати.

– Лисица, брысь, – невозмутимо говорит Зануд.

Она садится и неловко съеживается, пытаясь прикрыться руками. Я подаю ей рубашку, нахожу наконец одеяло, набрасываю на нас. Зануд ждёт в дверях. Лисица, путаясь в рукавах, одевается и, бросив на меня умоляющий взгляд, исчезает.

– Завтрак ждёт, – вежливо уведомляет меня Зануд. – И рыбалки тоже ждут, когда вы сподобитесь расспросить их про всё, что имеет важность для дела. Танна, да будет дух моря к ней милостив, желает услыхать ваш ответ до полудня.

* * *

Вчера вечером Хрыч долго ходил по своей комнате из угла в угол, раскладывал скудные пожитки, негромко бубнил – обживался на новом месте, умасливал разговорами дух жилья, выметал из углов остатки памяти прежних людей, которые спали в этом месте. Говорил, говорил, говорил.

Быть может, поэтому сегодня Хрыч выглядит довольным, в отличие от меня. Моё сладкое предутреннее опустошение уже затерлось обыденностью, возвратившейся слишком быстро. Как всякий хмурь, я не связан ни с какими духами: Хрыч и остальные назидаторы… то есть наставники – они нарочно так нас растили, чтоб мы не ожидали чудес свыше, а чудили сами. И никакая зараза ведь не спросила: а вдруг нам хотелось получать свою толику защищенности и заботы от человеческих духов?

Ходим по поселку, сопровождаемые Занудом. Он – впереди, мы – подотстав. Пару раз спускаемся и поднимаемся на подъемниках. Осматриваемся. Говорим с рыбалками. Пока ничего толкового нам не рассказали. Клетку открыли, клетку не открывали. Брата танны в тот день видели, брата танны в тот день не видели. Сирены сдохли, сирены уплыли. У меня не складывается никакого понимания, я не знаю, могу ли прийти на Хмурую сторону с такой кашей в голове. Не представляю, смогу ли дать танне ответ до полудня.

Посёлок мне надоел заранее, еще до того, как я вышел из длинного деревянного дома, пахнущего теплом и дымом. Просто очередное место, где все смотрят мимо меня до тех пор, пока не поймут, что это я – хмурь… если поймут. Ведь даже в тех местах, где мы с Хрычом уже побывали, не всегда это знают. Того же похищенного ребенка в северном селении мы искали сами, без почетного сопровождения, и в результате все восторги достались Хрычу.

Люди тут выглядят вполне довольными. Сколько мы ездим по Подкамню – столько я пытаюсь понять, чем именно довольны все эти люди, живущие на земле варок и работающие на них же, не имеющие ничего своего. Живут. Рожают детей. Работают. Умирают. Варки, впрочем, их не обижают, вполне себе ценят: им, малочисленным, иначе ни за что было не обжить столько земель, не добывать столько руды, не ловить рыбы, не торговать с окрестными землями.

Войны, которые десять-пятнадцать лет назад терзали Полесье, Загорье и Порожки, почти не зацепили Подкамень. Варок не так уж много, и они слишком дорожат своими жизнями, чтобы воевать за что бы то ни было. Так что они, в отличие от всех своих соседей, даже укрепились за это время: беженцы заселяли и обрабатывали варочью землю, самые бойкие из людей создали приграничный пояс поселений, откуда гнали в шею мародеров и прочий сомнительный сброд, что просачивался через пределы.

После череды войн Подкамень еще больше окреп: разрушений там было немного, восстанавливать почти ничего не пришлось, зато работа находилась всегда, земли было вдосталь. А соседние земли, помалу отстраиваясь после усобиц, нуждались во многих вещах. И эти вещи Подкамень им охотно поставлял в обмен на то немногое, что еще можно было взять с соседей, истощенных долгими годами больших и малых войн.

– Тебе не нравится эта история, – вдруг говорит Хрыч, и я от удивления спотыкаюсь на ровном месте.

– С каких пор тебя волнует, что мне нравится?

– Как думаешь, у них всегда столько стражников на улицах? – спрашивает Хрыч вместо ответа.

Один мрак знает, как часто мне хочется тюкнуть его по затылку, забрать свой меч и пойти куда глаза глядят. Сколько можно таскаться на привязи, сколько можно жить по чужой указке, в конце-то концов?! Годы обучения были пыткой, туго свернутой в клубок, застрявшей в горле, много лет я мечтал выплюнуть эту кость – и вот теперь, когда я вышел за стены обители, меня за собой таскает Хрыч. Как самострел, который достают из чехла при надобности.

Я – наконечник стрелы. Я вершу справедливость.

И никуда я не побегу, конечно. Стать преступником, без поддержки канцелярии утратить хорошо оплачиваемую работу, лишиться пути на Хмурую сторону без Пёрышка, рецепт которого наши назида… наставники берегут пуще глаз – я не для этого столько лет надрывался. Просто это очень глупо: получать ножны с мечом от наставника лишь в какое-то неведомое «своё время», когда он сочтет, что больше ничему не может тебя научить. Это годится для воинов, которых обучают другие воины. Но ведь наставники – не хмури. И никто не хмури, кроме нас. Созданные и обученные людьми, мы должны бы получать волю уже после первого захода на Хмурую сторону, потому что никто другой не знает, что это такое – быть хмурем. Так думаем мы, но остальные думают иначе.

«Это дитя так хочет свободы, словно знает, что с ней делать», – говаривал мой дед, когда я был ребенком, и меня это очень злило. С тех пор кое-что изменилось: я давно не дитя и я знаю, что делать со свободой. Наверное.

Стражников на улицах действительно много. В основном это варки, при оружии и кое-каких доспехах: на всех нагрудники, на некоторых – шлемы. Что им охранять на улицах? Рыбалок? Они боятся, что мстительные сирены нашлют на них дождь из каракатиц? Взгляды у стражников слишком цепкие для тех, кто стоит на своем месте лишь для красоты.

– Кого стережетесь? – повысив голос, спрашивает Хрыч, и Зануд останавливается, ожидает, пока мы подойдем.

– Всякое бывает, – говорит он, – море рядом, горы рядом, лес. В лесах еще со времен наших дедов гномы водятся, а на той стороне залива скальные гроблины живут в горах. Кошек, чтоб гномов отваживать, у нас нет, не приживаются что-то… Да и вообще – убивец-то, быть может, ещё на воле ходит!

«Они меня теперь не выпустят», – звучит в ушах горячечный шепот Лисицы.

Значит, танна не верит в вину брата и выставила стражу, чтобы никто не сбежал из посёлка? Или здесь вправду опасаются мести сирен? Горы, лес. Ну да. Кто знает, какие чародейские творины могут прийти сюда теперь, когда стало известно, что рыбалки держали в плену сирен?

У берега воняет гнилыми водорослями, дует в лицо плотный соленый ветер. Все следы бойни убраны, о произошедшем напоминает только клетка, подвешенная к каменному выступу на огромных ржавых кольцах. Верхняя её часть выступает из воды, как мачта затонувшего корабля. Верно, во время отлива с выступа бросали сиренам еду. Или они сами кормились той рыбой, что доплывала до них, минуя рыбалок? У помостов – длиннющая рукоять, в верхней части темная, захватанная: клетку всё время приподнимали и опускали. Почему она всё еще здесь – ожидает новых сирен?

Погибших рыбалок давно предали огню, тела сирен прибрало море. Высматривать нам тут нечего, срисовывать – тоже. На что вообще надеялась танна, позвав нас? Зачем она сидит в этом поселке, отчего не возвращается в город, почему брата оставила тут же, в каком-то подвале? Неужто не волнуется о других селениях под своей рукой, где наверняка тоже держат пленных сирен?

Зачем здесь столько стражников? О чем хотела попросить меня Лисица? Я думал расспросить ее после завтрака, но утром посуду собирала другая прислужка, худосочная блеклая девка, не поднимающая глаз.

К воде тяжело спускается пожилой варка. Длинный плащ из шкур делает его похожим на медведя, башмаки гулко стучат по деревянному помосту, глаза блестят угольками из-под косматых бровей. Ветер треплет две седые косы, которые начинаются над углами его рта и спускаются на грудь.

Он останавливается перед нами, вдумчиво оглядывает с ног до головы Хрыча, потом меня. Кривит губы, отчего одна коса поднимается выше другой. Приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо, и холодный свет белого солнца бьет мне в глаза. Всё тут не по-людски, в приморском Подкамне, даже солнце похоже на лёд.

– Танна собирается, – каждое слово варка выталкивает из себя, как большое одолжение, – велела подниматься и ответ держать.

Зануд смотрит на Хрыча с интересом, а Хрыч с тревогой глядит на меня. У меня же в голове полная сумятица. Я еще даже не понял, что тут произошло, а от меня уже требуют «держать ответ» за чью-то судьбу.

* * *

Зануд приводит нас к судбищу. Большущий вытоптанный в земле круг, выложенный по краю булыжниками, – прямо за околицей. Посередине сложена высокая пирамида, верхним камнем прижат хорунок с вышитым знаком племени. В круге уже людно, варкно и шумно, и мы, войдя в круг, скромно останавливаемся, не привлекая к себе внимания.

Высоченный варка в богато расшитых одеждах стоит, чуть сутулясь и широко расставив ноги, словно хочет покрепче вцепиться ими в землю. Руки его связаны впереди, некрепко, только для виду: вот он, дескать, предполагаемый душегубец. Семейного сходства между ним и танной – только властно-презрительный изгиб губ. За спиной пленника полукругом стоят стражники – четыре человека с топорами и двое варок с мечами.

– Сивый, кто это? – громко спрашивает танна и тычет пальцем в грязного и донельзя смущенного мужичонку, который ссутулился в лапах у стражника.

– Эт-та? – повторяет вопрос Сивый, растягивая слова на манер рыбалок, и в его глазах пляшут искры. Издевается. – Эт-та мужик.

– Знаешь его?

– Тебе-то что?

Танна окидывает взглядом собравшихся. Много рыбалок стоит в круге, еще больше – за его пределами. Выделяются в толпе немногочисленные варки – танна, Сивый и стражники.

– Отчего он в был в лесу? С охраной! Лагерем стоял! Что он должен быть сделать, а?

– Да чего он может сделать-та, – Сивый оглядывает мужика, как приставшую к подошве рыбью чешую.

– Ты творишь козни, брат.

Сивый сплевывает и отворачивается.

Танна смотрит на мужика, не мигая, под ее взглядом тот бледнеет, краснеет, вжимает голову в плечи, но продолжает смотреть ей в глаза, как зачарованный горгоной кроль.

– Скажи, зачем был в лесу, – медленно произносит она. – Не скажешь – скормлю скотокрабам. Скажешь – уйдешь живой.

Он молчит, дышит с присвистом сквозь зубы, несколько раз сглатывает. Еще какое-то время они играют в гляделки, потом танна коротко двигает подбородком, и стражники ведут мужика прочь от судбища. Пленник повизгивает, загребает ногами, поднимая серую пыль. Рыбалки в круге молчат, поедают глазами Сивого. За кругом громко перешептываются, но слов не разобрать.

– Ну а ты что скажешь? – танна оборачивается к Хрычу. До этого мига я был уверен, что она не заметила нашего прихода.

Хрыч смотрит на меня. Вот вечно так: как щёки надувать – так Хрыч, как ответ держать – так сразу Накер. Не готов я отвечать, да и Хмурой стороне мне показать нечего. Попробовать, конечно, можно, да только понравится ли ей моё вторжение на авось?

– Девушка из длинного дома что-то знает, – говорю, сам себе удивляясь, – Лисица. Давайте её спросим. Она здесь? У неё цветные нити в волосах…

– Эт-та, штоль? – бодро доносится от домов.

К судбищу идут варки, трое. Стражники? Наверное, да, но доспехи на них другие. Они тащат длинный грязный мешок. В нём угадываются очертания чего-то изломанного, неживого.

– Удавилась в лесу, – равнодушно говорит стражник, когда мешок опускают наземь. Шепоток в толпе становится гулом, потом рассыпается на восклицания. – Прям в виду поселка удавилась. Мы вот приметили да сняли, чтоб марькой не стала, а то как начнет ходить-завывать промеж домов – такое нам надо?

Смотрю на мешок и почти вижу обвернутое им тело. Я откуда-то знаю, что мертвая Лисица – белая, что на её теле есть синяки и кровоподтеки. Знаю, что все три стражника ухмыляются, хотя их лица невозмутимы. Я шагаю к мешку, но один из варок преграждает мне дорогу. Поднимаю взгляд, щурясь от ледяного солнца, и вижу, что рот стражника беззвучно открывается. Потом понимаю, что у меня звенит в ушах.

«Они меня не выпустят».

Я даже не попытался задержать Лисицу утром, когда пришел Зануд. Я отправился шататься по поселку. И, пока я говорил с рыбалками…

– Странная история, – бросает танна, глядя на брата, – твоя стража, не моя.

Сивый склабится. Лисица мертва, и подозрения танны некому укрепить.

Мысли в моей голове – неповоротливые и тяжелые, как мельничий жернов, в ушах всё еще звенит, но я заставляю себя думать. Лисица знала о сиренах что-то, из-за чего её убили. И, наверное, не только о сиренах. Что тут вообще происходит, дележ танства между варками?

Если Лисица всё знала с самого начала, отчего Сивый не приказал убить её сразу? Считал не опасной или приберегал для других дел? Но потом что-то изменилось. Что? Как только я проговариваю про себя этот вопрос – тут же приходит ответ, и я зажмуриваюсь от его беспощадности.

Потом приехал хмурь.

Наше появление поломало планы Сивого, чем бы они ни были, ему пришлось всё менять на ходу. Лисица об этом догадалась или даже узнала наверняка, потому и пришла ко мне. Но я не дал себе труда её выслушать.

Гул голосов вокруг всё громче. В глазах танны – растерянность. Сивый кривит губы, а варки, принесшие мешок с телом Лисицы, незаметно отступают поближе к нему. Потом доносятся восклицания снаружи, и в круг возвращаются стражники, волочащие мужичонку обратно.

– Скажу, скажу, – задыхается он. Мужика отпускают, он валится на колени перед танной. Костлявые руки трясутся, словно вот-вот подломятся, сальные волосы метут по серой земле. Что там произошло, куда его водили?

– Какой была твоя задача? – громко спрашивает танна.

– Просто сказать, – зубы у него лязгают, – что Сивый со мной был. В таверне, в одном городке в соседнем танстве. В тот самый день…

Становится тихо-тихо.

– Это ложь? – ровным голосом спрашивает танна.

Мужик поднимает голову, встречает её взгляд. У него трясутся губы, но глаз он не отводит.

– Это правда. Мы весь день пили в таверне. Много людей из города нас видели. А здесь Сивого не было.

Тишина снова разрывается восклицаниями и криками.

– Малча-ать! – ревёт Зануд, и всё стихает.

Танна хмурит брови, и плотная кожа на её лбу собирается крупными складками.

– Отчего дознаватерь на тебя указал? – спрашивает она брата. – Вы сговорились? Где рыбалки, которые клялись, что ты был здесь? Кто клетку открыл, кто выпустил сирен? – Сивый не глядит на неё, буравит взглядом мужика, так и стоящего на коленях в серой пыли, и танна повторяет: – ты строишь козни, брат.

Оборачивается к Хрычу.

– Без тебя не разобрать. Говори ответ.

Хрыч сопит. Понимает, что мы слишком мало узнали, чтоб тревожить Хмурую сторону, но невозможно пойти на попятный, когда все взгляды устремлены на хмуря. Нужно попытаться сделать хоть что-нибудь.

Поэтому Хрыч неохотно лезет в котомку, достает коробку с Пёрышком. Протягивает мне малую фляжку, на один глоток – только зайти и спросить, только увидеть то, что мне будет позволено видеть. Меча из ножен не достает – он мне там не понадобится.

Рыбалки перешептываются – громко, придушенно. Танна сильнее морщит лоб, глядя, как я беру фляжку. Стражники таращатся на меня, и даже у Сивого округляются глаза. Один лишь Зануд не выглядит удивленным.

Делаю глоток, зажмуриваюсь. На Хмурую сторону меня не швыряет, а мягко вталкивает. И в первый миг мне кажется, что мир вокруг меняется не так уж сильно.

* * *

Танна, Зануд, Хрыч, Сивый, стражники. Мешок с телом Лисицы поодаль. Всё мглистое, как предутренняя серость, и трепещущее, как водоросли у побережья.

– Позволь мне узнать.

Передаю Хмурой стороне всё, что сумел выяснить и увидеть. Пустая клетка, подвешенная на каменном выступе. Мужичонка, стоящий на коленях в серой пыли. Сивый, кривящий губы. «Ты творишь козни, брат».

На ком кровь?

Мелькает череда мглистых силуэтов. Один бежит к призрачному морю. Это не варка – человек, женщина. Потом сирены выпрыгивают из воды к призрачным лодкам. Их тени на Хмурой стороне совсем не страшные, и кровь, бьющая из разорванных рыбалок – тоже нестрашная. Просто пятнышки мглы. Призрачные волны разбиваются о плоские прутья клетки, подвешенной к каменному выступу. Она ждёт новых сирен.

Под моими ногами расцветает бледно-зеленая тропа, пробегает вперед – к мешку с изломанным телом Лисицы. Замирает перед ним. Вот почему тропа такая тусклая – виновный уже мертв, Хмурой стороне некого разить моими руками.

Я закрываю глаза, перевожу дыхание. Я и сам подозревал, что клетку открыла Лисица, но… зачем ей было это делать?

– Позволь мне узнать больше.

Чувствую прикосновение к плечу. Хрыч торопит, знает, что время выходит. Сбрасываю его руку, жалея, что не могу сейчас уйти глубже. Ветерок плотнеет, начинает давить на горло. Хмурая сторона вторит Хрычу: хватит! Ты узнал, что хотел, уходи!

Я не могу уйти. Никто другой мне не расскажет о том, что действительно важно.

– Позволь узнать больше, – упрямо повторяю я, хотя говорить и дышать уже трудно. – Ты только показываешь, на чьих руках кровь. А я хочу знать, кто виноват в этом.

Миг, другой – ничего не происходит. Потом горло медленно разжимается, и я жадно, как в первый раз, вдыхаю воздух с запахом акации и тумана.

Бледно-зеленая тропа у мешка наливается цветом, растекается пятном, словно в задумчивости, а потом бежит. Прямо к ногам Сивого. Его крупный силуэт, окруженный стражниками, подрагивает, по Хмурой стороне к судбищу сползаются кочки.

Выдыхаю, готовясь сказать слова прощания и ожидая, что на горло мне снова начнет давить, но Хмурый мир теперь не торопится гнать меня. Я вижу, как зеленая тропа под ногами Сивого превращается в еще одно пятно, а потом бежит дальше. К танне.

Трясу головой. Клетку открыла Лисица по наущению Сивого, но виновата танна?

Череда фигурок-теней сменяет друг друга очень быстро. Ссорящиеся варки. Штормящее море. Варка, говорящий с женщиной. Снова женщина, бегущая к воде, и варки, которые ссорятся. Потом опять женщина – теперь она не бежит, её тащат прочь от жилья. Трое варок волокут её к лесу, хохочут, запрокидывая головы, толкают друг к другу, валят наземь.

Изумрудная тропа разбегается во все стороны, плещет под ноги крупным силуэтам стражников, каким-то рыбалкам, потом убегает прочь, за пределы судбища.

Кочки растут и становятся холмами, закрывая дома, изумрудное брызжет на меня со всех сторон, в ушах бьется женский вопль, горло сжимает, всё вертится в серо-зеленом хороводе. Я пытаюсь зажмуриться, но не могу отвести глаз от изумрудных сполохов в серой мгле – а потом меня выбрасывает с Хмурой стороны пинком. Последнее, что я там вижу – как стражники-варки выхватывают короткие мглистые мечи и вонзают их в спины людей, охраняющих Сивого.

* * *

Кровь растекается по серой пыли, тела людей валятся наземь, танна открывает рот, и я понимаю, что сейчас она завизжит – как обычная перепуганная женщина, а вовсе не как варчиха, которая получила своё танство, избив других претендентов. И что она вот-вот выхватит мечом по голове, хорошо, если плашмя. И мы с Хрычом – тоже, непременно.

– Назад! – наставник тянет меня к выходу с судбища, но я отчего-то понимаю, что мы не успеем.

Вырываю из его ножен свой меч. В уши буравится чей-то крик. Рыбалки разбегаются из круга судбища, перепрыгивая ограждающие булыжники. Каменная пирамида и хорунок забрызганы кровью.

Хрыч, тоже что-то понявший, сует мне флягу с Пёрышком, и я выпиваю его в три глотка, едва не поперхнувшись.

Хмурая сторона беспокоится, давит на горло, отталкивает меня. В ней всё бурлит, изумрудное продолжает брызгать во все стороны, будто кто-то раскрутил по столу полную кружку ведьминского зелья.

– Я – наконечник стрелы, разящей зло!

Захожусь кашлем. Мглистые силуэты варок разворачиваются ко мне. Танна уже за спиной у Хрыча, её волочет Зануд. Или кто-то другой. Людей отсюда узнавать труднее, чем варок.

– Разящей зло, мрак тебя задери! – ору я Хмурой стороне и посылаю в серую мглу образ стражников, падающих наземь.

Горло отпускает, уши закладывает. Прыгаю между Хрычом и добежавшим до него варкой – здесь его движения кажутся неловкими, а моя голова и руки действуют быстро-быстро. Я хочу снести варке голову, но его шея маячит где-то в поднебесье. Хочу рассечь этот клок мрака наискось, но воздух Хмурой стороны становится тугим и липким, не даёт мне поднять рук.

Что с тобой такое, а? Стоило предложить глянуть глубже обычного, как ты сразу лишилась разума?

Прыгаю за спину варке, который уже заносит меч над Хрычом. Поднять свой меч я не могу, а опустить? Чиркаю стражника по ногам, чуть выше пяток.

Без промаха бьющий. Тьфу!

Мгла идет волнами, варка падает, корчится. А Хрыч, может, и увернулся бы, не знаю. Он, вообще-то, мастер.

Еще двое варок несутся к нам – то есть, наверное, к танне, просто мы оказываемся на пути. И сдалась нам эта танна, в самом-то деле! А Хмурая сторона по-прежнему не дает мне поднять меч.

Вместо этого она показывает череду образов, мелькают тени, силуэты, что-то движется, я даже улавливаю отголоски слов и чувств. Хмурая сторона ищет ответ на мой вопрос, заглядывая глубже обычного, но ответа найти не может – и делится со мной моими же вопросами.

Дорогая, не сейчас!

Двое варок, один за другим, падают с подрезанными сухожилиями. Мгла слизывает кровь с моего клинка. Хмурая сторона ложится на плечи мокрым одеялом, вбивает знания мне прямо в голову – сразу, готовыми, не заморачиваясь с тенями и силуэтами.

Танна ненавидит и боится сирен. Сирены убили её отца. Сивый не одобряет игрища сестры с чародейскими творинами. Совет танов не хочет видеть на престольце женщину. Сивый хочет на престолец.

Когда подкупленный дознаватерь указал на «виновного», танна должна была объявить ему приговор. Шум бы поднялся еще тот: казнить варку танского рода – это не рыбалку выпороть. На этот шум и должен был явиться приятель Сивого со свидетельством, что в тот день Сивого не было в поселке.

Совет танов с удовольствием бы закрыл глаза на нестыковки и согласился, что власть лишила варчиху последнего бабского разума – даже родича кровного она готова казнить по навету.

Но танна не стала спешить с приговором, а послала за хмурем. И хмурь ворвался в эту историю, как дракошка в гончарную лавку.

Сквозь меня пробегают силуэты варок, отталкивают Хрыча – это, верно, Сивый с оставшимися стражниками. Хмурая сторона не указывает на них – они просто спешат убраться отсюда, пока их в самом деле не казнили за посягательство на танство.

«Так если заглядывать дальше обычного, то кто виноват в крови на их руках?» – безмолвно спрашивает меня Хмурый мир.

Да я почем знаю?! Сивый, рвущийся власти. Танна, желавшая легкого прибытка. Лисица, которая просто дура. Или сирены, убившие отца танны.

Еще дальше? Если всё началось с сирен, которые после войны выжили и расплодились, не в пример сухопутным творинам, то виноват Чародей, их создатель. Нечего было их творить. Нечего было помирать. Нечего было растить таких тупых учеников, которые передрались друг с другом и залили кровью Полесье, Загорье и прилегающие земли.

Не знаю я, кто виноват! Может, ни при чем тут Чародей, сирены, война и танство. Может, виновата наша паскудная природа, из-за которой мы не можем просто жить, не мешая друг другу и не творя зла. И всегда, одной рукой учиняя зло, другой мы утираем слезы раскаянья, а душой жаждем справедливости. Той, что во всём разберётся, за всех решит и сразит зло.

Я – наконечник стрелы…

Хмурая сторона, не нашедшая ответа, вздыхает и ворчит. Воздух тяжелеет, становится влажным, густеет янтарём, миг – и я больше не могу сделать вдох. Меня мягко выталкивает в судбищный круг, в нестерпимый свет ледяного солнца.

Визги, крики, мельтешение, запах моря и смерти. На зубах хрустит пыль. Из носа идет кровь. Хрыч тяжело дышит и смотрит на меня шальными выпученными глазами.

Я протягиваю ему свой меч. Впервые – не испытывая желания забрать его и сбежать. Этот заход на Хмурую сторону что-то сдвинул во мне, теперь я думаю: а чего я хочу на самом деле? Мне нужны не просто меч и свобода, а… Что? Ремесло, не позволяющее сдохнуть с голоду? Признание моей особенности? Что я хочу доказать, получив их, свободу и меч, доказать себе, другим выучням и назидаторам, которые когда-то палками загоняли меня на Хмурую сторону?

Так ли неправ был мой дед, не многовато ли мне будет её – свободы?

Что я буду делать, когда окажусь один под холодным солнцем, среди запахов моря и смерти?

Хрыч долго смотрит на меч, потом берет его и вкладывает в ножны, так осторожно, словно тот может вывернуться и укусить. Рассматривает заляпанный кровью хорунок, оглядывается на вопящую танну, с прищуром смотрит в спины Сивому и стражникам, добежавшим-таки до леса.

Потом развязывает ножны и отдает их мне.

* * *

Слава о хмурях расходилась по варочьим землям.

– Говорят, скоро дознаватерей не станет, – трепались варки в тавернах и на базарах. – Кому они нужны, если есть хмури?

– Верно! Те долго воду не варят, сразу узнают: и кто кого пришиб, и где покражи спрятаны, и куда баба твоя сбежала, и кто детишку в лесу пожрал…

– Вот уговориться бы с Полесьем, а? Чтоб каждой окраине дали по хмурю! Мы б зажили!

Дознаватери скрипели зубами и мечтали повыдергивать ноги полесским выскочкам. И завидовали им. Самую малость, ну или не самую. А кто не завидовал? А кто не хотел бы узнавать истину за миг, как бы хитроумно ни была она спрятана?

– Я грозный хму-урь! – кричали мальчишки, размахивая палками вместо мечей. – Я про всё проведаю! У-у-у!

Еще поговаривали, что после того, как в варочьих землях поработали хмури, земледержец Подкамня стал удивительно сговорчив и мягок в переговорах с земледержцем полесским.

Но тут, разумеется, не было и быть не могло никакой связи.

Незабывание

У других выучней не было прошлого – в этом было наше самое главное и невозможное отличие, из-за этого они меня не любили. Я их – тоже. Просто за то, что они оказалась рядом со мной вместо семьи, которую я помнил.

При этом мы с другими выучнями были нужны друг другу: они хотели знать, что есть мир за стенами обители, а я мог рассказать об этом.

Думаю, они предпочли бы получать знания откуда угодно еще: из книг, от назидаторов или от говорящего чучела совы, только не от меня, – но книг в обители не было, да и грамоте мы были едва научены, на занятиях тогда мало времени уделялось внешнему миру, а детское любопытство было слишком жадным, чтобы ждать. Потому всех их тянуло ко мне, хотя они едва меня терпели. А я всякий раз хотел послать их во мрак, но не мог: только проговаривая вслух свои воспоминания, я чувствовал, что они становятся настоящими.

Свободного времени у нас почти не было, дни были наполнены занятиями, уходом за живностью и огородами, которые кормили всю ораву выучней, два десятка назидаторов и немногочисленную обслугу. Но вечерами прочие выучни тихонько собирались вокруг моей койки и подолгу слушали истории, почти не перебивая и стараясь дышать потише. Они не торопили меня, когда я надолго умолкал, и не сердились, если не мог дать ответов на все вопросы.

Когда новый день рассеивал вечернее волшебство, они снова чутко ловили мои промахи на занятиях, злорадствовали над неудачами, почти никогда не играли со мной в камчётки и были счастливы, когда мне случалось получать трепку. Но через день или два всё равно шли ко мне с вопросами и за историями и даже извинялись за свои насмешки. Ведь никто другой не рассказывал им так много, как я.

К примеру, всякий выучень знал, что почти двадцать лет назад самый главный Чародей умер, и откуда-то стало известно, о куче малопонятных предвещаний, оставленных им: о трудных временах, о долгой крови, которая пропитает все земли, про соединителя земель, перед которым все должны склониться, чтобы избежать еще более страшных времен. Тело Чародея еще не остыло, а чароплёты, его ученики, уже начали драться между собой, споря, кто тут больше подходит на роль соединителя земель и перед кем тут надо склоняться. Спорили они с яростью и страстью, рождающей сомнения: действительно ли предвещания Чародея были, или чароплёты их придумали на ходу? Ведь притязания их, подкрепленные пророчеством, выглядели довольно основательно: чароплёты занимали многие важные посты во всех землях, от Загорья до самых Порожек, во многом определяя отношения между землями, вопросы торговли и другие важности, так что многие из них и впрямь могли бы стать великими и главными. Только не стали, потому как поубивали друг друга.

Разумеется, как только чароплёты забросили торговлю с дипломатией и принялись собачиться насмерть, всё в наших землях зашаталось, посыпалось и поползло в разные стороны, да так, что уже ничего не получалось собрать обратно. Пока чароплёты убивали друг друга, на расползающихся лоскутах земли появились всякие люди, считающие, что из них тоже могут получиться соединители земель – пусть не всех, какие есть, но вот хотя бы от забора до забора. Само собою, каждый из них точно знал, как теперь нужно жить остальным, а остальные знали что-то совсем иное, потому люди тоже стали драться между собою с запалом не хуже чароплётского.

За следующие десять лет все немногочисленные чароплёты и тысячи людей в Загорье, Полесье, Болотье, Порожках сгорели в пламени межусобных войн.

Это выучни усваивали на занятиях. Но они не знали, что с тех пор при варках не стоит упоминать о самострелах. Что теперь жителей всех земель, от гор до озера, объединяет ненависть в отношении энтайцев, к которым до войны отношение было презрительно-снисходительным. Что после войны образовалось много семей, где на одного мужчину приходится две-три жены. Что в разных землях теперь живут спятившие молодые женщины, у которых есть явственно ненормальные дети, и что нет ничего смешного в поведении этих женщин, если они вдруг начинают вести себя как маленькие девочки.

Я знал много разных вещей, о которых назидаторы не успевали или не считали нужным говорить. И с годами вспоминал всё больше, и рассказывал о всяких обычных вещах, которых нельзя было узнать в стенах обители.

Но чем больше я вспоминал, тем большего и не помнил. Нас, будущих хмурей, купили в Загорье у бедных людей, которые не могли кормить всех своих детей. И у тех, кто приютил сирот по доброте душевной, а потом маялся этим. Но допускало ли Загорье торговлю людьми? Я не помнил. Какие отношения были у Загорья с Полесьем в те годы? Я не мог сказать. Постепенно я вспоминал множество событий из прошлой жизни, всякие разговоры с бабушкой и дедом, приключения, лица моих тогдашних приятелей – но при этом не помнил никаких имен, даже собственного. Я и не знал, было ли у меня тогда иное имя. Я помнил последние слова, которые услышал от деда: «Вот они и пришли за тобой» и знал, что потом дед добавил что-то еще – но никак не мог вспомнить, что именно, хотя мне казалось, что это очень-очень важно.

Я знал, что бабушка и дед были уже старыми. Наверное, им тяжело стало заботиться обо мне. Я очень старался понять их выбор и не обижаться – но все равно не понимал, почему они продали меня. Ведь мне было уже одиннадцать, я многое умел делать и сам начинал заботиться о них – неужто обязательно было меня отдавать?..

Я помнил свой настоящий дом, и этого другие выучни мне не могли простить. Обитель никогда не пыталась стать для нас новым домом: наставники просто держали нас, как скотину в загонах, и лепили то, чем мы должны стать.

Мы знали: если выживем, то всюду будем нужны с нашим редким и важным ремеслом, мы никогда не будем голодать, и никто не посмеет поднять на нас руку. Мы понимали, что нам повезло куда больше, чем другим сиротам, которые остались в разрушенных войной краях. И мы даже были благодарны наставникам: да, они были требовательны, жестоки и бессердечны, но они могли взять любого ребенка с улицы и вырастить из него хмуря. А они зачем-то поехали аж в Загорье и купили нас. Выбрали нас.

В конце четвертого года обучения наставники стали вывозить группки выучней на проживание в поселенья и города, и многие из моих знаний перестали быть особенными. Постепенно другие выучни утратили привычку приходить ко мне за историями. И начали относиться немного терпимее. Но всё равно мы недолюбливали друг друга, и я в этой новой жизни так и не научился свободно общаться с людьми, которые меня окружали.

Только с одним из выучней я сошелся накоротке – насколько вообще был на это способен.

Глава 3. Пробные камни

Гном выглядит так, словно его выплюнул медведь. Птаха аппетитна и свежа, как зеленое яблоко. Дубина щербато ухмыляется, вызывая желание врезать ему по лицу. Остальные кучкуются у окна, режутся в камчётки и ржут. Стучит отполированная кость: чёт-нечет. Цокают круглые камешки в лунках: три, пять, стоп, забрал. Старшие наставники стоят поодаль. Всё как всегда.

– Да это ж Накер! Герой Подкамня!

Птаха, пылая восхитительно-ядовитой улыбкой, делает пару шагов мне навстречу, покачивает бедрами. В пламени свечей её волосы кажутся жидким перламутром, выбегающим из-под пенно-белой косынки.

Я молчу. Краем глаза вижу, как шевелятся уши Дубины в предвкушении. Ржущая кучка затихает, кто-то в нетерпении постукивает костью по доске. Вот как они вечно всё узнают о других, а? Я вот не имею представления, в каких краях носило остальных выучней в эти месяцы. Птаха улыбается, сверкая мелкими зубками, и в её ледяных голубых глазах пляшут бешеные котята.

– Так и знала, что ты сойдёшься с варками! – звенит голосок Птахи, и в углу снова начинают гыгыкать. – Может, теперь тебя в Болотье зашлют, а? Там вроде куча водяных змей и прочих гадов, ты к ним прям как домой приедешь!

Дубина хохочет, в углу ржут. Птаха подмигивает мне и снова отступает к двери. Караулит она этого управителя, что ли?

Гном наконец отлипает от стены – словно горная гряда пришла в движение. Собственнически шлепает Птаху по заду, вызывая неубедительный негодующий писк. Спасибо, друг, я и так знаю, что был не единственным, с кем Птаха приключалась в обительском чулане. Потом Гном выдает Дубине подзатыльник, едва не сбивающий того с ног, подходит ко мне, хлопает по плечу и получает тычок в бок.

Гном, единственный, с кем я более-менее дружен – полуварка. Потому Птахе и остальным показались очень забавными мои успехи в Подкамне.

Смейтесь-смейтесь. Что-то я ни на ком из вас не вижу ножен, умники.

В углу понемногу затихают. Дубина потирает затылок. Птаха о чем-то размышляет, глядя в потолок. Я тоже смотрю. Там тяжелая подвесная люстра на полсотни свечей, которой два месяца назад еще не было. Видать, хорошо идут дела у земледержца полесского, раз у него в канцелярии такие люстры висят. Правда, свечей в неё воткнуто штук семь, да и те не горят – ну и хорошо. Я так привык к ветрогонным и воздушным машинам варок, что теперь в полесских домах мне всё время душно.

– Как оно? – вполголоса спрашивает Гном.

Я кошусь на наставников, подпирающих стену возле приёмного стола. Хрыч, Оса и Бородач едят глазами дверь, у которой стоит Птаха, и на нас не смотрят, но стоят они ближе, чем мне бы хотелось. Поэтому я отвечаю:

– Как обычно. Только холодно в Подкамне, так что я рад вернуться.

– Ну-ну, – Гном тоже поглядывает на наставников. Они выглядят собранными и взволнованными, и даже пустой рукав Бородача словно выжидательно тянется к двери. – А другие наши, кому случилось ездить в Подкамень, говорят, что многое там вовсе не обычно.

Мне на миг становится обидно, что кто-то еще из хмурей побывал в Подкамне, хотя чему тут удивляться.

– А ты где был? Тебя на восток отправляли, я помню, а потом?

– На юг, – морщится Гном, – в земли Приболотья.

Он молчит, мнется, а потом неохотно добавляет:

– Даже в Болотье пришлось побывать, в одном поселении, – и быстро, чуть повысив голос, добавляет, – не спрашивай. Позднее. Худое место, не хочу сейчас.

Я киваю, хотя вопросы жгут язык.

До войны Болотье было частью Полесья, являясь для него, по правде говоря, чем-то вроде прыща на заду. Расположено оно неудобно, за южной горной грядой, единственный перевал в горах – крутой и узкий, через Средьземное озеро добираться хлопотно, – словом, снабжение и сообщение были тем еще удовольствием.

Едва началась война, Болотье объявило о своей обособности. Не надо нам, мол, вашего полесского управства и подачек тоже не надо, проживем своим умом на родной земле. Будем собирать болотные травки, делать из них наливки и целебные настои, а еще будем обжигать посуду на продажу. Вопрос «Для кого?» повис в воздухе, но очень скоро война охватила Полесье целиком, так что ему стало совершенно не до болотцев. А те под шумок завалили перевал в горах.

После окончания войны была такая неразбериха, что о Болотье вообще забыли, а когда вспомнили – махнули рукой. Так оно и осталось жить своим умом.

Ума у болотцев было небогато, потому за годы обособности они скатились до состояния оборванной дремучести, особенно заметного в сравнении с постепенно набирающим силу Полесьем. Несколько лет назад болотцы почесали затылки и разобрали завал на перевале, но полесцы предпочли своего счастья не заметить.

В общем, местечко было то еще. Населенное оборванцами, с трех краев окруженное горами, озером и лесом, а с четвертой – ничейными землями, куда стекались со всех земель беглые преступники и прочее отребье. Что было дальше, за «владениями» ничейцев – никто не знал и не интересовался. Вроде бы там жили разумные звери, и еще поговаривали, что там встречаются люди с собачьими хвостами, но во всё это не очень-то верили.

Как болотцы там выживали – не имею представления. Наверное, в основном благодаря выходу на Средьземное озеро, которое давало им рыбу и какую-никакую возможность для грабежей.

А теперь, значит, Полесье увидело в этих землях какой-то для себя интерес, раз направляет туда хмуря. Что полесскому земледержцу ловить в тех краях, кроме болотной трясучки?

Да то же самое, что во всех остальных землях: от настороженности перед непонятными способностями хмурей до восхищения ими и признания особой могучести Полесья, земледержец которого вполне может оказаться тем самым соединителем земель, о котором говорил Чародей. Если Полесье и впрямь намерено соединять под собой земли, то весьма удобно будет начать с недавно отпавшего Болотья. Лишний повод для размышлений другим земледержцам.

Из раздумья меня выдергивает тишина. Такая пронзительная, что я задерживаю дыхание еще до того, как понимаю, что случилось. Ничего. Просто к нам вышел управитель, хмури застыли и преданно жрут его глазами. Наставники – не едят, но тоже застыли.

Управитель – высокий сухопарый мужик с горбатым носом и глубокими складками у рта, всегда одетый в темную, какую-то негнущуюся с виду одежду, медленно обводит нас взглядом и раздельно, без всякого выражения, проговаривает:

– Я рад видеть всех вас в добром здравии. Приступим.

* * *

Как всегда, ожидание управителя было дольше судьбоносной встречи с ним.

Первым делом он сухо сообщает:

– Земледержец весьма доволен вами, – и лица наставников расплываются в совершенно придурочных улыбках.

Затем управитель кладет на стол стопку восковых дощечек и несколько листов пергамента. Сам не садится, перебирает дощечки. Наконец выбирает одну, поднимает взгляд и говорит:

– Также земледержец желает перевести троих досточтенных хмурей на службу при дворе. А именно – вас и вас. И еще одного – на усмотрение ваших наставников и согласно известным им требованиям.

Птаха, на которую указал управитель, радостно вспыхивает и прячет глаза. Наверняка знала о чем-то таком и надеялась, а раз надеялась – значит, не без причин. Как они всё узнают, когда успевают подсуетиться? Не понимаю. Второй, на кого пал выбор, косолапый Сохач, выглядит ошарашенным, его бледное лицо краснеет пятнами, и мне от этого становится немного легче.

– Кроме того, – управитель выговаривает слова очень четко, и это придает весомость каждому произнесенному звуку. Я ловлю себя на том, что тоже вытянулся в нитку, расправил плечи и внимаю управителю, только что не раскрыв рот, – кроме того, трое досточтенных хмурей переходят на постоянную службу в полесские наместничья.

Я перестаю дышать. Вот как зашлют меня куда-нибудь… в незнакомые места, к незнакомым людям, и там… там… Или никуда не отправят. Вдруг я нигде не нужен, нигде для меня не найдется места и останется только по сёлам побираться?! Вот рады будут остальные выучни!

– В северо-западное наместничье отправляетесь вы, – короткий кивок Дубине. – Восточное и северное не выразили никаких предпочтений, потому для них выберут достойных представителей ваши наставники.

Дубина шумно сглатывает. Управитель перебирает дощечки.

– Также мы готовимся заключить несколько уговоров с соседними землями, – теперь я могу поклясться, что он похваляется, словно в этом есть какая-то его заслуга. Впрочем, может, и есть. – И еще трое досточтенных хмурей будут закреплены за приграничьем, как только мы подпишем уговоры. Пока этого не произошло, у вас есть до десяти-пятнадцати свободных дней.

Помимо воли сжимаю руки в кулаки. Отправят меня на границу с Подкамнем или нет? Заключены ли какие-нибудь уговоры с Загорьем? Кажется, за всё это время я ничего не слышал о Загорье. Словно его не существует. Нас не хотят отправлять туда, откуда все мы родом? Боятся?

– Задачи для горного Подкамня будут направлять тавернской почтой на нашу сторону краераздела. Туда направляетесь вы, – вежливый кивок Веснушке.

Веснушка кивает в ответ, и её вытянутое лицо делается торжественно-унылым.

– В прибрежном Подкамне ждут вас. Тавернская почта – у второго северного краераздела.

Я не сразу понимаю, что управитель смотрит на меня, а сообразив, поспешно киваю, и волосы падают мне на глаза.

– Задачи для северных Порожек – на вас, – управитель смотрит на Рыжего так, словно сам не верит в сказанное. Рыжий, кажется, не верит тоже. – Почта прибрежного граничного предела на юго-востоке.

Стук дощечек, шелест пергамента. Хмури переглядываются, делают друг другу всякие знаки бровями и глазами. Птаха снова подмигивает мне, я подмигиваю в ответ. Чего уж теперь-то.

– Один досточтенный хмурь по выбору наставников отправится выполнять задание на озёрное побережье, – продолжает управитель, – следует учесть, что задание это – очень ответственное и может проложить путь вашей славе за Средьземное озеро. Потому земледержец велит отправить с хмурем также наставника, способного к ведению переговоров и деликатному распространению новостей, – почтительный кивок Осе. Это она-то деликатная?!

Тут я запоздало понимаю, что все остальные хмури тоже получили ножны. Просто оставили их в караульне, как и я, потому как при оружии в канцелярию не пропускают.

Вот и вся моя особенность – я балбес.

– И наконец вы, – строгий взгляд на Гнома, который кривится так, словно ему в кружку выдавили жабу. – Вы направляетесь в Болотье. Там вас ждёт новая работа. Быть может, вы, досточтенный хмурь, станете мостом, который проляжет между нашими разрозненными землями. Все указания будут переданы вашему сопроводителю.

Едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Вид у Гнома – несчастный и потерянный.

– Содержание всем вам, разумеется, уже назначено. Как видите, заинтересованность в хмурях очень велика, мы сумели удовлетворить лишь самые важные и срочные требования, всего их было существенно больше. Кроме того, – голос управителя становится холодным, как лезвие топора, забытого во дворе зимней ночью, – земледержец связывает с хмурями крайне, крайне большие надежды. Потому на вас, наставники, лежит большая ответственность. Земледержец очень рассчитывает на действенность ваших новых способов обучения. На то, что следующие хмури будут достаточно подготовлены в значительно более короткие сроки… без ущерба их добротности, разумеется.

У меня во рту пересыхает. Новые хмури?

Переглядываюсь с ошалевшим Гномом. Смотрю в вытаращенные глаза Птахи. Вижу, как трепещут волчьи уши Дубины. Кажется, управитель сумел удивить этих проныр, всегда и всё знающих.

Какие еще новые хмури, мрак забодай?! Это я – наконечник стрелы, разящей… то есть мы! То есть…

– Конечно, – сухо отвечает Оса.

Я вижу, как шевелятся её тонкие красные губы, но мне кажется, что говорит это кто-то другой. Не может моя наставница, даже нелюбимая, говорить «Конечно» и готовить каких-то других хмурей!

– Ведь это были только пробные камни, – добавляет Оса, и я окончательно перестаю верить, что это происходит наяву, – мы многое поняли и научились отсекать лишнее. Следующих мы подготовим значительно быстрее и с меньшими потерями. Может быть, они даже будут сильнее.

Пробные камни?! Гном сжимает кулаки.

Отсекать лишнее?! Лицо у Птахи – белое-белое, и губы – тоже белые.

С меньшими потерями?! Я вспоминаю опухшее лицо мёртвой девчонки, которую убило Пёрышко. Мальчишек, проткнутых сигилями варкской стали за то, что не хотели идти на Хмурую строну снова. Тихий ночной плач с соседних кроватей, где выучни не могут заснуть от боли в рассеченных спинах.

Потом-то назидаторы стали больше похожи на людей. Потом-то они превратились в наставников. А поначалу они не стеснялись избивать и убивать нас, если мы не шли туда, куда должны были войти.

Отсекать лишнее!

С меньшими потерями!

Следующие будут сильнее!

– Да вашу же мать! – рявкаю я и выбегаю из канцелярии до того, как понимаю, что именно сказал и сделал.

Тяжеленная дверь бабахает за спиной, я останавливаюсь на каменной лестнице. Подо мной – огромный двор с телегами, людьми и скотом. Вокруг – невысокие деревца, плодовые и обычные, и листва на них такая яркая, что хочется зажмуриться. Привычно ищу глазами рукояти подъемников и привычно не нахожу. Почему люди не перенимают варочью машинную науку? Не начинают снова делать монеты с двусторонней чеканкой, какие были до войны? Если земледержец хочет подобрать под себя другие земли, то сперва стоит превзойти их хотя бы в том, что они умеют, разве не так?

А может быть, он полетит много быстрее и дальше на дутом пузыре хмурьского всемогущества, многочисленных войсках и остроглазых болтунах вроде управителя.

Представляю себе, какое у него сейчас лицо. И у наставников. Представляю глухую тишину, которая сейчас стоит в канцелярии. Наверное, нужно быстренько забрать в караульне меч, ножны и лошадь, пока они не решили… Собственно, а что они могут решить? Меня в прибрежном Подкамне ждут. Именно меня. Ждут. Даже содержание назначили. Так что ничего мне не сделает управитель, разве что посмотрит неодобрительно, но это-то я как-нибудь переживу.

Пробую на вкус мысль о безнаказанности. Я не верю в неё, но она мне нравится.

Снующая по двору челядь поглядывает на меня искоса и с любопытством – откуда-то знают, что я – хмурь, настоящий хмурь, надо же! Некоторые, напротив, опускают головы и спешат проскользнуть мимо, словно я могу вот так запросто увидеть их тайны и грешки. Особо резво ковыляет, поднимая плечи, конопатый мужик на деревянной ноге. Толстая баба в лоснящемся переднике переминается и шевелит губами, словно хочет что-то спросить и не решается.

Дверь снова хлопает. На лестницу выходит Птаха. У неё выражение лица ребенка, который не едет на ярмарку. Она сжимает пальцы и хочет что-то сказать, но не находит слов, и её губы всё сильнее дрожат.

– А вдруг, – говорю я.

Птаха утыкается лбом мне в плечо и ревёт. Я осторожно зарываюсь пальцами в жидкий перламутр её волос и слушаю шелест листьев.

Ничего хорошего он мне не говорит.

* * *

Поездка получилась такой удивительной, что мысль о новых хмурях я пока выбросил из головы. Не помещалась она там, слишком была тоскливой и тошной, а путешествие через Полесье в компании Гнома и Кривого – оно, наоборот, было веселым и красочным, как Птахино праздничное платье.

Да, я просто взял и поехал вместе с Гномом, потому что не мог усидеть на месте. Так Хрычу и заявил: мне управитель дал до пятнадцати дней свободных – это если ничего не затянется, а затянется оно непременно, мы разве не знаем, как канцелярия работает? И, раз дни у меня свободные, так распоряжаться я ими тоже буду свободно, как мне хочется. А хочется мне поехать с Гномом.

Я говорил это и сам удивлялся своему нахальству. К тому же, обычный я скорее провел бы эти дни в каком-нибудь тихом месте, и чтобы вокруг было как можно меньше людей – но я не знал, где найти такое место, и сейчас мне почему-то хотелось видеть рядом знакомые лица. Может, это известие про новых выучней так на меня повлияло.

Хрыч от моих слов тоже опешил, потому я решительно добавил:

– И дракошку я с собой возьму в Болотье.

– Да перетопчешься! – мгновенно взвился Хрыч. – Тень из обители шагу не сделает! Нос у тя не дорос на нем ездить, ясно?

– Ясно, – тут же согласился я, окончательно сбив с толку наставника.

На самом деле, про дракошку я не всерьез сказал. Понимал, что не дадут.

Словом, так я и уехал с Гномом, и Хрыч даже проворчал на прощание что-то вроде «А может, оно и к лучшему, чумное место ведь, сгинет он еще один-то». Уж не знаю, что за сила нужна, чтобы «сгинуть» Гнома, которого не всякая лошадь везёт, но я воспринял бухтёж наставника как одобрение. А Кривой, канцелярский сопровождающий, нас нагнал уже в пути: мы так были взбудоражены предстоящей дорогой, что вообще про него забыли.

– В общем, я отыскал этого башмачника, – льется над предзакатными полями раскатистый бас Гнома, – да привел в содрогание. Ну как, в содрогание, – просто за шкварник его поднял над прилавком. И гляжу на него, значит. «Где ж мои сапоги, – говорю, – урод ты бешеный?»

– А он? – тут же спрашивает Кривой и так изгибает тощую длинную шею, что становится похож на удивленную птицу. Надорванная губа еще усиливает сходство.

Гном на ходу жонглирует двумя мелкими кислыми яблоками, в седле сидит, откинувшись. Я бы свалился.

– А он как гаркнет: «Ой! Так то твои сапоги были! Так я тебя просто не признал тогда!» – заканчивает Гном и хохочет. Смех у него округло-заразительный, и мы с Кривым смеёмся тоже. – Не признал меня, понимаете, да? Ведь я малоприметен был, ох-хо-хо, ну да, ах-ха-ха!

Четыре дня пути через маленькие южные поселки и гигантские поля. Дорогу выбирает Кривой: в канцелярии он составлял отчеты по собранным налогам, потому хорошо знает, какие места благополучны и где ездить безопаснее. Признаться, с такой точки зрения я никогда не смотрел на работу счетовода, и моё уважение к обычным канцелярским служащим тут же выросло.

– И случилось мне спьяну забрести на окраину. А там мужик у железной двери топчется в нерешимости. Шапку мнёт, губы жуёт. Изводится. Увидел меня – и как бросится навстречь, причитая! Помоги, кричит, спаси. Мне, кричит, чужого не надобно, своё забрать хочу, но боюсь при этом потрясение получить. Его женщина, значит, с другим мужиком слюбилась, а его из своего дома выставила. Без вещичек. А он, значит, вещички жаждет обратно забрать, но боится, что тот новый мужик ему навешает. А я что? Я всегда за достойность, я всегда помочь рад, но не лезть же в такое дело пьяным до изумления? Поломаю еще там чего или зашибу кого без нужды – ведь неловко получится. Поразмыслил я и говорю: мужик, давай до завтра твое дело отодвинем!

– А он? – живо интересуется Кривой.

– А он согласился. Условились мы встретиться в будущий день на закате… – Гном некоторое время молчит, рассеянно подбрасывая яблоко, потом виновато вздыхает, – а назавтра я того места не сумел отыскать. Все окраины обошел. Так стыдно было перед мужиком, эх, да и по сей день совестно, верите?

Мы верим. Улыбаемся. Едем.

Светлые места, сытые. Много полей, много людей, поселений, хуторов. Народ улыбчивый, загорелый дочерна. Повсюду носятся ватаги детей, и это особенно бросается мне в глаза после бездетного Подкамня. Нам часто машут руками, весело кричат, желая доброго дня и благосклонности духа дороги. Охотно дают ночлег. Еды у них вдосталь, всего вдосталь. Ни разу не встретилось пустое поселение, заброшенная зимовка, неухоженная пристань. Всё при деле, все при деле, даже многочисленные калеки, которые в других местах чаще пьют и попрошайничают, чем работают.

Те, кому мы представляемся хмурями, глядят на нас, как на диво чудное, с почтением и восторгом. Все знают, кто такие хмури, все смотрят на хмурей, разинув рты! Мне это очень нравится, хотя я стараюсь не подавать виду, а Гному тоже нравится, но и смущает.

* * *

Перевал в горах ни одна сторона не охраняет. Из Полесья туда ехать дураков нет, да и поблизости никто не живет: до ближайшего к предгорью села – почти день пути. Болотцы, видать, тоже не едут. Быть может, они и не знают, что война давно закончилась, не верят, что в Полесье можно найти новую жизнь. Или же вполне довольны своей старой. Что мы в ней понимаем, если на то пошло?

За перевалом ведет Гном: Кривой об этих местах ничего не знает. Края тут странные, зябкие. Как только мы проехали заброшенную крепость на перевале, ко мне прилипло ощущение чьего-то взгляда и никак не хотело пропадать, хотя вокруг было пусто. Вроде пусто.

Гном выглядит пришибленным и всё порывается оглянуться на север и на запад, хотя ведет нас на юг и восток. То есть как ведёт – просто указывает направление, поглядывая на карту. Сам он тоже не бывал в том посёлке, куда мы едем теперь – а в тот, в котором бывал, явственно не хочет возвращаться.

Ощущение, будто за нами наблюдают, к закату становится невыносимым. После перевала мы почти не разговариваем, все чувствуют нехорошее, хотя ничего такого вслух не говорят. Кривой осматривает подгорный тощий лес пронзительным и цепким взглядом, который мне страшно не нравится: это не взгляд конторской крысы.

Земля тут влажная, воздух – мокрый. Тянет гнильцой, вязкое плюханье копыт заглушает звуки, и от этого становится еще тревожней. На ночь мы останавливаемся в помеченном на карте овражке – хотя чуть дальше обозначено селение. Но мы даже не обсуждаем, стоит ли попросить ночлега там. Лучше уж волки или змеи-зубатки из оврага, чем болотцы из Болотья.

И вот скажите мне: что земледержцу полесскому понадобилось в этом скорбном краю? Что еще помимо того, о чем я думаю? Ведь Гнома направили сюда явно не ради поручения как такового. «Найти вора» – ха! Мелко, слишком мелко: едва ли в Болотье есть нечто столь ценное, чтобы из-за его пропажи переполошиться до найма хмуря из соседнего края.

Тем более тут даже нет земледержца, каждый кусок земли – сам по себе, под рукой того, у кого хватило сил и храбрости, чтобы его откусить. Получается, канцелярия Полесья сообщается с кем-то из местных, у кого под рукой ходит пара поселений и кусок трясины… что, опять же, мелко и недостойно. Не могу представить, как полесский канцелярский управитель в своей негнущейся одежде и с глазами-шилами пытается о чем-то уговориться с теми, кто живет на этой чахлой земле.

Ничего больше не может быть ему нужно от Болотья, забытого людьми и варками, где не растят и не добывают ничего ценного.

Спим мы плохо: очень уж всё вокруг тревожное, кажется, что со всех сторон на нас смотрят сотни чужих сердитых глаз. Вдобавок у большой луны, Пса, выдалось полнолуние, и он как нарочно освещает ярко-желтым светом место нашего привала. Маленькая луна Муха тоже наблюдает за нами, подмигивая белым глазом.

С места мы снимаемся на рассвете, когда луны еще немного видны над головами. Проезжая отмеченное на карте селение, понимаем, почему нам велели ночевать в овражке: селение заброшено. Верно, давно, еще с войны. Серые дырявые крыши угловато торчат среди кривеньких деревьев, покосившиеся домишки частично уже погрузились в болото. Сгнившие изгороди, поросшие мхом дорожки, колченогие остатки столов с побитой посудой, туманные силуэты, парящие между домов…

Я зажмуриваюсь. На миг мне кажется, что я на Хмурой стороне.

Призраки поворачивают головы на звук. У них нет глаз, ртов, пальцев, они – серо-зеленая дымка, морок, дурной сон. Мне кажется, если бы у них были глаза, они все смотрели бы на Кривого. Нас с Гномом они словно не замечают.

– Что это такое? – шепотом спрашиваю я.

– Я не знаю, – тихо говорит Гном, – но я уже видел такое. Одни болотцы говорят, это духи жилья, другие – что это духи предков тех, кто тут жил. Поселок умер, люди разбежались, болото поедает землю и выгоняет предков из праха, а воздух над ним такой тяжелый, что духи не могут по нему уйти в другие места.

– Почему они смотрят на меня? – нервничает Кривой. – На вас почему не смотрят?

– Нас они не чуют, – просто говорит Гном. – Нас не хранят никакие духи.

Туманные головы поворачиваются вслед за Кривым, и тот пинает лошадь по бокам, громко шепча: «Мрак раздери, мне ж тут еще возвращаться…», а потом добавляет что-то неразборчивое.

Осиротевшие духи так на нас подействовали, что мы едва не сбились с пути, набросив хороший крюк, и вернувшись на нужную дорогу только к полудню. А ближе к закату услышали наконец впереди звуки человеческого жилья.

* * *

Мы шагом едем по длинной узкой улице, мимо хлипких скрипучих домов и маленьких подворий, не обнесенных заборами. Повсюду у дверей валяется скудная утварь, под многими окнами выложены камнями кострища. Пахнет крупяной похлебкой. Где-то визжат играющие дети, и в сыром воздухе их голоса кажутся зловещими.

Неподалеку от большого дома, к которому выводит дорога, вытоптана в земле поляна. Там сидят женщины, помешивают что-то в глиняных мисках. Они худые и маленькие, как болотные духи. На их лицах – сосредоточенное и торжественное выражение, словно тут совершается некое таинство. Впечатление портит оборванный вид женщин, их застиранные-заштопанные платья, грязные босые ноги, въевшаяся пыль на шеях и лицах.

Они все простоволосые. Женщины в Полесье никогда бы не вышли из дому с непокрытой головой, такое пристало разве что девицам в дни гуляний.

Дикарки бесстыдные. Я отворачиваюсь. Под ногами наших коней путаются тощие черные куры, такие мелкие, что вначале я принял их за галок.

Кривой поглядывает по сторонам так пришибленно и виновато, словно наладился что-то стибрить. Что можно взять у болотников – ума не приложу. Глиняную посуду и бабу лохматую?

– Чего? – спрашиваю я, думая, что Кривой не ответит, и он не отвечает.

Женщины на нас не глядят. Кажется, даже если б Гном всей своей полуварочьей статью ворвался на лошади прямо в круг, где женщины возятся с посудой, и тогда бы они продолжили очень внимательно разглядывать свои миски и переговариваться друг с другом – о чем-то явственно пустом, но дающим повод считать себя очень занятыми. Настолько занятыми, чтобы не замечать чужаков. Даже полуварку, на которого таращатся все и всегда.

А вот другие болотники на нас смотрят. Детские голоса понемногу стихают, ребятня стайками вытягивается из-за скрипучих домов. Они пялятся на нас так восторженно и недоверчиво, словно мы едем по поселку голышом. Следом за нами по улице идут мужики. Я спиной чую их тяжелые, выжидающие взгляды.

Зря мы так нахально поехали к большому дому. Нужно было остановиться, поздороваться с местными. Но Гном сказал – нет, чужакам нужно сразу идти говорить с вожаком, иначе только хуже будет.

Однажды в обители, когда выучней вели купаться к реке, меня цапнул за ногу ящер-прыгун. И потом долго таскался за нами, держась на безопасном расстоянии. Птаха тогда съязвила: «Ящер в Накера влюбился, почуял родную змейскую душу!». А Оса, учившая нас звероведенью, назвала Птаху беспамятной дурой, потому как прыгуны – ядовитые хищники, и ящер ходил за мной в ожидании, когда я сдохну от укуса. К великой его печали, мне даже не поплохело, я только почесался немного – яд был слишком слабым для человека.

Почему я вспоминаю про это теперь, когда мы едем по Болотью во влажной серой дымке, под тяжелыми, выжидающими взглядами мужчин?

Останавливаемся у большого дома. Гном колотит в било: «Бом-м, бом-м!», а я задираю голову и рассматриваю это темно-серое бревенчатое безобразие, украшенное узорчато сложенными ветками, пучками сухих трав и вязками маленьких перчиков.

«Бом-м, бом-м!»

Звенит в ушах, восторженно пищат детишки, начинают громче переговариваться женщины, и мне вдруг кажется, что сейчас они набросятся на нас со всех сторон – и мужики, и бабы, и детвора, и даже глиняная посуда, и всех нас замотает в тугой кокон этим звонким «бом-бомом», и пойдет плясать по болотам гигантское веретено, разбрызгивая красную глину, выхватывая спавших в земле жуков, пугая куликов и зубастиков.

«Бом-м, бом-м!»

Плывут перед глазами вязки красных перчиков и узоры из веток, серая дощатая голова большого дома наклоняется ко мне и дружелюбно принюхивается, трепеща дракошковыми вибриссами, подмигивает закрытыми ставнями, открывает в хохоте щербатый рот двери и облизывает порог тощим языком. В руках язык держит длинный кувшин, из кувшина валит синий дым.

Гном прекращает колотить в било. Тощий мужик с кувшином остается стоять на пороге большого дома. Я трясу головой.

– Шт-вм-нд, – доносится до меня сквозь еще звучащий в ушах «бом-м», а следом я слышу ответ Кривого.

Слышу четко, но ничего не понимаю, не узнаю слов, они потеряли смысл.

– Хма-ар-ри? – режет уши голос тощего мужика.

«Бом-м» становится тише, голоса людей тонкими колючками взрезают воздух и застревают в нем длинными каплями. Какой-то ребенок ликующе и пронзительно визжит. Я зажмуриваюсь, но от этого меня тут же начинает мутить.

– Бдет пи-ир-рованье!

Вокруг орут уже все, радостно и громко. У меня перед глазами мелькают цветные пятна, яркие перчики на шее большого дома, вывороченные из земли жуки и пятна глины. Я ложусь на шею лошади, со второй попытки перекидываю ногу через седло и сползаю животом по ее боку, сначала медленно, а потом – очень быстро, и в пятки меня больно бьет земля.

– Пи-ир-рованье!

Из-за большого серого дома осторожно выглядывает огромная кочка и тут же прячется, увидав, что я заметил ее. Над острой серой крышей торчит пучок травы. Кто-то кладет руку мне на плечо, я оборачиваюсь и почти утыкаюсь носом в ворот рубахи, поднимаю взгляд выше и вижу обеспокоенное лицо Гнома. Я пытаюсь сказать ему, что со мной не всё в порядке, что «бом-м» не хочет покидать мою голову, но тут сбоку мелькают цветные шнурки в черных волосах, и я понимаю, что сказать нужно совсем другое, нужно предупредить, что Лисицу отсюда не выпустят…

Гном несколько раз встряхивает меня за плечи, и где-то в этой тряске из моей головы выпадает звук била, сыпется наземь и зарывается в землю, и теперь его оттуда может выкопать только хорошо раскрученное веретено.

Я тру лицо руками. Ну и дичь. Смотрю туда, где мелькали черные волосы с цветными шнурками. Не шнурки это вовсе, а ленты, и волосы не черные, а темно-серые, как доски старого дома. И девица незнакомая, худосочная и мелкая, как все они, жители болотного края. На плече у нее грузно сидит большая серо-белая птица с синими крыльями.

– Ничего, – говорит Гном, по-своему поняв моё чумное состояние, – на пировании воспрянешь.

– Ага, – с трудом отвечаю я и еще раз смотрю на большой дом.

Разумеется, из-за него не торчат никакие кочки.

* * *

Само «пир-рование» и пара дней после него теряются в ленивом тумане – пьяном? сонном? Ненастоящем. Мне кажется, будто я, как дракошка, одновременно нахожусь и в солнечном мире, и на Хмурой стороне. Может, это оттого, что Болотье такое серое, на небе всё время лежат облака цвета дыма, а вокруг – тощие деревья, тощие дома, тощие люди, всё и все такие шаткие, словно вот-вот с треском сломаются. Почти у всех взрослых мужиков не хватает руки, ноги уха, глаза, и это делает болотцев еще несчастнее, мельче, незаметней. Яркие пятна – только вязки перчиков на домах да редкие кусты с бело-розовыми цветами вдоль тропок, да еще ленты в волосах у девок. И мягкие коврики над койками в домах. Обстановка там скудная, жалкая, но коврики – большие, цветастые, нарядные, словно и не отсюда. А может, и правда, не отсюда?

Если бы хмурей хранили духи, я бы подумал, что это дух действий преподносит мне урок: не хватало тебе варочьих машин в Полесье, рванул оттуда подальше? Ну и как тебе, нравится, доволен?

– Дайте бр-ражки! Кр-ружку бр-ражки!

Говорящая колпичка – еще одно яркое пятно. Та самая, серо-белая и синекрылая. В Полесье такие птицы тоже есть, их привозят торговцы из Порожек и продают пастухам. Откуда и зачем взялась эта птица здесь – не представляю, у болотцев никаких стад нет, немногочисленные козы пасутся у ограды. Быть может, колпичка отбилась от пиратского судна – очень уж странно она разговаривает, хотя рядом с Болотьем морей нет, есть только Средьземное озеро, слишком маленькое для лихого водного разбоя.

Птица ходит за мной, словно привязанная, даже когда её хозяйки поблизости не видно.

Гном, решительно оттерев меня от всего, что касается задания, каждый день после утреннего прави́ла делает лицо сундуком, вешает на лоб озабоченные складки и уходит. Бродит по поселку, с кем-то говорит, что-то высматривает меж домов и деревьев, временами надолго пропадает. Я не спрашиваю Гнома ни о чем – знаю, сам всё расскажет рано или поздно. А пока я пользуюсь свободным временем, чтобы узнать побольше об этих краях – может, получится утвердиться в моём предположении о том, зачем Болотье вдруг понадобилась Полесью. К счастью, мне есть кому помочь.

– Туча пр-риплыла, припёрлась горбатая р-рыба! – орет колпичка. Стоит на земле и орет, растопырив крылья.

Присаживаюсь, протягиваю руку, птица тяжело запрыгивает на нее, крепко цепляется лапами в запястье, сминая рубашку. Больно, между прочим, и царапуче.

Вокруг снуют местные, спешат по своим делам, почти не задерживая на мне взгляда. Некоторые кивают, я тоже им киваю, хотя в лицо никого не узнаю. Не люблю смотреть людям в глаза, потому плохо запоминаю лица. Для этого нужно делать усилие: не отвести взгляд, не уйти в свои мысли, разглядеть чужое лицо, отметить в нем какие-нибудь особенные черты: торчащие зубы, красные прожилки на носу, родинку, шрам, бегающие глаза… В Болотье, где взгляд притягивают бесстыдно обнаженные проборы простоволосых женщин, запоминать людей еще труднее. Тут я вообще стараюсь смотреть в землю.

– Привет, Накер!

Еще бывают такие лица, как у Тучи – без всяких особенных черт. Разглядывай его сколько угодно, води по нему глазами, пытайся за что-нибудь уцепиться – как только отвернешься, сразу забудешь это лицо и потом запросто спутаешь его с другим. Поначалу я узнавал Тучу только по колпичке на плече. Или по голосу. Голоса я запоминаю лучше лиц.

Колпичка, сильно сжав напоследок мою руку, взлетает и тут же грузно шлепается на Тучино плечо. На моем рукаве остаются дырки от когтей, одна чуть замазана кровью.

– Не передумал?

Мотаю головой. Туча обещала сводить меня к Сплюхе, это какая-то местная ворожея, «которая не смогла найти вора». После того, как сгинули Чародей и чароплёты, таких ворожей расплодилось много, только я не слыхал, чтоб они и правда кому-нибудь помогли. Но болотцы ей верят… что с них взять?

Просто так прийти к Сплюхе нельзя, только по делу, и в качестве платы нужно принести еду. Потому Туча придумала, будто я хочу узнать своё будущее, а я приготовил мешочек с угощением – засушенные фрукты и орехи в меду, завернутые в кисловатые хрустящие листья. Привез из Подкамня, там это одно из любимых лакомств. Варки вообще жуткие сладкоежки и очень этого стесняются.

– Как Гном? – спрашивает Туча, пока мы идем через поселок.

Ради того она со мной и возится – ради Гнома. Вроде бы они даже тискались на «пир-ровании», точно не помню, но после этого я не видел их рядом. Такой уж Гном, если занят делом – про всё забывает, даже поесть. А может, ему и дела нет до Тучи.

Да и мне тоже нет. Я просто пытаюсь лучше понять, что вообще происходит, и когда бы еще мне удалось что-то узнать про Болотье?

– Работает Гном, – говорю. – Везде ходит, всех спрашивает.

– А меня не спрашивает, – говорит Туча, стараясь звучать равнодушно. – Да вот спросил бы! Я бы помогла, я б его тоже сводила к Сплюхе. Или он уже ходил?

– Не знаю. А Сплюха при чем тут?

– Да вот при том. Ведь хмуря позвали после того, как у неё сны украли.

Я останавливаюсь. Мы с Тучей как раз дошли до лужайки у северного края поселения. Тут сухо и зелено, болото подступает к поселку только с юга. Скоро селенье придется снимать с места и уносить от растущего болота – на север ли, на восток ли, ближе к приозерным деревням – я не знаю.

На лужайке стоят два голема, недвижимые, по колено вросшие в землю, местами оплетенные вьюнком. На плече одного из них виднеется прошлогоднее птичье гнездо. Вокруг големов бегают дети, за ними со счастливым визгом носится вислоухий щенок. На поваленном стволе сидят две старухи, смотрят на детей с улыбками. Тихо-тихо сидят, не шевелятся, и глаза у обеих такие, словно они, глядя на детей, видят что-то еще. Что-то большее.

Смотрела ли на меня так же моя бабушка, когда я был в возрасте этих ребятишек? Наверняка. Но тогда я этого не замечал, а теперь уже…

Отвожу взгляд, выламываю гибкую ветку вербы, прохожу за спинами старушек. Туча неслышно следует за мной, и даже колпичка молчит.

«Вот они и пришли за тобой…»

– Что значит – украли сны? – спрашиваю, когда лужайка остается позади.

– Да вот так – украли, – Туча по-птичьи пожимает свободным плечом, – и Сплюха теперь не может узнать истину. А нам просто ничего не снится. Что ты так смотришь, не знал?

Я мотаю головой.

– Накер дур-ралей, дур-ралей! – каркает колпичка, а потом беззвучно изображает хохот, широко раззявливая клюв. Вот же гадкое создание.

– Я из тебя суп сварю, – говорю колпичке, – с крупой, зеленым горошком и синими перьями.

– Да не сердись на неё, – примирительно говорит Туча, – это же просто птица. А сны у нас и правда украли. Тебе самому здесь разве снилось что-нибудь?

Чешу переносицу. Не снилось, но это ничего не означает. Духи ночи редко приносят хмурям сны – только если теряют их по дороге или если у них остаются лишние. Может, здешние духи просто устали или голодные, или сердятся, вот и перестали давать сны болотцам. И те, вместо того, чтоб духов умаслить, за хмурем послали? Спятили они тут все, что ли?

Значит, Гном должен найти того, кто украл у болотцев сны. То есть нет, – значит, канцелярия земледержца всерьез направила хмуря в Болотье, искать похитителя снов.

Колпичка продолжает беззвучно ржать.

Мы проходим через маленькое поле, засаженное мохнатым зеленоколосым ячменем, выбираемся на тропинку. Идем, уклоняясь от свисающих веток, задевая редкие кусты с бело-розовыми цветами. Цветы пахнут дождём и мёдом, вокруг надрываются квакухи – вечереет. У поворота тропы Туча останавливается, запускает руку в мешочек на поясе, а я жду, стараясь не смотреть на бабокамень. Эти деревянные идолища понатыканы в Болотье там и сям, глаза у них прикрыты, рты раззявлены, а щеки свисают аж до пупа, превращаясь в груди. Не имею представления, почему духов дороги тут изобразили именно такими.

В рот бабокамню полагается класть гостинцы. Если бы меня хранили человеческие духи, я бы тут повредился умом.

До дома Сплюхи мы не добираемся – из-за следующего поворота тропы на нас вылетает дикий мед… нет, просто Гном. Туча взвизгивает, не понять, от испуга или радости.

– Кар-ракатица, жирная кар-ракатица! – орет колпичка и машет на Гнома крыльями.

– К Сплюхе направлялись? – без удивления спрашивает Гном. – Оборачивайте обратно, с неё нет никакого толка – обычная кликунья.

Идем назад. Я ощущаю себя довольно глупо. Туча трется рядом с Гномом, колпичка нахохлилась, как воробей, и молчит.

– Так что, – спрашиваю я, так и не сумев осмыслить сказанное Тучей, – ты правда ищешь тут украденные сны?

– Сны? – удивляется Гном.

Туча давится смехом. Да я-то что? Кто мне чего рассказывал?

– Не сны, – вытирая глаза, говорит Туча и тут же делается серьезной. – Людей. Или тех, кто их украл.

– Как в Полесье, – говорит Гном, и я наконец понимаю, о чем речь.

Истории о пропавших людях рассказывают везде, и в Полесье, и в Подкамне. Рассказывают постоянно, ведь даже я, дичок, слышу их, и очень похожи эти истории в разных землях, так что на придумку или случайность подумаешь едва ли. Разве только одновременно в разных землях завелись придирчивые разбойники или разборчивая нечисть. В Полесье пропадают дети и женщины, от совсем молоденьких девчонок до почти старух. У варок в Подкамне – тоже женщины, но непременно те, которые уже принесли ребенка, единственного, которого могут родить за свою жизнь. Пропадают ли люди в Загорье и Порожках – я не знаю. Очень может быть.

Конечно, во всех краях случается много чего и пострашней этих странных пропаж, но истории все равно текут постоянным тонким ручейком. Обычно от них отмахиваются. Отмахивались.

– Значит, и у вас тоже.

Для меня это неожиданность. Получается, Болотье объединяет с остальными землями нечто большее, чем мы привыкли считать. Или в трёх землях действуют одни и те же злоумышленники, или одна и та же недобрая сила, или одно и то же течение дел, из-за которого случаются исчезновения.

Но раз земледержец заинтересовался этими пропажами, то почему он начал с Болотья, а не с Полесья?

– А где ещё? – Туча морщит лоб, трет ладонями щеки, хватает нас с Гномом под руки, притягивает к себе поближе и быстро-быстро начинает шептать, – у нас со всей округи люди пропадают, давно уже пропадают, и все это знают, хотя в полный голос никто того не говорит. Девки и бабы, иногда еще малышня или молодые мужики, и все без следа исчезают – вроде какие тут следы, на болотах, да вот всё ж таки! – Туча поворачивает голову то ко мне, то к Гному. Колпичка, зажатая между нами, подергивает крыльями. – И с окрестных поселений жители всегда ходили к Сплюхе, чтоб она наснила, где эти люди, а она ничего толкового наснить не могла, только про какие-то деревья и про камни, и еще про то, что люди живы, но далеко и очень страдают. А потом у нас пропали сны, а потом еще одна девка сгинула. И Сплюха уже совсем ничем помочь не могла, и кто-то из соседнего поселения рассказал про хмурей, и тогда все решили, что надо звать хмуря, и тогда наш вожак…

– Понятно, – перебиваю я поспешно, потому что у меня в голове уже звенит от этого частокола слов.

Туча отпускает наши руки, подотстает на шаг, поправляет волосы на ходу и, кажется, оглядывается по сторонам. А мне на самом деле много делается понятно. Не может быть у этого чахлого поселения денег на хмуря, а значит – за эту поездку канцелярия платит Гному из земледержцевой казны, и тот считает затраты стоящими, потому как – что?

Да потому как он готовится соединить Полесье с первыми землями, болотными. Не очень-то ценное приобретение, конечно, но для начала и это хорошо.

До овражка доходим в молчании. Дети, их бабушки и щенок уже ушли. Гном останавливается, подходит ближе к краю, задумчиво смотрит на лес по другую сторону овражка, потом вдруг усаживается прямо на траву и говорит мне:

– Ожидать будем.

От неожиданности я сначала сажусь рядом, а потом спрашиваю:

– Чего ожидать-то?

– Сумерек. Требуется проверить одну вещь.

Я глазами указываю Туче на место рядом с Гномом, но она, попереминавшись с ноги на ногу, уходит к поселенью.

– Скажи, друг, – просит Гном, как только она исчезает за деревьями, – много ли в Подкамне таких, как я?

– Полуварок?

– Нет, – он смотрит в сторону, – темноглазых, косматых и без одного нижнего клыка.

Я молчу, честно припоминая все наши поездки по Подкамню, а потом говорю:

– Знаешь, я ни одного не встречал.

Он кивает, совсем не удивленный. Зато я – удивлен.

– Но это же странно, Гном? Там много людей живет уже… сколько лет?

– Семь, – бормочет он и принимается обрывать ковылинки, – десять, двадцать.

Я наблюдаю за его руками, большущими, беспокойными. Много травы он выдернул с корнем и тут же отбросил.

– И до войны какие-то люди да жили в Подкамне.

– Жили.

– А полуварок нет!

Он снова кивает, отряхивает испачканные землей ладони и прикрывает глаза.

– Почему? – спрашиваю я, словно это Гном месяц ездил по Подкамню. Словно это не его канцелярия отослала на предельно возможное расстояние от земель варок.

– Не представляю, – очень спокойно говорит он. – Но, кажется, знаю, что я не из Загорья. Единственный из всех выучней – не из Загорья.

– А откуда? Из Подкамня, что ли?

– Не знаю, – повторяет он и беспомощно пожимает могучими плечами. – И, быть может, меня не купили, а отыскали. Или изъяли… у кого-то.

Я не понимаю, что должен ответить на это. Наверное, нужно спросить, откуда Гном это узнал или с чего так решил. Неужели Сплюха-кликунья ему что-то всё-таки сказала? И он поверил? Я хочу спросить, но не осмеливаюсь, мне кажется, что ответы слишком важны для Гнома и слишком сильно ему принадлежат, что даже если он узнал их только что – они уже приросли к нему с мясом, стали им. Никто не может, не имеет права задавать вопросы о том, что приросло с мясом.

Возможно, Гном как раз хотел, чтобы я спросил. Тогда бы он оторвал от себя ответ, разделил его со мной. Но пока я крутил в голове эту мысль, молчание слишком затянулось, и вопрос остался незаданным.

Какое-то время мы сидим и смотрим на мутное белесое пятно, которое ползет вниз по обнятому облаками небу. Воздух холодит щеки все сильнее, над ухом начинают злобно и тонко зудеть комары. Потом там и сям в лесу за оврагом загораются огни.

– Вот, – удовлетворенно кивает Гном, – как понимать это зрелище? Я разузнавал: в той стороне нет никаких поселений, там простирается дорога к озеру. С какой целью гореть кострам вдоль дороги? Кому требуется разжигать их по вечерам? Тут делается нечто неладное, друг.

Молчу. Думаю.

– А тебе что до этого? Думаешь, люди пропадают из-за вечерних костров? В Полесье и в Подкамне – тоже?

– Я пока не могу дать ответа, – поводит плечами Гном, – я лишь гляжу вокруг.

Сидим, смотрим на редкую цепь костров. Ничего не можем придумать, а спросить не у кого. Или есть у кого? А ответят ли? Становится зябко, но идти в поселок не хочется.

– Это место выглядит больным, – говорю я, – оно мне не нравится.

– Хворает весь солнечный мир, – серьезно отвечает Гном. – Это застарелая хворь, от самого начала войны. И до сей поры мир не сделался лучше, хотя войны больше нет. Просто люди разучились быть людьми, друг, а вокруг них произрастает зло и неправильность. Из-за этого весь солнечный мир качается на пределе и становится всё менее солнечным. Если ничего не переменится – в один из дней солнце просто не взойдет.

Мне нужно какое-то время, чтобы понять, о чем он толкует.

– Ты думаешь, мы – лекарство?

– Лекарство, – соглашается Гном. – Ведь мы уменьшаем зло, делая его неотвратимо наказуемым. Мы орудие по сути своей – неподкупное, не знающее промашки, свободное от жалости, не ведающее сомнений и корысти.

Я фыркаю. Лекарства и лечители – удел варок. Для людей хвори – испытание, насылаемое духами жизни: если тело окажется слишком слабым для болезни – дух его заберёт, чтобы сделать крепче и потом отдать кому-нибудь другому. Поэтому лечители людям не нужны, а средства для унятия боли или облегчения жара можно сделать и без них. Вот собиратели требуются – чтобы правильно уложить в повязку переломанные руки, помочь выжившему после болезни быстрей встать на ноги…

Нет, люди не стали бы делать хмурей как лекарство, им бы это просто в голову не пришло. Да мы и не смогли бы исцелить мир: нас мало, а его – много, и еще больше в нем болезни. А вне Хмурой стороны мы – самые обычные люди, разве что слишком важные от осознания своей второй сущности. Как всякие другие люди, мы и своевольничаем, и ленимся, и опаздываем… Нет, не то. Всё это не то. Мы – не то.

Зло солнечного мира исходит от людей. А подобное устраняется подобным только с перепою.

И ещё на поле брани. Мы были созданы не как лекарство, а как оружие, но никто из других выучней этого так и не понял.

– Чтобы лечить мир, нужно было големов наделать, – говорю я. Не хочу ничего объяснять Гному. Не теперь. – Пару сотен. Они б работали без продыху лет по сто, хоть во всех землях сразу, не вылезали б из Хмурого мира и частой бороной корчевали зло. Не то что мы.

Подбираю несколько комьев земли и по одному бросаю их в овражек. Гном долго молчит, потом качает головой и говорит:

– Невозможно.

– Конечно, невозможно. Наставники ж не чароплёты.

– Для големов невозможно. Немыслимо прийти на Хмурую сторону бесчувственным куском глины. Не испытывающим рвения восстановить справедливость, наказать виновных, уменьшить зло.

Я бросаю в овражек последний ком земли.

– Знаешь, мы тоже не венец совершенства.

– Не оспоришь. – Гном некоторое время молчит. – А если бы Чародей прожил несколько дольше? Если бы успел тщательней изучить Хмурую сторону? Сумел бы он улучшить её – придать самосильности, к примеру? Тогда бы в нас не было потребности, она сама б чинила справедливость сразу и повсюду.

– Может, он и хотел. Может, для того и писал свои заметки. А потом взял да помер.

Гном хлопает ладонью по траве.

– Так ведь мы и есть големы! Нас попросту вылепили по чародейским описаниям…

– …из говна и веток…

– …потому что ничего другого не оказалось под рукой. Наверняка мы используем лишь незначительную часть хмурой силы, просто не умеем брать нужное, у нас нет таких способностей и чувств, как у чароплётов… Мы лишены их так же, как глиняные големы лишены человеческих чувств. Мы – подобия. Поделки.

– Зато големы по сей день стоят, а чароплётские кости давно в земле сгнили, – говорю я сердито, потому что мне не нравится, когда о моих умениях отзываются с небрежением. – Да к тому же теперь наставники будут делать хмурей подобротней нашего. Сами так сказали.

Гном кривится и мотает головой, словно лошадь, отгоняющая слепня. Не хочет он говорить об этом. Ну и правильно. Я тоже не хочу.

Еще бы не думать.

Возвращается Туча с корзиной, пахнущей хлебом. Под мышкой у нее большая фляга.

– Вожак велел передать, – бормочет она и сгружает всё принесенное перед Гномом.

Он хлопает ладонью по траве, приглашая Тучу садиться рядом, и та усаживается. Глаза у нее блестят.

– Что это за костры? – спрашивает Гном между прочим, выкладывая лепешки из корзины. Я бросаю рядом кислые листья со сладкой начинкой, которые не добрались до Сплюхи.

– Да вот, появляются иногда, – Туча пожимает плечами. – Не знаю, зачем это. Нам-то костры на дороге ни к чему, мы путь к озеру знаем и без них, а по ночам не ходим. Да и вообще не ходим в ту сторону, нечего нам там делать. И вожак не велит. Верно, там силы недобрые водятся.

– Вожак не велит, – повторяет Гном и начинает возиться с пробкой фляги.

– Не пей бр-ражки, приблуда! – взвивается вдруг колпичка и громко хлопает крыльями.

– А мне хочется! – вызверяется на неё Гном. – Утихни, жаркое!

– Ты чего? Это же просто птица, – повторяю я недавние слова Тучи, а Гном ворчит что-то неразборчивое.

Остаток вечера мы проводим на склоне, попиваем из деревянной фляги крепкую бражку, воняющую болотом, заедаем пресными лепешками и сладкими орехами, смотрим на костры вдалеке, слушаем задорную ругань колпички и бесконечные истории оживившейся Тучи.

Про то, что дочка их вожака носит дитя Зубатого, который сын Белого, который подмял под себя все приозерное Болотье. Что их селение теперь должно породниться с родом Белого и перебраться ближе к озеру, что будет очень хорошо, потому что болото уже подошло вплотную к южному краю селения, и жизнь становится всё труднее, а в приозерном крае жизнь, напротив, очень неплоха. Что сама Туча боится Белого, и Средьземого озера тоже боится, и что их вожака связывают с Белым какие-то нехорошие дела, по которым и горят эти костры на пути к озеру. Во всяком случае, Туча так думает. Но другие жители поселка очень довольны, что дочь вожака носит дитя Зубатого. А Туча – нет, недовольна и боится.

– Бабки говорят, я слишком много думаю, – говорит она, лихо отпивает из фляги и закашливается.

– Это осуждается? – спрашивает Гном. Он сидит, задрав голову, хочет высмотреть звёзды за дымным небом.

– Да вот еще бы, – Туча хихикает. – Девке ведь не положено думать. Умную девку даже третьей женой никто не возьмет.

– А, – говорит Гном.

О, что бы ответили на такое наши хмурии! Особенно Птаха! Я представлю себе выражение её лица и вспыхнувшие щеки, и упертые в бока руки и начинаю смеяться вслед за Тучей.

– Дур-ралеи, дур-ралеи! – надрывается колпичка.

Болотье обнимает мокрая серая ночь.

* * *

Я просыпаюсь от того, что Гном трясет меня за плечи.

– Я понял, – шепчет он, и в горле у него клокочет, – это коврики, их тканые коврики!

Вяло машу рукой: дай поспать! Сначала с Тучей возню устроил, а стоило мне задремать – он меня трясет и шепчет какую-то дичь.

– Коврики! – Гном повыше поднимает свечу – будто спицу воткнули в глаз.

– Что – коврики? – с трудом проморгавшись, смотрю на тот, что висит над моей койкой. Стены сжимаются, и потолок опускается пониже, чтобы тоже посмотреть. – Что это?

Гном наклоняется к моему уху, едва не уронив на постель свечу, и придушенно шепчет:

– В них путаются сны! Это коврики воруют сны, понимаешь?

Смотрю на цветастую сетку. Сеть. Её ячейки провисают посередине так, что коврик улыбается мне десятками цветастых ртов.

– Коврики, – повторяю я.

Огонек свечи дрожит, тканая сеть посылает мне воздушные поцелуи десятком улыбчивых ртов, шепот Гнома становится оглушительным, над соседней койкой взлохмаченным призраком поднимается завернутая в одеяло Туча и говорит, что ей плохо, что у нее в голове всё взрывается и шипит. Я смеюсь, потому что в голове ничего не может шипеть, а может только пениться. Мой смех – еще громче шепота Гнома, и вместе им так скучно, что непременно нужно позвать к себе «Бом-м, бом-м», и это так здорово, что коврики на стене от радости начинают петь варкские песни, и стучат разбросанные кем-то камчётки, а Туча хочет сплясать, но вместо этого падает на пол. Большая кочка с зеленым хохолком кричит «Кар-раул, кар-раул, не пей бр-ражки!» и бьется головой в окно, и Гном вдруг становится таким маленьким, что больше не может держать свечу. Свеча падает на пол и катится к Туче, чтобы подоткнуть ей под бок одеяло, а кочка не помещается в окно и пинком выбивает двери, вбегает в дом, разделившись на много маленьких кочек с варкскими сигилями в руках, и они тоже должны запеть песни, и тканые коврики им подпоют и пошлют воздушные поцелуи.

– Этот здоровый точно не очнется? – спрашивает свечной огонёк и тут же гаснет, потому что не любит слушать варкские песни.

* * *

Я прихожу в себя, когда меня сбрасывают наземь… с лошади? С чердака? Мрак раздери, как же болит голова! Сухо во рту, сухо в глазах, темно, на голове… мешок? Руки связаны спереди.

Поторапливаемый окриками, я поднимаюсь на ноги, шатаюсь, едва не падаю, кручу головой, хотя ничего вокруг не вижу. Мешок воняет пылью и мышиным пометом, трещит голова, болят намятые бока, опухают связанные руки. Меня пинают в спину, указывая направление, подбадривают криком. Иду, спотыкаюсь, потом не нахожу под ногой земли и под многоголосый хохот падаю на шаткое, деревянное. Вокруг плещет вода.

Лодка?

Подбираю ноги, опираюсь спиной о борт. Тут же раздаются новые окрики, потом звук падения и знакомый писк. Туча. Вокруг хохочут. Колпички не слышно. Следом, судя по грохоту, валится Гном, и крики становятся вовсе не восторженными, лодка ходит ходуном, но не переворачивается. Перекликаясь, остальные рассаживаются на вёсла.

Лодка плывет. Мрак его знает, куда. Мы трое сидим у борта, прижавшись друг к другу боками. Когда у тебя на голове мешок, хорошо одно: другие не видят твоего жалко-обалдевшего лица.

Я ничего не вижу и ничего не понимаю. Только одно становится ясно: чего ждали люди у костров, на дороге от посёлка до озера.

Нас.

Незабывание

В детстве я обожал истории про Чародея, всё время просил бабушку рассказывать мне их перед сном. Это были не сказки, нет, – самая настоящая быль. Больше всего я любил слушать про творин. Про то, как самый главный, самый сильный и знающий Чародей создавал всяких невиданных прежде существ и селил их в разных местах, где они начинали жить своей жизнью.

– Каждое из этих созданий было выражением чего-то важного, – рассказывала бабушка, – для того Чародей и создавал разные виды творин: чтобы обессмертить эту важность. Мантихоры воплощали изворотливость, големы – стойкость, гарпии – находчивость… Не все творины получились удачными, некоторые погибли, другие же сумели выжить, расплодились и превратились в злобных хищников, которые по сей день наводят страх на земли людей и варок.

Бабушка говорила, а я слушал, затаив дыхание и забыв про молоко в глиняной кружке, которое должен был пить по вечерам. Как можно пить молоко, когда тебе рассказывают про всамделишных творин, которые живут в одном мире с тобой? Может, прямо сейчас к нашему окошку примеряется гарпия, а в лесу караулит грибника мантихора!

– К счастью, Чародей не мог создавать очень уж много творин. Всякий раз, производя новый вид, он долго-долго готовился и тратил очень-очень много сил. А потом, когда новые творины получали жизнь, Чародей на много дней делался больным и слабым, – говорила бабушка, а я смотрел, как меняется её тень на стене, в свете свечи.

Когда бабушка кивала, тень становилась потешно-носатой, когда поворачивала голову – мягкие завитки её волос вытягивались на стене в длинные-длинные звенья. Иногда она протягивала руку, чтобы погладить меня по щеке. Её ладони были тёплыми и пахли мыльным корнем.

– А еще, – бабушкин голос становился глухим и торжественным, – всякий раз для создания нового рода творин Чародей должен был принести в жертву человека. Ведь чтобы вдохнуть во что-то жизненный дух, нужно его у кого-то отнять, и только у человека есть дух, пригодный для этого.

– А где он брал людей? – спрашивал я шепотом и зарывался поглубже в подушки.

Я знал ответ, но он казался мне слишком простым, неокончательным. Всякий раз, задавая вопрос, я думал, что теперь бабушка ответит как-то иначе, серьезнее, полнее, но она неизменно отвечала одинаково:

– Это были люди, которые сильнее жизни хотели того, что Чародей увековечивал в новом создании: стойкости, долголетия, свободы… И все они добровольно соглашались подарить свою жизненную силу новому роду творин. Это непременное условие волшебства.

Творины Чародея были разумными лишь отчасти – как, к примеру, собаки. За одним исключением. Созданные полвека назад существа, которые воплощали жажду познания, нынче стали такими умными и учеными, что переплюнули и людей, и варок вместе взятых.

Глава 4. Плесень

Птаха

Еще в детстве мы с Веснушкой подметили, что Хмурая сторона недолюбливает мальчишек. Нас она и принимала легче, и показывала больше, и как-то… ну просто добрее она с нами была, вот и всё. Видно, потому что она тоже деваха, и скучно ей там в одиночестве, такой туманной и всезнающей. Ни поговорить, ни сходить куда-нибудь, и всё тебе известно, что вокруг творится, никаких сюрпризов и неожиданностей. Я бы точно спятила, если б так жила. Или нет?

Словом, нас, девчонок, она привечала. Как подружек. И оставаться позволяла дольше, и общалась с нами не так, как с парнями. Мы знаем, мы их осторожненько выспрашивали. Для них Хмурая сторона была серой и суровой, она хватала их за горло и не давала дышать, даже истории толком рассказывать не хотела – только тени им выдавала, чтоб только понятно было, что к чему. А для нас она – такая добрая, что почти цветная, и рассказывает всё обстоятельно, показывает истории не только туманными силуэтами – даёт послушать обрывки фраз, иногда позволяет поймать кусочки чувств людей. Она даже может показать нам что-то интересное и забавное, не связанное с заданиями, из-за которых мы приходим.

А еще она всегда нас обнимает, встречая. Вот так – мальчишкам давит на горло, а девчонок – обнимает. Правда, это очень мокро, и волосы у меня торчат жесткой щёткой от этих туманных объятий – ну да пусть, всё равно это мило.

Мы с Веснушкой по-свойски зовем Хмурую сторону Хмарькой. И между собой, и в глаза, когда приходим. Хотя глаз-то у нее нет, конечно. Но мальчишкам за такое панибратство она бы наверняка накостыляла.

Или нет.

Интересно, наставники додумались, что Хмарька принимает женщин и мужчин по-разному? Мы с Веснушкой про свои догадки и в детстве-то не трезвонили, а когда убедились, что отличия есть – так тем более помалкивали. Но наставники и сами могли понять, что никто из девчонок не свихнулся после захода на Хмарьку. И что идти туда снова в детстве отказывались только мальчишки.

А может, никто и не понял ничего, потому что мало нас, хмурий. С самого начала было всего четверо, но одна умерла так быстро, что мы ее даже запомнить толком не успели. А Змейку на третьем году обучения забрала зимняя стынь.

Словом, знали об этом другие или нет, но мы с Веснушкой были особенные, избранные Хмарькой. Потому, ясное дело, нам должны были достаться самые лучшие, самые вкусные назначения и самая интересная жизнь. Мы даже уверяли друг друга, что Хмарька про это похлопочет как-нибудь по-своему, по-хмарьски. Понятно, что ей нет хода в солнечный мир, но все-таки она нам покровительствовала, а потому должна была найти способ поддержать нас и здесь. Волшебная она или нет, в конце концов? Поначалу вроде так и вышло, когда управитель сказал, что мне определили место при земледержце.

Не зря я так старалась проявить себя, когда выполняла то маленькое задание для него. Прям из шкуры выпрыгивала, чтоб показать, сколько пользы от меня может быть. Так выпрыгивала, что до земледержцевого ложа достала.

Но не успели мы обрадоваться, как Веснушку заслали мрак пойми куда, в варочьи земли. Хотя она очень рассчитывала на место в ближнем восточном пределе и тоже выпрыгивала там из шкуры. Но вот поди ж ты.

И очень быстро я поняла, что моя радость тоже была преждевременной. Кажется, меня взяли сюда вовсе не в качестве могучей хмурии, а только как украшение и земледержцеву постельную грелку.

Сохач и Мел, третий хмурь, определенный сюда наставниками «согласно известным им требованиям», тоже проводят дни в праздности, а ночи – в постелях разных дам. Между нами нет тайн и «слишком личных» тем, как называют это люди в замке. Попробуйте, повзрослейте в закрытой обители, где на двоих девчонок приходится девять парней – и для вас тоже не останется ничего «слишком личного».

Сохач говорит, что в череде сменяющих друг друга женщин есть что-то надрывное, и я понимаю, что тем же словом могу описать страсть земледержца ко мне. Надрывная. Быть может, не вполне искренняя. Расчетливая.

Нас троих непременно и до жути настырно демонстрируют послам, которые прибывают сюда во множестве едва ли не каждый день. Много едет их из Подкамня, я уже почти привыкла, что повсюду толкутся неповоротливые варки в расшитых рубахах и бородах-косицах. Чуть меньше прибывает посланцев из Порожек – все как на подбор, загорелые, темноглазые, белозубые, Веснушка бы при виде их потеряла сознание от восторга. Иногда еще появляются какие-то оборванцы разбойного вида, и Мел говорит, что они из Болотья.

Из нашего родного Загорья нет никого, и речей о Загорье нет совсем, словно оно пропало с карт. Из Энтаи тоже никто не едет, но тут всё ясно: появись здесь энтаец, его бы живьем сожгли, пожалуй, а вздумай Полесье отправить в Энтаю своего посла – его бы там скормили гигантским говорожабам.

Мы трое присутствуем на всех-превсех официальных приемах и ужинах, нас всячески выставляют напоказ встречным и поперечным, только что не размахивают нами на манер хоругвей. Мел – единственный из нас, кто не скучает на этих ужинах, слушает во все уши, временами вставляет словечко, а иногда еще я вижу его, беседующим с пришлыми. Не знаю, что в этом может быть интересного? Разговоры о совместной тавернской почте Полесья, Подкамня и Порожек, о торговых путях из Подкамня до озера через Полесье, о закупке руды и камней на граничных пределах, о ценах на руду и камни от варок, о ценах на краски и ткани от южан…

Ох, нет. Я понимаю, что всё это наверняка важно. Совместная работа, новые связи между землями и всё такое. Но интересней от этого не становится.

В замке и в округе про хмурей рассказывают правдивые, приукрашенные и насквозь лживые истории. Нашим именем, наверное, даже пугают малышню. Но, кажется, нас не собираются здесь использовать по прямому, хмурьскому, назначению. На кой мрак нужно было так долго и трудно учиться, спрашивается? Чтобы стать пугалом для детей и послов?

Я – наконечник стрелы… Я вершу справедливость…

По обрывкам фраз, по зачарованным взглядам местных и пришлых мы понимаем: слава хмурей гремит и ширится, на нас оглядываются, с нами считаются, нас побаиваются… даже свои. Даже те, кто делит с нами ложе.

Почему же нам не дают никаких заданий, чтобы подтверждать эту славу делами?

Может быть, слухов так много, что слава стала слишком большой для нас?

Или злоумышленники впадают в такой трепет перед хмурями, что для нас никаких дел не находится?

Или делами теперь занимаются другие хмури, а мы трое – вообще не для этого?

Дни мелькают один за другим, и вопросы всё сильнее жгут мой язык, желание получить ответы свербит в пятках, а шило в известном месте не дает махнуть на всё это рукой. Промаявшись некоторое время и поняв, что не отпустит, я выпрашиваю у земледержца несколько свободных дней и отправляюсь в обитель.

Только у своих наставников я смогу получить нечто похожее на ответы.

Или нет.

Накер

В моей камере отличный потолок – деревянный, по-весеннему пахучий, весь в маленьких темных листиках. Эдакий вежливый поклон в сторону пленников, чтобы не чувствовали себя оторванными от мира. Каменный потолок был бы куда более унылым, бесспорно.

– Чтоб им сгореть, деревяшкам ходячим, – тоскливо говорю я, рассматривая маленькие листики.

– С твоей рукой всё будет в порядке, – ворчит собиратель Псина и звенит своими склянками. Чувствую, как он начинает обтирать запекшуюся кровь с пальцев. Пока еще не больно.

Камня в Энтае почти нет. Весь испытарий – из живых растений. Ветки-клетки, лозины-веревки, колодки-стволы – всё подчиняется командам энтайцев и ведёт себя как большая дрессированная зверушка.

Смотрю в потолок, на темное бугристое дерево, на маленькие листики. С такого роскошного потолка просто обязаны сыпаться ядовитые пауки.

– Чтоб им сгореть, – повторяю я. – Вместе с испытариями и деревянными листиками. Миру пойдет на пользу, если ходячие деревяшки сгорят.

Полесский земледержец рано или поздно про это узнает. И очень рассердится, потому что хмури ему нужны для своих важных целей. Потому земледержцево войско придёт в Энтаю и сожжет её ко мраковой матери, хотя местные деревья не горят. Так-то.

– Да что ты можешь знать об энтайцах, – беззлобно ворчит Псина, – вы же с перепугу отгораживаетесь от них, строите свои пределы, распускаете глупые сплетни…

Я резко поднимаю окровавленную руку, как будто Псина не с ней возится:

– Вот это что?! Глупая сплетня?!

– Это – страдание во имя учения, – терпеливо, как маленькому, говорит он. – Энтайцам просто приходится делать это. Если б жители окрестных земель не были так настроены против них, если б интересовались лечительными премудростями, да и другими тоже… тогда бы этого делать не пришлось. Сообща вы создали бы большие, сильные испытарии да учительные центры, и опыты бы там проводили не над вами, а над какими-нибудь никчемными…

Псина осекается.

– Над бездомными, – соображаю я. – Над бродягами. Калеками. Нищими. Сиротами. Над теми, за кого никто не вступится и кого кормить никто не хочет.

Псина оттер корку засохшей крови, и теперь начинает поливать мою руку из фляги. Притупившаяся было боль вгрызается в обнаженное мясо. Я корчусь у стены, стараясь не завыть. Бугристые стволы давят на спину, как маленькие кулаки.

– Всё было бы не так, – Псина треплет меня по плечу, другой рукой придерживает за локоть, чтобы кисть не болталась и не скребла об пол.

Наверное, я метаюсь, не знаю, всё заслоняет белая пульсирующая боль и злость на Псину, который так спокойно говорит жуткие вещи и одновременно еще умудряется заискивать.

– Вы просто ничего не знаете об Энтае, – повторяет он, когда я наконец могу вздохнуть.

Некоторое время я молчу, смотрю, как он обкладывает вспухшие пальцы толстыми бледными листами, льет сверху какое-то масло. Оно пахнет горелой ореховой скорлупой.

Проводили бы они опыты над другими, как же! Вместо меня – тоже? Где бы они взяли других хмурей?

Я – наконечник стрелы… пленённый злом.

– Мы знаем, что энтайцы – творины, – говорю, не глядя на Псину. – Их создал Чародей, так же, как гномов, сирен и всех прочих. Сумасшедший старый урод. Смешал отросток ходячего дерева и разум человека, воплотил в него жажду знаний и выплеснул наземь. А энтайцы развили бурную деятельность, потому что тянулись к тем дурацким знаниям, которых Чародей им не дал. И ему показалось это таким забавным, что он создал для них целую Энтаю, чтобы они тут учились и умнели, и потом даже пытался протащить в разных земельных советах признание энтайцев и установление торговли с ними. Очень смешно. Теперь этот старый пердун мёртв, ходячие растения стали умнее всех нас, а сраная Энтая в огне не горит и защищает своих творин. Одна радость – этот лес не разрастается, а надолго вылезать за его пределы деревяшки не могут.

– Мы бы тоже были умными, как они, если б учились, – заявляет Псина. – Пока это понимает мало кто из людей – только я да еще кое-кто. Энтайцы, в отличие от нас, не ждут милостей от судьбы, не стремятся к обогащению, не плетут интриг, для них самым важным является, как ты сказал, познание…

– Просто душки. Настроили пыточных и покупают себе людей для опытов. – Я баюкаю перевязанную руку. Кажется, всё, что ниже запястья, теперь принадлежит кому-то другому. – Наверное, жалеют, что войны закончились, теперь люди дороже обходятся. То ли дело в старые времена, когда их возили обозами…

– Ну что ты несешь? – укоризненно говорит Псина. – Какие еще обозы?

Я закрываю глаза, плотней прижимаюсь плечами к стене. Слышу, как собиратель складывает свои склянки, болтает их на просвет, перекладывает стружкой, шуршит тряпицами.

Меня не должно быть здесь. Меня ждали в прибрежном Подкамне, где запахи моря, расшитые одежды, подъемники и ветродуйные машины. Это просто дурной сон: Псина, живой потолок, боль, ярость, безнадежная невозможность происходящего.

– Я родился в энтайском испытарии.

Не сразу понимаю, что сказал это вслух. Но почему-то продолжаю говорить. Мне кажется, что всё это рассказываю не я, а кто-то другой, что на самом деле я не сижу на бугристом деревянном полу в Энтае, а сплю в своей обительской постели или что-то в этом роде.

– Мои отец и дед воевали, наёмничали. Тогда это был лучший способ кормить семью – прибиться к какому-нибудь притязателю на земли, который платит хорошо, да воевать за него. Отец и дед были очень далеко, когда к нам пришли другие наемники, нанятые другими притязателями. А может, просто разбойники, кто их там разберет. Тогда много всякой гадости шаталось по землям. Поселенье сожгли, всех молодых согнали в обозные клетки и увезли. Остались одни старики да малышня, которым ничего не оставалось, как подохнуть с голоду на разоренной земле. И эти старики с малышней пошли за обозами. Бабушка пошла за невесткой, за моей мамой. Говорит, каждый миг молила духов продолжения рода, чтобы мама не стала рожать прежде времени.

Те люди, что везли обоз – они даже не очень злыми были. Кормили пленников, да и старухам с детьми, которые шли за ними, иногда бросали объедки. Не гнали их прочь, только говорили: «Возвращайтесь в свои земли. Там, куда мы идем, вам не выжить». И некоторые возвращались. Расходились по ближайшим поселеньям – кто по родичам, кто договаривался работать за стол и ночлег. Но некоторые не ушли. Проковыляли за обозом через всё Загорье и Подкамень, до самой Энтаи. Там, у самого граничного предела, был большой испытарий, в который продали их родню.

– Интересно, – вворачивает Псина, – твой отец и дед тоже зарабатывали на торговле людьми? Или по-честному, только на убийствах и грабеже?

Мне нечего ответить. Я не знаю.

– Бабушка провела в приграничье два месяца. Днем работала нянькой в Подкамне. И каждую третью ночь проходила десять попрычей, чтобы добраться до испытария. Бабушка тогда еще не была старой, еще могла одолевать такие дальние расстояния, ей удавалось за ночь дойти до испытария и вернуться в Подкамень, хотя наутро у неё ужасно болели ноги… Испытарий, да. Это была огромная поляна с забором из живых переплетенных стволов, между которыми не хватало места, чтобы просунуть хотя бы голову. Сам испытарий был сокрыт ползучими растениями – гигантский зеленый холм, от которого веяло тоскливой жутью. По ночам пленных людей выпускали на прогулки, и они ходили по поляне в свете лун, шатаясь, как призраки, почти не разговаривая, безучастные. Но старухи, что пришли туда за своими родными – они сообразили, что с некоторыми энтайцами можно договориться. Каждую третью ночь пленных охранял энтаец, который любил морские раковины и обточенные водой камешки – ни того, ни другого в Энтае не встречается. Старухи приносили ему самые красивые раковины и камешки, которые могли отыскать и выменять в Подкамне, а он отходил от забора и позволял им немного поговорить с родными, передать еды, если у них что-нибудь было с собой. Так бабушка встречалась с мамой, и та рассказывала ей какие-то жуткие вещи о происходящем в испытарии. Не знаю, какие, – бабушка никогда мне не говорила, что именно узнала от матери.

Даже теперь, спустя столько лет, я словно наяву могу слышать бабушкин грустный голос: «Там были не только наши – еще много, много людей из Загорья, Полесья, Болотья, Порожек. И каждую третью ночь, приходя к поляне, мы видели, что людей становится меньше и меньше. Мы хотели молить духов леса, чтобы они берегли наших детей, но в краю живых деревьев нет места человеческим духам. И всякий раз мы замирали, разглядывая в лунном свете пленных людей и гадая: пришли сегодня к ограде наши дети или сгинули в этом проклятом месте?»

– И что потом? – спрашивает Псина, и я вздрагиваю. Забыл про него.

– Через два месяца мама не пришла к ограде, – отвечаю я сухо, надеясь, что Псина отвяжется. – А энтаец отдал бабушке младенца. Не знаю, почему он это сделал. Быть может, меня велели выбросить в яму с перегноем, но до забора идти было ближе.

Мы долго молчим. Потом Псина говорит:

– Выходит, энтаец тебя спас. Просто так, нипочему.

– Выходит, так. И что теперь, расплакаться от умиления и сказать местным, что они могут резать меня задорно и без стеснения? Так они и без того…

– Но ведь в том испытарии могли быть и другие женщины на сносях. Откуда твоей бабушке знать, что энтаец отдал ей внука, а не другого ребенка?

– Ниоткуда.

Псина захлопывает пасть и отводит взгляд.

Молчим. Я размышляю, сгибая-разгибая вывихнутую на днях ногу. Псина хорошо ее вправил, но она всё еще болит. И под ушами болит – почему-то деревяшки думают, что лучший способ расположить «испытуемого» к разговору – это тыкать его шилом в шею. И еще много чего болит. Но после обители к боли и крови мне не привыкать.

Только иногда крови из меня течет много, и тогда в голове начинает тревожно звенеть, и деревянные потолки наклоняются ко мне, чтобы рассмотреть получше, а в маленькие окна заглядывают огромные кочки с ветками-хохолками.

И почему-то мне всё время снятся исключительно похабные сны, хотя никакие события ничего такого не навевают. Сны приходят каждую ночь, и я не могу вынырнуть из них, во сне мне чудятся прикосновения, то ли человеческие, то ли нет, слышатся голоса, сосредоточенные и деловитые, совсем не подходящие к тем картинам, что буйствуют у меня перед глазами. Я не могу очнуться от них сам, болтаюсь на грани сна и яви, а в себя прихожу поздним утром, совершенно вымотанным. Быть может, это часть «испытаний».

Со стуком закрывается-открывается коробка с собирательскими принадлежностями. Псина не уходит. И я в кои-то веки не хочу оставаться в одиночестве, не хочу, чтобы собиратель уходил – тогда мне останется только ждать вечера, когда без скрипа откроется шипастая дверь, и меня снова поведут на что-нибудь «испытывать».

Нет уж. Я намерен выбраться отсюда до того, как деревяшки окончательно меня изувечат. Есть у меня одна странная мыслишка.

– Ты говоришь, я ничего не знаю об энтайцах. Это не так. Я знаю, что они живут маленькими группами, оставляя пустыми большие куски леса. Они используют вместо факелов верхние ветки высоких деревьев, напитанные солнечным светом. У них нет главных энтайцев, они – как мураши, каждый со своей задачей, но каждый может и заменить другого. – Приподнимаю руку. – И они, как оказалось, используют железо. И стекло. И кожи. И ткани.

Хотя в Энтае не добывают руду, не убивают животных и не держат преобразующих установок вроде плавилен. Представить энтайцев, чешущих шерсть, я мог бы только после Хрычевой сливовой настойки. Так откуда у них все эти вещи? Псину я не спрашиваю, не ответит – вон, глаза отводит. Ясное дело, энтайцы с кем-то торгуют. Во времена войн и вскоре после них можно было кивать на разбойников, мародеров, наемников – а в последние пять-семь лет?

– Почему ты помогаешь им, Псина? Тебе не противно?

– Я делаю доброе дело, облегчая страдания людей. Кроме того, я учусь на нём. Что для собирателя может быть ценнее такого опыта?

– На мне тоже учишься? Изучаешь… как хмуря?

– Да, – отвечает он после недолгого колебания.

И я не удерживаюсь, спрашиваю:

– Я сильно отличаюсь от обычного человека?

Он молчит, открывает-закрывает свою коробку, смотрит на переложенные стружкой склянки. Я на миг закрываю глаза и представляю, что я на занятии, что я всё еще выучень, который должен нащупать правильную дорогу туда, где есть ответы.

– Псина, перестань. Я же не безучастная колода, которой ты вправляешь суставы. Может, я даже смогу как-то помочь, если узнаю, что во мне такого интересного, а?

Он поднимает взгляд, и мне становится неуютно перед его темными сверлящими глазами. Я старательно не отворачиваюсь, и только теперь рассматриваю его толком: кустистую щетину, вытянутое худое лицо, хищно прижатые к голове уши, стянутые в косицу светлые волосы, тонкие сильные руки и одежду, заляпанную грязью и кровью, которая болтается на крепком сухощавом теле, как на огородном пугале.

– Вы мало отличаетесь от людей. Только лучше переносите боль. Ваше единственное отличие от всех нас – оно здесь, – он морщит лоб и касается пальцем своего виска. – Странно, что при этом люди относятся к вам, как к существам совершенно иного вида.

Я наконец прикрываю глаза. Досадно.

– Что ты об этом знаешь, Псина.

Он долго молчит, и я уже начинаю думать, как вывести разговор туда, куда мне нужно, но тут он разражается целой речью, и голос его звучит отрывисто, зло:

– Вас зовут – и страшатся вашего прихода. Вы караете зло, но у каждого свое представление о нём. Бывает, виновным оказывается вовсе не тот, на кого можно было подумать, поэтому вам не верят. Бывает, до того, как хмурь окончит работу, виновный успевает убедить людей, что пришлого трепача нужно забить лопатой, и вам приходится спасаться бегством… Но все-таки вас зовут. Вас боятся до дрожи в коленках, потому что вы каждого видите так хорошо, как он сам себя не видит. Перед вами преклоняются. Вас ненавидят. У вас нет прошлого, есть только назначение. На Хмурой стороне вы не можете врать, изворачиваться, отказываться принимать решение. Вы становитесь инструментом, и нет для вас радости выше этой. Вы не свободны. Вы не умеете действовать по-другому. Это вколочено в вас годами обучения, а до этого у вас не было ничего. А даже если и было – это только отягощает.

Откуда тебе столько известно о хмурях, Псина? Вот что мне непонятно. Даже я не со всем из этого сталкивался, не обо всём задумывался. Многое не осмысливал для себя, не облекал в слова. В отточенные, звонкие, злые слова.

Почему Псине известно обо мне больше, чем мне самому? И что бы я делал с ответом, если бы получил его?

Трясу головой. Зачем я начал этот разговор?

– Ты много знаешь о хмурях, Псина. А хочешь узнать еще больше?

Птаха

– Эге-ге-ге-е-ей!

Оказывается, в замке земледержца на меня ужасно давили стены и люди. Только в дороге я поняла, что больше не пригибаю голову и не оглядываюсь.

Слишком много там народу, куда ни пойди – непременно кто-то оказывается позади тебя, идет или стоит рядом, и сбоку, и впереди. Это ужасно нервирует, если ты вырос в обители, где можно долго-долго с воплями носиться по галерейке туда-сюда и никого не встретить. Быть может, кто-нибудь услышит твой голос – но и только. Если, конечно, точно не знает, куда идти, чтоб тебя отыскать.

– Эге-ге-ей!

Ношусь по галерейке, растопырив руки, ору во все горло, и мне кажется, что вот-вот я полечу.

– Ну Птаха! – сердито кричит мне вслед Хрыч, когда я снова пробегаю мимо него. – Прекращай уже!

Разворачиваюсь и бегу обратно, прямо на Хрыча. Ору. Он сначала раскидывает свои руки-крюки, думая поймать меня, но мой вопль переходит в визг, и наставник отпрыгивает. Проношусь мимо, вопя и представляя, как от ветра взвилась его рыжая борода.

– Какой пример ты подаешь своим младшим собратьям?! – грохочет мне вслед Хрыч, переходя на наставничий язык, но тут же снова сбивается. – Хватит! Хватит, я сказал, мрак тя забодай!

За «младших собратьев» он получает еще один заход, хотя я уже основательно ухекалась, если по правде.

– Да чего те надо, ведьма патлатая?!

Останавливаюсь, быстро поправляю съехавшую косынку. Это уже другой разговор.

Хрыч подходит. Не теряя времени на то, чтобы отдышаться, я спрашиваю:

– Какого хмуря вы должны были подобрать земледержцу?

Хрыч так на меня таращится, словно я принялась раздеваться перед ним.

– Чего он на самом деле от нас хотел? Ведь не поисков. Не свершений. А чего?

Наставник щурится. Смотрит на меня по-новому – пытливо, удивленно. Я знаю, что нас, девчонок, они никогда всерьез не принимали. Ну и зря.

– Не знаю, есть ли уши у стен, Пташка, – наконец говорит Хрыч. – Пойдем-ка, пройдемся.

Медленно шагаем по стене верхнего двора, над учебной галерейкой. Там прыгают и кривляются у манекенов три парня – почти взрослые, лет пятнадцати. Я думаю, как было бы здорово, обвались стена им на головы. В остальном в обители непривычно тихо – очень-очень тихо в обители, когда тут нет всех нас.

Интересно, сколько назидаторов осталось здесь? В наше время их было два десятка. Нужны ли все они теперь? Наверное. Едва ли эти трое парней, что скачут по галерейке – единственные новые выучни.

– Что за переростков вы понабирали? – спрашиваю Хрыча и удивляюсь, каким каркающе-отрывистым становится мой голос.

– Они быстро научатся, – отвечает он и машет рукой, словно речь идет о чем-то совершенно неважном. – Полтора-два года – и…

Мы провели в обители лет, кажется, шесть, да потом еще несколько месяцев колесили с наставниками по разным землям, зарабатывая ножны. Это что выходит – мы обучали обучаторов? Как делать всё то же самое быстрее и легче, как сразу становиться наставниками, минуя роль назидаторов, как заслужить уважение, минуя страх. Мы, получается, торили дорогу другим выучням? И что, они теперь будут нестись по ней весело и вприпрыжку, не корчась от боли и ненависти, не выплевывая зубы, не умирая от варкских сигилей, от невыверенного состава Пёрышка, от зимней стыни, от тоски… И станут такими же, как мы?

Да кота вам дохлого за шиворот! Не станете! Это я – наконечник стрелы, разящей зло! Я справедливость вершу!

– Что, – говорю, – теперь у вас – ремесленная мастерская? Теперь нет нужды покупать детей, всяк сам рад прийти и научиться?

– Да и прежде нужды не было, – отмахивается Хрыч, разворачивается ко мне, но смотрит куда-то поверх моей головы, руки складывает на груди. – Спрашиваешь, каких хмурей хотел себе земледержец? Ни шатких, ни валких, вот каких.

Чувствую, как мое лицо заливается краской. Медленно. Сначала загораются скулы, потом становится жарко щекам, ушам, шее… Хорошо, что наставник на меня не смотрит. Мне так стыдно, что хоть со стены сигай.

Звенят радостные вопли во дворе, прячется солнце за белым кудрявым облаком. Воздух теплый, он не движется и не охлаждает мои горящие щеки.

И почему до сих пор я была уверена, что из меня вышла хорошая хмурия? Я ведь получила ножны далеко не первой. С чего я решила, что земледержец взял к себе на службу лучших хмурей, если на самом деле он выбирал приятных и безопасных людей? Таких, каких здорово держать при себе и показывать послам. Кто мне вообще говорил, что я чего-то стою?

– Тебя земледержец выбрал, потому как ты долго возилась с простецкой работой для него… ответ-то он и сам знал, это проверка такая была.

Ну да. Сама-то я тоже узнала ответ быстро, а лишнее время потратила на то, чтоб примелькаться-приглянуться самому земледержцу. Ну, я приглянулась – довольна?

Думала, такие проверки закончились до того, как нас решили выпускать из обители.

– Сохача выбрали потому же.

Сохач. А он совсем не дурак, и хмурь он толковый. Просто вечно всё проверяет по десять раз, чтобы не сесть в лужу. Я знаю, почему: во второй или третий год учебы, на занятии у Осы, он принял решение быстро и цапнул из коробки неправильную ядожабу. Ну, она ему наплевала прямо в глаза, так он потом месяц ходил по стеночке. С тех пор Сохач и быстрые решения живут в разных землях.

– А Мела я сам отправил. Он же последним получил ножны.

Да и Мел вовсе не дурак! Если на то пошло, так все тупые выучни давно закопаны под обительскими стенами. А Мел – он просто отвлекается. Очень уж любит говорить с людьми и всё узнавать, так что для общения с Хмурой стороной у него дело доходит не быстро. Но уж если кто знает всё и про всех, то это…

Я поднимаю взгляд на Хрыча и вижу, что он тоже смотрит на меня. С мрачной полуухмылкой скального гроблина, нагадившего в суп. Я никогда не видела скального гроблина, но представляю их себе именно так.

– Ты хочешь сказать…

– Я те сказал всё, что хотел, – перебивает меня наставник.

Тьфу на тебя, нет тут никого, кроме нас! Увальни-выучни снизу ничего не могут услышать, а стена пуста, как их головы! Или нет?

Земледержец хотел окружить себя удобными и безопасными людьми, но хмури такими не бывают!

Сохач умный и внимательный, Мел всегда знает, кто чем дышит, а я красивая. То есть, решительная и сообразительная, конечно же. Но красивая – тоже.

Значит, Хрыч хочет сказать, что мы трое можем… что мы можем? Что ему нужно, чтобы мы смогли? Не зря он меня потащил на стену. Не зря разоткровенничался. И смотрит теперь таким тяжелым взглядом, словно у него все зубы болят.

Что-то где-то случилось. Хрыч не может сам этого выяснить, но думает, что можем мы. Это точно мерзкая история, раз наставник не уверен в ушах на стенах собственной обители.

– Какие вести от других наших? – неуверенно спрашиваю я.

Плечи Хрыча расслабляются, лицо на миг мягчеет, и мне кажется, что наставник потреплет меня по загривку: умница, хорошая хмурия, служить, служить!

– Гном и Накер пропали, – говорит он без всякого выражения, глядя мимо моего уха.

Сначала у меня холодеют пальцы. Потом я понимаю, что он сказал.

– Как это – пропали?

– Каком кверху! – рыкает Хрыч. – Поехали в Болотье на задание и сгинули!

Холодные мурашки ползут по моим рукам от кончиков пальцев к локтям.

– И никто ничего не знает.

Хрыч мельком смотрит на меня и все-таки срывается, начинает орать, грохоча, как водопад:

– Сопроводитель молчит, как рыба об лёд, мать его об лёд! Канцелярия плечами жмет и не чешется! Никто ничего не видел, никто ничего не знает! Были, не были, куда делись, когда – мракова матерь разберет! Никто! Ничего!

Голос Хрыча прокатывается в безветренном воздухе, наверное, до самого Подкамня. В обители-то его точно услышали все, даже мыши в кладовой, но если у стен и были уши – они свернулись в капустные кочанчики. Рыжая борода наставника блестит в свете солнца, проклюнувшегося из-под облаков, голос гремит, как привратное било, огромные руки рассекают воздух, как пиратские сабли из баек Осы. Я стою перед ним, вжимая голову в плечи. Балбесы-выучни, наверное, вповалку лежат без чувств под манекеном.

– Я не знаю, куда точно они ехали, в Болотье тоже никого не знаю, – совершенно нормальным тоном говорит вдруг Хрыч, и я разжимаю стиснутые в кулаки пальцы. – Сопроводитель ихний знал. Он вернулся, они – нет. Ничего не могу от него добиться. Ни от кого не могу. Просто исчезли два хмуря, словно не было.

Я молчу, делая вид, будто осмысливаю сказанное. На самом деле осмыслить этого я не могу, поэтому оставляю как есть и пытаюсь прикинуть, что могу с этим сделать.

Дурацкий вопрос! Что я могу в солнечном мире такого, чего не могут наставники? Да ничего – или почти ничего. Но Хрыч не просто так всё выложил.

Мне. Не красотке-Пташке. Хмурии. Хмурия может кое-что за пределами солнечного мира.

Но… как я могу искать, если даже не знаю, где были Гном и Накер? В Болотье – но где именно в Болотье? Когда? С кем? И когда они пропали?

Тут меня словно корытом по лбу ударяет – наконец доходит, что их обоих нет.

Можно подумать, мало я пережила смертей и пропаж, но в последние годы, когда выучней осталось уже меньше половины, мы стали прикипать друг к другу, и каждая смерть становилось для нас большим горем. Славно, что их было всё меньше и меньше.

Мы почти отвыкли.

Хрыч смотрит на меня, сжав в нитку губы, ожидает моих слов и боится их. Боится, что я начну мямлить что-нибудь вроде «А что я могу, а что мне теперь делать?» Интересно, он знает, что с Накером и Гномом меня связывало кое-что поинтересней приятельских отношений?

Хотя приятельские отношения с Накером – это вообще-то сильно сказано. Глупый дичок.

Ох, не о том, всё не о том! Мысли скачут, им тоже страшно.

– Мр-ра-а-у-у-у! – разносится по двору, и я вздрагиваю. Какая-то идея, которую я едва не ухватила за хвост, вспархивает в низкое синее небо и теряется там.

– Это кто? Дракошка?

– Ну а кто еще, – ворчит Хрыч, – Оса, что ли?

– Мр-ра-а-у-у-у!

– Давно это с ним?

– Недавно.

Наставник отворачивается, складывает руки на груди и смотрит во двор. Балбесы-выучни оставили манекен в покое и куда-то делись. Возможно, сбежали из обители в ужасе или вдруг решили спрыгнуть со скалы.

Что же я могу сделать? Как могу узнать, что случилось с Гномом и Накером? Быть может, Мел что-нибудь разведает? Не представляю, с чего можно начинать подобные расспросы и как сделать это ненавязчиво.

Трясу головой. Всё не то, всё не так. Что бы ни случилось, у нас едва ли есть время на долгие поиски.

Нужно найти способ разговорить сопроводителя. Он наверняка что-то знает. А канцелярия покрывает его, потому что не хочет, чтобы обитель на них взъелась…

Смотрю, как движется челюсть Хрыча – взад-вперед, и рыжая борода движется тоже, как пиратский флаг. Ничего обитель не сделает, вот что поедает наставника. Земледержцева казна пополняет обительскую, а мы ему служим. Как и все другие на этих землях. Даже если канцелярские сопроводители случайно угробят еще нескольких хмурей – наставники ничем не сумеют ответить на это. И без того уже ходят разговоры, что нынешний земледержец хочет вмешиваться в дела обители куда активней, чем это делал его покойный отец. Особенно теперь, когда обученные хмури явили свои возможности.

– Мр-р-р-ра-ау!

Шагаю по стене туда-сюда, тру уши. Думай, Пташка, думай.

Как найти Гнома и Накера? С чего начать, если никто не хочет говорить об этом?

Всё верно я подумала: нужно идти на Хмарьку и смотреть на сопроводителя. Может, удастся понять, что он скрывает.

Ох, нет, ведь я понятия не имею, кто был сопроводителем!.. Но я знаю, кто управитель, а ему-то точно доложили про всё, что там произошло!

– Мр-ра-а-у-у!

А может ли управитель держать это в секрете от земледержца, которому подчиняются хмури?.. Интересно, действительно ли случайно на днях «терялась» моя коробка с зельями? И то ли в ней теперь Пёрышко?

Мрак, о чем я думаю? Что земледержцева канцелярия и замковые службы строят козни против хмурей? Тьфу ты, чушь собачья!

Или нет.

– Мы что-нибудь выясним, – говорю я наконец, глядя в спину наставника и вижу, как расслабленно опускаются его одеревенелые плечи. – И я тут еще кой о чем вспомнила – наверное, чушь это и глупость, но все-таки тебе это расскажу, а ты подумаешь. И еще, знаешь что?

– Что? – Хрыч оборачивается, и я удивляюсь, какой же усталый у него взгляд. Почему я раньше этого не замечала?

– Мр-ра-а-у!

– По-моему, надо выпустить дракошку. Мне кажется, он что-то чует.

Накер

Псина колебался много дней, но я надеялся, что любопытство исследователя переборет страх. Я не знал, что с ним сделают деревяшки, если о чем-то пронюхают. А он, видимо, знал, потому и не решался. Меня утешало уже то, что он сразу не послал меня во мрак.

– Нужно оставить тебя на ночь в испытальне, – наконец объявляет он. А я уже почти потерял надежду. – Тогда я смогу пояснить, зачем тащу все эти мерки, ну и про гонг что-нибудь выдумаю.

По виноватому виду Псины я понимаю, что значит «Остаться в испытальне на ночь».

– Хорошее дело! Чтобы ты меня хорошенько изучил, я же должен до полусмерти избиться о деревяшки?

– Не выдумывай, – морщится он, – ничего не до полусмерти. Они с тобой очень осторожны, вас же тут…

Он умолкает и отворачивается. Да, я понял. Нас тут мало, боятся прибить ненароком. Представляю, что энтайцы делают с теми, с кем не нужно осторожничать! Кого много. Или нет, не представляю, не хочу. Плотная древесина и густые ковры зеленых листиков гасят все звуки за стенами, чему я всю дорогу был только рад.

– К тому же, – говорит Псина, цепко глядя на меня, – кто знает, к чему это приведет. Вдруг ты возьмешь да исчезнешь. Лучше из испытальни, чем из камеры.

Заставляю себя не отводить взгляда. Лукавец из меня, конечно, тот еще, но ведь главное – что Псина согласился. Я думаю, это всё его любопытство или, как он говорит, тяга к знаниям. Из обычного моего состояния он уже давно выжал всё, что мог, и не может отказаться от возможности исследовать состояние необычное. То есть, наиболее близкое к нему. Я не думаю, что в самом деле смогу зайти на Хмурую сторону без Пёрышка, а куда дели две отнятые у Гнома фляжки – даже не спрашивал, потому что спрашивать нужно не у него. Энтайцы знают, что с Пёрышком нас тут не удержать, да и Псина это понимает. Если бы я хотел исследовать хмурей и их зелье, то вообще бы разнес их по разным испытариям.

Хочется надеяться, что энтайцы не такие умные, как я. Ха-ха.

Сегодня им хотелось узнать всё, что я помню про четвертый год учёбы, а мне хотелось слать их во мрак, носиться по испытальне, требовать встречи с Гномом и Тучей, и еще бадейку бражки, только нормальной, а не отравленной. Поскольку уже много дней наши встречи проходят довольно мирно, разве что с парой уколов шилом для острастки, энтайцы сначала растерялись, и мне даже стало немного жаль их.

Но опомнились они быстро, и дальше мне было жаль уже себя.

Валяюсь на высоком столе, для порядка дергаю привязанными ногами. В голове слегка шумит, на шее запеклась кровь, тело пытается ползти вбок по наклонной столешнице. Кажется, меня собираются к ней прибивать. Как я на это согласился, чем думал?

Высокие, поджарые темно-коричневые деревяшки возятся у другого стола. Он вежливо подает им какие-то предметы, шурша гибкими тонкими ветвями. Удивительное растение, никогда бы не подумал, что положение веток может так явственно выражать подобострастие. Другие ветки – толстые, серые, напитанные солнечным светом, воткнуты в маленькие дупла на стенах. Свет от них совершенно ровный и немного туманный, из-за этого силуэты энтайцев кажутся призрачными, словно я нахожусь на Хмурой стороне.

Тоскливо сжимается в груди. Близок локоть, да не укусить… Но попытка не пытка. Вдруг это того стоит?

Я не был на Хмурой стороне после той истории с сиренами и танством. Не случалось надобности. Сначала мы с Хрычом долго добирались до обители, потом я шатался по двору и галерейкам, убивал время в тренировочных комнатах, собирал грибы в лесу, пару раз ездил в ближайшие поселения. Много дней провел в рыбацком домике – неподалеку от обители, на одном из островов. А потом старый Пень, возивший мне припасы, велел собираться и двигать на встречу с управителем.

Конечно, я думал о Хмурой стороне и о том, как она меня встретит. Прийти туда снова мне очень хотелось, как всегда, но вместе с тем было немного боязно – случается такая неловкость между людьми, через много времени после какого-нибудь неудачного случая, когда каждый из них не знает, как теперь поведет себя другой.

В любом случае, Пёрышко мне пока не выдавали, так что прийти я никуда не мог.

…С влажным хрустом расходятся дверные руки-крючья, впускают еще одного энтайца. Он подходит к столу и останавливается прямо надо мной, смотрит на меня темными выпуклыми глазами, блестящими, словно жуки. Скалится обточенной корой на губах – вот это что-то новенькое!

– Что, ты в детстве мечтал стать хищником? – интересуюсь я. – Пришел чего-нибудь погрызть? Или состязаешься с бобрами, кто быстрей плотину построит?

Между острых зубов деревяшки проскальзывает ярко-красный язык, свешивается из пасти, длинный, как у медведя. Голые руки – с виду совершенно беспомощные. Тонкие, как палки, с узловатыми крупными локтями, язык кажется едва ли не толще их, и есть в этом что-то зверски непристойное.

От второго стола что-то скрипят по-древесному. По голосу я узнаю кривобокого тугодума с желтой татуировкой на лбу. Стоящий надо мной энтаец шамкает губами – деревяшки делают так, задумываясь, но из-за вырезанных «зубов» у него получается хищное щелканье.

– А с тебя не сыплются короеды, когда ты так делаешь? – спрашиваю я.

Черные глаза-жуки смотрят на меня без всякой злобы, в них есть только любопытство. Ну и правильно, разве дерево может обижаться?

Энтаец защипывает длинными пальцами складку кожи между моим плечом и шеей, тянет её вверх, словно хочет рассмотреть получше, а потом неуловимо-быстрым движением остро заточенного когтя пробивает насквозь.

* * *

Псина добирается до меня ночью, когда энтайцы расходятся на подпитку в свои чаны с водой. Я лежу на столе в луже подсыхающей крови и даже моргать могу с трудом. В щелястых окошках давно уже темно, и я не вижу кочек, которые в них заглядывают. Стол с гибкими ветками изображает какой-то танец, и я думаю, что ему стоило бы съездить в город на ярмарку, потому что он танцует очень занятно, и ему наверняка накидают монет. Столу подошла бы расшитая цветами рубашка вроде тех, что носят варки. Я хочу сказать ему что-то хорошее, но не могу говорить, потому что мой язык поссорился со мной и хочет стать морской рыбой. Ему не нравится Энтая, потому что тут нет моря, ему нравится Подкамень и варочьи расшитые рубашки, и если стол увезет нас отсюда на ярмарку, то мне придется посадить свой язык в обоз до Подкамня.

Потом я вспоминаю, что в Энтае нет городов, а значит, стол будет танцевать только здесь и на дне озера, и кочки будут ему махать хохолками, а мой язык станет рыбой и подпоёт.

Я чувствую, как Псина возится с веревками-ремнями, которые удерживают мои ноги, и хочу сказать ему, что этого не надо делать, потому что у него руки холодные, как морской язык, и я наверняка сползу со стола, если его гибкие ветки меня не удержат. Но я не помню, что нужно делать, чтобы заговорить, поэтому Псина продолжает возиться, трепать меня, потом хлещет по щекам, и это очень зря, потому что голова у меня дергается, и я не могу неотрывно смотреть в щелястое окно. Кочки с хохолками там, я знаю, они просто притворялись варками, их выдали вышитые рубахи, задравшиеся на поросших травой боках.

Собиратель втыкает мне в руку что-то холодное. Наверное, это гибкая ветка стола, который убежал из-под стены с появлением Псины. Теперь он прячется под моим столом, чтобы уехать в обозе вместе со мной, когда я выберусь отсюда и поеду к морю. Я начинаю смеяться, потому что вместе с танцующим столом нам не уехать из Энтаи, так что мне придется сжечь стол, чтобы он меня не выдал, и он будет очень смешно гореть, танцуя.

Псина что-то орет, тряся меня за плечи.

– Осторожней, мраково семя, – слышу я свой голос и удивляюсь, откуда он тут взялся.

Собиратель отступает. Садится на высокий пенёк у стола, на второй кладет мешок, на третьем что-то раскладывает. Я продолжаю смотреть в окно. Я вглядываюсь во тьму с таким напряжением, что у меня слезятся глаза. Иногда мне кажется, что я вижу шатающийся куст-хохолок огромной кочки, а иногда не кажется.

– Ты готов? – спрашивает Псина.

Наверное, прошло очень много времени. Я даже стал сомневаться, была ли кочка, танцевал ли стол у стены. Но теперь я уже, пожалуй, смогу подняться на ноги.

Киваю. Псина достает иглу из моей руки и заклеивает ранку листом, откладывает наполненный чем-то бурдюк, соединенный с иглой при помощи какой-то трубки. В темноте испытальни бурдюк похож на бычий пузырь.

– Что это? – спрашиваю, с трудом шевеля губами.

– А? – Псина оглядывается на странное приспособление и, кажется, кривит губы. – Один из итогов учения, которым вы пренебрегаете. Не бери в голову.

Сажусь на столе, ноги и ладони противно липнут к нему. Даже сидя, шатаюсь. Наверное, нужно собраться с силами и встать. Псина клеит на меня горячие листья с тонкими усиками, проверяет, как они держатся. За ухо цепляет что-то холодное и слизкое. На одном из пеньков лежит склянка, куда собиратель наскреб моей засохшей крови. Не представляю, что он собирается с ней делать.

А впрочем, всё равно, пускай хоть суп варит.

– Вот, – Псина достает из мешка маленький толстый гонг. – Самый низкий, который нашел. Ты готов?

Оглядываюсь на дверь, для чего приходится обернуться половиной тела. Как же всё болит.

– Нет. Но какая разница?

Псина бьет в гонг: «Бом-м». За окном рябит, поднимается куст-хохолок, а за ним следом – затылок большой кочки. Сильно зажмуриваю глаза, открываю. За окном рябь, потому что ветер гонит сюда море с говорящими рыбами.

Бом-м! Псина хватает меня за руку выше ладони, что-то бормочет, отсчитывает. Потом трогает слизкую штуку у меня за ухом, наклоняется, разглядывает наклеенные на грудь листы с усиками, оттягивает веко и что-то там высматривает, а стол с гибкими ветками шуршит под стеной. Он тоже хочет подойти и посмотреть, но стесняется ходить. «Вот они и пришли за тобой», – поют говорящие рыбы, а кочка с хохолком смеётся, потому что рыбы не могут ходить.

– Ого! – приговаривает Псина. – Ага!

Бом-м! Темные листики на стенах уговаривают танцующий стол не быть букой и надеть на рыбу рубашку. Кочка за окном начинает мяукать по-дракошковски, подзывая меня к себе, но я не могу прийти, потому что связан усатыми листьями.

Я не могу прийти, не могу прийти, не могу.

– Я возьму у тебя немного крови, хорошо? – спрашивает Псина, и я киваю, потому что ему не хватает крови на суп, а он очень мне помог, обвесив листиками и посадив на танцующий стол.

И еще он помог мне понять, что я не могу прийти, и кочка за окном будет мяукать навзрыд обо мне, и…

Псина делает еще один «Бом-м!» и колет меня в палец акациевой колючкой, которая никого не удержит на месте. Когда кровь брызгает из пальца, она еще черная в полутьме испытальни, а через миг – уже серая.

На Хмурой стороне кровь всегда серая.

Незабывание

Это я притащил дракошку в обитель, так что в каком-то смысле он мог считаться моим. На самом деле, меня к нему не подпускали – если не считать тренировочных заездов на Хмурую сторону. Но точно так же ездили туда на дракошке и все остальные выучни.

И всё-таки я хотел думать, что Тень выделяет меня среди прочих.

Заполучил я его очень странным образом – но не более странным, чем было само это существо. Без малого три года назад, ранней осенью, меня особенно настойчиво преследовали воспоминания о бабушке и дедушке. О том, что они просто отдали меня. И однажды, в один из дней, когда воздух был особо искристым и звонким, меня охватила совершенно невыносимая тоска. Я взял и сбежал из обители сразу после утренних занятий письмом и счетом.

Я просто думал сгонять к речке искупаться, чтобы смыть с себя эту зудящую тоску, но за воротами вдруг передумал. Мне захотелось прийти на рынок. Пройтись по шумным рядам, среди запахов солёных огурцов и поздней малины, найти среди торговцев старика или старуху, похожих на моего дедушку или бабушку. Перекинуться парой ничего не значащих фраз и что-нибудь купить у них, что-нибудь совершенно ненужное. И я отправился к ближайшему поселенью – оно было в паре попрычей, за лесом.

Они стояли за околицей. Старичок и старушка, маленькие, сухонькие, опрятные. Стояли спокойно и терпеливо, словно ждали меня.

Я шёл нога за ногу, делая вид, что смотрю за их спины, на крыши домов – почему-то я не мог рассматривать их, не хотел встречаться с ними взглядом.

– Сынок, возьми котёночка!

Моя бабушка много раз говорила, посмеиваясь: «Столько сил я вложила в тебя, столько любви, что часто думаю о тебе, как о сыне. Потом спохватываюсь: внук ты мне, внук! И все-таки – сыночек!»

– Сыночек, – эхом повторила старушка, – возьми котёночка! Уезжать нам надо, а он совсем крохотный, не пережить ему дороги!

По тряпице, простеленной на траве, ползало существо, похожее на сон безумца. Маленькое, угольного цвета, с кошачьей головой, прозрачно-зелеными глазами, рысьими ушами и гибким змеиным хвостом. Шерсть была только на мордочке и нижней части мягких сильных лап, всё остальное тело и хвост покрывали крупные чешуйки, с виду прочные, как кольчужка. Животное могло уместиться в ладонях, но при этом вовсе не производило впечатления беспомощного или милого существа. Скорее на ум приходило что-то вроде «серьёзной и опасной твари».

– Что это?

– Дракошка, – по голосу было слышно, что старушка улыбается, моя настороженность забавляет её. – Надёжный защитник, верный конь, добрый друг.

– Конь?

Я присел перед животным. Трудно было поверить, что эта малявка когда-нибудь вырастет хотя бы до размеров козы.

– Конечно, – уверенно сказала старушка. – Большой, сильный, верный зверь. Будет следовать за тобою повсюду, хоть по этой стороне, хоть по той.

Я наконец поднял взгляд и едва подавил удивленный возглас. На меня смотрели добрые карие глаза в крапинку под короткими выгоревшими ресницами.

– Нам в дорогу пора, – впервые подал голос старик. У него было доброе лицо, которое отчего-то делала еще более располагающим седая щетина на мощном подбородке. – Его нельзя брать с собой. Его место здесь.

Моё возвращение в обитель с дракошкой за пазухой наделало такого переполоха, что Хрыч даже не наказал меня за самоуправство и пропуск дневных занятий. В другое время меня бы, наверное, погнали во двор тренироваться с ветряком вместо ужина.

Дракошки – редчайшие создания, последние творины Чародея. Единственные существа, живущие одновременно и в солнечном мире, и на Хмурой стороне.

Глава 5. На все четыре

Хрыч

Утром приперся управитель с целой оравой писарей. Старый Пень давно вещал, что так случится и что с этого всё начнется, а после ночного приезда Пташки стало ясно, что гости нагрянут вот-вот. Но я всё равно при виде их едва не выдал «Мрак вас задери» или чего еще в таком роде.

Земледержец желает, земледержец повелевает, то-сё. Изучить, посчитать, доложить, приготовить места для соглядаталей.

Изучать и считать-то мы их пустили, пусть смотрят. На всё, кроме варительной, конечно. А про соглядаталей старый Пень им так и сказал: к бабке своей их приставьте да держите хорошенько. Управитель, непривычный к таким предложениям, глаза выпучил и начал оглядываться на нас. Мы ж своим видом показывали, что ничего необычного не услыхали – да оно так и было, в общем, от старого Пня наслушаешься.

Выучней писари и так и сяк крутили, и веревками измеряли, и в глаза заглядывали, и что-то всё время шкрябали на восковых дощечках. И так смотрели на парней, словно те могли на них броситься. Аж бледнели и потели, пока свои пометки делали.

А мы с Осой за их спинами переговаривались: представляешь, что бы стало с писарями, если б они Тень увидели? Они обычных парней так страшатся, что чуть не падают, так при виде дракошки точно бы в штаны наложили!

Или по возвращении в столицу подняли бы лишний шум, добавив нам проблем – так-то эти умники не знают, что у нас есть дракошка, потому как это не ихнее собачье дело… то есть, потому что мы забыли про него рассказать. Кто знает, как бы оно обернулось – может, земледержцевы умники захотели забрать его, а то и вовсе изничтожить безответную творину.

Словом, удачно вышло, что Пташка забрала Тень.

А вот то, что Пташка сделала перед этим, было как раз очень неудачно. Теперь я переживал не только из-за Гнома и Накера, но вдобавок за-за неё, дурёхи. И еще – из-за Мела и Сохача, на которых может отыграться земледержец, а мы даже не сможем ему помешать.

Меня это злит. Очень уж много мы вложили в этих детей, пока вырастили их хмурями, и творины из них вышли вроде как неплохие. И вообще – нам есть чем гордиться. Несмотря на то, что больше половины детей перемерло. Но кто-нибудь другой разве сумел то, что сумели мы? Вроде как нет!

Я привык думать, что по-настоящему, окончательно распоряжаемся своими творинами только мы, несмотря на все эти канцелярские повеления. А теперь что? Одни хмури пропали, другие не пойми чего чудят, третьих какие-то земледержцы могут взять и вздернуть на виселице! Невыносимо думать об этом, аж кулаки чешутся расквасить земледержцеву… лицо!

Перед управителем все мы, конечно, делали вид, что ничего не знаем о последних событиях – откуда нам про них знать, если Пташки тут не было? А признавать, что она приезжала – нельзя, не то нам совсем не дадут покоя. Но, вообще-то, все мы понимали, конечно, что это из-за её дикой выходки земледержец направил к нам свою свору именно теперь.

И сказать бы, что просто Пташка – дура, да так оно и есть! Но ведь что дура – это одно, а что её возможности оказались больше нам известных – это другое. И теперь не пойми: или Пташка – выродок, или с обеими девчонками что-то не так, или из всех наших выучней вылупились какие-то монстры.

И если так, то теперь даже мы не можем сказать, на что они способны.

Птаха

Дракошка тянется в ночь, как струйка дыма в открытое окно. Я им не управляю, это животное ещё в Полесье дало понять: или оно меня везёт, самостоятельно определяя дорогу, или оно мне откусывает голову, а потом определяет дорогу.

Впрочем, я-то всё равно понятия не имела, куда нужно двигаться, а вот Тень что-то чуял. Меня, конечно, зверски пугало, что дракошка волочёт нас в сторону Энтаи, но и в Полесье оставаться было не с руки после того, как я чуть не прибила земледержца. Так что всё правильно: нужно убраться отсюда как можно скорее, пока меня не начал искать каждый дорожный патруль.

Дракошка держался неподалеку от рек, потому вода у нас была всегда, а пищу он очень ловко добывал по ночам. Я делала вид, что притащенные им куры – это лесные куропатки.

– Ты ведь нас в беду не затащишь? – спрашиваю я, и Тень урчит, щурит наглые зеленые глазищи. Морда у него хитрая до ужаса, но она всегда такая.

Конечно, в случае чего от патруля мы сбежим: у меня есть Пёрышко – настоящее, выданное Хрычом, а не из моей «потерянной» и «найденной» коробки, а Тень – он тренирован нырять на Хмарьку вслед за нами, но… Но жутко мне от нее после того, что случилось, и вот хоть ты тресни. Не хочу приходить туда снова.

– Вообще-то, я теперь всего боюсь, – говорю я дракошке. Он воинственно хлещет хвостом из стороны в сторону, потому как защитник. А я повторяю, – боюсь. Не знаю, куда мне теперь приткнуться. Хоть со скалы сигай, чтобы не мучиться.

Водный краераздел мы пересекли через три дня пути. К нему доехали просёлками, лесами, заброшенными тропами: Тень – умный животный, понимает, что ему нельзя попадаться на глаза людям, обходит большие дороги. В обычное время я бы млела от этой тиши, красоты и свободы, от зеленых холмов насколько глаз хватает, от лесов с вкусным грибным запахом, от теплых маленьких речушек, в которых я бултыхалась вволю, смывая с себя дорожный пот и тревогу. Но на берегу я снова начинала думать о всяком и грызть ногти.

Вот бы Тень тащил нас в другую сторону, к Средьземному озеру! Мы могли бы доплыть до него по рекам, чтоб вода уносила мой страх до того, как он закрепится в голове!

Когда вокруг нас вырос энтайский ночной лес с огроменными мохнатыми деревьями, я подумала: надо же, самый страх только начинается, а я уже устала бояться. Просто до тошноты.

Накер

Понятия не имею, как это получилось.

Я думал, что кровь и «бом-м» смогут погрузить меня на Хмурую сторону достаточно глубоко, чтобы узнать у неё, где держат Гнома и отнятые у него фляги с Пёрышком. Я просто был в отчаянии и не придумал ничего более вразумительного. Но то, что творилось со мной в последнее время от крови и «бомов», наводило на мысль, что Хмурая сторона – нечто большее, чем мы привыкли думать, что эхо её мы можем слышать даже в солнечном мире.

Словом, я надеялся, что вместе кровь и «бом-м» сработают как надо – ну, они сработали. До того сработали, что никакое Пёрышко мне не понадобилось, и теперь я пробираюсь по энтайскому лесу во главе балагана: ошалелый Гном, взъерошенная Туча, икающий от собственной решимости Псина.

– Накер, подожди, – задыхаясь, просит Туча, но я не могу ждать, я хочу немедленно оказаться в тысяче попрычей от этого места. Никого за собой не тащу, вообще-то.

Гном подхватывает Тучу на руки, и все снова несутся по лесу за мной, за самым главным бараном. Воздух влажный, густой, пахнет подгнившей корой и наступающим утром, толстый ковер опавших листьев разъезжается под ногами, на лицо и волосы налипли лохмы паутины. Обе луны скрыты облаками, а может, гривастыми головами деревьев, почти такими же высокими, как облака.

Далеко за спиной остались распахнутые двери испытария, несколько десятков женщин и варчих, да еще трое мужчин. И открытые двери других камер – с теми, кто не может идти.

Надеюсь, оставшимся на ногах людям и варкам достанет ума не причитать рядом с полумертвыми «испытуемыми», а со всей возможной скоростью двигаться в сторону Подкамня. Пока еще есть время: до рассвета деревяшки будут дремать в своих чанах.

– Почему мы идем на юг? – слышу прерывающийся голос Псины сквозь хруст веток. – Подкамень же ближе!

Почему, почему! Дурацкий вопрос! Потому что я хочу немедленно рассказать про энтайцев наставникам, чтобы они рассказали земледержцу, чтобы тот сжёг этот лес ко мраковой матери, вот почему! И еще я чувствую, что Хмурая сторона выжидает, что она так легко выпустила меня в солнечный мир лишь потому, что мне нужно было сбежать из испытария.

Надеюсь, я навсегда забуду то, что видел, открывая двери камер. И что все другие тоже забудут. И что Энтая когда-нибудь сгорит белым пламенем, и все деревяшки тоже сгорят в своих чанах или еще где-нибудь.

От каждого движения в мое тело вонзаются раскаленные жала боли, я не могу толком расправить плечи и разогнуть спину, горят распухшие руки и ноги. Даже вновь обретенный меч, такой нужный и важный, мешает, вполне ощутимо креня меня на сторону. Я хочу просто свернуться кренделем под деревом и ничего не знать – но эта же боль кнутом гонит меня вперед. Стволы деревьев очень толстые, плохо различимые в ночной темени, и мне кажется, будто за каждым из них прячется по паре-тройке тощих высоких энтайцев. Что они поджидают нас впереди и нагоняют сзади, а деревья им помогают, заступая несуществующую тропу. Звезды были видны только над поляной у испытария, теперь они закрыты кронами деревьев, и небо над нами – черно-зеленые листья неестественной пушистости. Мне кажется, что мы сбились с пути и сделали круг, что вот-вот перед нами вырастет знакомая поляна, и энтайцы с задорным хохотом погонят нас обратно по камерам.

И так ли важно, что деревяшки не умеют смеяться.

Я верчу головой то туда, то сюда, потому что все время мне чудится какое-то движение, и при этом продолжаю нестись вперед почти бегом, едва поглядывая под ноги.

И замечаю черно-зубастую тень в последний миг, когда она уже летит на меня, чтобы повалить наземь и ощериться огромными зубами прямо в лицо.

* * *

– Тень! Я так тебе рад! И я чуть не обосрался!

Дракошка облизывает мои щеки шершавым языком, тычется лбом в висок, перебирает лапами и утробно урчит. Ух, какой нежный, давно ли это с ним?

– И тебе тоже рад, Птаха, – говорю я, повышая голос.

Но она не смотрит на меня, стоит, широко расставив ноги и уперев руки в бока, смотрит на Тучу таким взглядом… ну, у нее на лице будто два костра полыхают, которые должны быть видны за несколько попрычей. Туча стоит, задрав острый подбородок, глядит на Птаху с вызовом и даже пытается корчить презрительную гримасу. Впечатление здорово портят ее побелевшие пальцы, вцепившиеся в ладонь Гнома. А тот второй рукой обхватывает рукоять меча, и я не сказал бы, что это выглядит дружелюбно.

Какое-то время все буравят друг друга взглядами, потом отмирает Псина:

– Знаете что, давайте-ка присядем! Мы уже достаточно далеко от испытария.

Птаха качается вперед, и Гном закрывает Тучу плечом. Птаха поджимает губы, щурит бешеные голубые глаза и с подчеркнутым презрением оглядывает Тучину непокрытую голову. Медленно проводит рукой по своей голове, словно убеждаясь, что косынка на месте. Между прочим, еще неизвестно, кто выглядит по-настоящему непристойно: Туча с открытым всем ветрам пробором или Птаха с такой куцей косынкой дырчатой вязки. На нее хочется смотреть неотрывно, ожидая, когда же она соскользнет с головы, потому что кажется, будто соскальзывает она всё время.

В конце концов мы устраиваемся между деревьями у ручейка, куда нас выводит Тень. Земля тут покрыта упруго-зеленым моховым одеялом, дремлют у воды сомкнутые серые бутоны заряника, мохнатые деревья растут густо-густо, как кустарник, и их зеленые спины закрывают нас от энтайского леса, словно и не являются частью его.

Здесь еще темнее, но я вижу, как дрожат губы Птахи. Мне кажется, я должен что-то с этим сделать, но не знаю, что именно.

– Как вы очутились здесь? – спрашивает Гном, и мне хочется настучать себе по голове.

Что я за балбес такой, просто ум за разум! А Гном добавляет с подозрением:

– Ведь вы – точно вы?

В этом-то сомневаться не пристало, только у Птахи в глазах прыгают такие мявкучие бешеные коты, их бы даже чародейская иллюзия не повторила, наверное.

Она отворачивается, трет щеки ладонями, и на них появляются пятна. Я наконец рассматриваю Птаху хорошенько, насколько позволяет здешний сумрак, и вижу, какая она осунувшаяся, испуганная. Платье смято так, словно в нем спали несколько ночей подряд… зачем она отправилась в дорогу в платье? Перламутровые волосы – спутанные и какие-то потухшие, руки исцарапаны, ногти обломаны. Оглядываюсь на сброшенную с дракошки кладь, на торчащую из свертка рукоять меча – не Птахиного, обычного тренировочного.

Что вообще стряслось?

– Сбежали мы, вот что, – сквозь зубы выплевывает Птаха. – Нельзя мне больше в Полесье, я едва земледержца не пришибла. Он обиделся.

Теперь у нее и руки дрожат. Мы с Гномом переглядываемся. Туча и Псина ничего не понимают, но благоразумно молчат.

– Хрыч сказал, вы сгинули в Болотье, я хотела… ай, да словом, я подумала, земледержец про это не может не знать, прыгнула на Хмарь… в Хмурый мир, а там такая… погань…

– Земледержец знал, что мы здесь, – медленно проговаривает Гном, и каждое слово – как лопатой по башке.

Хотя чему удивляться? Ему очень нужны хмури, ведь мы – именно та сила, которая может нести его вперед долго и быстро, ведь молва раздула наши способности сверх всякой меры. И полесские жители, и владетели-обитатели других земель – они не знают, что мы на самом деле можем и чего не можем – они только видели, как мы умеем искать и убивать. Они не знают, что хмурей всего одиннадцать – думают, небось, что у Полесья нас целая рать, что эта рать готова заполонить каждый город или двинуться к граничным пределам…

Я всегда понимал, что мы – не столько инструмент, сколько оружие, созданное, чтобы сдерживать горячие головы и служить доводом в переговорах с владетелями других земель. Конечно, земледержец хочет больше этого оружия и доводов, а зависеть от обители – вовсе даже не хочет, да и скорость, с которой обитель нас растит, земледержцу едва ли нравится. Вот он и отдал пару хмурей самым умным умникам, энтайцам, чтоб те расковыряли да поглядели, чего у хмурей внутри и как можно делать таких же, но быстрее.

Только почему земледержец не побоялся, что деревяшки оставят это знание себе? Энтайцы не используют то, до чего дознаются, им достаточно просто понимать, как устроено то и это? Ну, положим, тогда понятно, почему они сами не делают тканей и стёкол, но неужели земледержец настолько мало дорожит нынешними хмурями, что спокойно отдал на растерзание двоих из одиннадцати?

– Не поняла я, что он знает и не знает, – ворчит Птаха, дергает поясок платья. – Я другое углядела.

Она умолкает, стискивает пальцы, потом снова начинает говорить и снова умолкает, прочищает горло и огорошивает:

– Я видела, что будет.

Мы молчим, боимся сбивать ее вопросами. Птаха опускает голову, трёт лоб, голос ее звучит глухо.

– На Хмарь… Хмурой стороне земледержец стоял на груде костей, ясно? А от нее натекали лужи крови. И руки у него в крови были, и она пахла прям как настоящая, а вокруг сталь звенела, и я знала, что это только будет, к тому всё придет, когда этот говнюк исполнит свои задумки. Хмурый мир мне показывал, что это зло, он требовал сразить его, а я – наконечник стрелы… Я и хотела, только…

Птаха говорит, всё громче, распаляясь, поднимает голову, вглядывается в наши с Гномом лица, и в предрассветной серости видно, как ярятся коты в ее глазах.

– Только меча при мне не было. Потому стража меня оттащила. Я нырнула глубже и сбежала, и скакала без продыху аж до обители, а там забрала Тень, и он меня приволок сюда.

Дракошка, все это время делавший вид, будто дремлет у ручья, дергает хвостом. Тускло переливаются чешуйки.

Я, как ни смешно, успокаиваюсь. Значит, земледержец и правда хочет соединять земли под собой, я всё правильно понимал, а значит – не такой уж я балбес и кое-чего стою, а значит – авось и не пропаду.

– И еще вот чего, – Птаха говорит быстро, словно боясь передумать, – там были цветные блескуны, в Хмуром мире. Кровь отливала красным, а кости – серым.

Так-так. А я думал, в испытарии мне лишь показалось, будто в Хмуром мире появились цветные искорки. Думал, это у меня в глазах рябит. Думал…

Выходит, Хмурая сторона меняется. Для всех, не только для меня. Она теперь видит и показывает больше, чем прежде. Больше, чем от нее ждут. Она сама стала решать, что на самом деле важно?

«Позволь узнать больше, – сказал я ей тогда. – Ты только показываешь, на чьих руках кровь. А я хочу знать, кто виноват в этом».

Я заставил Хмурую сторону думать? Не только видеть, но и осмысливать? И теперь она пошла еще дальше? А цветные искорки – это…

Да я с ума сошел, если хоть на миг представил, что одна моя фраза изменила целый Хмурый мир. Наверняка причина в чем-то ином, но… Но что нам теперь со всем этим делать? И, что важнее прямо в этот миг – куда нам со всем этим идти?

– Куда нам теперь идти? – эхом повторяет мои мысли Птаха.

Прекрасный вопрос. Я не знаю. В Полесье возвращаться нельзя, никого из нас, троих хмурей, там быть не должно.

У нас нет дома. Наставники нас прятать не будут, это опасно.

У нас нет родных людей, они или умерли, или продали нас назидаторам.

У нас нет друзей кроме тех, кто вырос вместе с нами в обители и теперь так же столкнется со странностями Хмурого мира. Может быть, у Гнома и Птахи их больше, не знаю, а мой единственный друг – здесь, в той же заднице, что и я. Ну ладно, полтора друга, считая Птаху.

В голове все мешается. Я зверски устал. У меня страшно болят плечи, ребра, ноги, пальцы. После того, как я посидел спокойно на этой полянке, тело словно закостенело, теперь каждое движение отдается вспышкой в глазах. Я зол на Гнома, который в испытарии просто торчал в одной камере вместе с Тучей и прекрасно себя чувствовал – и я зол на себя из-за того, что завидую ему.

Я хочу завернуться в кокон и заращивать раны. Я не должен был попасть в Энтаю. Меня ждали в прибрежном Подкамне.

Гном смотрит на меня. Птаха смотрит на меня. Все смотрят на меня. Замечательно. Всегда хотел оказаться во главе толпы-не-знающей-что-делать.

Развожу руками. Птаха мрачнеет, Гном задумчив. Можно подумать, они всерьез считали, что у меня есть ответы. Туча жмется к Гному и смотрит так, будто… ну, будто она точно знает, что он всё устроит и решит, и, вообще, она совсем спокойна.

– Не понимаю, о чем тут размышлять, – подает голос Псина, – раз в Полесье нельзя, то нужно идти в Подкамень. Вдобавок он ближе.

– Не пойду я ни в какой Подкамень! – перебиваю я. – В Полесье нужно, в обитель!

Остальные молчат. Псина отчего-то встревожен, словно ему есть дело, сгину я в дороге или нет. Гном смущен, и я почти вижу, как он подыскивает доводы, чтобы не отправляться в обитель. Туча смотрит на Гнома с тревогой, а Птаха сердито глядит на меня.

– Мне нужно в Полесье, – повторяю я вслух. – В обитель. Рассказать всё наставникам.

– Рехнулся безвозвратно, – с неудовольствием говорит Птаха, – так и знала.

– Это невыполнимо, – подает наконец голос Гном, – да и ни к чему. Мы не знаем, благодаря каким событиям оказались в Энтае, и как принимают хмурей на полесских землях после того, как Пташка… Так что из обители тебя, полагаю, тут же выставят. Чтобы беду не накликал.

– Мне нужно в Полесье, – повторяю с нажимом. – И я поеду в Полесье. Наставники должны узнать про энтайцев, другие хмури – тоже, все должны узнать про них, их лес должен сгореть ко мраковой матери! Я хочу, чтобы он сгорел, чтобы его пепел обосрали скальные гроблины, а потом опять сожгли, ясно?! И если наставники попробуют меня выставить – их я тоже сожгу!

Я понимаю, что вот-вот начну орать на весь лес, и умолкаю. Какое-то время сижу тихо, выравнивая дыхание.

– Словом, я хочу сказать, что мне нужно в Полесье. А вы идите в Подкамень. Есть там танна, которая мне обязана, пусть теперь позаботится о вас, пусть только попробует не позаботиться, тогда я её тоже сожгу, можете так ей и передать. Я расскажу вам, как добраться до рыбацкого поселка, найдете там длинный дом, спросите Зануда. Сама танна, наверное, в городе, но Зануд что-нибудь придумает. И вас там никто искать не станет, в Полесье только Хрыч знает, что мы были в той деревушке.

Гном бормочет какие-то возражения, но я вижу, что он говорит всё это лишь для порядка. Сейчас безопасность его женщины для Гнома важнее безопасности друга, но меня это не обижает: я-то как-нибудь справлюсь, а Туча и впрямь совершенно беспомощна в чужих для нее землях.

Я заставляю себя думать именно так, но на самом деле злюсь на Гнома. А кто бы не злился?

– Пр-ривет, Накер, дуралей!

Я не подпрыгнул только потому, что одеревенелое тело меня не послушалось. Остальные подскочили будь здоров – все, кроме дракошки. Тень приоткрыл зелёный глаз со змеиным зрачком, одобрительно оглядел перепуганные лица и лениво потянулся.

Колпичка сидит у ручья, вытягивает шею, помахивает синими крыльями и орет:

– Рада видеть твою р-рожу!

– Утихни, – шикает Гном, и птица, к моему удивлению, слушается. Вперевалку подходит к дракошке и принимается ковырять клювом седло.

– Кажется, эта штука хочет ехать с тобой, Накер, – замечает Птаха. – Или нет. Ты её знаешь?

– Светает, – скупо перебивает Псина, и я вяло удивляюсь, что он тоже, кажется, всерьез собирается идти в Подкамень. – Расходиться пора.

Никто не спорит.

Собираемся быстро – Птаха только забирает свою котомку, делит между нами пузырьки с Перышком, а я отцепляю от седла одеяло, сверток с остатками жареной птицы и одну из тыквенных бутылей, отдаю всё Гному. Псина говорил, что если идти быстро, то за полдня можно выбраться из чащи, а еще через пару дней – из самого леса. Попасть в Подкамень не так трудно, надеюсь. Во всяком случае, за время наших с Хрычом путешествий мы почти не видели патрулей в восточном приграничье варочьих земель.

Гном глядит в глубину просыпающегося леса. Там уже посвистывают птицы, по стволам деревьев с шорохом ползают жуки с черно-зелеными панцирями и короткими гнутыми рожками.

Я знаю, о чем думает Гном. Он думает, я с ума сошел и сдохну один в энтайском лесу. Или меня загребет первый же дорожный патруль в Полесье. Или Хрыч просто не пустит меня на порог обители. Что я иду на поводу у своего чувства долга и дурацкой жажды мести. Что после того, как меня понесло с Гномом в Болотье, трудно верить в моё умение выбирать безопасные, легкие дороги.

– Ты ведь потом приедешь к нам, в Подкамень?

Гном понимает: я предпочту одиночество компании полузнакомцев вроде Тучи и Псины. Возможно, я даже предпочту одиночество компании друзей. Но что-то мне подсказывает, да и Гном наверняка это чует: у хмурей-одиночек нынче будет мало вероятности остаться в живых. Назревает нечто, чего мы пока не можем понять и чему не находим названия.

Только смутные предчувствия. Только осознание огромной, непонятно когда выросшей неправильности. Стремление поведать обо всём кому-нибудь постарше, поумнее, помогущественнее. Цветные искорки в Хмуром мире.

– Я не знаю.

Гном кисло кивает, хлопает меня по плечу, получает ответный тычок и отходит к Туче. Та лишь кивает на прощанье, робко, отчего-то смутившись. Псина сует мне в руки пару своих склянок, быстро разъясняет их назначение и, тоже кивнув, отходит. Рядом остается только Птаха, смотрит в упор бешеными голубыми глазами, а пальцы ее быстро-быстро перебирают завязки пояска.

– Только попробуй потом не приехать, – тихо шипит она, – я не собираюсь торчать там одна с этими… ясно?

Она что, имеет в виду, что хочет быть в Подкамне со мной? Киваю, не придумав ничего лучше. Надеюсь, деревянность этого движения Птаха списала на мое состояние.

– Слушай, если вы соберетесь сжечь Энтаю… не, я помню, этот лес не горит, но вдруг вы придумаете, чего-нибудь с ним можно сделать, ну, забросать ядовитыми жабами или еще какое-то такое – вот только попробуй это без меня сделать, ясно?

Я киваю, едва понимая, о чем она говорит. Зато её «Попробуй не приехать» я понял очень даже хорошо, и эти слова не идут у меня из головы всё время, пока мы с Тенью и колпичкой едем в сторону Полесья. И в Полесье – тоже.

Конечно же, я не сдох один в энтайском лесу, даже если по большей части это скорее заслуга дракошки.

Мы движемся медленно. В Энтае я списывал это на осторожность Тени, в Полесье же понял, что он просто вредничает. Обходит по широкой дуге все дороги, которые выбрал бы я сам, и проводит нас, кажется, через все северо-восточные поселки, что заброшены еще с войны. Теперь они заросли сорняками и молодыми деревцами, печные трубы торчат из зелени, как руки утопленников, в полуистлевших домах гнездятся длинноногие пауки-плевуны и крикливые воробьи. Колпичка называет пауков «Пр-релесть».

Только в Полесье я наконец сознаю, что уже вовсю буянит лето, молодые листья давно развернулись и налились зеленью, цветы и завязь дали плоды, и они понемногу подрастают, а на полях крепнет гречиха. Мне казалось, в Энтае мы проторчали дней двадцать, но по всему выходит – все два месяца. Когда мы с Гномом уезжали в Болотье, по Полесью еще гулял зябкий ветерок, и старый Пень ворчал, что одна холодная ночь убьет все зацветшие вишни.

Всю дорогу меня преследует боль и ощущение неправильности происходящего. Я не должен нести в обитель сложные вести о всяких таинственных испытариях и свою жажду отмщения. Я должен был отправиться в прибрежный Подкамень еще… сколько времени прошло? Опять сбился со счета. Мне не следовало быть ни в Болотье, ни в Энтае, ни здесь.

Но если бы я не поехал в Болотье, Гном бы сгинул в испытарии, и мы бы никогда этого не узнали. Я спас его, отчасти отплатив за те годы, когда он меня выручал. А вести об энтайцах, которые я несу, способны переменить вообще всё происходящее в окрестных землях.

«Или нет», – ехидно говорит в моей голове голос Птахи.

Несколько раз Тень подводит нас и к живым селениям, к лесным сторожкам, лагерям охотников и лесорубов. Смотрит на меня ободряюще и выжидательно, ныряет в Хмурый мир, появляется снова и тут же ныряет обратно, приглашая следовать за собой, пройти через селения по Хмурой стороне.

Но я не собирался тратить на это единственную флягу с Пёрышком. И приходить на Хмурую сторону просто так, за компанию с дракошкой, тоже не хотел: неизвестно, как она воспримет это, да и исследовать ее теперь нужно повнимательней, в спокойной обстановке, а не в лесах и на дорогах. Сначала нужно добраться до обители. Потому я заставлял Тень обходить селения – ну, насколько его можно заставить что-то делать или не делать.

На пятый день пути дракошке надоело упрашивать по-хорошему, и он вывел нас прямо на полесский дорожный патруль.

Хрыч

Управитель все ж таки навязал нам своих согладяталей, целых трех. Теперь они торчат на всех занятиях, а после занятий непрестанно скользят по обители, как бессонные тени. Не болтливые, тощие, верткие, шмыг-шмыг, то там, то тут. Только думаешь, никого нет рядышком – на тебе, выскальзывает змеюка из сумрака. Пырится на тебя ледяными глазами. У меня от них мурашки по загривку бегают целыми стадами. Повидал я таких на своем веку, башку даю на отсечение: они только и дожидаются, когда им позволят всех нас перерезать.

Старый Пень говорит, бояться их нам не след. Они – лишь упреждение: не дергайтесь, значит, все вы в земледержцевом кулаке. Еще Пень сказал, что соглядатали тут караулят возвращение Пташки, потому как некуда ей больше деваться, помимо обители. «А есть и вероятие, что эти псы нюхливые не одну её изловить ожидают», – добавил старик, окончательно нас запутав.

Слова старого Пня нас не больно-то утешили, поначалу мы все ходили по обители при оружии. Все, кроме него самого, ему нипочём, как всегда. Он и варительную отстоял, сразу сказал соглядаталям: только через моё бездыханное тело. Все записи туда снес, двери запер и ключ носит на шее. Правда, они про варительную и не заикались. Я так мыслю, был бы у них там какой интерес – они б не постеснялись открутить башку старому Пню да и забрать из варительной всё, что надо.

Поначалу соглядатали ох как старательно всё вынюхивали, и впрямь как псы-ищейки, но довольно быстро утомились проявлять бдительность. Уже через несколько дней куда больше интереса у них вызывали копченые ребра с кислой капустой, что стряпала Грибуха, да самогонка – её старый Пень гонит в варительной, которая у нас, вообще-то, устроена для эликсиров и настоек.

Так что в ту ночь, когда дракошка приволок в обитель побитого, ругающегося Накера, соглядатели упивались самогонкой и резались в камчётки где-то в восточном крыле обители. Ни в жизнь не поверю, что старый Пень утащил их туда случайно.

Накер

– Я просто увидел, что они сделают в будущем, понимаешь? И те патрульные, и люди в поселках, через которые мы драпали с Тенью. Они все или погибнут, или убьют других людей. Или то и другое сразу.

– Ты сиганул в Хмурый мир без Пёрышка и узрел там будущее, – повторяет Хрыч.

Надеюсь, я смотрю на него не слишком заискивающе. Я так хочу верить, что у него есть ответы! Что наши наставники читали о чем-то подобном в тех указаниях, по которым лепили нас. И теперь они знают, что делать и как избавить нас от… сам не знаю, от чего.

– И еще – пираты-похитители, козни земледержца, энтайцы с испытариями. Ага. Ты чего, мрак тя задери, мухоморов обожрался?

Последние слова Хрыч почти выкрикивает мне в лицо, и его голос еще долго дрожит на каменных стенах старой тренировочной комнаты.

Когда-то я ненавидел эту комнату – но тогда я был маленьким. Теперь я взрослый, а она старая. У неё пыльные соломенные манекены, сухие бочки под стенами с каким-то барахлом внутри, ржавые железки в углах, борода-паутина на потолке. В середину втащили огромный стол с лавками, несколько спальных мешков – судя по всему, тут наставники едят, отдыхают и бьют баклуши. От прежней тренировочной комнаты остались только частые узкие окна, в которые заглядывают любопытные глаза звезд.

Хрыч начинает нарезать круги вдоль стен, и я понимаю, что не было упоминаний о подобном в тех записях, по которым нас растили. Что наставники знать ничего не знают, а мы, одиннадцать хмурей – наедине с тем, во что превращается Хмурая сторона.

– А и хорошо!

Хрыч бросает мне сигиль варкской стали, и я ловлю ножны в последний миг, неловко, хрустнув суставом. Не до конца зажившие раны на плечах стреляют болью в затылок, отвыкшее от ежеутреннего прави́ла тело словно за собственными движениями не успевает. Наставник стоит против меня, широко расставив ноги, словно на качающемся плоту.

Как-то слишком много новых событий на одну мою голову, правда, я не успеваю их даже осмыслить, не то что…

– Давай, покажи, как это делается! Погляжу я, как ты пройдешь без Пёрышка, погляжу!

Голос Хрыча дрожит, и до меня доходит: наставник о чем-то уже догадывался, и он на самом деле не знает, на что мы оказались способны. Он боится меня. Он боится всех нас и орёт, заглушая собственный страх.

Медленно вынимаю меч из ножен. Точно такой, какими нас загоняли на Хмурую сторону… сколько лет назад? Тот же самый. Наверняка. И та же комната, только старая, бородатая, беззубая.

Ныряю в Хмурый мир, как в реку, без всяких там Пёрышек, приговорок и расшаркиваний – просто дергаю на себя невидимый полог и погружаюсь в серое марево. Это так же просто, как открыть глаза.

Плевать мне на метания Хрыча. Щадить своих назидаторов теперь, что ли? Сами нас такими сделали – сами теперь и получайте, хоть орите, хоть плачьте, хоть…

Я – наконечник стрелы, разящей зло! Без промаха бьющей!

Стою перед мглистым силуэтом наставника, не в силах поднять меч. Вижу, как за ним клубится тьма, как расходятся из-под его ног тропинки, и каждая усеяна высохшими человеческими костями, и каждая теряется во мраке. Куда бы он ни пошел в будущем, какой бы выбор он ни делал на своем пути, итог будет один: горе и смерти других людей.

Сотен! Тысяч!

Хрыч – тьма. Путь его – зло. А я – наконечник стрелы, разящей… Я вершу справедливость!

Поднимаю меч. Хмурый мир толкает меня под руку, требует возмездия, крови – только тело отчего-то становится неловким, тряпочным.

Хмурая сторона не ошибается. Я многажды уяснил это для себя и доказал другим: в Полесье, Подкамне, Болотье и на ничейной земле. Другие хмури умножили этот успех… нет, не так – все мы, равные друг другу, сделали это. Поверили в свои способности и уверили других.

Ох, как мало мы знаем об этих способностях и о том, что может показать нам Хмурый мир!

Мглистая фигура Хрыча шаг за шагом отступает. Под ее ногами хрустят ветки и кости. Хмурый мир оживает, он всё меньше походит на тот, призрачно-ненастоящий, каким был все прежние годы.

Стискиваю рукоять. Как трудно понять, что нужно делать, когда долг приводит тебя на самую кромку клинка. Когда всё, чему тебя учили, оборачивается камнем, летящим в лицо.

Тропинки, усыпанные костями, разбегаются из-под ног Хрыча. Я ведь всегда знал, что он – та еще тварь. Все знали. Я не удивлен, что он зарвётся и придет к вот этому… к дороге из костей и скрипучего пепла.

Я – наконечник стрелы, разящей зло! Без промаха бьющей!

Мглистая фигура пятится от меня, и я ее не удерживаю.

* * *

– Что ты увидел?

Хрыч смотрит на меня исподлобья. Перед ним на столе – большая кружка с самогоном и коврига, от которой отъедает куски колпичка. Косые лучи солнца высвечивают царапины на столешнице.

Надо же. Не «Что на тебя нашло?», не «Сдурел ты, что ли, мрак тя задери?», а «Что ты увидел?». Потому что Хмурый мир не ошибается, потому что мы уяснили это для себя и доказали другим.

В углу ворочается недовольный заключением дракошка. Я не хочу вспоминать, как втащил его сюда, в старую тренировочную комнату. Тень пытался буянить, носиться туда-сюда, ронять соломенные чучела, столы, лавки и бочки мрак ведает с чем. Угомонился, лишь когда колпичка прикрикнула на него: «Смир-рно, тварь!»

У Хрыча измотанный вид. Наверное, не спал этой ночью, как и я. Так же ворочался в кровати, прислушивался к себе и к чему-нибудь вовне. А скорее, он и не пытался спать. Совещался с другими наставниками и со старым Пнём. Ничего они не придумали, судя по потухшему взгляду Хрыча и той сосредоточенности, с которой он цепляется за кружку.

Я бы сам рад сосредоточенно за что-нибудь уцепиться.

Хрыч-то еще после Птахи понял: способности хмурей вдруг взяли и вышли за грань того, о чем было известно, он не допускает мысли, что я просто спятил или захотел пристукнуть его по велению сердца. И все же я не могу удержаться:

– Может, ничего я там не увидел. Просто захотел тебя поблагодарить за свое счастливое детство.

Не спуская с меня взгляда, он делает длинный глоток, морщится, стучит кружкой о стол. Я сижу напротив, потрошу на волокна сушеное мясо.

– Хмурый мир не впускает твоих желаний, ненависти, жажды наживы. Он бесстрастен.

– Спасибо, наставник. А то я запамятовал, почему мы не прибили тебя раньше.

– Стало быть, с твоей памятью разобрались, – он без улыбки смотрит на меня, потом делает еще один глоток. – Так что ты там увидел?

В комнату вваливаются Оса и Бородач, на ходу продолжая что-то обсуждать, и это избавляет меня от ответа. На какое-то время. За ними бесплотной тенью просачивается Пень.

Я смотрю на Хрыча и вдруг понимаю, что он старый. Как и тренировочная комната. Под глазами наставника наметились мешки, лицо расплылось, обвисло, сжимающие кружку пальцы – все в черточках, а под расстегнутой рубашкой видны седые волосы и сухая дряблая кожа. Мой наставник, мучитель и назидатор, этот мощный вояка – он стар. Эта мысль меня обескураживает. Кажется, Хрычу теперь около пятидесяти лет – столько было моему деду, когда я видел его в последний раз, и дед тогда выглядел изрядно пожившим.

Снаружи стучат тяжелые капли. Облако, что зацепилось с утра за горный бок, наконец пролилось дождем.

И еще я вдруг соображаю, что цветные искорки Хмурого мира – это отблески его чувств. Он становится не просто бесстрастным наблюдателем – он начинает жить. И я понятия не имею, что это означает для всех нас.

Хмурый мир стал смотреть дальше привычного и увидел нечто, что его встревожило. Почему так вышло, что все, кого я и Птаха видели на той стороне – будущие убийцы? Хмурый мир говорит, что каждый из них, от земледержца до моего наставника, от случайных дорожных дозорных до людей из степного поселка, станет причиной смерти других людей. Как это возможно? Люди не убивают друг друга с таким усердием, разве что…

Разве что Хмурый мир видит новую войну.

– Будет война, – ошалело произношу вслух.

Разумеется, будет. Почему я раньше об этом не подумал? Я понял, что земледержец хочет прибрать себе все другие земли края, но кто их ему отдаст? То есть кто-то, конечно, отдаст, согласится на зависимое соправительство, напуганный хмурями, остроглазыми дипломатами, союзами Полесья с соседними землями и другими соседними землями, но…

Да еще как-то со всем этим связаны энтайцы, вести о которых я вывалил на наставников после приезда. И варки, и люди к чему-то готовятся, а у деревяшек, конечно, есть свой неведомый интерес, который может оказаться похлеще всех прочих.

Будет война. Не в одних землях, так в других, если не во всех сразу. И в этот раз энтайцы с их учениями и варки с их машинами сыграют в войне роль поважнее.

По моей спине бегает стадо мурашек. Хрыч, сильно запрокинув голову, пьет из кружки. Оса подпирает стену, сложив руки на груди, смотрит прямо перед собой, и выражение лица у неё всегдашне-кислое. Ей хоть война, хоть дивный новый день – одинаковое зло и ненавидит она всё это в равной мере.

А я ведь совсем не цепенею больше перед наставниками. Не боюсь их. Не смотрю на них снизу вверх и даже не хочу слать их в самый мрачный мрак. Это так странно, очень-очень странно и отчасти даже грустно, потому что мне не на кого больше сгружать тягость своих открытий, теперь мы все – подобные друг другу гребцы в одной лодке, которая несется прямиком в водоворот.

Или… нет?

– Это мы уже угадали, – скрипит старый Пень. – Теперь нам понять бы, почему да как. И что можно с этим сделать. Что вы можете сделать.

– Мы?!

– Нет! – рявкает колпичка. – Мы! Мы-мы-мы!

– Утихни, – ворчит на неё Пень. Птица воинственно поднимает крылья и беззвучно разевает клюв. Пень усаживается на лавку, наливает самогонки и себе. – Оса, поднимай зад, твой черед занятия назидать. Пусть ведут выучней на дальнюю лужайку, и непременно этих с собой заберите, если они после вчерашнего способны передвигаться. А если не способны – передвинь их сама, поскольку как нам они тут без надобности.

Тень поднимается на передние лапы – словно гора сажи восстала из угла.

– А нам требуется подумать, – говорит Пень. И это значит, что на самом деле он уже всё придумал для себя.

Дракошка длинно потягивается и перетекает чешуйчатым телом ближе к столу. Таращится голодными зелеными глазами на колпичку.

– Пр-рочь, прочь, тварь! – несмело курлычет она, бочком отступая к середине стола.

Хрыч смотрит в свою кружку. Оса, прямая, как грабля, выходит из комнаты, в дверях сталкивается с Грибухой. Та вразвалку движется к нам с большим казаном наперевес. Из казана вкусно пахнет жареной капустой и мясом. Рукава рубахи у Грибухи закатаны, открывают дряблые толстые руки, и при каждом шаге на них колышутся валики жира. Колышется вся Грибуха, косолапая, улыбчивая, уютная. Ставит казан на стол, садится против Хрыча.

Бородач выуживает из бочки четыре кожаных кружки. До ужаса ловко у него это получается, цап – и на каждом пальце единственной его руки висит по кружке. Бородач с прищуром осматривает их, сильно дует внутрь, чихает и ставит на стол. Наливает самогона из гигантского кувшина. Самогон пахнет грозой и опятами. Что Пень с ним делает, мрак забодай?

Делаю глоток, и в горло впиваются тысячи дракошковых когтей. Из глаз брызжут слезы. Мраково ты племя, я не могу вдохнуть! Дракошковые когти вспарывают изнутри дыхалку до самого живота, падают туда камнем – и неожиданно растекаются мягким согревающим теплом. Я делаю вдох, всхлиписто-прерывистый, словно в прежние времена на Хмурой стороне. Перед глазами плывет.

– Много бр-ражки на борту, – голос колпички тоже плывет, словно она крякает из-под кучи тряпок.

Кто-то подвигает ко мне тарелку, вкладывает в руку ложку, и я зачерпываю горячую, крепко перченую Грибухину стряпню. Капуста, мясо, еще что-то сытное, волокнистое. Вкусно. Особенно после самогона.

Наконец проморгавшись, я вижу за столом наставников. На меня никто не смотрит, все едят и пьют, Хрыч и Бородач обсуждают что-то, сдвинув головы, взбудораженно хлопают руками по столу. Грибуха скармливает колпичке куски кособокой лепешки. Пень подсовывает мне заново наполненную кружку, и я делаю еще несколько глотков, словно в полусне. Теперь горло не дерет, просто согревает живот, а в голове становится мутно и славно. Где-то глубоко в груди развязывается тугой узелок, что всю дорогу не давал мне толком дышать. Я так привык к нему, что перестал замечать, только дышать в полную силу всё равно не мог. Даже боль в плечах и ребрах, к которой я привык с последней ночи в испытарии, становится тупой, нестрашной.

– А он откуда знал? – взрыкивает Бородач, указывая на дракошку. Тот лениво открывает ярко-зеленый глаз.

Хрыч бубнит, Бородач с ним не соглашается, еще сколько-то времени наставники спорят и клянутся в чем-то духом учения, потом подхватывают свои кружки и перебираются поближе к дракошке. Тот открывает другой глаз, нюхает Хрычеву кружку и отворачивается с гадливым «Бэ-эх».

Грибуха в шутку предлагает колпичке мясо, и та тоже в шутку клюет ее за палец. Грибуха смеется, и все ее рыхлое тело колышется, будто танцует. Так же танцевали кочки на Хмурой стороне. Только кочки холодные, а руки Грибухи – теплые, добрые. У нее вспухшие суставы на пальцах и широкие, кое-как подстриженные ногти.

В детстве, когда нам особенно сильно доставалось на занятиях ивовыми лозинами или палками, Грибуха была единственной, кто мог пожалеть нас. Бывало, она приносила кусок мороженого сала, чтобы приложить к кровоподтеку, или миску воды с чистотелом, чтобы смыть запекшуюся кровь. Или просто садилась подле кровати выучня и тихонько гладила его по лбу. От этого еще сильнее хотелось разреветься.

Мы знали, что Грибухе за это достается от назидаторов. Мы знали, что нас нельзя жалеть, чтобы мы «рвались в Хмурый мир от тягостей этого». Грибуха тоже это знала и приходила нечасто. Только если было «совсем уж невмоготу знать, как дитё там мучится».

В голове гудит, тихо и благостно. Хорошо мне тут, несмотря на всё, что было прежде. Никто меня не найдет в обители, никто не достанет. А неведомые эти, которых увели младшие назидаторы с Осой… ну… я пытаюсь сообразить, что здесь не так, но мысли вдруг становятся огромными, как большая кочка с хохолком, которая выглядывала из-за дома в Болотье. Этих увели, но мне почему-то всё равно нужно их бояться. Почему?

Почему я вообще должен кого-то бояться? Я – хмурь! Я даже энтайцев не боюсь и не боюсь их леса, хоть сей миг пойду бродить по нему и здороваться с мохнатыми стволами старых деревьев. Кто и что может мне сделать? Я могу ходить в Хмурый мир! Даже без Пёрышка!

Делаю еще глоток из кружки. Немного самогона проливается на рубашку. Он пахнет грозой, а за окном льет прозрачно-серый дождь, потому выходит, что мы как бы с ним заодно. Наверное, нехорошо под дождем Осе, младшим назидаторам, выучням и этим, соглядаталям, которых увели из обители, чтобы они не увидели нас с дракошкой.

– Он же не простая животина, он творина тварьская, понял? – Бородач стучит кружкой где-то далеко-далеко, а Хрыч отвечает ему прямо у меня над ухом:

– Творина творину за сто попрычей чует, мрак их забодай. Понял.

Рядом со мной на лавку грузно опускается старый Пень.

– Тебе нужно в Загорье, – доносится до меня через шум в голове, и я вяло удивляюсь: зачем кому-то нужно в Загорье, разве оно еще есть на картах, разве оно имеет какое-либо значение теперь, когда полесские хмури…

– Накер, ты слышишь? – повторяет Пень.

Я поворачиваю голову и смотрю на него, хотя он почему-то расплывается перед глазами.

– Накер. Тебе нельзя оставаться. Тебе нужно в Загорье.

Моргаю несколько раз, и старый Пень из расплывчатого становится обычным: неказистый, морщинистый, с большими ладонями-лопатами и цепкими, не старческими глазами. Наверное, это единственный человек, кроме Птахи, которому я всегда смотрю в глаза. В них нет угрозы, а есть что-то такое… кажется, что если хорошенько всмотреться в них, то можно увидеть себя.

От этой мысли мне становится смешно, и я прячу улыбку за кружкой с самогоном. Он уже не греет и не царапает, просто пахнет опятами. Запах грозы куда-то выветрился. Пень ждет, пока я сделаю глоток.

– На кой мрак мне в Загорье?

Я выговариваю слова осторожно и тщательно, потому что они запутываются на языке.

– Там могут знать, что происходит с вами. С хмурями. Что происходит вообще. Ты в любом случае должен убраться из обители, так что вот тебе направление, дружок.

«Убраться из обители». Обидно слышать такое, да еще от старого Пня, который здесь просто… ну, что-то вроде смотрителя. Хотя наставники на него и оглядываются, как на древнюю мудрую черепаху из тех историй про сотворение мира, но все ж таки. Чего он тут раскомандовался?

– Пе-ень, – слышу я из-за спины голос Хрыча и по этому голосу понимаю, что он кривится, словно у него зуб болит.

– Заткнись, – скучно бросает Пень.

И Хрыч затыкается.

Грибуха сидит, не поднимая взгляда. Колпичка, не мигая, пялится в окно. Бородач молчит, и даже Тень прекращает постукивать хвостом по полу. В моей голове все окончательно перемешивается.

Пень… он кто такой вообще, если может так говорить с Хрычом?

Почему никто из наставников не отправляется в Загорье, если там знают ответы?

Почему они вообще ничего не делают, просто растят новых хмурей, как будто всё остальное не имеет значения? Они не пытаются защитить нас от энтайцев… и от полесского земледержца, который отдает им нас, наставники не пытаются выяснить, что он такое затеял, остановить его – хотя остановишь такого, пожалуй. Но хотя бы разобраться, хотя бы рассказать другим, что он как-то связан с Болотьем, пиратами и энтайцами, с их мерзкими испытариями, в которых…

Что затеял полесский земледержец? Чем грозит это каждому из нас, каждому из них, тех, кто сидит за столом и заедает самогон капустой с мясом? Всем плевать, что ли?

Наставникам вообще на все плевать, даже на хмурей, которых они столько лет растили? И на тех, которых они растят нынче, которые ушли сегодня в дождь вместе с младшими наставниками?

Из вопросов скатывается целый снежный ком, застывает мерзлой кашицей у меня в голове. Благостный туман понемногу уползает из неё, а в груди снова стягивается узел.

– Почему ты думаешь, что в Загорье что-то знают? – раздельно проговариваю непослушным языком.

– Потому что обителей две! – гаркает у меня за спиной Хрыч, и в ушах так звенит от этого вопля, что я не сразу понимаю смысл слов.

– Две, – повторяет старый Пень и, запрокинув голову, цедит самогон из кружки, словно воду.

Ледяная каша в моей голове мешает мыслям двигаться, потому я просто сижу и жду. Пень ставит кружку на стол, очень медленно, аккуратно.

– Шесть лет назад, когда войны окончательно утихли, когда мы перестали резать друг друга… Когда наконец каждый решил для себя, что не воевать – лучше, чем воевать, когда все счёты были сведены, а несведенные – забыты. Когда сгоревшее стали отстраивать заново, а то, что нельзя было отстроить – оставили на волю песка, травы и ветра. Тогда многие стали думать: есть ли способ удержать равновесие, не дать всему этому повториться снова? Есть ли то, что встанет на место ушедших чароплётов, которые прежде были силой, хранившей равновесие?

Пень говорит очень спокойно, четко проговаривая слова, и меня это пугает больше, чем наполненный злобой крик Хрыча.

– В башнях Чародея, в здешних и на загорской земле, отыскались некоторые его записи. Многое сгинуло, сгорело, сгнило, но кое-что удалось найти. Ты ж знал, что он отсюдошний был, Чародей, нет? Отсюдошний. Временами жил в Полесье, а временами – в Загорье, в тиши, в башенке у долины озер и водопадов… Ну вот, часть его письменов мы отыскали, а часть – загорцы. Было в тех письменах кое-что о Хмурой стороне. Чародей не пояснял, что она такое, но описывал, как она действует, и в записях было сказано достаточно, чтобы понять, что туда можно попасть. В намеках, набросках мы разбирали указания о том, как готовить людей, что смогут приходить на Хмурую сторону в поисках истины и справедливости. Людей, которые станут «железной рукой, хранящей равновесие» – именно так писал Чародей. Многое в его записях было туманно, неполно, кое-какие куски противоречили друг другу. Чего-то мы не понимали вовсе – он ведь не для обычных людей всё это писал, а для кого – кто знает. Может, для себя или для своих выучней. Разве ж мог он подумать, что вскорости помрет, что его смерть приведет к череде войн, а все чароплёты погибнут в первые их годы, все до единого? Даже те, что считались спасшимися и затаившимся, оказались мертвы.

Старый Пень смотрит в кружку так, словно хмельная бурда обещала открыть ему какой-то секрет. Потом делает глоток.

– Ну, для начала, поняв, что свалилось нам в руки, мы с загорцами едва не учинили новую войну – за справедливость. Однако вовремя одумались, спасибо духу познания. Решили использовать чародейские записи, решили сами вырастить для себя ту силу, которая сумеет сохранить равновесие. Вначале думали сделать общую обитель – не уговорились. На чьей земле она должна стоять, чьим законам подчиняться, чьего слова слушать? Как решать спорные вопросы, которых решить предстояло достаточно – ведь в записях Чародея было так много умолчаний, непонятных и сложных вещей – да сам мрак бы в себя закуклился в попытке разобраться в этом. Ни к чему мы не пришли, и тогда каждая обитель решила идти своим путём, а чтоб чего не вышло, мы для привязки…

– Заткнись! – рявкает вдруг Хрыч. И Пень затыкается.

Снежный ком в моей голове такой большой, что сказанное Пнем там уже не умещается.

Что произошло со второй обителью? Почему мои наставники не могут просто списаться с загорцами? Почему мы никогда не слышали о других хмурях?

Что за мрак пробежал между Полесьем и Загорьем, а?

Мы, выучни, всегда считали, что это только для нас Загорье – близкое, ведь все мы родом оттуда, ну кроме Гнома, быть может. Что полесцы вообще не считают загорцев соседями, потому что прямого сообщения между землями нет, туда можно попасть только через Подкамень или северные владения ничейцев, что на западе от Полесья, тьфу ты, мрак ноги поломает. Но теперь мне кажется, между Загорьем и Полесьем пробежало и нечто иное. Будто кто-то нарочно заставил их пренебрегать друг другом – потому как при таких отношениях, которые мы представляли прежде, не могло идти речи про общую обитель, общие дела и общие тайны и не могло быть никакой «привязки», о которой обмолвился Пень.

– Ты должен поехать в Загорье и найти там вторую обитель, – говорит Бородач из-за моей спины. – Если кто чего и знает – только они.

Загорье. Как я хочу вернуться туда и как не хочу возвращаться!

Столько воспоминаний – светлых, теплых. Со временем они выгорели, истончились, и теперь мне страшно до них дотрагиваться – кажется, даже если просто подойти поближе, чтобы внимательней рассмотреть – они рассыплются цветастой трухой, и тогда от прошлого не останется ничего, и тогда я стану таким же беспамятным и неполным, как все остальные нынешние хмури.

Живы ли мои родные? Сколько лет прошло – пять, семь, десять? Я не помню, не могу сосчитать. Помню каждый год обучения, но когда пытаюсь выстроить их в ряд, как горошины в стручке – они разбегаются.

Я не знаю, живы ли бабушка и дед. Да и надо ли мне это знать?

Они продали меня в здешнюю обитель, как продали всех других выучней их родные. Что мы теперь можем сказать друг другу при встрече? Сумеют ли они смотреть мне в глаза, нужно ли мне это? Что я могу и хочу услышать от них? Сбивчивые объяснения? На кой мрак они мне нужны?

Если бабушка и дед умерли, меня больше ничего не связывает с миром моего детства.

Если бабушка и дед живы, встреча разрушит мои воспоминания, потому что люди, которых я помню и люблю, не могли продать меня полесским назидаторам.

– Тебе непременно нужно в Загорье, – слышу я голос Пня, и он звучит так глухо, словно у меня на голове – толстая меховая шапка. – Теперь не важно, чего ты желаешь или не желаешь, поскольку творятся вещи, которых никто не ждал и не мог предположить.

А хотели наши наставники что-то знать, если уж на то пошло? Они выстроили науку для нас из записок Чародея и собственных знаний, которые восполнили то, чего не доставало в записях. У них что-то получилось… они на этом и успокоились. Отсекли лишнее, усилили удачное, готовят новых хмурей, которые будут сильнее нас и всё такое.

Для чего готовят? Это хоть сколько-нибудь тревожит наставников? Что земледержец собирается сделать с нами, с Полесьем, с другими землями, при чем тут энтайцы, какая роль отведена хмурям во всем этом?

И почему земледержец изменил свои планы? Ведь поначалу всё складывалось именно так, как ему было нужно – но почему потом появились пираты, болотцы, испытарии? Земледержец понял, что хмурей слишком мало, чтобы… что хмури слишком слабы, чтобы… что мы – просто совсем не то, чтобы… что? И поэтому он…

Нет, не понимаю. Не знаю, при чем тут энтайцы, болотцы Что они сделают для земледержца такого, чего не сделаем мы? Насколько мы оказались не тем, что он хотел видеть?

Нет, опять не так. Обитель была создана при старом земледержце. Кто сказал, что сын полностью следует планам отца? Или следует вообще? А, еще варки. Наверняка варки со своими машинами тоже при чем-нибудь.

Я совсем не понимаю, что происходит нынче на этой земле, я лишь знаю, что у каждой стороны есть свой интерес, Хмурый мир видит новую войну, а хмури – не наконечник стрелы, а острие копья, которое чья-то рука готовится вонзить в целый мир, не разбираясь, где в нём зло, а где… нет, не добро. Просто жизнь. Уж какая есть.

Что из этого – справедливость, и что мы должны вершить?

Совсем рядом с нами живут нормальные люди, ничем таким не забивающие голову. Сеют-пашут. Сегодня, быть может, собирают червеца в клубайке, к примеру. Вечером сложат его в кислый квас, сделают краску и продадут её на рынке в ближайшем городке или сами покрасят полотно и пряжу, пошьют себе красивые одежды ко времени свадеб. Что этим людям до хмурей, энтайских испытариев и земледержцевых интриг?

Зачем им новая война?

Откуда-то выныривает воспоминание: два года назад, время перед жатвой, сухая земля, оплетенная земляницей, смех баб, визг детей. Как меня занесло туда? Кажется, тоже спьяну. Отчего бы еще я полез к людям?.. Серьезные серые глаза под косынкой, надвинутой почти на брови. Поудалекий пригорок, за которым не видно смеющихся баб и визжащих детей. Смятые пучки травы мохны, выпростанные из косынки волосы цвета скошенного сена, острые плечи под небеленым полотном платьица, пахнущие земляникой губы, щеки, шея, крик-смех острокрылой песочницы в облачных небесах, а потом – глаза Птахи с бешеными котами, горящее от пощечин лицо, смех баб, визг детей.

…или нынче уже не червеца собирают, а камаху? Начала она вылупляться или нет? Сколько времени мы пробыли в испытарии? Я подсчитывал по пути, но теперь не помню, что насчитал.

– Накер, ты слышишь?

Делаю долгий глоток из кружки. Ставлю ее на стол аккуратно, как недавно делал Пень. Не хочу, чтобы он понял, насколько я пьян. Я сам этого не понимаю, пожалуй. Свой самогон Пень наверняка настаивает на мантихорьих хвостах.

Вообще-то я знаю, почему наставники не пытаются ни в чем разобраться. Потому же, почему и я не хочу ехать в Загорье: страшно. Страшно, что ответы окажутся хуже вопросов, или что их вообще нет, или… Нет.

Страшнее всего – задать вопросы, потому что это означает – воплотить то странное, непонятное и огромное нечто, которое жадно дышит в спину. Ведь пока еще можно промолчать, ни о чем не спросить, пока еще можно делать вид, что этого огромного – нет. А спросить – означает повернуться к нему лицом.

Да мрак меня раздери, если я хочу поворачиваться! Я не то чтобы трус, и ремесло у меня не самое мирное. И я, конечно, зверски рад, что этому нужному и необычному ремеслу меня обучили, но, вообще-то, я собирался просто получить ножны и осесть в Подкамне, в малонаселенном Подкамне, где никто к тебе не лезет с разговорами без нужды. А все эти тайны, Чародеевы, земледержцевы, какие-то там еще – я ж ничего в этом не понимаю!

– Что я буду делать в Загорье? Куда мне нужно идти?

Собственный голос бьется в висках колокольным билом. Я слишком занят, выговаривая непослушные, убегающие с языка слова, чтобы вдумываться в их суть.

Пень вертит свою кружку на столе, и она кажется совсем маленькой в его ладонях-лопатах. Хрыч сопит у меня за спиной, дракошка стучит хвостом по полу. Я чувствую жалостливый взгляд Грибухи и не хочу смотреть на нее, потому что тогда не смогу хранить непроницаемое выражение лица. Впрочем, я и теперь не уверен, что у меня получается.

– Мы представления не имеем, – говорит за моей спиной Бородач.

– Ты сам это должен понять, мрак тя забодай! – сердится Хрыч.

Я не поворачиваюсь, чтобы посмотреть на них, потому что терпеть не могу смотреть на них.

– Ты найдешь обитель непременно, – строго говорит Пень. Берет кувшин, наливает самогон в мою кружку. – Кто еще может это сделать, желал бы я знать! В конце концов, ты хмурь или кто?

Серый дождь уже не плачет за узким окошком старой тренировочной комнаты. Теперь там маячит хохолок большой болотной кочки.

Старый Пень прав: Хмурый мир поможет мне найти вторую обитель.

Успокоенный, я принимаю полную кружку и долго пью пахнущий опятами самогон.

Я не хочу ничего помнить.

Незабывание

На втором году обучения нас принялись учить рисованию, и мы решили, что это такая шутка, злая, как Оса. Всё, что происходило в обители прежде, было доставучим и трудным, опасным, но при этом хотя бы понятно для чего нужным.

Лозины и палки требовались, чтобы мы рвались в Хмурый мир, где палками нас не достанешь – так обещали назидаторы. На деле это оказалось не совсем верно, нырнуть настолько глубоко трудно даже теперь, а тогда-то и пытаться не стоило, но мы пытались.

Отвратное на вкус Пёрышко, от которого съеживался язык и пекло нёбо, было нужно, чтобы сбросить панцирь с привычных действий и хода мыслей, убрать сомнения и неверия, которые не выпускали нас из солнечного мира в Хмурый.

Бесконечная беготня по лесу и полям, прыжки, кувырки, карабканья и всё прочее требовалось, чтобы сделать наши тела сильными и ловкими, ведь слабые и медлительные люди не выживают на землях, траченных войной. Позднее нас учили биться на мечах и палками – ровно для того же. Занятия по бесконечным земле-, общино-, зверо- и прочим – ведениям тоже умножали надежды на выживание. Кто-то скажет: за те годы, которые мы провели в обители, жизнь в Полесье стала легче и безопасней – ну, наверное, это так, но мы не в обиде на то, что всему этому научились.

Но рисование? Какая чушь!

Конечно, мы не относились к этому серьезно и усваивали науку лишь для того, чтобы не огребать по хребту от младших назидаторов.

И только через несколько лет, научившись по-настоящему взаимодействовать с Хмурым миром, мы поняли, как этому помогают картинки, созданные нашими руками и прочно оттиснутые в памяти.

Глава 6. По кочкам

Накер

Ненавижу-ненавижу-ненавижу города! Они давят на меня, как крышка гроба, особенно такие – большие, людные, тёмные. Из-за высоких, тесно стоящих домов улица всегда мрачная, а после дождя дороги не просыхают по многу дней, превращаются в слизкое чавкающее месиво, по которому с руганью и причитаниями плюхают комья грязи в форме людей.

Я смотрю в открытые окна и вижу напротив другие такие же дома, так близко, что можно, наверное, достать до них рукой. Мне кажется, что воздух тоже стоит между домами, недвижимый, пропитанный вонью гниющих отходов и сточных канав, что он висит над этими улицами годами, все время один и тот же.

Мне нужен простор, нужна нерасплёсканная даль перед глазами. В обители окна спальни выходили на холмы и реку, а окна залов для занятий – на озеро, такое большое, что края не видно, на горы перед ним и на старый лес. В лесу водились кабаны и кое-какие мелкие творины, пели птицы, пахло сладкой свежестью.

В городах я не могу дышать, не могу думать, не могу смотреть. Дома сходятся на краях узких улочек, и мне кажется, что моя голова вот-вот будет раздавлена ими, словно сухая корка.

Города наполнены людьми, недвижимый вонючий воздух становится вязким от их шагов, голосов, хохота, шороха одежды, от топота и грюкота, от песен и визгов. Люди всегда вокруг – за спиной, сбоку, впереди, и мне нужно каждый миг забарывать в себе желание оборачиваться, отходить в сторону, втягивать голову в плечи, зажимать уши, бежать, бежать, бежать отсюда!

Я не мог убежать, потому что сюда притащил меня дракошка, а у него-то связь с Хмурым миром покрепче моей.

Два дня в обители и много дней в дороге я рисовал, рисовал, бесконечно рисовал загорскую карту, загорскую обитель – какой мог представить ее со слов наставников. И еще я рисовал длинноволосого старика: Хрыч, неохотно цедя слова, поведал, что в прежние времена в загорской обители главным были не три наставника, как у нас, а какой-то один «старче», а длинные волосы я уже сам ему придумал, мне показалось, что так правильно.

И вот я оказался в Гнездовище – тёмном людном городе северного Полесья, проживаю скудные запасы в заезжем доме, дракошка шарахается где-то в ближних лесах. Я пытаюсь понять, зачем мы здесь оказались и чего нужно ждать, а для этого собираю всякие вести, и это не так просто при моём «умении» общаться с людьми. Но я переступаю через себя и общаюсь: в питейных, едальнях, в заезжем доме, на рынках, в лавках. Я знаю, что выгляжу неловким и глупым, по-другому у меня не получается, что моя манера общения, вопросы о самых обычнейших вещах вызывают множество удивленных взглядов и неявных насмешек. Но я-то стерплю, а горожане сами находят объяснение моему неумению с ними общаться, неприспособленности к здешней жизни: из-за колпички, что сидит на моем плече и болтает, не затыкаясь, меня принимают за пастуха, а с пастуха какой спрос? И потому еще я временами отбиваюсь от просьб собрать в лубки чьи-нибудь сломанные ноги.

– Играешь? – для порядка спрашивает Змей, толкает ногой лавку, и она пригласительно отъезжает от стола, сминая сорняки.

Сажусь, и колпичка грузно спрыгивает на стол с моего плеча, деловито изучает присохшие там-сям объедки, что-то осторожно склевывает и разгневанно объявляет «Др-рянью». Я достаю из кошеля кожаный мешочек с камешками, а доска и кость давно тоскуют перед Змеем на столе. Некоторое время мы играем молча, только колпичка клокочет, тщетно пытаясь отплеваться, да Змей временами издает недовольное ворчание. Угу, с камчётками у меня дела обстоят не очень хорошо: негде было толком научиться, в компашки выучней меня не очень-то брали, да и я сам не слишком туда рвался, а других возможностей… Словом, играю я неважно, думаю долго, подсчитываю медленно. Но Змей всё равно приглашает меня к столу всякий раз, когда я прихожу на задворье едальни – до вечера, когда сюда подтянутся люди, выбор у него невелик.

Пару раз я честно проигрываю, потом мы берем по кувшину кваса и тарелке овощей со шкварками. Сало, судя по запаху, было староватым, но не совсем уж лежалым – терпимо. Змей почти не ест, крутит ложку между пальцами, разглядывает других гостей и вываливает на меня городские новости, перемежая их привычной руганью – вести по большей части дурные. Когда Змей вертит ложку, видно, как сильно его пальцы иссечены следами ожогов и порезов. Лицо Змея еще похуже, когда-то оно так обгорело, что теперь ресницы у него вовсе не растут, а кожа – красноватая, в рытвинах и белых рубцах.

Колпичка таскает овощи попеременно из обеих тарелок и тоже ругается – пища горячая. Негодующие вопли несутся из открытых дверей едального зала. Мимо ограды, яростно пререкаясь, бредут две бабы с тяжелыми кадушками – насколько я понял из донесшихся до меня слов, это жёны одного мужа, которые сердито спорят, кому завтра идти на рынок.

Решительно все в Гнездовище чем-то недовольны, что не удивительно. Я торчу тут десять дней и уже чувствую себя больным – что же должны ощущать люди, всю жизнь проведшие в этой давящей на головы тесноте, в мертвом воздухе, среди вечно гомонящих соседей?

Почему они не бегут отсюда? Не знаю, куда – куда глаза глядят! Кто может по доброй воле оставаться в таком месте?

– Поселяне с детишками на рынки повадились, слышь, – говорит Змей и рассеянно машет на колпичку, которая уже одной ногой влезла в его миску. – На наши рынки, в город.

– И что?

– Да что, что. Такого уже лет пять не бывало, вот что. Другие никак не поймут, отчего поселяне снова бросились продавать детишек, слышь, нынче-то не война, не мор. Даже земля нормально родит, ну особого-то голода всяко нет.

– Жр-рут-пожирают, меры не знают, – оживает колпичка.

Змей умолкает, я какое-то время напрасно жду продолжения, а потом соображаю, что должен показать интерес.

– И отчего они снова ездят в город? – спешно задаю вопрос, едва не подавившись.

– А оттого, – я слышу, что Змей ухмыляется, довольный своей догадливостью, – что поселяне после войны наплодили больше малышни, чем им в хозяйстве надо. А теперь, слышь, спохватились и кинулись продавать лишек. Только нынче-то попробуй еще, продай ненужную ребятню.

Не сразу, но понимаю, что имеет в виду Змей: покупать их никто не спешит, поскольку чароплёты, которым дети нужны были для опытов, давно повывелись, а голода, опять же, нет.

– Не, всё равно, конечно, берут, – скучно заканчивает он, – кому работники нужны задарма, ну или там еще для чего. Но помалу.

А убивать детей после войны стало нельзя – земледержцев указ, притом следили за его соблюдением с огромной строгостью. Хотя, конечно, каждого не проверишь и не перепроверишь, а леса у нас знатные и озёра глубокие, но послевоенный подушный учет свое дело делал.

– Так они всё таскаются сюда и таскаются, слышь, как к себе домой прям, и еду нашу жрут, и мостовые топчут, и гадят повсюду!

– Заср-ранцы! – рявкает колпичка, и Змей от неожиданности сильно стукает ложкой о миску.

Что ему до тех поселян, на самом-то деле? Город и без них истоптан и загажен – дальше некуда.

– И на изведения ходят, слышь. Целыми кучами прутся, вонючки косорылые, замаешься кулаками махать, пока вперед протолкнешься через них. Ровно стадо баранье, станут и пырятся!

Ага, вот в чём дело. При упоминании изведений во рту у меня становится горько, и я спешно делаю несколько глотков кваса.

– А кого изводить будут, слыхал уже?

Мотаю головой, делая вид, что собираю с тарелки остатки еды. Тоже мне, развлечение! Не то война с ее жестокостью уже стерлась из памяти людей, не то наоборот – приучила к жестокости, но изведения преступников – одно из любимейших увеселений, бывать на которых желает решительно каждый горожанин, от детей до старцев. Особенно если преступник был с фантазией, тогда изводить его тоже будут с изощрением, а глашатай станет зачитывать перечень совершенных козней с выражением и воодушевлением, чтоб у собравшихся мурашки по коже бегали и сердца замирали. А потом вид истязаемого наполнит эти сердца мрачным удовлетворением и укрепит уверенность в земледержцевой могучести. А что городские площади недостаточно велики, чтобы вместить всех желающих наблюдать за изведением – так от этого ожидание будоражит еще острее.

– О-о, – Змей хлопает по столу ладонями, – там такое будет! Аж два недурственных человечка нынче на место: один – шпион ничейцев гадючный, который воду в колодцах травил, а вторая – вещунья… – Он переводит дух и с придыханием заканчивает: – Морошка.

Голова у меня идёт кругом, я немедленно хочу задать десяток вопросов разом, но с языка срывается самый незначительный:

– Что за Морошка?

– Ну ты чего, Накер? Вещунья же, которая первая про кровавые луны напророчила…

– Кровавые луны?

Переспрашиваю неосознанно, до местных суеверий мне дел нет никаких, мне куда интересней ничейский шпион, но Змей, негодующе воскликнув: «Да ты как из лесу вышел!» ложится грудью на стол и заговорщицким шепотом, мешая свои слова с явственно чужими, рассказывает мне про Морошкин жизненный путь. От Змея пахнет костром и тиной.

– …и после того, как даже мантихора Морошку не тронула, поселяне утвердились в ейной избранности и правдивости. И ходила она по Полесью, слышь, год и еще один год, предсказывала разливы рек, землетрясения, падеж скота и такое прочее, и всё сбывалось…

Да, я бы на месте городских правителей тоже не захотел, чтобы женщина с такими талантами открывала рот на моей земле.

– …а сей весною, слышь, напророчила конец мира, да ты не слыхал, правда? Что станут горы с ног на голову, и невиданные волны сокрушат морские берега, и чего-то там еще такое складное, а затем две луны напьются кровью и проглотят день. Вот так вот!

Я фыркаю, хотя в затылке у меня холодеет. Не хуже, чем от голоса глашатая, со вкусом зачитывающего злодеяния. Колпичка поворачивает голову так, что мне кажется – неминуемо свернёт себе шею, и смотрит на меня немигающе и тоскливо.

– Мы в такое не верим, – решительно говорит Змей и снова садится на лавке нормально. – Только, слышь, эту блажь и другие подхватили, ведуньи и ворожеи, ну и старики еще, и детвора еще, и бабы легковерные, и всякие на голову пришибленные тоже понесли. Много шумят про это, словом. Как ты не знал – не понимаю, ну да ты к людям, видать, нечасто выходишь… Так вот, слышь, управители в городах и поселеньях условились, что если на чьих землях случится Морошка – своим ходом уйти она с них не должна. Поселяне её, правда, прятать надумали, но быстренько передумали, как поняли, что с ними тоже никто балагурить не будет. Словом, поймали Морошку да угнездили в Гнездовище, – довольный собственной шуткой, Змей всхрапывает.

Я слушаю всё это и думаю, как же мне повезло, как всем нам повезло. Нас, хмурей, все эти вести, события и тревожности не касаются, к тому же мы можем избежать многих вещей, которым обычные люди, такие как Змей, ничего противопоставить не смогут, как ни пыжатся.

А хмурей даже кровавые луны не испугают.

Не испугают, не испугают, повторяю я, но на самом деле мне не по себе. А если и впрямь грядут такие потрясения? «Умывание кровью» – чем не новая война, которая уж точно будет? И как раз с чем-то подобным связаны изменения Хмурого мира…

Пока Змей треплется, вечереет, воздух становится грубее и звонче. Обожравшаяся колпичка придремывает, устроившись на столе, как яркая нахохленная курица. За оградой мимо едальни всё реже ходят женщины, реже пробегают ребятишки – их сменяют вразвалку бредущие мужики с видом наработавшимся и сердитым. Другие столы на задворье понемногу заполняются народом, а в едальном зале уже, судя по гомону, вообще не протолкнуться.

К нам за стол подтягиваются приятели Змея, и я запоздало понимаю, что упустил возможность вовремя убраться в заезжий дом. Как теперь подняться и уйти – я не знаю, мне кажется, это будет выглядеть неловко, и все они поймут, что я не хочу сидеть с ними за одним столом, что приятели Змея мне не нравятся еще больше его самого и даже, что там скрывать, немного пугают.

Свин Чёрный – здоровенный мужик бандитского вида с извечной угольной щетиной, длинные волосы торчат из его носа и ушей, стекают из рукавов. Душок – мелкий, как недолеток, и сутулый, как больная крыса. Однажды я посмотрел ему в глаза, и теперь мне всё время кажется, что этот немигающий цепкий взгляд меня преследует, что Душок хочет наброситься на меня и выгрызть кусок мяса из бока.

Свин усаживается на лавку рядом со мной, неистово воняет потом и прогорклым салом. Душок устраивается рядом со Змеем, и я рад хотя бы тому, что нас разделяет стол. Колпичка, делая вид, что не заметила новых людей, подбирается ближе ко мне.

На некоторое время разговоры стихают, змеевы друзья шумно и жадно хлебают варево из мисок, лишь изредка перебрасываясь короткими, непонятными мне замечаниями. Только когда они отодвигают миски, Змей нарушает тишину, и голос у него становится тягуче-мерзностным, совсем не таким, каким он говорил со мной.

– Дознаватерь не дознал, – говорит он.

– Да куда ему, – лениво цедит Свин Чёрный, прекращая ковыряться в зубах травинкой. – Ему не по силам, я точно говорил. Лишь хмырь мог разобраться.

– Хмурь, – резко бросаю я и тут же прикусываю язык.

– Хмурь, точно, – ничего не заметив, кивает Свин Чёрный. – Он бы всё вызнал, мать его туда, отрыжку чародейскую. Точно.

Они замолкают, и я быстрым взглядом прохожусь по их лицам. Ухмыляются, все трое, довольно так, как должны ухмыляться люди, сделавшие нечто неправильное и при этом избежавшие неприятностей. Какое отношение к этому имеет хмурь, хотел бы я знать. Еще больше я хотел бы знать, думают ли они о каком-то определенном хмуре и, если так, – что именно с ним произошло.

Душок, даже когда улыбается во всю гнилозубую пасть, продолжает есть меня цепкими и злыми глазами, так смотрит, словно подозревает в чём-то. Я снова быстро опускаю голову и тут же понимаю, что не стоило этого делать, что нужно было придать лицу заинтересованное или подчеркнуто-непонимающее выражение. Мрак тебя забодай, как сказал бы Хрыч, я даже с нормальными людьми не умею себя вести так, чтобы не вызывать подозрений, а с этими-то…

– Стены будут подновлять, – говорит Змей, и я кожей чувствую, как Душок отводит от меня взгляд.

– Какие стены? – это Свин Чёрный.

– Городские, охламон ты сонный, какие ещё? Клюка сказала, Жало Старший подтвердил, так что, слышь, можно наняться камни возить, пока народу не набежало.

– Ка-амни возить, – задумчиво тянет Душок.

– А чего? – голос Змея становится вкрадчивым. – Хорошее дело: возить же, а не носить.

– Точно, – одобряет Свин Чёрный.

– Все ноги стопчешь, пока возок дотянешь, – негромко ворчит Душок, и его приятели начинают смеяться, громко и обидно.

– Дотянешь! – заходится Змей. – Ты-то куда, слышь! Чего ты дотянуть можешь? Какие те камни, немочи?

Свин Чёрный просто ржёт, стучит огромной ладонью по столу, и звук получается такой, как если бы по нему колотили толстой доской, и стол дрожит у меня под руками, и лавка подо мной шатается. Душок молчит, и я не хочу смотреть на него, хотя очень любопытно, как его корёжит.

– И Накер не дотянет, – отсмеявшись, примирительно говорит Змей. – Правду говорю, слышь? Чтоб возки с камнями тягать – мужики нужны, здоровые – во!

Пожимаю плечами. Я-то, может, статью ни чуточки не похож на Змея, но сколько мне довелось перетаскать возков с камнями для обители – ему и не снилось. И я не припомню, чтобы помер после этого.

По двору идёт девка, зажигает тряпки в расставленных там-сям плошках с жиром.

Занятно, что эти трое так озабочены поисками работы. Я хочу сказать – вид у них бандитский, повадки нехорошие, разговоры странные. Если подумать – ничего ясного, ничего определенного я не могу сказать, но даже те короткие фразы, которыми они при мне, не таясь, перекидываются между собой, отзываются ноющим чувством опасности в моем хребте и в затылке. Мне легко представить, как Душок впивается человеку в горло, как Свин Чёрный одним ударом кулака вышибает кому-нибудь мозги, и они с чавком шмякаются наземь. Как Змей в ночи роет яму под стеной городской мертвяльни. И куда труднее представить их трудолюбиво таскающими возки с камнями для починки стен.

Ох. Это город на меня так влияет, город и волнение от сознания важности и непонятности моей задачи – я ведь даже спать толком не могу, всё думаю, сколько всего зависит от меня и от того, найду ли я загорскую обитель. Вот встревоженная метаниями голова и придумывает всякую чушь. Ведь по вечерам Свин Чёрный всегда выглядит так, словно с рассвета таскал бочки в порту, или помогал на лесопилке, или где еще работа подвернётся. А Душок – сын кожемяки, работает вместе с отцом и тоже занят целыми днями – будь здоров как.

Какие-то грешки за этой троицей, конечно, водятся, но так чтобы…

– Пс-ст.

Не сразу понимаю, кто издал этот звук, и от удивления поднимаю голову.

Душок. Смотрит куда-то за ограду, в сгустившиеся сумерки, и взгляд у него новый – не злобный и не наглый, а испуганный.

– Ты что, опять… – начинает Змей, но Душок уже скатывается с лавки спиной вперед, едва не роняя на меня стол.

Вскакивает на ноги, зыркает во тьму еще раз, глаза и щеки его горячечно пылают, руки нелепо подтянуты к животу, пальцы скрючены. Темнота за оградой рассыпается двухголосными восклицаниями и тяжелым топотом, в котором я узнаю стражничий – никто больше так командно не ревёт и не гупает так размашисто и слаженно. Душок делает неуловимо-крысий текучий разворот и несётся в другую сторону, в полутьму едального двора и дальше, к ограде, на что-то наталкиваясь, кого-то пихая. Вслед ему летит ругань, визг девки и несколько деревянных ложек.

Лавка подо мной едет, стол выкручивается из-под локтей, в глазах взрывается – это Свин Чёрный отвесил мне подзатыльник, а Змей орёт: «Ходу-у!». У меня перед глазами – текучие огоньки от плошек с жиром и два массивных удаляющихся силуэта.

Почему они побежали? Почему я должен бежать за ними?

Сзади приближается ругань и топот, колпичка сильно клюет меня за палец. Уже почти чувствуя стражничью руку на вороте рубахи, я прыгаю на стол перед собой, опираюсь на руки, кувыркаюсь через него, чувствительно прикладываюсь ногой об лавку и несусь следом за Змеем, не пытаясь ничего понимать.

Какая сейчас, в общем, разница, кто за мной бежит и почему так орёт?

Сзади и сверху хлопают крылья. Один из сидящих за столами мужиков пытается подставить мне ногу – перепрыгиваю, в спину ударяется кружка с чем-то недопитым, увесистая, зараза. Какой-то идиот загораживает дорогу, раскинув руки и воинственно вопя – показываю ему любимый финт Птахи, тоже раскидываю руки и бегу на него с воплем. Храбрец теряется, пытается увернуться, но я уже рядом, я от души бью его под дых, перехватываю, роняю под ноги стражникам. Колпичка падает мне на плечо, и я ору от неожиданности и у меня едва не подламывается нога, в тело впиваются когти, птица тоже орет: «Полундр-ра, полундр-ра!», у меня перед глазами оказывается еще одна плошка, свет в ней так ярок, что больше я не вижу ничего, кроме ограды, которую перемахиваю с грацией тонущего камня.

Потом была оторопь от понимания, что я не вижу нигде ни Змея, ни Свина Чёрного, и не имею представления, куда бежать дальше. Слизкие и корявые доски мостовой, судорожное: убраться с глаз стражников, не топать громко, не упасть. Какой-то узкий проулок, который я пробежал насквозь, едва не касаясь стен плечами. Дрожащая птица на моём плече, темнота других проулков, вонь помоев и очистков, горящие кошачьи глаза. Бег, бег, бег, ужасно громко хрустящий под ногами мусор. Несколько раз впереди между домами показывались улицы, освещенные факелами, но с каждой из них доносились отрывистые стражничьи голоса, я не знал – это те самые или другие? – и возвращался обратно в проулки.

Проходит, кажется, полночи – или полгода – когда я оказываюсь у городской стены, среди густо натыканных лачуг с крохотными огородиками. В поисках отбросов между ними рыскают какие-то шавки, видимо, хозяйские – они сердито и довольно громко рычат при моем приближении; колпичка гневно называет псов «задир-рами», а я спешу скрыться в ночи, пока рычание не перешло в лай, который разбудит всю окраину.

В этом окресте я прежде не был и вообще плохо понимаю, в какую часть города меня занесло. Всё вокруг незнакомое, сонные кособокие лачуги и темень ночи обступают меня и мурашечно щекочут под лопатками, где-то неподалеку пыхтят и чихают собаки. Я запрокидываю голову и долго, до слезящихся глаз, смотрю в небо, а на меня оттуда смотрят две луны: большой сырно-желтый Пёс и маленькая белая Муха. Под рукава рубашки понемногу заползает ночная прохлада, а вокруг вдруг становится так тихо, что мне кажется, луны слышат мои мысли.

Вы знаете, луны, вещунья Морошка говорит, что вы скоро напьётесь крови и проглотите день. А Бородач говорит, что на самом деле Муха большая, но кажется маленькой, потому что летает далеко, а Пёс – меньше Мухи, но сидит близко, потому выглядит таким большим. Я хотел бы подняться так высоко, чтобы проверить, впрямь ли Пёс маленький, а Муха – большая. И ещё – спросить, почему она так странно бегает по небу, не рядом с Псом, а поперёк. И узнать, правда ли Пёс помогает духам вод охранять моря от Мухи и больших приливов.

– Дур-ралей Накер! – ворчит колпичка и несильно щиплет меня за ухо.

Опускаю голову и долго моргаю – после лунного света темная окраина кажется совсем непроглядной. Нужно как-то выйти к заезжему дому, только как? Судя по звёздам, меня занесло в южную часть города, а заезжий дом – в северо-западной, довольно далеко отсюда. Бегать по улицам от стражи я сегодня уже решительно не в силах.

Пойду по Хмурому миру, устало решаю я. Даже если кто из стражей меня увидит – скорее примет за игру факельного света, чем за скрывающегося хмуря. Как бы там ни было, я не слыхал, чтобы на нас объявляли охоту или нечто вроде того. А как доберётся колпичка – ну, она птица умная, не то что я, дур-ралей, – вот и придумает что-нибудь.

Я дергаю на себя невидимый полог Хмурого мира – и ничего не происходит.

Хрыч

Стою на стене. Гляжу, как выучни храбро сражаются с манекенами. Манекены побеждают. Вчера мы сняли с них верёвки, а палки на сочленения наоборот – навесили, ну и теперь манекены вертятся от самого малого пинка, будто ужаленные, и награждают пинающих их балбесов увесистыми ответками по всяким нежным местам.

Слышу хруст шагов по стене. Вроде Бородач – шаг тяжелый, неравновесный из-за недостающей руки, только двигается он отчего-то без уверенности, шаркает, словно не хочет идти или угнетён чем-то. Подходит, становится рядом. Ага, точно, Бородач. Смотрит на выучней, и я вижу краем глаза, как он кривится, качает головой. Ага, я тоже кривлюсь. Не стоило нам, пожалуй, отвязывать манекены так скоро, но только мы тут не в камчётки играем, мы тут спешно готовим новых хмурей. Так спешно, что сами уже едва понимаем, во что ввязались, крупы у нас в мыле, а сердца – в ужасе, хотя кой-кто и говорит, что твари мы бессердечные. Вдобавок ко всем трудностям, похоже, кто-то из парней ухитрился протащить в обитель родовую землю, несмотря на жесточайший запрет и досмотр, и еще за кем-то, судя по всему, увязался дух жилья. Добра от всего этого, ясен хрен, не будет, в первую голову – самим выучням, а как отвязать от них духов – мрак его знает. Хоть обратно по домам их отправляй, недоумков.

Голову сжимает от жарищи и ожидания чего-то дурного. Надо было послать земледержца во мрак, чтоб не лез туда, где ничего не смыслит, да и дело с концом.

– Дубина помер, – говорит Бородач.

Первые мои чувства – возмущение и досада: нам что, других трудностей мало? Что значит – помер? Зачем он помер? Кто ему разрешал?

Потом в груди что-то дергает и сжимает, да крепко так, аж дыхание сбивается. Эк пробирает меня, старый делаюсь, что ли? Мало в обители перемерло недоделанных хмурей, велика ли разница между ними и полноценной твориной?

– Как – помер? – спрашиваю я поскорее, пока горло не сжало тоже, и голос не начал дрожать.

Делается трудно дышать, будто на груди моей сидит дракошка, во рту становится горько и кисло, а слова Бородача глушит шум волн. Отчего-то расшумелось озеро, а может, то речка вышла из берегов и грохочет прям под стенами, оттого я слышу лишь обрывки: «Самовольно влез… людей похищали… вроде городовой замешан… только отписать успел… кто ж такое позволит…».

Ну, помер – и ладно. Тут и без того всё летит во мраковый зад, всё, во что мы вложили свои жизни и свои жертвы, последние, отчаянные, главные – эх, всё оно рушится, и наших рук уже не достаёт, чтоб удерживать вожжи. Хмурей с самого начала-то было слишком мало, а теперь еще целая куча их неизвестно куда пропала, и Дубина – ну что Дубина, просто еще один камешек в этой куче, который, выходит, тоже пропал, но известно куда. Невелика разница.

Я киваю и хочу сказать: ну, наше дело маленькое – делать то, что мы еще можем сделать, то бишь теперь просто нужно кого-то, значит, поставить на северо-западное приграничье вместо Дубины. Но из-за шума в ушах, из-за дурной накатившей тошноты я не могу сообразить, кого из хмурей можно туда отослать. В грудь чего-то вонзается и разливается болью на полтела – будто меня насквозь прошил горящий болт, как бывало в прежние годы. Война что, уже началась?

Я хочу посмотреть, что прострелило мою грудь, но не могу опустить голову. Сглатываю, но горький ком намертво застрял в глотке. Волны шумят всё громче, вот-вот они накроют обитель ко мраковой матери, а мы еще не придумали, кто ж будет жить заместо Дубины. Нужен кто-то большой, кто закроет огромную дыру в приграничье.

– Гном, – пытаюсь выговорить я, только губы не хотят шевелиться.

Потом припоминаю: Гнома нет, он куда-то делся. И кто-то еще вместе с ним. И еще кто-то.

– Веснушка! – хочу хлопнуть себя по лбу, но руки не поднимаются, а вместо слов вырывается только сипение.

Бородач орёт и этим мешает мне думать. Я хочу сказать, чтобы он заткнулся, но тут стена поднимается и бьет меня в плечо и в висок. Да что такое с ними со всеми? Что я хотел сказать?.. Веснушка! Чего с ней?

Мир переворачивается, чьи-то башмаки оказываются прям у меня перед глазами, кто-то трясет меня одной рукой за плечо и что-то орёт; я знаю – это слова, но не могу понять, чего они значат. Потом перед глазами расплывается, рот, кажется, едет на щеку, зато в мыслях делается тепло и ясно. Я вспоминаю: Веснушка не может быть вместо Дубины, она после пропажи Накера одна отдувается в Подкамне. А Накер пропал, и Гном пропал, и Птаха пропала, а еще Сохач и Мел пропали и не шлют вестей из дворца земледержца. А остальные хмури в своих землях при деле, и нам просто некого ставить в северо-западное приграничье вместо Дубины. Значит, мы ничего сделать не можем, а тогда и тревожиться нам не о чем.

Я закрываю глаза и выдыхаю, успокоенный.

Накер

Вчера я думал, что сошел с ума. Потом думал – это Хмурая сторона спятила. Я снова и снова дергал на себя её полог, я чувствовал его, но не мог зацепиться, он растворялся, ускользал, издевался.

Я очень долго сидел под городской стеной среди лачуг и не мог понять, что мне теперь делать. Хмурый мир закончился, или мы закончились для него? Время упущено, ничего нельзя исправить, потому мне и пытаться не дают? Что я должен теперь делать со своей главной задачей и что я должен делать этой ночью, сидя в другом конце города и не имея представления, как добираться до заезжего дома…

Да что там заезжий дом, я растерялся в целом мире, в мире ночи, командных стражничьих голосов и чужих людей, как будто две луны уже проглотили день и не осталось ничего, за что можно цепляться, что нужно делать, куда стоило бы идти.

– Да пошла ты во мрак, – сказал я и поднялся на ноги. – Сколько можно таскать меня в поводу, как лошадь?

Колпичка на плече встрепенулась. Стену в этом месте густо оплетал дикий виноград, чахлый, но уж как-нибудь я через неё переберусь. Заберу Тень и уеду в Подкамень. Мне с самого начала нужно было уехать в Подкамень, я готовился к этому многие годы, добывал это назначение зубами, когтями и кровавыми мозолями – с какой стати теперь я должен бегать по каким-то городам от каких-то людей, как преступник, как бродяга? Наставники думали, я должен сделать что-то большое и важное в Загорье – ну, значит, они думали неправильно, потому что Хмурая сторона больше не желает иметь со мной дела и…

Я остановился, не дойдя до стены. И чем я буду заниматься в Подкамне, если Хмурый мир так и останется закрыт для меня – руду копать?

Что я буду делать где угодно в этом мире?

Что будут делать в нём Птаха и Гном, ну и другие хмури тоже?

А кто оторвет головы энтайцам? Кто наломает их по кусочкам, сожжет и пепел развеет над выгребной ямой?!

Может быть, мне просто снова нужно Пёрышко, подумал я, обрывая листья с хрупких сухих лоз, и тут же моя спина покрылась холодным потом. Я никак не мог вспомнить, есть ли у меня Пёрышко, ну кроме той единственной фляги, что дала мне Птаха еще в Энтае. Старый Пень настаивал, чтобы мне положили хороший запас зелья в седельные сумки, а я, кажется, с пьяной удалью возражал, что теперь Пёрышко мне не потребуется никогда, и пусть только попробуют засунуть его мне в сумку – тут же выкину.

– Вроде не выкинул, – сказал я вслух, чтобы успокоить себя. – Если оно там было, то точно не выкинул.

– Бар-рахло, за борт, за борт! – неуверенно пророкотала колпичка.

– Утихни, – велел я, и птица замолчала, но тут же ущипнула меня за ухо.

Я отошел от стены, постоял, глядя в небо. Потом постоял, глядя на лачуги. Из темноты выкатились две тощие псины, прошуршали мимо, что-то упоённо вынюхивая.

Быть может, мне нужно снова найти било, взять нож да полоснуть себя по ладони. Найдется же где-нибудь в этом городе било?

Прохладный ночной воздух сдул с меня злость, и я удивился, что только что у меня было так много сил, потому как теперь они разом закончились.

– Пойдем спать, – в конце концов сообщил я колпичке. – Я устал, замерз и не в силах искать дракошку по ночным лесам. А если по дороге нас зацапает стража – пускай Хмурый мир без меня разбирается со своими таинственными знаками и рожи пусть сам себе корчит.

– Мудро, сла-авно! – обрадовалась птица.

И я зашагал в темноту вонючих подворотен, надеясь, что руки у меня дрожат просто от холода, что я всё делаю правильно.

Ведь даже если всё плохо и нет смысла искать вторую обитель, даже если никто и ничто не нуждается во мне, в солнечном ли мире или в Хмуром, – Загорье, родной край, в любом случае будет не худшим направлением из возможных. Но сначала мне нужно выспаться.

* * *

Я думал, мы уйдем из Гнездовища утром, но проснулся совершенно больным и разбитым, с разламывающейся головой, горящей грудью и кашлем, от которого, казалось, потроха мои вот-вот вывалятся наружу. Слабость была такая, что я едва мог говорить, и даже собери я все силы – не сумел бы уйти не то что из города, а даже из заезжего дома.

Состояние это для меня – новое и пугающее: даже в детстве я болел редко и недолго, чтобы из-за небольшой ночной зябкости меня сама собою одолела такая хворь, такая слабость, не дающая сползти с лежака – да быть подобного не могло! Неужто это Хмурый мир мне показывает свою власть и волю? Или духи жилья, невесть с чего прицепившиеся ко мне в заезжем доме, решили испытать на прочность моё тело?

Весь день я то и дело окунаюсь в рваный, не приносящий отдыха сон, и там меня преследуют хохлатые кочки, из-за чего я понимаю, что моя болезнь – дело рук Хмурой стороны, ну или не рук, а что у нее там ещё есть. Злюсь на неё, насколько сил хватает, но и немного успокаиваюсь: она-то едва ли захочет меня угробить до смерти, в отличие от духов – те не скромничают, насылая болезни.

Несколько дней я валяюсь в полубессознании на лежаке за ширмой, в углу большой комнаты, которую делю с целой кучей других людей. Днём почти все они шатаются кто где, вечера коротают в здешнем же едальном зале или во дворике. А после наступления темноты комната наполняется гвалтом, воплями, детскими визгами, бабьим зудежом, стуком камчёток и кружек, топаньем ног, гоготом, песнями, липкой духотой, вонью пропотевшей одежды. Я лежу за ширмой и страдаю из-за того, что не купил себе место в отдельной комнатушке под крышей – нарочно не купил, заставил себя быть среди людей, если не говорить с ними, то хотя бы слушать. Ну вот и слушаю теперь. Лежу и снова отчаянно жалею, что я не в Подкамне, где есть лечители, прогоняющие болезни. Я видел, как лечители-варки маленькими склянками подтягивают больную кровь на край кожи, а потом делают надрезы и выгоняют её; видел, как они создают целебные составы и настои из трав и горячего вина; слыхал, как специальными словами они уговаривают домашних духов помогать недужному.

В Полесье я могу рассчитывать только на большую щербатую кружку с горячей водой, которую приносит мне толстая хозяйка заезжего дома. Голову она повязывает огромным, длинным головным платком, сзади завязывает его на бант, и кажется, будто на шее у нее растет черный цветок. В рваных кошмарах меня преследует этот цветок и массивная фигура, которая медленно идет ко мне через комнату.

Колпичка в эти дни ведёт себя особенно тихо и незаметно, вечерами где-то пропадает и возвращается в комнату только в темноте, дождавшись, когда все разойдутся по койкам и задуют в плошках огоньки. Днём она сидит у меня в изголовье, почти не шевелясь, только временами негромко бормочет: «Пр-ровались, недуг, провались», и еще сквозь сон я то и дело слышу какие-то совсем уж странные ругательства вроде «Триста мёртвых р-рыб тебе в глотку», но кому птица такого желает – не могу представить. Быть может, эти слова мне просто чудятся.

Проходит, кажется, четыре дня, пока я, наконец, набираюсь сил, чтобы сползти с койки и добраться дальше отхожего ведра.

Нужно выбираться из Гнездовища и ехать в Загорье. Понятия не имею, почему дракошка приволок меня в этот город – может, спятил или пошутил, или всегда меня ненавидел, потому просто завез подальше и сбежал в леса с моим мечом и прочими пожитками. В любом случае с меня хватит.

Хозяйка заезжего дома по моей просьбе приносит жидкий суп на бульоне с овощами – такой варила моя бабушка, когда мне нездоровилось, и еще нечто подобное стряпала нам зимой Грибуха. Но здешний суп – совсем не такой наваристый и вкусный, и это меня неожиданно сердит до того, что я отбрасываю ложку и выливаю суп всё в то же многострадальное ведро, а по дороге обратно пинаю сундучок, на котором по ночам спит соседский ребёнок. С сундучка падает кукла без лица, с упрёком глядит на меня пустотой меж соломенных косичек.

Мне видится что-то зловещее в этой нелепой игрушке, я не могу оторвать взгляд от ее пустого лица, от размахрившихся косичек, набитого тряпками тела.

– Полундр-ра! – орёт колпичка, и её крик звучит глухо, будто из-под одеяла.

Я слышу, как за дверью слаженно гупают и командным голосом бросают указания. Чувствую, как отливает кровь от головы, как в груди становится холодно и жутко, я понимаю, что нужно немедленно что-то сделать, скрыться, спрятаться, но не могу сообразить, как это сделать, что схватить, куда побежать. Дергаю полог Хмурого мира, и он ускользает из пальцев. Колпичка кричит что-то про штурвал и хребет, а потом протискивается в крохотное окно и пропадает, только белое пуховое перо медленно падает на пол. Я стою и смотрю, как это перо кружится в воздухе среди пылинок, и думаю, что я безнадежный балбес. А потом громко хлопает дверь, и командный голос с удовольствием произносит:

– Ну точно он! Попался, бегун недоделанный!

Хрыч

Мрак тя задери. Теперь я хуже Пня. Хуже пыльной бочки в… какой комнате? Где у нас стоят бочки?

Тело не движется. В голове туман. Все ходят кругами, причитают. Нет бы прибили. Идиоты.

В башку всё лезет Накер. Лезет и теряется, срывается. Засыпает. Открывает глаза.

Накер говорил, я – тьма и зло. Вот чего. Говорил, из-за меня кучу людей поубивают.

Силюсь улыбнуться. Рот уехал и не слушается.

Я ничего теперь не могу. Я просто буду сидеть так. Буду сидеть, потом сдохну. Никто не умрёт из-за меня. Так что Накер ошибся.

Или Хмурый мир его надурил.

Он всех нас надурил.

Накер

Вожжа прицепился ко мне сразу, я даже не успел толком оглядеться в застенке. Просто увидел, где народу поменьше, и сел туда. Местечко, разумеется, так себе: под задом гнилая солома, прикрытая заскорузлыми тряпками, она же, видимо, и лежак. Воняет потом, нечистотами, безысходностью. За спиной – бугристый холодный камень. Под потолком – небольшие дыры, изображающие окна, свет из них падает в середину застенка и на решётку, воздух тоже как-то проходит, так что есть надежда не задохнуться здесь насмерть. Хорошо, что лето. Сомневаюсь, что зимой эти дыры чем-то затыкают – скорее уж раз в несколько дней вывозят замерзших узников в выгребные ямы, да и всё. У решётки стоит корыто с водой, наверняка зелёной и вонючей, от двери я его не заметил, только теперь углядел. Под стенами, группами и по одному, жмутся в тень другие узники – всего человек восемь, наверное, присматриваться и считать я не стал.

Только я начал обмысливать своё угнетающее положение и прикидывать, как собираюсь из него выкручиваться, как привезли еду. Вовремя – отвлекли меня от мрачных мыслей, поскольку навскидку выходило, что не выкрутиться мне никак. В конце концов, я даже не знал, почему и зачем я здесь. Если честно, даже не до конца поверил, ведь это было таким неправильным и нелепым: хмурь – и в застенке!

Другое дело, что вокруг творится какая-то мракотня, и совершенно непонятно, кем быть безопасней, хмурем или безвестным бродягой, случайно подвернувшимся не в меру ретивым стражникам.

По грязной миске было размазано что-то вроде варёной ветоши, воняющее землей и жиром. Со всех сторон активно чавкали и хлюпали. Меня замутило.

– А ты? – заискивающе пробормотало рядом. – Гнездовищенский или нет?

Краем глаза я видел, конечно, как патлатая тень движется ко мне вдоль стенки, подволакивая ногу. По голосу выходило, что тень – парнишка-недолеток, не намного-то моложе меня, наверное.

Мотнул головой, не оборачиваясь к нему. Авось позудит да уберётся обратно.

– А хорошо тебе тогда, – завистливо протянул парнишка. – Раз не тутошний, так можешь и выпутаться. А нам-то надежды нет.

Я покосился на патлатую тень.

– А ты чего сделал? – зачастила она. – Своровал чего? Так я подскажу, чего говорить. А сам знаешь, чего говорить?

Я снова мотнул головой, но посмотрел уже повнимательней. Ведь даже если парнишка даст плохой совет – это хоть какая-то да ясность.

– А я подскажу, – повторил он. – Подскажу. А ты жрать-то будешь?

Руки, покрытые грязью и бородавками, потянулись к моей миске, касаться этих рук не хотелось, потому миску я быстренько поставил между нами. Сам я после болезни всегда зверски голоден, да и вообще на аппетит не жалуюсь, но не настолько же, чтоб жрать варёные тряпки!

Интересно, сколько времени пройдёт, пока они перестанут казаться мне омерзительными? Сколько времени тут провел этот парнишка и другие узники?.. Мельком мазнув взглядом по сторонам, я увидел пару завистливо прищуренных глаз и два беспокойно дергающихся носа, ощутил исходящие от них волны жадного голода, безрассудного, на грани потери всего человеческого, и по спине моей пробежали мурашки. Сразу вспомнились истории про военные и послевоенные голодные времена, про съеденные ремни, кору, крыс, детей и…

С хлюпаньем втянув содержимое моей миски, парнишка утер рот рукавом, подтянул поудобнее негнущуюся ногу и затараторил:

– А значит, вот чего: я Вожжа, меня тут все знают, я часто сюда попадаю и все порядки просёк, а только в этот раз мне уж не выбраться, но то ты в голову не бери, ты другое в голову бери. Ты вот чего: говоришь, не гнездовищенский, а в Подкамне-то бывал? Или в Порожках? Только если в Подкамне, то не в приграничном, не в тутошнем, а чтобы подальше, чтобы знать, чего там как, а? Бывал?

– Доводилось, – голос мой продрог и походит на верещание колпички, но Вожжа понимает.

– А и хорошо. – Он утирает рукавом нос, наклоняется ближе, обдает меня вонью грязного тела, гнилых зубов, вареных тряпок. – Тогда и говори, что ты оттуда, ну, из Подкамня или где бывать приходилось, что звать тебя так-то, жил там-то, в землях такого-то. Дознаватери будут невзначай расспрашивать про тамошний край, знают-то они много, а ты сиди и слушай, когда правду говорят, а когда нет. И только словишь, чего они скажут неправильно – сразу влезай и говори: вот это не так, а вовсе эдак. Они если поймут, что ты не просто балаболишь, а знаешь, чего там и как – оставят пока в покое, побоятся мордовать.

Вожжа умолкает.

– И что тогда? – тороплю я.

– Живой и целый будешь тут сидеть, вот что тогда, – пожимает плечами Вожжа и косится на свою не сгибающуюся ногу.

– Долго? – на всякий случай уточняю я, уже понимая, что дело гиблое.

С чего я решил, что этот несчастный паренек подскажет мне, как выбраться отсюда?

– Долго, – «успокаивает» Вожжа. – Им не до тебя будет. Когда-нибудь вспомнят, сочинят вопрос в Подкамень, но пока составят, пока отправят, пока ответ придет, а может, и не придет. С год еще поживёшь, не боись!

Я оглядываюсь вокруг, представляю год жизни в этом славном месте и думаю, что лучше мне, пожалуй, немедленно и очень громко сознаться в потраве колодцев и пророчествах про кровавые луны, чтобы меня вздернули быстро и без затей.

Вожжа, напоследок бросив: «Ты спрашивай, если чего», поднимается на ноги, сильно кренясь на один бок, и ковыляет к решетке, пропихивает миску ребром наружу, в подставленную тележку. Короткое оживление, вызванное едой, проходит, узники снова забиваются в тени. Кто-то бормочет, задабривая духов жилья, как будто в таком месте они могут быть, из другого угла слышен негромкий оживленный спор, похрапывание и стоны страдания, и ругань, и почесывание. Откуда-то несётся стук камчёток, то ли из соседнего застенка, то ли из стражничьего закутка.

Я не знаю, сколько сижу, глядя, как ползёт пятно света по грязному полу, а потом издалека прорастают тяжёлые шаги – буц, буц – при звуке которых всё остальное понемногу затихает.

– Этого – сюда.

Чувствую на себе колючий взгляд, вижу толстый палец, наставленный на меня из-за решётки. Не стражник – дознаватерь. Я никогда их живьем и не видел, но кто еще это может быть? Один из тех, кого мы, хмури, должны были лишить работы, думаю я и не к месту начинаю хихикать. Чудная штука – жизнь.

Дверь открывается, два стражника остаются у двери, один заходит внутрь. Узники расползаются, как маленькие кочки Хмурого мира, когда на них никто не смотрит. Стражник машет мне подбородком, я поднимаюсь и иду к дознаватерю. Он высоченный, у него вислые багровые щеки и большое пузо, которое он пытается скрыть под плащом. Наверное, жарко. Мои ноги затекли, пока я сидел под стенкой, и теперь им щекотно, словно маленькие кочки окружили меня со всех сторон и при каждом шаги бодают хохолками под коленки.

Далеко меня не уводят – сажают за стол в стражничьем закутке. Дознаватерь не достает ни дощечки с писалом, ни пергамента с пером, грузно опускается напротив, складывает большие ладони на столешнице. Я смотрю на его толстые красные пальцы, на доски стола, затертые до того, что нельзя различить их начальный цвет, на свечные огоньки, которые делают стражничьи тени на стенах диковинными, огромными. И думаю: надо послушать совета Вожжи и сказать, что я – рыбалка или рудокоп родом из Подкамня.

Кем еще мне представляться, мракова мать? Не хмурем же! Даже если я идиот и всё понял неправильно, даже если земледержец не переменил своих взглядов на хмурей – дознаватери достаточно сильно нас невзлюбили за минувшие месяцы, чтобы этот вот мужик захотел уморить меня просто так, по собственному почину и велению души.

– И откуда ты у нас взялся?

Голос у дознаватеря глухой, сиплый. Не говорит, а шипит или шепчет, и оттого его слова кажутся зловещими, ловушечными.

– Из Подкамня я, – бурчу, не поднимая головы, стараюсь подражать говору рыбалок.

За рудокопа точно не сойду, а больше ничего мне не придумалось.

– Имя! – рявкает дознаватерь и хлопает ладонью по столу, я от неожиданности подпрыгиваю, отшатываюсь, с перепуга смотрю прямо в блестящие выгнутые стёкла под его мохнатыми бровями и брякаю первое, что в голову приходит:

– О, глазнилки, варочья штука-то!

Когда я в первый раз смотрел на дознаватеря, даже не заметил их – багровые вислые щеки отвлекли. А теперь я и впрямь удивился, потому как нигде в Полесье глазнилок не видел.

Придумать себе имя для дознания я не сообразил загодя, зато теперь, вдохновленный тенью удивления на лице дознаватеря и воспоминанием о танне, Зануде, сиренах, о качающихся на воде лодках, быстро нахожу созвучное:

– Якорь меня зовут.

– Якорь, – повторяет дознаватерь тихо, жует губами. – Чего от стражников бегал?

Я двигаю плечами.

– Про всяк случай. Чего они-то за мной бегали?

Дознаватерь молчит, постукивает пальцами по столешнице.

– В заезжем доме тебя, кажется, не так звали. Похоже, но не так.

Снова дергаю плечами:

– Может, они там глухие на все уши.

– Где в Подкамне жил?

Тут я обретаю уверенность и многословие, называю владения танны, её имя и название ближайшего города, потом, «увлекшись», рассказываю про рыбный промысел и расчудесную жизнь рыбалок, к которым сегодня скотокрабы косяками идут, а завтра – вовсе даже оршики клыкастые. Поминаю шалящих в приморских горах гномов и сетую, что отваживать их некому, потому как «кошки у нас не приживаются», жалуюсь, что не хватает мне в Полесье ветродуйных машин и подъемников, особенно в застенке…

Я еще не исчерпал своих воспоминаний о жизни приморских поселений Подкамня, а у дознаватеря уже стёкла глазнилок осоловели. Не дослушав, он мотнул головой и поднялся. Я заткнулся. Дознаватерь сказал, что про те края весьма наслышан и всю мою болтовню непременно проверит. Я хотел было попросить передать привет кому-нибудь из моих знакомых, но тут вспомнил про Лисицу и кураж растерял. Наверное, оно и к лучшему, потому как слишком хорошо – тоже плохо, а понесло меня основательно.

Дознаватерь, уже повернувшийся, чтобы уйти, вдруг оборачивается и как-то между делом спрашивает:

– А на кой мрак тебя аж оттуда в Гнездовище-то принесло? Как через кордоны пробрался, как по дорогам ходил?

Краем сознания я понимаю, что должен здорово растеряться, но на самом деле начинаю говорить тут же, толком не соображая, что несу. С удивлением узнаю, что еду на границу с Болотьем за горстью родовой земли, потому как бабка моя очень болеет, и только дух предков может ей помочь – нет, конечно, когда мы от войны в Подкамень бежали, то земли с собой прихватили, но ее потом пришлось делить между всеми бабкиными детьми и внуками, так что теперь почти ничего не осталось и…

Стёкла глазнилок соловеют снова, дознаватерь машет рукой и уходит из закутка, чуть пошатываясь. А я в сопровождении стражников плетусь обратно в застенок, не понимая, как получилось, что я так лихо, складно и, главное, многословно отбрехался.

Или не отбрехался?

Или не я?

* * *

В застенке кочки из моих снов уходят, теперь в них лезет жуткая похабщина, прямо как было в Энтае. То ли местные духи чудят, то ли мрак его знает что – в общем, спать я почти перестаю, непривычно мне видеть так много снов, да еще таких бессовестных. Пару ночей я провожу в дремотных размышлениях про Хмурый мир и хмурей, про загорскую обитель. Мне даже удается додуматься до чего-то важного, но наутро я уже ничего не могу вспомнить. Еще я думаю про Птаху, которая, кажется, ждет меня в Подкамне. Пытаюсь сообразить, радует меня это или пугает, и не могу понять. Одно точно: лучше немного пугающая Птаха в Подкамне, чем застенок в Гнездовище.

Я надеюсь, они с Гномом добрались до посёлка, нашли Зануда и получили помощь. Я гоню от себя мысли о том, что могло произойти что-то иное. Они всё-таки хмури при мечах, а не котята безрогие.

И всё же отчасти я даже немного радуюсь этим ночным бдениям, когда остальные узники спят, и я могу хотя бы представить, что их здесь нет. Никто не шепчется, не ссорится, не навязывается со своими историями, не предлагает сменять набор камчёток на почти новую ложку, ну и всякое такое.

Каждый день и каждую ночь я думаю, как выбраться отсюда, и не могу сообразить ничего. Хмурый мир не впускает меня, помощи ждать вроде как неоткуда… Но я не собираюсь сдохнуть в этой клетке только потому, что попался на глаза страже в неудачное время! Да и по любой другой причине – тоже не собираюсь!

Каждое утро перед застенками водят вещунью Морошку, в первый день я упустил это дивное зрелище, зато теперь могу наслаждаться им всякий раз до завтрака.

Стражники ведут Морошку, толкая в спину, сосредоточенную, погруженную во что-то, видимое лишь ей одной. Они сердито и бессмысленно требуют её отречься от «мерзостных слов, именуемых пророчествами» и угрожают оставить её на целый день в одном из застенков с мужчинами, если она будет упрямствовать, но Морошка будто не слышит их и продолжает повторять ровным глухим голосом: «Две луны напьются крови и проглотят день. Волны смоют прибрежные селения и опрокинут скалы. Вижу ясно, как две луны напьются крови…»

– Дразнят и дразнят, – негромко ворчит на стражников Вожжа. – И не дают.

– И не дадуть, – шамкает из угла дед Рыб. – Чиво ать неё астанеться тадыть? Нечива на изьведенье волочить будить.

В тот вечер, когда Змей рассказал мне про Морошку, я почему-то решил, что она – пожившая тётка или даже старуха, но на самом деле вещунья – примерно моих лет, насколько можно судить, глядя на это тощее, грязное, истерзанное создание. У нее хищный нос с горбинкой и пустой взгляд, смотрящий куда угодно, но не на солнечный мир, из-под тонкой косынки жестко торчат волосы с рыжиной, похожие на бороду Хрыча. В первый раз, когда Морошку подвели к нашему застенку, я вздрогнул, так причудливо переплелись в ней черты, напоминающие моего наставника и деда, мне даже показалось, что глаза у вещуньи – светло-карие в крапинку, под короткими выгоревшими ресницами.

Всё это была, разумеется, чушь, игра света и моего взбудораженного сознания. Я не мог разглядеть её глаз с того места, где сидел, да и вообще… Но и это, и все следующие появления Морошки меня волновали, будто я каждый раз должен был что-то вспомнить и не мог. Мне казалось, её безучастный взгляд направлен прямо на меня, только не на этого меня, который сидит в застенке, а на какого-то другого.

– Две луны напьются крови. Большая волна придет на берег. Море съест прибрежные горы…

Она говорит это без всякого выражения, как дети бубнят давно заученные считалочки, не вдумываясь в их смысл, и по сравнению с этим лишенным чувств голосом еще злее и гаже кажутся окрики стражников. Каждый день на Морошке то новые синяки, то ожоги на щеках или пальцах, то следы шедшей из носа крови, но непонятно – то ли это «памятки» о допросах, то ли она сама колотится лицом о стены и голыми руками хватает факелы у застенков. Выглядит она как человек, который это может.

После ежеутренней прогулки, когда Морошку уводят, нам дают хлеб и жидкую кашу, и благодаря им мне пока удается выживать без поедания обеденных вареных тряпок, которые тут называют супом. Суп я отдаю Вожже, а он старательно пересказывает мне застеночные слухи и новости. Большинство – пустые и непонятные, а одна – оч-чень интересная:

– Тот шпион из ничейных земель, – шепчет Вожжа, – ну что травил воду в колодцах – он нарочно сюды попался, говорят, из-за Морошки. Во как.

– Что это значит – из-за Морошки?

Вожжа неуверенно пожимает плечами.

– Не то мужик он ейный, не то кликун вроде тех, что за нею ходили. Вызволить хочет, небось.

– Как? – оживляюсь я, но Вожжа снова пожимает плечами, и я понимаю, что спрашиваю глупость: если отсюда и можно устроить побег, то готовить его нужно снаружи.

– Нечива думать, – влезает дед Рыб. Вот ушастый старик! – Нихто не выйдеть отьсель, ежли не выпусьтять, а не выпусьтят теперь никаво.

Вожжа кивает.

– Раньше выпускали, – поясняет на мой вопросительный взгляд. – Теперь лютуют. Не только тутошние, по всем землям лютость пошла, дознаватери с цепи сорвались, духи познания требуют…

Голос Вожжи падает до почти неразличимого шепота, но я уже не прислушиваюсь. Мне всё равно, чего хотят духи, которым до меня нет дела.

– А ты! – повышает голос дед Рыб. – Ты, можеть, выйдешь. Ты не тутошний. Дыть.

Вожжа вцепляется в моё плечо.

– Якорь! Слышь, Якорь! Ты если чего надумаешь – возьми меня с собой, а?

– Что?! – я отшатываюсь, выдергиваю рукав из его бородавчатых пальцев.

– Сбечь, – шепчет он лихорадочно, наклоняясь ко мне так близко, что я едва удерживаюсь, чтобы не оттолкнуть его. – Я всё узнаю, чего скажешь, ты говори, говори. Вижу, ты зыркаешь, думаешь, так я завсегда, слушай, ты не оставь меня только, обещаешь, обещаешь?

– Да ты спятил, – говорю устало, отодвигаюсь подальше, отворачиваюсь.

– Быть может, – он снова подбирается ближе. – Ты только обещай, обещай, что не оставишь, слышишь, Якорь? Ну, вдруг. Ну, если. Я ж ничего, ты слышишь?

– Слышу, слышу, – ворчу я, и Вожжа принимает ворчание за обещание, уползает наконец в свой угол.

С чего он взял, что я здесь могу нечто такое, чего не могут завсегдатаи застенков? То есть я мог бы, если бы Хмурый мир не строил мне козьи морды и не… Я дергаю на себя невидимый полог – безрезультатно, как все дни до этого.

Тьфу, да что такое!

На пятый день меня снова выдергивают на дознание – я даже рад, всё какая-то перемена. В этот раз стражники конвоируют меня в подвал, заталкивают в одну из комнатушек и велят ожидать.

В комнатушке темно, только плошка с салом на столе дает немного света. Под стеной вижу стол с железками, со всякими – изогнутыми, зазубренными, стискивающими, колющими, давящими, дробящими, и в свете огня они кажутся нагретыми, живыми. Верно, этот стол должен меня перепугать до трясучки в коленках – ну да, конечно. Во-первых, я вижу, что все эти штуки давно не используются, во-вторых, они наверняка прикручены к столу, потому что кто бы меня оставил одного рядом с таким богатством. А в-третьих, стражник наверняка смотрит за мной в дверное окошко.

Плавали мы по обители, знаем мы эти проверочки.

Сажусь за стол и всем своим видом показываю готовность ждать недвижимо хоть до пришествия кровавых лун. От двери мне слышится вздох – а может, и правда слышится.

Я жду долго, успеваю даже придремать на скамье, и в этот раз мне, кажется, ничего не пытается присниться. Сплю я в последние дни все-таки мало, потому, когда появляется дознаватерь, я не сразу понимаю, что это уже явь, и мне нужно собирать мысли в кучу, ведь наверняка он спросит о чем-то неожи…

– Так как ты прошел через граничные пределы, как по дорогам ходил? – интересуется он, усаживаясь на лавку.

– Тишком прошел, а как еще, – виновато развожу руками, – меня-то с промысла никто не отпускал, почти что сбечь пришлось, потом к обозам прибивался, я им монетки давал и дрова таскал, они меня от дозорных прятали, да и вообще…

Дознаватерь угукает несколько раз, не поднимая глаз. Неспешно раскладывает на столе вощеные дощечки, качает зажатое между пальцев тяжелое писало. Потом поднимает голову, сверкает на меня выгнутыми стеклами глазнилок:

– Что слышал про кровавые луны, пока по дорогам шатался?

Заставляю себя не отворачиваться от стёкол, не обращать внимания на хлопнувшую дверь и вошедших в комнатку людей. Мне кажется, перед этим из-за двери доносился голос Свина Чёрного.

– Ничего такого не слышал, пока до Полесья не добрался. В Подкамне никто ни слыхом, ни духом про кровавые луны.

– Хорошо это, как думаешь?

Теряюсь. Неведомые веревки, которые дергали меня за язык и трепали им, как помелом, бездействуют.

– Хорошо, небось, – говорю. – К чему людей баламутить?

– А про это что скажешь? – дознаватерь указывает на кого-то, кто встал возле стола.

Я поворачиваю голову, готовясь не выказать удивления при виде Свина Чёрного, но всё равно удивляюсь, потому что у стола стоит Душок. Его руки связаны за спиной, волосы изрядно поредели и торчат клоками, под глазом и на губе – черно-лиловые кровоподтеки, но всё-таки это Душок.

– А чего? – спрашиваю я и отвожу взгляд.

– Знаешь его? – это вопрос Душку.

– Видел, – с трудом проговаривает он разбитым ртом. – Пастух заезжий, дурачок. Тёрся при едальне.

Я сначала возмущаюсь его словам, но потом запоздало понимаю, что отрицать знакомство – довольно мало смысла, а если он меня называет дурачком – так здесь это даже к лучшему. Трех передних зубов у Душка теперь не хватает.

– Пастух, значит, – повторяет дознаватерь и смотрит на мои руки, хранящие «памятки» об энтайском испытарии. Уж дознаватерю-то ведомо, от чего остаются такие отметины. – Пастух.

– Может, и не пастух, – равнодушно говорит Душок, не глядя на меня. – Мне-то что?

Дознаватерь двигает подбородком, и стражник хлопает меня по плечу. Не сразу понимаю, что должен встать, а на моё место теперь садится Душок. Движется он скованно – я знаю эту неловкость движений, небось, спина у него иссечена.

Меня же выводят из комнаты, а я ничего не понимаю.

Потом я продолжаю ничего не понимать, потому что мой стражник со значением переглядывается с другим, стоящим в коридоре, и мы все вместе идём по этому самому коридору дальше, вовсе не к той лестнице, по которой спустились сюда. Я предпочитаю молча двигаться, куда указали, не задавать дурных вопросов, на которые все равно не получу ответов. Но меня это, конечно, страсть как настораживает, и я начинаю внимательно смотреть по сторонам, прикидывая, куда сдернуть в случае чего.

Не имею представления, чем может быть этот случай чего.

В молчании мы поднимаемся три витка по узкой лестнице без перил, и стражники подводят меня к решетке маленькой камеры, где заперт только один человек. Он стоит у решетки, просунув руки меж прутьями и опираясь на локти, такой расслабленный, точно не в застенке находится, а на бережку с удочкой посиживает. Он высокий, сильный и сутулый, лет тридцати, наверное, или около того. На его лицо я смотрю лишь мельком: темная бородка без усов, яркий рот, большой горбатый нос, растрепанные волосы и черный-черный тяжелый взгляд.

Вообще-то морщинки у него на лице не злые, а скорее насмешливые, но я на взводе, и мне кажется, что этот человек готовит нечто очень, очень плохое.

Чувствую, как он просто жрёт меня взглядом, жадно, пытливо, только что не чавкает. Между лопатками начинает зудеть.

– А точно? – спрашивает он стражников.

– Она указала, – отвечают те почти хором, и в этом «Она» я слышу такое трепетное придыхание, что сразу понимаю, кого они имеют в виду.

– На меня погляди, – говорит мужчина, и голос его дрожит, как от большого волнения.

Да что происходит вокруг, мне кто-нибудь объяснит?

Сердито поднимаю голову, смотрю на него в упор. Ненавижу такое. Тоже мне, назидатор выискался, «Прямо стоять, в глаза смотреть, спину не горбить», а к мраковой матери вам не сходить бы всем скопом?

Глаза у мужика царапучие, умные и действительно совсем не злые.

– Известно ли тебе, что две луны…

– …напьются крови и проглотят день, – перебиваю я. – Каждая муха в застенке уже заучила этот напев.

Он коротко морщится, переступает с ноги на ногу. На ногах у него сапоги, надо же. И вообще он одет так, словно его с приёма у земледержца похитили… с месяц назад. Одежда грязная, мятая, сильно поношенная, но крашеная и ладно сидящая.

– Ты бы сам мог узнать про это раньше многих, – говорит он, и теперь уже я морщусь, – если бы смотрел не обычно, а так, знаешь, прихмурившись.

Я выдаю себя бездарно, по-детски, с потрохами: вздрагиваю, раскрываю рот, вытаращиваю глаза, отшатываюсь – словом, всё, приплыли. Мысленно взвыв, отвешиваю себе размашистого пинка, но уже поздно. Ну вот как я мог ожидать? Как этот человек узнал во мне хмуря? Откуда он вообще знает…

Он смеётся, радостно и легко. Протягивает руку, кажется, чтобы хлопнуть меня по плечу, не достаёт, но не расстраивается.

– Ладно, – говорит весело и отступает вглубь своей камеры. – Ладно. Ты, главное, приготовься и не удивляйся.

На моё плечо ложится рука стражника, разворачивает меня обратно к лестнице. Я послушно и деревянно иду вперед. В голове совершенная каша, я понятия не имею, что тут происходит, к чему нужно приготовиться, и отнюдь не могу сказать, что у меня получается не удивляться.

* * *

В день изведения Морошки у меня люто, невыразимо болит голова. С самой ночи, когда я выпал из дурного тревожного полусна и долго смотрел, как свет Пса желтит прутья решетки. Где-то капала вода, и мне казалось, звук падающих капель сливается в слова: «Приготовься, приготовься!». Этот ритм меня растревожил, и еще больше я встревожился, когда понял, что воде капать неоткуда. Звук тут же прекратился.

Завтрак нам раздали ни свет ни заря, и утренний хлеб был особенно черствым, а каша – особенно жидкой. Волнение рассыпалось в воздухе, гадостное ожидание кружило по застенку вместе с пылинками, страх выползал из каменных стен и холодил спины.

Морошку провели перед застенками в тишине. Молчали стражники, молчали узники, молчала сама вещунья, и все знали, что это означает. Никто, конечно, не предупреждал нас, что сегодня – день изведения, никто не объявлял нам, кого решено извести, но все знали всё. Наверное, так всегда бывает в подобных местах, ничего нельзя утаить от других в этом каменном мешке.

Кроме хмуря, пожалуй. Доброго дня.

В этот раз Морошка, не таясь, смотрит прямо на меня из-под спутанных волос, и я знаю, что её затуманенные глаза видят меня и знают, кто я такой.

А я узнаю́, кто она. Хмурия.

Это понимание лупит меня, словно коромыслом по загривку, а Морошку уже уводят дальше, беззвучно, как тень из Хмурого мира – только шуршит изодранное платье вокруг босых сбитых ног.

Я медленно сажусь на место и только тут сознаю, что вскочил на ноги при её появлении.

– Чего, Якорь, чего, Якорь, а? – вьётся вокруг меня Вожжа.

Я смотрю на него, не понимая, что означают эти звуки, и он отшатывается, как я только что отшатнулся от Морошки. Головная боль, с утра покусывавшая меня за виски, теперь вгрызается сильнее.

– Ничего, – говорю одними губами.

Морошка – хмурия. Намного сильнее меня, ну кто бы сомневался. И, наверное, дольше. Ровно настолько сильнее и дольше, чтобы научиться ясно видеть грядущее, чтобы поверить в него и понять неотвратимость, насмотреться на него до крика и накричаться о нём до тошноты, до отчаянья, до черной безысходности, следом за которым – только безумие.

Вожжа подсаживается ближе и принимается со вкусом причитать о том, как жалко Морошку, как её будут мордовать на изведении, что ни одна баба такого не заслужила. Я сначала слушаю вполуха, но надоедает мне быстро: слишком уж Вожжа ноет и мешает думать, как будто одной головной боли для этого недостаточно.

– Закройся ты, наконец! – не выдерживаю я. – Не будет никакого изведения!

Он захлопывает рот с таким звуком, словно крышку сундука уронил. Я и сам не вполне понимаю, почему сказал это, но просто… как можно извести Морошку, если она говорит правду, если ей верят, если даже среди стражников у неё есть последователи или как их там называют? Они же просто не отдадут её. Они не позволят…

– Что ты сказал, Якорь, чего, чего, ну скажи, чего случилось?

Если Морошка – хмурия, почему она дала поймать себя? Ну ладно, пусть даже она оказалась в застенке, но почему не сбежала? Хмурый мир закрылся для неё, как для меня, закрылся для нас всех? Как давно она здесь?

– Сколько она здесь? – спрашиваю вслух, и Вожжа суетливо подсчитывает:

– Меня притащили после Пирожочных гуляний, это сколько после того прошло? Два по девять и шесть… а глашатая мы бегали слушать еще дней за пять, ну или за восемь, так вот не вспомню. Ну, получается, она тут дней… сорок пять.

Говорит он без большой уверенности, но если ошибается – едва ли очень уж сильно. Сорок пять дней назад меня Хмурый мир еще впускал.

Закрываю глаза, опираюсь затылком на холодную стену, слушаю её страх. Ничего я не понимаю. Понимаю только, что Морошку не отдадут на изведение так просто, а значит…

Мужик из камеры наверху, что признал во мне хмуря, – он, конечно, и есть тот шпион ничейцев, который на самом деле, верно, не шпион и не ничеец. Он пришел сюда за Морошкой и хочет спасти её. То есть он хочет, чтобы я спас её. Потому что сама она отчего-то не может.

Так? Не так, потому что я тоже не могу, просто мужик из камеры этого еще не знает. Ну, тем хуже для него и для неё. Нужно было всё выяснить хорошенько, а потом уже радоваться и велеть мне не удивляться.

Не удивишься тут с вами, мракова мать.

После этого всё надолго затихает, узники тоже непривычно молчаливы, и я задремываю, даже разлитая в воздухе тревожность мне почти не мешает. В полусне мне кажется, что я – колпичка, я вижу мир серым и белым, кружусь над площадью, где собралась толпа, и четверо стражников ведут к помосту молодую женщину в изодранном платье. Я вижу это сверху, но в то же время я с закрытыми глазами сижу в застенке, испуганная стена силится кричать, но у неё нет рта, потому она просто холодит мне спину.

Серо-белая толпа внизу шевелится, ждёт, гомонит. Она весёлая и возмущенная, она любопытная, как кочка Хмурого мира, и напуганная, как стена за моей спиной. Внизу что-то происходит, ведущие женщину стражники начинают двигаться неправильно, и люди на помосте переглядываются. Толпа сначала не понимает, но потом оттуда выкрикивают то, что ей нужно слышать, и тогда толпа тоже начинает двигаться, но не дружно, как стражники, а во все стороны сразу, врезаясь сама в себя. От помоста и откуда-то еще выбегают новые стражники, всё смешивается в серо-белую кучу, словно много-много камешков для камчёток.

В застенке я открываю глаза и думаю, что моя голова вот-вот лопнет. Вдалеке, по коридорам, слышатся крики стражников, нарастает гул голосов узников из других застенков. Возле меня кто-то начинает метаться туда-сюда, а я сижу и не шевелюсь, потому что если шевельнусь, моя голова разорвётся.

Прямо через решётку в застенок входит человеческая тень с рваными краями, будто вырезанная из дыма. Кто-то из узников замечает её и начинает орать, и теперь голова моя точно лопнет. Тень оглядывается и движется ко мне, а я смотрю на неё с любопытством, хотя, конечно, не впервые вижу хмуря, идущего по той стороне.

Честно говоря, от этой картины даже у меня мурашки по коже бегут табуном, какой уж спрос с обычных людей! Узники забились под стены и орут. Кто-то бросает в хмуря башмак – нет, это не сработает, только живым теплом можно добраться до него из солнечного мира, но кому ж на это хватит смелости!

Тень подходит ко мне и разводит ладони, спрашивая, чего я жду. Пожимаю плечами, дергаю на себя полог Хмурого мира – и неожиданно проваливаюсь в него.

Сначала от удивления даже дышать забываю, а потом медленно, глубоко вдыхаю воздух с запахом акации и тумана. Голова больше не болит. Совсем. «Ничеец» стоит передо мной и криво ухмыляется. Ухмыляюсь в ответ, не показывая, как я удивлен и насколько уже не в силах удивляться.

«Быстрее», – говорит он одними губами, и я киваю. Поворачиваем обратно к решетке. Теперь-то она мне не преграда, а так, часть картинки.

Кто-то хватает меня за руку. Оборачиваюсь, вижу силуэт Вожжи. Кажется, он что-то орёт. Как же он меня достал!

Легко выдергиваю руку, иду следом за ничейцем к решётке. Мимоходом отмечаю, что из-под его ног разбегаются трещины, на миг наполняются красным и тут же пропадают. Еще один человек, который станет причиной гибели других? Хмурая сторона ворчит и толкает под руку, даже мимоходом давит на горло, но я очень-очень занят и не могу сосредоточиться на стольких мыслях одновременно! Обещаю ей во всем разобраться потом, и горло отпускает. Ладно, я понял, что она не всерьез на меня давила. Всерьез будет потом, когда мы уберемся отсюда.

Пробегаем через застенок, через коридор, потом лестница, ещё коридор, опять лестница, дверь. Всё едва намеченное на Хмурой стороне, так что я не пытаюсь запоминать дорогу. Мне кажется, бежим мы очень долго, когда наконец ничеец останавливается, опирается на колени, переводя дыхание, а потом выходит в солнечный мир, жестом предлагая следовать за ним.

Мы оказываемся на обломке стены над площадью и толпой, где… Мракова мать!

– Не успели, – после долгой паузы говорит он.

Незабывание

Когда на четвертом году учебы Птаха увлекла меня в чулан и скинула косынку, я подумал, она меня разыгрывает. Ну просто… это же Птаха, роскошная Птаха, за нею в любой свободный от занятий миг таскалось не менее четырех-пяти выучней! Я ей на кой? Я-то за ней никогда не таскался. Не потому что не хотелось, а потому что какой смысл? И, кроме того, я по своей воле в толпе не хожу.

Только потом, очень сильно потом, до меня дошло, на кой ей сдался именно я.

Во-первых, я, «дичок», точно-точно никому ничего не расскажу, даже более-менее близкому Гному, просто потому что нет у меня такой необходимости – языком трепать. Что там слова – я даже взглядом, даже шевелением бровей не дал другим понять, что чулан нас то и дело связывал до самого конца учебы. Я понимал, что Птахе трепания языками не нужны и даже вредны, она ведь вся такая сияющая, с бешеными глазами и вообще в косынке, не видно разве?

А во-вторых… как ни смешно, но Птаха, вот эта самая Птаха, вечно шушукающаяся с Веснушкой, сопровождаемая хвостом воздыхателей, во всё влезающая и всё про всех знающая – она тоже совсем не любит быть в толпе, просто знает, когда это нужно и зачем. Она ко мне потянулась, как подобное к подобному, сколь бы нелепо это ни звучало.

Не пытаясь со мной сблизиться за пределами чулана, Птаха однако считала, что всеми помыслами и стремлениями я должен быть вместе с нею, и, если ей изредка случалось обнаружить, что это не так – она совершенно не стеснялась давать волю своей ярости; в таких случаях ее, кажется, вовсе не занимало, что наставники или другие выучни могут что-то понять. Непременно поймут, если увидят, как она злобствует!

Ну а когда и зачем она сама тянулась к другим выучням, зачем ей потом нужно было таскать в тот чулан Гнома и наверняка кого-нибудь еще – про это она мне, разумеется, не докладывала. И всем своим видом давала понять, что мне до этого не должно быть никакого дела.

Злить Птаху – столь же приятно и осмысленно, как перекрикивать бурю, так что ради собственного душевного покоя я очень быстро убедил себя, что мне действительно весьма немного дела до всего, что она делает не со мной.

Глава 7. Не мясо

Птаха

Я провоняла рыбьими потрохами насквозь, я не отмоюсь никогда и не выберусь отсюда до самой смер… Нет, я даже не помру, как нормальные люди, а растворюсь в горах кишочков и чешуи, среди отрубленных бошек и вырванных жабр.

Надо ж было так обмануться…

– Пташечка, нам новые ножички принесли!

Туча. Подлиза писклявая. Сначала, еще в Энтае то есть, она мне пыталась козьи морды строить, но быстро поняла, что это хороший способ остаться без морды вообще. Теперь заискивает, хвостом не метёт лишь потому, что хвоста у неё нет.

Протягивает нож для разделки – узкое лезвие с ладонь длиной, нескользящая рукоять из мшистой коряжки. Вместо набалдашника – широкое основание с зазубринами, чтоб чешую счищать. Тупые раздельщики всё время ставят ножи на эти рукояти, как горшки цветочные, а потом забывают про них и ранятся о лезвия, раны получаются паскудными и потом воспаляются от рыбьих потрохов. Но раздельщики всё равно ставят ножики на рукояти, потому как здешние люди – совершенно особые недоумки, они даже на своих ошибках не учатся. Честное слово, от нас и от тех баб, которых мы притащили сюда из Энтаи, толку будет побольше, чем от местных. Недаром к сложной работе с крупной рыбой варки людей не подпускают, устроили себе для этого отдельную разделочную дальше по берегу. Презирают они нас, умники-переростки, оно обидно, конечно, но посмотришь на местных работничков и спрашиваешь себя: а чего, не за что разве?

Выдергиваю нож из Тучиной лапки и представляю, как втыкаю лезвие ей в ухо. Четыре раза. Отворачиваюсь и принимаюсь за разделку рыбы.

Я обещала Гному, что буду вести себя хорошо, то есть не уроню его бабу-дуру в море со скалы и не буду «говорить ей слишком много грубых слов». А то она пугается и расстраивается, а от этого расстраивается Гном, а от этого, мрак забери, расстраиваюсь я.

Тьфу ты, вот почему ему непременно нужно было упереться в самые гнусные из окрестных земель и притащить оттуда самое писклявое ущербище, которое там нашлось? И не поверю я, что у болотцев все бабы такие – да они бы вымерли давно! И не говорите, что на Гнома других охотниц не находилось, мракова мать!

А Гном даже не понимает ничего, потому как мужик и балбес. Так и спросил: «Отчего ты, Пташка, так взвилась из-за Тучи? Ведь оба мы признаем, что мне ты всегда предпочитала Накера!».

Да при чём тут это вообще? Я-то предпочитала Накера, конечно же, и ему, и Мелу, и Буланому, но это ж еще не значит, что они могут путаться с кем попало, да еще при этом делать такие счастливые рожи! Как можно быть такой бестолочью, чтобы этого не понимать?

С хрустом отсекаю окуневу башку величиной с ладонь. Замечательный новый ножик, ну можно, я воткну его в ухо Тучи хотя бы разочек?

– А завтра вечером они Водораздел отмечают, гулянья у воды устроят, пойдем?

Пищит. Разделывает рыбу на соседнем столе и пищит. Ветродуйные машины не могут заглушить её голос, как не могут разогнать вонь рыбьих кишок.

– Не хочу, – говорю, чтоб Туча отцепилась, наконец, скидываю потрошёные тушки на ездунок, дёргаю рукоять. Не оторвала, ух ты.

Больно мне нужны эти гуляния, с кем тут гулять-то? Вокруг только варки, которые того гляди наступят тебе на башку, и работающие на варок люди, тупые настолько, что не могут убирать ножи оттуда, где постоянно режутся об них. И еще Гном с Тучей, которые будут торчать там с тихими улыбками умалишенных. И Псина, который вообще не понять что тут забыл.

И еще, конечно, я. Слишком замечательная, чтобы находиться среди всего этого еще хотя бы один день. И еще один день, и еще.

Как только Накер приедет сюда, мы тут же уедем отсюда, во как. Уедем и поломаем что-нибудь в Энтае, а может, просто отправимся далеко-далеко и будем там чудить, как захотим.

Ох, я надеюсь, он приедет, потому что его нет уже очень, очень долго. Если он передумал или помер где-нибудь по дороге – я ему башку отгрызу.

Гном

Паук в углу медленно перебирает лапами – цоп-цоп, тонкая паутинка раскачивается и, кажется, вот-вот оборвется. Капля воды стекает по оконному стеклу, настоящему стеклу. Шуршит в паутине сухая оболочка мухи.

Как это – быть мухой, застрявшей в паутине?

– Почему ты до сих пор считаешь себя в подчинении наставников? Ты же такой… особенный.

Туча смотрит на меня серьезными глазами цвета мёда. В ее серьезности есть что-то смешное, детское.

– Потому что есть правила.

– Да вот не нужны же тебе их правила! Ты можешь создать собственные. Ведь ты сильнее их, умнее, больше можешь и…

– Нет.

– Что нет?

Оконное стекло прозрачное, я вижу, как ветер играет листьями осинки у дома. Дерево состоит из многих-многих веток. Толстые, тонкие, сломанные, искривленные, они переплетаются в чудной узор, который нельзя повторить. Кажется, если взять уголек и перерисовать каждую-каждую ветку, то выйдет рисунок дерева, но я знаю, что это не так. Я пробовал.

– Я не умнее. И не важно, сильнее ли я и больше ли могу. Имеет значение лишь то, что каждый из нас – малая часть событий, часть большого, нарочно созданная делать то, что ей назначено.

– Как топор или плуг?

– Быть может, как гвоздь. Его вбивают туда, где он нужен, чтобы не дать развалиться чему-то существенному. Гвоздь не выискивает сам, куда ему забиться, он не знает, где и когда он нужен, может разве что по случайности угадать это. И кто знает, что стрясётся, если гвоздь будет вбит не тогда и не туда. В благополучном случае от этого не будет пользы, в неблагополучном же…

Сердце Тучи стучит – тук-тук, тук-тук. Успокаивает. Усыпляет.

Она молчит, думает. И я думаю.

Мне нужно, всем нам нужно быть частью сущности, что нас взрастила, получать ее указания, видеть ее одобрение. Мы провели годы, только того и желая, что заслужить это одобрение. Мы не умеем действовать иначе, никто вокруг нас не умеет.

Устройство жизни в Подкамне отличается от полесского, потому только тут, только теперь я могу поглядеть на привычные способы действий немного со стороны.

И с этой самой иной стороны мне видится неутешительное: мы, хмури, всегда думали, что если выживем, то устроимся замечательно и будем полезны до изумления, теперь же все наши соображения представляются мне малозначительной мышиной возней. Наставники нас не очень-то ценили все это время. Люди нас сторонятся и боятся. Что вытворяется в голове у земледержца – этого вовсе понять невозможно, однако я не вижу причин для светлых надежд.

Но я не умею не быть частью всего этого. Наставники, обыкновенные люди и необыкновенный земледержец – тоже лишь часть чего-то большого и сложного, настолько большого в своей сложности, что у меня нет чаяния осмыслить его.

И нужно ли? Я ведь не перестану быть частью всего этого, вбитым в нужное место гвоздём, одной из веток дерева или – приходит мне в голову более точное сравнение – шестерней механизма вроде тех, которыми всё обустроено в Подкамне.

– А если вместо гвоздя они сделали молот и еще не поняли этого?

Я долго выискиваю ответ, который смогу произнести вслух, который можно произнести вслух при Туче.

Бестолковое занятие. Я вообще никакого ответа не нахожу.

Птаха

Сирены лежат на воде животами, к морю лицами. Руки высунули из клетки как могут далеко и поглаживают воду, будто она живая. Вечером клетку наполовину вытягивают из воды, и она себе висит-покачивается на огромадном крюке, словно забытый тулуп на сушильной веревке. Так что я очень хорошо могу рассмотреть сирен.

Они маленькие, с недолетков ростом, плечи у них костлявые, волосы – темные и с зеленью. Под водой видно, как их тела переходит в хвосты: реденькие крупные чешуйки появляются на пояснице, потом этот покров становится плотнее, а сами чешуйки мельче, линия задницы вроде как обрисована, только вместо задницы у сирен уже хвост. Гибкий такой, длинный, намного длиннее, чем если б вместо него были ноги. Небось, Чародей собирал вдохновение, пялясь на рыбу-иглу или на налима, когда создавал этих творин.

Одна сирена, сине-зеленоглазая, повернулась, когда я подошла к мосткам. Внимательно так меня осмотрела, сперва неприязненно, потом с любопытством, и подплыла поближе. Ухватилась за прутья решетки, вылезла из воды до пояса и пялится на меня. Руки у нее тонкие, под мышками чешуйки блестят, грудь с виду тяжеловата для хрупкого тельца – кажется, что она вот-вот перевесит, и сирена плюхнется пузом в воду. Она висит на руках, чуть покачиваясь, двигая туда-сюда хвостом. Он кажется буро-розовым под водой, а на самом деле, небось, красный, как мясо нерки.

Сирена глядит на меня с тоской, её сине-зелёные глаза яркие, будто крашеные, мне даже завидно становится. Но зависть, не успеваю я ее понять, тут же вытесняется состраданием: я чую боль сирены, её страх, прям своей шкурой чую, до дрожи, до колотья в пальцах.

Голова у меня кружится, я смотрю в сине-зелёные глаза и в них вижу то, что сокрыто под водою, в глубине, что зовет сирену и грустит без неё, без чего она себя чувствует так, словно её уже располовинило. Я не знаю, почему думаю именно это слово, «уже», и даже не обращаю внимания на такую малозначащую ерунду. Я рассматриваю то, что живёт там, под водой.

Зеленые и красные ковры коротких водорослей на камнях, мимо них ползёт большой, похожий на волокнистую корягу бездомный улит с плоской спиной и толстыми рогами. Вот ступени, ведущие на поляны для гуляний – понятное дело, никому под водой не нужны ступени, но красиво же, когда они есть.

Вода в глубине прохладная, хорошая, от нее быстрее кровь бежит внутри и в голове делается свежо и весело. Сквозь воду проникают лучи света, гладят плечи и хвостовые чешуйки. Привратная черепаха сварливо машет ластами и ругается на юрких рыбок, они желтые и темно-красные, совсем еще глупые, лезут в сети рыбалок, их жалко. Что-то большое, с широкой мордой в белую пятнышку ворочается в глубине, двигает острым спинным плавником.

Высоко-высоко над водой луна Пёс сторожит море от луны Мухи и не дает ей делать большие приливы. Живущие под водой умеют понимать Пса, потому они чуют прилив заранее, не то что глупые люди. Когда Муха подлетает близко, лучше уходить дальше на глубину, иначе волна будет цеплять тебя своим пузом за волосы и звать на берег, а на берегу нечего делать морской творине.

Накер говорил, в каждом виде творин Чародей воплотил какое-нибудь свойство. Интересно, что за свойство являют собой сирены?

– У тебя красивый дом, – говорю яркоглазой.

Она смотрит на меня, чуть наклонив набок голову, вслушивается в слова, как умная собака.

– Ты здесь тоже не на своём месте, – говорю, – и ты тоже от этого маешься, да? Прям как я.

Она облизывает пересохшие синеватые губы. Язык у неё длинный, нечеловеческий.

– Хотя что я такое несу, – двигаю подбородком в сторону поселка, залитого закатным желтым светом, – я-то не заперта, я могу идти куда угодно, мне есть, чего и кого ждать. А ты сдохнешь в этой клетке, вот и всё, что тебя ожидает.

Ясное дело, я так сказала, потому что была уверена: мои слова для сирены звучат не понятней, чем для той же собаки.

Но она смотрела на меня очень-очень грустно и медленно кивала каждому моему слову.

* * *

На следующий день работа дается мне особенно трудно. Всякий раз, принимаясь потрошить новую рыбину, я словно смотрю на неё сине-зелёными глазами сирены и вижу не бессловесную вкусную тварюшку, а… не знаю, домашнего друга вроде кошки.

Утром, до работы, что-то меня повело к большой разделочной, которая открыта не во всякий день, и где могут трудиться лишь варки. Не понимаю, зачем меня к ней потащило. Знаю же, что людей дальше дверей не пускают, а на дверях нет ничего любопытного, кроме синебородого мха и варки-стражника у входа. Пару раз издалека я видела, как к большой разделочной волокут по берегу огромных рыбин, которые штормом выкинуло на мелководье, ну и всё. Рыбы эти такие здоровенные, что могли бы сожрать меня, не разжевывая.

Не знаю, отчего этим утром меня туда потащило. Я пришла, посмотрела на варку-стражника, на синебородый мох, на большой хитрый замок с вертящимся колесом и педалями, да и пошла в свою разделочную.

Туча в кои-то веки работает молча, от рыбьего запаха её сегодня мутит сильней обычного, но она изо всех сил делает вид, что ничего такого не происходит. Ага, конечно, я ж вообще дурная, я совсем-совсем не понимаю, отчего Туча по утрам зеленая, и о чем её тихонько расспрашивает знаток человечьих тел Псина. Многие другие бабы, которых мы притащили из Энтаи – тоже зелёные по утрам и тоже разговаривают с Псиной, а еще они косятся на Тучу с бессильной завистью, ведь среди всех брюхатых из испытария только она одна – при мужике. Такая вот везучая, селёдка сушеная.

Лучше бы эти бабы о своем везении подумали, и где бы они были вместо Подкамня, если бы Псина не уговорил нас вернуться в окрестности испытария и пособирать там этих чокнутых, которые разбежались по лесу.

Гном думает, я ничего не знаю, Гном во время утренних псиновых приходов неизменно утаскивает меня упражняться с мечами за пределы поселения. И гномье счастье, что эти мечи деревянные, потому как я на него дважды зла: из-за Тучи и оттого, что он держит меня за дуру.

В то же время я ему и немного благодарна. Не хочу давать понять, что знаю и понимаю, не хочу я всего этого слушать и слышать, быть невольным молчаливым участником их идиотского счастья. Надеюсь, мне хватит терпелки, чтоб продержаться с видом звонкой балбески до прихода Накера, а потом я уйду вместе с ним далеко-далеко, забуду про всё, что здесь делается и будет делаться в будущем. Вот так вот.

И работе своей я тоже немного благодарна. Она глупая и вонючая, но она занимает мои руки от предполуденного времени и до самого заката, вокруг меня люди, новости, истории, перепалки и внимание, конечно, ведь я – развесёлая раскрасавица Пташка, а не какая-то унылая Туча. Если бы всего этого не было, если бы мне приходилось день за днем просто торчать в поселении без дела – и я не знаю, чего бы тут натворила. Хмурьский дар пока что использовать негде и незачем, ничегошеньки тут не происходит, не то что в поселении – на всём побережье. И еще мы с Гномом уговорились не вызывать настороженности и не звенеть про то, что хмурь тут – не он один. Да вдобавок этот гад уговорил отдать ему моё Пёрышко. Боится, что не удержусь, прыгну на Хмарьку и чего-нибудь учужу. Или куда-нибудь учешу. Правильно боится, между прочим.

Туча-то сегодня молчит, зато другие бабы вокруг трещат без умолку, мужики-раздельщики тоже трещат, всё веселится и будоражится, все ждут вечернего праздника Водораздела. И, шутливо переругиваясь друг с другом, поглядывают на меня, ожидают, когда ж я наконец влезу в эти задорные перепалки. Обычно-то меня и просить не надо – мне нравится точить язык и нравится, когда меня ждут, когда оглядываются, нравится, что без меня другим людям пресно, скучно и не хватает огня.

Но сегодня я молчу. Сегодня я себя ощущаю совсем уж чужой, другой, нездешней… словно у меня хвост вместо ног и чешуя на заднице.

Гном

Ночные насекомые вьются вокруг стеклянных ламп с огнями. В движениях насекомых есть явственный ритм: в сторону, вперед, плавная дуга, бросок вперед и в сторону… Я заворожен этим танцем. Мне думается, в нем должна быть некоторая потаенная суть.

Ближе к воде горят костры, свистят дудочки, играют странные стучалки из струн, рычажков и педалей. Псина выныривает из темноты, суёт нам с Тучей по деревянной чашке с горячим вином, и его тут же с хохотом утаскивает в темноту молодая женщина. Всё поёт, пляшет, вздымает песочную пыль, стучит ожерельями из ракушек, хрустит поджаренными на углях рыбешками.

У меня немного ноют руки – сегодня довелось перекатить много бочек и вытащить из грязи несколько увязших телег. Одна из них наехала колесом мне на ногу, потому, к большой грусти Тучи и моей тайной радости, я нынче не танцор.

Немного досадно, что здесь никак не находится повода применять мой главный талант, ведь я могу существенно больше, чем вытаскивать застрявшие телеги. Также досадно и непривычно, что здесь, в Подкамне, моя особенная стать прекратила быть особенной – в Полесье и Болотье я был почти великаном, а здесь оказался попросту недомерком.

Есть и еще один повод для сожаления – сородичи-варки, у которых я чаял узнать так много о себе самом, сторонятся меня. Я вижу, что они охотнее взаимодействуют с людьми, чем со мной, это вызывает у меня обиду и недоумение. Мне не удается сблизиться с кем-нибудь из сородичей, больше того – я нередко ловлю на себе их неприязненные взгляды, словно моё присутствие оскорбляет их, угнетает, подвергает опасности.

– Да вот еще, – говорит Туча.

– Что?

Она смотрит на меня неотрывно, словно способна прочесть мои мысли по одному лишь виду – а быть может, и вправду способна. Она удивительная, и многое в ней не поддаётся моему пониманию.

– Да вот то.

Она отворачивается, разглядывает пляшущих вокруг костров людей и варок.

– Ты так печалишься, оттого что они не такие, как ты… будто они лучше.

Люди и варки у костров движутся так же хаотично, как насекомые вокруг ламп, но так же, как в танце насекомых, в их движениях есть определенный смысл. Они пляшут все вместе, люди и варки вперемешку, но я подмечаю, что даже развеселившиеся, разгоряченные вином варки не посягают на человеческих женщин, а человеческие мужчины не пытаются показать пьяную удаль варчихам.

– Я печалюсь не от этого, – отвечаю Туче, – а от непонимания. Кто я? Почему я? И где такие, как я? Ведь не может быть, чтоб их вовсе не было нигде.

– Таких, как ты, нет нигде, – уверенно говорит Туча.

В танце насекомых вокруг огня есть потаённая суть. Возможно, требуется быть огнём, чтобы знать её?

Птаха

Яркоглазая сирена будто ожидала, что я приду вечером, когда станет уже совсем-совсем темно. Она не дрыхла, не то что остальные – те качались на воде утопленницами, аж жуть взяла. Их хорошо было видно в пятне света от факелов, устроенных вокруг клетки и помоста: лежат на спине, лица и груди – над водой, руки раскинуты, хвосты во сне чуть шевелятся, то и дело взвихривая воду. А под ней, едва заметные, тряпками колышутся волосы.

Поодаль, у подъемника, сидит всегдашний стражник-варка – а может, и не всегдашний, просто такой же недвижимый и молчаливый, как тот, что был тут вчера и во все остальные дни. Варки не мешали мне ходить по берегу и к клетке, только следили издалека. Раздельщики говорят, стражников сюда посадили после той истории, когда клетку открыли, сирены порвали рыбалок, а танна едва не отрубила голову своему брату. Местные взахлеб рассказывали про тот случай и про хмуря – Накера! – который помог во всём разобраться, и рассказ этот походил на варочье геройское сказание. Я не очень-то поверила, что всё так и было, но мне до ужаса приятно, что про Накера здесь говорят с придыханием. Небось, когда он наконец приедет, всё побережье сбежится его чествовать!

Словом, после той истории рукоять рычага, которым поднимается-опускается клетка, сняли и приносят дважды в день: на рассвете, когда рыбалки выходят в море, и после того, как они возвращаются. И замок на клетке запечатали чем-то дивным – живые верёвки с листиками, никогда таких не видала. Так что ничего теперь с клеткой не поделать и сирен не выпустить, но всё равно у помоста устроили закуток для стражника, а по ночам вокруг клетки горят факелы.

– Я хотела принести тебе гостинец, – говорю сирене.

Она молча держится за решётку и смотрит на меня без всякого выражения. Так и думала: не разбирает она человечьего языка. Просто так она мне вчера кивала, без смысла, ровно кукла-неваляшка. И всё-таки я поясняю:

– Люди так делают, когда хотят кого-то порадовать. Приносят гостинцы. Что-то вкусное, понимаешь, нет?

Она чуть приподнимается на руках, почти прижимается лицом к решетке и виляет хвостом, ну или как там это называется у сирен. Про хвост я понимаю, потому что плечи у неё ходят туда-сюда.

– Но я не принесла ничего, – говорю поспешно. – Я просто не знаю, что ты любишь и что вообще ешь.

Сирена скалится. Зубы у неё острые, хищные. В голове появляется понимание, что она жрёт рыбу, но это ерунда какая-то. В том воспоминании, ну, про подводный мир, рыбки были у неё вроде домашней мелочи, а вовсе не вроде еды.

Надо было притащить чего-нибудь наудачу, ягод там, бублик или кусочек сот. Хотя неизвестно еще, как бы это понравилось стражнику, не говоря уж про сирену.

Чего я вообще сюда пришлёпала в ночи?

Будто в насмешку, над берегом разносятся завывание дудок и смех, до сих пор едва слышные. За скалами не видно, но понятно, что гуляние прёт вовсю. Верно, уже принесли жертву духу моря, обменяли прошлогодние монеты на новые, а теперь пляшут и едят перед тем, как дружно ухнуть в воду. В ночь Водораздела здесь полагается окунаться в море с головою, чтобы морской дух смыл с тебя все прошлые горести, чтобы унёс их в пучину и там превратил во что-нибудь хорошее – в жемчужины, красивые раковины или маленьких рыбок.

Я б тоже не отказалась вот так просто отдать духу моря свои горести… но я хмурия. Меня не хранят никакие духи.

От этой мысли да от весёлого гомона с берега мне делается так грустно, так жалко себя, что хоть рыдай. Хотя дело не в духах и не в гомоне, конечно же, а в том, что я тут – не на своём месте, вот и всё. Место красотки-Пташки – вовсе не среди раздельщиков рыбы, не у чужих берегов, не у неприкаянности.

Моё место – там, где я сама пожелала быть, вот так вот! А пока что я очень даже легко могу прийти на праздник, наверняка там меня многие ждут. Да, я могу прийти, могу сделать такое весёлое лицо, что сама в него поверю, могу бойче всех сплясать у костра и окунуться в воду самой первой, смыть с себя если не горести, то хотя бы песок, что набился в башмаки, пока я гарцевала по берегу.

– Тош-ше, – шелестнуло, как ветер в камышах, хотя откуда в море камыши?

Оказывается, всё это время я стояла, уставаясь на сирену, теперь же очнулась и увидела её. Она сглотнула, стиснула покрепче прутья клетки и облизала губы своим длиннющим языком. Рот её так скривился, что мне аж боязно стало – ну как обратно не откривится?

– Ты. Тош-ше, – это она прям как змея шипит и перебирает руками по прутьям.

Я делаю шаг назад, под ногой глухо гупает доска. В этот миг мне кажется, что клетка – не такая уж прочная, что сирена вот-вот разогнёт прутья тонкими ручонками, прыгнет ко мне… Ну да, шмякнется на помост бессмысленной макрелью и отчаянно изобьет доски хвостом.

Лицо сирены кривится, она старается приспособить рот для непривычных ей звуков. Это чего, она не только мои слова понимает, но и свои может говорить? Она соображает, что такое речь и для чего нужна, она исхитрилась выучить какие-то слова…

Как творина может выучить слова?!

Делаю еще шаг назад. По спине бегут мурашки, в пальцах колет.

– Чушь собачья, – говорю я, и мой голос дрожит от прибрежного ветерка. – Ты не взаправдашняя. Ты не понимаешь ничего. Как птица, что к Накеру прицепилась.

Сирена шипит на меня и вдруг, обернувшись на берег, с плюхом уходит под воду. Я гляжу, как разбегаются круги, и мысли мои разбегаются так же, не могут собраться в кучу.

По настилу бубухают шаги. Я сильно тру щеки ладонями и смотрю на того, кто топает ко мне из темноты. Кто ж это может быть такой, мелкий для варки и большой для человека?

Отворачиваюсь к морю. Там всё понятно и просто, там Пёс играет с маленькими волнами, красит их серебряным и желтым, а волны подставляют ему выгнутые спинки, потому что скоро начнется прилив. Или нет.

– Псина поведал, что ты взяла привычку подолгу просиживать здесь, – говорит Гном.

В прежние времена эта неторопливость Гнома меня так притягивала. Умиротворяла прямо, унимала мою собственную вечную тревогу. И его манера говорить, перенятая от старого Пня, мне тоже нравилась. Сама я нахваталась словечек от Хрыча и Бородача, и непонятно мне, как такое возможно, ведь к ним я не питала особой теплоты, старый Пень был всяко поприятней.

А, не важно. Теперь Гном меня почти что бесит. Такой большой, уютный, неспешный, обстоятельный. Тупой, как полено.

– Всё-то знает этот Псина, ты погляди, – бросаю, не поворачиваясь.

– Едва ли всё, но больше многих прочих, – отвечает Гном как-то мрачно. – Только не о всех вещах он готов говорить открыто и честно, а мне нужно определить для себя эти вещи, получить ясность…

И он рассказывает про то, как ему нужно знать о своем происхождении. Говорит о своих сородичах-варках и как всё это время хотел попасть сюда. И как «обескуражен», оказавшись здесь и получив от варок совсем не то, что хотел, ну то есть ничего не получив. Много он говорит, в общем, и так это делает откровенно и прямодушно, что меня разбирает неловкость, будто я подсматриваю за ним.

Я даже не улавливаю, в какой момент оборачиваюсь к нему, а когда оборачиваюсь – начинаю хуже понимать, про что он говорит. Засматриваюсь. Гном не стал сбривать усы и бороду, отросшие в Энтае, но с ними он выглядит не старше, а просто милее. Он скупо жестикулирует, подкрепляя свои слова, и в свете факелов выглядит умным чудищем из байки, диким, но ужасно прекрасным.

– Словом, ты хочешь знать, отчего варки не плодятся с людьми, – перебиваю его. – И откуда ты тогда взялся.

Едва удерживаюсь, чтобы не треснуть его.

– Да ты погляди на варок и погляди на нас! Они же здоровенные! Баба помрет под варкой, а мужику от варчихи радости – как от каменной горы!

Грубовато получилось, но трудно мне стоять и смотреть на Гнома в свете факелов. Слишком уж он привычный и при том – слишком новый, так и хочется попробовать на зуб это новое. Потому во мраковой заднице я видала эти постоялки со старым-новым Гномом на вечернем бережку.

И еще, когда я на него гляжу, мне очень-очень грустно делается от того, что его сородичи варки вымирают. Пускай они живут дольше людей, пускай их мужики живут дольше варчих и берут себе сразу по две-три жены, всё равно каждая родит лишь одного варчонка, а то и одного не родит. Так что всё равно варки перемрут раньше или позже. Мне не нравится, когда вокруг умирают.

Из клетки раздается плеск. Оборачиваюсь и вижу мою приятельницу-сирену – висит, как и прежде, уцепившись за прутья, глаза – блестящие каменья, груди – нараспашку. Гном при виде этого дива замокает на полслове и зависает, как подъемник со слетевшей шестернёй.

– Псину спроси, – говорю поспокойней. – Он ведь не просто собиратель, он хорошо всё знает, ну, кто с кем плодится.

– А? – тупо переспрашивает Гном, всё пялясь на сирену.

– Псина, говорю. Большущий знаток плодежа. Даром, что ли, к нему все бабы с брюхами таскаются шептаться? Не только твоя же.

Он затравленно смотрит на меня, тут же отводит глаза и начинает бормотать что-то невнятное про Тучу, про Псину, а я вдруг понимаю, что меня грызло в поведении собирателя. Еще с Энтаи.

– Гном, а про что им шептаться вообще?

Громко хрустнув пальцами, он не по-гномьи быстро начинает растолковывать, что варочьи лечители не подходят для людей, а Псина всё знает о человеческих телах, поскольку в испытарии много за ними наблюдал…

– Да я не про то!

Он умолкает. Я чувствую на себе взгляд сирены, такой чесучий, любопытный. Она точно всё понимает!

– Зачем им какие-то советы, бабам этим?

Он смотрит на меня непонимающе. Я едва сдерживаюсь, чтобы не отвесить пинка этому тугодуму.

– Понятно, зачем они нужны Туче, – от её имени у меня зубы ноют, как если бы я грызла сосульку. – Вы с ней… не одинаковые. А другим – зачем? С каких пор бабам с брюхами советы нужны, да еще от мужика? И откуда их столько пузатых взялось из испытария? И почему ни одна оттудошняя варчиха с нами не пошла в Подкамень?

Гном трёт лоб. За спиной громко плюхает вода – сирена снова нырнула.

– Псина чего за нами попёрся? Просто так, что ли, по велению души?

Из клетки несётся шипение. Сирена прижалась к прутьям лицом, её сильно кривящийся рот похож на звериную нору, оттуда змеёй трепещет язык и несётся шипение:

– Дел-ла… тфа-ай! Тфа-а-ай дел-ла!

От этого шипения в мою спину и плечи впивается зябкая жуть, я ёжусь, растираю плечи руками, прогоняя страх, но он не отступает, кусает меня за пальцы. Хочу уйти отсюда, далеко уйти. Но я не в силах сделать шаг и перестать смотреть на сирену. Гном, напротив, подходит ближе к клетке – нет, слишком близко, так близко нельзя и над берегом катится громкий окрик стражника, он велит нам убираться уже от тварей к демоновой матери, пока стражник нам хорошенько не врезал.

Мотаю головой. Слишком в ней много мыслей и вопросов, до треска.

– Она сбесилась, – говорю про сирену и удивляюсь, какой слабый у меня голос. – Творины, верно, по ночам дуреют. Не надо было сюда приходить.

Гном подходит, протягивает руку. Ноги у меня дрожат, так что я с радостью на него опираюсь.

Сирена трясет прутья клетки, бьет по воде хвостом и громко шипит:

– Тфа-а-ай!

Гном

Уже несколько месяцев мне не приходилось применять свой талант хмуря. За это время я, кажется, размазался в обыденности, сроднился с нею, обтёрся и увидел, что всякий хмурь может жить как обычный человек – как живу теперь я сам или Пташка.

И это понимание приводит меня к вопросу: а если и всякий человек где-то в глубинах своей натуры может изыскать способы, чтобы действовать как хмурь? Мы выросли в сознании своей особенности, но на деле – так ли много стоит между человеком и любым из нас, между солнечным миром и Хмурым?

У людей и варок есть понятие «чуйки», способности ощущать истину, которую даруют духи познания. Но в самом ли деле это дар духов? Может быть, знание даётся Хмурой стороной, когда обычные люди и варки по-своему приближаются к ней?

Мы всегда исходили из того, что самая огромная невозможность – проникнуть на ту сторону, где слетает шелуха с людей и явлений, где истина является неприкрытой, слепящей. Но с чем связана эта трудность – сам Хмурый мир пускает не всякого, как мы привыкли утверждать, или дело в нежелании истины, в боязни её?

Кто не страшится неоспоримой правды, голой и окончательной? Кто готов увидеть её и принять – недвижимую, требующую решений, от которых невозможно отвернуться?

В годы обучения мы тоже боялись истин, которые могут открыться на Хмурой стороне, боялись того, что нужно делать с этими истинами. Нас гнали к ним силой, плетками и сигилями варкской стали. Но позднее наш страх стал ручным, перестал кусаться – мы поняли, что всякий раз будем приходить в Хмурый мир за чужой правдой, не за своей. Подобно жертвователю, что приносит дары для духов, мы всякий раз кладем на алтарь чужие истории.

Чужую боль. Чужой страх. Смерть.

Быть может, для этого вовсе не нужны трудные дороги, которыми прошли мы, поскольку на деле попасть в Хмурый мир – легко. Просто никто не хочет, все привычно отгораживаются от него и от невозможной правды, а сложность обучения выучней – как раз в том, чтобы перестать брыкаться.

Быть может, как света не бывает без тени, так и Хмурая сторона всегда есть там, где солнечная, всегда есть и была рядом с нами, рядом с каждым из нас? А чтобы видеть – не требуется становиться особенным, требуется только решиться?

Протягиваю руку. Мне кажется, пальцы щекочет хохолок на голове у кочки. Мне кажется, в солнечном мире Хмурая сторона теперь живёт где-то рядом со мной.

Птаха

Сирена смотрит на меня глазами цвета моря, красный хвост легонько дрыгается под водой. Я сходу не могу подобрать слова, потому как в голове у меня – целый город из слов и мыслей, а еще я злюсь. Пока соображаю, с чего нужно начать, разглядываю других сирен. Они лежат на животах и гладят море, как обычно по вечерам. У них хвосты не такие яркие, как у моей подружки – серые, зеленые, белые… Что-то в этом не так. Несколько дней назад, когда я приходила в последний раз, не было никакого белого хвоста в клетке. Рыбалки что, ловят новых сирен? Зачем? И когда они умудряются? По ночам, небось.

Пересчитываю творин в клетке – нет, их столько же, сколько прежде. Видно, это линька чешуи такая, в белоцветье, ну или нет, может, сирена просто чем-то захворала и скоро сдохнет.

– Я тогда некрасиво убежала, – говорю яркоглазой. – Ты меня перепугала.

Она кивает с важным видом.

– Я все эти дни не приходила, – добавляю, – потому как подумала, ну, что ты бешеная. Прости. Я теперь знаю, чего ты сказать хотела.

Она вцепляется крепче в прутья, почти просовывает лицо между ними. Слушает.

Со своего помоста орёт на меня стражник, велит отойти. Делаю шаг назад и принимаюсь говорить как могу быстро – вдруг этот варка придет сюда и отгонит меня еще дальше от клетки, а я просто умру, я разорвусь, если не успею поделиться.

– Я выспросила у женщин, ну тех, за которыми мы в испытарий возвращались, они не хотели про это, конечно, но двоих я разговорила, а еще чуток Тучу прижала, она ж боится меня, ну и… Энтайцы там, в испытарии, тела́ и плодёж изучали, представляешь себе? Опыты всякие ставили, у них там варчихи в основном были, с ними деревяшки и возились, варчихи помирали то и дело, а их опять везли, везли, везли. Прям телеги с варчихами приезжали, когда надо было, и все – молодые, но уже родившие ребёнка. Они ж больше одного не рожают, не могут, так эти энтайцы с Псиной их изучали. Отчего оно так, и можно ли сделать, чтоб варки снова нормально плодились. Бабы говорят, видели варчих, что сами приезжали в тот испытарий, они знали, чего там делается, зачем делается и как туда попасть, ну и ехали, чтоб сдохнуть на благо других. Варки плодиться хотят, чтоб их больше было, во как.

Перевожу дух. Сирена, открыв рот, ловит мои слова, словно лакомства.

– А потом им туда хмурей приволокли, – у меня срывается голос, – и они стали изучать заодно тела́ и плодёж хмурей! Тем более что Гном еще и полуварка, как удачно вышло, сколько всего можно придумать, а уж попробовать его совместить с варчихами – и вовсе милейшее дело!

Последние слова я почти выкрикиваю, у меня дрожат руки, и я стискиваю пальцы.

– Туча там вместе с Гномом была, её сначала прибить хотели, а потом не прибили, чтоб тоже наблюдать, и она говорит, её часто от него уводили и оставляли в какой-то комнате, и она просто сидела там. А когда возвращалась, у Гнома вид был такой, словно он нашкодил или еще чего, только она тогда не знала и теперь не знает, что это означало. Не знала она, как же, поверю я! Всё она знала, рыба мороженая, сама решила глаза закрыть, уши залепить, пасть не открывать! Лишь бы с ним дальше остаться! Селёдка чахлая! Ненавижу!

– Фто-о́й, – шипит сирена, и я понимаю, что она хочет спросить, не иначе как от злости понимаю.

– Второй, Накер… с ним не всё ясно. – Тру лоб и обнаруживаю, что он в испарине. Пальцы у меня еще дрожат. – Они не очень-то говорить хотели, бабы эти, но ведут себя странно, вот чего. Будто виноваты, будто боятся меня. Клянутся, что Накер про это не знал, а сами глаза отводят. Что-то здесь не то.

– Дел-ла тфа-ай, – скалится сирена.

– Нет уж, – я опять повышаю голос. – Сама ты тварь, то есть творина. А мы наученные, а не созданные, ясно тебе? Хмурей они хотели наделать, деревяшки эти, хмурей, а никаких не творин… то есть хотят, а не хотели, нет, теперь, выходит, Псина хочет, а чего деревяшки хотят – теперь уже плевать. Только как можно наделывать хмурей, если мы этому научились, а не уродились какими-то особыми? Тьфу ты, как всё мудрёно наверчено, не разберёшь! Но вот потому Псина и уговорил нас вернуться к испытарию, найти баб, которые разбежались оттуда, потому и возится с ними… Если они от Накера брюхатые, я их всех перетоплю, ясно? Но я этого не знаю еще. И не знаю, почему варчихи из испытария с нами не пошли.

– Тфа-ай, – сирена широко разевает рот, словно что-то заглатывая, и показывает мне длинный язык.

– Да бабка твоя – тварь! – ору я. – И кошка! И черепаха ездовая! А мы – хмури, ясно тебе, килька патлатая?!

Под ногами содрогается помост, и я от неожиданности взмахиваю руками.

– Орать хорош, – предлагает сумрачный голос стражника у меня за спиной.

Оборачиваюсь, собираясь сказать пару ласковых, сердито смотрю ему в лицо… ну, то есть в заплетенную косицами бороду, свисающую на грудь.

– Чего пришла? – мрачно говорит он. – Шумишь, баламутишь животных. Не дело.

– О, варка, – радуюсь я, потому как возмущение и ярость во мне бурлят – дальше некуда. – Так может, ты мне и ответишь, а? Чего вы с людьми не плодитесь? Чего варчихи боятся? Кто их отдаёт энта…

– Уходи в дом, баба.

– Ах, в дом, значит? – вскидываюсь я, упираю руки в бока и пру на варку. – Ах, значит, баба! Ты чего мне командуешь тут, бородатый? Я где хочу хожу! Я тебе не баба!

Он сначала пятится от неожиданности, потом выставляет ладонь-корыто, почти упершись ею в мой лоб. Бью его по руке, твердой, как вековой дуб, делаю полшага в сторону.

– Не командуй мне! Тоже еще! Отвечать не хочешь? Это чего, жуткая варочья тайна? Под вами правда бабы мрут? Ну так кого спросить, чтоб ответили, а?

– Интересно тебе, значит. – Голос у него ровный, даже с ленцой говорит. Шевелится русая борода на груди. Лица у него будто и нет почти, между бородой и космами видны только лохматые брови и нос в красных прожилках. – Тут нет тайны. Я расскажу тебе. Или покажу, так ясней будет.

Делаю шаг назад. Ой-ой. Я не то имела в виду, вообще-то! Но варка не пытается схватить меня поперёк меня и с хохотом уволочь чего-то там показывать.

– Не теперь, – говорит он. – Потомее. Теперь в дом иди, баба.

Слышно, как сирена в клетке лупит по воде хвостом. Я не оглядываюсь на неё, я не спускаю глаз с варки, пока бочком миную его и выхожу на дорожку, к подъёмнику. Спорить и орать мне что-то расхотелось.

Гном

– Мне нужно Пёрышко.

Пташка стоит передо мной, упирая руки в бока. От переживаний щёки её пылают, в глазах сгущается хмурость грозовых туч. Невозможно-прекрасная и столь же невыносимая Пташка ни на волос не изменилась за все эти годы, и я тому лишь рад, поскольку меня нельзя назвать большим ценителем перемен.

Говоря откровенно, Пташки всегда было многовато для меня. Мне никогда не удавалось понять, осмыслить её, а всё, чего я не способен объять разумом, вызывает у меня тревогу.

Вся Пташка вселяет в меня тревогу… и оторопь, и восхищение, с каким люди смотрят на ревущий в вышине водопад. Он прекрасен и обворожителен, от его нескованной мощи останавливается дыхание – но едва ли кто окажется столь безрассуден, чтобы попытаться строить дом внутри потоков воды, сбивающих с ног, не позволяющих вдохнуть.

Мне становится еще более тревожно и неловко оттого, что мы с ней оказались одни во всей этой части длинного дома. Я понимаю, она нарочно подкараулила меня именно в это время, когда можно провести разговор без посторонних людей и варок. И всё же мне неловко, что она стоит передо мной в комнате, которую я делю с Тучей, что она видит не застеленную кровать, брошенные вещи и щетку для волос, кружку с водой на полу и десятки иных мелочей, которые так быстро составили наш новый быт. Своим присутствием в нём Пташка словно вторгается… в нас, и от этого мне совестно перед Тучей – ибо я скорее оторву себе ногу, чем скажу, что Пташке не место там, где есть я.

– Гном, слышишь? – повторяет она, и брови её угрожающе насупливаются над грозовыми глазами. – Отдай моё Пёрышко!

– Слышу, – уверяю я, выныривая из своих дум. – Зачем тебе Пёрышко, Пташка, куда ты намерилась с ним лететь?

Она не отвечает на мою улыбку, лицо её делается сердитым, упрямо сжимаются губы.

– Угадай, куда, ты ж умный! Чего ты впустую треплешься, Гном? Дай его сюда!

– Зачем? – спрашиваю уже серьезно, отбросив улыбки и зряшные попытки смягчить её.

– Надо мне! – она повышает голос. – Узнать хочу кое-что. Тебя не касается, ясно?

– Ясно, Пташка. А кого касается? Что-то произошло в поселении, кто-то попал в бедственное положение? Отчего не обратились ко мне, ведь известно, что я – хмурь, а о твоей природе, напротив, здесь неведомо почти никому. Я стремлюсь уяснить, кого ты намерилась спасать, используя Пёрышко.

Она опускает руки, делает шаг навстречу и смотрит на меня своими невозможными глазами, задрав голову, пылая щеками. Я едва удерживаюсь, чтобы тоже не сделать шаг.

– Я себя собираюсь спасать, Гном. От неизвестности и безумия, понятно? И Накера, быть может, тоже – не важно, от чего. У тебя своих дел куча, ими занимайся, а мне отдай Пёрышко, и всё. Чего я тебя упрашиваю, как наставника какого, а?

– Не отдам, – отрезаю я. – У нас с тобой – лишь два Пёрышка на двоих, никому не ведомо, когда они понадобятся на самом деле, а не для удовлетворения любопытной блажи.

– Блажи?! – взвивается она, и я внутренне съеживаюсь: когда пташкин голос срывается на визг – дело плохо. – Какой блажи? Балбес ты слепоглазый! Ты не видишь, чего варки творят?

Скрещиваю руки на груди. Начинается. Все, кто обитает вокруг, плетут заговоры против других обитающих вокруг и мечтают друг друга изничтожить – положим, у меня мало стремления спорить с этим, только отчего вдруг Пташка решила, что может оказать влияние на все эти вещи, при чём тут Пёрышко или Накер? Ох, сочиняет она нечто немыслимое, лисица хитрючая!

– …понимаешь, чего творится? Варки помалу вымирают, но думают про то, как им вместо этого весь мир сожрать, а энтайцы им помогают! Интересно деревяшкам, видно, они ж такие учёные, прям страх сказать! О-о, снюхаться с энтайцами! Как такое можно? И чего теперь, а? Варки и так умные, вон машин всяких настроили, у нас таких нету, если они еще с энтайцами водятся, так раньше или позже точно всех нас пожрут: и Полесье, и Порожки, и мракову мать тоже пожрут! Варки все земли под собой соединят, а энтайцы… они даже из лесу своего не могут толком вылезти, так и будут там сидеть, над склянками мудрить!

– Это ясно, – говорю я, поскольку мне и правда ясно. – А Пёрышко тебе зачем?

Она хватает меня за руки и трясет:

– Я хочу знать, при чём тут Накер! Ты что, не понимаешь?

Щёки её горят, в глазах мечется буря.

– Я знаю, что там делал ты, чурбан распутный! Но не знаю, что делал Накер! Мне надо знать! Надо!

Мягкие медовые волосы растрёпаны, отдельные тонкие волосинки взвиваются вверх, словно не могут больше терпеть моей нерасторопности, блестят в лучах света из куцего оконца. Невесомая кружевная косынка сбивается на затылок, грозит свалиться на пол. Здесь, в Подкамне, среди простоволосых варчих и таких же простоволосых баб, убежавших из испытария, я особенно много внимания обращаю на косынки, которые носят местные женщины… и Пташка, конечно же. Её косынки – всегда тонкие и маленькие, ужасно вызывающие, но они непременно есть. Даже в бурю она не выйдет на люди без косынки, и эта строгая целомудренность имеет сокрушительное действие в сочетании со страстностью и беспокойной сущностью Пташки, с её решительностью, с тем, как легко она окунается в ярость.

Бедняга Накер, друг мой! Стихийное бедствие решило, что нуждается в тебе!

– Так что дай мне Пёрышко, Гном, или я не знаю, чего устрою!

Не имею представления, отчего Пташка временами так настойчиво изображает глупую женщину. Я наверняка знаю, что она не глупа, что она понимает, когда следует настаивать на своём, а когда это целиком бессмысленно.

– Нет, – говорю я, раз уж без пояснений она не унимается. – Не теперь, Пташка. Мне нужно поразмыслить про всё, что ты говоришь, быть может, перекинуться словечком с разными людьми. Ты прояснила серьёзные, важные вещи, но у нас по-прежнему только два Пёрышка на двоих. А здесь нет никого, кому требуется узнать то, что ты желаешь выведать. Никого, кто примет итог этих знаний и пожелает быть ответственным за перемены, если Хмурый мир потребует их совершить. Использовать же Пёрышко лишь для удовлетворения твоего любопытства – невозможно, Пташка, и я говорю: нет.

Они топает ногой, поворачивается и убегает из комнаты.

Это обескураживает меня: раз уж Пташка вошла в такое волнение, можно было ожидать криков, злобных слёз, сломанной мебели или стремления подраться со мною, но не побега. Я тут же следую за Пташкой, встревоженный, я желаю удостовериться, что она не пройдёт по поселению весенним ураганом, выворачивая с корнем жилища и раздвигая воды морские. Но Пташки уже нигде не видно.

Я ищу её до самой темноты, в поселении и за его пределами, но так и не нахожу. И меня всерьез пугает то, что Псину я не нахожу тоже.

Птаха

В поселение я не возвращалась до поздней ночи, потому как не к спеху мне было встречаться с Гномом. Небось, искал меня, вразумить хотел, чтоб я была тихой, не причиняла хлопот и смирно дожидалась, чего он там надумает.

Вот еще. Пусть ему Туча сидит в углу молча, как прялка какая-нибудь!

Я вернулась лишь тогда, когда в длинном доме все огни потухли. Надо выждать еще какое-то время, пока Гном уснёт покрепче, но ждать-то я и под крышей могу. Работницы, с которыми я делю комнату, дрыхнут беспробудно.

Меня, ясное дело, чуток сбила с толку дурацкая упрямость Гнома, который не давал мне Пёрышко. И упрямость Псины, который ничего говорить не хотел, тоже мне была никак не на руку. Но сидеть дальше и верить, что всё устроится само, я уже не могла, я и так долго очень просидела в ожидании, давя в себе стремление что-то делать. За это время оно выросло большое и чесучее, теперь я едва унимала свою прыть, чтоб ничего не разломать по дороге.

Вдобавку и Гном, и Псина рассердили меня. Особенно Псина: вот чего упираться, когда нужно взять да рассказать всё как есть? Я разве что-то страшное выпытываю, какие-то его собирательские секреты? Ведь нет! И я знаю, конечно, чего надо делать с человеком, который то упирается не по делу, это мы в обители уяснили: такого человека нужно поставить на пол, привязать руки к бокам веревкой, а веревку закрепить на потолочной балке, ну и пусть себе так стоит без еды и воды, пока не передумает упрямствовать. Хороший способ, всем советую, и не вредный вовсе, хотя Грибуха вечно спорила с наставниками насчет него. Но сколько раз я сама так стояла, сколько другие выучни стояли – ничего нам не сделалось. Только спать не получается и утомляет это, конечно, но тут ничего не поделаешь, придется Псине не спать, пока я его не отвяжу. Надолго-то ему упорства не хватит, да и страшно, небось, в лесном доме. Ночью под дверями наверняка всякое будет бродить, принюхиваться, скрестись, пыхтеть.

Тихо скрипнув половицей, проскальзываю в дверь длинного дома. А Гному доведётся позлиться, потому как я намереваюсь спереть у него Пёрышко, да и дело с концом. Оно моё, если на то пошло, не Гному решать, когда его пить и зачем. Могу даже обе фляги уволочь, потому как это я привезла Пёрышко из обители и поделила его меж нами и Накером в Энтае, так что Гному вообще нечего им распоряжаться, как своим.

Я прокрадываюсь мимо спящих комнат длинного дома, тихой мышью открываю нужную дверь, третью справа, открываю руками, не педалькой, чтобы тише было. И, зараза, поздновато соображаю, что чего-то внутри не так: вместо сонного сопения я слышу придушенную тишь, воздух холодно подрагивает от чужой перепуганности, от ожидания зла и чувства вины.

На моей койке сидит мохнатая гора. Я в первое мгновение не понимаю, что это, только знаю, что оно радо меня видеть. Потом понимаю, но легче мне от того не становится.

Эх, надо было сразу топать к Гному, утаскивать Пёрышко! А теперь я стою тут дура дурой, беззубая и никчемная перед стражником-варкой, который спокойненько дожидается меня на койке. И, жменю мрака ему в глотку, я даже заорать не могу, потому что пусть дурные бабы орут, а я – не дурная баба! Я – хмурия!

То ли варки в темноте видят получше нашего, и он любовался на мою растерянную рожу, то ли еще чего, но еще несколько мгновений он сидел недвижимо. Бабы-работницы делали вид, будто спят, медузы трусливые, но я-то слышала их дыхание, короткое, тихое.

– Пойдём со мною, – говорит наконец стражник и поднимается на ноги.

Он угрюмый тип и он сильно недоволен, но угрозы в его голосе я не слышу.

– Пойдём. Если ответ тебе так уж потребен.

* * *

Мы долго шли, вначале – по поселению, потом в лес углубились, я даже подумала, стражник прознал, что я заперла Псину в брошенной избушке, и теперь мы зачем-то идём туда. Но на тропе он забрал к побережью, и тогда я решила, что стражник хитрым путём ведёт меня к большой разделочной, чтобы порвать на части и спрятать средь кусков просоленных туш больших рыбин, ну или что там есть. Но потом мы свернули направо, к горам, я перестала вообще что-то понимать и бросила строить догадки.

Ночь светлая была, Пёс как раз набрал яркости, так что мы довольно быстро шли. Меня эта прогулочка озадачивала, ясное дело, но бояться я не боялась. Да, варка перепугал моих соседок, но они – бабы из испытария, так что не имеют представления о варочьих порядках ровно так же, как и я. А в поселении стражник и так был в своем праве, хотел бы причинить мне какое-нибудь зло – так причинил бы его без затей, без ожидания в доме и длинных ночных прогулок.

Или нет.

В конце концов мы выходим к заливу, про который я прежде знала лишь то, что он есть; на этой стороне – земля варок, а на той стороне – горы, в которых никто не живет, кроме всяких зверей, гномов, скальных гроблинов и других творин. В самом заливе полно рыб и красивых ракушек с белыми камушками, но варки обходят эти места стороной – кому охота приближаться к гномам и гроблинам? Они и без того оказались слишком уж близко к варочьим поселениям.

– Знаешь про это место? – мрачно спрашивает стражник.

Киваю.

– Тогда слушай, – говорит он и усаживается на большой камень у самой воды.

Какое-то время я исправно напрягаю уши, но они не улавливают никаких особенных звуков, лишь волны секретничают с песком и камнями, да в лесу кто-то шуршит. Надеюсь, если это кто-то голодное и вылезет сюда, то варка ему глянется больше меня.

Я стою и стою, ничего не происходит, варка сидит на камне недвижимый, точно прирос к нему, а может, и впрямь прирос. Шепчутся волны, Пёс гладит их спинки, потрескивают сонные деревья в лесу, тяжело дышат скальные гроблины на том краю залива, гномы перекладывают камни и строят огромные стены, творины скучают за зеленью леса и хотят подружиться с водой, опустив на неё деревянные лодки.

Я зажмуриваюсь. Что за чушь, откуда она пришла мне в башку? Тут ничего не слышно, кроме стука камней на той стороне залива, где скалы пропитались жаждой творин и понемногу сползают в море; творины не могут сами сползти к морю, они так слабосильны и жалки, даже если они – большие скальные гроблины с кривыми клыками.

Мотаю головой. Вся эта ерунда заползает мне в уши настырным червяком, я хочу стряхнуть его, пока он не уполз в глубину моей головы. Ничего не помогает, я хорошо слышу, как кряхтят и стонут горы, ползущие к заливу, как жадно гномы и гроблины следят за варками, как отчаянно и неустанно желают им небытия, как они рады, что варок становится меньше и меньше, как уверенно они знают, что когда-нибудь варок не станет совсем, равно как прежде не стало в этих краях кошек, и тогда горы придут к этому лесу и этому морю.

– Понимаешь теперь? – рокочет над головой, грозно так, аж жуть берёт.

Теперь варка стоит передо мною и вещает из вышины:

– Понимаешь?

– Нет! – ору я, и от этой громкости в моей голове наконец затихает всё чужое. – Не понимаю! При чём тут эти твари?

– Дурная баба! – сердится стражник. – Что с бабы взять! Мы сильными должны быть! Крепкими быть! Большими! Стоять насмерть! Неповадно чтоб никому до наших земель!

У меня вдруг страшенно начинает свербеть в носу, и я думаю, что если чихну среди этой взбудораженной речи, варка меня просто пристукнет от досады.

– Нельзя мельчать, нельзя слабеть! Плодиться с людьми – позор для рода! За это духи изведут, предки покарают! Община изгонит! Правильно изгонит!

Я отступаю на пару шагов и начинаю чихать, как умалишенная. Варка на это не злится – видать, воплями выпустил запал.

– Выходит, чего, Гном не в Подкамне родился? Ну и как… пчхи!.. как вы его сюда пустили-то, раз его родителей изгнали? И чего вы теперь будете делать с ним, а?

Стражник пожимает плечами – ну чисто медведь разминается перед обедом.

– Не моё дело. Пустили – значит, надо было.

– И теперь чего, теперь на него ополч…ха!..тся ваши предки, что ли? Или духи Туче гадостей наделают? А их реб… – Я вовремя прикусываю язык и заканчиваю неубедительным: – Чхи!

– Не моё дело, – еще смурнее повторяет стражник. – Надо знать – пытай у Зануда. Ты другое спросила, я тебе показал. Ясно всё?

– Ясно, – киваю послушненько и яростно тру рукавом зудящий нос. – Спасибо. Только гляжу, тебя осторожно надо выспрашивать про разное, а то ты во какой основательный на ответы.

Стражник фыркает и поворачивает обратно к тропе.

Я за ним следую почти сразу, только несколько мгновений еще прислушиваюсь к той стороне залива и уверяюсь, что снова могу различить хрупанье камней и угрюмую жажду творин.

Кажется, Гному нужно как можно скорее хватать Тучу да бежать из этого места.

Или нет.

* * *

За последний день и полночи я так набегалась и напереживалась, что продрыхла до послеполудня, опоздав в разделочную. А потом решила туда не идти, потому как всё равно уже осталась без обеда на сегодня. Вместо этого пошла искать Гнома.

Находится он тут же, подновляющим забор вокруг длинного дома. Я рассказываю ему всё, что от варки вчера узнала, смотрю на его приунывшее лицо и говорю:

– А теперь давай сюда Пёрышко. Потому как я тебе помогла, узнала про то, о чём ты маялся – теперь твой черёд.

Он долго молчит, вертит в руках заборные колья, осмысливает что-то своё, а потом глядит на меня так внимательно и спрашивает:

– А не знаешь ты, Пташка, куда запропал Псина?

Ох, надеюсь, в моём лице ничего не поменялось, потому как я обалдела. Про Псину я забыла совсем после ночной беготни, а ведь с утра он должен был шептаться с бабами, так что его пропажу точно все заметили. И взбудоражились, небось.

– Его искать собираются, – добавляет Гном. – Если тебе ведомо, где он находится – ты скажи, так будет лучше, Пташка.

Как неудачно вышло! В заброшенную избушку, положим, варки не полезут, они думают, в таких избушках селятся духи леса и нещадно жрут того, кто понарушит их покой, ну или что-то похожее. Они, верно, и не помнят про такие места, а искать Псину если и будут, то раньше всего пошарят в море, потому как собиратель – большой любитель заплывать мрак пойми куда и нырять за ракушками. А пока варки шарят в море, я успею сбе…

– Я помню, что эта женщина должна работать в разделочной, – шелестит у меня за спиной голос Зануда.

Ох. Побаиваюсь я этого мужика, он такой цепкоглазый весь, чем-то похожий на полесского управителя. А еще голосом Зануда вроде как говорит здешняя танна. Танну мы не видели, она в городе обычно живёт, но варки её страсть как уважают и остерегаются.

Словом, перед Занудом я теряюсь и что-то мямлю виновато.

– Но раз уж эта женщина не в разделочной, – продолжает он, глядя поверх моего плеча, – то пускай присоединится к другому полезному делу и поможет в поисках вашего друга-собирателя.

– Вам-то что до него? – бормочу себе под нос.

Вот же прицепились! Пропал Псина – и пропал себе, непременно нужно бучу поднять? Ох, ну как я среди такого шума сбегаю в лес, чтобы отпустить этого упрямого осла? И чего со мной сделают всякие Зануды, когда всё прояснится? Кажется, тут не принято так поступать с людьми, и у моих действий будут далёкие последствия, едва ли приятные.

Вот же мраковый хвост!

– Нужно понимать, какая в этом важность, – говорит Зануд строго. – Если человек пропал – значит, кто-то или что-то несёт ответственность за это, а тогда и другие подвергаются опасности, потому выявить её мы должны как можно скорее. Эти места суровы, требовательны, и мы обязаны сохранять всю возможную бдительность, если хотим жить благополучно. К тому же варки очень болезненно воспринимают всё, что может навредить им и их детям.

Да уж, я думаю. Они детей даже по поселению не пускают гулять без присмотра. Человечья малышня носится вокруг свободно, а варчата – лишь под родительским приглядом. Представляю себе, что со мной сделают варки, если решат, что я опасна для их бесценных выводков!

– Работы в разделочных как раз заканчиваются, – говорит Зануд. – Поиски вашего друга начнутся у моря. Возможно, затем потребуется изучить залив, поля, лес…

Мрак вас забери, искатели неугомонные!

– Вам следует присоединиться к поискам, чтобы выполнить свой долг перед другом и не лишиться ужина, – строго заканчивает Зануд, и я едва удерживаюсь, чтобы не расхохотаться, такие дурные его слова.

Не стоит мне бояться этого глупого человека, вообразившего, что можно равнять долг и ужин, или решившего, что Псина – мой друг. Но вот чего мне делать теперь – ума не приложу.

– Если эти усилия не дадут никакого результата, возможно, мы решим прибегнуть к помощи вашего особого дара, – кивок Гному.

Да чтоб вас!

– Пойду к морю, – говорю я.

Может, поиски еще на начались, и я успею упереть лодку да уплыть куда глаза глядят, пока варки ничего не узнали.

– Мы пойдём к морю вместе, – влезает Гном. Может, и к лучшему. – А с оградой я закончу позднее. Не могу оставаться безучастным к судьбе нашего друга.

Если бы я знала Гнома чуть хуже, решила бы, что он издевается.

* * *

Обыскивать море можно годами без всякого смысла; варок это огорчает, но не останавливает.

У меня не вышло отбиться от ищущих и сбегать в лес, потому как на побережье вывалило всё поселение. Кто мог – искал, а дети, старики и совсем уж калечные калеки – те стояли поодаль, наблюдали, раззявив рты, переговаривались между собою и громко давали дурацкие советы тем, кто был занят делом.

Волнение было такое, что воздух густел и трещал. Некоторые бабы уже причитали, что в поселении завёлся злой дух, что спустились с гор гномы и проказят вовсю, что произошло невиданное, и скальные гроблины преодолели залив, а теперь они выжрут всё поселение, ну или хотя бы детей.

– На кой мрак пожирателям детей есть Псину? – сердито спрашиваю я одну из баб.

– Ну, какая разница, на кой! – горячечно выдыхает она мне в лицо, отворачивается и продолжает верещать.

Никто из наблюдающих не хочет думать, что собиратель мог просто так утопнуть в море, без чужого умысла, или сбежать, или пострадать еще от какой понятной напасти. Лихорадочность такая стоит, что я уверяюсь: меня разорвут на части, когда найдут Псину в лесной избушке и узнают, кто его туда приволок.

Вопросительные взгляды Гнома жгут мне затылок. Наверняка и другие замечают эти взгляды и тоже начинают пялиться на меня. Мне делается страшно: меня ж никто не убережет от этой взбудораженной толпы, я на чужой земле, ни защиты у меня нет, ни прав, своей необычности я тут лишена – и надо ж было умудриться сделать то, чего делать было нельзя! Я ж даже не подумала, что это нельзя! Я лишь соображала, что нужно быть осторожной, чтоб мне никто не помешал, но что делаю чего-то прямо запрещенное – как-то не сообразила. А как я могла это сообразить, я привыкла к такому в обители! Хрыч бы и теперь меня к балке привязал, вздумай я чего-нибудь откочевряжить! Я скрутила Псину, вовсе не думая про то, имею право так делать или нет, я помнила лишь о том, чего хочу добиться от него. Кому я это теперь объясню?

Мне страшно, и от этого что-то творится с моей головой.

В трескучий воздух заползает сладкий запах, он знакомый, но совсем неуместный в приморском Подкамне, потому я его не сразу узнаю. Только когда соображаю, что мне чудится щекотка в пальцах, и на что эта щекотка похожа – понимаю, что воздух пахнет акацией.

Хватаюсь за рубашку Гнома, чтобы не свалиться в хмурую муть, и говорю ему:

– Мне нужно выбраться отсюда. Мне нужно в лес.

Гном перехватывает мою руку, давая опору, глядит на меня и ни про что не спрашивает, а потом начинает шептаться с Тучей. Недолго, но я уже прихожу в себя от этого дурного помутнения, и мне становится досадно, что я так глупо хватаюсь за Гнома и глупо пугаюсь. Отпускаю его руку и выпрямляюсь, только страх, зараза, никуда не уходит, а гомон людей и варок становится всё взбудораженней.

– Нашли-и! Чего-то нашли-и!

Рыбалки на лодках подцепили что-то со дна, теперь все верещат и пялятся на них. Туча громко охает и хватается за спину, я смотрю на неё с удивлением, а она просительно тянет ко мне лапки. Я едва не отпихиваю эти тощие лапки, но тут понимаю: это Гном её надоумил. Сцепив зубы, даю ей руку и провожу через толпу к подъемнику, делая вид, что помогаю ей, а на деле едва удерживаясь, чтобы не ткнуть в хребет посильнее. Небось, тут и переломился бы, такой жалкий, словно птичий.

Никто не обращает внимания на нас, все пялятся на рыбалок.

Наверху я наконец отталкиваю костлявое тельце Тучи, подбираю подол и бегу со всех ног через поселение. Даже не гляжу, есть ли вокруг стражники, видят ли они меня, – не до того, мне страшно, пальцам щекотно от невидимых хохолков, которых тут нет, а в воздухе пахнет акацией, которой тут тоже нет, и я свихнусь, если попробую думать об этом, если попробую думать вообще, я могу только бежать, бежать, бежать!

Путаные улицы поселения, укатившаяся утварь мешается под ногами, глупая рябая курица перебегает дорогу, почти коснувшись меня крылом. Выбегаю за ограду, ноги увязают в палой листве и колючках, в груди уже колет, сердце колотится в голове и в ушах, я просто сдохну, если буду так бежать, я просто сдохну, если перестану бежать!

Тропинка, поляна, другая тропинка, прыгаю через ручей, и холодные капли брызгают мне на ноги. Приметные три желтовяза с узловатыми стволами и тяжелыми от листьев ветками, теперь тропинка не нужна, тропинка не ведёт к лесной избушке, ведёт только ковёр из грибов-полосатиков, а дальше будет прогалина, поваленный ствол старой ольшанки и…

Земля вокруг избушки изрыта, истоптана большими лапами. Старый чурбак, груды поленьев и всякий хлам, которым я подпёрла дверь, разбросаны.

Дверь открыта нараспашку, порог залит бурым, следы уволоченного тела уходят в чащобу.

Незабывание

Я плохо помню своих приятелей, тех, что были до обители, до всех этих серьезных дел и скорбных знаний. Кажется, ребёнком я лучше ладил с людьми, и у меня было довольно много друзей. Из моей памяти стерлись их имена и лица, но я помню, что мы делали всё то же самое, что делают любые другие дети: помогали старшим, когда было не отвертеться, сбегали купаться на речку, временами почти всерьез терялись в окрестных лесах, когда ходили по грибы-ягоды и ненароком сбивались с хоженых троп. И еще мы, конечно, мечтали когда-нибудь, когда станем постарше и посмелее, уйти далеко-далеко от дома и узнать наверняка, есть ли в граничных горах пещерные проходы, через которые можно выйти к Полесью.

Все известные перевалы были на востоке и вели к варкам в Подкамень, но каждый ребенок понимал, что есть, обязательно должны быть и тайные тропы – далеко-далеко, в южной части Загорья, где самые старые острозубые скалы вгрызаются в облака. Что это неправда, будто в южном Загорье живут только скальные гроблины, что земля там – из камня и глины, а реки – холодные, малочисленные и жуть как загажены этими самыми гроблинами.

– Чего-то же они жрут в этих горах, – говорили мы друг другу. – Значит, там есть растения, и зверье тоже есть, много зверья и растений, потому что гроблины – страшные прожоры.

Мы говорили так и единодушно соглашались: всё там непросто, с южными горами. Ведь не может существовать такого места, где не было бы совсем ничего интересного, уж кому знать об этом, если не мальчишкам! И не бывает такого «нельзя», в котором не сидит хотя бы маленького кусочка «можно». И не существует ничего окончательного, без всяческих «но» и «хотя».

А значит, и пещеры в скалах должны быть, и прямая дорога в Полесье – тоже, и когда-нибудь мы станем такими взрослыми и храбрыми, что пойдем туда и найдём все эти тайные пути.

Глава 8. По горной дороге

Я думал, долгими переходами меня не удивить, но оказалось, всё немного иначе, если дорога идёт в гору. Тогда ноги быстро превращаются в две загогулины, горящие изнутри, подламывающиеся и не разгибающиеся до конца, они никак не хотят снова становиться ногами, гудят и болят. Кажется, еще один шаг вверх тебя убьёт, ты свалишься и не поднимешься никогда, но ты делаешь еще шаг и десять шагов, а потом – еще десять и еще.

Медный идёт вперед и вверх, даже не запыхиваясь, как заведенная машина из варочьих пружин – привычный, догадываюсь я. Тень скользит мягко и легко, однако на морде сохраняет выражение бесконечного омерзения. И, что вот обидно – Костяха, проводница-варчиха, толстая баба лет эдак сорока – она тоже топает себе да топает, шагах в пяти передо мной, не замедляя шаг и не останавливаясь. Только пыхтит от усилий и приговаривает добродушно: «Дураку – везде дорога!»

Я двигаюсь на не разгибающихся, горящих ногах и на упрямстве, глядя в широкую спину Костяхи и не позволяя себе отставать от этой спины.

Горы – повсюду и травы – повсюду, они пахнут горько и свежо, иногда из них выплескиваются ковры мелких белых цветов или мясистых растений с мохнатыми сиреневыми листами. За некоторые скалы цепляются кривые деревца, на валунах гнездятся крикливые серые птицы.

Тропы есть не везде. Некоторые места явно хоженые, отмеченные лошадиным навозом и стойбищами с кострищами. А местами Костяха ведет нас по урочищам и колючему бездорожью, а потом мы вынуждены делать привалы и вытаскивать мелкие зеленые шипы из штанов да подошв. Мне всякий раз кажется, что я сдохну, прыгая по стволам в очередном овраге, карабкаясь через завалы камней, ручейки и вывороченные с корнем деревья, и потому я вдвойне рад этим привалам.

А еще всякий раз оказывается, что за горой есть еще одна гора, обычно к её подножию нужно спуститься, и эти спуски – еще гаже подъемов, потому как колени подламываются уже всерьез, и по утрам мне кажется: я скорей умру, чем начну снова двигаться, но я снова и снова поднимаюсь, шагаю вперед на злобном упрямстве, вслед за толстой старой варчихой: если она может, то уж я-то, обученный хмурь!

Словом, путь в Загорье – немногим лучше первого времени в обители: всё время кажется, что вот-вот сдохнешь, и даже не знаешь, рад ли, что не сдох.

По сравнению с этой горной дорогой всё прочее недавно пережитое выглядит ерундой: и беготня по взволновавшемуся городу, и плюханье в подгородных вонючих переходах, и крюк в ничейные земли, который пришлось набросить перед приграничьем. По ничейным землям мы проходили ночью, там-сям виднелись далекие огни костров и, кажется, остроносые шатры рядом с ними. Один раз нам загородило дорогу умопомрачительное чудище в шкуре, перьях и с копьем, мы с дракошкой в первый миг едва не обделались, а Медный полез к чудищу обниматься.

Тогда было некогда выспрашивать, что да как, почему и отчего. Теперь – тоже некогда, потому как даже кивать я не могу, не сбивая дыхания, а на привалах или прихожу в чувство и тут же иду дальше за Костяхой, или засыпаю, едва успев пожрать. Днем мы перекусываем на ходу, то есть это варчиха и Медный перекусывают, я не знаю, как на этих подъемах можно еще и жевать, и почему им хочется что-то жевать.

Словом, всё, что я в это время понимаю – мы идём в Загорье. С остальным можно разобраться позднее.

Я теряю счет дням, когда мы наконец выбираемся к плоскогорью. Ненадолго, судя по всему: только на востоке – холмы, равнины и там, далеко-далеко – какие-то селения. Верно, варочьи. А с трех сторон – по-прежнему горы, нам же нужно держать путь на запад или на северо-запад, я не очень-то знаю, если честно.

Медный разводит костер. Дракошка дожидается, пока я сниму с него поклажу и седло (везти меня по горам он, конечно, и не подумал), и отправляется на разведку. Варчиха достает из кошеля маленькую костяную расческу, сгребает волосы, намотавшиеся вокруг зубцов, потом долго дует на них, жутко и смешно краснея. Затем ногтем поддевает зубец – раз, другой, прислушивается к чему-то и, довольная, принимается расчесываться.

– Скоро придем на развилку, – негромко говорит мне Медный. – Там будут ждать бабы с детьми, целые толпы. Костяха возьмет с собой некоторых.

Да что ты будешь делать, опять вокруг примутся орать, визжать и вертеться.

– Зачем ей брать с собой каких-то баб? – устало спрашиваю я. – Какие бабы это вынесут? Почему вокруг меня вечно носятся люди?

– Сами они не знают троп, – спокойно объясняет Медный, словно не замечая моего недовольства, ну или чихать на него желая, что вернее. – Остальные, правда, всё равно потом пойдут следом, и кто-то даже не потеряется, не завернет обратно и дотащит детей на себе. Они ходят в Загорье к лечителям, к человеческим лечителям, понимаешь? Нигде больше их нет. А у этих баб дети больные.

Пожимаю плечами. Насколько я помню, в прежние времена в Загорье ровно так же не было лечителей, потому как это право духов – посылать телам испытания болезнями, а если болезнь победила – значит, душу нужно переселить в более крепкое тело, вот и всё. И если кому из людей не нравится, что духи делают именно так – ну, те не постесняются и из здорового тела вытащить душу да и отдать её кому-нибудь более почтительному.

Какие еще человеческие лечители, откуда они в Загорье, и почему духи их терпят? Байки, небось.

Тень приволакивает козлёнка, и Костяха, всплескивая руками, принимается расхваливать на все лады его, «лапушку и добытчика». Потом она потрошит козлёнка, а «лапушка», даже не вставая с земли, выедает всё, что считает самым вкусным: печенку, сердце, еще какие-то потрошка.

– Ладно, – говорю я Медному. – Уже пора спросить «Ну и?».

– Спрашивай, – невозмутимо соглашается тот, и лицо у него при этом такое, что хочется врезать, а не расспрашивать.

Ладно-ладно, я тоже не большой подарок, вот придём в Загорье – и… Что «и» – я понятия не имел. Ведь Медный – именно загорский хмурь, ну а какой еще? Значит, он – из той обители, которую я ищу, и наверняка я быстрее приду туда с ним, чем если буду искать обитель без него.

Но мне не нравится, когда меня держат за дурня-простачка, а еще я зол на этот горный путь и от всех этих злостей, наверное, вполне способен послать Медного во мрак. Я могу найти обитель и сам, Хмурая сторона укажет мне направление, как делала это до сих пор.

Правда, после Гнездовища мы с ней не виделись. Какой-то нервной она стала, странной, боюсь я её, как в детстве боялся вопящего назидатора с палкой. И глупо бы было не бояться назадитора с палкой или Хмурой стороны, которая теперь только две вещи желает видеть: кровь и зло. Когда она уже успокоится и станет быть как прежде, интересно?

И я ведь не знаю, может, на той стороне у меня из-под ног тоже разбегаются кровавые трещины. Может, в Гнездовище Медный их видел.

Но главное сейчас, пожалуй, не это, поскольку кровавые трещины – это будущее, оно еще не наступило, а вот Медный, этот странный хмурь – уже наступил, и я хотел бы понимать, зачем он связался со мною вообще. Отчего он так обрадовался мне в застенке. Как будто для того и пришел туда, чтобы меня найти.

А может, так и было, я ж опять не знаю.

– Почему ты бросился спасать меня, а не Морошку?

Медный прищуривается, и я понимаю, что задал самый правильный вопрос – тот самый, на который он не хочет отвечать, во всяком случае, не теперь. И я готов к тому, что он промолчит или отшутится, но Медный скребет бородку и шевелит губами, подбирая слова, а потом огорошивает:

– Она сама не велела. Это я хотел её спасти, я думал, мы сможем, но главным было вытащить тебя, не её.

– Почему меня? – спрашиваю я, не больно-то веря в эти дикие слова.

Какая же каша должна быть в башке у человека, чтобы оставить своего и кинуться спасать чужого? Или даже вовсе не каша, а мокрый песок. Песок и гнилые опилки.

Ну… или знание, которого нет у других.

– Морошка утратила рассудок, – говорит Медный, и в глазах его – боль, самая настоящая, но застарелая, из тех, которые уже не причиняют страданий, а только ноют, лежа где-то на донышке и делая нечувствительным то место, где лежат.

– Да, она не выглядела нормальной, – соглашаюсь я.

Наверное, не очень это приятно прозвучало, но уставшему и ничего не понимающему мне простительно.

– Она давно такая. Как только ей открылось будущее, про две луны, которые напьются крови… словом, с тех пор она становилась всё страннее и страннее, она не смогла сжиться с тем будущим, которое видела, оно её разъедало, понимаешь, и в конце концов от неё почти ничего не осталось. Она держалась, пожалуй, только для того, чтобы найти тебя.

Смотрю на Медного, ожидая продолжения. Очень глупо, напыщенно и сказочно всё это звучит, вот как я думаю.

– Не именно тебя, – уточняет он, правильно поняв мой взгляд. – Любого хмуря, который сможет сделать то, чего она не сумела. Но вас не так-то легко было добыть, знаешь ли – Морошка лишь ведала, что вы будете, а когда вас выпустили из обители, когда стало известно, что вы действительно есть… А, долгая история. Словом, в Гездовище был хороший хмурь, и мы пришли туда за ним, но он немного не дожил до встречи, там случилась гнусная история с дознаватерем.

Последние слова Медного – они не о каком-то неизвестном хмуре, они, вообще-то, о Дубине, но я не сразу это понимаю. Это Дубина не дожил до встречи с Морошкой, это у него произошла гадкая история с дознаватерем.

То есть Дубина – он мёртв.

И, если честно, был он той еще подлюгой, злым и тупым, самое паскудное сочетание, странно даже, что этот бешеный крысюк вообще дожил до конца обучения, и его умений хватило для получения ножен с мечом. За проведенные в обители годы я, наверное, сотни раз желал Дубине сдохнуть, желательно – в муках, однако теперь я вовсе не чувствую спокойствия или радости! И даже злорадости – не чувствую.

Потому как обученные хмури сами должны быть для всех опасными! Мы не для того созданы, чтобы погибать от всяких ерундовых «историй с дознаватерем», у историй и у дознаватерей руки слишком коротки для этого!

Но вот поди ж ты.

– А потом Морошка почуяла и так сказала: скоро в город явится другой хмурь, он будет не хуже прежнего, и дорога заведет его в застенок.

– Как будто невозможно встретиться проще, – ворчу я. – Без всех этих застенков и изведений. Почему нельзя было просто подойти ко мне на улице?

– Морошка попала в застенок не из-за тебя, – мрачно отвечает Медный. – Это ты туда попал из-за неё.

Костяха, продолжая ворковать с Тенью, режет мясо кусками, некоторые бросает в котелок с кипящей водой, другие принимается натирать травами. Достает из котомки плюхающий и очень пахучий куль с листьями лопуха в просоленной воде. Развязывает его аккуратно, но он всё равно перекашивается, часть рассола проливается наземь.

– Что дурак покатил, то и расколотил, – глубокомысленно говорит на это варчиха.

– Ладно, и зачем вам понадобился хмурь? – поторапливаю умолкшего Медного. – Чего я могу такого, чего ты не можешь? Ладно, Морошка спятила и больше не способна быть нормальной хмурией. Но ты-то не спятил, и ты – хмурь. Зачем нужен еще один?

Медный задумчиво смотрит на Костяху, на её быстро двигающиеся руки, перепачканные травами и рассолом. Качает головой.

– Я не хмурь, Накер. Но про это… позднее.

* * *

Утром мы спускаемся к плато на границе Загорья и Подкамня, где ожидают Костяху те самые толпы баб и детей.

Это какое-то безумие. Поселение из десятка шатров, по всему видно, что поселение тут давно, а люди – недавно, и они все время меняются: всё обжитое, истоптанное, но суетливое и расхристанное, всё бежит, носится, сбивает с толку себя и других, спрашивает и переспрашивает, роняет и теряет всякие вещи, то и дело дети забегают не в свои шатры, выбегая из них с визгами, бестолково носятся кругами.

Я сижу поодаль, на склоне горы, и слежу за этим мельтешением, как за суетой пчёл. Зачем людей так много? Всё – ради встречи с одной-единственной Костяхой, или есть еще другие проводники? Должны быть, должны.

Как она будет выбирать, кого вести в Загорье, а кого оставить здесь? Не многовато ли берет на себя варчиха, принимая такие решения? В конце концов, если люди из Подкамня, насмотревшись на варочьих лечителей, захотели таких же для себя, если они перестали бояться своих духов – почему они не ходят к местным лечителям? Да, я слыхал, будто те не разбираются в человеческих болезнях, но уверен, это вранье. Из Хмурого мира мне приходилось убивать и людей, и варок, повинных в различных злодеяниях, и я точно знаю, что потроха наши устроены совершенно одинаково, просто варки – крупнее да кряжистее, вот и всё.

Дракошка лежит рядом со мной и смотрит на людей с огромным презрением. Ему это всё тоже не нравится.

Наверное, ему тоже очень хочется туда, на восток, в варочий Подкамень. Я смотрю дальше, за пределы плато, облепленного шатрами, я вижу огромные зеленые холмы и луга, небольшие реки и поселения, смотрю на них и понимаю, насколько же привык к этой земле, почти сроднился, врос в неё, полюбил Подкамень куда больше, чем Полесье, в котором вырос. Я скучаю за чистотой и порядком подкаменных селений, за обстоятельностью и немногословностью варок, за их замечательными машинами. За тем, что они не оглядываются на каждом шагу на духов, как это делают люди, и потому я не ощущаю себя рядом с ними изгоем.

Удивительное дело, мне не хочется быть изгоем, но при этом мне не нравится, когда рядом кто-то шевелился, звучит и суетится. Поэтому я хочу к немногословным варкам, в Подкамень, на восток – но нет, сейчас Костяха отберет несколько баб с детьми, и мы пойдем на запад, в Загорье.

Меня пугает возвращение. В прежние годы я часто думал об этом, так много представлял, как снова пройду по родным местам, вдохну полной грудью, почувствую себя наконец-то дома… Но эти мысли и желания отчего-то не выросли вместе со мной, с годами они поблекли и съежились, я привык думать, что хочу возвращения, но я не пытался для этого шевельнуть и пальцем, потому как…

Мне страшно возвращаться. Из Полесья всё это казалось игрой, умозрительной задачей, теперь же родной край нависает надо мной старыми лесистыми горами, он рядом, я вижу его и, быть может, даже уже шёл по нему – в горах не понять, где проходит граница. И мне страшно, ведь я не знаю, каким он стал, и каким стал я, остались ли мы родными друг другу, или нас обоих ждет разочарование, и мне до того страшно, что я не позволяю себе думать об этом, иначе сразу пересыхает в горле, и начинают дрожать пальцы, потому я стараюсь думать о чем-нибудь другом.

Например, о том, кем может быть Медный, если не хмурем, а он ведь ясно сказал: «Я не хмурь».

Как такое возможно, если он умеет ходить по Хмурому миру? Это можем только мы, да еще, кажется, это могли чароплёты – во всяком случае, именно для них Чародей описывал такую возможность, и именно на тех заметках вырастили нас, хмурей. Однако чароплёты погибли двадцать лет назад, в первые годы войны. И даже если представить, что кто-то из них ухитрился выжить – это никак не может быть Медный, поскольку ему самое большее – около тридцати лет, он был ребенком, когда началась война.

Та еще задачка! Интересно, если бы я знал всё то, что известно нашим наставникам про Хмурый мир, я бы сообразил, кем еще может быть этот таинственный засранец?

Сам он куда-то пропадает и не появляется до вечера, когда Костяха возвращается к нашей стоянке. К моей тихой радости, никто не предложил нам переночевать в поселении на плато.

Костяха выглядит усталой и раздраженной, и я не берусь представить, что могло испортить настроение этой варчихе, если она даже многодневные подъемы-спуски по горам переварила с доброй улыбкой.

– Дали дуре честь, да не сказали, куды несть, – бухтит она, но о себе это говорит или о ком-то из человеческих баб – не понять.

От Медного исходит какая-то странность, которой я не могу описать. Как будто в нём поселился кусочек грозы, а может, кусочек Хмурого мира с запахом тумана и акации. Я не знаю, чем объяснить свою странную уверенность в этой его перемене, зато откуда-то понимаю, что Костяха ничего необычного не чувствует. Зато Тень – чувствует и еще как, он приползает к ногам Медного и трется об них, и урчит, как котёнок, как даже в детстве не урчал. Медный понимающе улыбается и чешет дракошку за ухом.

Такое ощущение, будто весь мир вокруг меня укутался в саван из недоговорок и дурацких секретиков, а потом внутри этого савана окончательно спятил.

* * *

На запад мы выдвигаемся рано утром, едва солнце выкатывается из-за холмов. Оно даже не успело высушить всю росу на ярких травах, а мы уже собрали вещи и выступили в путь.

Я чувствовал, как десятки глаз буравили наши спины – десятки глаз тех людей, которых Костяха не взяла в Загорье.

С нами идет пять баб, а с ними – пятеро же детей. Бабы молодые, но какие-то измотанные, тусклые, под глазами у них черные круги, а в глазах – безнадежная тоска побитой собаки вперемешку с решимостью цепного волкодава. Кроме того, Костяха взяла в дорогу удивительную пару: варчиху и человеческого мужчину. В их глазах пришибленная лють еще страшнее, я понятия не имею, что с ними произошло, хотя это мне как раз очень интересно. Выбрать время, расспросить об этом Костяху?

Пару раз украдкой оглянувшись, я вижу: некоторые бабы последовали за нами, как и говорил Медный. Они идут, заранее согнувшись, дети тащатся за ними, цепляясь за юбки и котомки, самых маленьких несут на руках.

– Дураков-то вроде не сеют, а урожаи знатные, – говорит варчиха, оглянувшись на них, а потом смотрит только вперед.

Костяха не пожелала брать этих баб с собой, поскольку они и их дети не смогут одолеть дорогу, хотя теперь горы стали более пологими, а идти мы будем медленно. Однако из всех недужных, которые ждали её появления, варчиха выбрала самых крепких, остальные остались умирать в поселении на плато или надеяться на милость других проводников.

Не все идущие с нами дети выглядят нездоровыми. А есть такие, которые явственно больны, но которым никакие лечители не помогут – к примеру, большеголовая и тонконогая девочка совершенно придурочного вида, которую мать тащит в тканевой переноске на спине. А вот эти двое мальчишек и девчонка, им лет по пять, они выглядят даже более здоровыми, чем надо, трещат и носятся кругами, всё время спорят между собой и раздают друг другу пинки. Прямо на ходу пытаются играть с Тенью и с бесстрашием, растущим из бесконечной глупости, дергают дракошку то за уши, то за хвост. На кой им лечители, и с чего их матери взяли, будто дети больны – не берусь представить. От Тени я их не отгоняю: если их матерей не тревожит, что дети дергают за хвост творину – с чего меня-то это должно беспокоить? Если дракошка кого сожрёт – меньше визгу будет.

Нет, конечно, на самом деле он никого жрать не будет, нужны ему больно эти костлявые крикуны.

Я как раз пытался сообразить, как мне оказаться подальше от всего этого базара, если все идут вместе, как на выручку пришел Медный: сказал Костяхе, что мы будем замыкающими, и утащил меня в хвост процессии.

Все вопли и беготня остаются впереди, потому как наша небольшая группа растянулась на приличное расстояние, и теперь прямо перед нами маячат лишь спины варчихи и её мужчины. Эта пара держится наособицу, и по их напряженным спинам, по тому, как они ёжатся, видно: им неловко, а может, неуютно. До того, как мы отправились в путь, я слышал, каким сердитым тоном говорят с варчихой человеческие женщины, я видел: никто не сказал ей ни слова сверх того, что было продиктовано необходимостью. Костяха, хоть сама тоже варчиха, говорила с ней не по-доброму, презрительно, словно через силу, а еще сказала: «И от доброго отца родится бешена овца».

Тем не менее Костяха взяла с собой эту варчиху и еще мужчину, а не еще одну бабу с ребёнком.

Я очень хочу расспросить Медного об этой паре, мне отчего-то кажется, что я услышу важные вещи, но пока мне важней узнать о других важных вещах, которые касаются меня напрямую. Прямее, чем незнакомая варчиха.

– Значит, ты чароплёт, – говорю негромко. – А я думал, все вы перемерли.

Медный долго молчит, а я не тороплю и даже не смотрю на него, а смотрю в широкую спину варчихи, обтянутую грубой толстой рубахой. На её мужике, между прочим, рубашка с вышивкой, по варочьему обычаю. Странная пара, ну совсем странная.

– Догадался, значит, – в конце концов ворчит Медный.

– Догадался. Ты сказал: «Я не хмурь», ну, значит, остаётся одно. И вчера от тебя пахло, как от Хмурого мира, хотя этот запах не забирают с собой. Я понял: это так пахнет чародейство. Потому Тень к тебе и ластился.

Подъем действительно куда более пологий, чем все, которые мы одолевали до сих пор. Кроме того, я, кажется, попривык к горам, ноги у меня уже не скрючивались и не подламывались, потому я мог идти и даже говорить при этом, не слишком-то пыхтя.

– Творины это чуют, верно, – подтверждает Медный, и по тому, как звучит его голос, я понимаю, что он отвернулся, хотя чего от меня отворачиваться, если я на него и не смотрел. – Вблизи. Но не всем чарование нравится.

Я не отвечаю. Медный тоже молчит какое-то время, затем собирается с духом:

– Ну, ты наверняка хочешь узнать, откуда я взялся, много ли других таких, и как вышло, что никто в Полесье или там Подкамне про нас не знает. Вот это всё.

– Прежде всего, я хочу знать, на кой мрак ты искал хмуря. Зачем ты ведешь меня в Загорье. Я знаю, зачем мне самому туда нужно, а тебе-то зачем? И еще хочу знать, что тебе известно про хмурей из оттуда, Морошка ведь из них была? Вот это ты мне расскажи в первую очередь. И да, я понял, одно с другим связано, потому заодно можешь рассказать, откуда ты взялся, ну и обо всем остальном расскажи, о чем мне нужно знать. А мне нужно это знать, потому как иначе я тебе помогать не буду.

Медный хмыкает, не понять, одобрительно или удивленно. Скорее второе, поскольку с чего ему меня одобрять? Он-то, небось, всю дорогу собирался делать вид, что он мне нужнее, чем я ему, но правда в том, что даже если Медный в следующий миг пойдет обнимет Костяху и сиганет с обрыва, у меня останется Хмурый мир, который может помочь… уж как умеет, но всё-таки. А вот если я пошлю Медного во мрак, у него ничего не останется. Он-то сам в Хмуром мире может разве только постоять.

Ну, я так понял. А если это не так, то я ему зачем?

Оглядываюсь и вижу, как далеко мы отошли от плато, куда дальше, чем мне думалось. Солнце только-только входит в силу, а поселение из маленьких шатров осталось далеко, и взгляды оставшихся давно не буравят нам спины. А те бабы, которые увязались следом – они здорово отстали. Некоторые уже и не идут за нами, а лежат, раскинув руки и глядя в небо, а рядом с ними лежат дети. Некоторые стоят, согнувшись и тяжело дыша. Некоторые тащат за руки детей, которые, видимо, не могут идти дальше. Да-а, не одолеть им этот путь, правильно Костяха их оставила.

Только три бабы еще идут за нами, двое несут детей в переносках на спине, одна ведет за руку. Представляю, до чего им должно быть жарко, головы-то под платками наверняка разгорячились и вспотели, да еще дети… Чем они думали вообще, пускаясь в дорогу? Костяха говорила, в равнинную часть Загорья мы придем только к завтрашнему вечеру, а ни у кого из идущих следом баб я не вижу ни котелка, ни баклаги с водой, ни котомки с едой.

Наверное, они знают, что вечером смогут прибиться к нашим кострам. Не прогонит же их Костяха, в самом деле. Даже я бы не прогнал.

В конце концов, почему она просто не берет с собой всех, кто хочет идти?

– Ты прав, – наконец неохотно говорит Медный, и я от неожиданности вздрагиваю. – Действительно, одно с другим связано. И ты прав: я должен рассказать тебе всё. Я и собирался, просто не мог решить, с чего начинать. Но всё-таки, как ни верти, а начинать нужно с нас, чароплётов.

Да уж, долгие истории я предпочел бы слушать спокойно у костра, но на привалах вокруг будет слишком много сторонних ушей, дорогу же всё равно требуется чем-то скрашивать. Когда сосредотачиваешься на том, чтобы только переставлять ноги шаг за шагом, то лишь устаешь быстрее, это я понял еще на самом первом нашем подъеме, который был, кажется, тридцать лет назад.

– Ты знаешь, конечно, что был такой Чародей, самый главный, самый первый чароплёт всех этих земель. Он жил долго, очень долго, и никто наверняка теперь не скажет, сто лет или триста, и откуда он взялся, и почему прежде него не было других чародеев. Некоторые говорят, дескать, были чароплёты и до него, а наш Чародей – он вообще вампир… не фыркай, я не говорю, что это правда, но некоторые так считали. Считали, он вампир из-за моря, который пришел сюда со своей нечеловеческой силой, убил всех других чародеев, которые тут жили, выпил их знания вместе с кровью и стал единственным. И с тех пор никто в целом крае не мог использовать чародейскую силу без его позволения, а сам он очень вредничал, когда отбирал себе учеников. Да и тех стал растить не сразу, а только полвека назад или чуть больше. И только потому, что задумал отлипнуть от книг и экспериментов, взять настоящую власть над всеми землями, ну и для этого ему потребовались помощники.

Я морщусь. Давно подметил, чем больше сделал человек, чем больше народа про него узнало, тем более жуткие истории крутятся вокруг него. Так же и с нами, хмурями, чтобы далеко не ходить: некоторые сплетни послушать – так будто нас не одиннадцать на все земли края, а целая огромная рать, которая не просто умеет узнавать правду (как будто этого мало!) а круглодневно двигает горы и реки оборачивает вспять. Представляю, сколько слухов вилось вокруг Чародея и его учеников, если до сих пор не все они затихли.

– Я не знаю, где тут правда, где ложь, а где – только кусочки правды или лжи. Зато знаю, что Чародей действительно набрал себе учеников лет эдак пятьдесят назад. Их было восемь, и постепенно они превратились в его глаза, уши и руки, с годами они интригами и хитростью заняли важные посты во многих землях…

– Ну и чего? – не выдерживаю я. – Землям от этого хуже стало?

Мой дед говорил: «Никогда-никогдашеньки не было такой спокойной и сытой жизни, как в те времена, когда при земледержцевых дворах тёрлись чароплёты».

– Вроде как нет, – спокойно соглашается Медный. – Но речь не о том. У чароплётов тоже появились свои ученики, их было немного, но всё же. И следующие чароплёты были бледнее, плоше предыдущих, поскольку Чародей пожелал так распорядиться силой и знаниями: они все были у него, и он дал чароплётам лишь то, что необходимо было дать, а те, в свою очередь, отделили от этой малости другую малость, чтобы воспитать собственных учеников. Поэтому сначала Чародей, а потом и чароплёты точно знали: они растят для себя помощь, а не угрозу, ведь своей волей их ученики не могли взять больше, чем давали им наставники.

Я качаю головой.

Наши наставники, положим, тоже не рвались обучать нас слишком уж хорошо некоторых вещам, но не всё можно включать и выключать, как варочью ветродуйную машину. Нельзя выключать собственные устремления ученика, его талант и всякое другое. И если бы сегодня мне пришлось биться на мечах со своим наставником, Хрычом – большой вопрос, кто из нас вышел бы победителем. А чароплёты, выходит, сумели загнать устремления и таланты своих учеников в удобный для себя мешок.

– Так и чего из этого всего?

– Когда всё завертелось, когда чароплёты начали убивать друг друга, а потом и люди – тоже, наставники успели вывезти нас в ничейные земли. Распихали куда ни попадя, лишь бы выжили. Всякое там устройство получалось, вот, к примеру, девчонка у нас была, бестолковая такая, только и умела разные красивости всякие делать, дым цветной там или шарики горящие. Так за неё не то что сулить ничего не пришлось, а еще и приплатили, шаманша одна её купила, хорошую цену дала. А меня другое племя вырастило, я у них был навроде сказочника-потешника. Но так ведь на ничейных землях не очень сладко, голодные они, бедные, народу разного тьма, потому там мы тоже выжили сильно не все.

Да что ты будешь делать с этим Медным, то слова не вытащишь из него, то трещит без умолку и всё не о том, о чём надо.

– Так хмури-то при чем?

– Хмури, да! – невозмутимо продолжает он. – Два года назад в наши земли забрела Морошка, она была последняя, кто выжил из загорской обители хмурей, так что имей в виду: теперь их, выходит, совсем не осталось. И когда мы с ней встретились, она еще почти не чокнутая была, только начинала торочить про кровавые луны понемногу. Она во мне почуяла чароплёта и страшно обрадовалась, потому как думала, я знаю, где Чародей хранил свои заметки, ну те, до которых ваши ворюги-наставники не добрались, и, дескать, в этих заметках должно быть всякое важное про кровавые луны и про то, как их остановить. Ведь Чародей был таким ужасно умным, значит, уже двадцать лет назад он должен был знать про луны.

– А ты понятия не имел ни о каких заметках.

– Разумеется, не имел! Но мы вместе очень старались их отыскать и кое-чего раскопали. Даже в земли ничейцев немного нужных штук попало, и мы их нашли, а еще в Полесье мы разузнали про очень интересный домишко, где прежде жила Чародеева старая нянька, и у её пра-правнучки хранилось кой-чего. Я утвердился в таких подозрениях, какими даже с Морошкой делиться не очень хотел, тем более черепица-то у неё сыпалась всё сильнее и звонче. Но по всему выходит, что самые главные вещи нужно искать все-таки в Загорье. Месяц назад Морошкины наставники отписали, дескать, нашли одну деревеньку, заброшенную и нехорошую, которая стоит под одним из дальних Чародеевых замков, и, значит, пройти в тот замок невозможно никак. По солнечному миру – никак.

Отираю лоб. То ли солнце сегодня так сильно печет, то ли рассказ Медного меня впечатлил. Вообще, конечно, истории у него те еще, впору скатертью пот утирать, всё это слушая.

– А по Хмурому миру, значит, можно пройти?

– Наверное.

– Что еще за «наверное»? Почему Морошка не пошла туда? Зачем вы поперлись в Гнездовище вместо Загорья?

– Морошка не могла, – морщится Медный. – Её к этому времени до того свихнуло, что стоило сделать шаг на ту сторону – она сразу пыталась кого-нибудь прикончить с воплями про зло, которое в будущем причинит этот человек. Нельзя ей туда было ходить, вообще, понятно?

– Понятно, – говорю я враз пересохшими губами.

Вижу краем глаза, как Медный наклоняет голову, вглядываясь в моё лицо. Что-то заподозрил, ну да наплевать, другого хмуря у него всё равно нет, а я еще никого убивать не пытался.

Никого, кто не заслужил. Ибо я – наконечник стрелы, разящей зло, и я вершу справедливость!

На счастье, ничего объяснять мне не приходится: как раз в этот миг Костяха громко объявляет, что пора сделать привал, «А кому не мило, тому в рыло», и вокруг нас снова становится ужасающе людно и шумно.

* * *

Три бабы, которые шли за нами, не приближались к нам на привале, сделали остановку в сотне шагов ниже по склону. Отдых был коротким, лишь отдышаться, попить воды, подставить лицо колючему солнцу, послушать крики серых птиц и отчаянно захотеть просидеть так долго-долго.

После привала мы сворачиваем к другой горе, более крутой, и становится ясно, зачем потребовалась небольшая передышка: теперь путь идет вверх, дороги никакой нет, мы взбираемся по голым скалам, некоторые из них – глянцевые, скользкие, другие – выщербленные пылью и ветром. Под ногами то и дело пробегают жуткие красно-бурые многоножки величиной с гадюку, бабы и дети от них поднимают визг, а Костяха немедленно заявляет, что «Глотки широки, как котлы, а сердца – с мыший нос». Тень же приходит в кошачий восторг. Он бегает за многоножками вприпрыжку, пытается играть с новыми ползучими друзьями и ничуть не расстраивается, когда они прыскают во все стороны и пропадают в расселинах, напуганные его дружелюбием. Одну многоножку он в конце концов ловит, в порыве игривости прижимает лапами так, что давит до смерти. Обиженно обнюхивает, осторожно лижет, чихает и уходит, положив тельце на валун – видимо, показывает остальным, что бывает, когда играешься с дракошками.

– Зачем вот эти идут с нами? – тихо спрашиваю я Медного, кивая на спины мужчины и варчихи.

Бабам и детям очень трудно на этом подъеме, потому идем мы медленно, и я способен говорить, а не только думать о том, как бы не рухнуть без сил.

На привале женщины явственно сторонились варчихи, а мужчину рядом с ней вообще словно не замечали, и я теперь понял, что тоже почти не смотрел на него. Терялся он рядом с ней, ага.

Медный щурится в их спины, а я добавляю:

– Дурная какая-то пара. Как они вообще… – машу рукой, не в силах выразить все чувства и вопросы, которые вызывают эта варчиха и человеческий мужик.

– Им просто нужно уйти из Подкамня, – равнодушно поясняет Медный. – Ты ж там был. Ты ж знаешь, нельзя мешаться варкам с людьми.

– Не знаю я ничего, – огрызаюсь сердито, как будто это чароплёт виноват в том, что я – не Птаха и не Дубина, которые вечно всё про всех знают не понять откуда. – Знаю, что нет там полуварок, да и всё.

– Ты как с Мухи сверзился, – тянет Медный, совсем как Птаха приговаривала, бывало. – Варочьи духи не позволяют им мешаться с людьми, потому как тогда быстро не останется чистых варок, все они измельчают и лет через сто домешаются до чистых людей. И чего тогда делать варочьим духам?

От такого поворота я даже спотыкаюсь. Никогда не думал, разные там духи у людей и варок или одинаковые, знал лишь, что в Подкамне они есть, но варки не очень на них оглядываются. А вот поди ж ты.

Быть может, осеняет меня, привычные духи, как в Полесье – они вообще не варочьи, а пришедшие вместе с людьми из других земель. А у варок есть свои собственные, только другие. Чего делают эти духи с варками, которые мешаются с людьми – я не спрашиваю. Много чего могут сделать духи, много чего могут сделать другие варки, которые не хотят, чтобы эти самые духи сердились, и лучшее подтверждение этому – что в Подкамне не встречается полуварок, а вот эта парочка впереди нас – она убегает в чужие края, и лица у них такие, словно за ними гроблины гонятся. А может, и вправду гонятся?

Я не мог понять, почему Костяха взяла с собой их, а не еще одну бабу с ребенком, но Костяха-то, похоже, как раз бабу с ребенком и взяла. А женщины сердятся на варчиху, потому как из-за её любовных приключений кому-то из них пришлось остаться в поселении на плато.

Значит, Гном точно не из Подкамня, понимаю я, ему бы просто не позволили там появиться на свет, ну или удушили бы в раннем детстве. Значит, его родители тоже сбежали куда-то, а потом… потом была война, и Гном остался один.

Выходит, не зря наши наставники держали его подальше от варок, отправляя куда угодно, только не на север. И канцелярия тоже всё понимала. Они не свои тайны стерегли, как мы с Гномом думали прежде, они его оберегали от соплеменников.

Но теперь-то Гном в Подкамне! И это я его туда отправил!

* * *

Костяха объявляет привал еще засветло. Из тех баб с детьми, которые шли следом, не осталось никого – отстали, повернули обратно, переломали ноги, сиганули вниз? Я не знаю, не видел, я остаток дня провел в панических планостроениях и ничего толкового не придумал.

Скалистые горы снова сменились травянисто-лесными. Мы обосновываемся на поляне, которую явно часто используют для стоянки: отполированные задницами бревна вокруг костровых ям, основательных, выложенных камнями, вытоптанная земля, там-сям валяется шелуха и обглоданные птичьи кости.

– Дневка торговцев, – негромко поясняет мне Медный.

– Торговцев? – переспрашиваю. – Я думал, тут вообще никто не ходит.

Он указывает на что-то подбородком, я оборачиваюсь поглядеть. Мы пришли с юго-востока, а на восток от этой дневки стекает тропа, широкая, хоженая.

– Дальше нам будут попадаться и тропы, и торговцы, – обещает Медный. – С утра вон ту гору обойдем, потом долгий-долгий пологий спуск – и пойдут поселения, а то и городишки.

– Чего сидеть, чего? – бормочет варчиха. Она не садится, ходит кругами за спинами остальных баб. – Идти надо, идти!

– Не спеши, коза, все волки твои будут, – брюзгливо бросает ей Костяха, и варчиха втягивает голову в плечи, услыхав в её словах непонятный мне упрек.

Её мужчина обосновался поодаль от бабского кола, неспешно выкладывает из котомки покрывало и снедь. Костяха отворачивается и громко начинает всем пояснять, как пройти к источнику за водой. Мы с Медным понимаем, что это она нам объясняет: бабы едва ли могут встать и еще куда-то идти. Они выглядят измотанными, осунувшимися, лица их покрыты пылью, они или безучастно сидят-лежат у одного из кострищ, или с шипением растирают ноги. Даже дети, что с утра неугомонно носились вокруг – тихие и вялые. Замечательно, теперь я почти рад их видеть.

Немного переведя дух, мы с Медным идём за водой. Тень следует за нами, он чем-то обеспокоен или просто насторожен – не могу понять. Принюхивается пытливо, что-то ищет и не находит в воздухе, потом вдруг враз теряет к поискам интерес и, коротко взмякнув, пропадает среди деревьев. Охотничек.

Мы с Медным идем вдоль леса к приметной одинокой рябине. Близ неё камнями обложен источник, вода течет по их гладким бокам, на краях густо растет мох.

Меня всё жуёт тревога за Гнома и Птаху. Может, их уже и на свете нет, как Дубины, а я узнаю об этом вот так же, мимоходом, случайно! – или не узнаю вовсе…

От этого мне становится по-настоящему не по себе, даже мурашки бегут по спине. Я вдруг соображаю, что когда вокруг тебя никого нет – это не так уж здорово. И не так уж сильно я хочу быть один, как мечталось мне все годы в обители. Если подумать – всю жизнь рядом со мной кто-то вертелся, не столь часто мне доводилось бывать в полном одиночестве, чтобы понять, действительно ли именно этого я хочу.

Некому на свете тревожиться обо мне, кроме Гнома и Птахи! И я ни о ком на свете не тревожусь, кроме них! Как я буду без них? Этот вопрос пугает куда больше, чем то, что Птаха, кажется, ждет меня в Подкамне.

Пусть лучше ждет.

– Чему ты обучен, чароплёт? – спрашиваю я, подставляя баклагу под ледяную струю воды, стекающую по камням. Может, Медный чем-то поможет?

Пальцы в ледяной воде тут же немеют. Жалко, нельзя голову подставить под эту струю.

– Я не так много умею, – помедлив, отвечает Медный. – Умею понять, в какую сторону идти, чтобы встретить людей, не каких-то определенных, а вообще. И деньги оброненные вечно нахожу.

Я жду, глядя, как вода плещет в баклагу и на неё. Когда одна наполняется – подставляю вторую. А Медный всё молчит.

– И? – с нажимом спрашиваю я.

– И всё.

– Не ври. Ради этого никакое племя тебя бы не приютило, и морда у тебя больно самоуверенная.

Медный вздыхает, садится у источника, трогает мокрые камни и смотрит на свои пальцы так, словно удивляется, что они тоже стали мокрыми.

– Вообще-то меня начали обучать как помощника воинов. Но именно начали. Мне шесть лет было, когда учёба закончилась.

– Ничейцы тебя взяли, а потом ты выжил, значит, что-то да можешь.

Он поднимается на ноги, отряхивает штаны. В своей нарядной одежде в горах он смотрится так же нелепо, как в застенке, и, хотя вещи на нём уже не только мятые, а местами и протертые – всё равно у Медного такой вид, будто он по чистой случайности оказался среди всех нас.

Кого именно «нас» – я объяснить бы не смог.

– Я рассказал о том, что может быть важным для тебя: я выбираю верные направления чаще, чем неверные, и могу быть неплохим кладоискателем. Остальное тебе ни к чему. В Хмуром мире я ничего не умею, а в солнечном ты не сражаешься. Ты не наёмник.

– Я – наконечник стрелы, разящей зло, – произношу одними губами. В этот миг сама мысль, что меня можно сравнить с наёмником, кажется кощунственной, липкой. – Я вершу справедливость.

Вода давно наполнила третью баклагу и переливается через край, весело плещет на каменные уступы. Медный поднимает другие две баклаги:

– Пойдём уже, вершитель.

* * *

– И проснулась я средь ночи, прям как толкнул кто, а она склонилась надо мной, рубашка белая, космы торчком, и бормочет: «Ну зачем ты это делаешь, зачем, ты ж ведь хорошая девочка…»

Дети слушают варчиху, раскрыв рты и прижимая ладони к щекам. Все трое непосед сидят перед ней, два мальчишки и девчонка, так что нам пока тихо будет.

Варчихин мужик выливает воду в котелок, разводит костер. Рассматриваю наконец этого мужика, как рассматривают диковины. Самый обычный и не самый молодой, с животом лентяя и руками его же, рубаха на нем вышита обильно, штаны самые обычные, а башмаки – очень даже хорошие, дорожные. Русые волосы чуть запорошены сединой и подстрижены аккуратно. Веет от него неловкостью. Наверное, никакой не лентяй он, а просто не работяга – писарь или даже счетовод, решаю я, вскользь посмотрев ему в лицо – рот упрямый, глаза умные. Сначала я думал, варчиха его за собой волочет, а теперь скорей поверю, что это он ее подбил уйти из Подкамня.

И… нет, я не понимаю, что может привлечь нормального человеческого мужика в нормальной варочьей варчихе, которая много крупнее, массивней этого самого мужика, а статью похожа на корыто.

К счастью, и он, и она продолжают держаться наособицу и в друзья никому не набиваются. Дети, кажется, сами потянулись к варчихе, непонятно почему.

Бабы потихоньку оживают, тоже начинают чесать языками, одна кормит младенца грудью, вторая переодевает свою большеголовую дочку. Чем ей лечитель поможет, интересно? Проще было бы продать её энтайцам для опытов, ну или утопить из жалости. Дома-то, небось, другие дети остались, а она с уродом носится. Не понять мне этих баб так же, как не понять мужика с варчихой.

Накатывает раздражение. Не люблю я людей всё-таки. И сказать бы, что на ровном месте не люблю, так ведь нет же, потому как два из трёх – пришибленные. Хорошо бы жить в таком месте, где людей мало. В Подкамне, например, снова думаю я и почти с тоской смотрю на гору, которую мы должны пройти завтра.

Там, за горой – родной край. На самом-то деле, мы уже много дней по нему идем, все эти горы – Загорские, но пока мы не спустились в привычные для меня равнины, не увидели людей и поселений – всё равно не считается.

На месте усидеть я не могу, раздражают голоса и шевеления людей вокруг, а голова – она почти лопается от тревоги за Гнома и Птаху и от волнения перед возвращением в Загорье. Я еще какое-то время сижу на поляне, потом поднимаюсь и ухожу в лес, ни на кого не глядя. Надеюсь, Медному хватит ума за мной не идти.

Я долго брожу среди тонких, редко растущих ильменок и лип, которые никак не хотят скрывать от меня опушку, пинаю прелые листья, угваздывая трухой башмаки и штаны. Интересно, куда подевалась колпичка? Эта мракова птица вечно выскакивала на меня, как бабайка из чулана, но после побега из заезжего дома в Гнездовище куда-то запропала.

Нет, правда, невозможно болтаться тряпкой на ветру, ничего не понимая, не имея возможности ни с кем поговорить, получить совет, узнать то, чего не видно с горных троп.

Вдыхаю запах грибов и нагретых солнцем листьев, закидываю голову и смотрю в небо, в родное загорское небо, слепяще-яркое, которое нельзя спутать с небом Полесья, Подкамня или Болотья. Листья редких деревьев немного скрывают его от меня, а меня – от него, и мне нравится думать, что родное небо еще не узнало о моем возвращении.

Я – наконечник стрелы. Я вершу справедливость. Я стою на перекрестке десятка дорог и толком не вижу ни одной.

Мне нужно знать больше. Мне всё равно, насколько это желание уместно, удобно, приятно, кто хочет отвечать на мои вопросы, а кто – не желает. Я решительно дергаю на себя полог Хмурого мира. Я выбью из него ответы, как бы он ни кочевряжился!

Вваливаюсь на Хмурую сторону, как блудный муж в сени родного дома. Захлебываюсь запахом акации и тумана, в груди вдруг становится легко и тепло, я хочу обнять каждую застенчивую кочку с травяным хохолком. При моем появлении Хмурый мир вспыхивает цветными искрами и весь становится будто светлее, мне кажется, далеко впереди я вижу мост, длинный и широкий мост, наверняка над пропастью и наверняка недостроенный. А слева от меня, вдалеке, где заканчиваются бугорки хохлатых кочек – там растет лес, он мертвый, но живой, а перед ним – колодец, в котором наверняка сроду не было воды, но всё равно я очень рад, что он там есть.

Чувствую прикосновение к плечу, не из солнечного мира – здесь. Потом еще раз и еще. Как будто уплотнившийся воздух, который прежде умел только давить на горло, похлопал меня по плечу.

Хмурую сторону никогда не спрашивали о настоящем или будущем. Её удел – прошлое. Справедливость можно вершить лишь о том, что уже произошло.

– С моими друзьями всё хорошо?

Любопытная маленькая кочка выползает из-за бока большой кочки, хохолок у неё пушистый и длинный, потешно дрожит над загривком.

Давай, Хмурая сторона, сделай вид, будто ничего не знаешь и не понимаешь. Будто ненарочно водишь хмурей, как по нитке, а все эти встречи случайны, и Тень просто так знал, где искать меня, когда я торчал в испытарии, а Морошка просто так догадалась, что в Гнездовище встретит хмуря, и… Кто ей насылал видения про кровавые луны, в конце концов, скальный гроблин с дудкой?

На горло начинает давить.

– На кошку свою надави, – говорю. – Я за друзей боюсь, а не тебя. Что с ними?

Горло отпускает. Маленькие кочки начинают выползать из-за больших, выстраиваться в полукруг передо мной. Помню, как я боялся их до одури, страшно боялся, когда они двигались, а они никогда этого не делали, если я на них смотрел. Теперь они напоминают пушистых щенков, которые хотят, чтобы с ними поиграли.

Туман плотнеет, становится темнее. Мне кажется даже, будто я слышу звук, с которым он густеет – не шорох, не шепот, не капанье, а нечто между. Человеческое ухо вообще не должно такого слышать, но я – не очень человек.

И туман становится крупной, сутуловатой фигурой Гнома, который бродит где-то нога за ногу и заложив руки за спину. Потом этот силуэт распадается, появляется другой, толкающий увязшую телегу. Этот рассыпается тоже, появляется женщина – тоненькая, с упертыми в бока руками и вздернутым носом. Привет, Птаха, думаю я и вдруг понимаю, что улыбаюсь – до того рад её видеть, такую обычную, привычную и чем-то взбудораженную. Рядом вырастает туманный Гном, большой, как медведь, рядом с маленькой Птахой, но она орет на него, и он еще больше сутулится и пятится. Да, она это может. Потом Гном и Птаха идут по берегу – вижу, как рядом колышется море, и мне становится неприятно от того, как беззаботно они идут вместе по бережку. Гуляльщики, тоже мне… А, нет, не гуляльщики. Они подходят к клетке, которая висит на куске скалы, в клетке кто-то шевелится, тянет к ним руки. Значит, танна велела снова наловить сирен, ну что ты будешь делать. А Птахе, конечно, стало не всё равно – Птаха ненавидит клетки, ага. Странно, что она вообще выжила в обители.

Потом силуэты моих друзей рассыпаются, сдутые тишиной.

– Спасибо, – говорю я.

Теперь мне неловко за то, как грубо я говорил с Хмурой стороной, но кто знает, показала бы она мне всё это, если бы я просил её по-хорошему?

Странно всё в этот раз, когда я впервые пришел к ней не как к высшей силе, всё знающей и способной дать ответы на самые важные вопросы. Я пришел к ней как… к другу? Нет, это уж слишком. Как к озерцу, которое счастливо встретилось мне на длинной-длинной дороге, и на берегу которого можно перевести дух, погрузив ноги в прохладную воду.

Подспудно я всё жду, когда Хмурая сторона даст мне понять, что я заигрался, но она не проявляет никакого недовольства, кочки перешептываются между собой, подрагивая хохолками, над мостом вдали зажигаются огни – не приглашая, лишь показывая, что они есть. И мне не давит на горло. Видно, Хмурый мир не против провести со мной еще немного времени.

Запах акации становится горьким, и я понимаю, до чего же одиноко и тревожно Хмурой стороне. Она видит слишком много всяких вещей, которых не хочет показывать нам, потому как пока сама не понимает, что с ними нужно делать.

Такое. Жуткое. Вроде кровавых лун, которые проглотят день.

– А по той ли дороге я иду? – спрашиваю я, лишь бы отвлечь её от трудных мыслей.

Как будто у меня был выбор.

Она не отвечает. Не хочет.

– С кем я иду?

Теперь она отвечает, но лучше бы снова промолчала, честное слово.

Это знание – из тех, с которыми сам Хмурый мир не знает, что делать, а я-то не знаю тем более.

Силуэты теперь сотканы не только из мглы, но и из отражения красок. Вот две огромные тетки со статью корыт – Костяха и варчиха, что идет вместе с нами. Вот бабы с детьми и мужик, похожий на писаря или даже счетовода. Ни меня, ни Медного среди теней нет.

Я вижу, как варчиху и мужика приводят в поселение варок – загорское поселение, вскоре за спуском с последней горы. Я вижу, как другие варки окружают их, тянут к ним руки, медленно смыкают плотное кольцо негодования и ненависти, и варчиха с мужчиной рассыпаются клочьями тумана, от которых зверски несёт кровью.

От этой неожиданности, от этой будничности у меня звенит в ушах. Костяха ведет их на убой. Вот просто так, со всегдашне спокойным своим выражением лица и вечными прибауточками, она просто берет и ведет их к варкам, которые убьют обоих, потому что варки не должны мешаться с людьми.

Костяха говорит, что ведет их к новой жизни, но ведет на смерть.

Мало ли гадостей я видел в трех землях края, особенно – в последние месяцы, в месяцы хмуря, но эта история просто выбивает меня из равновесия, быть может, потому как в этот раз я не пришел на место преступления вместо дознаватеря, уже зная, что зло совершилось – но здесь-то ничего не предвещало, и я сам верил Костяхе, а она, она!..

При мне нет меча, ну да не важно, уж как-нибудь без! Я – наконечник стрелы, разящей зло!

Разворачиваюсь к стоянке, но Хмурая сторона не отпускает. Вместо этого она показывает мне новую историю.

Варчиха и мужчина, избежавшие гибели, живущие среди таких же смешанных пар, на которых не нашлось своих Костях. Подрастающие выводки полуварчат, которые ненавидят и варок, и людей, и собственных родителей – всех, из-за кого они живут в чужом крае, всех, кто отличается от них, провожает их взглядами, не принимает их. Подросшие банды душегубцев, сначала нападающих на одиноких людей, потом – на варок, втягивающая в себя всех прочих, кто на что-нибудь озлоблен, растящая из них и себя ураган, который спустя годы покатится по варочьим домам, городским кварталам и селениям Загорья, вывалится в приграничье, куда переберутся многие варочьи семьи после того, как две кровавые луны напьются крови, и море проглотит берега. Их станет слишком много, и начнется новая война, на сей раз – с варками, потому как в этот раз у них не выйдет отсидеться в сторонке.

Ну и, спрашивает меня Хмурый мир, что ты можешь сделать с этим? Где тут – зло, а где – не зло? А если это два зла – какую справедливость ты собираешься вершить между ними? Ты точно знаешь, которое из них – добрее или злее?

Кроме того, справедливость можно вершить лишь о том, что уже произошло, да.

Нет.

Я опускаю руки, и под пальцы мои подныривает хохластая кочка. Треплю её по загривку, как дракошку, и она вибрирует, беззвучно урча.

Хмурая сторона давит мне на горло, выставляя в солнечный мир, но я знаю: она не на меня сердится, а на себя. Поделилась со мной тем, о чем не собиралась рассказывать.

Стрела должна просто лететь в цель, зная лишь о том, о чем ей положено знать. Иначе она станет тяжелой и рухнет.

Вот на кой она мне всё это показала? Что я теперь должен делать с этим знанием?

* * *

К полудню мы обходим последнюю гору, и на меня рушится узнавание. На каждом шагу, до дрожи в пальцах, до мурашек. Всё то, чего я не мог вспомнить прежде, оживает и является передо мной – живым, тёплым, родным.

Небо, сине-слепящее, не похожее ни на одно другое небо, и теперь меня не скрывают от него горы и листья ильменок. Белые-белые облака, каждое из которых похоже на фигуру животного. Только те, кто родился в Загорье, могут узнавать эти фигуры сразу, не приглядываясь, не придумывая, на что похожи облака: вот мышь плывет на животе, насвистывая, а вот сокол трубит в боевой рог, а вот на его зов спешит лошадка с развевающейся гривой. И цвет листвы – тот самый, приглушенный, а не сочный, как в Полесье: Загорье жарче, закрытое со всех сторон горами, и зелень тут рождается словно уже готовой пожухнуть. И на склоне, по которому мы спускаемся – васильки вперемешку с пыреем, горько-свежий запах трав и задорный птичий щебет.

Далеко-далеко раскинулись поля до края взора, а близко – дома из красноватой глины и желто-коричневого камня, и уже можно видеть некрашеные наличники с резьбой косицами. У домов длинные крыши, которые острыми носами торчат над плодовыми деревьями – потому что в Загорье принято селить домашних духов на высоких чердаках.

Всё здесь – родное, всё правильное, именно такое, каким должно быть, каким я его помню. И я вдыхаю всей грудью эту правильность, эту память, эту звонкую свежесть летнего дня, я дышу часто и глубоко, пока она не наполняет меня целиком, пока не идёт кругом голова, и не начинает сжиматься горло, и тогда я понимаю, что при каждом вздохе мне хочется кричать.

И я останавливаюсь, не могу больше идти, у меня дрожат колени, я упираюсь в них руками, долго и прерывисто дышу, глядя в ковер васильков и пырея под ногами, стараясь не всхлипывать.

Я вернулся домой, но дома больше нет. Во всем этом крае, до слёз родном крае, не осталось ничего для меня.

* * *

С группой расстаемся на подходе к тому самому поселению, у которого острые крыши, резные наличники и желто-коричневые дома. Стен у него нет, вокруг – множество шатров и костров, поодаль – загон с лошадьми и ослами, которых сдают торговцам внаём, за пределами жилых кварталов устроены многочисленные кузницы и шатры мастеровых.

Мы с Медным идём к посёлку, Костяха и остальные – вдоль гор на север, напутствуемые её развесёлым «Полетели за гору гуси, прилетели тож не лебеди».

Я смотрю, как она уводит на смерть варчиху и мужчину, ведет спокойно и ничем не терзаясь, словно овец на заклание, а они же только-только успокоились, повеселели, распрямили плечи, почувствовав себя в безопасности.

Я – наконечник стрелы, разящей зло. Я вершу справедливость. Хорошенькая справедливость – не вмешиваться!

Что я должен был сделать, на самом-то деле? По-хорошему – прирезать и Костяху, и варчиху, наверное, тогда бы точно оба зла были наказаны: и то, которое вершится прямо сейчас, и то, которое произойдет в будущем.

Но, правда, откуда мне знать, чем грозит будущее варкам Подкамня, если не будет у них таких вот Костях? Откуда я знаю, что устроят их духи, если варок станет ещё и ещё меньше?

Хотя, будь воля варок – мой друг Гном бы тоже не появился на свет.

Чего мне на самом деле хочется – это удушить Костяху, но я не знаю, сколько в этом желании гнева против несправедливости, а сколько – моей собственной обиды, ведь меня она тоже обдурила.

И, вообще-то, никто не давал хмурям права резать встречных по собственному почину. Мы никогда не были рукой, натягивающей тетиву.

И хорошо, что не были. Кто мы такие, на самом-то деле? Решать, где зло и где справедливость – это очень большая ответственность. Чтобы взвалить её на себя и понести, не спотыкаясь, нужно знать очень много и прожить очень много… или очень мало, тогда уверенность будет идти от глупости, а не от ума.

Глупость я уже утратил, а ума пока нажил немного – ровно столько, чтобы понимать, что ничего не понимаю.

И всё во мне колотится от возмущения, когда Костяха уводит варчиху на север.

Голова уже почти лопается. Я точно не зря притащился в Загорье? Сплошные расстройства, честное слово.

Идём с Медным по улицам. Несмотря на тяжкие мысли и растущую на них головную боль, я впитываю всё вокруг жадно, взахлёб: глазами, ушами, кожей, все эти отрывочно-знакомые звуки, запахи, узоры на одежде и посуде – всё немного иное, чем было в моём родном крае, но узнаваемое, правильное, своё.

Горло снова сжимается. Не хмурь, а тряпица для посуды.

Дракошка скользит следом, держась за моей спиной, но никто не бежит с воплями ни к нам, ни от нас. Многие оглядываются, показывают на Тень пальцами, но и только. Приграничье, тут люди привычные ко всему, хотя едва ли им прежде доводилось видеть дракошек.

Едальню находим быстро, устраиваемся в зале, чтобы не мозолить глаза прохожим, и чтобы было попрохладней. В зале светло от беленых стен, столы большие, сосновые, с потолка свисают косы лука и трав, на полках зачем-то выставлены пыльные горшки и бутыли с чем-то мутным – явно же это не настоящая косорыловка, она бы тут и вечера не простояла.

Подходит девка в полотняном платье с вышивкой по рукавам и подолу. Смотрю на эту вышивку синими нитями, угловатую, черточками-перечертиями, которая означает не помню что. Понимаю: синие нити – это странно на таком платье.

Медный просит принести кувшин пива, сыр, хлеб и корытце супа для Тени, который так ловко слился с тенью от лавки в углу, что девка его не сразу и заметила, а заметив, едва не подпрыгнула. Я вижу, как вздрагивают её маленькие руки, загрубевше-красные, в следах порезов и ожогов, и понимаю, отчего синяя вышивка показалась мне странной: её носят только молодухи, а девке, судя по рукам, уже довольно много лет, и девкой её называть уже неправильно. На лицо я, конечно, не поглядел.

Пиво приносят быстро, и я залпом выпиваю первую кружку. Жарко.

– Помнишь, я тебе рассказывал о чароплётах? – спрашивает Медный, будто наш разговор был год назад, а не два дня.

– Помню, конечно, – наполняю свою кружку по новой. – Все они умерли, кроме вас, младших. И все следующие чароплёты после Чародея были слабее предыдущих, потому как у них была только часть знаний. И они не могли сами искать знания, которых им не дали наставники. Ну и, есть какое-то «Но», да?

Вид у Медного виноватый. Он медленно крутит по столу свою запотевшую кружку, и на деревяшке остаются влажные пятна.

– Да, я немного не досказал. Совсем чуток, самого главного. Видишь ли, однажды один ученик чароплёта или несколько его учеников – они вдруг ясно видят всё то, чего прежде никак не могли разглядеть во мраке. Они полностью начинают понимать тот язык, которого нет, на котором чародейская сила говорит с миром. Само собою приходит знание, которого не было прежде, которого не дали наставники. Знания приходят… когда им больше негде становится быть.

– Когда умирает наставник, – не сразу соображаю я.

В горле вдруг пересыхает, и я залпом осушаю вторую кружку.

– Да. Вот почему я умею больше того, чему меня успели научить. И вот откуда нам точно известно, что наши учителя мертвы, а не сбежали, и точно так же до этого они поняли, что их наставники погибли. И вот почему все восемь первых учеников Чародея знали…

– Про его смерть, – подсказываю я, не понимая, отчего Медный умолк.

– Его знания, его сила, наиглавнейшие, самые мощные – они никому не достались, Накер. Ученики Чародея точно знали, что его знания не пришли ни к кому из них, потому они и передрались, на самом-то деле. Потому они и смогли перебить друг друга – никто не оказался сильнее. И вот откуда мои наставники знали, и я знаю: Чародей – он не умер.

Медный говорит эдак негромко и очень ровным голосом, а от пива в голове у меня слегка гудит, потому я не сразу понимаю смысл услышанного. И потом, когда верю, что именно эти слова были произнесены – я опять не понимаю, ведь это рушит все мои знания о мире, в котором я живу.

Ведь мир стал таким, как теперь, именно потому, что Чародей умер, а случилось это еще до моего рождения. Прежде мир был не таким, как теперь, и я не знал этого другого мира, я не знал никакой другой правды о нём. Смерть Чародея и всё, произошедшее после – основа, такая же неизменная, как и то, что наши земли истерзаны войнами, лун – две, а варки умеют делать машины.

– А вот куда Чародей делся и почему, где он скрывается до сих пор – это как раз и нужно узнать, – столь же ровным голосом заканчивает Медный. – Это нужно знать, всем, не только мне. Чародей слишком могучий, чтобы скидывать его со счетов, особенно теперь, когда идут эти мраковы кровавые луны. Вот поэтому, Накер, мне и требуется хмурь. Нам всем требуется хмурь. Доброго дня.

Незабывание

Хотя другие выучни и не помнили своего детства, они не испытывали никаких заблуждений по поводу наших наставников. Все понимали, что наставники не пытаются заменить нам родню, а обитель не предназначена для того, чтобы стать нашим новым домом. Сущность этих людей и этого места – жесткое стремление к цели, даже жестокое, если потребуется, и это требовалось, уж будьте уверены.

Я довольно быстро начал сознавать то, что сумел облечь в слова лишь недавно: вероятность выжить в растянутой на годы полосе препятствий, устроенной для нас наставниками, была только у тех выучней, которые разделили и приняли их цели – пусть даже ненавидя самих наставников. Да ладно, мы все ненавидели их! Но только те из нас, кто хотел стать хмурем, кто ни мига не сомневался в этом желании, кто готов был сцепить зубы и прорваться через всё, через что нужно было прорваться – тот оставался в живых.

Кто не хотел становиться хмурем – тот не выживал. Не выживали и те, которые не готовы был прилагать так много усилий, выдыхались, останавливались на пути познания хоть иногда, позволяли себе задуматься, не обесценивается ли цель той дорогой, которую нужно пройти для её достижения.

Вот они умирали. Они пропускали удары сигилей, они сходили с ума на Хмурой стороне, они оставались без сил и разбегались по темным углам, отказываясь выходить и продолжать, их забирала зимняя стынь, они вешались на собственных поясах в тренировочной комнате, укоризненно дрыгая ногами над манекенами.

Если подумать, выживших оказалось не так мало.

И, быть может, с годами мы стали даже в чем-то понимать наших наставников. Ненавидеть их меньше, чуточку меньше, самую малость. И еще больше ценить Грибуху, этот уютный островок покоя в море безжалостности. Может быть, выжившие хмури не сошли с ума только благодаря ей, благодаря одному лишь знанию, что она есть, и это знание спасало нас от отчаянья в самые черные дни.

Но даже Грибухи, пожалуй, было недостаточно, чтобы мы, взрослые хмури, получившие ножны, готовы были считать обитель своим домом…

Или это только я так думаю. Ведь у других хмурей даже в памяти не было никакого другого дома. И, случись что, им совсем некуда больше бежать.

Глава 9. Обрывок яви

Гном

Варки тревожатся всё больше. Их до крайности взбудоражила смерть Псины, а сверх всего их беспокоила неясность – кто именно сотворил с ним это. Груда свежеобглоданных костей и насаженная на кол голова, которые Птаха отыскала на существенном удалении от посёлка, указывали, по всему вероятию, на гномов, но в прежние времена, как говорит Зануд, они не проявляли себя столь явственно и нахально в окрестных землях.

Теперь даже человеческие дети не играют без присмотра, женщины не ходят за околицу поодиночке, с наступлением темноты поселок вымирает, а стражничьи дозоры усилены вдвое.

Настороженность варок в моем отношении возрастает, верно, они думают, что моё имя приманило злобных коротышек, да вдобавок нам пришлось признать, что Пташка – хмурия. Теперь варки косятся на нас с сумрачной подозрительностью, словно молчаливо спрашивая, что еще мы от них утаили. Если прежде я переживал, что местные относятся ко мне с чрезмерной прохладой, то теперь в этой прохладе стала проглядывать недоброжелательность, и я не знаю, чем возможно её сгладить.

Добавляют нервозности женщины, которые прежде ежеутренне приходили к Псине, поскольку теперь им не к кому стало приходить.

Да и с Птахой творится странное, в первые дни она была такой испуганно-встревоженной, сбивчиво и жарко рассказывала мне о Хмурой стороне, которая якобы сама пришла к ней. Без Пёрышка пришла, прямо в наш мир, и показала ей мертвого Псину, и Птаха горячо уверяла, что после этого то и дело ощущает запах акации и щекотку в пальцах, словно к ней ластится невидимая хохластая кочка.

Она была так убедительна, и я почти поверил, кроме того, она действительно отыскала тело Псины, и я даже проверил фляги с Пёрышком, поскольку заподозрил, что Пташка стащила у меня одну из них либо же подменила содержимое. Но фляги оказались в порядке.

Немалых трудов мне стоило напоить Птаху теплым вином до остекленения и отправить в постель, еще больших трудов стоило потом не слишком поздно вернуться в постель к Туче и почти невозможно оказалось придать своему лицу невинное и спокойное выражение. После этого Пташка не заговаривала со мной о Хмурой стороне. Точнее, после этого она не заговаривала со мной вовсе, не смотрела на меня, не сидела и не стояла рядом, не поднимала глаз и обходила меня, словно некий предмет, нечаянно оказавшийся на пути – к большой моей печали и досаде, поскольку я очень запутался и отчаянно стремился выпутаться обратно. И уже жалел о том, что столь решительно отмел её историю о Хмуром мире. Вдруг в этой истории присутствовало больше истины и смысла, чем я хотел бы думать?

А потом эти переживания вытеснялись другими удивительнейшими вестями, которые поведал всем нам Зануд: Болотье присягнуло Полесью, вновь признав себя частью его, и теперь в Подкамне все ждут, что земледержец полесский на все края громко объявит себя соединителем земель. Какие события тогда воспоследуют – Зануд не представляет, а мне этого не представить тем более. Не пойдет же Полесье войной на варок, Порожки или Загорье, чтобы подтверждать свои притязания, для этого у Полесья решительно недостаточно сил и мощи… впрочем, едва ли мне ведомо всё. Быть может, варочий земледержец, пуганый мощью хмурей и той твёрдой решительностью, которую Полесье проявляет в последнее время, попросту не захочет с ним ссориться, побоится?

Быть может, ушли времена, когда решающее значение имела действительная мощь, когда важно было погромче бряцать оружием, а пришло время уверток, изворотливости и сложных угроз, и, быть может, угрозами и изворотливостью и впрямь можно вернее добиться своих целей. Ведь противник, разуверившийся в собственных возможностях, не помышляющий о сопротивлении – куда более верная и основательная победа, чем выигранное сражение или даже целая война.

Мне думается, место хмурей в этой истории куда-то сместилось. Мы были тем самым оружием, которым бряцали в сторону других земель, теперь же… У меня откуда-то появляется и крепнет уверенность: земледержец не то списал нас со счетов, не то иным образом изменил к нам отношение.

Быть может, он так пугал нами других, что и сам напугался.

Быть может, вдруг думается мне, новые хмури, которых спешно готовит обитель, вовсе не будут более действенными, чем мы… именно в смысле хмурьском, и именно об этом могла говорить Оса тогда, в канцелярии: просто она знала, что меньшая действенность – это большая действенность, и тогда ясно, каким образом новых хмурей можно подготавливать быстрее. И они будут поплоше да попроще – такими, какими канцелярия сможет управлять.

Быть может, от хмурей останется одно лишь название, и под их видом обитель теперь станет готовить обыкновенных наемников, и не требуется сомневаться в их действенности: одного лишь слова «хмурь» нынче достаточно, чтобы все вокруг крепчайше призадумались, желают ли они с этим связываться.

Как бы то ни было, Подкамню с Полесьем и без нас есть, чем угрожать друг другу – оба земледержца не гнушаются сотрудничать с энтайцами, и нетрудно представить, какие волнения начнутся в соседних землях, да и в их собственных владениях, если об этом станет всем известно.

Впрочем, в Подкамне, похоже, и без того знают. Ведь добровольные варчихи в энтайских испытариях не появляются сами по себе, они приходят сознательно, ведомые стремлением положить жизнь во благо будущих возможностей своего рода. Кроме того, Подкамень, не очень-то скрытничая, обменивается товарами с Энтаей.

Я это понял много дней назад, когда увидел, что дверь клетки сирен закреплена энтайской веревкой из живой лозы.

Накер

– Ты гля, какая тварь!

Вокруг нас мгновенно образуется ёж из рогатин, копий и нескольких паршивых мечей. Человек восемь, наверное. Бежать с лесной тропы нам, конечно же, некуда.

«Через лес можно срезать, – говорил Медный. – Это безопасно. А дальше обозы с бревнами ходят на юг, кто-нибудь непременно нас подвезет».

Безопасно, да. Подвезли, да.

– Чёйта это за мраковая мать?

Нет, не восемь. Десять, двое стоят поодаль, целят в нас из небольших самострелов, и у меня при виде их начинает зудеть под лопатками, а ноги едва не срываются в места. Бежать нельзя, не убежишь.

Все разбойники, как показывает мне беглый взгляд, хорошо одеты, некоторые даже в обуви. Сытые. Странные. Понимаю вдруг, что время немного растянулось, а воздух пахнет туманом и акацией, без всякого «бома», крови и дерганья пологов.

Еще понимаю, что мир вокруг стал не цветным и не мглистым, а чем-то между, и что в этом «между» крутятся изумрудные брызги, перекрывая кроваво-красную паутину, которая разбегается из-под разбойничьих ног.

Они смотрят на Тень, Тень щетинится на них, опасно переминаясь на лапах, низко и громоподобно ворчит Медный и, кажется, это его ворчание я слышу не ушами, но вовсе это не важно, а важно, что среди разбойников всё не гладко, они совсем недавно ссорились и спорили, потому что при дележе добычи обнаружился недостаток, а спрятали этот недостаток…

– Ты и ты.

– Чё?

– Вы искали недостаток, – голос мой становится чужим, как тогда в застенке.

То же чужое поворачивает мою голову к неприметному кряжистому мужику в грязной рубахе, многажды опоясанной толстой веревкой, по обычаю людей с северо-восточного Загорья, отказавшихся от послевоенного двоежёнства. Я даже не удивлен, что вспоминаю это. Мужик – предводитель. Немногословный и лютый, только мне отчего-то совсем не страшно.

– Вы искали недостаток, взяли его вот эти двое, спрятали в заболоченном овражке у кромки порченых грибниц.

Это я говорю уже своим голосом, образы овражка и двоих покрадунов проскальзывают передо мной дымкими силуэтами.

Все оборачиваются к тем двоим, на которых я указал, и дракошка, словно только и ждал этого мига, линяет на Хмурую сторону – именно линяет, не уходит и не скользит, и глаза у него хитрючие и нахальные, а если он при этом не ухмыляется, то лишь потому, что не умеет.

– Чё брешут они, – оживает один из разбойников, на которого я указал, бормочет и отступает, опуская рогатину, но его уже зажимают с обеих сторон.

– Поглядим, брешут или нет, – отвечает предводитель. – Вдруг чего и есть в овражке. А вы в доле, штоль? Откуда вам знать про овражек?

– А де эта образина? – спрашивает один патлатый и тощий мужик, откровенно староватый для разбойника. Спрашивает и тычет мечом туда, где только что был дракошка.

Тень не дурак, чтоб стоять на том же месте, он отошел в сторонку, силуэт его, конечно, виден, но никто же не смотрит туда, куда надо смотреть. Нахальный дракошка заходит разбойнику за спину, подбирается для прыжка.

Только что я говорил, что Тень – не дурак, но он всё-таки дурак, потому что разбойников слишком много на нас троих, да к тому же мои мечи остались притороченными к седлу дракошки, и, вообще-то, самым умным для нас было бы нырнуть на Хмурую сторону и уйти по ней.

Я кошусь на Медного, хочу понять, думает ли он о том же самом, но он смотрит прямо перед собой, и глаза у чароплёта пустые, дурные. Его безмолвное ворчание становится громче, и я вдруг чувствую, как что-то внутри меня начинает тихо вторить ему, воздух становится плотным и влажным, запах акации и тумана делается еще сильнее, и я понимаю: нам не нужно уходить на Хмурую сторону, ведь есть способ проще: наше с Медным молчаливое ворчание должен услышать разбойничий предводитель, и тогда…

– Мы не нужны вам, чтобы найти недостаток, – говорю я ему и в этот раз не могу понять, мои это слова или того, кто умеет говорить моим языком, когда надо. – Вы справитесь сами.

Мужик возмущенно надувает щеки, перехватывает покрепче рогатину, и я думаю, что ничего не получилось, он не услышал, но тут он по-собачьи склоняет голову, морщит лоб, и ворчание Медного становится ужасно громким, я едва удерживаюсь, чтобы не зажать уши. А потом лицо предводителя проясняется, и он с радостным удивлением соглашается:

– А ведь верно – не нужны!

И опускает рогатину. Остальные смотрят на него в полнейшем непонимании, но он машет им с уверенностью, отметающей любые сомнения.

– Ну, пашле, чё встали?

«Ёж» с некоторой заминкой убирает свои мечи-колючки, и вся орава утягивается в лес, к оврагу. Двоих, на которых я указал, крепко держат под руки. Некоторые разбойники оглядываются на нас, но их подгоняет рявк предводителя.

Тень выныривает из Хмурого мира, садится на задницу и принимается яростно скрести задней лапой за ухом. Запах акации пропадает, воздух снова становится жарким, летним, лесным, возвращаются яркие цвета.

– Значит, ты не умеешь ничего особенного, – я мотаю головой, в которой застряло затихающее ворчание Медного.

Чароплёт смотрит на меня с выражением, которого я не могу понять – вроде как с испугом, хотя чего ему меня пугаться?

– А что это ты сделал с ними? – киваю вслед разбойникам. – Ты говорил, в сражениях помогаешь, монетки находишь, дорогу угадываешь. А что умеешь влезать в рассудок – про это ты ничего не говорил!

Медный медленно качает головой.

– Я и не умею. Это ты сделал, Накер.

Птаха

– Я ж таки разглядела, что было в испытарии, – говорю Гному. – Хмарька мне показала.

– А?

Он выглядит растерянным. Он выглядит почти глупым. Почему я прежде этого не замечала, если растерянность – одно из привычных состояний Гнома? Теперь он вызывает у меня раздражение, такое неугасимое, яростное, оно распирает меня изнутри сильно-сильно, иногда даже кажется, будто ребра хрустят.

– Полесский земледержец уговорился с энтайцами, чтобы они разобрались с телами и плодежом хмурей, – говорю Гному. – Только тебя им отдали по уговору, потому что надо было кого-то отдать, а ты – полуварка, тобой можно было двух зайцев пришлёпнуть, чтобы и самим энтайцам было поинтересней с тобой возиться. Ты не должен был выйти из испытария, потому тебя открыто таскали к варчихам. А Накер с тобой случайно оказался, энтайцы не знали, затребуют его обратно или нет, потому скрыли от него то, что можно было скрыть.

У Гнома вытягивается лицо.

– Накер и не знал, что от него должно родиться так много маленьких хмурят, – неожиданно для себя начинаю смеяться, хотя мне совсем не смешно. – Но ничего не получится. Не получится! Они не родятся. Я не дам. Я не позволю. Не позволю, ясно?!

Меня начинает трясти, потому как теперь, когда я говорю с Гномом, у меня в голове очень точно встают картинки, которые мне показывала Хмарька. Спасибо хоть, она обошлась дымчатыми силуэтами, а не ясностью в красках. Понимает она меня по-своему, по-девчачьи, да.

– Как это – ты не дашь? – переспрашивает Гном. – Как можно не дать кому-то родиться?

Ну до чего ж он медлительный и тугодумный всё-таки! Неужели я когда-то всерьез не могла понять, кто из стоящих внимания выучней мне нравится больше? Всяко уж это должен быть не Гном. Из Гнома, быть может, выйдет хорошая подушка для Тучи или что-нибудь другое уютное и бестолковое.

Совсем не то, что нужно мне. Точно нет.

Под коленками бодается маленькая кочка, а большая выглядывает из-за длинного дома, она хочет подбодрить меня и хочет понять, пора ли уже разбрасывать хохолки, потому что она может это сделать очень далеко, и тогда след крови протянется до самого моря, где маленькие рыбки играют с хвостами сирен, а другие рыбки заплывают сиренам прямо в рот, сирены жуют их с кишками и косточками и состязаются промеж собой в плевании чешуёй на дальность, из рыбок плещет кровь и сразу растворяется в воде, в огромной глубокой воде, тут целое море воды, оно рассеет сколько угодно крови.

Гном еще говорит какие-то слова, но я их не слышу, слова только царапают мне плечи, и я хочу сказать, чтобы он заткнулся, не то Туче тоже не придется родить ребенка, но на самом деле я не хочу вредить Туче, ведь она не виновата в своей дурости, и на Гнома я больше не сержусь, из него выйдет отличная мясная подушка, а его ребенок всё равно не родится, потому что это было бы очень плохо для варок, потому они не могут отпустить Гнома и Тучу, они не могут позволить их ребенку родиться, они должны утопить всех троих в море, которое размоет сколько угодно крови. Только варки не знают, что когда море пьет кровь, у кочек дрожат хохолки, а на горы плещет ярость, и в этих горах скальные гроблины строят огромные стены, которые однажды рухнут в залив и станут мостом, по которому скальные гроблины придут в земли варок, и тогда две луны станут морем, напьются крови и проглотят день.

Мои запястья обхватывают пальцы Гнома, он чего-то еще орет, и я долго смотрю в его лицо, пока не начинаю соображать, где нахожусь.

Он о чем-то спрашивал. Он спрашивал, как можно не дать кому-то родиться.

– Вот так, – говорю я, протягиваю руку и обрываю невидимые ниточки.

Как же это легко. Странно, что раньше я так не делала. Раньше мне требовался меч.

Кочка из-за длинного дома пропадает, аромат акации убегает, спугнутый запахом соли, леса и рыбы. Вокруг меня ходят куры, где-то орут человеческие дети, вдали сердится море, я не вижу его отсюда, но по звуку понимаю, что оно бросает на берег волны. На них кричат скандальные белые птицы, которые живут на берегу и в воде.

Хрыч

Они думают, я не слышу. Думают, не понимаю. Я теперь – навроде бочки в комнате… где стоят бочки. Как она называется?

Слова не слушаются, слова спят в моей голове. Но я понимаю. Понимаю, что вернулась Веснушка. Грохнула кого-то в Подкамне и сбежала. Сидела у моих ног и рыдала. Я тогда не спал, но спал, не мог открыть глаз и посмотреть на неё, глаза были очень тяжелые.

Веснушка уже много дней всё рыдает и визжит, так визжит, что не дает мне спать, даже когда глаза тяжелые и не открываются. Она кричит про кровавые луны. Кричит, что ей не нужно Пёрышко, чтобы идти в Хмурый мир.

Кто-то уже говорил мне такое. Говорил и наставлял на меня меч. Говорил, что я – тьма и зло. Это был хмурь, я помню его лицо и мышиные волосы, но его имя потерялось вместе с другими словами.

Другие что-то скрывают. Про важные вещи не говорят при мне, чую это. Некоторых слов я сам не понимаю, они потерялись в моей голове. Другие говорят, теперь новые выучни будут только воины, но я не помню, что значат слова «выучни» и «воины». Это было важно прежде, я знаю, но теперь я не могу про это думать.

Потом в обитель вернулся Рыжий. Он сказал, ему негде больше стало быть. Он тоже сидел подле меня, но не плакал. Он говорил, что всегда мечтал меня прирезать, повторял и повторял это. Я хотел сказать ему, чтобы прирезал, потому что я устал сидеть так, с тяжелыми глазами и словами, которые теряются в голове. Но я не мог ничего сказать, потому что рот меня не слушает. Рыжий смотрел на меня эдак внимательно. Рыжий понял, что я хотел сказать, но не послушался меня. Ухмыльнулся и ушел. Даже насвистывал, мерзавец.

Накер

– Где-то в этих краях твой дом? – спрашивает Медный.

Обоз лесоторговцев довез нас до южного городишки с милейшим названием Заноза, дальше мы пошли пешком. Медный говорит, недалеко река, и там можно будет нанять лодку. Деньгами он разжился, кажется, в ничейных землях, я смутно помню какие-то голоса и звяканье монет, которые слышал там сквозь сон.

Очень непрост он всё-таки, этот чароплёт.

– Не в этих, – отвечаю неохотно, потому что воспоминания о доме стали теперь чем-то вроде несглатываемого кома в горле, и я не знаю, что с ним делать.

Я узнаю решительно всё в этих землях, я вспоминаю множество разных бытовых мелочей и ловлю среди них хвосты детских воспоминаний, не столько событий, сколько ощущений, ощущений безудержной, звонкой радости пополам с идиотской уверенностью, что радость будет и завтра, и во все другие дни. В Загорье мне всё время хочется выть от тоски, хочется расцарапать свой череп ногтями и вытащить оттуда эти воспоминания, они слишком светлые, невинные, бескрайние для такого одинокого и во всём запутавшегося меня.

– Я жил в западном передгорье, недалеко от города… города…

Не помню и мотаю головой с досады. Название было короткое и хлесткое, поэтому мы всегда называли его по имени, а не просто «Город», хотя других-то рядом и не было.

– Предгорье, – поправляет Медный.

– Нет, – огрызаюсь я сердито. – Есть предгорья и передгорья, учить ты меня еще будешь!

Медный умолкает, и какое-то время мы молча идем по длинной-длинной пыльной дороге меж кукурузных полей. Здесь кукурузу уже частично обобрали, все нижние початки отломаны, а в Полесье она только начинает вызревать, в Подкамне же не растет вовсе, во всяком случае, не в тех краях, где я бывал.

Тень пришел от кукурузы в телячий восторг и неустанно носится между её рядами, отчаянно шурша и покрываясь желтой пылью – вместе с кукурузой высажены осенние огурцы, богатые пыльцой.

– Хочешь потом поехать домой? – нерешительно спрашивает Медный.

– Не знаю.

Не хочу, конечно же. Что я там забыл? Бабушка и дед наверняка прекрасно жили без меня все эти годы, а я худо-бедно вырос без них. Что я буду делать в доме своего детства, если приеду туда? Мы давно стали чужими людьми, нам нечего сказать друг другу, и ничего между нами не будет, кроме убийственной неловкости, и во всем этом ком в горле вырастет до размеров ежа и задушит меня.

А может быть, бабушки и деда уже нет на свете.

Как бы там ни было – мне нечего делать в доме моего детства, совсем нечего, совершенно, я знаю это и я не смогу уехать из Загорья, не повидав его. Хотя бы издалека. Хотя бы то, что осталось от него, если самого дома больше нет.

Я должен его увидеть, даже если колючий ёж в горле задушит меня насмерть.

– Ну да мы ж еще не знаем, как в обители обернется, – с ненастоящей бодростью говорит Медный. – Может, старче тебя в оборот возьмет заместо Морошки, чего бы нет, хмурь-то нужен нам всем во как! Тогда тебе не до родни будет, да и вообще…

Отворачиваюсь, не вижу я смысла что-то отвечать.

Я не знаю, какой из меня нынче хмурь, что я могу и чего не могу, нужен я кому-нибудь «в обороте» или вовсе даже вреден.

То есть нет – это я не про одного себя не знаю, я после этого случая в лесу вообще не могу сказать что ж это такое – хмурь.

Что такое я.

Может быть, это знает старче из загорской обители.

Птаха

Гном мне не поверил, конечно, но плевать я на это хотела, главное – сама я знаю, что начнется в любой миг: многие из баб, что пришли с нами из испытария, начнут орать, крючиться, истекать кровью, варки тоже начнут орать и бестолково бегать, а потом все опять будут подозревать Гнома, потому что имя у него такое, неудачное, и потому что не любят в Подкамне полуварок, значит…

Ну, значит, одно из двух: или Зануд потребует, чтобы Гном использовал свой хмурьский дар и ткнул пальцем, то есть мечом, в того, кто виноват во всех последних событиях – или Зануд не успеет ничего сделать, и Гнома просто разорвут на куски.

Или нет?

Всё-таки больше похоже на «да», и такого я допустить не могу, потому как мне не наплевать на него, хоть он и балбес, а кроме того – это ж я всё начудила, а вовсе не он, потому неправильно, если ему из-за меня достанется.

Иду в длинный дом, в свою комнату, собираю немногочисленные пожитки. Главное, одеяло не забыть, какое потоньше, чтоб раздутая котомка не очень бросалась в глаза. Нож, кресало. Монетки, что успела заработать на разделке рыбы.

Заталкиваю котомку под кровать. Перед тем, как уйти отсюда, я должна сделать еще пару дел.

Гнома нахожу у подъемника, он стоит наверху и смотрит на клетку с сиренами, которую как раз поднимают из воды.

– Указывай на меня, когда спросят, не виляй, – говорю ему. – Я правда виновата.

Он смотрит на меня в изумлении, и я понимаю, что он хочет спросить про Псину.

– Во всём виновата, – уточняю нетерпеливо, беру его за руку. Она теплая и сильная, очень мне бы хотелось, чтобы, когда я побегу отсюда, со мной бежал человек с такими сильными руками. – Потом вы с Тучей тоже уходите. Вам тут не место. Спроси Хмарь… Хмурый мир спроси, если мне не веришь, ясно?

Гном качает головой. Конечно же, ему не ясно.

Выпускаю его руку, шагаю к подъемнику. На нём как раз поднимаются рыбалки, хохочут. Кто-то здоровается со мной, кто-то шутливо дергает за завязки косынки, и я удивляюсь, до чего естественно отшучиваюсь в ответ.

Спускаюсь на подъемнике и иду к клетке, чувствуя, как щекочет спину тяжелый взгляд стражника.

В клетке столько же сирен, сколько было прежде, но моей краснохвостой подруги среди них нет.

Гном

Когда Птаха взвилась, как морская буря, я растерялся, поскольку мне свойственно теряться в подобных ситуациях. Я не смог предположить, отчего она побежала к большой разделочной, что её поразило при виде обычной клетки с обычными сиренами. Я последовал за Птахой с определенной заминкой, однако почти нагнал её по пути. Стражник кричал нам в спину, но не бросился вдогонку, к серьезному моему облегчению, не посмел самовольно бросить свой пост.

Больше на берегу никого не было.

Птаха подбегает к двери большой разделочной, принимается с отчаяньем дергать её и стучать ногами, кричать и колотить кулаками по доскам. Я на миг пугаюсь, что она повредит свои руки, но тут же на место моего испуга приходит крайнее изумление: Птаха принимается таять, растворяться, словно хлебнула Пёрышка, хотя я, быстро приближаясь к ней, явственно видел, что у неё не было фляги, ничего другого в руках её не было тоже.

Птаха вбегает в большую разделочную по Хмурому миру, открывает и снова захлопывает за собой дверь, а я останавливаюсь в замешательстве. Не знаю, как это у неё получилось, но теперь Птаха была там, где я не могу её достать, мне требуется Пёрышко, чтобы последовать за ней, однако бежать за зельем – довольно-таки далеко, и за это время…

Из разделочной доносится такой оглушительный визг, что я даже отшатываюсь от двери, а затем слышу еще крики позади, оборачиваюсь и вижу, что по берегу бегут два стражника, Зануд и еще несколько мужчин и варок. Это означает, что у меня совершенно явственно не остается ни мига лишнего времени, Пташке же требуется помощь, значит, я должен найти способ попасть в Хмурый мир без Пёрышка.

Я знаю, это возможно, ведь только что я видел это собственными глазами. И я вдруг понимаю, что визг Птахи слышал не ушами, потому что не мог ничего слышать с Хмурой стороны.

Я распахиваю руки навстречу мглистому туману со сладким запахом акации и падаю в Хмурый мир. Воздух в нём плотнее, чем обычно, и я страшусь, что он принял меня от растерянности, а теперь хочет выгнать обратно, однако я не в силах позволить этому случиться.

– Вступаю в тебя без гнева и сожалений, – произношу я и в тот же миг понимаю, что эти слова, столь нужные и важные прежде, теперь утратили всяческий смысл.

Хмурый мир больше не ищет чистоты помыслов и беспристрастности, чтобы вершить справедливость. Его нынешняя справедливость – цветная, отчаянная, жаждушая… очень похожая на Птаху.

Я не пытаюсь больше гадать, а просто иду следом за ней, тоже открываю и закрываю за собой дверь. Зануд и остальные всё равно войдут по солнечному миру, они-то знают, как открывать замок с педалями и большим колесом. Ну и пусть.

На Хмурой стороне, состоящей из одних только теней и кочек, мне не сразу удается разобраться, что именно я вижу, но постепенно в серости проглядывают цветные искры, а силуэты теней становятся четче, кочки расползаются, жмутся к стенам, и я понимаю.

В маленькой разделочной потрошат обыкновенных рыб. В большой разделочной готовят на продажу и рыбу, и мясо, и очень удобно держать эту разделочную на берегу, а вовсе не между морем и лесом, полным дичи.

Птаха, единственное, что есть настоящего среди комьев плотной мглы, скрючилась под одним из потолочных крюков, с которого свисает хвост сирены, посыпанный красными искорками. Птаха рыдает.

Я не вижу, но понимаю, что дверь за моей спиной открывается, я не слышу криков из солнечного мира, но знаю, что там орет и топает ногами Зануд. И Хмурый мир его тоже слышит, потому что вдруг прекращает тихо страдать вместе с Птахой. Он вскидывается, вздрагивает хохолками маленьких кочек, бросает наземь горсть изумрудов и брызги крови.

У меня голова идет кругом, мне непривычно узнавать истину так явственно и так сразу, но Хмурый мир изменился и захлёбывается в собственных открытиях.

Он жаждет справедливости. Он говорит мне, что Птаха – убийца, тьма и зло. Она уже убила Псину, она убила нерожденных детей, а в будущем она станет причиной гибели многих людей и варок. И моей гибели – тоже.

Но сначала будут варки, варки с этого самого берега, потому что это из-за Птахи две луны напьются крови. Из-за Птахи и Накера. И горы упадут в море, огромные волны рухнут на поселения и оставят после себя множество мертвецов, и живые будут завидовать им, потому что вслед за волнами на берега придут творины, ведь к ним взывает Хмурая сторона, они знают, сколько зла им сделали люди и варки, они придут мстить за себя и других.

Мы с Тучей этого не увидим, потому что нас посадят в лодку и отправят в море, и глубокая вода под кровавыми лунами обнимет нас, и мы отправимся туда, в глубокую воду, а Птаха…

Птаха – зло. И как я прежде не видел этого?

Она поднимается, оборачивается ко мне, что-то почувствовав, становится не такой цветной и плотной – не комок мглы, но и не настоящий человек, создание, не принадлежащее ни солнечному миру, ни Хмурому.

Я – наконечник стрелы, разящей зло! Я вершу справедливость!

Под ногами Птахи плещут кровавые волны, и глубоко в этих волнах я вижу наши с Тучей обглоданные черепа.

У меня нет при себе меча, но это не важно, я голыми руками сломаю эту смешную тонкую шейку.

Я иду к Птахе. Я сомну её кровавую тряпицу, это следовало сделать уже очень давно, и тогда мы с Тучей…

Мне остается сделать не более двух шагов, когда Птаха раскидывает руки, словно крылья, задирает голову к потолку, с которого свисают крюки, делает быстрый хриплый вдох и… пропадает.

Накер

Мы добираемся до обители на третий день пути по Загорью, в предзакатное время, когда всё вокруг становится свежим и чуточку печальным.

Меня колотит дрожь. Зачем я здесь, на самом деле? Просто мой назидатор подумал, что в Загорье я найду ответы? Непохоже, чтобы тут они были.

В отличие от нашей обители, сокрытой от людских глаз за лесом, горой и озером, загорская раскидывается на склоне холма. Она невелика в сравнении с нашей – похоже, её переделали из старого мастерового поселения, опустевшего после войны. У неё нет огромных широких стен из неотесанного камня, лишь высокая деревянная ограда.

Медный стучит в колотушку, и ворота после долгой заминки открываются. За ними стоит очень худая высокая старуха, у неё прямая спина, длинная косынка, накрывающая плечи, и глубокие скорбные складки у рта. Глаз я не успеваю увидеть, отворачиваюсь, когда она смотрит на меня. Гляжу вокруг, вижу абрикосовые и кушитовые деревья с перезревшими плодами: урожай в этом году богатый, а есть его некому. Впереди – несколько земляных ступеней, а на возвышении – остовы старых домов и несколько крепеньких, со свежесоструганными перилами. За ними виднеется край тренировочного поля, я отчего-то уверен, что оно огромное, но выглядит так, словно его много лет назад забросили за ненадобностью и даже близко потом не подходили, чтобы хоть собрать полуистлевшие соломенные чучела.

– Мы хотим видеть старче, – говорит Медный.

Чувствую на себе тяжелый недоверчивый взгляд женщины и понимаю, что ни с каким старче нам, пожалуй, не доведется встретиться. Отчего-то Медного тут не очень жалуют, а я – незнакомец, незваный, нежданный.

Нет уж, печальная женщина, я отсюда никуда не уйду! Не для того притащился, не для того сидел в гнездовищенском застенке, не пошел к друзьям в Подкамень, едва не убился в горах, вывернул душу наизнанку, идя чужаком по родному краю!

Неожиданно положение спасает Тень: припадает на передние лапы, как игривый котенок, хлещет себя хвостом по бокам и с боевым рычанием бросается на башмаки женщины, потом отскакивает назад и принимается боком скакать вокруг, до того потешно выпучивая глаза, что даже я чуть не расхохотался. А потом улепетывает вверх по земляным ступеням и скрывается за домом у тренировочной площадки.

Лицо женщины смягчается, скорбные губы трогает тень улыбки.

– Погодите, – говорит она и тоже уходит наверх. У неё плавные движения, не сочетающиеся с угловатостью тела. Косынка и впрямь длинная, до лопаток, и с вышивкой по краю.

В ожидании я рассматриваю гроздья плодов на абрикосовых ветвях. У меня дома росли такие же: мелкие, солнечно-оранжевые в красных веснушках и очень сладкие. В Полесье почти нет абрикосовых деревьев, а если и растут – плоды у них получаются какие-то неправильные, бледные, крупные и сухие, как подошва башмака. Хотя, казалось бы, Полесье южнее и…

Улавливаю краем глаза движение и оборачиваюсь.

Старче спускается по земляным ступеням, тяжело опираясь на узловатый посох из черного дерева. Под длинным платьем, запахнутым на поясе, мелькают босые ступни. Я заворожен его посохом и платьем, расшитым яркими блестящими нитями. Откуда такие сочные, ненастоящие цвета? Огненные, травяные, небесные, они складываются в замысловатые картины и, когда старче движется, они будто обнимают его.

– Ты не спас мою Морошку, Медный, ты не уберёг последнюю мою отраду. Зачем пришел теперь, кого привёл вместо неё?

При звуке этого голоса я вздрагиваю и, наконец, поднимаю взгляд.

Ненавижу смотреть людям в лицо, терпеть не могу и знаю, что всё время повторяю это. Когда я встречаюсь взглядом с другим человеком, он словно оказывается в моей голове, узнает там больше, чем я готов показывать. Это хуже, чем если бы он примерял мои башмаки, валился на мою кровать, выпивал весь мой компот.

Я смотрю на старче. Смотрю в его строгое, умное, измятое морщинами лицо. В светло-карие в крапинку глаза под короткими выгоревшими ресницами.

– Дедушка?

Карие глаза смотрят на меня, не мигая. Глянцевые, словно потеки смолы на стволе вишневого дерева, и столь же пылкие. Они изучают меня, недоверчиво рассматривают лицо, руки, потом взгляд начинает бегать: по моим волосам, по отросшей щетине, по одежде. Старче ищет под всем этим того, кто мог называть его дедушкой.

Я так сильно изменился? Ведь времени прошло не так уж много – пять или шесть лет. Целая жизнь.

Скрюченные пальцы стискивают посох, и мне кажется, он не выдержит, рассыплется черной занозистой трухой. Под тонкой бледной губой начинает дергаться жилка – сначала редко, как удары сердца, а потом все чаще, все сильнее, пока ее дрожание не передается подбородку. Седые брови вздрагивают, лоб ломается складками, карие в крапинку глаза оживают, раскрываются шире, наполняются сиянием.

Никакой я не наконечник стрелы. Я – луковица. Забытая на дне ящика луковица, укрытая слоями шуршащей, намертво приставшей шелухи. Я не знаю, что зарыто под этими слоями. Наверное, там уже ничего нет, только другие иссохшие хрупкие чешуйки.

– Шель.

Одно слово, сказанное дрожащим голосом, встряхивает меня, как пыльный мешок, наружу вырывается всё, что было загнано внутрь проведенными в обители годами, лозинами, палками и сигилями варкской стали, и придурями Хмурого мира, и вечным осознанием своей инаковости, недостаточной и в то же время – слишком уж сильной хорошести для всех вокруг.

Я вспоминаю всё.

Какие у нас были имена и что они означали. Почему за нами не пошли загорские духи. Зачем нужно было взять в полесскую обитель именно детей из Загорья. И что сказал дедушка в тот день, когда я видел его в последний раз.

«Вот они и пришли за тобой, Шель. Я должен тебя отдать».

Невспоминание

В годы обучения, да и потом тоже, я нередко задавался вопросом: сколько великих и страшных вещей сможет совершить земледержец даже без помощи хмурей, используя одно только чародейское умение, которое постигли наши наставники – убивать чужую память?

А на самом деле у земледержеца не было такой возможности, ни у кого не было такого умения: наставники не убивали память выучней. Мы сами всё забыли, потому что знание оказалось слишком большим для наших детских голов, мы были недостаточно взрослыми, чтобы ужиться с действительностью – но уже недостаточно маленькими, чтобы принять всё как данность и приспособиться.

Выучни, которые помнили, почему оказались в обители – они погибли первыми, а самыми лучшими выучнями тех же первых лет получились те, что первыми всё забыли, первыми поверили, будто стать хмурем – их возможность, а не обязанность, ради которой их же родные люди пожертвовали ими. До получения ножен дожили только беспамятные выучни да я, тоже забывший достаточно и поверивший в рассказанную кем-то сказку о проданных сиротах.

«Вначале думали сделать общую обитель, – бухтел старый Пень в тот день, когда мы пили пахнущий опятами самогон. – И не уговорились. На чьей земле она должна стоять, чьим законам подчиняться, чьего слова слушать? Ни к чему мы не пришли, и каждая обитель решила идти своим путем, а чтоб чего не вышло, мы для привязки…»

Тогда Хрыч велел ему заткнуться, и Пень умолк – теперь я понимаю, он умолк не потому, что испугался Хрыча, а потому, что и сам не хотел мне этого говорить. Верно, он думал, что я ничего не вспомню, когда приеду сюда, а меня здесь не узнают, а если и узнают – это будет уже не его печаль.

«А чтоб чего не вышло, мы для привязки обменялись детьми», – вот что должен был сказать мне старый Пень.

Глава 10. Закат мастеров

Птаха

Когда мы еще жили в обители, водилось за мной дурное такое умение: появляться где не надо когда не стоит. То застану наставников в разгар попойки, то вломлюсь в кладовую, когда там трутся Веснушка и Рыжий, да еще пошучу остроумно по этому поводу. Я и сама была не рада этому своему умению, потому как всё время ставила людей в идиотское положение, а я это и так могу, без того, чтобы оказываться в неудачных местах. Я потом подолгу переживала испытанную неловкость, всегда она лезла мне в память и лезла, и у меня тогда аж щеки вспыхивали, хотелось зажмуриться, забиться в уголок – но виду-то, конечно, я не подавала, никто и не понимал, небось, до чего неловко мне делается всякий раз.

Вот и снова!

Я рухнула на Накера, и мы вместе покатились, отбивая бока, прям под ноги тощему старичку в цветастой хламиде. Накер тут же вскочил на колени, принялся отряхивать с одежды мелкую желтую пыль, хвататься за голову и выяснять, откуда я тут взялась, а я лежала в этой желтой пылюке, смотрела на старичка и понимала, что меня снова принесло куда-то в самый неподходящий для этого миг.

Вообще-то, у меня тоже было множество вопросов, к примеру, где это я, кто все эти люди, куда делся сумасшедший Гном, который едва меня не задушил, и могу ли я отсюда порвать на куски тех тварей, которые убивали сирен!

К горлу подкатило, в глазах защипало.

– Элинья вас устроит, – сказал наконец старик, уцепился покрепче за увесистый посох, посмотрел на Накера в явственном таком замешательстве. – Отдохните, поешьте и приходите ко мне. Нам предстоит длительный разговор.

Да чтоб вас всех перевернуло и потрясло с вашей бесконечной трепотнёй на пару!

Хрыч

Бородач сказал, соглядатали уехали. Я не понимаю, что это значит. Вижу, Бородач рад.

И он сказал, хмури больше не нужны. Что нам велели выметаться из обители до середины осени. Тут я вижу, он не рад. Он говорит, земледержец, верно, перепугался, что хмурями нельзя управлять, и странно еще, что не велел перебить их всех тишком, а может, и велел. Не понимаю, о чём всё это.

Новые выучни, говорит Бородач, не вымелись вслед за согладаталями. Торчат тут и даже с ветряками упражняются.

Бородач приходит и рассказывает мне всё. Приезжали люди, завалили камнями варительную, обмазали чем-то, не пробраться. Пень орал. Я много не понимаю. Что такое варительная? И я много понимаю, а потом забываю, когда посплю.

Вернулся еще какой-то хмурь. Я не помню его имени, хоть Бородач называл. Только помню, что хмурь. Ко мне не приходил, хорошо, нечего им тут.

Грибуха приходит каждый день. Кормит меня с ложки. Злюсь, что не могу сам. Ничего не могу. У Грибухи на плече выросла птица синяя, серая, белая. Крикливая. Ругается. Я её уже видел прежде. Не помню, с кем она приходила в тот раз.

Грибуха назвала птицу Барсуком. Глупое имя. На самом деле птица – Баба. Точно, Баба. Больно много треплется.

Накер

Если прежде Птаха была подобна природному бедствию, то теперь потянет сразу на два. Меня втягивает внутрь этой бушующей тревожности, несёт неодолимой силой, сопротивляться которой я бы не смог, даже имей на это желание.

Птаха не изменилась за то время, что мы не виделись, только глаза у неё стали еще более бешеными, торопливо-бешеными, если так можно сказать, и косу она теперь заплетает из четырех прядей, как варчихи на побережье: так волосы меньше распутываются даже на сильном ветру.

Птаха – она теперь как дракошка, живет между двумя мирами и одновременно в обоих, ныряет на Хмурую сторону и обратно с непринужденностью рыбки, и мне кажется – оба мира в это время ей и впрямь необходимы, иначе она задохнется в своей спешной бешености. Птаха приглашает и увлекает меня за собой, хотя у меня пока не получается так же легко скакать туда-обратно, и, мне кажется, Хмурый мир без большого одобрения смотрит на мои попрыгушки. В то же время Птахой он явно очарован, он ластится к ней, как собачонка. Возможно, я сошел с ума, раз вижу восторг тумана и заискивание серой мути – но я их вижу, ощущаю, осязаю.

Эта новая Птаха-ураган – она еще прекрасней, чем была прежде, и я стал частью этого урагана, я обнаружил, что когда находишься в нём – всё вокруг звучит спокойней и тише, и мне даже почти удается не думать. Теперь меня с Птахой объединяет еще больше, чем прежде, объединяет эта новая сила, из-за которой нас стал бояться Медный, из-за которой он шушукается по домам с дедом, с костлявой старухой Элиньей, с еще двумя тутошними наставниками. Это молодые еще муж с женой, я не запомнил их имен, но они явственно похожи на кого-то, кого я знал прежде. Возможно, на ту девчонку, что умерла, попробовав Пёрышко, а потом лежала в мертвяльне вся синяя.

Не могу об этом думать.

Не могу думать, что где-то здесь, среди наставников загорской обители, прежде были и родители Птахи, а может, бабушка или дед, или тетя с дядей.

Что наши и здешние наставники, движимые желанием возвратить миру равновесие, окончательно его разрушили, обострили отношения между Полесьем и Загорьем, перебаламутили людей и варок ложной надеждой на хмурей и страхом перед ними же, дали земледержцам в руки инструменты, которыми те не сумели воспользоваться с умом.

И что мы, хмури, не имеем ничего общего с равновесием, в котором нуждается мир, мы не сумеем вернуть и сохранить баланс, мы, скорее, навредим своими непонятными способностями, дурацкими видениями, тихо уезжающей черепицей. Конечно, рано или поздно нас остановят, говорю себе я, и тогда всякий раз перед глазами встает тело Морошки, растоптанное толпой.

И среди всех этих ужасных, важных и судьбоносных пониманий труднее всего мне не думать о том, что дед, заключив свою сделку с полесской обителью, убил бабушку. И как я умудрился поверить своей выдуманной памяти, поверить, будто бабушка могла меня продать полесцам?! Я – законченный идиот, если мог всерьёз представить подобное хотя бы на миг. Бесчувственный, беспамятный идиот и ничего больше!

Война лишила бабушку всего, чем она жила: троих детей, большого дома, хозяйства, почетного звания лучшей плетельщицы в окрестностях, надежд и способности смотреть вдаль, не вздрагивая всякий раз, когда на горизонте появляются всадники. У неё остались только дед, я, постоянная тревога и маленький дом, не похожий на тот, сгоревший, большой и просторный, где прежде жила семья. Так себе замена всему получилась, но у некоторых и того не было.

Бабушка понимала это. Она не жаловалась никогда. Она рассказывала о военном времени таким ровным, спокойным голосом, такими выхолощенными словами – в детстве до меня просто не доходило, что бабушка, по сути, рассказывает о своей смерти. Она одинаковым тоном говорила о конфискованных лошадях и коровах, о горящем доме, о замученных дочерях, о походе за моей матерью до энтайского испытария. Она говорила об этом, потому что дети должны знать, что такое война, а взрослые – не должны забывать, я вырос среди этих историй как среди страшной данности, но не привык задумываться о них глубже первого шага, мне не приходило в голову, что означает эта ровность бабушкиного тона и выверенность фраз.

Всё, что осталось в её сердце после войны, она вкладывала в нас двоих, в меня и деда, вкладывала целых одиннадцать лет, день за днём, день за днём, каждым словом своим и каждым шагом, она жила нами, она цеплялась за нас, растворяясь в нас, хлопоча, суетясь, создавая, не позволяя себе останавливаться, думать, сожалеть.

Я не знаю, что она почувствовала в тот день, когда на горизонте снова появились всадники, пришедшие забрать всё, что она любила.

Когда дед отдал меня полесцам, он одним махом лишил бабушку обоих людей, ради которых билось её сердце.

Птаха

Старик верно сказал, разговоры у них выходили долгими, очень долгими, трудными, через силу. Как по мне – ненужными. Какая разница, почему да отчего натворили всё то, что натворили, кто больше виноват и кто среди всех ушиблен более других. Ничего этого нельзя исправить, значит, и ворошить ни к чему.

Интересней, чего теперь делать. И чего с нами делается.

Никто про это не говорит, а когда пытаюсь заговорить я – Накер зыркает на меня так упреждающе, и я начинаю догадываться, что сам он уже всё знает, только обсуждать это не желает. Он так-то вовсе не дурак. А я, наверное, дура, потому как не понимаю, чего это с нами такое, отчего оно, и каких дел мы дальше наворотить можем. Хмарька не дает мне ответов на эти вопросы, как не дает ответов, где искать этого Чародея. Она словно силится сказать – и не решается, или не находит нужных образов, или просто не может объяснить.

От всего этого у меня аж зубы ноют. Хочется бежать и что-то совершать, к этому подстёгивает всё внутри меня и всё, что снаружи – напоенная солнцем тишина вокруг здешней обители, эти бесконечные холмы – чудится, будто за ними уже напроисходило всякое разное, и запахи травяных отваров, которые вечно пьют тутошние наставники – они меня тоже тревожит, хотя говорят – должны успокаивать.

Как меня может успокоить отвар, если хочется бежать и делать, а приходится вешать на себя приличное лицо и сидеть, сидеть, бесконечно сидеть вместе со всеми и слушать бубнёж?

Единственное, чего мне нравится в этом бубнеже – это как старик называет Накера: «Шель». Красивое имя, хоть и непонятное. В Загорье у многих непонятные имена. Этот «Шель» – он такой шипучий, незаметный и упертый, он очень подходит Накеру, и я сама иногда беззвучно шевелю губами, повторяя его новое, то есть старое имя.

Мне немного интересно, как прежде звали меня, но я бы, пожалуй, убила того, кто мне бы об этом сказал – вдруг бы я что-то вспомнила тогда и расстроилась или поняла бы, что старое имя нравится мне больше нового, и тоже расстроилась. Лучше уж без него.

Я вообще ничего не вспоминаю про своё прошлое, нет у меня тут никаких узнаваний, про которые как-то вскользь сказал Накер. Что-то давит только в груди тоскливо, когда я вдыхаю этот теплый воздух поглубже или когда разглядываю небо в чудных фигурных облаках: вот глаз, запряженный в сани, вот оскаленный рот, а там – огромное развернутое крыло.

Для очередного разговора все собрались на улице, за длинным обшарпанным столом, под виноградным навесом. Вокруг летают птички, такие маленькие и серые, прыгают по лозам, обклевывают ягодки, и никто их не гоняет. Двор выглядит запущенным, слишком большим для четверых людей, что здесь остались. Туда-сюда слоняется толстая рябая кошка, крякает где-то за домами утка.

– На четвертый год они отписали нам, что всё, что никого в живых не осталось, – бубнит старуха Элинья, вертит в руках глиняную чашку со смородиновым отваром. – Мы поверили, мы поверили, конечно, они ведь всё время и прах нам присылали, и пряди волос присылали, и мы ездили с этим прахом… Ездили хоронить его в родной земле, а назад мало кто потом возвращался. Они убивали нас, убивали нас, говоря нам, что вы умерли!

Остальные сидят, не поднимая глаз, только чароплёт, Медный, жрёт меня глазами. Не подавись, хочу я ему сказать, но вместо этого делаю вид, что ничего не замечаю, потому что Медный – он как раз в моем вкусе, и самое лучшее, что я по этому поводу могу сделать – поменьше на него смотреть. И так всё перезапуталось – дальше некуда.

Смотреть на Накера безопасней – он свой и привычный, хотя немного и новый тоже. Говорит уверенней, дичится меньше, у рта строгие складки прорезались – ух, того и гляди, всеми тут командовать начнет!

Словно в противовес ему, наставники мнутся, хрустят пальцами, шаркают ногами под лавками. Они хотят спросить, что на самом деле стало с их детьми, и боятся. Элинья тоже хочет и боится. Не могу понять, кому и кем она приходится – сказала б я, что она походит чем-то на Змейку, но, быть может, мне просто хочется так думать.

Накер – тот, наоборот, смотрит на Элинью с большим вниманием, а на старика, своего деда, старательно не глядит вообще. Не понимаю отчего. Если б я помнила кого из своих родных и встретила их тут – я б обрадовалась, наверное. Хотя, конечно, уроды они. И эти наставники, и те, наши. Своих детей, значит, не смогли крючить так, как надо было, так отдали их другим, чтоб крючили те. Разве ж кого из них можно назвать нормальным?

Вижу краем глаза движение, воздух становится сырым и плотным, пахнет туманом. Смотрю туда, где растут молодые абрикосы и кушит. Сперва мне показалось, будто среди них рыскают кочки с пушистыми хохолками, но… нет.

Я до того обалдела, аж в пальцах закололо – у деревьев возятся недолетки.

Пять мальчишек, три девчонки, дымкие, как будто я вижу их на Хмарьке. Они сажают такие же дымкие абрикосы и кушит, те самые, которые теперь торчат у забора молчаливым караулом и только роняют оранжевые плоды, как слёзы: туп, гуп. Когда эти мальчишки и девчонки были живы, абрикосы даже пожелтеть не успевали, их объедали зелеными, кислющими, с мягкими сладкими косточками. Теперь некому их есть, разве что птицы расклевывают мякоть. Наставники к ним близко не подходят. Туп, гуп.

На стол вспрыгивает котенок, серый с белыми пятнышками, и я от неожиданности едва не подпрыгиваю. Котенок лениво идет между посудинами, хотя должен был уже унюхать, что нет в них ничего, только отвар и кукуруза вареная.

Опять оборачиваюсь к деревьям у забора – недолетки там. Пытаюсь поймать взгляд Накера, указать на них, но Накер смотрит на Элинью. Другие точно не увидят.

Если на то пошло, думаю я, раз уж здешние и наши наставники настолько не любили своих детей, что отдали их на истерзание в другую обитель, так и не ныли бы потом, что те стали умирать. А то, видишь, наставникам настолько важно было «вернуть миру равновесие, утерянное со смертью чароплётов», что аж родную кровь для этого посудились отдать! И чего? Когда они узнавали, что и впрямь её отдали, до смерти, а не понарошку – так сразу же сдувались, как варочьи огородные пугалки без воздуха.

Вот наши наставники отчего-то не поразбежались, выполнили свою задачу, хотя здешние трепачи им наверняка тоже чего-нибудь наврали.

– Я понял, – говорит Накер. – Они тогда думали, Чародей где-то здесь. А вы думали, он где-то в Полесье. Вы все подозревали, что он не умер, правда? А потом всё же поверили, что умер, и тогда… Загорский земледержец тоже собирался объявить себя соединителем земель?

– Нет, – сухо отвечает старик. – У него не было для этого так много связей, торговых путей и хмурей, как у полесского. Только одна Морошка была, да и она…

Всем вокруг становится грустно. Я понятия не имею, почему, кто такая Морошка и чего с ней произошло такого, что кажется им грустнее падающих наземь спелых абрикосов, которые некому есть.

От взгляда Медного у меня зудит под лопатками. Ужасно изучающий взгляд. Почему бы чароплёту не подавиться кукурузой насмерть?

– Последнее видение Морошки было очень отчётливым и очень пугающим, – говорит старуха Элинья. – Жаль, она не сумела пройти по этому пути до конца, отыскать Чародея и убедить его что-нибудь сделать с этим… Но мы смеем надеяться, это получится у вас – а как как иначе можно остановить ту беду, которая надвигается на все наши земли?

Только тут я соображаю, чего все переполошились. Они боятся прихода кровавых лун, которые напьются крови и… Словом, тоже мне новость, давно ведь известно, что будет новая война – война людей и варок с творинами!

Я опять смотрю на недолетков, а те смотрят на меня, ну или мимо меня, разве по ошмётку дыма поймешь?

Кажется, ни наставники, ни другие хмури не поняли: вовсе не кровавых лун им нужно бояться.

Гном

Без всяких сомнений, самое светлое из всего, случавшегося когда-либо со мной, в той части действительности, которую я помню – это Туча. Смешно звучит, светлая Туча, но это так. А Птаха – самое тревожное, непонятное и смущающее из всего, что происходило, происходит и произойдёт со мной.

Вероятно, не найдется ответа на вопрос, отчего же ради Птахи, а не ради Тучи я готов был прыгнуть в огонь, и, раз уж она была так важна для меня еще несколько дней назад – отчего теперь, когда Птаха сбежала, я с такой отчаянностью жалею, что не убил её.

Глубоко вдыхаю запах акации, который теперь навсегда поселился рядом со мной в солнечном мире.

Это была моя обязанность, ибо я – наконечник стрелы, разящей зло, и я справедливость вершу. А Птаха – зло и Накер – зло, из-за них непременно начнётся новая война, ведь я обязан был понять это раньше, когда еще можно было остановить хотя бы Птаху. Я не сумел этого сделать, не совершил самого важного и нужного поступка в своей жизни, замешкавшись в большой разделочной всего на миг.

Теперь мне бесконечно стыдно и тревожно. И безысходно, потому как теперь я уже ничего не сумею с этим сделать.

Хмурый мир сочится в солнечный, маленькие кочки то и дело проползают по берегу и селению, хотя пока что вижу их только я и детишки, но они точно есть.

– Не догонишь, не поймаешь! – с восторгом кричит детвора, бегая вокруг кочек, а те испуганно сжимаются, уползают в тени подъемников и домов, пропадают там, но потом всякий раз появляются вновь.

Творины чуют изменения и тревожатся, всех сирен пришлось перебить, поскольку буйствовали они немыслимо. На той стороне залива воинственные песни запели гномы и скальные гроблины, они поют так громко, что их слышно даже на берегу, и так яростно, что даже у меня бегут по спине мурашки.

Нас с Тучей едва не скинули в море вслед за сиренами, когда Зануд услыхал, что я ничего не смогу с этим сделать.

– Пусть их сожрут скотокрабы! – громче всех орали бабы, потерявшие нерожденных детей и повредившиеся умом, не от скорби, так от испуга. – Пусть сожрут!

Но потом местные решили, что я буду полезней для них с мечом в руках, чем мертвым. Меня, как водится, никто не спрашивал, чего бы желал я сам, а я поначалу желал забрать Тучу и сбежать. Пусть это недостойное и низкое стремление, но ведь у нас с ней нет никого, помимо друг друга, и потеряться было бы немыслимо. Однако новые вести от Зануда удержали нас в посёлке – не оттого, что вселили новую надежду, а оттого что теперь, как оказалось, её не осталось нигде.

– Да, вот так приключение у нас вышло, – говорит Туча и улыбается дрожащими губами, а я молчаливо корю себя за то, что отнял её прежнюю спокойную жизнь в Болотье, пускай тоскливую и не очень-то сытую, но что я сумел дать ей взамен?

По словам Зануда, полесский земледержец отрекся от хмурей и сделал то, что еще месяц назад выглядело невозможным – вслед за Болотьем принял под свою руку Порожки. Принял хитростью, якобы соединившись с ними временно, чтобы вместе противостоять опасности, исходящей от варок. Рассказал земледержцу порожскому про энтайские испытарии да про связанные с ними затеи Подкамня, повернул всё так, словно варки мечтают вырастить армию и выжить людей с земель всего края.

– Пущай приходят, – мрачно говорят варки. Теперь все они носят при поясах топорики. – У нас найдется, чем их встретить.

– Встретим, – решительно подтверждают люди.

Я вначале удивлялся этой их готовности отстаивать с оружием не свою землю, словно они вовсе забыли, кому она принадлежит. Потом я сообразил: многие из этих людей живут на землях варок уже около двадцати лет, а некоторые – второе, третье поколение. Пусть и не их это земля, но другой они уже не помнят и не хотят знать, и они впрямь будут её отстаивать не менее решительно, чем коренные обитатели Подкамня.

То и дело долетают слухи о сражениях, которые идут на варочьей земле. Говорят, полесско-порожское войско перешло через граничные пределы и движется к столице. Всякий раз эти слухи оказываются преждевременными, но все понимают: в один из дней весть будет правдивой.

– Пусть приходят! – орут недолетки, подражая старшим, и машут друг на друга длинными ветками-копьями. – Уж мы их встретим!

С другой стороны залива поют-рычат гномы и гроблины. Море буйствует большими волнами, будто в глубине его пробудилось и ворочается с боку на бок что-то большое и сердитое. Местных, кажется, вовсе не тревожит угроза оказаться между двух или даже трех огней. Или четырех, думаю я, разглядывая, как ползают в тени домов маленькие хохлатые кочки.

И мы с Тучей остаемся в деревне, потому что бежать уже некуда и незачем.

Теперь никто ничего не сделает. Будет война.

Накер

Как глупо вышло. Какие глупые все мы. Каждый думал, будто ответы есть у других, будто можно переложить свою ношу на чужие плечи, более сильные.

Мои наставники надеялись, загорская обитель знает, что происходит с хмурями, и почему мы становимся такими.

Загорцы думают, Чародей может остановить кровавые луны и грядущие войны… я тоже хочу верить, что он может, хотя предыдущих войн Чародей почему-то не остановил.

А мы, хмури, по детской обительской привычке считали: всегда есть кто-то более взрослый и главный, этот главный обязательно понимает, что происходит и как нужно поступать теперь. Я от самого энтайского испытария носился туда-сюда в поисках этого самого взрослого и главного, понимающего, что происходит и как это остановить. Я всерьез думал – найдутся те, кто надает за меня по шеям энтайцам, вскроют коварные планы варок, всех накажут и сделают хорошо – нужно только донести до них правду, вручить её, как боевой хорунок, а дальше всё сделается само.

На деле же никто ничего не знает по-настоящему – так, чтобы использовать это знание. Даже Чародей, хотя он-то уж знает всё.

Нет, действительно, всё. Сомневаюсь, что ему это понравилось – быть таким знающим.

Мраковый мрак, каким же бесконечно усталым я себя ощущаю! Это не от долгой-долгой беготни по всем землям края, это от понимания, что всё было зря, и бежать на самом деле некуда.

До остальных еще не дошло. Это означает, что самый важный и знающий тут – я, и уже одного этого достаточно, чтобы ухохотаться до смерти.

– Мы не можем понять, где искать Чародея, потому что не понимаем его самого, – говорит дед. Я не смотрю на него, не могу. – Почему он решил исчезнуть, что произошло перед этим? Было какое-то нежданное событие, или его пропажа – итог размышлений и переосмыслений?

– Не зная этого, мы не понимаем, куда именно он мог устремиться, – подхватывает Элинья. – Почему он вдруг ушел, ничего не сказав даже своим ученикам? Ведь он, по сути, принес в жертву всё, созданное им за многие десятки лет. Что смогло стать для него более важным, чем то, что делал до тех пор?

Я не люблю быть рядом с людьми – да. Но я смотрю вокруг. Быть может, со стороны вижу даже больше, чем нормальные люди, которые стоят подле друг с друга, говорят друг с другом, слушают, слышат, взаимодействуют. Я лучше них знаю, как они сами ведут себя и как они выдают себя, когда чувствуют всякие разные вещи, что ими движет, и как они всё это проявляют.

Не обязательно любить всех вокруг и уметь общаться с ними, чтобы понимать. Даже лучше – не любить и не уметь. Тогда действительно понимаешь, не приукрашиваешь, не обманываешь себя.

– Что это может быть? Что Чародей счел самым главным или чего захотел больше всего?

Под моими пальцами дрожит хохолок маленькой кочки. Воздух пахнет туманом и акацией.

Я говорю:

– Я знаю.

Я говорю:

– Справедливости.

Незабывание

Нашу соседку по загорскому поселку бабушка страшно не любила. Впрочем, её мало кто любил: тетка была такая вредная, скандальная и громкая, что даже собственные дети старались держаться от неё подальше и, как только подрастали, сбегали из родного дома: кто к мужьям, кто к женам, кто в город. От этого тетка становилась еще вреднее и скандальней.

А нам повезло лишь чуть больше, чем её детям: наши огороды граничили друг с другом. Соседка вечно норовила отхапать себе полоску земли побольше, засадить граничный участок первой, чтобы залезть своими грядками на нашу сторону. Однажды ночью она выкопала здоровенный граничный столб и перевкопала его ближе к нашему двору. И сделала вид, что не представляет, откуда взялась так хорошо заметная засыпанная яма на месте, куда столб был врыт прежде. Дед вернул его на место, пообещав, что если соседка еще раз дотронется до этого столба, то найдет его у себя в глотке. После этого целых полгода было тихо.

Кур она загоняла в загородку только на ночь, днем давая им возможность пастись вольно. Куры очень радовались такой возможности, приходили на наш огород и расклевывали помидоры. Сама соседка сажала помидоры с другой стороны, за огорожей, со стороны же нашего огорода у неё росли морковь, кукуруза, свекла и прочее такое, до чего курам было не добраться. Когда я подрос, то стал охотиться на пасущихся в родном огороде птиц, и добычу мы без зазрения совести съедали, на что соседка орала проклятия, благоразумно не покидая пределов своего подворья и тревожно поглядывая на разделительный столб.

А потом соседку хватил удар, и она не смогла больше ходить. Дети её к тому времени все разбежались и не захотели сбегаться обратно, потому весь месяц, пока духи не забирали душу соседки, чтобы поселить её в другое тело, с ней возилась бабушка.

Я не мог понять зачем. Почему было не поторопить духов, положив соседке на лицо подушку? Почему было бы не оставить её как есть, раз то же самое не постеснялись сделать её дети? Пусть бы эта вредная тетка помирала так, как заслужила, проживя жизнь криком и ненавистью!

– Я это не ради неё делаю, – скупо огрызнулась бабушка на мой осторожный вопрос.

Тогда я был слишком маленьким, чтобы понять, сообразил лишь потом: бабушка делала это ради себя и ради меня. Потому что, считала она, прежде всего нужно быть человеком и детей растить людьми, а огороды – дело наживное.

Понятия не имею, почему именно это воспоминание так настырно лезет мне в голову теперь, когда конец пути столь близок.

Глава 11. Багряные лики

Накер

Чародеев замок, как его называют загорцы – он не замок на самом деле, это просто небольшая жилая башня в очень красивой долине, окруженной аж четырьмя водопадами. Камень башни от времени позеленел, потому кажется, будто она не была никем построена, а просто выросла здесь, как диковинное дерево.

Мы добирались сюда три дня – дурацкая процессия из выживших хмурей, последнего чароплёта и не разбежавшихся наставников загорской обители. Погода испортилась, с неба лились холодные колючие дожди, которые сделали всё вокруг таким унылым, таким осенним, что мне аж тошно сделалось. Я пожелал, чтобы дождь прекратил нам досаждать – и он прекратил. Нас укрыло прозрачным куполом, через который капли просачивались лишь изредка, когда мы ехали под деревьями или по узким улицам встречных деревень.

– Уи-и! – верещала на это Птаха и аж подпрыгивала в седле, пугая свою лошадь, – Накер чароплёт, Накер чароплёт, а наплети мне новую косынку с кружавчиками, а?

Весёлость её была такой неподдельной, словно ничего плохого с нами отродясь не случалось, и смотрела она на меня с таким восторгом, словно сама не сплела чары похлеще моих совсем недавно, когда свалилась мне, как снег на голову, из мраковых подкаменных далей.

Медный косился мрачно и ничего не говорил. Мне очень знакомы такие взгляды, я навидался их в обители – так смотрят на тех, кто оказался впереди, просто так оказался, не приложив для этого больше усилий, чем другие. Так смотрят на тех, кому завидуют. И взгляды Медного меня тревожат. Человек, с которым я прошел сложный путь, теперь сделался кем-то вроде соперника, но это лишь досадно, а по-настоящему плохо то, что кроется за этой завистью: чароплёт молчаливо признал, что я вдруг стал уметь больше, чем он сам. То есть в моем распоряжении оказалось ужас как много сил, а ведь я их совсем не понимаю, я не умею с ними справляться.

Из-за той каши, которая варится в голове, в последние дни я особенно много рисую, только не людей и не события. Я пытаюсь нарисовать потоки того неразличимого, которое создало купол над моей головой, которое позволило мне влезть в головы к разбойникам, за которое меня невзлюбил Медный. Я хочу понять это незримое, но пока догадался лишь об одном: оно всегда было рассеяно в воздухе, словно капли влаги во время дождя. Мы просто не умели их собирать, а теперь стали уметь.

Конечно, это потому, что Хмурый мир понемногу проникает в солнечный, неся с собой дымкие тени, тоскливые знания и запах акации.

Я ужасно сосредоточен на дороге и почти не разговариваю. Другие понимают, какая сложная задача мне предстоит, и не отвлекают меня пустыми беседами даже во время привалов и ночевок.

Дед знает, что я делаю такое сложное лицо лишь потому, что не хочу разговаривать с единственным человеком – с ним. И он тоже ничего не говорит.

Птаха

А в подкаменном посёлке рыбалок все сдохнут, и очень это знание меня согревает. Творины придут и убьют их всех, ха! Это просто жуть как мило со стороны творин – выходит, мне самой не придется тянуться в такую даль. Из солнечного мира я б и не достала, а на Хмурую сторону мне как-то ходить перехотелось.

Я знаю, что еще надо будет, вот прям теперь и надо, но бр-р, до чего ж мне стало неловко и даже противно, когда оказалось, что привычная моя, родная, считай, Хмарька – вовсе даже не она!

Новым своим силам я почти и не удивилась, не то что Накер. Я-то всегда знала: та дверка, которую для нас отворили наставники – не единственная, должно было случиться еще чего-то эдакое, чего-то особенное, и с кем же ему случаться, если не со мной, с великолепнейшей Пташкой?

Другим так не повезло, и мне от этого грустно.

Мне жаль нашу полесскую обитель, которой скоро не станет – в ненавистных и родных мне стенах теперь будет устроено очередное земледержцево обиталище. Надеюсь, эта скотина не сможет там жить, надеюсь, он еще на подходах, в лесочке, будет вспоминать меня и немедленно обделываться от ужаса.

Жаль мне старого Пня, нашего старче, который так столько всего повкладывал в обитель и в нас во всех. И Хрыча мне тоже жалко: он хоть и гад ползучий, но ведь он выучил нас, не дал пропасть и переживал за нас по-своему, всегда, я-то знаю.

А больше всех мне жаль Веснушку, единственную мою подружку. Она всегда такой серьезной была и обстоятельной, видно, потому и повредилась умом, когда поняла: кровавое море, в котором утонут земли края – это всё из-за нас, из-за хмурей.

Те красные тропинки и груды костей, что мы видели на той стороне – они не про то, что может случиться, а неминуемое, для которого уже все сделали всё. Наши наставники – когда научили нас ходить на Хмарь… бр-р, в Хмурый мир, мы сами – когда ходили, ходили и ходили, пробуждая его, то есть чародееву память, а в оконцовке чего будет? Вот то и будет, что как только мы Чародея оттуда вытащим, остатки его сил бахнут в солнечный мир, а оттого творины станут сильными и начнут видеть.

Или нет. То есть да, но нет. Они и так начнут, потому как Хмарь… то есть Чародей – он там слабеет, а сила, которая была накоплена за все эти годы – она всё равно понемногу течёт в мир и наполняет творин… и нас. Я б предложила оставить Чародея, этого вруна вшивого, там, где он есть, за то, что притворялся мне подружкой и еще волосы встрепывал, и по плечам гладил, бр-р! И за то, что он – вор самый настоящий, ведь сила, которая теперь выливается обратно в мир – она с самого начала была не его, она сам взял её, у всего края взял, втянул в себя, как в воронку, и еще решал потом, кому из учеников сколько её дать.

Ну разве ж не скотина? И оставить бы его подыхать там, где он есть, но без его умений совсем некому будет остановить всё то безобразие, которое учинят творины в наших землях.

Творины столько много лет не могли чуять друг друга, не знали, чего происходит с другими, и оттого были беззащитными перед людьми и варками, если нам случалось в каких-нибудь землях их одолеть. Вот как сирен в рыбацком поселке. Другие творины просто не знали про это и про всякие другие гадости, а теперь – знают, теперь они не беззащитные перед людьми и варками, они объединятся и будут мстить нам за всё.

Я помню свою подружку-сирену с яркими глазами и красным хвостом, я помню тоску в её взгляде и память о глубокой прохладной воде, от которой становится весело в голове, помню её тонкие руки, цепляющиеся за прутья клетки, и её хвост, висящий на разделочном крюке. Да уж, никогда я не забуду всё это! Ненавижу рыбалок, ненавижу, желаю им сдохнуть самой лютой смертью, а потом снова и снова сдохнуть, и я рада, что моё желание сбудется!

Но мне больно оттого, что те же самые понимания свели с ума мою Веснушку. Она не прошла того, что пришлось пройти мне, она не так видит все те же самые вещи, и её они убивают. Считай, уже убили. Сколько бы ни судилось ей еще прожить – она будет ходить во мраке из запахов крови и своего чувства вины.

Я бы так хотела помочь Веснушке, но не могу. Меня учили только искать и убивать. Я не умею исправлять и исцелять.

Я бы так хотела уметь.

Хрыч

Бородач говорит, Веснушка спятила. Ходит везде и бубнит о крови, мраке. О вине хмурей. Тупая творина.

Еще Бородач говорит про Загорье и что надо туда уезжать, все уедут, будут делать там воинов вместо хмурей. Не помню, что такое Загорье и как делаются воины.

Приходит Грибуха с птицей и едой. Я не люблю птицу и еду тоже. Раньше любил. Теперь еда мешает, кусает живот, не дает спать. Я мало сплю. Только день и ночь. Другие ходят и тормошат меня. Говорят, нельзя много спать. Я не много сплю.

Говорят, увезут меня, надо уезжать. Не буду уезжать. Мой дом.

Сжимает горло. Не понимаю отчего. Долго не понимаю, потом понимаю: скучаю. Не помню, как это и для чего. «Скучаю, скучаю», – вертится в голове, не даёт покоя. Много дней не понимаю, не вспоминаю.

Сегодня вспоминаю: скучаю по дочке. Мне сказали, умерла она. Давно сказали. Недавно снилась мне, взрослая совсем, но всё равно умерла. Вспоминаю это и засыпаю спокойно.

Накер

Через незримый барьер мы входим по Хмурому миру в долину за «замком» Чародея. Я знаю, почему Медный не смог – барьер поставили чароплёты, которые были посильнее его. Но не посильнее нас с Птахой, потому что свою силу мы взяли сами, взяли, сколько смогли, а не получили какие-то крохи взаймы у наставников.

Здесь, на Хмурой стороне, силуэты башни едва видны, а красивой долинки и водопадов нет вовсе. Есть давно пересохший колодец, сгрудившиеся поодаль озябшие кочки и мост, он теперь совсем рядом, и мы должны пройти по нему туда, вдаль, где едва теплится огонек маяка.

– Я встречала этот мост прежде, – говорит Птаха.

– Я тоже.

– Мне он не нравится.

– Мне тоже.

Идём к мосту по призрачно-туманной дороге, вперед и вверх, идем, стараясь смотреть не на мост, а на парящий проблеск маяка. Птаха пропадает из виду, но я знаю, что она рядом. Только это понимание удерживает меня от того, чтобы остановиться. Мост пугает и подавляет, переставлять ноги ужасно трудно, ужасно не хочется, но, если я остановлюсь – снова сделать шаг вперед будет почти невозможно.

Мы подходим всё ближе и ближе к мосту, и с каждым нашим шагом он становится всё больше и больше, огромней самой широченной дороги, по которой мне когда-либо доводилось ходить или ездить. Другой конец его теряется в тумане. Наверное, нам не хватит жизни, чтобы добраться до конца.

Кочки, сначала подавшиеся за нами, остаются позади, не смеют переступить границу, очерченную призрачным свечением гнилушек у моста. Кочки остаются за пределами этого пятна света и начинают петь.

Я и не знал, что они умеют издавать звуки.

Кочки поют, тоскливо и жалобно, и мне снова хочется повернуть назад, чтобы взять их на ручки и погладить хохолки – не потому что они просят об этом, а потому что мне хочется их утешить: своим пением они не пытаются меня остановить, напугать или предупредить – они прощаются, страдая и скорбя.

– Я вернусь. Мы все вернемся.

Именно это я сказал в солнечном мире Медному и загорским наставникам, которые остались ждать нас в башне. Именно это я сказал, впервые за много дней посмотрев деду в глаза. Те же слова я говорю теперь кочкам Хмурого мира, и они не верят мне так же, как не верят наставники и Медный.

Твою мракову мать, я не собираюсь делать тут ничего такого, из-за чего потребуется скорбеть и оплакивать меня, но все вокруг, кажется, знают об этом куда больше моего и им виднее.

– Ясное дело, мы вернемся, – нетерпеливо говорит Птаха и берет меня за руку. Она что, не чувствует? – Идём уже!

Мост гудит, как варочий подъемник, на который влезло слишком много варок. Мост сложен из диковинного черно-синего камня, который оброс серой плесенью, трещины между камнями чуть подсвечены гнилушками и кажутся огромными разломами, ведущими прямиком в пропасть. Мост гудит торжествующе и жадно, он рад меня видеть, и это значит, чего-то я всё-таки не понимаю.

Примерно всего, пожалуй.

Мост качается и пляшет под нашими ногами, как плясал когда-то стол в испытарии, только ни у кого из них не было вышитой варочьей рубашки, потому Псина сможет увести меня политой кровью дорогой к маяку, на который смотрят две луны, хотя в Хмуром мире не бывает ни лун, ни солнца.

Я хочу повернуть назад, в туманные объятия маленьких кочек, но рядом есть Птаха. Я не всегда вижу её и уже не чувствую её руки в своей, но знаю, что она идет вперед без сомнений и страха – и без всякого рвения, да, ей отчего-то обидно и стыдно быть здесь, словно Чародей, то есть Хмурый мир подвел её и обманул, но Птаха видит цель-маяк и не видит причин, чтобы перестать двигаться вперед.

Я делаю вид, словно моя сумрачная решимость еще сильнее Птахиной. Я иду на шаг впереди, иду по мосту в море тьмы и света гнилушек, в звуках тоскливой песни хохлатых кочек и торжествующем гудении черно-синего камня.

– Ты понимаешь, на что идешь?

Не сразу соображаю, что вопрос задала не Птаха. И не мне.

– Я понимаю.

Они сидят за столом в той самой башне из солнечного мира: Чародей – старик с крючковатым носом и длинными патлами, и молодой чароплёт – откуда я знаю, что он – чароплёт? Мы с Птахой идем по мосту, но в то же время идем рядом с комнатой из башни, где стоит стол, горит камин, и молодой чароплёт готовится отдать свою жажду знаний ради появления новых творин.

– Я хочу, чтобы этот лес ожил снова. Ты знаешь, Чародей, каким он был прежде? Не знаешь. Ты приехал издалека, а про лес теперь уже и местные не помнят, потому что теперь он спит и ничего не означает, но спроси любого – почему в нем никто не живет, почему его не пытаются рубить? Тебе никто не ответит. А просто у него есть душа и разум, прежде у него были даже дети, двуногие с хвостами и в чешуе. Они плавали в огромных озерах и стреляли из луков, вязали коврики из лозы, говорили с деревьями. А потом лес начал болеть, и вслед за ним заболели все хвостатые, они не умели лечить лес и себя, у них не было таких знаний. Всё это случилось давно, так давно, что… Дети леса умерли, но сам лес не мог умереть полностью, потому что он был всегда. Я хочу, чтобы теперь там жили те, кто сможет знать.

– Жажда знаний – безусловно, определяющее твоё качество, Надил. Ты мог бы использовать его сам, прожить яркую, сильную жизнь…

– Брось. Из-за моей жажды знаний мои собственные учителя уже подумывают прибить меня по-тихому, пока я не выведал ваши страшные тайны и не перебаламутил других учеников. На этом пути моя жажда знаний не будет напоена, и по нему я не хочу идти до конца.

Комната пропадает, и я с удивлением вижу: мы прошли уже очень далеко по мосту, так далеко, что начало его утонуло во мраке. Пения кочек больше не слышно, и бесконечная тишина, повисшая теперь вокруг нас, гораздо хуже их тонких тоскливых голосов.

Шаги отдаются хрустом, и этот хруст тревожит туманную дымку, далеко впереди и наверху трепещет тусклый свет маяка, такой сонный и неуверенный, будто приснившийся. Может быть, когда мы дойдем до конца моста, когда-нибудь очень нескоро, в старости или в следующей жизни, мы обнаружим, что не было никакого маяка, он приснился нам, весь Хмурый мир нам приснился, ведь на самом же деле не может целый мир быть твориной, это так огромно и жутко, особенно когда вокруг – тишина, а впереди и позади – только мост из черно-синего камня с трещинами, которые падают в бездну.

– Я был воином. Сильным, как тысяча волов, и упёртым, как стадо ослов.

Чародей рядом с этим стариком выглядит юнцом, пышущим здоровьем. Вид у него недовольный: старик пришел к нему во время прогулки по саду и помешал каким-то важным мыслям.

Руки старика, покрытые коричневыми пятнышками, трясутся. Голова дрожит. Лицо немного перекошено, левая его часть почти не двигается. Но я верю, что он был воином: об этом говорят жуткие шрамы на его лице, шее, руках, и наверняка они страшно ноют в непогоду. У моего деда шрамы всегда ныли перед дождем.

– Не хочу догнивать таким. Сделай что-нибудь.

– Быть может, я смогу взять твою память и твою стойкость, – помолчав, говорит Чародей, – и воплотить их в новых творин. Я даже почти вижу их: гигантов из земли и глины, несгибаемых, непобедимых…

Старик умоляюще прижимает руки к груди. Не понять: кивает он, или просто его голова так сильно трясется.

Мы прошли середину моста, и окончание его уже почти можно различить далеко впереди. Свет гнилушек кажется ярким, глазам от него больно. Хочется закрыть их.

Птаха догоняет меня, хватает за плечо. Рука у неё горячая, и я только теперь понимаю, как же замерз.

Остановиться бы. Развести костер и согреться. У нас нет ни дров, ни кресала, но я смогу, наверное, разжечь огонь, использовав ту силу, что стала быть внутри меня.

Огонек маяка дрожит. Он может не дождаться.

Я накрываю ладонь Птахи своей, хотя так идти ужасно неудобно, и мы продолжаем двигаться вперед.

– Давно ли его так тревожит справедливость?

Два чароплёта, поживших, пузатых, что-то варят в большом котле. Среди дров лежат обрывки пергамента, исписанные рваным крупным почерком.

– Не знаю. Может, смерть в загривок дохнула, так он и начал вспоминать про всё, что творил. Про всех тех девчушек, которых…

Порыв ветра уносит чароплётов. Мы с Птахой стоим в конце моста. Перед нами в кисельной темени висят серые каменные плитки – путь к маяку.

Да ладно! Я не пойду по камням, парящим в пустоте, никто меня не заставит!

Оглядываюсь. Мост пропал, вместо него – тоже пустота. Мы стоим на большом валуне, который медленно погружается в черный кисель.

Птаха делает полшага назад, сглатывает, выдыхает, отирает лоб.

– Хочешь, понесу? – спрашиваю я, понимая, что тогда мы точно не пройдем по парящим плитам. Но не оставлять же Птаху погружаться в мглистое болото.

Она тоже понимает, неохотно мотает головой. Она очень напугана, хотя в жизни этого не признает – ни в каком другом случае она бы не отказалась от такого роскошного предложения.

Мы ступаем на каменные плиты. Они держат, но шатаются и скользят, на них нельзя стоять, можно только идти вперед.

Навстречу нам движутся чароплёты – ученики Чародея, вот они какие. Нет в них ничего величественного и умудрённого, обычные люди: двое тех, пузатых, что жгли пергамент под котлом, еще одна женщина, которой что-то пытается втолковать малорослый плюгавый мужичонка. Остальных не успеваю разглядеть, вижу только, что у всех чародеев упрямо поджаты губы, все смотрят себе под ноги, лишь женщина вертит головой, и её острый нос шевелится, как лисий.

– Вернитесь немедленно! – несется им вслед от маяка. – Что вы себе позволяете!

– Как ты достал, – сквозь зубы говорит один из чароплётов.

И все ученики Чародея ускоряют шаг, убегая от властных криков, и проходят сквозь нас, обдавая запахом жженого пергамента, дубовых чернил и судьбоносных решений.

Мы стоим перед маяком, он высоченный и невидимый, а на самом верху его из последних сил мигает умирающий огонёк.

Гном

Никто не посмел бы утверждать, что мы не подготовились к обороне поселения. Повсюду укрепляли стены мешками с песком, его же предполагалось использовать в случае пожара. Кузнец и его подмастерья без устали ковали новые топоры и наконечники для копий. Стражники спешно обучали обращаться с копьями каждого, кто способен был стоять на ногах, даже подлетков, и последние приходили от этого в неописуемый словами восторг.

Кое-кто уехал в город или в другие поселения, дальше от берега, но большинство осталось, заявив, что здесь их дом, и они не позволят никаких вшивым творинам его занять.

День, когда Пёс съедает солнце, приходит слишком скоро. Мне бы хотелось, чтобы до этого дня прошло еще много других, чтобы я успел совершить нечто значимое, чем стоило бы гордиться. И мне бы хотелось сделать для Тучи нечто важное и хорошее, чтобы хотя бы в своей голове понять, что же она получила со мной, взамен своего дома и семьи. Я понимаю, она оказалась далеко от дома вовсе не по собственной воле, но так же понимаю, что она бы и так пошла со мной, если бы я её позвал.

Я так и не узнаю, есть ли во мне то, что могло бы оправдать её рвение. Пускай она сама всё для себя решила, но я – нет. Всё это время я считал своё счастье с Тучей чем-то заёмным, что потребуется оправдать, доказать, что я был достоин его хотя бы отчасти…

Но Пёс, поедающий солнце, не спрашивает, к чему мы готовы. И творины не спрашивают позволения прийти.

В ненастоящем свете умирающего солнца они устремляются на посёлок разом с трех сторон.

Из леса, который окружает поселение с севера до юго-востока, бегут гномы, и я наконец вижу вживую созданий, в честь которых мне даровали моё шуточное имя, однако веселиться причин не оказывается ни одной. Гномы невелики, мне по пояс, они целиком состоят из гнева и крепких мышц, они воинственно размахивают пиками, на которые надеты полусгнившие варочьи и человеческие головы, и особенно сильное впечатление на меня производят частично истлевшие уши мертвецов со следами зубов. Гномы, вопя, подсаживают друг друга на сомкнутые в замок ладони и, чудовищно напрягая свои огромные мышцы, перекидывают собратьев через ограду, которую мы надстраивали и укрепляли с таким количеством усилий.

Когда гномы оказываются внутри поселения, поднимается паника, подлетки и бабы бросают копья и бегут, перед ними выпрыгивают новые и новые гномы с пиками, размахивают перед ними мертвыми головами сородичей, скалят острые желтые зубы, воинственно ревут и трясут головами. Кого-то убивают и начинают тут же жрать. Остальных людей теснят к берегу, а немногочисленным стражникам, которые не потеряли головы среди происходящего, не дают подобраться к ним и… о-о-о, да, это действо призвано окончательно сломить дух защитников поселения: некоторые стражники-таки теряют свои головы.

Туча держит мои запястья и кричит, отчаянно и так же громко, как другие женщины, в её глазах – безумие, отчаянье, безысходность. Я слишком далеко от гномов, теснящих людей к воде, у меня решительно нет возможности поднять меч, поскольку Туча не дает этого сделать. Я обнимаю её одной рукой за шею, прижимаю к себе, глажу по хрупким колючим плечам.

Зачем же я забрал тебя из Болотья, зачем?

От залива, который протянулся восточнее поселения, приближаются скальные гроблины, немыслимо большие и страшные, а в ненастоящем затменном свете они кажутся еще страшнее, словно самый цепкий из твоих кошмаров ожил и пришел забрать тебя с собой. Скальные гроблины очень велики, они куда крупнее и могучее варок, у них бесконечные плечи и длиннющие руки, большие головы с мощными челюстями, которые, как мне думается, способны без больших усилий перекусить человеческое тело.

Удивительно, сколь большое количество скальных гроблинов, оказывается, таилось всё это время в горах, на другой стороне залива.

Некоторая часть моего сознания, способная еще к беспристрастной оценке событий, подсказывает, что выхода нет, если только мы не намерены сесть в лодки и уплыть за море. Я оглядываюсь на берег и вижу, что он кишит скотокрабами. Наверняка там, в глубокой воде, ждут сирены, и жажда отмщения кипит в их крови.

И тогда я совершаю самый, вероятно, малодушный поступок в своей жизни: пытаюсь сбежать в Хмурый мир. Я раскидываю руки, почти стряхивая с себя Тучу, и хочу упасть в серое марево, но…

Его больше нет. Хмурый мир перестал быть.

Внутри меня буянит какая-то новая сила, но я не знаю, что делать с нею. Я растерян бесповоротно и окончательно, потому что Хмурая сторона была всегда, и во многие из последних дней она незримо присутствовала подле меня даже в солнечном мире – теперь же её не стало, пропали дымкие силуэты, пропали кочки и запах акации, пропало всё, и даже если я выпью чан Пёрышка – не смогу попасть на Хмурую сторону, потому что…

Её! Больше! Нет!

В самый последний, решающий миг кто-то выдернул у меня из-под ног единственную дорогу, по которой я имел вероятность сбежать от того, что здесь происходит.

Гроблины ревут, бросают камни, выхватывают из толпы некоторых людей и варок, воинственно вопят и отрывают их руки или ноги, а потом бросают окровавленные тела и их части обратно в визжащих людей.

Мне невыразимо стыдно за то, что я пытался сбежать, бросив Тучу. Подхватываю её, легкую и перепуганную, закидываю на плечо, даже не тревожась, что сдавливаю ей живот. Это не имеет никакого значения, потому что мы все умрем сегодня, под красновато-затменным светом потухшего солнца.

Никакого выбора для нас не существует, кроме единственного: как именно мы пожелаем умереть. Но такой выбор – это уже очень много.

Я бы даже осмелился утверждать, что он бесценен.

Отбрасываю ненужный меч. Всё это не имеет больше ни малейшего смысла, я понимаю это, видя окровавленные тела стражников под каменным градом скальных гроблинов, выхватывая взглядом голову Зануда на пике у гнома, морщась от криков баб и детей, которых теснят к морю, а там – беспокойная вода, она пенится от поднятых клешней гигантских скотокрабов и…

Мы с Тучей тоже пойдём к морю, вот какое решение я принимаю.

Краснохвостой сирене бы это понравилось. Хотя дело, конечно, вовсе не в ней.

Накер

– Знать правду обо всем – жуткая мука, – говорит Чародей, не открывая глаз.

Он стоит, привалившись спиной к камину, такому же старому и заледенелому, как то, что внутри Чародея. После возвращения он долго плескался в корыте и вычесывал седые волосы, удивительно густые, стриг бороду – получалось не очень. Истлевшую хламиду он сменил на платье, добытое в недрах одного из сундуков. Платье похоже на дедовское, только вышивка на нем бледная. Словом, теперь Чародей, наверное, более-менее похож на себя прежнего, до-творинного. Если издалека смотреть.

Я хожу туда-сюда по закутку, где прежде был тот самый кабинет: вот стол, заваленный пыльными пергаментами, вот шкаф со склянками, коробками, сломанными писчими перьями и прочим барахлом. Повсюду подсвечники, в стены врезаны кованые держатели для светильников, но от самих светильников остались только обломки стеклышек.

Птаха стоит у лестницы, на меня смотрит очень внимательно, а на Чародея не глядит. Чем-то он ей ужасно неприятен, я вижу это, но не понимаю, в чем дело.

Остальные стоят и сидят на сундуках у дальней стены, не вмешиваются. Очень интересное дело. Они годами рвали жилы, чтобы найти этого старикашку, а теперь просто сидят и пялятся на него, как на солнце ясное – уж солнце-то наверняка само знает, как ему двигаться по небосводу и куда светить.

– Никто по доброй воле не стал бы делать этого, если бы знал, что придется испытать, – продолжает Чародей. – Это как будто твоя кожа стала большой-большой, она охватывает весь мир, каждый миг её что-то кусает, чешет, тянет и протыкает, со всех сторон, без остановки и передышки, и ты не можешь перестать чувствовать всё, что случается там, повсюду. Каждый миг. Ты не можешь закрыть глаза, уснуть, уйти. Через долгое-долгое время мне удалось только погрузиться в сумрачное состояние, не сознающее себя, своих чувств, своей кожи, что стала такой большой. Превратиться в… машину, которая лишь передает то, что происходит вокруг. Как варочьи поливалки, по которым течет вода. События мира были моей водой, а я – желобом. Всё это, конечно, произошло из-за того, что мои ученики оказались алчными и ненадежными. Вместо того чтобы закрепить удачу, превратиться с орудие справедливости, стать сильнее рядом друг с другом, они бросили меня и кинулись в солнечный мир, делить крохи. Те крохи власти, которые считали принадлежащими им…

– Очень даже хорошо, что чароплёты перебили друг друга, – выплевывает Птаха. – Вы ж сами и были злом… а теперь мы – зло, потому что эта сила – она просто гадость какая-то! Она ж может убивать людей гроздьями! Вот так легко!

Птаха щелкает пальцами. Щеки у неё горят, глаза горят, косынка висит почти на шее. Загляденье.

Чародей смотрит на неё таким странным взглядом, таким уничижительно-раздевающим, что мне хочется сломать ему нос.

– Это ты можешь убивать людей вот так легко, – он тоже щелкает пальцами, сухими и корявыми, как узловатые ветки дерева, долго не видевшего влаги. – Чары – только способ, которым ты воспользовалась.

– Твою мракову душу, всезнайка, – говорю я Чародею и вижу краем глаза, как съеживается Медный. Не понимаю, чего он боится. – Ты не мог оттуда как-нибудь проще подать нам знак обо всем этом, а? Обязательно нужна была вся вот эта беготня, все эти жуткие события, всё это потерянное время…

Да, отвечаю я себе, обязательно. Чароплёты не оправдали надежды и доверия, вместо них должны были вырасти другие люди, способные ходить в Хмурый мир и, что важнее, принимать решения. Прежний я, только получивший ножны, не бросился бы через все земли края вытаскивать спятившего старикашку из мраковой задницы, куда он сам себя засунул. Прежний я просто ошалел бы от такого поворота событий и больше не приблизился бы к Хмурому миру никогда. Я бы в наемники пошел и там постепенно спятил от понимания, что, где и почему застряло.

– Обязательно, – жестким эхом повторяет мои мысли Чародей. – Я не мог оттуда поведать явно о своем положении, о чужом – да, но не о своем… как ты не можешь скомандовать своему сердцу стучать быстрее, ты способен лишь создать условия, при которых оно застучит. Кроме того, я не помнил всего этого, я жил в полубессознательном состоянии уже многие годы – пока вы не выросли, не стали так рьяно активничать и задавать множество неожиданных, сложных вопросов. Так что самое главное – в вас, не во мне. Вы должны были пройти через все эти воспоминания, чувства, понимания и осмысления не для того, чтобы найти меня, но чтобы найти себя, которые могут найти меня!

– Ну и зачем всё это было, если ты ничего не пытаешься делать? – огрызаюсь я. – На кой мрак мы тебя вытащили? Вон, посмотри в окно, солнце уже прячется за Пса, и небо становится красным, на берегах творины набираются силы и злости, энтайцы лютуют в своих испытариях, их так никто и не сжег, никто пальцем не пошевелил, чтоб наказать энтайцев, наказать земледержцев, остановить вот это всё! Мы тебя спасли – ну, здорово и как красиво, давай теперь, спасай всех остальных, могучий и ужаснейший!

Он долго молчит, так долго, что солнце успевает исчезнуть за Псом почти полностью, а потом решительно заявляет:

– Нет.

Кровь бросается мне в лицо еще прежде, чем голова понимает это «Нет».

– Люди и варки должны приучиться действовать сообща, иначе у них никогда не получится найти мир между собой, – Чародей отлипает от камина и принимается ходить туда-сюда по комнате. – А объединиться они могут только перед существенной угрозой, они должны всерьез, до кишок перепугаться и переосмыслить свои ценности, им нужно понять: никому не выстоять в одиночку. Все их тихие планы – использовать энтайцев, прибрать к рукам соседние земли – они ничего не стоят в разрозненности. Пускай же люди и варки увидят, как много на свете есть творин, и как много они могут принести горя и ужаса, если все земли края не соединятся в единый кулак, настоящий, а не собранный из хитрости и лжи!

– Ты бредишь, – мои губы дрожат, я злюсь из-за этого и повышаю голос: – ты мне показывал совсем иное! Ты показывал, как люди и варки убивали друг друга, а не творин!

– Да! – Чародей хлопает ладонью по столу, поднимая облако пыли. – Показывал! До тебя не доходит? Чтобы этого не случилось, нужно просто стоять в стороне и не вмешиваться! Не вмешиваться!

– Да катись ты во мракову задницу! – ору я. – Это и есть твоя справедливость?!

Хрыч

Она разбудила меня в полдень, взглядом. Я открыл глаза и увидел её у окна. Взрослая, красивая, на мать похожая – совсем как тогда, в недавнем сне моём.

– А говорили, умерла, – произношу я и удивляюсь: рот снова слушается, и я помню слова.

Молчит, улыбается, смотрит на меня. Потом медленно протягивает руку.

Жаль, не могу встать, думаю я, и тут же понимаю: а могу! Поднимаюсь, иду к ней.

Совсем живая. Рука теплая, на ресницах солнце блестит, волосы тоже блестят, спутанные, длинные, с рыжими блестками. Пахнет от неё вишневым соком и свежей травой, прям как в детстве.

– Я тебя во сне видал, – говорю.

До странности спокойно мне. Не мучит больше ни вина перед нею, ни стыд, ничего такого, лишь что-то хорошее щемит грудь, такое хорошее, какого уж много лет со мной не бывало.

– Я во сне видал, как тебя толпой задавило, – говорю. – Насмерть. Всё лицо растоптали.

– Я тоже видела этот сон, – отвечает она и улыбается. – Он очень глупый.

– Хорошо, раз так.

– Хорошо, – она улыбается шире и открывает окно.

Оно отчего-то огроменское, хотя всегда было нормальное, маленькое. Сроду я не видел таких огромных окон, даже в земледержцевой канцелярии. А за ним с чего-то ночь, вот чудно! Только что день был, а теперь – ночь.

Дочь глупая, хотя уже и взрослая совсем. В окна не ходят, ходят в двери.

Она держит меня за руку и шагает из окна в ночь, на серебристую дорожку, что прокинул нам Пёс. Никогда не думал, что он так умеет, и что можно ходить по воздуху, по серебристым дорожкам.

Но раз дочь может – так я и подавно могу! Хоть мне и жутковато, конечно, но я готов шагать за ней по этой лунной дороге, по воздуху, хоть куда угодно, хоть сколько она захочет.

Лишь бы её руки больше не выпускать.

Птаха

Чародей и Накер долго орали друг на друга, как сбесившиеся, а остальные разбежались по углам, хотя не так-то легко найти в этой башне углы. Все страшно боятся его, Чародея, хотя нынче он такой несчастный и старый, но его всё равно боятся, потому что не знают. А вот мы с Накером – мы знаем его, получше, чем ему бы хотелось, я так думаю. И другие хмури тоже его знают… ну, те немногие, кто еще жив и не спятил.

Слишком много смертей. Так много, что нет сил по-настоящему горевать из-за каждой.

– Да лучше бы ты правда сдох тогда! – орёт Накер, и я против воли прям трепещу от восторга новым им, от этого яростного звона в его голосе.

Так звенит сталь, я её ни с чем не спутаю.

– Ты! – орет в ответ Чародей. – Кто ты такой, чтобы судить?

– А кто тебя должен судить? Кто? Другие тупые чароплёты? Те самые, что выжгли нам весь край, когда ты превратил себя в творину? Они даже тебя бросили! Если б ты попросту сдох, может, не было бы никакой войны! А теперь ты просто будешь сидеть на жопе и смотреть на новую?!

– Ах ты… ты… Чер-рвяк!

В голосе Чародея нет стали, он просто орёт. Противно так, по-старикашечьи, с дребезжанием. Понять не могу, отчего все прячутся по углам от этого никчемного крикуна.

– На кой ты нам тут нужен? – спрашивает Накер почти спокойно, только очень требовательно и громко, и так решительно, что даже мне захотелось сжаться в комочек. – На кой ты нужен, если не собираешься ничего делать теперь? Если ты не можешь ничего исправить?

Мелькает нечто ярко-белое, и стена башни сотрясается с оглушительным треском, во все стороны летят камни и пылюка, я отпрыгиваю, выученным движением пытаюсь вытащить из ножен меч, только ножен на мне нет. Чихаю, протираю глаза от пыли, мотаю головой, вытряхивая из неё звон. Призрачный затменный свет заливается через знатный пролом в башенной стене – будто тараном шибанули, только изнутри, ух ты! Это старикашка выпускает ярость или вправду думал, что Накер не отразит его заклятия?

Тут я понимаю, что в башне висит молчание, дрожащее и противное, как плохо загустевший студень Грибухи, и до меня доходит: Чародей только что всерьез попытался размазать Накера по стенке. И Накер не должен был увернуться.

– Кретин, – сухо говорит он Чародею, и тот молчком проглатывает это мордоплюйство.

Накер

Когда окончательно становится ясно, что никто ничего не может исправить, я не испытываю ни отчаянья, ни ужаса, ни чего-то еще такого. Только раздражение.

В башенный пролом смотрит красно-черное солнце, закрытое луной. В Подкамне Пёс и Муха пьют кровь. Хрыч идет по лунной дороге вместе с Морошкой. С верхнего пролета лестницы выглядывает ошалелый Медный, смотрит на меня и на дырявую стену. Всё это я вижу одновременно.

Я вспоминаю свои рисунки на обрывках пергамента: все эти движения неощутимого, которыми я, наверное, могу управлять.

Действительно могу, нужно только собраться, только поверить в своё право распоряжаться вот этим, неощутимым. Конечно, это право у меня есть – да просто потому, что больше некому!

Никто не придет!

Никто не остановит энтайцев в испытариях! Не угомонит полесского земледержца с его размашистыми планами! Не приструнит творин, которые готовятся отомстить людям и варкам за всё, что те делали с ними!

Нет никого всемогущего, чтобы остановить это, чтобы помочь и спасти – каждый, на кого надеялись другие, сам озирается в поисках главных и знающих.

Но ведь кто-то должен!

Внутри меня, подогретая злостью, бушует сила, природы которой я не понимаю. Не важно. Я могу управлять ею, как управляю собственным телом.

Слышу, как орет Чародей, он не хочет, чтобы я вмешивался, только я не собираюсь спрашивать, кто там чего хочет, раз никто другой ничего не может и не делает. Чародей не сумеет мне помешать – слишком он слаб, и не сумеет мне запретить: я – не его ученик, сила не была дана мне нарочно, я только взял то, что вылилось в солнечный мир – и получилось, что у меня стало много силы, куда больше, чем те жалкие ошметки, которые Чародей выделял своим выучням!

Мысленно тянусь к Энтае и совсем не удивляюсь, когда вижу её перед собой, вижу сверху, как на картинке. Напитанные солнечным светом ветки больших деревьев, зверей и жучков, наполняющих этот лес живым шевелением, растущие на деревьях фрукты, огромные, с тарелку размером и почти такие же плоские – впервые вижу их, но знаю, что их легко разломать, а внутри – розово-красная волокнистая мякоть, сочная, сладкая с горчинкой. Я вижу энтайцев, этих мерзких деревянных человечков, которые… просто хотели понять, как устроен мир вокруг. Они были созданы жаждой знаний и добывали знания, как умели, они не кровожадные, вообще-то, просто тяга к познанию ведет их по пути разрушения, это жестокость ребёнка, отрывающего крылышки мухам, и если бы он повзрослел…

Сжимаю кулаки. Мне наплевать, чего там хотели и не хотели эти мшивые деревяшки. Какая разница, к чему они стремились, если их путь – это боль других, порушенные жизни, страдания и смерть?

Моей руки касаются прохладные пальцы Птахи, и непонятной силы внутри прибывает, теперь она бурлит так, что мне становится трудно дышать.

Когда сила Птахи соединяется с моей, желание разрушать пропадает полностью. Хотя Птаха – та еще крушительница всего подряд… но теперь она уже не хочет этого. Она сделала что-то, о чем я никогда не узнаю, отчего теперь ей больно и стыдно. Она хочет всё исправить. Всё починить, как варочью машину, в которой нужно просто заменить шестерню или поправить цепь, чтобы всё заработало. Птаха хочет растить и лечить.

Я смотрю сверху на маленькую смешную Энтаю, совсем не страшную, несмотря на все эти испытарии, темные пятна под огромными деревьями, запахи обнаженного мяса и потусторонние тени маленьких листиков на потолках камер.

Энтайцы, как и Птаха, могут не только крушить, но и созидать, хранить, наставлять. У них есть для этого всё необходимое, вопрос лишь в том, куда направить это «всё».

Я вижу душу энтайского леса. Я вижу его память. Он скучает по былым временам и былой мощи, по чешуйчатым двуногим с хвостами, которые не сумели вылечить лес. По большим озерам с прозрачной водой, которых теперь не осталось. Он не хочет быть страшным, этот лес.

Я протягиваю руку и чувствую, как струится с моих пальцев сила, которой я не понимаю.

Я владею ею или она – мной?

Птаха тоже протягивает руку, и вместе мы касаемся души леса и каждого его порождения.

Энтайцам не нужно причинять зло, чтобы получить знания, к которым они так стремятся. Им достаточно стать лишь немного более чуткими, чтобы понимать. Чтобы оберегать. Сохранять. Защищать. Всех, кто придет к ним.

К ним теперь многие придут.

Чародей визжит, как ужаленная сирена. Он брызжет слюнями и желает знать, кто дал мне право распоряжаться его творинами.

Никто. Я сам его взял. Попробуй отбери, старая портянка!

Чародей говорил, я должен был пройти свой путь, чтобы стать тем, кто может найти его. Ага, конечно. Слишком много он себе мнит, вот что. Он вообще не важен, Чародей.

Я должен был пройти свой путь, чтобы стать тем, кто может всё изменить.

Сжимаю руку Птахи. Смотрю сверху на все земли края – Полесье, Порожки, Болотье, Загорье, Подкамень, они маленькие и кукольные, они уже почти укрыты красным лунным туманом, почти готовы сорваться туда, откуда не будет возврата, их берега шипят от боли и крови, дырявые лодки опускаются на дно моря, гигантские скотокрабы объедают тела до костей еще прежде, чем те коснутся дна. Среди объеденных костей я вижу скелеты Гнома и Тучи, я знаю, что должен сердиться на Гнома и жалеть Тучу, но я не чувствую ничего, потому что всё именно так, как должно было случиться, они тоже должны были пройти свой путь, чтобы… ничего не совершить. Большинство людей пускается в дорогу именно за этим.

Я торопливо направляю убывающие силы вместе с наказами: в море Подкамня, в зубастые цепи Загорья, в леса и холмы Полесья, в скалы, в дома и в болота. Творины могут быть хранителями – такими, какими теперь сделались энтайцы. Такими, какими были наши духи, только лучше, настоящее.

Чародей кричит, что я идиот. Что теперь люди и варки, не имея возможности объединиться против творин, ополчатся друг на друга, и кровавые луны пожрут их всех.

Я теряюсь на миг. Теперь Птаха сжимает мою руку. Ей страшно.

Нет же. Никакие луны никого не пожрут. Морошка предсказала обычнейшее затмение! Лишь случайность, что в этот же день не стало Хмурого мира, и в творин хлынули остатки его силы, но я сделал творин другими, теперь они не смогут вредить людям так, как желали делать это прежде! Теперь они хотят растить и беречь сущности, которые в них воплотились!

Люди будут воевать? Они всегда воевали. Это – часть их природы, и я не могу её изменить, потому что люди и варки – не творины. Они были созданы не Чародеем, чья сила роднится с моей, а кем-то совсем другим, чьей природы я не понимаю.

У меня кружится голова, подгибаются ноги. Я чувствую, что силы заканчиваются совсем, я понимаю: вот теперь Чародей действительно разорётся, он будет вопить, будто я всё сделал неправильно – но ведь никто другой не придумал ничего лучшего для этих земель!

Я не смогу спорить и пререкаться, потому что Чародей меня переспорит, да и пустое всё это! Я так хочу, чтобы он понял, как я был прав, чтобы он увидел, как изменятся эти земли теперь – с новыми энтайцами, с новыми творинами, и чтобы Птаха тоже это увидела, чтобы мы все узнали, как это будет!

В глазах вспыхивает ярко-ярко, меня сбивает с ног, я чувствую, как нечто холодное проносится подо мной и надо мной, оно огромное, как море, и шершавое, как дракошкин язык. Я сдвинул что-то, чего двигать не положено. Когда я понимаю, что именно несётся мимо, у меня окончательно леденеют пальцы, а в ушах начинает звенеть, всё тоньше и громче.

Да, я захотел, чтобы мы с Птахой и Чародеем увидели, какими станут эти земли, но я не имел в виду, что мы должны их увидеть… настолько издалека!

Хорошо, что я не стою на земле, а то точно бы рухнул, и дрожащая ладонь Птахи – единственное, за что мне остается цепляться, когда шершавый дракошкин язык становится таким большим, больше всего мира, и несет нас куда-то, куда-то…

Вперёд.

Эпилог

Чародей быстро выяснил: нас унесло почти на триста лет и сильно восточнее. Именно это «восточнее» меня возмутило: я хотел видеть родной край, а не залесье, которое вообще никакой важности для нас не имело!

Впрочем, судя по слухам, которые доходят сюда из нашего родного края – нет, едва ли я бы хотел увидеть его теперешний. Чародей, скотина, оказался прав: люди и варки принялись воевать и не нашли мира между собой до сих пор – получается, что межусобицы, начавшиеся еще до моего рождения, по сей день не утихли. А вот в здешних краях почти не воюют, единственная война с соседним краем случилась сорок лет назад, мелкие стычки между наместничьями – не в счет. Так что на наш родной край отсюда смотрят как на умалишенный кусок земли, только по недоразумению приделанный ко всем остальным и, по счастью, отделенный от них огромным лесом.

Да, огромный лес – это Энтая, пусть теперь она именуется иначе. Она разрослась очень сильно, а деревяшки умудрились развиться до полноценных живых существ, которые теперь называются дриадами и совершенно всерьез паруются с мужчинами других рас. Когда я думаю об этом, мне попеременно хочется смеяться и блевать, потому об этом я стараюсь не думать. Тяга к знаниям в новых поколениях энтайцев явственно приглушилась, сменившись тягой безостановочно поучать других, как им жить правильно и как единиться с природой. Заунывные поучения из глубины лесов – на мой взгляд, неплохая замена изрезанным на куски людям в испытариях, потому я решил считать, что с Энтаей у меня всё получилось как надо.

Вот как получилось с творинами – я не сумел разобраться. Не то они – и есть те духи, что хранят теперь всякие места, от домов до озёр, не то они куда-то делись или, быть может, как энтайцы сумели влиться в живую природу, ну или перемерли. Во всяком случае, ничего похожего на творин здесь мы не видали никогда. Разве только гномы здесь встречаются в изобилии, но это не те уродцы, которые жили в моих родных лесах и горах, а просто малорослые люди, а Чародей говорит: «Это и есть настоящие гномы, дурья башка, а творины были ненастоящими».

Не знаю я и о том, что сталось с обителью, с моим верным Тенью и с придурочной колпичкой – её я так и не видел после своего пленения в Гнездовище. Жаль, что птица не последовала за мной в Загорье, её дурацкие выкрики хоть как-то облегчали тяжелые положения, в которые я попадал.

Зато нам удалось точно узнать про наших наставников: они таки объединились с загорскими и создали обитель воинов, она живет и причиняет справедливость до сих пор, да так размашисто, что известна и уважаема во всех землях нашего родного края. У неё ужасно дурацкое название – Орден Барсука – и я понятия не имею, почему оно именно такое.

Сила, которая поселилась во мне и Птахе, здесь называется магией. В этом крае её хорошо знают, умеют с ней обращаться и обучают ей в нарочно созданных для этого обителях каждого, у кого есть талант и стремление учиться. Чародей, когда оклемался, тут же потащил нас с Птахой в одну из таких обителей и даже сам умудрился стать в ней наставником. Когда к нему вернулись силы, он оказался не таким уж никчемным, как я думал, и поневоле мы привыкли прислушиваться к нему.

Птаха теперь учится лечить, как ей и хотелось. А я, оказывается, должен именоваться магом воздушного начала, довольно сильным, к тому же. Просто с ума сойти, сколько всего я смогу сделать лучше, когда выучусь! Уж я такой справедливости натворю – только держись!.. если только для этого не нужно будет очень уж много общаться с людьми.

Мы живем здесь почти год, но я пока не освоился хорошенько с этой новой силой-магией, потому всё еще рисую движения её, незримой, рисую так, как делал это прежде, так, как ощущаю их внутри себя. Мои картинки рассказывают, как можно управлять магией, в них я использую то, что узнал от наставников, но заглядываю еще немного глубже и дальше. Конечно, я никому мои не показываю. Слишком нахально было бы уверять, что я понимаю в магии больше наставников и всё в этом духе.

Серьезно, кому могут быть нужны эти картинки в мире, где так много магов, живущих здесь сотни лет и точно знающих, что к чему? Но это не важно. Я рисую не для них, я рисую, потому что привык рисовать, когда нужно упорядочить мысли.

Я бы сказал, что мы совершенно довольны жизнью, но мрачная складка на лбу Чародея намекает, что мы не всё еще поняли о мире, в котором оказались, и о себе. Чародей то и дело повторяет, что мы должны воздерживаться от новых перемещений, потому как нас может унести мрак пойми куда. Не знаю, почему он все время это долдонит, я с первого раза всё понял, мне самому вполне достало одного прыжка на триста лет вперед, больше не хочется. Очень даже непросто оказалось понять, что все твои знакомые люди и варки давно умерли, весь мир – давно уже не тот и живет по иным законам, среди которых теперь нужно освоиться, привыкнуть к другим людям и не людям, другому говору, еде, одежде, посуде, вере, отношениям с местными жителями и с их охранными духами. Я до сих пор не ко всему привык, вечно попадаю в дурацкие положения, вызывая веселье Птахи, и меня больше не тянет на такое! Но Чародей повторяет и повторяет: «Никаких больше новых перемещений, обещайте мне, больше никаких».

Подозреваю, у Чародея есть способность прозревать что-то в будущем, которой мы с Птахой лишены. Но на прямые вопросы он ни разу мне не ответил.

Я бы сказал, что просто Чародей – нервный идиот. Но там и сям в лавчонках и у бродячих торговцев мне встречаются карты с рисунками, очень похожими на те, которые делаю я, когда передаю пергаменту свои соображения о магических потоках.

Торговцы говорят, эти карты вместе с другими диковинами приносят из междумирий-запорталий, которые открылись восемьдесят лет назад.

* * *

Эта книга – участник литературной премии в области электронных и аудиокниг «Электронная буква – 2019». Если вам понравилось произведение, вы можете проголосовать за него на сайте LiveLib.ru http://bit.ly/325kr2W до 15 ноября 2019 года.

Content

Лазаренко Ирина Хмурь

Глава 1. Тварь подколодная

Незабывание

Глава 2. Просто назови его

Незабывание

Глава 3. Пробные камни

Незабывание

Глава 4. Плесень

Птаха

Накер

Птаха

Накер

Незабывание

Глава 5. На все четыре

Хрыч

Птаха

Накер

Хрыч

Накер

Незабывание

Глава 6. По кочкам

Накер

Хрыч

Накер

Хрыч

Накер

Незабывание

Глава 7. Не мясо

Птаха

Гном

Птаха

Гном

Птаха

Гном

Птаха

Гном

Птаха

Незабывание

Глава 8. По горной дороге

Незабывание

Глава 9. Обрывок яви

Гном

Накер

Птаха

Хрыч

Накер

Птаха

Гном

Накер

Невспоминание

Глава 10. Закат мастеров

Птаха

Хрыч

Накер

Птаха

Гном

Накер

Незабывание

Глава 11. Багряные лики

Накер

Птаха

Хрыч

Накер

Гном

Накер

Хрыч

Птаха

Накер