Рыбас Святослав Юрьевич

УЗКИЙ КРУГ

1

Хохлову предстояло вести дело Агафонова, осужденного за злостное хулиганство.

Вечером в сумерках Хохлов возвращался из областного суда домой, возле подъезда увидел на скамейке грузную старуху. Она сидела прямо, расставив обутые в черные валенки ноги. Спросила: не Хохлов ли он? Судья сухо кивнул.

— Вы меня узнали? — обрадовалась старуха. И стала объяснять, что она мать покойного Антона Агафонова, который жил по соседству с Хохловым в этом доме, а сама она живет в Грушовке, где когда-то жили и родители Хохлова, старуха хорошо их помнила.

Хохлов понял, что перед ним бабка осужденного Агафонова, и ответил, что ничем не может ей помочь.

— Царство им небесное, — вымолвила старуха. — И моему сыночку, и вашим отцу и матери. Я вот меду принесла. Не покупной, цветочный, свои ульи. Подтянула к себе сумку, из которой торчало горло бидона. — Кто мне поможет, как не вы? Вы свой, грушовский.

— Извините, тороплюсь, — ответил судья и вошел в подъезд.

К Хохлову как будто подступили тени родителей, и он вспомнил, как старики хлопотали за земляков, не считаясь с его представлениями о правосудии, словно существовало какое-то особое, грушовское правосудие.

Хохлов поднимался по лестнице, снизу донеслись хлопок двери и шаркающие шаги. Он остановился, подождал.

Одной рукой она держалась за перила, во второй была отвисшая сумка.

— Мамаша, вы куда? — спросил он.

Старуха молча поднималась. Он вынужден был посторониться.

— Я не должен с вами общаться. На это есть адвокат.

Она остановилась рядом с ним, от нее пахнуло затхловатым запахом старости.

— Вам покушать надо, — пожалела его старуха. — Я вас тут обожду.

— Мамаша! — воскликнул Хохлов, видя, что она села на ступеньку и развязывает платок. — Не надо ждать. Я вам русским языком говорю: не могу с вами разговаривать. Не могу!

— Я тут обожду, — повторила старуха. — Не серчайте.

Он подошел к своей двери и оглянулся. Она сидела согнувшись, глядела в сторону. Что с ней делать? Наверняка через полчаса начнет стучаться. Хохлов еще ни разу не оказывался в таком положении, когда его пытались… нет, не подкупить, но что-то подобное этому… Он не сразу отыскал нужное слово: разжалобить. «Сказать ей о Фемиде с завязанными глазами? — спросил себя Хохлов. — Да зачем ей Фемида, если внука посадили? Должно быть, я кажусь ей каким-то идолом, и ей надо меня умилостивить».

Он вернулся к ней, решив толково объяснить свое положение. Однако старуха нахмурилась и в досаде хлопнула ладонями по коленям.

— Мамаша, давайте рассуждать здраво. Когда ваши дети были маленькими, вы их защищали, верно? А провинятся — наказывали. Может, и вина пустячная: подрался, залез на чужую бахчу. Но его ремнем стегают, вбивают уважение к законам человеческого общежития. На себе испытал, что такое «чти отца своего», «не укради», «не убий»… Без закона — ни порядка, ни жизни. А если взрослые начинают нарушать закон, то общество наказывает их.

— Закон, закон, — покивала старуха. — А на горе молитвы нет. Думаете, я хочу, чтоб вы против своей совести пошли? Боже упаси! Я, может, поплакать хочу. Поплачу и пойду!

Она, по-видимому, хитрила, но Хохлов уже решил выслушать до конца и наперед смирился со всеми детскими хитростями. Он подул на ступеньку в присел рядом со старухой.

На площадку просочился аромат кипящего сливочного масла. Старуха принюхалась и снова хлопнула себя по коленям:

— Покушать вам надо! Об ужине будете думать и серчать. А за что серчать? Что родного внука не хочу отдать? Ступайте, я обожду.

Она говорила с каким-то естественным превосходством, как будто не ощущала разницы в их положении — той разницы, которую люди обычно сами подчеркивают перед судьей.

— Пошли ко мне. Только не будете предлагать мне никаких подарков. Договорились?

Они вошли в квартиру. Старуха стала усаживаться на шкафчик-галошницу, сказала, что здесь посидит. При ярком свете она казалась очень старой.

Дома к Хохлову уже вернулась его обычная трезвость, ему стало ясно, что старуха лукаво играет роль робкой хуторянки. Он заставил ее снять залоснившееся пальто и отвел в кабинет. Она, видно, почувствовала перемену в его отношении, без стеснения прошла в своих темных валенках по ковру, села на диван.

Как и следовало ожидать, по ее словам, внук никаким хулиганом не был. Это холостые парни дурят, а ему тридцать пять лет, двое детей, семья — разве у него есть время на глупости? Он не хулиганил, а защищал свою честь от бесчестных людей. Его приемная дочь собиралась выйти замуж за сына этих самых бесчестных Кузиных, и уже свадьбу назначили, и все соседи знают, а жених взял да раздумал жениться.

Старуха рассказала о чисто грушовской истории: поселок ждал, что Агафонов отомстит, и подталкивал его к мести. Судья отметил про себя, что с точки зрения общественной морали грушовцы справедливо надеялись на наказание обманщика. Правда, никаких реальных средств для этого не было: Кузины жили в городе, им было начхать на осуждение грушовцев.

Все же Хохлов сочувствовал старухе.

Внук должен был наказать обманщика, твердила она, иначе как можно жить? Ее муж, глубокий старик, обвинил внука в трусости и сам решил проучить Кузиных. И она вздохнула: ведь старик слабенький, горелый, у него косточки крутит…

Хохлов стал успокаивать ее, пообещал внимательно изучить дело и почувствовал облегчение, когда старуха ушла. Судья переоделся в спортивный костюм и принялся готовить ужин, с неудовольствием думая, что придется ужинать в одиночестве. У жены были вечерние лекции, а сын с дочерью уже почти оторвались от дома.

На большой сковородке, окруженная пузырьками кипящего масла, поджаривалась куриная котлета.

«А сын Митя заступился бы за сестру? — спросил себя Хохлов. — В детстве заступался. А сейчас? Нет, наверняка заступится. Иначе как можно жить? — Он вспомнил слова старухи и мысленно посулил сыну: — Я бы осудил тебя за хулиганство».

Хохлов понял, что дошел до абсурда. Дело не в старухе, эти старухи скоро уйдут, но их правы, простые общинные нравы, будут долго смущать горожан своими ясными варварскими требованиями.

После ужина Хохлов снова подумал: ну разве не варварские, если дряхлый дед собирается совершить акт мести, оттого что соседи ждут этого от его семьи? Он снова как будто услышал голос: «Слабенький, горелый, у него косточки крутит»…

Может быть, старик был тем самым Горелым? Ни у кого в Грушовке не было такого прозвища. Судья вспомнил обожженное лицо мужчины, обтянутое тонкой пленкой розовой кожи, и его страшную шею. Мальчик бежал по свекольному полю за голубоватыми листовками, выброшенными из краснозвездного самолета. Этот мальчик потом стал судьей. Старуха как будто привела его из оккупационного времени и оставила в кабинете. Мальчик выкапывал свеклу, нагружал деревянную тачку и, шатаясь от тяжести, выталкивал ее к акациевой посадке, к дороге. Семье мальчика, бабушке, матери и ему самому, предстояло питаться этой свеклой всю зиму. Да еще обгорелым зерном с дальнего поля. Несколько раз они возили на рынок самовар, заячью шубку и патефон, но обмена не было, лишь какая-то бабка предлагала наперстки табаку. В начале октября мать пошла на соседнюю улицу к Горелому: тот собирался идти за харчами и сторону Ростовской области. Она упросила взять ее сына, уберечь его в пути.

Хохлову с трудом верилось, что он, мальчик, и трое взрослых, толкая свои тачки, дошли до Дона. Двое грушовцев отстали, и мальчик возвращался домой с Горелым. Они ночевали где придется, на сеновалах, в сараях, в поле.

Двое мужчин в солдатских шинелях вдруг вынырнули из ночного стелющегося тумана. Горелый нехотя дал им по куску хлеба и ломтику сала. Они жадно съели, потом заговорили о войне, а Горелый, молча выслушав их, сказал, что его дети и отец этого мальчика воюют. И мальчик понял: эти мужчины не хотели воевать. Горелый обозлился. Пришельцы оправдывались и вдруг потребовали поделиться едой, отпихнули Горелого и забрали у него все сало. Чтобы напечь картошки, они разломали одну тачку на дрова. Огонь освещал их молодые лица, глаза тоскливо смотрели в пламя… Они должны были предчувствовать свою смерть. Один усмехнулся мальчику и пропел прибаутку:

Шары, бары, растабары

Белы снеги выпадали,

Серы зайцы выбегали,

Охотничка выезжали…

На рассвете Горелый разбудил мальчика. «Где солдаты?» — сразу спросил мальчик. «Шваль, а не солдаты, — ответил Горелый. — Ушли. Не бойся». На нем были новые сапоги. Голенища второй пары высовывались из-под мешка с кукурузой. «Вы их убили!» — воскликнул мальчик. «Ушли, тебе говорят. Бог с ними».

Не ушли, подумал судья, то было умышленное убийство. Но мальчик поверил Горелому, не мог не поверить, потому что вечером, когда дезертиры отнимали сало, у него мелькнуло — надо защищаться, а утром он ужаснулся этой мысли.

Сейчас старуха привела с собой Горелого, тех солдат, своего внука… Хохлов взялся читать сборник постановлений Верховного Суда, словно отгораживался от гостей. О старухе не стоило думать так долго. Он постепенно увлекся чтением книги, в которой человеческие пороки оценивались по статьям Уголовного кодекса и были лишены боли, отчаяния, гнева. Это было решение судебных задач, изложенное деловым профессиональным языком.

Однако Хохлов понял, что ищет аналогии с делом Агафонова и при этом непрерывно всматривается в себя. Грушовка подставила ему зеркало. За то, что Хохлов многие годы осуждал своих земляков? Старуха и ее внук вцепились в него. Он знал, что никого не убил, не предал, не обманул. Не утверждал несправедливых приговоров. Наоборот, среди горя и страданий он стремился быть милосердным. Если бы он вдруг умер (о смерти думалось трезво), его дети остались бы с чистой репутацией отца. Собственно, сын Митя, эксперт научно-технического отдела управления внутренних дел, невольно уже пользовался его именем. Или можно повернуть по-другому: авторитет Хохлова ставил сына в особое положение, позволял не поддаваться спешке и требованиям следователей, которым не терпелось получить мгновенный анализ улик. Как бы там ни было, но, ежедневно входя в темную сторону жизни, сын не заразился ни цинизмом, ни высокомерием. Пожалуй, он даже чересчур мягок и порядочен, ему бы совсем не помешали небольшие клыки, чтобы иногда показывать их изощренным профессионалам.

О дочери Хохлов не составил ясного представления. Ей исполнилось двадцать лет, она училась в университете, вокруг нее вертелось много парней, привлеченных ее эмансипированностью, — вот, пожалуй, и все, что он знал о своей Шурочке. Она хотела учиться в Москве — он не отпустил: дочь легко поддавалась соблазнам.

Но Хохлов был доволен детьми. Они выросли здоровыми, с ясным отношением к жизни. Правда, еще неизвестно, будут ли они счастливы. Если придерживаться мнения, что счастье — это ощущение насыщенности жизни, то за детей Хохлов мог не беспокоиться: в них была природная напористость. Причем нельзя было сказать, что они унаследовали ее от родителей. Ни у Хохлова, ни у его жены не замечалось сильного темперамента, в этом отношении они были вполне посредственны.

Когда жене было тридцать пять лет, она влюбилась. Хохлов проглядел, как дети, подрастая, все больше и больше делались самостоятельными и вместо забот о себе оставляли родителям какую-то пустоту. По-видимому, он бы и не догадался, что случилось, если бы Зина не обратилась к нему с просьбой о помощи: «Ты должен мне помочь, я влюбилась». Хохлов растерялся и от самого факта, и от такой откровенности. Ему не на что было опереться, наверное, он был первым из мужей, которому предстояло решить странную задачу. А как?

Традиции и привычные нравы не могли ему помочь вторично завоевать супругу. Она уже давно принадлежала ему. Тут и таилась вся сложность.

Но Хохлов разгадал загадку.

И вот он всматривался в себя, чтобы не думать о грушовской старухе, однако заметил, что обманывает себя, всматривается не в себя, а в своих ближних. Долго вглядываться в себя — тяжелое дело.

2

Хотя Хохловы жили одной семьей и ощущали себя одной семьей, на самом деле они виделись редко, а их ощущение сплоченности опиралось на вчерашний день, когда дети еще не стали на ноги. Сегодня же силы семейного сцепления ослабли, и Хохловы жили как бы по инерции, в бессознательном ожидании перемен. Мите пора было жениться, Шурочка тоже поговаривала о замужестве. У Хохловых происходила перестройка: старшие уже потеряли прежнюю власть, а младшие еще не овладели ею. Миновала хлопотная пора отроческих изменений, неожиданных взрывов, тревог. Казалось, оставлена позади крутая гора, и наступает умиротворение.

Вечером все собрались пить чай, и Хохлов рассказал о грушовской старухе и ее внуке, которого вынудили для защиты чести пойти на хулиганство. Он говорил с иронической улыбкой, зная, что его историю воспримут как парадокс или забаву. Он вполне допускал, что это для них игра, однако и в ней было что-то похожее на правду о нынешнем житье-бытье. Как судить Агафонова?

Митя подмигнул отцу: мол, простенький у тебя вопрос!

У сына правое веко темнело синяком — недавно врезали на тренировке по боевому самбо. Наверное, еще не забылись искры от удара.

— Государству нужны порядок и спокойствие граждан, — сказал Митя. — Что тут сложного? Цивилизованное общество в твоем, папа, лице должно наказать грушовский самосуд. Тут все однозначно.

— А если бы твою сестру обманул такой вот Кузин?

Митя склонил набок голову, потом повел ребром ладони по горлу и усмехнулся:

— Секир-башка?

— Какая еще дикость рядом с нами! — передернула плечами Шурочка. — Ну не захотел кто-то на ком-то жениться? И слава богу! Меньше разводов. Папаша этой девушки просто кретин.

— Я знаю этих Кузиных, — вспомнила жена. — Тоня Кузина работает на кафедре английского языка. Веселая дамочка!

В ее голосе прозвучало то ли осуждение, то ли брезгливость. Хохлов догадался, что Зина на стороне Агафонова, правда, не из симпатии к грушовским нравам, а всего лишь из-за веселой дамочки.

Зинино лицо с еще не снятым легким молодящим гримом оживилось от лукавой улыбки, на щеках появились ямки. Оно приобрело выражение милой простонародности.

— Мама, сделай так! — смеясь, приказала Шурочка и хищно клацнула белыми плотными зубами.

Зина клацнула, тоже засмеялась. Обе играли этим в сильных женщин.

«Что ж, они вправду сильные женщины, — подумал судья. — Вот мой сын прост и ясен, как совершенство, а у них сдвиг в сторону, они своевольны и зубасты».

Хохлов положил ладонь на нежно-слабый затылок дочери и сказал:

— Ишь, коза!

За это долговязое создание в красной ковбойке он боялся больше всего. Коротко подстриженная, с пухлым ртом и ласковыми глазами, она казалась слишком простодушной для нашего времени.

Шурочка откинула назад голову, прижалась затылком к руке отца. «Дитятко ты родное!» — мелькнуло у него.

— Если бы у тебя сорвалась свадьба? — спросил Хохлов. — Митя бы заступился за тебя, верно?

— Сперва у меня спроси, — улыбнулась она. — Захочу ли я? Ты, папочка, в душе настоящий домостроевец.

— Обожди. Я у Мити спрашиваю. Помню, у меня было дело: четверо изнасиловали женщину прямо на глазах у мужа. Я на суде у него спрашиваю: что вы сделали, чтобы помешать преступлению? Он удивляется: как один может остановить четверых? Вот и я спрашиваю: заступился бы брат за сестру?

— Брошенная невеста осталась в положении? — спросил Митя.

— К ее счастью, нет. Но это не умаляет оскорбления.

— Какой-то глупый разговор, — заметила жена Хохлову. — Зачем тебе испытывать нас в качестве жертв?

— Просто честные люди часто оказываются жертвами, — сказал Митя. — Папа хочет проверить нашу боеготовность. Мы за себя постоим.

— Мерси, — весело вымолвила Шурочка. — Мы гармоничные дети. Правда, папочка? Я знаю, почему мы тебе нравимся.

— Почему?

— Мы послушные. Вам с нами удобно.

Он многозначительно поглядел на жену, задетый скрытым осуждением или насмешкой, прозвучавшими у дочери.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Зина Шурочку.

— Ничего плохого, мамочка.

— Она хочет сказать, что мы непохожи на вас, — объяснил Митя. — Просто мы из другого поколения.

— Вы вполне самостоятельны, — согласился Хохлов. — Мы уважаем ваше право на свободный выбор…

— Неужели вам интересно, что мы выбираем? — спросила Шурочка.

— Лишь бы потом не страдали да не мучились, — ответила Зина.

— Вот, вот, мамочка! «Не страдали, не мучились»! Ваш страх должен стать нашим законом?

— Она хочет сказать, что у нас разные стили жизни, — снова объяснил Митя. — Вы прорывались из бедности, вкалывали до седьмого пота ради нашего благополучия, а нам можно жить разнообразнее.

— Значит, мы только добытчики? — спросила Зина. — Митя, это как-то очень простенько! Можно подумать, мы с отцом книг не читаем, не путешествуем, не общаемся с друзьями. Ну разве это так?

— Ну пошло-поехало, — покачал головой Хохлов. — А я не вижу ничего плохого, что главное для меня — работа. И за вас, детки, мне порой боязно. Как у вас все сложится? Какой ценой? Если хотите — живите разнообразнее. Но есть опасность: большинство не поймет вашего желания. Наше общество еще не так богато, чтобы поощрять у молодежи развлекательный стиль жизни.

— Ты очень умный, папочка, — по-детски прощебетала Шурочка. — Я не понимаю Митю. Он философствует, а я просто хочу поехать на каникулы в лыжный пансионат. Вы мне позволите взять с моей книжки триста рублей?

— Триста? — не поверила Зина.

— Триста, мамочка. Это ведь мои деньги. Их бабушка завещала мне и брату. Я поеду с одним человеком. Хочу быть независимой.

«У нее уже есть парень, — подумал Хохлов. — Она взрослая девушка, и Зина давно решила задачу, как объяснить ей, чем кончаются для девушек некоторые безрассудные поступки…»

Ему стало жаль Шурочку и себя. Он посмотрел на жену, надеясь, что Зина поможет. Но Зина стала допытывать, кто этот человек, и в ее голосе появились педагогические нотки, а Шурочка неопределенно улыбалась и оттягивала цепочку на шее. Хохлову все это не понравилось. Он вспомнил, что Зина не хотела рожать второго ребенка; тогда они еще жили в Грушовке; и потом вспомнил, что приходившая сегодня грушовская старуха знала его мать и, возможно, его вину перед покойницей. Наверное, Митя и Шурочка тоже считали, что отец бросил свою мать умирать в одиночестве?

Зина сказала:

— В твоем возрасте просто неприлично тратить такие деньги!

— Я могла их взять без твоего разрешения, — возразила Шурочка. — Ничего неприличного не вижу.

— Ладно, Зина, — сказал Хохлов. — Разреши.

Жена встала, принялась убирать чашки и, гремя ими больше обычного, как будто продолжала разговор. Хохлова тяготило такое общение. Она показывает свое недовольство? А что мы? Вот Шурочка выскальзывает из-за стола, щебечет: «Я сама, мамочка» — и моет посуду. Митя протирает столешницу. Стол поскрипывает. Зина, у которой отняли кухонную работу, смотрит то на детей, то на Хохлова.

— Ладно, Зина, — успокоил он ее. — Мы ведь доверяем своей дочери…

Других доводов у него нет. «Мы не бессильны, — хочет сказать Хохлов. Мы научили нашего ребенка, как надо жить. Теперь не переучишь».

— Не верится! — воскликнула Зина. — Девушка берет деньги, чтобы везти парня отдыхать. Что за отношения?

— Хватит об этом! — сказал Хохлов.

Он вынес приговор и, как всегда, почувствовал свою вину. Ее не с кем было разделить, не к кому было воззвать, чтобы увериться в безошибочности решения, — в такие мгновения он был одинок. Он знал, что для будущего безошибочных решений не бывает, человек не способен предвидеть все последствия и лишь надеется на лучшее.

Жена и дети разошлись по комнатам. Словно он их разогнал. Но кто-то должен сказать: «Будет так!» И судебные ошибки здесь ни при чем, у Хохлова их нет. Его решения очищали людей от ужаса преступлений, вели к искуплению вины, отогревали жаждущих мести, в конечном счете умиротворяли всех. В семье — то же. Но и самому праведному судье свойственно со временем переоценивать свои решения, особенно тогда, когда открывается их неожиданный итог.

Мать Хохлова завещала внукам свой грушовский дом, ибо полагала, что это поможет им во взрослой жизни. Ей в голову не пришло, что она лишает сына наследства. И Хохлов тогда не думал об этом. Решение матери было для нее естественным, как и вся ее жизнь, посвященная главному — сохранить детей. В последний год она мучилась странной болезнью: ее тело покрылось зудящими пузырьками. Сперва мать лечилась настойкой чистотела, мазала пузырьки зеленкой и не хотела обращаться к врачу. Хохлов перевез ее к себе, Зина не возражала. Но консультация у врача неожиданно показала, что болезнь, возможно, и заразная, и неизлечимая. Хохловы сразу подумали о детях. Им было жаль измученную мать, было стыдно решать, кто им дороже, а кем можно пожертвовать… Но вопрос стоял именно так. Зина подавленно молчала, не смела ничего предлагать. А решение было только одно, и супруги его знали. Однако Хохлов не мог произнести его вслух. «Я скажу детям, чтобы они побереглись?» — спросила Зина. Впрочем, она продолжала безбоязненно ухаживать за больной свекровью еще несколько дней, но не выпускала ее из комнаты, с наивной хитростью затеяв в других комнатах что-то похожее на побелку. Однако, когда днем в доме никого не было, старуха выбралась во двор и со слезами поведала полузнакомым соседям, что сноха держит ее взаперти и тщательно моется после того, как выйдет от нее.

Вскоре Хохлов отвез мать в больницу, где ей вводили транквилизаторы и где взгляд ее потух от тоски. Оттуда она вернулась к себе домой, в Грушовку. «Нет, сыночек, — твердо сказала она ему. — Мне у тебя и поговорить не с кем, а в Грушовке все мои подруги…» Мать успела посадить огород и умерла от сердечного приступа. То, что потом Шурочка приносила зелень и редиску с бабушкиного огорода, казалось Хохлову кощунственным. Со смертью матери он понял, что в свой черед тоже пройдет по ее последней дороге, и из его души умчался тот грушовский мальчик… мальчик, о котором сегодня напомнила древняя грушовская старуха.

Хохлов поднял голову и посмотрел на навесные кухонные шкафы. Там среди глиняных крылатых драконов, свистулек и баранцов возвышался большой кувшин, похожий на амфору. Хохлов залез на табурет, взял кувшин, обтер ладонью. Это был глиняный сосуд, покрытый пупырчатым слоем охристой глазури, сделанный в начале прошлого века. Хохлов помнил его с детства — единственная вещь, оставшаяся от прадедов.

На кухню вошла Зина, увидела мужа на табуретке и устало спросила:

— Хочешь вызвать джинна?

Он слез с табуретки, ожидая упрека. И еще, кроме кувшина, от матери осталось воспоминание о надрывном труде — пусть грушовский дом и продали, оно заключалось как будто даже в деньгах.

Зина уже переоделась в халат голубого цвета, под глазами блестел ночной крем.

— Ты зря ей потакаешь, — сказала она. — Девочка еще ничему не знает цены.

— Все будет хорошо. Ей хочется поиграть в независимость? Пусть поиграет. За детей нам нечего волноваться.

— Я волнуюсь. Ведь мы не сможем повезти их ни в какое путешествие. Она улыбнулась, словно спросила: «Помнишь, как ты когда-то придумал путешествовать?»

Он обнял ее и сказал шепотом:

— Давай поженимся?

— У меня муж и дети, — ответила Зина. — Я серьезная женщина. — Она отстранилась.

— В сорок пять — ягодка опять, — шутливо продолжал Хохлов.

Они играли в любовное ухаживание. Знали, конечно, что это игра, не больше. Но она уже давно помогала. С той поры, когда стали убегать от семейной рутины.

— Ягодка, — вздохнула Зина. — Боюсь, мы воспитали их слишком независимыми… И ей кажется все естественным! Почему ей не стыдно?

Тревога занимала жену прочнее, чем игра, и Хохлов ощутил ревность, а потом неловкость за свою ревность, как будто теперь нельзя было ни о чем думать, кроме Шурочки.

Загадка таилась в том, что вдруг дети и родители стали равны. Прежний опыт все еще порождал страх за детей, а им сейчас уже ничего не грозило. Чего же родители боятся? Того, что дочь узнает любовь мужчины? Но это неизбежно. Забеременеет? Вряд ли. Зина прорабатывала с ней эту тему. Чего же они испугались? Своего страха?

3

Шурочка уже легла, читала перед сном, когда вошел Митя и сел рядом с ней.

— Стучать надо, — проворчала она, не отрываясь от журнала.

— Кому стучать? — усмехнулся брат. — Я тебя еще на горшок сажал…

— «Она хочет сказать, что у нас разные стили жизни», — передразнила Шурочка, глядя поверх журнала. — Теперь они будут мучиться, что не так нас воспитывали. Кто тебя за язык тянул? — Она положила журнал себе на живот и приподнялась на локтях.

Митя посмотрел на ее груди, торчащие под сорочкой, сказал:

— Конечно, ты девица смазливая, — сказал таким тоном, будто обругал ее. — Не знаю, с кем ты собралась на природу… Настоящих кавалеров я у тебя не замечал… Может, не поедешь?

— Нету у меня никаких кавалеров, я честная девушка, — отмахнулась Шурочка. — Ты пришел пожелать спокойной ночи?

Митя с семилетнего возраста был прикреплен к сестре как нянька и порой постигал свою ответственность через шлепки матери, когда малышка вдруг куда-то терялась. Избавиться от обузы он не смог, и в его вольное детство постепенно вошла привычка заботиться о сестре. Шурочка до трех лет не разговаривала, лишь агукала и мычала. Он стыдился ее недоразвитости, но, слыша от ребят дразнилку «Муму», сразу лез драться, и с той поры его нос сделался чуть кривым. Митя иногда оттягивал кончик носа, чтобы кривизна стала заметнее, и попрекал Шурочку своим, как он называл, калечеством. В душе он по-прежнему относился к ней точно к маленькой Муму.

Шурочка тоже любила Митю.

Когда сегодня папа спрашивал у него, станет ли он защищать Шурочку, ей было досадно. Она почувствовала фальшь и неуверенность отца. Он нарушал созданный им же самим порядок жизни старших и младших, порядок, который опирался на доверие к детям.

Если вспомнить школьные годы, то родители уже тогда внушили Мите и Шурочке, что хотят видеть их свободными и что свободным можно стать, лишь исполнив долг. Они не проверяли уроков у детей, не наказывали, не донимали тревогой за отметки. Даже не заставляли вскапывать бабушкин огород, хотя во всей Грушовке весной выходили на огород целыми семьями. Не спрашивали у подростков, хотят ли они работать на земле. Хотят — не хотят, а работать надо. Работали и Хохловы. Но при этом Мите и Шурочке выделялись особые грядки, где они сажали все, что им нравилось, и устраивали нечто похожее на соревнование друг с другом. Брат и сестра сами постигали жизнь природы и радость работы без принуждения. Кроме этого, отец открывал им другие тайны человеческой жизни. В его разговорах не слышалось назидательности. Понятие о долге, чести, мужестве нужно было вынести самим из его историй. Вот он рассказывает о неукротимом воине Тарасе Бульбе, о его сыне Андрии, предавшем казаков из-за любви к прекрасной полячке; Тарас в бою сталкивается с Андрием; и отец вдруг спрашивает Митю и Шурочку: что было дальше? Митя убивал предателя, а Шурочка прощала, мирила всех, играла свадьбу.

Почти год Шурочка занималась художественной гимнастикой, научилась выгибаться мостиком, растягиваться шпагатом, вертеться колесом. Если она пропускала тренировку, то тренер звонил и просил объяснения. Он по-своему заботился о ней, был груб, однажды обозвал ее дурой. И Шурочка со слезами бросила гимнастику. Родители согласились с ее решением: она была вправе выбирать сама.

Но на пути воспитания вставали новые преграды: чувству школьного товарищества противостояло требование учителя выдать имя очередного бузотера, тяге к справедливости — развод родителей твоей подруги, желанию иметь джинсы — отвращение к спекулянтам. Как соединить несоединяемое? С годами отцу и матери становилось все труднее отвечать на простые вопросы, которые в конце концов как будто уменьшили их авторитет.

Дети выросли.

Пошла другая учеба, без родительского прикрытия, у текучей жизни. Шурочка угадала свою счастливую особенность: она не знала страха.

Что сегодня случилось? Папа почему-то стал задавать Мите школярскую задачу, мама испугалась… Им делать больше нечего? Шурочка была огорчена ощущением внутреннего неудобства, в котором виноваты были родители, и ждала, что брат что-то прояснит ей.

— У меня новость, — признался Митя. — Ирина беременна. — Он потянул себя за кончик носа и добавил: — Сделала мне официальное предложение: расписаться.

— Фу! — сказала Шурочка. — Почему именно тебе? С кем она только не крутила!

— Ни с кем она не крутила, — смущенно вымолвил он. — Может, поговоришь с ней? Надо что-то придумать.

— «У нас разные стили жизни»! — снова передразнила Шурочка. — Что я ей скажу? Чтобы она делала аборт?

— Я этого не говорил, — зло сказал Митя.

Шурочка встала на колени и укоризненно уставилась на брата:

— Да не надо ничего делать! Ничегошеньки! Было мороженое, вы его съели, и нет мороженого.

Он поморщился. Шурочка уперлась руками в бедра и гибко качнулась влево и вправо.

— Я тебя, бедного гусара, шокирую?

Митя понимал, что она лишь играет в цинизм, но это ему не нравилось, и он пожалел, что затеял весь разговор. Вопрос был в том, что Ирина ему мила и он не хочет поступать с ней по-свински. Но зачем жениться? Они и без женитьбы довольны друг другом и чувствуют, может быть, даже большую привязанность, потому что все-таки свободны. Праздники и удовольствия вместе, будничные заботы — порознь, таков у них молчаливый уговор.

— Шокирую? — повторила Шурочка. — Еще бы! Тебе и терять ее неохота, и выполнять долг благородного человека боязно. Слушай, Митенька, а ты ее хоть немного любишь?

Митя не знал, что ответить, и спросил:

— А ты своего Цыганкова?

— Люблю! — сказала Шурочка и толкнула его в плечо. — Люблю!

Он поймал ее руку и сжал.

— Больно! — укоризненно сказала сестра. — Чего ты? Я не заставляю тебя ни жениться, ни разводиться. Мы с тобой одинаковые: чтобы только нам было хорошо.

— Ладно, Шурик. Доиграешься ты с этим Цыганковым — больнее будет.

Но Шурочка знала, что сказала правду: они действительно любили развлечения и не терпели общепринятых догм, которыми, как правило, прикрывались ограниченные люди. Правда, она карикатурно упрощала их обоих, словно они были законченными себялюбцами, поддразнивая этим брата. Ему не по вкусу Цыганков? Он тревожится за глупенькую сестренку? В том-то и печаль, что, когда дело касается родственников, мы становимся просто бесцеремонными дикарями. А ведь только дикари могли считать, что все вокруг враждебно, и бояться любой неизвестности. Вот и Митя боится, а чего боится, наверное, и сам не знает.

Она быстро решила, что хватит говорить об Ирине и нечего трогать Цыганкова. Что будет, то и будет. Если опасность Цыганкова только в том, что он беззаботен больше, чем остальные, то Митя может считать его своим зеркальным отражением.

— Давай не пользоваться чужими мерками? — предложила Шурочка. — На месте Ирины я бы не стала с запозданием взывать к старорежимной морали… Она весело оскалила зубы, чувствуя, что у нее получается лукавая обаятельная гримаса. — Ха-ха, Митенька! — И показала ему язык.

— Муму! Самая настоящая Муму, — улыбнулся брат.

Он предполагал, что Шурочка была смелой с Цыганковым только на словах и что весь ее «громадный опыт» общения с парнями заключается в десятке неумелых поцелуев да в смутных мечтаниях.

4

Агафонов решил: пора заканчивать северную жизнь, пора возвращаться на родину. Он уже двенадцать лет прожил в северных городках Тюменской области, и эти годы стали сливаться в картину бескрайней дороги, летом раздолбленной бетонки, зимой — проложенного по болотам зимника. Во время езды вспоминался родной дом. Среди однообразной тайги вдруг открывалось голубое окно, в котором было видно семилетнего мальчишку, выпускающего лучшую пару голубей, чтобы приманить чужую голубку. В детстве Агафонов как будто тоже летал вместе с голубями. Но когда он остался в шестом классе на второй год, его отец пришел в Грушовку к деду и разломал голубятню. Отец вырос в поселке, сам когда-то гонял дутышей и турманов, но, переехав в город, хотел видеть своих сыновей горожанами.

Это ему вполне удалось осуществить со старшим сыном, Валерианом. Валерка занимался радиолюбительством, дымил паяльником, наполняя комнату сладковатым запахом канифоли. Начав с простейшего детекторного приемника, он недолго задержался на ламповых моделях и освоил транзисторы. Попутно успевал ходить в шахматный кружок при Дворце пионеров. Валериан как будто жаждал осчастливить отца своими способностями, а жизнь младшего сына проходила в полной свободе и нечастых огорчениях по поводу необходимости донашивать Валеркины рубахи и штаны. Братья не дружили. Старший замечал присутствие младшего тогда, когда Агафонов нарушал его представления о порядке и дисциплине. Летом Агафонов часто болтался по пляжу, собирал пустые бутылки. Он играл в карты «на собственные уши», порой ходил с сизыми варениками на месте ушей, но никогда не тратил заработанных монет на то, чтобы откупиться. Дома ему не давали ни копейки, а Валериану всегда выделялось несколько рублей для покупок в радиомагазине. Отец бы только раскричался, если бы Агафонов заикнулся о покупке какой-нибудь пары мохноногих.

Грушовка враждовала с городом. Поселковые мальчишки, перейдя мост через водохранилище, неприметно вступали в большой двор, образованный пятиэтажными домами, и после недолгих разговоров начинали задираться. Они выбирали себе жертву из тех, кто выделялся либо велосипедом, либо беретом, либо красивой курткой. На отобранном велосипеде выписывались виражи, а беретом играли как мячом.

Вражда велась, видно, еще с тех времен, когда на берегу реки был построен завод англичанина Хьюза и с одного берега выросли землянки и балаганы рабочих, с другого — дома инженеров и мастеров. Рабочие, металлурги и шахтеры заводили огороды, держали коров и коз, и это сочетание промышленного и сельскохозяйственного труда сохранилось и поныне в грушовских садах, огородах, бахчах, плоды с которых горожане покупали на рынке, безуспешно торгуясь с упрямыми грушовскими бабами и принося домой раздражение против цепких, крикливых торговок. Грушовцы для горожан всегда были отражением тупой силы, хитрости и бесперспективности. Это убеждение было традиционным, хотя многие горожане имели грушовские корни.

…Братья имели велосипед «Орленок», на нем чаще катался Валериан, он же заклеивал проколы в шинах и регулировал натяжение цепи. Агафонову изредка удавалось тайком уезжать в Грушовку, но потом старший брат не то чтобы дрался, но раз-другой сильно пихал в плечо.

Когда грушовские появились во дворе, Валериан сидел на скамейке, разговаривал с двумя ребятами из соседних подъездов, Люсиком и Костей. «Орленок» стоял у скамейки. Предводитель грушовцев Лапшин, шестнадцатилетний коренастый хулиган, сел рядом с Валерианом и закурил. Люсик и Костя на всякий случай встали, приветливо улыбаясь. Лапшин велел Валериану подать велосипед. Но спустя минуту «Орленок» по-прежнему стоял у скамейки, и поэтому Лапшин легко прижег сигаретой руку Валериана. Несколько секунд Валериан терпел боль. «Герой!» — озадаченно усмехнулся Лапшин. Соседские мальчики захихикали, и Валериан, не вынеся их предательского хихиканья, отдернул руку и отвернулся, вытирая слезы. «Ну даешь!» — утешающе вымолвил Лапшин и ткнул горящим окурком себе в ладонь. Он взял велосипед, стал лениво кататься на площадке перед гаражами и посвистывать.

Вечером отец приказал сыновьям проучить Лапшина. Но что могли сделать одиннадцатилетний и двенадцатилетний? Агафонов удивленно сказал, что надо было не подставлять руку, а заехать Лапше кирпичом в лоб. Валериан отрешенно и горделиво глядел мимо отца неморгающими влажными глазами. Отец не понимал, что Валерка своим терпением ожога хотел победить Лапшина. Агафонов тоже не понимал этого, но все же понимал, что брат боролся, пусть и по-дурацки.

Лапшин рос без отца, его мать подрабатывала, убирая квартиры горожан.

Через несколько дней во дворе стало известно, что кто-то выстрелил гайкой из рогатки и раздробил Лапшину два передних зуба и сильно повредил губу. Кто выстрелил, почему — неизвестно.

Отец позвал Агафонова, усадил на диван и обнял за плечи. Он заговорил о его будущем, о том, что нужно помогать Валериану в радиоконструировании. Агафонов ждал, что последует дальше. За лаской и задушевностью таилась какая-то опасность. Отец вытащил из стола коробку с наградами, вынимал медали и передавал их сыну. «Ордена у тебя есть?» — спросил Агафонов, хотя знал, что никаких орденов нет. «Будешь помогать Валерке?» — спросил отец. «Неохота, — признался Агафонов. — Лучше следователем, бандитов ловить…» Отец вздохнул: «Как ты мог стрелять в человека?» — «Это не я! Так ему и надо, чтоб Валерку не мучил. Только это не я». — «А кто?» — «Не знаю, папочка. Мне самому его жалко». Агафонов вдруг расплакался. Но отец встряхнул его и крикнул: «Вспомнил? Страшная кровь, да?» — «Это не я», твердил Агафонов. Ему виделся катавшийся по пыльной земле Лапшин с залитым кровью лицом. «Трус! — сказал отец. — Из-за угла стрелял». — «Не я! — крикнул Агафонов. — Что ты ко мне пристал? Вот вырасту, тогда приставай!» Он не сказал, что станет, когда он вырастет, но в его словах прозвучала явная угроза, смутившая отца.

Отцу так и не удалось воспитание младшего сына в обычаях городской интеллигенции. Он умер в сорок девять лет, и его похоронили на старом грушовском кладбище.

Мать снова вышла замуж, старший брат уже учился Б Москве, а Агафонов поселился у деда и бабушки в маленьком глинобитном доме. В восемнадцать лет он был сильным, дерзким, и родственники боялись, что его когда-нибудь посадят в тюрьму. Родные дядья убеждали Агафонова поступать учиться в политехнический институт, обещали помогать деньгами. Он согласился. Проучившись полгода, освоил лишь карточные игры и был отчислен за неуспеваемость. Потом работал санитаром в больнице, крепильщиком на шахте, матросом на спасательной станции. Агафонов стал модно одеваться, а вечерами прогуливался с компанией грушовцев по центральной городской улице, искал развлечений. Порой он возвращался домой с разбитым лицом, при свете луны стирал в бочке рубаху и умывался. Сладковато-вонюче пахли цветы душистого табака, светлели яблоки в томных кронах. Утром бабушка отчитывала его, взывала к памяти отца, восклицала: «Откуда ты взялся на мою голову! Долго ты нас будешь мучить, бандюга?» Она тоже ставила ему в пример старшего брата: только один Валерочка радовал ее сердце. Дед предупреждал Агафонова, что нельзя жить враскорячку, одной ногой в городе, другой в Грушовке: «Твои дружки хоронятся за жирными папашиными спинами, а ты хочешь сладко пожить, да с чего? С нашей пенсии? С твоих-то заработков? Сейчас тебе, Серый, не жить надобно, а выжить».

Как выжить? Дедовское поучение рассыпалось на осколки воспоминаний о голоде, отчаянии привыкших к магазинам людей, темной ночи оккупации, в которой лишь работа бабушки на клочке огородной земли да заработки деда в донских станицах, где он обменивал ручные самодельные мельницы на муку и сало, помогли уцелеть.

Агафонов уважал эти воспоминания, однако они уже были чем-то вроде семейного предания и никак не связывались с сегодняшней жизнью.

Агафонов до полудня дежурил на воде, потом подгребал к причалу станции и, отдав лодку напарнику, съедал свой «тормозок». Обычно бабушка давала ему хлеб, огурцы, яйца или сало. В служебной комнатушке пакет с едой нагревался, но Агафонов с аппетитом уписывал все до крошки. После он дремал в тени, затем долго плавал. Он чувствовал себя хозяином, а когда обходил пляж, часто перехватывал женские взгляды, но равнодушно и легко шел дальше. Возле малорослой ивы собирались картежники, Агафонов подсаживался к ним, смотрел на игру.

Однажды хромой Арсен привел двух девушек, с которыми только что познакомился, и, протянув Агафонову четвертной, распорядился сбегать за мороженым и шампанским. «Сам сбегаешь», — отмахнулся Агафонов. На девушек он взглянул лишь мельком: такие вызывали в нем волнующий азарт, но они принадлежали к недосягаемому кругу. Маленький хромой приемщик из «Скупки вещей от населения», Арсен, хлопнул Агафонова по плечу: «Тогда покатай девочек». Агафонов встал и сказал, чтобы шли за ним.

Лодка закачалась, девушки ахнули, быстро присели. Агафонов глядел на них и греб к другому берегу. «Не связывайтесь с Арсеном», — предупредил он. Девушка в зеленом купальнике опустила руку в воду, и между вспененными струйками заблестели красные пятна ногтей. «Ты пловец? — спросила она. Смотри, Оля, какие плечи!» Вторая, Оля, ответила с каким-то непонятным смыслом: «Мужчина в расцвете сил… Тебя как зовут?» Агафонов повторил: «Лучше с ним не связывайтесь. Потом пожалеете». — «Он нас загубит?» улыбнулась первая и откинулась назад, опершись руками на скамейку. Ее плечи приподнялись, над сильными холмами грудей обнажилась полоска незагорелой кожи. Агафонову почудилось, что она дразнит его, разговаривая с ним как с сопляком, и что ей нравится само слово «загубит».

Агафонов провел лодку между полуразрушенных быков довоенного моста. В прозрачной воде стояли, покачивая хвостами, крупные голавли. Возле грушовского берега под нависшими ивовыми ветками прошли в узкую протоку, заросшую желтыми кубышками. Агафонов подождал, пока девушки рвали цветы. С весел соскальзывали темно-зеленые сердцевидные листья, сочно хлопали рвущиеся стебли. «Ты научишь меня плавать?» — спросила первая девушка. «У тебя, Тонька, солнечный удар!» — недовольно заметила вторая.

Вечером, после заката солнца, когда пляж опустел, Агафонов сидел на песке и смотрел на Грушовку, выглядывавшую из садов своими огоньками. Черная туча с красноватыми разводьями шла от горизонта. Было тихо и душно. По воде пробегали полосы ряби. Послышался шорох шагов. Он повернулся: увидел голубое платье и почувствовал, что ему сильно хочется пить.

Теперь Тоня казалась старше, чем днем, ей, может, было лет тридцать. Она провела ладонью по его плечу, словно смахивая песок, и чуть-чуть царапнула ногтями. Агафонову показалось, что она как будто сжала его сердце.

Они поднялись по лестнице на станцию. Долгая белая вспышка осветила Тоню. Ветер громко стукнул лодку о причал и захлопнул дверь. Тоня снова сжала сердце Агафонова и сделала так, что он полюбил ее.

Когда рассвело, рядом с ним на надувном матрасе лежала женщина и ласково смотрела на него. На мосту уже грохотали грузовики. Он обнял ее, но она отстранилась. «Все, Серый. Надо идти. Придешь вечером ко мне?» Тоня быстро собралась, причесалась, встряхивая перед раскрытым окном короткими черными волосами, и простилась с грубоватой торопливостью. Он смотрел ей вслед, пока голубое платье, на котором сперва различалось упругое движение складок, не превратилось в небольшое пятно и не скрылось среди серо-зеленых ив.

Вечером он пришел по записанному адресу. Тоня увидела розы, сорванные им возле городского фонтана, закрыла дверь и сказала, что он дурачок, рассиропился у всех на виду. Потом поцеловала Агафонова и отвела в ванную с большим зеркалом, велев принять душ.

Он как будто переступил порог ясной жизни; у Тони был муж, и она изменяла ему, и Агафонов презирал таких женщин, но, когда она, похохатывая, расстегнула на нем рубаху, он снова ощутил, что будет послушен до последней минуты, пока она его не прогонит.

На стене комнаты висела фотография Тони с мужем и сыном. Агафонов сказал, что муж когда-нибудь убьет такую жену, что у них в Грушовке один парень самодельной гранатой подорвал себя и свою девушку, когда узнал, что она крутит с другим. «Ты еще дикарь, — усмехнулась Тоня. — Тебе со мной хорошо? Остальное тебя не касается. Было бы смешно, если бы ты учил меня». Ее ласки чередовались с насмешками. Ему нечего было возразить, ибо он действительно не мог предложить ей ничего, кроме примера бабушкиной семьи. Тоня с ее беззастенчивой самостоятельностью превосходила его неподвижные грушовские образцы. Она была аспиранткой на отделении романо-германских языков университета, прежде работала ассистенткой кафедры английского языка в медицинском институте, а еще раньше родилась именно в Грушовке, где поныне жили ее родители. Тоня сказала, что Агафонову надо освобождаться от хуторских взглядов, ведь он все-таки горожанин во втором поколении, а возвращение в поселок — это деградация. Мне, конечно, все равно, добавила она, потому что нас связывает только секс и каждый волен жить по-своему, но мне будет жалко, если ты превратишься в грушовского куркуля.

Она составила ему список книг для чтения, но оказалось, что Агафонов уже прочитал многие и ему неинтересны старые поучения классической литературы. Более того, он нашел, что Тоня, словно желая накормить голодного, показывает ему древний кулинарный справочник. Она одурманивала его, но, когда, привстав на цыпочки, задергивала темно-зеленые шторы, он с радостью забывал свое глухое подозрение и ее желание оправдаться. Между шторами просачивалась на стену линейка света и указывала среди многих гравюр в темных рамках на одну акварель в простом паспарту из стекла и латуни: закатное солнце, горы и черные тучи; но из красок и линий этого пейзажа выходила обнаженная женщина с разметавшимися длинными волосами.

Агафонов сказал, что хочет жениться на Тоне.

— Умница, — ответила она. — Умница, Сергуня. Но все-таки дурачок. Какой из тебя муж? Что у тебя есть? Сто восемьдесят пять роста и мускулы… Наивный мужчина — это дурак. Ну только без обид! Потом еще вспомнишь непутевую Тоньку… А за предложение спасибо, ты хороший паренек. Скажи честно, тебе очень хочется спасти меня?

В ее словах по-прежнему звучали и ласка и насмешка.

Бабушка предупредила Агафонова, чтобы он не водился с падшими женщинами, а не то она сама пойдет к этой бесстыднице и устроит ей скандал. Агафонов отшутился.

На это Тоня сказала ему:

— Мои родители построили дом, торгуют черешней и смотрят телевизор. Если бы они узнали про тебя, они бы, наверное, засадили меня в психушку. А за что? За то, что я свободна. Как называются те речные чайки? Крачки? Ты, Сергуня, еще живешь как птица. Но распорядиться свободой может лишь горожанин, интеллигент. Раз ты хочешь выйти из стаи, ты не слушай свою бабку. Все ее притчи давно перестали кого-нибудь интересовать.

— Кто-то должен продавать черешню, чтобы ты была свободна, — возразил Агафонов. — А если бы ты была бедной?

— Ну вот! Считай, твоя бабка уже явилась ко мне… Она бы могла сказать то же самое. Но бедных-то сейчас нет. Есть только психология бедных.

Агафонов разозлился. Злость освобождала его от подчинения Тоне, от ее превосходства и ожидания, что вернется муж.

— Оставь бабку в покое, — сказал он.

— Я сыта вашей дурацкой грушовской моралью! Я падшая?! Тебя надо спасти от меня? Почему тебя не надо спасти от электричества или ватерклозета? Или от цивилизации не спасешься? А вот своему малолетнему щенку можно вдолбить, что самостоятельность…

— Вот я тебе сейчас врежу, — перебил Агафонов. — Заткнись!

Он замахнулся, Тоня отшатнулась и закричала:

— Она против меня, а я должна молчать?

— Не бойся, — сказал Агафонов и пошел к дверям.

— Ну врежь! — подзадорила она. — Тебе же не терпится показать силу.

Все, сказал он себе, иди к черту. А то нашла дурака…

Агафонов вернулся домой рано. Старики поливали огород. Скрипела и постукивала водопроводная колонка. Дед медленно нес полные ведра, а бабушка ворчала, чтобы он не надрывался. Между грядок помидоров и огурцов стояла старая выварка с раствором куриного помета. Бабушка черпала банкой раствор и, не целясь, быстро бухала его под помидорные кусты. Наклоняясь, бабушка становилась еще тучнее, большие груди оттягивали ее платье.

Дед вдруг сказал Агафонову, что от того разит похоть.

— Что к нему пристал? — заступилась бабушка. — Сейчас тебя накормлю, Сереженька. Кто ж тебя еще накормит?

Она как будто поняла, что случилось, и не хотела ничего вспоминать.

Агафонов полил деревья и огород. Пахло сырой землей, над смородиной порхала большая бабочка-совка. Он прихлопнул ее быстрым движением ладоней, потом отнес ведра в летнюю кухню. Побеленная стена была освещена розовым закатом. Никаких туч и женщин на закате не было. Чистое зеленеющее небо лежало за шиферными и железными крышами Грушовки. Неподалеку пели пьяными голосами. Это Лапшин из тюряги вернулся, заметил дед. Скоро сядет обратно. Агафонов взял лопату и пошел в дальний конец двора ремонтировать подгнивший столб забора. Он вырубил лопухи и папоротник и принялся копать яму для столба-пасынка. Лезвие с легким треском входило в перевитую корнями землю, крошило истлевшие деревянные обломки, напоминавшие, что здесь прежде стоял сарай.

Агафонов повернулся и громко крикнул:

— Дед! Я хочу сделать здесь бассейн!

Почему у него вырвалось о бассейне? Старики решили, что он дурачится.

От брата Валериана вскоре пришло письмо, в котором Агафонов прочитал много полезных советов: пора браться за ум, овладеть специальностью: «Ты уже немало сделал, чтобы ограничить свою перспективу…» Валериан, как всегда, строго относился к жизни. За это старики, дядья и мать посылали ему деньги, а он еще и подрабатывал летом в строительном отряде.

«Я не пропаду! — думал Агафонов. — А пропаду — так не заплачу. Советчик выискался!»

На Севере он оказался случайно вместе с тремя исключенными из вузов студентами, которые надеялись на большие заработки. Тогда только разворачивалось освоение тюменской нефтегазоносной провинции, и тысячи прибывающих отовсюду людей чувствовали себя первопроходцами.

Агафонов не любил вспоминать начало северной одиссеи. Он строил переход ЛЭП через Обь, железную дорогу в речном порту, был стропальщиком при погрузке вертолетов. Жил во временных общежитиях и вагончиках, где было тесно и грязно. Его спутники вскоре уехали домой, не преодолев неустроенной жизни. И он холодно простился с ними, сказав, что выдержит здесь несколько лет.

Во время отпусков он заезжал в Грушовку, сорил деньгами, угощая знакомых и незнакомых, чтобы они радовались его появлению. Бабушка, видя его загулы, снова ругала его. «Ты бы лучше папе памятник поставил», — упрекала она.

До женитьбы Агафонов так и не разбогател и памятника отцу не поставил.

Он окончил курсы шоферов и порой возил на грузовике разных должностных лиц. В одной из таких поездок он познакомился со своей будущей женой Галиной Петровной Матвиенко: она работала инженером, была замужем, имела дочь школьного возраста. Узнав это, он не смутился, а сказал, что ему нравятся такие женщины, как она, — чуть полные, сильные, с высоким лбом и карими глазами. Галина Петровна улыбалась Агафонову, вернее, еще не Агафонову, а своему ощущению интереса к жизни, которое вызывал этот шофер. В ту пору жизнь Галины Петровны была унылой, муж увлекался охотой, встречами с товарищами и смотрел на жену с равнодушием.

Зимой Агафонова направили на зимник. Лишь спустя два месяца она увидела его: он осунулся, кожа на скулах была отморожена и шелушилась. Он сказал, что нарочно заехал в контору, чтобы встретиться с ней. Это признание не сделало его героем в ее глазах, но ей захотелось пожалеть его.

Галина Петровна взяла у подруги ключ от квартиры и провела вечер с Агафоновым. Она испытала восторг и беспамятство, воспоминание о которых было ее утешением, когда Агафонов уехал, оставив ее играть старую роль постылой жены. Иногда Галина Петровна грезила наяву: летела за колонной грузовиков и оказывалась в кабине Агафонова…

Однако, вернувшись, Агафонов встретил поразительную сдержанность Галины Петровны. Он не понимал, что с ней случилось. Никакие рассказы о том, как он стремился к ней, не трогали ее. Она не хотела тайной любви. И Агафонову не оставалось выбора: он попросил ее выйти за него замуж. Она отговаривала, твердила, что старше его на целых шесть лет, что у нее ребенок, что лучше все забыть. Но в конце концов сказала: «Да».

Галина Петровна мирно разошлась с мужем, и Агафонов переехал к ней, в чужое обжитое гнездо. Хотя квартира была новой, он отремонтировал ее. У него были умелые руки, за несколько лет скитаний по времянкам он истосковался по домашнему теплу.

Галя останавливала его, когда он, придя с работы, принимался за переустройство, но ей были радостны его заботы об их доме. В общих хлопотах Агафонов подружился с девочкой-подростком, потому что не навязывался и не поучал, а держался с ней как со взрослой.

Он построил во дворе сарай с погребом, чтобы на зиму привезти картошки, морковки, луна, засолить бочку муксунов. Ему помогали его приятели шоферы.

Потом Агафоновы поехали в отпуск, побывали в Грушовке и проведали могилу отца с оплывшим холмиком, окруженным низким забором. Агафонов вспомнил детство, ему стало стыдно перед забытой могилой. Он понимал, что здесь лежат только кости, что самого отца давно нет, и было больно и одиноко, как не было даже в день похорон. Он подкрасил железную пирамиду и выполол траву в ограде.

Галя не отходила от него. Рядом со стариками она чувствовала себя виноватой в том, что старше мужа и имеет ребенка. Агафонов утешал ее, говорил, что стариков не переделаешь.

Он заново открывал для себя Грушовку, открывал как женатый мужчина. К ним во двор заходили соседи, расспрашивали его, рассматривали жену. Сосед Москаленко, чья усадьба была через забор от агафоновской, пошутил при Гале:

— Я думал, ты возьмешь нашу, грушовскую. Иль чужая слаще?

Агафонов нахмурился и сдержанно ответил:

— Ты, дед, бреши, да знай меру! Шутник выискался!

Бабушка громко заохала:

— Ой, внучек, разве ж можно так?

Галя пристыдила его, стала извиняться перед Москаленко. И Агафонов усмехнулся:

— Прости, дед. Без зла сказанул.

Он, однако, ощущал общую настороженность и злился. Даже родные дед с бабкой выставили его перед женой в дурацком положении. Ну ладно, им трудно понять, почему он женился на разведенной, но приемная дочь Юля, она-то в чем виновата? Бабушка как будто и ласково встретила девочку: «Юленька, солнышко», но почему-то Юля застывает при ней и слова не может вымолвить. Тяжело пришлось Агафонову. Он уводил Галю с дочкой и целыми днями скучал на пляже.

Там встретился с двумя старыми приятелями, с которыми прежде по вечерам искал приключений. Привел к себе, поставили под шелковицей стол, стали вспоминать. Парни смотрели на жизнь кисло: они работали рядовыми инженерами и не надеялись на большие перспективы. Нехотя, с раздражением они признались, что их некогда могучие отцы теперь на пенсии, и Агафонов понял, что они чувствуют себя обманутыми на празднике жизни. После трех рюмок приятели ободрились, начали его поддевать: ты, мол, пролетарий, а жизнь все-таки одна… Почему-то Агафонов оправдывался: у него и рыбалка есть, и охота, а летом на Оби такая жара, что люди купаются.

Они оценили свежепосоленную рыбку и маринованные подберезовики, но добавили к пролетарию еще и кулацкую жилку. Они все подшучивали, а он все пытался убедить, как хорошо живет… даже заочно учится. Галя обиделась, прикрикнула на гостей:

— Ваш пролетарий еще министром станет! За честь почтете, что за одним столом сидели.

— Станет — почтем, — спокойно ответил один приятель, сын бывшего директора института. — Да вы не горячитесь. Шуткуем, разве не понятно?

— Они шутят, Галочка, — согласился Агафонов.

Он не обижался на них. Пусть потешатся. Но за ним было то, чего здесь давно по видели: он побывал по ту сторону обыденной жизни, в пекле, где горело все — природа, техника, люди. Он ощущал в себе напряженность воюющего мужчины. Но это им не нужно. Они дома, на родине, на разветвленных корнях семейного благополучия. Под Агафоновым на Севере была лишь вечная мерзлота. Куда же ему возвращаться, как не домой?

— Я доволен, — продолжал он. — Даже если ахну под лед или засну на морозе — не пожалею. Я хозяин на своем пиру!

Приятели подняли рюмки, терпеливо смотрели на них, ожидая конца его речи.

— Так за что пьем?

— Думаю поставить здесь дом в два этажа. Объясняю для простоты коттедж, чтоб сауна, гараж, подвал для солений-варений… Выпьем за мой дом!

Когда Агафонов провожал гостей, все трое долго в обнимку пошатывались и весело смеялись.

Наутро он с тяжелой головой мучился, вспоминал хорошую мысль, пришедшую вчера. Главное, все помнил: отлично посидели, а вот мысль забыл. Спросил у жены:

— Я вчера кое-что говорил. Не забыла?

— Дружки твои — стодвадцатирублевые работнички. Распинался перед ними…

— Я хочу дом построить, — сказал Агафонов.

Жена пожала плечами: дело, мол, хозяйское, хочешь — строй. И добавила для ясности:

— Тебе еще пять лет учиться.

О том, что она на третьем месяце беременности, Галя не вспомнила. Муж это знал не хуже ее.

— Выучимся, Галочка. Жизнь еще большая!

И они вернулись в Сибирь. Агафонов взялся за баранку, и лето незаметно сменилось осенью. Над окраиной города пролетел гусиный клин; вытянув длинные шеи, птицы плавно неслись к югу и печально гоготали. Агафонов как будто очутился с ними. Пространство вокруг него было огромным, несмотря на бетонки, железнодорожные линии и трубопроводы. Агафонов ощущал его как часть своего существа… А за осенью явилась зима с ее зимниками, разлукой и постоянной Галиной тревогой. Как ни старался Агафонов быть поближе к семье, это почти не удавалось. Его колонна возила грузы железнодорожным строителям, выдвинувшимся далеко на север. Когда шоферы останавливались на ночевку, над ним посмеивались: «Родит твоя баба, чего колготишься?» Разворачивали тормозки, откупоривали термосы. «Уважьте, мужики», — улыбался Агафонов. И спустя полчаса, браня настырного Агафонова, шоферы давили «на газа». Большинство в колонне было неженатых или разведенных, и волнение Агафонова им нравилось, согревало душу.

В декабре у него родился сын Никита, родился в разгар зимней кампании, и Агафонов узнал об этом по радио. Первый месяц он никак не мог полюбить мальчика и стыдился этого. Ему казалось, что это ненормально.

Гале с ним было легко, только одно не нравилось: он хотел бросить свою заочную учебу. Она видела, что к высшему образованию муж равнодушен, и делала за него контрольные работы. Он предпочитал стирать, привозить продукты, гулять с сыном. «Сережа, помнишь? Твои друзья смотрели на тебя как на второй сорт. Тебе нужен диплом!»

Агафонов повез на экзамены мешок муксунов и успешно сдал сессию. Вернулся с чемоданом подарков и, выложив на стол игрушки, парфюмерию и грампластинки для Юлии, показал Гале чертеж с планом будущего дома.

— Если будешь учиться — построим, — сказала она. — Иначе слышать не хочу.

Он повернулся к падчерице:

— Смотри, Юля. В два этажа. Выйдешь замуж — возьмешь второй этаж. Годится?

— Мы его построим? — удивилась девочка.

Агафонов вытащил из манежа Никиту, стал делать ему «козу» и приговаривать:

— Все построим. Верно, Никита? Все построим!

Четыре года Агафоновы проводили отпуск в Грушовке, строили дом. На самое первое, «закладочное» угощение пригласили соседей и подарили всем по балыку и паре ондатровых шкурок. Агафонов с волнением сказал, что решил вернуться на родину. Среди приглашенных были шоферы, механики, прораб мужики крепкие и хозяйственные. Его слова восприняли одобрительно и предложили помощь. Подвыпив, дед гордо огляделся и потребовал от старика Москаленко передвинуть забор на целый метр: когда-то Москаленки захапали чужую территорию, и нынче при поддержке внука-сибиряка дед решил вернуть свое. Однако Агафонов, не дослушав дедовского объяснения, заявил, что признает исторически сложившуюся границу и что любит все семейство Москаленков. В первое лето Агафонов забетонировал фундаменты под дом и летнюю кухню и закончил большой погреб размером в двадцать квадратных метров. Его ладони обросли ороговевшими мозолями и с трудом сгибались.

Агафоновы возвращались на Север через Москву, заехали к Валериану и были опечалены. Старший брат стал шахматным тренером и, наверное, уже закисал от предчувствия бесполезности; во всяком случае, его тесть и теща, у которых он жил в примаках, с тайным злорадством поглядывали на зятя, когда Агафонов рассказывал о своих планах, словно хотели лишний раз пришибить Валериана свежим примером более удачливого человека. «На черта тебе эта столица? — спросил Агафонов. — Плюнь! Поехали со мной». Но Валериан и слышать не хотел. И на Агафонова смотрел свысока. Чудило!

Во второе лето Агафонов поставил летнюю кухню и гараж. Зимой его назначили начальником отдела эксплуатации автотранспорта, и шоферы стали обращаться к нему по имени-отчеству. В третье лето привез вагон с лесом и возвел стены. В четвертое — сделал все столярные работы и покрыл крышу шифером. Двухэтажный дом был готов. Рядом с ним старая глинобитная развалюха казалась жалким курятником. Агафонов пригнал бульдозер. Бабушка закрыла глаза сморщенной рукой, тихо всхлипывала. Он сам сел за рычаги, поднял нож и включил скорость, подминая высокие стебли желтых шаров. Через десять минут от старого дома осталась пыль. Никита подпрыгивал и радостно ругался должно быть, научился у строителей. Ноги у Агафонова были как деревянные.

— Ловко, — одобрительно вымолвил бульдозерист. — Рука мастера!

— Теперь можно помирать, — сказала бабушка. — Кто ж знал, что я доживу до такого горя?

— С ума сошла, старая! — крикнул дед. Огромный ожог на его лице побелел.

Галя и Юля с жалостью смотрели на Агафонова.

— Люди! — рассердился Агафонов. — Чего зажурились? Строили надрывались. А построились — зажурились… Юля, врубай магнитофон!

— Не надо, — попросила Галя. — Успокойся.

— Ой, Галочка, ты моя родненькая, — заголосила старуха. — На что мне тот дворец? Отдай мою мазанку, не хочу ваших хоромов! — Она схватила обрезок доски и швырнула в рокочущий бульдозер.

— Юля, врубай музыку! — велел Агафонов. — Тут надрываешься, а они панихиду служат. Что за народ?

Галя взяла дочь за руку, но Юля вырвалась и подбежала к старухе.

— Бабушка, не плачь! Вам хорошо будет, вот увидите.

Агафонов повернулся к бульдозеристу: надо было расплатиться, да и нечего тут торчать чужому человеку. Тот увлеченно пялился на девчонку. С чего бы? Юля была в старой майке, тесной в груди. Ясно, отчего пялился. Выросла барышня, совсем выросла…

— Держи гроши! — крикнул Агафонов парню. — Бывай здоров!

Потом пригнал самосвал и вывез обломки. Он понимал, что разрушил родовое гнездо. Под глинистой пылью обнажалась сухая земля. Тени удлинились, стали расти. От водохранилища потянуло сыростью. Не гнездо, а тень гнезда. Символ. Он обрубил лопатой корни раздавленных желтых цветов. Вспомнил, как попрекали его старшим братом; загубили Валериана интеллигентской заумью!

Агафонов отшвырнул лопату, прошелся по чистому месту взад-вперед. Не верилось, что это конец. Где же праздник? Он сделал невозможное. Ура Агафонову! Ура упорству и силе! Ура живой жизни!

В небе летела стая белых «николаевских» голубей. В тридцать четыре года Агафонов увидел, как промерзшая зимняя дорога через болотистую тайгу вышла к твердому берегу.

5

Хохлов прочитал дело Агафонова и по судейскому обычаю стал размышлять о причинах и условиях, способствовавших совершению преступления. Суд первой инстанции признал Агафонова виновным в злостном хулиганстве, осудив на два года лишения свободы. Особых размышлений не требовалось, чтобы установить, что Агафонов мстил потерпевшему Кузину. Суд разобрался в этом безошибочно. После отказа Кузина жениться на Юлии Агафоновой подсудимый Агафонов, находясь в квартире Кузиных, избил бывшего жениха и оказал сопротивление участковому инспектору.

Появление милиции в разгар ссоры показалось Хохлову подготовленным. Возможно, Агафонова спровоцировали на драку, но в деле пока не находилось зацепки для подтверждения этого предположения. Вообще, заметил Хохлов, дознание по этому простому делу проведено односторонне: Агафонов представлен злобным собственником, владельцем двухэтажного коттеджа, готовым ради своих интересов на любое правонарушение. Однако из характеристики Агафонова и речи общественного защитника следовало обратное: он отличный специалист, отзывчивый товарищ. Даже при всем стремлении коллектива автобазы выгородить своего работника не стоило сбрасывать эту характеристику со счетов.

Хохлов вспомнил приход грушовской старухи: как она сидела на лестнице и настойчиво отправляла его поужинать. Вслед за ней он как будто увидел свою мать — темный силуэт в летних сумерках. Он снова испытал приглушенное чувство вины.

Хохлов поглядел в окно. Там раскачивалась птичья кормушка, треугольный пакет из-под молока с дыркой в боку, и три воробья ловко ныряли в эту дырку по очереди, словно играли. Хохлов открыл форточку, за шпагат вытащил пакет и насыпал туда крошек. Он подумал о дочери. Что там с ней в пансионате? Воробьи перелетели на голую ветку клена, обеспокоенно крутили головами. Они выглядели веселыми, но Хохлов понимал, что так лишь кажется ему из теплого кабинета. Он вывесил кормушку и вернулся к столу. Спустя несколько минут он сидел все над одной и той же страницей, пытаясь перебороть тревогу за Шурочку. «Что за бабское нытье! — одернул он себя и заставил вспомнить об Агафонове. — Значит, он вернулся с Севера, построил дом, обжился, приготовился сыграть свадьбу дочери… Может, позвонить в пансионат?.. Я тоже отец». — Он не заметил, как стал связывать свое положение с положением Агафонова и искать путь к его оправданию.

Хохлов нашел, что события выстраивались следующим образом. Студент Игорь Кузин и воспитательница детсада Юлия Агафонова подают заявление в загс, объявляют о предстоящем бракосочетании и вместе с родственниками отдаются предпраздничным заботам. В разгар приготовлений Юлия сообщает: свадьба но состоится, они с Игорем поссорились. Агафоновы не могут в это поверить. Отвергнутая невеста — позор для семьи. Поэтому Агафонов встречается с Игорем, требует объяснений. Ответ Кузина звучит как насмешка: «Разлюбил!» Агафонов идет к матери Кузина, он с ней давно знаком и ждет понимания. Однако она повторяет то же: разлюбил, сердцу не прикажешь. Ничего не добившись, Агафонов начинает допрашивать Юлию, пытаясь узнать причину разрыва, и не раз доводит девушку до слез. Его жена заступается за дочь, супруги ссорятся. Тем временем минует срок свадьбы, и вся Грушовка узнает о позоре Агафоновых. Рождается слух, что бывший жених уже встречается с дочерью начальника областного управления торговли. Судя по вопросам адвоката и уклончивым ответам Игоря Кузина, это похоже на правду. Но оскорбленный Агафонов, уже зная о предательстве Кузина, бездействует и лишь через две недели предупреждает Кузиных по телефону, что придет для денежных расчетов. По его утверждению, Кузина брала у него взаймы пятьсот рублей. Кузина это отрицает. Расписок нет. Из показаний милиционера ясно, что она вызвала его, опасаясь драки. Но вызвала на десять минут позже прихода Агафонова. Для чего ей понадобились эти десять минут? Логично предположить: она сама хотела дать Агафонову время для драки. И, к сожалению, он использует эту возможность. Даже успевает разбить стулом цветной телевизор. За неуплаченный долг.

Все-таки этот Агафонов дурак, подумал Хохлов, нет бы стать выше и мелкой подлости Кузиных, и морального давления Грушовки, жаждущей возмездия. Ведь ничего не добился, встав на одну доску с Кузиными. Наверное, сейчас сидит в камере и кусает локоть. Осужденный, обманутый, униженный.

А Кузины? Что с ними делать? По какой статье? Рано или поздно их накажет сама жизнь. Приходится выбирать такую формулировку, ибо правосудие не всегда карает порок. Порой оно умывает руки. Или опускает руки? Или руки коротки? Коротки — так точнее… Для них пока нет статьи. Кузиных могла наказать только Грушовка. Если бы они жили там, они бы полной мерой ощутили неотвратимость наказания. Но за пределами поселка можно было не бояться ничьего осуждения, как не боялся этого и сам Хохлов, зная за собой свою вину перед матерью. По какой же статье ему судить себя?

Попытка Грушовки усовестить Кузиных кулаками оказалась наивной и дала основания считать действия Агафонова опасными в общественном отношении.

Правда, адвокат утверждает, что произошла судебная ошибка, и ссылается на «Комментарий к Уголовному кодексу», где прямо говорится: «Не могут быть квалифицированы как хулиганство действия, совершенные не из хулиганских побуждений, а по другим мотивам, например, на почве личных неприязненных отношений и т. п.». Хорошо, допустим, мы учтем это. Но изменятся лишь статья и наказание, а в сущности все останется на прежних местах: Грушовка снова в дураках. По статье «Умышленное легкое телесное повреждение или побои» Агафонов скорее всего отделается шестью месяцами исправительных работ или штрафом. И будет счастлив, что вышел на свободу и вернулся в Грушовку. Стриженный наголо, провонявший затхлым воздухом тюрьмы, с клеймом судимости.

Даже адвокат не пытался его оправдать из-за очевидности проступка. Он заботился лишь о смягчении приговора.

Завтра под председательством Хохлова суд второй инстанции должен будет решить судьбу Агафонова, только одну его судьбу, а судьба Грушовки давно уже решена. Она всегда умела добыть харчи, защититься и постоять за своих. Ее опыт не умер, но стал ненужным. «А ненужный опыт, — подумал судья, когда-нибудь становится опасным. Он должен принадлежать истории, а не современной жизни».

6

Цыганков бежал сильно и размашисто, на Шурочку не оглядывался. Она видела его красный свитер, ныряющие рывки плеч, легкий мах лыж. Отставала. Но бежала не расслабляясь. Приятель Цыганкова Адам со своей подружкой Марго плелись далеко сзади прогулочными шажками. Шурочка вспомнила: Цыганков предупреждал, чтобы она не обращала внимания, если Марго вздумает ее ревновать к нему, на Марго находят такие причуды…

Красный свитер скрылся за выступом леса, и Шурочка осталась одна на широкой просеке. Она обернулась. Искрится снег, испещренный петлями заячьих следов. Возле елок отпечаталась частая строчка других следов, наверное лисьих. На еловых лапах — как будто новогодняя вата. Шурочке почудилось, что из леса кто-то смотрит. Она добежала до поворота, а там стоял Цыганков поперек лыжни и поджидал ее. Шурочка подъехала и, чтобы не наехать на его лыжи, легко свернула на нетронутый наст. Она ощутила терпкий запах мужского одеколона.

— У меня крепление болтается, — сказала Шурочка, выставив правую ногу.

Цыганков присел, взял ее за щиколотку, сильно подергал ботинок. В его темных волосах, чуть примятых шапочкой, блеснуло несколько седин. Ей захотелось потрогать эту близкую вытянутую мускулистую шею.

Шурочка легко толкнула Цыганкова, засмеялась, и он повалился на бок, задрав вверх лыжи. Она бегом рванулась вперед, часто отталкиваясь, и по-прежнему смеялась. Знала, что сейчас он догонит ее, и с веселым любопытством ждала: что будет дальше? Солнце и снег светили прямо в глаза, и у нее было ощущение, что она — в море.

Цыганков обошел ее по целине и снова встал поперек лыжни, широко растопырив руки. У него даже на шапочке прилип снег. Шурочка могла сойти в сторону, но она закричала, зажмурилась и нарочно налетела на него. Ей показалось, что они падают. Цыганков покачнулся, но устоял. Шурочка открыла глаза. Он поцеловал ее. Она уперлась кулаками в его грудь, изогнулась и уворачивалась от новых поцелуев. Цыганков сжал Шурочке голову и сказал очень серьезно:

— Шурочка, ты замечательное существо!

Она больше не уклонялась, улыбнулась и снова зажмурилась. Ей стало хорошо и интересно.

Об этом Шурочка и мечтала, когда ехала сюда с Цыганковым. Как ей не хватало этого прежде! До сих пор она чувствовала противоречие между своей размеренной жизнью в родительской семье и студенческой группе, где, играя нетрудные роли дочери и ученицы, как будто заглушала в себе свое предназначение, и между этим предназначением — быть женщиной. Шурочка видела, как подруги теряют себя в коротких, без любви, романах, как мать скрывает, что уже разлюбила отца, как большинство ее знакомых женщин словно замерли на перекрестке дорог и решают, какому следовать указателю: то ли исполнять свой материнский, семейный долг, то ли искать неведомое, загадочное, неповторимое?

…Шурочка быстро скользила по лыжне. От поцелуев и солнца ей было горячо, ветер чуть примораживал щеки.

Цыганков шел позади, подгоняя ее молодецкими возгласами:

— Поберегись! Ожгу!

Доехав до ручья, они катались с обрыва вдоль снежных холмиков, укрывавших маленькие сосны, и порой с любопытством, долго смотрели друг на друга, но больше не целовались. Шурочка вспомнила Митино предостережение, рассмеялась. Они только что съехали вниз. Вокруг стояла тишина. Шурочка повернулась к Цыганкову и, дразня его, сказала:

— Знаешь, что мы разные поколения? Ты родился в эпоху послевоенного восстановления, а я — в эпоху телевизоров и холодильников. Ты — романтик, а я — реалистка. Ты честно врешь про любовь, а я тебе не верю, но все равно мне хорошо.

— Что? Вру? — спросил Цыганков, строго глядя на нее.

— Разве нет? Обыкновенное влечение, а ты — «необыкновенное существо», «любовь»… Я ведь вправду реалистка!

Он подошел к ней, зачерпнул горсть снега и ловко сунул снег ей за воротник.

Шурочка ойкнула, бросила палки и стала вытряхивать снег, ругая Цыганкова дураком.

— Какие мы сердитые! — удивился он.

— Да ну тебя, — спокойно вымолвила Шурочка. — Терпеть не могу грубые шутки. — Она тоже зачерпнула снега и подозвала Цыганкова.

Он наклонил голову и обреченно приблизился. Однако Шурочка выбросила снег себе под ноги и шлепнула его по виноватой шее с завитками темных волос на затылке.

— Не дождешься от меня такого! — упрекнула она. — Ишь романтик!

Цыганков выпрямился, с шутливым выражением озноба фыркнул и передернул плечами. Перед ней стоял сильный высокий мужчина, но она ощутила в себе какую-то странную силу, которая как будто возвышала ее над ним.

Он растерянно улыбнулся новой, простой улыбкой. Шурочка подняла руку и, чуть запнувшись, поправила на нем сбившуюся набок шапочку. Это заботливое движение далось ей с трудом, и она, заметив, что он уловил ее нерешительность, почувствовала такой стыд, словно Цыганков увидел ее всю до дна.

Шурочка взяла палки и побежала, проваливаясь, по хрусткому плотному снегу. Он не стал ни догонять, ни окликать ее.

Вскоре их нашли Марго с Адамом, начали подшучивать, что, мол, вы с первого же дня отрываетесь от коллектива, а ведь куда торопиться? Некуда торопиться, и так далее в дружеском, чуть свысока, тоне, не таившем пошловатой уверенности в том, что им известно, чем это все кончится, но они нисколько не возражают и даже поощрили бы, если бы не знали, что это совсем не ново…

Большие персидские глаза Марго оценивающе окинули Шурочку, охватывая ее фигуру и не встречаясь с ее взглядом. Она как бы удостоверилась в том, что Шурочка цела и невредима, и сказала, глядя в небо над чернеющими за ручьем соснами:

— Завезли меня в степь! И чего поперлась, домашнее животное? — Подняв руки, по-домашнему потянулась, поводя полными плечами. — Ох-хо-хоюшки… Шашлык бы сообразили, что ли?

Ее тяжелая красота притягивала к себе, и Шурочка, видя Марго рядом с худощавым, нервно заряженным Адамом, уже успевшим дважды съехать с обрыва, подумала, что они не подходят друг другу.

Услышав о шашлыке, Адам сморщил свой крупный заостренный нос и пробормотал:

— Ага, вот и любимая тема! Тебе бы родиться коровой…

— А тебе дятлом! — беззлобно огрызнулась Марго.

Шурочка знала, что они не ссорятся, а просто у них такая манера разговаривать. Она чувствовала симпатию к друзьям Цыганкова, таким же независимым, как и он, людям, не желавшим участвовать в борьбе за вещественное благополучие, в той самой давке-борьбе, в которую ровесники Шурочки мечтали ворваться…

Накатавшись и опьянев от свежего воздуха, они вернулись в пансионат. Возле кочегарки стояли расписные санки, запряженные гнедой, темно-красной масти лошадью. Яркий голубой кузовок, аляповато раскрашенный красными маками, почудился вынесенным сюда, на заезженный серый снег проезда, из деревенской старины. Марго сбросила лыжи, залезла в санки и, сдернув шапочку и разметав волосы, пропела:

— Пара гнедых, запряженных зарею…

Шурочка тоже залезла и потребовала, чтобы их покатали.

— И пьем дыхание девы-розы, быть может, полное чумы! — продекламировал Адам, разматывая вожжи. Цыганков вспрыгнул к нему на козлы.

— Н-но, милая!

Скрипнул снег, и, как ни странно показалось Шурочке, лошадь послушалась Адама, санки поехали. Куда?

— Гони! — крикнула Марго. — Гони, золотой, брильянтовый!

Адам шлепнул вожжами, причмокнул.

— Стой! Стой! — послышалось сзади.

— Гони! — снова крикнула Марго.

За ними бежал высокий подросток в армейском ватнике. Он на ходу запрыгнул в кузов, перегнулся на козлы и схватил Адама за плечо.

— Мальчишечка! — воскликнула Марго, обхватила, смеясь, подростка, и он оказался у нее на коленях.

Санки остановились. Он сразу затих, и Марго отпустила его.

— Вставай, — поторопила она. — Или пригрелся у тети?

Подросток сорвался с ее коленей и обругал всех спекулянтами.

— Слушай, комсомолец, как зовут тебя? — спросил Цыганков.

— Приехали культурно отдыхать, вот и отдыхайте! Тут у нас и большие люди отдыхают… Охота покататься — уплатите, как положено, без хулиганства.

— Какой молодец! — улыбнулась Марго. — Сразу раскусил, что вы, мальчики, не «большие люди». А зовут его Федя. Правда, Федя?

— Меня зовут Олег, — возразил подросток. — Не надо больше хулиганить. Я за лошадь отвечаю. — Он взял лошадь под уздцы, сильно потянул на себя, разворачивая санки.

…Во время обеда в большом овальном зале столовой Шурочка уловила на себе несколько любопытных взглядов. Проходя мимо «шведского стола», услышала, как кто-то вполголоса обронил:

— Вот вам и недостающий стимул…

В интонации скрывалось что-то манящее. Шурочка повернулась — на нее смотрел сорокалетний мужчина спортивного типа, выбритый до костяного блеска. Рядом с ним стоял еще кто-то, грузный, медведеобразный, с простонародным курносым лицом. Она брезгливо повела плечами.

Марго тоже повернулась и потом, когда Цыганков с Адамом пошли к «шведскому столу» за салатом, наклонилась к Шурочке и объяснила:

— Вот те, возле колонны, — сейчас не смотри! — это большие люди. Тот, помоложе, суперменистый, — большой человек. А мишка косолапый — просто могучий.

— И смотреть не хочу! — ответила Шурочка.

После обеда зашли в бар, выпили кофе, слушая и не слыша играющий магнитофон и разговаривая о планах на вечер. Мужчины предлагали повторить лыжную прогулку, Шурочка их поддерживала, но Марго недовольно кривила губы.

Адам насторожился, заметив кого-то у стойки, и вдруг радостно загорелся, закивал головой. Цыганков тоже кивнул в ту сторону. Кому?

Большой человек улыбнулся повернувшейся Шурочке и направился к выходу.

— Вы с ним знакомы? — осуждающе спросила она у ребят.

— Они будут знакомы, — сказала Марго. — К общему удовольствию. Лично я готова прокрутить грандиозное динамо, а дяди организуют нам культурную программу.

Пожилая барменша, по-домашнему приветливая с отдыхающими, подала на стол бутылку шампанского и шоколад.

— Велено вас угостить. Кушайте на здоровье.

— Не надо, — сказала Шурочка.

— Почему? — возразила Марго. — Пусть остается… Я же говорила! Лиха беда начало.

Они выпили вино, и Шурочка тоже пила, чтобы не нарушать компанию. Цыганков с уважением говорил о Большом и Могучем.

После бара он играл в карты с Адамом, а Шурочка и Марго пошли к себе в номер. Марго переоделась в зеленый халат и лежа читала журнал. Шурочке не хотелось ни спать, ни читать.

— Зачем заигрывать с дядьками? — спросила она. — У них одно на уме.

— Много ты понимаешь, — не отрываясь от журнала, ответила Марго. Думаешь, у Цыганкова или у тебя на уме другое? У всех одно и то же.

— Гадости ты говоришь, Марго!

Марго перевернула страницу. Ее лицо, освещенное отраженным от журнальной страницы светом, было спокойным.

Шурочка вспомнила; как Цыганков и Адам чрезмерно живо раскланивались в баре.

— Ты гадости говоришь! — повторила она и выхватила журнал.

— Чего взбесилась? — спросила Марго. — Мальчики рано или поздно предадут нас. Тебе не нравится? А что прикажешь? Других мужчин у нас нет… Отдай журнал!

— Как не стыдно! — Шурочка бросила журнал на стол. — Ты сама предаешь. Уже предала!

— Дурочка, — усмехнулась Марго. — Они только снаружи очень славные, независимые. Но но мужчины. У мужчин должна быть не одна мускулатура. А у них что? Одни запросы и амбиции. На пари они могут прыгнуть хоть с десятого этажа. Только это не смелость, а боязнь показаться трусом. А где не нужно прыжков, а нужно просто жить и чего-то достигать, они, видите ли, не хотят приспосабливаться и ловчить. Потому и не добились ничего. Ездят летом на шабашку и зарабатывают на красивую жизнь. Не добьются ничего. До пенсии будут младшими научными сотрудниками.

— Не думала, что ты такая злая, — сказала Шурочка и вышла.

Цыганков и Адам по-прежнему играли, сидя на кровати. Увидев Шурочку, Адам пожаловался ей, что продул кучу денег и что приятель играет только на наличные.

— Почему о вас говорят, что вы ничего не добились в жизни? — спросила она.

— Мы всего добились, — сказал Цыганков, кладя на одеяло трефового короля.

Адам смешал карты.

— Шурочка, деточка, посиди рядом, — попросил он. — Может, удача придет. У тебя есть деньги? Займешь?

— Не займу.

— Молодец, — похвалил Цыганков. — Адам принципиально не платит долгов. Ты его раскусила.

— Гадости говоришь, — сказала Шурочка. — А еще друг…

— Что ж делать? Он действительно не платит. Тебя Марго подогрела? Ты ее не слушай. Да, мы несостоявшиеся карьеристы и вообще беззубые волки. Но жизнь все равно прекрасна, не будем ее портить.

— Не журись, малышок! — улыбнулся Адам. — Не хочешь занимать, давай вместе играть против него.

— Хорошо, — согласилась Шурочка. — Но ты должен выиграть.

Она сходила за кошельком, и стали играть.

Цыганков сдавал карты, ласково глядя на нее. Он трижды проиграл. Она хлопала в ладоши, подзадоривала Адама.

— Ты приносишь счастье, — похвалил Адам Шурочку, явно поддразнивая партнера.

— Счастье! — весело сказал Цыганков. — Ну пусть я добьюсь власти над сотней или тысячей таких же, как и я. Неужели я стану для тебя привлекательнее? Боюсь, не стану. Человек привлекателен, когда счастлив.

Он проиграл еще несколько раз. У Шурочки было уже рублей тридцать выигрыша, которым поделился с ней Адам. Она злилась. Из-за Марго? Из-за того, что мальчики предадут?

Шурочка положила деньги на стол и сказала:

— Я не так воспитана… Спасибо за развлечение, граждане гусары. Что-то скучно с вами.

Цыганков поймал ее за руку и попросил Адама сходить проведать Марго. Шурочка с усмешкой глядела на него, но не пыталась освободиться. Пусть подержится. Ей было смешно от этого старомодного жеста Цыганкова.

Адам ушел. Шурочка услышала щелчок замка. Второй дурацкий поступок, подумала она, их заперли для выяснения отношений, но ведь Цыганков пока ни в чем не виноват перед ней, что ему выяснять?

— Я еще в школе отвыкла держаться за ручку, — сказала она насмешливо. Тебе хочется повторить, что я замечательное существо?

— У Марго маленький пунктик: дескать, мы прозевали места на званом пиру жизни. — Цыганков обнял ее. — Ты избалованное чудо, Шурочка. Ты каждую минуту новая.

— Я хотела тебе сказать, что у тебя вонючий одеколон.

— Ты и злая, и порочная, и целомудренная… — Он стал целовать ее.

Шурочка не отвечала на поцелуи, смотрела поверх его головы в окно. По деревенской улице ехал грузовик с досками. Шурочке захотелось закрыть глаза. За деревней на холме тянулось снежное поле, упиравшееся в сосны. Зажмуриваясь, она еще видела небо над соснами, потом стало темно. Руки Цыганкова сковали ее. Она то обнимала, то отталкивала его. И словно теряла сознание.

Потом он, уже умиротворенный, расслабленно ласкал ее, с улыбкой смотрел на ее наготу, не давал ей укрыться и повторял, что она — чудо.

Она молчала, отвечая ему стыдливой улыбкой. Но вдруг подумала, что он уже знает ее тайну, и стала оправдываться. Цыганков засмеялся, успокоил ее, что он цивилизованный человек и не собирается ревновать к мальчику Юре из десятого «Б». Все естественно.

— Ты еще ребенок, — сказал он, целуя ее.

И снова его руки сковали ее, и снова она словно погрузилась в душные жаркие волны.

Они не заметили, как на дворе загустели сумерки и наступил ранний зимний вечер. За окном загорелся на столбе фонарь. При его свете Шурочка видела, как блестят у Цыганкова глаза. Она вспомнила свою бабушку, которая осудила бы ее сейчас, и спросила:

— Почему ты до сих пор не женился?

— Давай поженимся? Хочешь?

— А ты вправду хочешь?

— Не знаю. По-моему, это не очень важно. Но если ты хочешь, я готов.

Она взяла его за волосы на затылке и стала трепать, смеясь и приговаривая, что впервые слышит, чтобы так разговаривали о женитьбе. Цыганков крякал и терпел.

Но Шурочка тоже не собиралась замуж, и без того было хорошо. А замужество — это хлопоты, новые тревоги родителей, непонятные обязательства. Зачем?

— Нет, ты все-таки ненормальная! — сказал он. — Чтобы девушка не хотела замуж? Такого не бывает. Или думаешь найти кого-то получше?

— Может быть, — передразнивая его, ответила она. — Но если хочешь, я готова.

— Так человечество вымрет, Шурочка.

— А почему оно должно быть вечно?

В своей радости Шурочка была как будто на острове и смотрела с этого острова назад, на родительский дом, зная, что больше не сможет жить по его законам.

— Наверное, я действительно порочная, если так говорю о человечестве? — спросила она. — Я же реалистка! Я даже повторю, что мы не любим друг друга. Просто нам пока хорошо… Но это распоряжается природа.

Цыганков закрыл ей рот ладонью.

— Не надо, милая, бога гневить. Ты еще знаешь жизнь не дальше отцовского бумажника.

Шурочка легко шлепнула его по щеке, он отпрянул.

— Это лишнее, — удивленно произнес он.

— Прости, никогда не закрывай мне рот, — объяснила она. — Может, ты хотел сказать, что я чересчур красноречива? Или у тебя другая точка зрения на любовь?

— О любви не говорят, об ней все сказано. Но я вполне представляю тебя своей женой, — снисходительно сказал Цыганков. — От тебя глаз не оторвешь.

Прошло пять дней. Еще оставалась целая неделя каникул, и Шурочке казалось, что это очень-очень много. Она с удовольствием подолгу бегала на лыжах, каталась с гор, по вечерам танцевала в клубе под музыку оркестра старшеклассников из местной школы. И каждую минуту она ощущала себя какой-то новой, словно уже наступила весна.

За несколько дней отдыхающие перезнакомились, установили ровный приятельский тон общения. Даже Большой и Могучий не выделялись среди остальных. Могучий с медвежьей галантностью кланялся Марго, когда приглашал ее, и, танцуя под быструю музыку, выпячивал грудь и живот и выдавал такую азартную чечетку, что ему аплодировали. Может, аплодировали чуть сильнее, чем аплодировали бы другому, но сам Могучий тут был ни при чем. Его звали Иваном Ивановичем, Марго же обращалась к нему с игривой фамильярностью лишь по отчеству, часто с ним танцевала и легко принимала его внимание. Адам глядел на ее кокетство сквозь пальцы.

Товарищ Ивана Ивановича, Игорь Андреевич, пытался ухаживать за Шурочкой. А что она? Смотрела только на Цыганкова, и тот в шутку заметил ей, что не обидится, если она разок-другой спляшет с Игорем Андреевичем. И Шурочка послушалась. Игорь Андреевич танцевал играючи и шепотом говорил ей на ухо, что у нее необыкновенно смелые глаза, что с такими глазами бывают либо очень счастливыми, либо совсем несчастными. Больше он не сказал ничего особенного, но она почувствовала: если захочет, может увлечь его. Немного удивилась Цыганкову: почему он сам подталкивал ее к Игорю Андреевичу?

За столиком в баре между Цыганковым и Игорем Андреевичем случилась небольшая неприятность. Игорь Андреевич вытащил из бумажника деньги, попросил Цыганкова принести коньяку, апельсинов и пепси-колы. Цыганков тоже достал деньги и предложил ему:

— Может, вы сходите?

Тот слегка прищурился, потом улыбнулся и, взяв деньги, направился к стойке.

Цыганков посмотрел на Шурочку, как будто проговорил: «Ты видела, как я обращаюсь с этими Большими и Могучими? Пусть знают!» Но ей стало неловко за него, она отвернулась.

— Игорь Андреевич настоящий умница, — пожурил Цыганкова Иван Иванович. — И деньжат у него поболе твоего, и возможностей. Ценить его надо.

— То есть как? Чего угодно-с? — Цыганков изобразил, что снимает шляпу. — Нет, мы бедные, да гордые.

Марго отвлекла Ивана Ивановича, разговор на том кончился.

Вечером Шурочка прямо высказала Цыганкову, что ей не понравилось его поведение, а он раздраженно ответил, что обойдется без ее советов.

— За что ты меня обижаешь? — спросила она. — Я же хочу, чтобы ты оставался самим собой!

И они поссорились.

Правда, наутро Цыганков извинился, и мир был восстановлен. «Это я виновата, — думала Шурочка. — Он ради меня не хочет никому уступать… Боится обнаружить, что Игорь Андреевич подавляет его». Она решила в следующий раз вмешаться и поддержать Цыганкова.

Днем Иван Иванович объявил, что приглашает молодую компанию на ужин в зимнем лесу. Приглашение было принято. В ранних сумерках расписные санки, запряженные гнедой лошадью, повезли всех к назначенному месту.

На поляне, окруженной соснами, кем-то были выложены пирамидкой сухие поленья, с дощатого стола и скамеек сметен снег. Подросток-возница вытащил из саней большую кастрюлю с мясом, развел огонь и принялся носить к столу бутылки и свертки.

Снег лежал розовый, а в ложбинах — синеватый. Солнце уже село. На закате разлился яркий красно-розовый свет и плавно соединялся с зеленовато-фиолетовыми сумерками.

Пока прогорали дрова, Иван Иванович велел откупорить одну бутылку. Шурочка прежде не пила водки, но выпила почти без страха. Все смотрели на нее. Иван Иванович поднес к ее губам горсть квашеной капусты.

— А вообще-то невкусно! — призналась Шурочка, чувствуя, что от нее чего-то ждут.

— Согласен целиком и полностью! — одобрительно вымолвил Иван Иванович. — Очень невкусно.

За столом происходила веселая неразбериха. Летели вверх искры костра, шатались тени сосен. Пламя отражалось в черных, без белка, глазах лошади.

Разговор еще не установился, еще в нем преобладала гастрономическая тема, еще Иван Иванович, как хозяин, предлагал попробовать то маринованных подберезовиков, то ветчины, то моченых яблок. Но вот прошло несколько минут, вспомнили о кинофильме, объявленном на вечер в клубе, и решили, что не стоит туда торопиться, так как это дрянь несусветная о современном производстве. Марго с простодушным видом стала расспрашивать Иваныча: в чем таится духовная жизнь подобных ему людей дела? Тот, уловив подвох, прижмуривал маленькие глазки, молча смотрел на нее.

— Иван Иванович ужасный ретроград, — усмехнулся Игорь Андреевич. — Льва Толстого перечитывает на сон грядущий.

— А вы? — спросила Шурочка. — Для вашей робототехники требуется любить модернистов?

Игорь Андреевич махнул рукой: мол, какие, к черту, модернисты!

— Предпочитаю техническую литературу и песни Высоцкого, — сказал он. О человечестве думаю в целом хорошо. Женат. Несудим. Какие еще вопросы?

— А можно сделать мыслящего робота? — продолжала Шурочка. — Чтобы вам его было жалко, как человека?

— Ты хорошая девочка, — улыбнулся Игорь Андреевич. Его моложавое твердое лицо приблизилось к ней; на скуле и в углу глаза лежали красноватые отсветы костра. — Давай прокачу тебя на санках?

— Давайте, — согласилась она и посмотрела на Цыганкова. Тот пожал плечами, но ничего не сказал. — Нет, лучше потом, — передумала Шурочка.

— Надо повторить! — торопливо вмешался Адам, словно хотел удержать ее, правда, с опозданием. — Иван Иванович, тост!

Через полчаса поспели шашлыки. Поляна уже казалась обжитой, все чувствовали приятную расслабленность и доброжелательность. Цыганков вспомнил приключения в шабашных бригадах, свою ловкость и предприимчивость. Он разыгрывал в лицах, как брали у него взятки: одни — застенчиво, другие весело, третьи — с презрением. Он как будто хотел раскрыться без утайки, без стеснения и продемонстрировать темные стороны жизни, касаться которых, пожалуй, мудренее, чем овладеть какой-то робототехникой. Однако с ним никто не спорил, его вызов остался незамеченным.

Игорь Андреевич рассказал потом о своей случайной встрече с Высоцким: знаменитый певец был маленького роста и поразительно не походил на супермена, каким его часто представляли. «Поэтому, — признался Игорь Андреевич, — я был разочарован и предложил ему побороться руками. Он не отказался. Я легко положил его. Тут же он потребовал снова бороться. На что он надеялся? Пусть я не богатырь, но кое-какая силенка есть… Сцепили мы кисти — и я медленно ему поддался. Стыдно стало, что ли… Зачем, думаю, настроение человеку портить? Завидую чужой славе? Ведь не в росте и силе все дело…»

Игорь Андреевич вытащил из сумки магнитофон, и над поляной понесся хриплый надрывный голос поющего человека. Слушали молча, с какой-то неловкостью, возникшей от мысли, что этот человек уже умер, а они живут…

Шурочка поправила ворот шубки, запахнулась поплотнее.

— Замерзла? — заботливо спросил Игорь Андреевич и обнял ее за плечи.

— Но-но! — вдруг прикрикнул Цыганков. — Оставьте девушку…

— Зачем так шуметь? — улыбнулся Игорь Андреевич и убрал руку.

— Не ценишь нашей компании, — с досадой сказал Цыганкову Иван Иванович. — Все вознестись хочешь, как петух. Вот прими, Володя, рюмку, охолонь.

— О, вы хозяин! — насмешливо протянул Цыганков. — А мы перед вами малые людишки, вечные младшие научные сотрудники… На нас и прикрикнуть незазорно. Кто ж осудит хозяина?

— Верно: хозяин, — кивнул Иван Иванович. — Даже пансионат мой. Построил для своих работников… А как ты тут очутился, не пойму. Взятку небось дал? Ты ведь тоже мнишь себя хозяином?

— Иваныч! Голубчик! — вмешалась Марго, надвигаясь на него грудью и сдвигая ему набок тяжелый каракулевый «пирожок». — С кем вы спорите? Прямо бог Саваоф и муравей!

— Бог Саваоф! — хмуро повторил Иван Иванович. — Так пусть не богохульствует… Хорошо сидим. На природе. Культурно. Пригласили молодежь для веселья. Чего ж выкобениваться? — Он хмыкнул, но закончил вполне миролюбиво: — Места на всех хватит. А на лето приглашу, может, строить здесь новый корпус…

Цыганков отвернулся от него, выключил магнитофон и буркнул:

— Хватит ему сипеть.

Кажется, у него пропала охота задираться. Он отошел к костру, постоял над мерцающими углями, подкинул в них дров.

— Покатаемся? — снова предложил Шурочке Игорь Андреевич. — По ночной дороге да в саночках?

Шурочка не отвечала, смотрела на Цыганкова.

— Покатаемся? — повторил Игорь Андреевич.

— Иван Иванович, зачем вы так разговаривали с Володей? — задумчиво спросила Шурочка. — Вы же нас унижаете. Почему? Потому что можете пригласить его строить вам корпус? Потому что он не такой, как вы?

— Шура, прекрати! — велел Цыганков. — Не лезь в мужские дела.

— Забавно! Кого я унизил? — удивился Иван Иванович. — Только одно замечание сделал.

— Нет, вы всё прекрасно понимаете, — возразила Шурочка.

— Мать, кончай взбрыкивать, — недовольно сказала Марго. — Никто на тебя не покушается, дыши спокойно.

— Почему ты молчишь? — спросила Шурочка у Цыганкова. — Конечно, они сильные, они все могут… Размазня ты, Володя!

— Александра, к чему эти семейные сцены?! — раздраженно ответил Цыганков. — Избавь. Хочешь, покатайся на санках!

— Заткнули тебе рот, — негромко произнесла Шурочка.

— Да, мать, прокатись, — добавила Марго.

— Володя, чего ты испугался? — спросила Шурочка. — Пусть ты не сильный мира сего — разве это главное?.. — Она шагнула к нему, взяла под локоть. Пошли отсюда?.. Ну пошли?

Цыганков тихо и очень внятно ответил:

— Я тебя прошу: покатайся сейчас на санках!

— Я уйду одна, — пригрозила Шурочка.

Цыганков подвинул ногой неровно горевшее полено и ничего не сказал.

Несколько мгновений она смотрела на его четко обрисованный профиль с движущимися по нему отсветами и ждала. Потом запахнула ворот, подошла к Игорю Андреевичу и попросила отвезти ее в пансионат.

7

Вечером, после семи, Митя должен был привести свою невесту к родителям на смотрины. Хохловы издавна знали ее как одноклассницу дочери, но тем не менее ждали с беспокойством, надеялись действительно рассмотреть в ней то, что подвигло сына к женитьбе.

Митя предупредил, что не надо никаких торжественных застолий, достаточно шампанского и торта. Однако был приготовлен настоящий ужин: икра, грибы, тушеная утка с яблоками, пломбир. В хохловском кабинете поставили стол, который обычно лежал в разобранном виде под супружескими кроватями. В центре стола сияла хрустальная ваза с темно-красными розами; их купил на рынке сам хозяин и на вопрос жены: «Сколько уплатил?» — лишь махнул рукой. Конечно, зимой цветы стоили недешево, но Хохловы могли позволить себе такую роскошь, да и не в цветах было дело, а в том, что отец и мать были поражены решением сына и не знали, как к этому относиться. Они лишь знали, что у Ирины до Мити уже была любовь с другим юношей, а может быть, и не только с ним одним, поэтому смотрели на Митины встречи с ней как на что-то временное, чему не придают большого значения. Теперь все менялось. Они были растерянны и винили себя в гнилом либерализме. Что было делать?

«Я готова Ирину полюбить! — решительно сказала Хохлова. — Пусть она почувствует, что мы ей рады. Ты тоже должен ее полюбить». Она вспомнила, как трудно привыкала к ней свекровь, и надеялась избежать подобного начала. «Повтори за мной, — потребовала Хохлова от мужа. — Я люблю Ирину. Из нее выйдет чудесная жена Мити».

«Дай бог, — ответил Хохлов, не желая повторять ее установку. Однако она продолжала настаивать, начала массировать пальцами виски, упрекать его, и тогда он был вынужден произнести: „Пожалуйста, если так тебе хочется, я готов полюбить Ирину“.»

Надо было начинать добром.

Оба чувствовали, что заканчивается вся прежняя жизнь и что отныне единство семьи уже не будет зависеть только от них.

В назначенный час Митя отпер своим ключом дверь и громко провозгласил: «Это мы!» Хохловы вышли навстречу приветливые, чуть умиленные. Мать поцеловала Ирину в обе щеки, отец помог снять легкую дубленую шубу, и после этого родители, отступив в глубь прихожей, стали рядом, смотрели, как Ирина вынимает из пучка заколку и небрежно расправляет густые светло-коричневые волосы. Как ни вглядывалась Хохлова, она не заметила у Ирины никаких признаков будущего материнства. Девушка провела большими и указательными пальцами по своему черному кожаному пояску, охватывающему в талии зеленое шерстяное платье, и повернулась к Мите. От ее ресниц промелькнула по щеке длинная тень. «Я готова», — сказала Ирина взглядом.

Ее раскованность показалась Хохловой неестественной, она подумала: «Стесняется» — и с радостью ощутила, что сочувствует этой высокой худенькой девушке, ожидающей ребенка от ее сына.

Митя положил руку на спину Ирине ласково-привычным жестом, но она шагнула вперед, выскользнув из-под руки. «Какой ты нечуткий!» — мысленно упрекнула Хохлова Митю.

— Пошли! Веселее, дети, — пригласил отец.

— А ты сними эту форму, — велела мать сыну, перенеся осуждение на его серо-синий милицейский мундир.

Пока Митя переодевался, Хохловы разговаривали с Ириной в кабинете, показывали альбом с фотографиями и, дойдя до своего свадебного снимка, сделанного незабываемым летним днем во дворе грушовского дома, как будто помолодели, вспомнив и увидев себя молодыми.

— Мы решили не затевать свадьбы, — сказала Ирина. — Это дорого и никому не нужно.

— Что ты! Будет у вас свадьба, — ответила Хохлова. — Мы не очень богатые, но свадьбу сыграть в состоянии.

— Какие вы здесь счастливые! — вымолвила Ирина, снова возвращаясь к фотографии.

Больше о свадьбе не говорили, но мать с приходом сына собиралась выяснить намерения молодых более серьезно.

Вошел Митя, остро пахнущий дезодорантом, с влажным волосами, в светло-голубой сорочке, расстегнутой на две пуговицы. Увидел альбом и потянулся к нему. Потом передумал, позвал Ирину к столу.

Снова он показался излишне торопливым. Откупорив вино, он наполнил бокалы и предложил отцу сказать что-нибудь. Хохлов встал, улыбнулся, глядя на Ирину добрым расслабленным взглядом, — и все двинулось по намеченному плану, именуемому традицией. Родители сделали вид, что решают благословить молодых, а молодые растроганно слушали напутственные слова.

Но вскоре матери пришлось убеждать жениха и невесту в необходимости праздника свадьбы. «Несмотря ни на какие хлопоты и затраты, — говорила она, — надо собрать вместе всю родню и друзей, надо познакомиться с новой родней, надо связать, в конце концов, вашу молодую семью теми огромными надеждами, которые возлагают на вас близкие люди… Вы не должны начинать с одиночества и уединения», — продолжала мать.

Да, да, кивал отец.

Ирина повернулась к Мите и сказала:

— Конечно, если вы настаиваете… Но ведь женимся-то мы. Мы уже решили съездить в Карпаты, это приятнее и дешевле…

— Да, мама, — сказал Митя. — Обойдемся без купеческого разгула. Тем более сейчас осуждаются пышные свадьбы…

Из прихожей послышался звонок, Митя пошел открывать.

— Папа, это к тебе! — крикнул он оттуда.

В дверях кабинета появилась грузная старуха с черной сумкой. Увидев застолье, она виновато вымолвила:

— Я на минуточку… Угостить смородиновым вареньем. У нас такая чудесная смородина… Я сама варила… Покушайте. — Старуха вытащила из сумки трехлитровую банку и поставила на пол. — Спасибо за моего внука. — Она повернулась к Мите, стоявшему позади нее, и повторила: — Спасибо. Кушайте на здоровье. Дай вам бог здоровья. — И ушла.

Хохлова посмотрела на мужа: он сидел красный, растерянный.

Митя вернулся к столу, прихватив с собой банку, блестевшую у него в руках.

— Это та самая старуха, — сказал судья. — Из Грушовки. Понимаете, Ира… — Он стал объяснять, что вел дело Агафонова, у которого приемная дочка была обманута женихом.

— Я знаю эту историю, — улыбнулась Ирина. — Смешные еще бывают люди. Из-за ерунды — и чуть не угодил в тюрьму… Уж если у девушки и парня ничего не вышло, то тут хоть убейся!

— Митя, надо догнать ее, вернуть это варенье, — сказал судья.

— Я люблю смородиновое варенье, — призналась Ирина. — Вам же от чистого сердца принесли. Я не вижу в этом ничего плохого.

— Ладно, Митя, пусть остается. Как подарок вам от Грушовки.

Семейный ужин продолжался; мать снова завела разговор о свадьбе, и было решено организовать небольшое застолье с узким кругом приглашенных: родители с обеих сторон и по две-три пары самых близких друзей; Хохловы давали на свадебное путешествие пятьсот рублей.

После ужина смотрели телевизор, и в десять часов Митя пошел провожать Ирину.

В начале двенадцатого, когда Хохловы уже укладывались спать, приехала Шурочка. Она соскучилась, вот и приехала раньше срока. Правда, она быстро уловила, что сейчас не до нее.

Мать вскипятила чай, Шурочка пила чай со смородиновым вареньем и слушала семейные новости. Ей было жалко брата.

После чая Шурочка приняла душ и легла спать. Потом как будто толкнули ее, она вернулась на кухню. Мать, отец и Митя по-прежнему сидели за столом и пили чай со смородиновым вареньем. Занавеска на окне сдвинулась. Из-за нее выглянул маленький человечек, надел на них какие-то серые шапочки, а они сидели неподвижно, ничего не заметив.

— Мама! — крикнула Шурочка. — Не надо!

Но она не смогла сдвинуться с места, ее не слышали.

Она проснулась. В комнате темно, поверх плотной шторы сочится с улицы бледный свет, с кухни доносятся тихие голоса. Она встала и пошла туда. Родители спросили у нее:

— Что? Не спится?

В их взглядах она ощутила себя ребенком, обняла мать и посмотрела на отца с простодушной надеждой.

1981 г.

Content

Рыбас Святослав Юрьевич
УЗКИЙ КРУГ