Евгений Шишкин

Женское счастье

Муж и его любовница

Виновата ли я,

виновата ли я,

Виновата ли я,

что люблю?

Из песни

Глава 1

Тамара была счастлива. Ее свежие полные губы утончались в таинственной полуулыбке, а серые, с крапчатой прозеленью глаза мягко блестели в загадочном прищуре при воспоминании о своем счастье. Уже целую осень и часть зимы она состояла в упоительном замужестве и часто, вроде бы ненароком, но на самом деле отнюдь не случайно, с потаенной неослабной гордостью бархотила любовным взглядом золотой обручальный хомутик на безымянном пальце правой руки. А иной раз, когда за стеклянной отгородкой прилавка пустовал без покупателей зальчик аптеки с пальмой в углу, Тамара опять становилась невестой, вспоминала шелковый шорох подвенечного платья и мускулистую силу жениха, который нес ее на руках по широким, в несколько пролетов, ступеням Дворца бракосочетания — на виду у всех!

И даже тогда, когда шамкающий голос взявшейся как из-под земли закутанной в шаль старухи — покупательницы вытаскивал Тамару из кареты памяти, летевшей по коротким верстам медовых дней, и возвращал за прилавок, Тамара поворачивала голову на голос появившейся посетительницы снисходительно и осторожно, как будто все еще держала на голове белоснежную вуаль фаты с венчиком из бумажных цветов, а не медицинскую форменную шапочку.

— Давайте — ка ваш рецепт, бабушка… Таблетки принимайте как обычно: за полчаса до еды… Спасибо, и вам не болеть… А вы, молодой человек, не ошиблись заведением? Это аптека, а не винный магазин…

Тамаре даже подчас делалось как-то неловко от собственного состояния довольности: вокруг так много вздорных, неотесанных, разлагаемых леностью и водкой мужчин — мужей, а вот у нее — у нее Спирин…

Он был хорошо образован — доцент, преподавал историю в юридическом университете. Он был старше Тамары на одиннадцать лет. «Почти на полжизни», — шутила Тамара сама с собой: в невестах ей исполнилось двадцать три.

Поскольку Спирин долго жил холостяком — не хотел, чтобы семья отвлекала от диссертации, — из плотоядных ртов сплетниц лились повести о нем: будто бы он имеет множество любовниц и будто бы самые привлекательные студентки — заочницы сдают ему экзамен «через постель». Истины в таковых речах было на ломаный грош: не Спирин волочился за женщинами, а на него расставляли крючки мечтавшие о замужестве девицы, да не прочь были прильнуть к нему и поразвлечься некоторые бабенки — стервочки, ибо был он вправду красив: высок, виден, голубоглаз — даже до какой-то неприличности.

Тамара никаких наживок на Спирина не припасала — не имелось у нее ловкости и дерзости для того. Спирин выплыл к ней сам, словно в награду за ее долготерпение и кротость. Не рвалась Тамара из девичества, не пугалась своих набегающих неоплодотворенных годков, а будто предупрежденная свыше — час, мол, твой впереди — ждала, не ропща.

Бывало, заявятся к ней в общежитие ярко вымаранные косметикой, с налаченными прическами подружки, с которыми вместе заканчивала фармацевтический техникум, позовут на дискотеку или даже в ресторан, Тамара сперва согласится, а потом гребень вяло прорежет ее волосы да замрет в руке, на лицо серо ляжет скучина, в прозелени глаз — разуверение.

— Чего ты скисла?

— Собирайся поживей, а то всех женихов разберут!

— Смотри, досидишься. Годы не воротишь, — начнут наседать на нее подруги.

— Без меня идите, девчонки. Не сердитесь. Не к душе мне сейчас, — отзовется Тамара и на конечный уговор подруг, а после в одиночестве сядет на кровать, вроде бы беспричинно, всплакнет. Или вспомнит родное село, тепло натопленной печки, материны пироги — и с тем утешится.

Случалось, конечно, вспоминала и свои увлечения. Не без того. Она ведь живая. Живая, мечтательная и страстная! Только вот попусту или на дураков страсть эту и заветные мечты расходовать не хотелось.

Несмотря на такое свое затворничество, были у Тамары увлечения. Последнее — Олег. Увлечение бестелесное, безобидное, почти переродившееся в дружбу. Лишь поначалу Тамару и Олега повязала влюбленность: ходили в кино, однажды — в филармонию, ели мороженое в детском кафе, целовались в воровских потемках подъезда. Но потом Олег на целый год уехал в экспедицию на Тянь-Шань. Тамара не ждала и не скучала по нему. Словом, робким всходам любви не суждено было развиться.

А теперь все это уже не имело значения, хотя Олег из прошлого Тамары переступил и в настоящее. Вот и сейчас он пришел в аптеку, стоит у прилавка — спортивно-подтянутый, выбритый до лоска и загорелый даже зимой: не зря географ, путешественник, горнолыжник.

— Опять за провизией пожаловал? — доброжелательно подтрунивает Тамара, принимая от него большую пустую банку.

Олег исповедует принципы Брэгга и один день в неделю сидит на воде — на дистиллированной, на аптечной.

— Вода — это лишний повод тебя увидеть, — улыбается Олег и, кажется, хочет понравиться Тамаре.

Он рассказывает о каких-то чудо — открытиях восточных диетологов, но Тамара слушает вполуха. Что ей до Олега, до его слов, до его запоздалых улыбок, если Спирин… всюду и только — Спи-и-рин!

И все же в своих радостях Тамара начала суеверно замечать сбой: казалось, какие-то темные силы, чьи-то зависть и злопыхательство сглазили ее, овеяли дурным наговором: вот уже пятый месяц она в совместной жизни, а все еще пустоцветом. И нынче после работы, зимним вечером, Тамара направится к бабке Дюше, знахарке и колдунье, с жалобой на свое затянувшееся беззачатие. Чародейству старух, их настоям на корнях и травах Тамара доверяла даже больше, чем белому врачебному халату и той «химии», которой сама торговала.

* * *

Жила бабка Люша на окраине города, куда не добрались еще башенные краны, не привели за собой армаду многоэтажных домов. Здесь сохранялись в неприкосновенности деревянные постройки. Некая городская деревня. Да и трудно было представить, чтобы колдунья жила в густонаселенном людском муравейнике: ей нужен свой дом, пусть худенький, зато свой…

Дом бабки Люши стал чахнуть вместе с ней, не осталось в нем следов прежнего наряда и ладности, стоял он чуть накренившись, нахмурив над глазами — окнами треснутые карнизы. Сейчас крыша была толсто покутана снегом, и дом выглядел молоделым; скрывал под холодной белизной свою дряхлость.

Тамара постучала в дверь дома (звонка не было). Никто не отозвался. Дернула за ручку — дверь оказалась не заперта. Тамара прошла через темные сени, на ощупь нашла дверь в горницу. Постучала. Опять никто не отозвался. Но и эта дверь оказалась не заперта. Тамара вошла в горницу и сразу увидела бабку Люшу. Она сидела на кровати, на пестром, из лоскутков сшитом одеяле; рядом с кроватью, на табуретке — пузырьки и таблетки, и вся горница пропитана знакомым для Тамары запахом лекарств.

— Что же у тебя, баб Люш, все двери открыты? И на стук ты не откликаешься?

— Слышу я, девонька, плохо, — отозвалась бабка Люша. — Вот и двери не запираю. Вдруг соседка придет поясницу мне натереть — не достучится. Печь вот еле сама-то истопила…

Постарела бабка Люша шибко. Тамара не видела ее давненько, все недосуг проведать старуху, бывшую соседку. Жили они когда-то в одном селе по соседству, пока разными предлогами не переманил их в себя город. Темно и старо у бабки Люши лицо, безбровое и незначительное в тугом обхвате серого головного плата, губы — узкая провалившаяся лиловатость, и лишь глаза в окружье складок глядят свежо, черно, проницательно — глаза колдовские.

— Ты уж прости меня, баб Люш, что я под вечер и без приглашения. Не напугала тебя?

— Мне пужаться некого. А покрасть у меня нечего — старость да болезни. Я бы их и сама кому хошь передала.

В горнице было сумрачно, но уютно от натопленной печи, от теплой расцветки пестрого одеяла, от мятного запаха трав, которые пучками висели на веревке под потолком. На комоде у бабки Люши лежали старые бусы. Тамара хорошо их помнила, бабка Люша то ли гадала на этих бусах, то ли любила ими забавляться как украшением, то ли использовала как четки.

— Давненько ты, девонька, ко мне не захаживала. Видать, дела все молодые… Ну, раздевайся и рассказывай. Веселая да нарядная. И рассказать, поди, есть чего… Я вот чайник подогреть поставлю. — Старуха, покряхтывая и сугорблясь, стала привечать гостью.

Сперва неспешно попили чаю — Тамара принесла конфет в угощенье. Повспоминали, кто и как из бывших земляков жизнь устроил: кто женился, кто развелся, кто уехал далече, кто в нездоровье мается, а кого уж и земля упокоила.

— Мне скоро туды же… Зажилась, — невесело усмехнулась старуха, помянув о своих немалых летах.

— Что ты! Смерть разве торопят? Тебе рано, баб Люш, — не одобряла Тамара и с легкой корыстью и опаской думала: «Кто же мне поможет, если ты умрешь? Нет, живи подольше…»

Старуха взглянула на нее умными глазами и мысли Тамары будто услышала.

— С заботой, видать, пришла. Рассказывай. Покуда не померла, чем могу — подсоблю… Говори только погромче… От болезней уши-то как заложенные.

Тамара о своих подозрениях поведала полно: и о возможном сглазе, и — страшно подумать — о возможном бесплодии, хотя с чего бы это? На все скользкие старухины вопросы отвечала не таясь.

— А не в мужике ли твоем червоточина? — раздумчиво вопрошала бабка Люша. — Ты, глядишь, тут и ни при чем.

— Да что ты, баб Люш! Выдумки!

— Какие ж тут выдумки?

— А вот такие, — заговорила Тамара. — Мне рассказывали… У меня подруга есть, которая меня с мужем познакомила… Софья… Она по секрету мне сказала, что одна женщина несколько лет назад от него аборт делала… Значит, забеременела…

Бабка Люша на этот довод только усмехнулась, всерьез не приняла, ответила странно:

— Забеременеть-то и от солдата можно. В жизни-то по-всякому бывает. Никто не знает, где какой омут припасен. И ты, девонька, помни, что в жизни-то не все гладью идет… Ну ладно, ладно… Раздевайся-ка. Вся.

Старуха, шаркая шубными тапками, направилась за перегородку в кухню, Тамара, недоверчиво осмотревшись, стала расстегивать кофточку.

Скоро Тамара стояла нагая, слегка поеживаясь и стесняясь белизны своих грудей, которые казались ей маловатыми и не подходящими искушенному в любви Спирину… А взглянув на свое отражение, пугливо и водянисто проступающее в полировке старого шифоньера, очень себя пожалела. Неужели она бесплодна? Ведь нет на ней грехов, ничем не болела, по малолетству и по юности никаких глупостей не делала, не беременела, беременность не прерывала.

Скверные мысли перебила старуха, явилась со стаканом воды и короткой черной веревочкой.

— Ложись-ка, девонька, сюды, — указала она на высокую кровать под цветастым одеялом, с огромными мещанскими подушками в изголовье. — На живот. Правильно.

Что-то тихо пошептав, бабка Люша спрыснула Тамару водой, а потом стала прикладывать к ее телу веревочку, промеряя наискось от плеча до пяты. Тамара лежала не шелохнувшись, ровно и незаметно дышала, чтобы не попутать важный диагностический замер. Врачевание бабки Люши многим из односельчан помогало одолеть хворь, заразу всякую, и сейчас авторитет ее для Тамары был первейшим, почище любого профессорского. Водилось, правда, судя по слухам, за бабкой Люшей и неприглядное…

— Сглазу или порчи наговоренной я в тебе не нахожу, — промолвила старуха, спихивая с Тамары груз женского ущерба. — Погоди, поживи. Сколь, говоришь, у вас с ним сроку-то?… Четыре месяца и десять дней? Эк ведь, как точно помнишь, — улыбнулась старуха, ласково глядя на раскрасневшуюся, разволновавшуюся от радости Тамару. — Ничего, понесешь, успеется… А мужик-то, сказывали, знатен тебе достался?

— Знатен, баб Люш… — заторопилась в счастливом поддакивании Тамара. — Умный, красивый, не пьет, студентов учит… Я посмотрю на мужей своих знакомых, так меня тоска берет: один скуп, другой неряха, третий пьет безбожно…

— Эк ведь! Твой-то чего, ангел?

— Для меня — ангел.

— Гляди, ангелы-то с крыльями бывают. Ангела-то, как попугая, в клетку не посадишь. Попугай-то своими перьями поглянулся — ну посади его в клетку да любуйся на него. А вот ангела-то так не удержишь. Куда хошь улетит…

— Не улетит! — рассмеялась Тамара. Про себя подумала, утвердилась в мысли: «Вот рожу — и никуда не улетит!» — Побегу, я баб Люш. Спасибо тебе большущее!

— Ну беги, беги… Экая счастливица ты нынче. Дождалась, говоришь, своего? Да-а… — кивнула старуха, забавляя свои руки костяшками бус, словно четками. — Уж больно любви-то в тебе много. А любовь да счастье тоже надо выдюжить.

Тамара уж было хотела переступить порог из горницы в сени, но бабка Люша вдруг тихо охнула. Нитка бус, истлевшая за долгие годы, лопнула, и белые камешки дождем сыпанули на половицы. Тамаре пришлось задержаться, собрать рассыпавшееся украшение. Старуха тоже, болезненно сгибая поясницу, принялась выискивать по избе бусины, а при этом бормотала:

— Бусы порвались. Перед самым уходом из дому. Надо ж как! Нехороша примета… — Но, чтобы не пугать Тамару, прибавила: — В старину говорили — нехороша. Теперь люди по-другому веруют.

Глава 2

Из дома бабки Люши Тамара выбежала будто школьница, на каникулы отпущенная… Выскочила из темных сеней на приступок, за спиной громыхнула дверь на пружине, с козырька над крыльцом от какого-то духовения или сотрясения полетела снежная осыпка; снежинки угодили в глаза Тамаре, она прищурилась — желтыми кляксами с острыми заливами расплескались перед ней фонарные огни вечерней улицы.

С трамвайной остановки Тамара не повернула в сторону своего дома, а направилась в распахнутые, вмерзшие в сугроб чугунные ворота парка, который противоположным боком подступал к университету. У Спирина сегодня вечерняя лекция — дождется его, чтобы идти домой вместе, под руку. Обычно она не заходила за мужем на службу, а тут пошла: до женских откровений она пусть и не охотница и не выдаст интимных целей посещения бабки Люши, но, не оттягивая, приласкаться к Спирину, безмолвно поделиться с ним радостью раззадорилась.

Шла бойко, размышляла с охотой, на волне приподнятого настроения. Как же молодой семье жить без первенца! Да и пора, самое время ей рожать! Правда, Спирин на этот счет покуда помалкивает, ни на чем не настаивает, не торопит. В общем, это и понятно, в первую очередь задуматься о потомстве — дело женское… Тамара представила день, когда шепнет Спирину на ухо: «У нас будет ребенок…» Ей стало и весело, и чуточку тревожно, и еще сильнее захотелось прильнуть к Спирину, не откладывая.

Аллея была неширока и глуховата, крупные могучие деревья росли тесно и плели над головой сито. Но несмотря на это, молодцом смотрелся между ветвями тонкий яркий месяц — кавалер с усами, а вокруг него колыхались, прыгали с ветки на ветку разгоревшиеся к ночи звезды. Тамару радовал вид этого, безболезненно иссеченного деревьями неба, толстый снег вокруг, искрящийся, чистый, морозно поскрипывающий под подошвами путь через парк.

Той же аллеей она шла со Спириным в день знакомства. Это случилось ранней весной. Под ватным небом дул резкий, шальной ветер, глушил голос — чтобы слышать друг друга, надо сближать лица, и Тамаре было безумно страшно и сладко окунаться в голубизну спиринских глаз и временами тонуть в них, беспомощно барахтаясь…

— Вы не замерзли? — спрашивал он и, видимо, рассчитывал обнять ее.

— Нет, нет! — мотала головой до костей продрогшая Тамара и невыгодно отгораживалась воротником от своего спутника.

А потом она всю ночь ерзала и ворочалась на бессонной общежитской койке, казнилась, что вела себя дикаркой и букой. «Глупая… Глупая!» — корила она себя, размазывая по ладоням и по подушке слезы обиды, ведь Спирин, проводив ее, не назначил ей свидание, только обещался позвонить на работу. А что такое позвонить? Совсем не обязательно!

Однако перестал уже бесноваться весенний ветер, аллея бела декабрьским снегом, в небе серебряный удалец-месяц среди многочисленного гарема звезд; думалось о чем-то нежном, невыразимом, уютном.

…Спирин ей тогда позвонил, на другой же день, назначил свидание, пригласил на концерт какого-то столичного гастролирующего саксофониста в филармонию, а потом — хотя Тамара отказывалась, говорила, что уже поздно, что завтра ей рано на работу, — он «увел» ее в маленький ресторан «Грот», где угощал каким-то испанским вином и кофе по-турецки.

Вино было терпким, приторным и вяжущим, а кофе был горьким и крепким, Тамара к таким напиткам не привыкла, да и виртуозных импровизаций саксофона не понимала, но очень скоро поняла, что и в музыке, и в бокале вина, и в чашке кофе сама растворяется без остатка… А еще через день, когда Спирин впервые поднял ее на руки уже в своей квартире и понес в спальню, поняла, как много он стал значить в ее жизни. Вернее, жизнь ее так счастливо стала зависеть от его желаний.

* * *

В коридорах университета было пусто, но это была не мертвость безлюдья, а временное, зыбкое неприсутствие: чувствовалось, что здание живет своими задверными внутренностями; откуда-то из недр доносились шорохи, отзвуки диктующего голоса, шум покашливаний: за дверями происходило познание, и одним из главных действующих лиц этого являлся Спирин. Гордость за мужа охватила Тамару в коридорах университета и давнее благоговение к высшему образованию, на которое она теперь тоже имела виды, желая не слишком отставать от уровня мужа.

Еще за несколько шагов до аудитории, в которой Спирин читал лекцию заочникам (началась зимняя сессия, и перед экзаменами новый материал заочникам «начитывался» вечером), у Тамары сладко ворохнулось сердце: долетели ноты родного голоса. Она подошла к двери, чуть потянула ее, заглянула в получившуюся щель. Аудитория ровными ступенчатыми рядами столов и скамей и неровными разномастными рядами студенческих затылков и спин шла под уклон к кафедре, которую занимал Спирин. Он стоял почти прямо против двери и даже в щелку был отлично виден.

Он был сегодня как-то особенно хорош, артистичен и элегантен, в темно-синем костюме с черной полоской, в густо-бордовом галстуке и в голубой рубашке под стать цвету глаз. И вдохновенен. Голос его в резонирующем просторе зала рокотал выстрелами пушек и ружей во времена покорения Наполеоном Европы, опрометчивым галопом забегая на холодные пространства России в год двенадцатый, когда русские люди «гению и извергу» преподнесли урок, и вновь звучно перечислял вероломные успешные кампании коротконогого французского императора. Хотя Тамара не видела лиц студентов, но чувствовала, что Спирину усердно внемлют; она бы и сама, пристроившись на краешек студенческой скамьи, послушала с интересом.

Тамара бесшумно отошла от двери, решила убить заключительный десяток минут мужниной лекции в разглядывании коридорных стендов. Лекционная «пара», однако, кончилась даже чуть раньше: она была последней, и, вероятно, вахтерша по наущению уборщиц урезала науку на несколько минут.

Из дверей к лестничному пролету потекли студенты-заочники, большинство уже приличного, не ребячьего возраста, некоторые из них в милицейской или военной форме — неспроста, будущие юристы. Тамара не спешила пробиться сквозь них и показаться Спирину — напротив, задумала разыграть его, подкрасться сзади и ослепить ладонями: додумается ли он, умник, кто его дурачит? Ведь он ее здесь совсем не ждет.

Вот, казалось, и последний, нерасторопный и дотошный очкарик с портфелем под мышкой и раскрытой тетрадью в руках выбрался из аудитории, но сам Спирин не появлялся. Тамара еще некоторое время хоронилась в темном конце коридора, потом не утерпела, подошла к двери аудитории, но дверь, оказалось, была уже заперта…

«Как? Почему?» — изумилась Тамара, потянула ручку сильнее, хотела уже постучаться, но вдруг услышала оттуда, из-за неплотно подогнанных дверей, женский смех и экзальтированную фразу: «Ты представляешь?!» Дальше женский голос зажурчал каким-то быстрым увлеченным рассказом, кое-где перебивая себя смехом.

В аудиторию вела и другая дверь, и Тамара торопливо перешла к ней с недоумением и тревогой, словно там, внутри, над Спириным нависла угроза. Вторая дверь тоже оказалась заперта, по-видимому, ею и не пользовались: к ней приткнулась кожаная банкетка; зато эта, вторая дверь, в отличие от первой, имела в створках рифленые прямоугольники стекол. Видеть сквозь них невозможно, но стеклянная плоскость в одной из створок была составной — из неплотно состыкованных стекол. Оттуда сквозил свет из аудитории. Тамара встала коленями на банкетку, прислонилась к стеклу, испуганный ее взгляд сбежал по ступеням пустых рядов и вдруг… Она обмерла.

На преподавательском столе сидела желтоволосая, в красном платье и черных чулках, со смазливым красногубым лицом девица, которая, жестикулируя свободной левой рукой (правой она обнимала за шею Спирина), что-то говорила и изъезженными громкими словами: «Ты представляешь?!» — предлагала удивляться.

Спирин стоял, притиснувшись к ее коленям, слегка кивал головой, улыбался и держал свои руки у нее на талии. Все между ними: поза, мимика, полюбовные притискивания друг к другу — выглядело безбоязненно-естественным, очень свойским, будто они двое свободных влюбленных на скамейке у городского пруда…

Тамара часто дышала, и собственное горячее дыхание, отразившись от стекла, обжигало ей лицо стыдом и обидой, а глаза все не могли поверить и мучительно насытиться отравой открывшейся правды. После очередного всплеска смеха девица обеими руками обняла шею Спирина и близко-близко поднесла свой красный рот к его лицу; Спирин откликнулся на это ласковым вниманием: средним пальцем правой руки провел ей по брови и оттолкнул желтую боковую прядь волос, так что открылось ее ухо с золотой длинной висюлькой. Такое прикосновение руки Спирина часто испытывала на себе и Тамара…

Она оторвалась от стекла, пощадила свои глаза и свое надрывающееся сердце и побежала по коридору; полы ее расстегнутого пальто нервно прыгали, под каблуками рвался порох коридорного паркета.

Она спустилась вниз, зачем-то подбежала к дежурной на вахте, быстро спросила:

— Это последняя лекция?

— Последняя. Расписанье вона висит, — недовольно отозвалась заспанного вида дебелая вахтерша.

Тамара ринулась к расписанию занятий, что-то насмотрела в нем, потом направилась к выходу, но на полдороге обезумевше резко повернула обратно. Подтягивая себя рукой за перила, она частила по ступеням наверх, но услыхав на лестнице чьи-то спускающиеся голоса, затормозила, и теперь уже иная волна понесла ее на выход, подальше от того места, где предательство, обман, где бесчестье.

Она выбежала на улицу, растерянно остановилась. Перед ней — широкая, ревливая мостовая в белых и рубиновых огнях машин, под ногами гудит земля от тяжелых колесных скатов. Холодный ветер, гонимый близко проезжавшими автобусами, ударял в Тамару, проникал под незастегнутое пальто, но не ослаблял жгучести и духоты горя, вынесенного из здания за спиной.

В надлом души вдруг отчаянной молнией прорвалась мысль: разом все кончить, переступить холмик грязного обочного снега, шагнуть на мостовую, в сутолоку машин, в рев, в красно-белые светляки огней — прекратить муку.

Неловкий телесистый парень нечаянно задел Тамару большой сумкой, наскоро извинился, отвлек ее от соблазнительного безрассудства. Она быстро запахнула пальто и следом за неуклюжим парнем пошла в узкое русло подземного туннеля, спасаясь в нем от убийственной мостовой…

«Вот тебе, вот! Так и надо, дуре! Получай!» — беспощадно шептали ее губы.

«За что? Ну за что? Почему?» — умоляюще спрашивало обманутое сердце.

Глава 3

О Господи, как хорошо было влюбиться в первый раз! Все это было в четырнадцать лет… И мальчик Костя был таким светлым, романтическим, непорочным, умеющим так красиво и нежно петь!

Минуло много лет (почти десять!) с той ночи, когда Тамару поцеловали в первый раз; и хотя потом (за десять-то лет) ее целовали разные юноши и мужчины, которые нравились ей — одни больше, другие меньше, а третьи и вовсе никак не опьянили душу, и таких растеряла память, — своего первого Костю она помнила свежо и отчетливо, будто всего минуту назад Тамара сняла с его плеч свои руки и, сбивая с травы росу, в предутренних сумерках пошла от него к своему спальному корпусу, где жили хоровики, а он — к своему, привилегированному, где жили вокалисты.

Почему она не забыла Костю, с которым они сдружились на молодежной туристической базе, куда собрали с разных районов самодеятельные песенные коллективы? Неужели впечатления первого поцелуя и той первой робкой любви оказались настолько сильными, что время не обесцветило в сознании образ мальчика с высоким голосом, какого-то конкурсанта или даже лауреата какого-то фестиваля? Да и была ли это любовь, ведь в четырнадцать лет так легко приобрести крылья сиюминутной влюбленности и полететь неведомо куда, совершенно не думая, чем кончится этот бесшабашный полет!

Но, возможно, именно эта влюбленность осталась самой ценной для Тамары из юности, ведь эта влюбленность ничем не была омрачена и была истинно первой и светлой.

…Снова видится Тамаре молодежная туристическая база на высоком белоглинистом крутояре, густая ярко-зеленая хвоя сосен близлежащего леса, видится белая песчаная тропинка, наискось стекающая с обрыва, ведущая через низинку к излучине реки, а потом плутающая в прибрежном ивняке и наконец обрывающаяся у старого деревянного причала, где и проводила Тамара счастливые часы с Костей.

Он немного умел играть на гитаре и после дневных репетиций развлекал на поляне бардовскими песнями парней и девушек; его слушали, ему подпевали, тайно и явно завидовали умению перебирать струны, хотя и знал-то он не более десятка самых расхожих аккордов.

Тамара слушала всегда его песни с нарочитым равнодушием, сидела на поляне дальше всех остальных, читала книгу и редко поднимала на Костю глаза. Она с нетерпением ждала, когда он передаст кому-нибудь гитару, и они уйдут ото всех, уйдут на свое любимое место, и только она будет слышать, как поет, красиво, высоко и нежно, Костя.

Так и случалось. После аплодисментов Костя передавал гитару другому самодеятельному певцу, подходил к Тамаре и молча кивал ей. Им даже не нужно было слов. Они отправлялись к реке, на берег, туда, где ветхий заброшенный причал. Здесь они садились на край причала, глядели на реку, глядели в небо, следили, как ползут в высоте огромные белые облака, очерченные на голубизне неба красивыми загибулинами.

— Когда я смотрю на белые облака, — тихо признавался Костя, — мне почему-то становится тоскливо. И хочется петь самые грустные песни. Наверно, так же тосковал какой-нибудь ямщик. Сидел себе на облучке, ехал где-нибудь по степи и пел заунывные песни. Я и сам иногда себя ямщиком чувствую. Еду будто по небу среди белых облаков…

— Спой мне песню, — неожиданно просила Тамара. — Ты же любишь ямщицкие песни.

Тут Костя немного набивал себе цену, слегка капризничал:

— Но тебе ведь не нравится, как я пою. Ты дальше всех садишься, когда я беру в руки гитару. Или уходишь книжку читать.

— Там ты для всех поешь. А ты для меня, только для меня, спой какую-нибудь свою любимую песню.

И Тамара, чтобы не смущать Костю, переводила взгляд на померклую воду реки, на которой золотыми мазками рассыпалось заходящее солнце, или на другой берег, где были видны курганы свежего сена, над ними чиркали в суетливом полете острокрылые ласточки.

А Костя, давая себе паузу для настроя, начинал запев. Он начинал петь негромко, тонко, бережно и чисто.

Ой, мороз, мороз,

Не морозь меня,

Ждет меня жена,

Ой, ревнивая!

С каждым словом, с каждой строчкой песня отвоевывала себе все больше и больше пространства, лилась раздольно, проникновенно и широко, наполняя Тамару какой-то отрадой и упоительной грустью. Ей казалось, что без аккомпанемента у Кости выходило не хуже, а лучше — вольнее, откровеннее, шире. Он пел высоко — так отважно высоко, что Тамара побаивалась, что он сорвется, захрипит, захлебнувшись воздухом. Тамаре чудилось, что его голос поднимается в поднебесье, рассыпается там на тысячи звонких капель и этим поющим дождем возвращается на землю.

Но песня обрывалась.

С реки, издали, доносилось глуховатое тырканье мотора, вскоре на излучине мимо бакена с тлеющим на макушке огоньком появлялась низкая длинная баржа, неуклюже выползала из-за поворота, ее толкал буксир с белеющим фасадом штурманской кабины. Буксир портил песню и раздирал окружный покой басовитым чужеродным звуком, разгонял воду со стремнины на края. На осклизлые бревна старого причала набегали волны, шлепались, пенились, просились на берег. Затем опять становилось тихо. А недолетая песня где-то дотлевала.

— Мне иногда кажется, что мы здесь одни на всем свете… — говорила Тамара.

Костя ложился на причал навзничь, раскидывал руки; он любил так лежать и объяснял это необычно:

— Если запрокинуть голову и лежать некоторое время зажмурившись, а потом резко открыть глаза, то появится ощущение, будто паришь в облаках. Попробуй!

Тамара осторожно опускалась на причал, раскидывала руки, зажмуривалась, потом резко открывала глаза. Нет, у нее не получалось лететь по небу, но она говорила, что тоже видит перед собой «перевернутую землю».

А однажды, так же закрыв глаза в поисках перевернутой земли, Тамара почувствовала на своих губах губы Кости. Целовались они неумело, стыдливо, и потом некоторое время стеснялись, но еще больше тянулись друг к другу.

Перед расставанием, перед разъездом с туристической базы, они поклялись, что никогда не забудут свой причал, что никогда не будут писать друг другу писем и никогда больше не будут искать встречи.

— Мы будем помнить друг друга, и все. Ведь этого хватит? — спрашивал Костя, и Тамара, держа свои руки на его плечах, с какой-то легкостью, вовсе не задумываясь, почему он требует от нее утвердительных ответов, соглашалась:

— Этого хватит. На всю жизнь хватит.

О Господи, как хорошо было влюбиться в первый раз!

* * *

А что теперь? Зачем она утешает или, наоборот, распаляет себя мыслями о прошлом? Зачем ей такие сладенькие картинки из прошлого вроде того милого мальчика с вокальными данными, ведь это то же самое, что утопающему — соломинка, или человеку, которому ударом копья пробили сердце, — какая-нибудь кисло-сладкая аскорбинка для поддержания организма.

Тамара ходила по городу, не замечая пути, не замечая времени, она просто не могла понять: можно ли ей вообще возвращаться домой? Может быть, разрубить все разом? Ведь как верно они сделали с тем Костей, не стали встречаться, мудро, хоть и были сопляками, почувствовали, где грань, за которую не надо переходить. Может быть, и сейчас ей сбежать, уйти от Спирина?

На улице становилось холоднее, Тамара несколько раз заходила в магазины, чтобы погреться, ничего там не покупала. За время своего замужества она впервые не хотела, не спешила идти домой. Может быть, это какое-то заблуждение, мираж, обман зрения? И она тут же порывалась домой. Да какой обман? Чушь! Он просто любит другую… И она опять петляла по улицам, прижигала свое сердце недавно увиденной сценой, а потом какими-то воспоминаниями, которые казались счастливыми, бесполезно залечивала его.

Глава 4

Тамара пришла домой поздно, уставшая и продрогшая, с первыми морщинками на лице. Трусливо прятала глаза от Спирина, словно она, а не он был одним из тех шкодливых влюбленных, которые не нашли нигде лучшего места для утех, чем кафедра в университетской аудитории.

— Ты где пропадаешь, лапа? Я уже собирался в вытрезвитель позвонить, — шуткой встретил ее благодушный, невозмутимый Спирин. Помог снять пальто.

— У бабки Люши задержалась. Она просила меня лекарства ей принести… — заготовленной отговоркой объяснилась Тамара, испытывая неприятную скованность и некоторую панику от прикосновений мужа, будто в университете он заразился какой-то скверной.

— Тебя чайком напоить? Я как раз заварил свеженького, — предложил Спирин, вероятно, догадываясь по холодному облаку, которое принесла с улицы Тамара, что ей не помешает горяченького. — А может, рюмку водки для сугреву? Ты как, лапа?

Спирин был сейчас весел и добр, и абсолютно неизменен — как до рокового сегодня. Он называл Тамару по обыкновению «лапой» — сокращенно — шутейное от «лапочки», а в окрасе его голоса и в выражении лица не слышалось и не читалось даже полутонов и штрихов натянутости и двуличия.

— Нет, не надо водки. А чай — я потом, — отказалась Тамара и, не заходя в комнату (сумрак прихожей, в которой горел лишь настенный светильник, помогал утаить настроение), пошла в ванную. — Я в ванне погреюсь. Ты ложись спать, не жди меня.

Стыдно! Жутко стыдно! Нет, ей стыдно не за себя, а за него. Она думала, что Спирин на нее глаз не посмеет поднять после того, что случилось. А все не так. Это у нее все внутри дрожит, а у него никакой натянутости, никакого смущения. Ни одной беспокойной ноты, ни одного извинительного тона. Тамара отсиживалась в ванной, впустую лила воду, для шума.

В остатний час вечера ей удалось избежать разговоров со Спириным, его возможных ласк и позже него лечь в постель. И опять это было впервые — чтобы она не хотела общения и объятий мужа.

Она долго лежала в неподвижности притворного сна, дожидалась, когда Спирин уже не сможет разлепить веки, если даже она потревожит тишину комнаты вздохами или плачем. Потом поднялась с постели, перебралась на стул к окну, под размытый синий свет месяца.

Мысли Тамары слегка поостыли, не кидались с одного на другое в поисках боли и утешения, и сейчас ей хотелось все осознать, добраться до какой-то страшной, но простой истины, отвечающей на мучительные вопросы: за что? почему?

Она переводила задумчивый взгляд с унылой сини ночного окна, в котором висел месяц, на постель, где безмятежно посапывал Спирин. Она понимала, что любая истина, открытая ей, окажется неполной, ибо главное скрыто в нем, в ее муже, в его безоблачном настроении, в его шутках, в совершенной непогрешимости его вида, в этой обычности его мирного беззаботного посапывания. Она не испытывала к Спирину неприязни и брезгливости, хотя, ложась рядом с ним в постель, страшилась и назло себе хотела поймать от него запах чужой косметики, чужого женского тела. Она лишь смутно и больно догадывалась, что уже не сможет быть с ним той, какой была прежде — безоглядной, беспамятной…

Но чем дольше Тамара горбилась на стуле, поджимая босые зябнущие ноги, тем шире разрасталось желание хотя бы отчасти оправдать мужа. Не он, а та… та, которая нахально забралась к нему на стол, больше всех виновата! Детально помнилась ее одежда: броское огневое платье, черные чулки, вульгарная желтизна крашеных волос, алчные пунцовые губы и цепкие, звериные ногти (хотя, по правде, ее ногтей Тамара не различила). А это дурацкое «Ты представляешь?!» (Тамара передразнила), а развязный смешок?…

«Проститутка… — прошептала Тамара. — Она просто хочет легко экзамены сдать… Хитрая шлюха!» Тускло забрезжила в душе успокоенность, что Спирин не так уж порочен, а, скорее, доверчив. Но вместе с тем, липкий и противный, как болотный ил, стал обволакивать страх, что «проститутка» походя, даже ради забавы, разрушит семью. И плевать ей, бессовестной, что любовь Тамары к мужу чиста и преданна. Плевать гадине!

Тамаре хотелось кинуться на постель к Спирину, разбудить его, растрясти, выпытать все от начала до конца и спасти и его, и себя от позора или, в другом случае, решить вопрос с разводом, чтобы не позволять втаптывать себя в грязь… Но она усидела на стуле, не сорвалась. Она очень любила и немного побаивалась Спирина. Она помнила его урок, который он дал ей сразу, на второй день после свадьбы.

…Тамара прекрасно помнила то утро — еще бы забыть, после первой брачной ночи! — когда дом был полон цветов, подарков, когда во всей атмосфере было разлито что-то пьянящее, даже наркотическое, словно бы все было и не наяву, а продолжением какого-то безумно восторженного сна. Спирин в нарядном светлом халате с атласными лацканами пришел в спальню с подносом, на котором были кофейник, чашки и им приготовленные гренки.

— Это тебе, лапа. Наш первый семейный завтрак. — Он поставил поднос на столик рядом с кроватью, запах кофе еще ярче украсил дом новобрачных. Спирин поцеловал Тамару в нос и, проведя средним пальцем правой руки ей по брови, оттолкнул боковую прядь ее распущенных волос. — Хочу тебя спросить: ты не против, что называю тебя «лапой»?

— Нет! Совсем нет! — отозвалась Тамара, прижимаясь к мужу.

— А хочешь, я дам тебе рецепт семейного счастья? — спросил он с некоторой иронией, однако под этой иронией чувствовались вполне серьезные намерения.

— Хочу! Конечно, хочу!

— Ты доверяешь мне, лапа? — нежно спросил он.

— Я не только тебе доверяю, я преклоняюсь перед тобой. Ты старший. Ты опытный. Ты такой умный. И еще преподаватель. Я слова «доцент» даже побаиваюсь, — ответила Тамара. — Я верю каждому твоему слову, каждому взгляду.

— Тем лучше, — признал похвалы Спирин. — Итак, некоторые правила поведения для женщин, которые хотят счастливой супружеской жизни.

— Итак!

— Если женщина хочет быть счастлива и спокойна в совместной жизни с любимым мужчиной, она должна крепко усвоить первое святое правило: никогда не задавать мужу вопросов. Слышишь, лапа, святое! — с юмором, но опять же не в шутку подсказывал ей Спирин. — Никогда не задавать мужу вопросов! Поняла?

— Что? Совсем никогда? — удивилась Тамара.

— Совсем! Совсем и никогда! — подтвердил Спирин. — Ничто не раздражает мужчину больше, чем вопросы женщины. Причем эти вопросы часто бывают, мягко говоря, не очень рациональными и продуманными. Если муж сочтет нужным что-то рассказать жене, чем-то с ней поделиться, он сделает это без всякого нажима, без всяких понуканий… Согласна, лапа?

— Согласна! — твердо признала Тамара.

— Второе правило счастливой супружеской жизни, — поучал Спирин. — Никогда не посягать на суверенитет личности. Ничто не губит супружескую жизнь больше, чем отсутствие некоторой свободы. Свободы в пристрастиях, в увлечениях, в покупках, в некоторых маленьких секретах.

— Это как же? В каких таких увлечениях и секретах? — недоумевала Тамара.

— У нас на кафедре работает профессор Никулин, — примером решил прокомментировать Спирин второй пункт из своего рецепта счастья. — Обаятельный, учтивый человек, мухи не обидит. Он даже «неудов» студентам-бездельникам не ставит. Но водится за ним одна страстишка — скачки. Два раза в месяц он непременно пропадает на ипподроме и играет на тотализаторе. Вернее сказать, проигрывает. Всегда проигрывает, почти без исключений… А однажды он проиграл очень много. Так вот, его жена, от которой он усердно скрывал свои проигрыши, приперла его к стенке и заставила сознаться, куда у них подевались деньги. Он, наверное, мог выкрутиться, перезанять нужную сумму. Но она разбила его суверенитет, забралась в святая святых, взяла его за горло…

— И чем кончилось? — Тамаре не терпелось узнать развязку.

— Через месяц они разошлись. Она, оказывается, всю жизнь мечтала о даче и, узнав о том, что муж транжирит деньги на ипподроме и дачи ей никогда не видать, не смогла перенести удар.

Тамара рассмеялась:

— Какая ерунда!

— Э-э, нет, это совсем не ерунда… Ерундой это кажется только из постели новобрачных. — Спирин стал щекотать Тамару, она взвизгивала и металась по постели.

— А еще есть какие-нибудь законы или правила для счастья? — спросила Тамара после игры.

— Разумеется, есть, — ответил Спирин. — Женщина не должна навязывать мужу свое мнение, свою заботу, свою любовь, свои желания… Она должна быть все время с мужем, но и как бы несколько в стороне. Потому что счастье навязчивым не бывает.

Тамара призадумалась, чувствовалось, что ей нужны пояснения. Спирин не заставил ждать:

— Вот идет человек по лесу, прекрасная погода, светит солнце, поют птицы. Человек наслаждается природой. Выходит он на полянку. Кругом цветы, зелень. Сердце радуется. Глядит человек на куст шиповника, на котором распустились цветы, и видит, как пчела сидит на одном из цветков и собирает нектар… Замечательная картина… Но что такое, вдруг красивая полосатая пчела бросила трудиться и стала кружить над человеком. И ему уже не нужна ни красота этой пчелы, ни красота леса и поляны, ему хочется поскорее убежать, скрыться от всего этого… Так вот, — поучающе поднял палец вверх Спирин, — счастье никогда не может быть навязчивым. Ты слышишь меня, лапа?

— Слышу. Я все слышу, милый.

Тамара безусловно верила его опытности, уму — и училась сдерживать себя, иногда помалкивать.

…Промолчит Тамара и теперь, в этот страшный, переломный, предательский вечер. Не растрясет Спирина, не нарушит заповеди жениного счастья, которые услыхала в первые дни замужества.

Спирин преспокойно спал, а Тамара сидела на стуле у окна и тихо плакала. Ее слезы наливались синим светом: на них бесстрастно глядел молодой месяц, красавец и развратник, в окружении несчастных, беззащитных звезд.

Глава 5

Через несколько дней Тамара знала, что фамилия той, которую назвала проституткой, — Курдюмова, что она иногородняя, остановилась на время сессии в гостинице (специально в гостинице, а не в общежитии, как большинство заочниц, чтобы облегчить возможность любовных свиданий! — такова была догадка Тамары), и что Спирин иногда провожает ее до гостиницы и задерживается на час-другой у нее в номере.

Да, Тамара выследила! В этой слежке она обмирала от стыда и страха, мерзла на холоде и вязла в сугробе, прячась на газоне за углом дома и выверяя маршрут мужа и его распутной ученицы. Вот как внезапно и жестоко вывернулось неприглядной сутью ее счастливое брачное начало! Хотя Тамаре было унизительно и противно ее шпионство, но какая-то слепая, страстная сила требовала и дальше разыскивать сведения о той, кого невзначай увидела в просвете между рифлеными стеклами и которая подстроила ей такой выверт судьбы…

«Эх, судьба, судьба!» — думала Тамара и вспоминала фразу, услышанную от Олега. Эту фразу он произнес однажды по совсем безобидному поводу, когда они торопились в кино, однако опоздали на сеанс — пришлось возвращаться домой, начался дождь, а у них не было зонта и Тамара обмолвилась:

— Не везет…

— Ну что ты! — утешил тогда Олег, укрывая ее плечи своим пиджаком. — Никогда не жалуйся на судьбу сегодня, ибо завтра она тебе устроит такое, что сегодняшнее невезение покажется праздником.

«Какой уж тут праздник!» — вздыхала теперь, спустя больше года, Тамара — теперь уже совсем не по поводу опозданий в кино…

Всплыл в памяти образ многоопытной бабки Люши. А ведь она словно бы угадывала такой оборот, намеками предупреждала. Почему же Тамара ее не услышала, не вняла ей? А что было бы, если бы и услышала? Легче бы было переносить предательство мужа? Тамара с ужасом вспоминала о Спирине и о той красногубой заочнице, которую Спирин… с которой Спирин… за которой Спирин… Да что же она за птица, в конце концов, эта студентка?!

…Рассказать кое-что о Курдюмовой могла обыкновенная учетная карточка студента. К ней дорога для Тамары была известна: в деканате заочного отделения работала ее приятельница Софья, милая чернявая женщина с темным пушком над верхней губой и с золотым увесистым перстнем на указательном пальце. Софья в жизни Тамары была фигурой не последней: это она и познакомила Тамару со Спириным, когда они как-то раз оказались возле ее стола. Для Софьи же в Тамаре имелся свой прок: через Тамару лежал путь к разным таблеткам, проверенным модой и дефицитом.

— Тамарочка, мне срочно нужен браслет от давления. Когда меняется погода, я просто умираю — голова кружится. Мне посоветовали… У вас, наверно, в аптеке бывают? — спрашивала Софья, поправляя перстень на пухловатом пальце.

— Наверно, бывают, — отвечала Тамара, ничуть не задумываясь о браслете.

— А еще мне посоветовали обратиться к экстрасенсу. Но я, знаешь, ужасно боюсь этих экстрасенсов. Женщинам, разным гадалкам и магам, я не верю, а мужчины-экстрасенсы, мне кажется, думают только об одном: как бы заманить пациенток… И пожалуйста, принеси мне, Тамарочка, того снотворного, которое приносила раньше. Не могу по ночам уснуть. Я уже боюсь, Тамарочка, что стала прожженной наркоманкой или — как там по-научному? — токсикоманкой. Да?… Ты чего там увидела?

Все это время Тамара слушала Софью рассеянно, ее интересовали объемные картонные папки, выстроившиеся на полке рядком, с цифрами и символами на корешках.

— Мне бы… — чуть покраснела Тамара, виноватясь и замешкавшись. — У нас там, в техникуме, вечер встречи намечается… Мне бы… Вроде бы на заочном у вас в сорок четвертой группе Наташа Куликова учится. Она с нами была. Адрес бы ее узнать, она переехала. Меня просили. — Прозвучало это сбивчиво и не очень убедительно, но Софье и в голову не могло прийти, что заглянуть в папку с кодом ЮЗ-44 для Тамары трепетно и важно.

— Нет ничего проще, — сказала Софья, и скоро нужная папка лежала на столе.

Тамара ниже склонила голову к поданной папке, чтобы Софья не разглядела на ее лице краску волнения — щеки загорелись, — и напряженными пальцами распустила тесемки. К счастью, Софью отвлек телефонный звонок и непраздный разговор с каким-то начальством. А бывшей сокурсницы Наташи Куликовой в природе не существовало, но вымышленная фамилия недаром начиналась с буквы «к» — рядышком с Курдюмовой: на всякий случай, Тамарин маневр…

Казаков, Калинина, Кузьмин… Вот и она, Курдюмова Светлана…

Год рождения… домашний адрес… семейное положение… сведения о детях… место работы… Тамара быстро читала, перечитывала, а с небольшой фотографии в верхнем углу прямо и неотступно глядели темные глаза Курдюмовой. На фото она была явно моложе и немного другая: с наивной челкой на лбу, волосы русы, еще не искрашены в желтое, и губы, похоже, без жирного помадного слоя — но взгляд все равно самоуверен, вызывающ…

— Здесь нет, — сказала Тамара и закрыла папку.

— Может быть, в сорок третьей? Не ошиблась? — спросила Софья, прикрывая ладонью микрофон трубки.

— Не беспокойся. Я вспомнила, что у нашего старосты записан телефон ее родителей. Найдем.

Папка с документами группы ЮЗ-44 заняла прогал на полке. Для Софьи факт выемки и возвращения этих документов на свое место был ничтожен, сразу позабыт, зато Тамара еще долго перебирала мысленно анкетные данные на одной из карточек в этой папке.

«Она меня старше. Замужем. Есть сын… А живет в Ясногорске. Это километров двести отсюда, даже больше. Улица Дружбы, дом 9, квартира 10. Адрес легко запоминается. Хотя зачем мне адрес?… И все-таки она замужем. Значит, кому-то жена… Но и Спирин не холостяк…»

Сколько раз Тамара слышала от женщин разных поколении, от женщин сельских и городских, в шутку и абсолютно всерьез, что все мужчины кобели… Но прежде ее это не касалось, она и сути этих слов понять не могла, да и не хотела. А теперь на себе (на собственной шкуре! — издевалась над собой Тамара) пришлось познать смысл растиражированной фразы, или афоризма, или непреложной истины.

…В аптеке, где Тамара работала провизором, прибиралась уборщица, низенькая, неброской внешности, но при этом преинтереснейшая женщина, теть-Шура, с провинциальной родословной и деревенским диалектом, прямолинейно-открытая в суждениях о своем супруге и о всех мужчинах в целом.

Если разговор заходил о семейной жизни либо касался каким-то образом мужчин, она тут же встревала и резала правду-матку, делилась собственным опытом.

— Весь мужиковский род — кобели! — говаривала она, гоняя по полу швабру. Речь у нее была особенная, со словами подчас незнакомыми, но понятными по смыслу. — Среди мужичков токо пьяницы бывают верными. Остальные все гуляки. Вот мой Федяня пить — пьет, рюмку мимо себя не пропущает, но чтоб гульнуть — ни в жисть. Он тверезый баб побаивается, а пьяный совсем по этой части немоглый. Я за него спокойнешенька…

В коллективе аптеки ее рассуждения нравились, было в них что-то природное, живое, что обмануть невозможно. А уж ее иронический рецепт для «вылечки мужиков от кобелизма, а баб от гулянки с ними» нравился всем особенно.

— Лучшее лекарство от мужиковского блуда — коромысло, — говорила теть-Шура, говорила с видом научного сотрудника, который выверил свое лекарство долгими опытами над пациентами. — Токо бить его надо не поперек хребта. Иначе можно организм нарушить. А вдоль — самое то!.. Лучше всего лечит!.. Поймала своего мужикашку с бабой — и давай его коромыслом. И для пущей вылечки — лучше при народе. Знай лупи его и добавляй уму-разуму…

— А любовницу его как отвадить? — для продолжения веселого разговора подкидывал кто-нибудь вопрос теть-Шуре.

— Ну-у, тут еще проще… Трехлитровая банка зеленки…

— Куда столько много?

— На башку евонной любовнице… Сзаду подходишь к ней незаметно — и на башку… Больше она с ним никогда не снюхается…

Конечно, не по категоричным предписаниям теть-Шуры, но каким-то образом семейный узел надо было разрубать и Тамаре. И не однажды с того дня, когда ненамеренно застукала Спирина с гулящей заочницей, она готовила себя на разговор-развязку с ним: раскрыть с презрением карты, набраться самолюбия и уйти, хлопнув дверью (квартира к тому же его, делить нечего, койка в общежитии опять найдется, на улице не оставят).

Но стоило Тамаре соприкоснуться с мужем, как непостижимым образом презрение ее утрачивало всякую отвагу, а самолюбие покорно ложилось и умирало под невинным постоянством и обезоруживающей обходительностью Спирина. Желание объясниться пропадало, утолялось до будущих часов невеселого, раздумного одиночества. Что за игру ведет Спирин? Как можно делить себя на двоих? Сколько это будет продолжаться? Неужели у мужчин так принято?

«…Неужели бы и он поступал так же, если бы мы с ним сошлись?» — подумалось Тамаре, когда в пустой аптечный зальчик с пальмой в углу вошел Олег, всегда подгадывающий время без посетителей.

— Ты что такая нахмуренная? Хмуриться очень вредно, — предостерегал Олег, заметив насупленную задумчивость Тамары. — Лицо должно быть открыто и расслаблено. Народная восточная медицина утверждает, что у тех, кто хмурится и держит мышцы лица в напряжении, часто болит голова.

— Голова у меня действительно болит… Только к восточной медицине это никак не относится, — уныло призналась Тамара и тут же спросила: — А как предлагает твоя восточная медицина лечиться? Что нужно сделать, чтобы голова не болела никогда?

— Самоусовершенствоваться! Человек должен познать себя и построить себя сам! — убежденно ответил Олег. — Кстати, я приглашаю тебя на наши занятия. В начале февраля мы открываем секцию в спорткомплексе. Ты познаешь другой мир, мир гармонии…

— Йога какая-нибудь?

— Не совсем. Приходи — увидишь.

От слов этого малозначительного, обыденного разговора в душе Тамары проклюнулось что-то новое, захватывающее, озорное; ей как будто кто-то посоветовал с умыслом: приглядись-ка к Олегу позорче, он по-своему интересен, лицо мужественное, сложен прилично. Ведь когда-то он тебе нравился…

Да, было время — он не просто нравился Тамаре, она была влюблена в него. Да, в нем не было искрометности, жаркого темперамента, но ведь и он мог, не замечая часов, говорить с Тамарой обо всем. Да, они не ходили на концерты модных саксофонистов и не пили кофе по-турецки в модном ресторанчике «Грот», но Олег был всегда к ней внимателен и честен… Главное — честен! И он, Олег, не сделал ей ничего плохого, не навредил. Просто в нем ей чего-то недоставало. Может быть, фейерверков, розовых фантиков? Конечно, она мечтала о рыцаре, а Олег тогда рыцарем не показался. Ну, теперь-то у нее есть рыцарь, по вине которого голова болит…

— Да, я, пожалуй, приду, — сказала Тамара и решительно подумала: «Если Спирин будет путаться с той, я стану подругой Олега. Олег этого хочет, я вижу… Да…»

— А муж тебя на занятия отпустит? Он у тебя не Отелло? — прощупывал Олег.

— Не Отелло. И вообще, я не обязана во всем ему отчитываться!

Судя по тому, какая улыбка проступила на скуластом лице Олега, ответ ему пришелся по сердцу.

Тамара смотрела Олегу вслед, подойдя к окну, где на стекле над рисованной чашей выгнулась символическая змея, похожая на Курдюмову, — смотрела прицельно и нехорошо, как на самца, с помощью которого сможет отомстить… Кому, кому отомстить-то? Спирину? Себе?… Стало гадко на душе. Гадко от всей этой пошленькой истории с прелюбодеянием мужа, с блудом семейной студентки, с собственным выслеживанием этой парочки и появившимся эскизом мести с подходящим и милым приятелем Олегом.

В конце рабочего дня Тамара устало сдернула с головы шапочку, села на стул, пригорюнилась. Сидела долго.

— Че домой не идешь? — спросила ее теть-Шура, которая мыла пол.

— Не хочу, — коротко отвечала Тамара, через силу улыбаясь. Она вертела в руках обручальное кольцо, снятое с безымянного пальца. Руки то ли пополнели, то ли отекли к вечеру — след от кольца казался глубоким, надавленным.

Глава 6

Первая любовь — не та, платоническая, эфемерная, к приятному певчему, мальчику Косте, а настоящая, с близостью, — Тамару накрыла рано, относительно рано, в десятом выпускном классе.

В школьные годы Тамара ходила в несколько кружков сельского Дома культуры: то ее захватывала живопись, и Тамара усердно рисовала голову Аполлона в кружке рисования, то она пела в многоголосом хоре, а дома пела перед зеркалом и дирижировала себе палочкой, то вертела на шесте кукол из папье-маше над ширмой в самодеятельном театре кукол.

Но однажды Тамара увидела в небольшом зеркальном фойе Дома культуры, как занимается вновь созданная студия бальников. Впервые увидела только что приехавшего на отработку руководителя Александра Анатольевича. Тамаре тут же захотелось постичь пластику танца, в порывистых па лететь по паркету в вихре латиноамериканской музыки…

Он, Александр Анатольевич, и стал для нее первой взрослой любовью, первым мужчиной. Только ради него — конечно, ради него! — она и записалась в студию бальных танцев. Ведь она тогда ходила в кукольный и играла там главные роли, а тут от всех отказалась, заявив, что в куклы досыта наигралась…

Позднее Тамара, сельская школьница, сгорала от стыда на медосмотрах, когда приходилось признаваться врачу, что уже не девственница, но втайне перед сверстницами была горда за свою взрослость, за раннюю любовь — ее на селе не одобряли и нравы блюли…

Тамара красиво, как настоящие танцовщицы из каких-нибудь западных фильмов, которые показывали по телевизору, таяла в объятиях искушенного красотой движений Александра Анатольевича, там у него, в комнате общежития, в углу на втором этаже рубленого дома, когда они танцевали вдвоем, танцевали медленные, упоительные танцы под музыку Франсиса Лея.

Александр Анатольевич числился молодым специалистом, окончил в подмосковных Химках институт культуры, безумно кичился этим и презирал сельскую жизнь, сельский Дом культуры и село, «эту дыру», куда угодил по распределению «тупицы декана». Оказавшись на первом занятии бальной студии, Тамара во все глаза смотрела на Александра Анатольевича, за каждым движением следила въедливо и восхищенно, и не только как за учителем — как за ослепительным мужчиной, высоким, стройным, синеглазым, со светлыми вьющимися длинными волосами, которые он стягивал резинкой в забавный хвостик.

И вот счастье! На занятии Тамаре не хватило мальчика, партнера. Сам учитель стал ей временным партнером. Она чувствовала его отточенные властные движения, его крепкие и вместе с тем нежные руки. Даже впоследствии, когда у Тамары появился закрепленный партнер, очкастенький мальчик с прыщиками на подбородке и бесцветной юношеской порослью под носом, Александр Анатольевич, чтобы что-то продемонстрировать группе, выбирал Тамару. Она чувствовала, что нравится ему. И сама сгорала от влечения.

Как же она оказалась у него в комнате, в общежитии, в этом окраинном доме, построенном именно для приезжих специалистов? Он заманил ее? Пожалуй, нет. Александр Анатольевич сказал ей, что может дать для ознакомления книгу по истории танцев. «Она у меня в общежитии, можем зайти после занятий». Ура! Тамара вспыхнула от радостного волнения: нынче вечером она хоть ненадолго заглянет в загадочный мир настоящего артиста.

Правда, ничего особенного в этом мире Тамара не встретила. Две примечательности: янтарного цвета лампочка в ночнике и сферические колонки импортного магнитофона. Под лиричную музыку оркестра Поля Мориа, стереозвуком заполонившего комнату, в свете ночника с необычным оранжевым излучением он, Александр Анатольевич («Тамара, зови меня просто Сашей. Мы ж не на занятиях») — он, Саша, учил ее танцевать: куда класть, как держать голову, а после целовал ее и расстегивал трясущимися спешными пальцами пуговки на ее школьном платье (в студию Тамара шла сразу после уроков).

Боль, неловкое положение на узкой кровати, шумное Сашино дыхание и его слова: «Не бойся… никто не узнает… не бойся… ты красивая умная девочка… надо просто расслабиться…» Затем разочарование от близости и странный, новый прилив нежности к учителю танцев, которого могла наедине называть Сашей.

У них было несколько трогательных встреч в этой комнате общежития, из которого Тамара уходила непременно в сумерках и так, чтобы никто не заметил… Но вскоре все оборвалось. Александр Анатольевич сам нарывался на скандал с директором Дома культуры, чтобы смотаться из села. Нарвался, схлопотал выговор, был уволен и укатил из «дыры», даже не простившись с Тамарой.

Узнав об этом отъезде, она всю ночь проплакала — плакала в подушку, втихомолку, чтобы не услышали родные, чтобы не стали выпытывать всей правды. И следующую ночь она проплакала, но уже не столь душной была следующая ночь… Студия бальных танцев распалась. Все другие кружки и секции Тамара позабросила.

А через год она уехала из села, поступила в городе в фармацевтический техникум. Школьная жизнь кончилась, вместе с ней уплыли томные чувства первой любви, поостыли воспоминания об Александре Анатольевиче.

В дальнейшем Тамара вела себя более осмотрительно, вернее, не спешила бросаться в чьи-то объятия, ждала рыцаря всерьез, единственного, избранного, как думалось, навсегда. Она даже некоторое время избегала всяческих увлечений, оттягивала их, запирала свое сердце, чтобы не растратиться, чтобы еще раз не оказаться в роли брошенной влюбленной глупыхи.

«Да кто в этой роли не бывал!» — иногда говорила Тамара сама себе, зная интимные биографии своих сельских подруг и однокашниц…

Впрочем, она ни капельки не жалела, что прошла любовное испытание с Александром Анатольевичем. Неизбежное и трепетное испытание. Но только всепоглощающая любовь к Спирину, с пробудившейся чувственностью, могла оттенить прежнее и давала понять, насколько легкомысленны и ненадежны были симпатии к первому мужчине.

Глава 7

С работы Тамара пошла не домой. Туда, куда она собралась, идти было не близко, но она не воспользовалась трамваем, а направилась пешком — ей хотелось дать себе время на обдумывание. Хотя все, казалось, и так было думано-передумано тысячи раз.

Вчера была оттепель — все вокруг поразмякло, повлажнело, словно по городу прошелся преждевременный, ошибочный дождь. Вчера же в ночь, как бы одумавшись, приударил морозец, застудил ростепельную жижу, оставил гололед. А на сегодня изменчивая, как девичье настроение, погода припасла снегопад; сухая свежая крупа покрывала город, маскировала ледяные коросты на тротуарах — гололед под белой наволочью становился еще коварнее.

Тамара шла по этому припорошенному льду нетвердо, неровно, и думала странновато, не жалея себя: «Упаду — встану, не хрустальная. Если даже ногу подвихну — выздоровею… А вот как любовь? Поднимется? Выздоровеет ли? Ведь это только кажется, что у большой любви сил много, все одолеет. Наоборот, хрупкая она очень. Большая-то любовь даже маленькой трещинки боится. Даже от равнодушного взгляда страдает… А тут такое: он к другой ходит… Господи, дай мне силы!..»

Снег падал ей на лицо, таял и вместе со слезами, которые тихо катились из ее глаз, пожигал щеки посолоневшей влагою.

С этой влагою в мелких складках под глазами Тамара и переступила порог бабки-Люшиного дома. Горе свое она принесла колдунье неспроста.

— Помоги мне, баб Люш. Люблю я его. Сильно люблю… Влезла эта бессовестная в нашу жизнь, испортит она нам ее. У нее свой муж есть. Она так, для потехи. А мне всю жизнь поковеркает. Помоги, — просила Тамара, доверяясь бабке Люше, первой и единственной.

Старуха разглаживала свалявшуюся оборку своего изношенного фартука, занимая этим пустяшным делом руки, соболезненно слушала горемычный голос землячки.

— А чего ж ты ему, негоднику, баню не устроишь?

— Не могу я так, баб Люш. Не умею. Он тогда узнает, что следила за ним. Пуще обозлится. Хуже бы не было, — всхлипывала Тамара.

— Погоди хныкать-то. Может, это его бывшая зазноба какая. Отойдет, поди… Че с мужика-то возьмешь? Ему перебеситься время требуется. Из холостяцкой вольницы да под каблук жены…

— Да какой уж у меня каблук-то, баб Люш! Я поперек слово боюсь вымолвить.

— А это ты зря. К вольностям его не приучай. Испортишь, — наставляла старуха. — С супружником жить — надо, как на весах, все взвесить… Глядишь, и напридумывала ты чего. Сама говоришь, муженек-то твой от тебя не воротится. Значит, мила ты ему. А другая-то, выходит, пустяк.

— Что же я как второсортная? Или уменья у меня нет любить его? — негромко, только для себя, чтоб этих слов старуха и не слышала вовсе, возражала Тамара и на все увещевания бабки Люши не подкупалась, умоляюще глядела в несостарившиеся остро-черные глаза на старом смуглом лице.

— Помоги, баб Люш. Исстрадалась я. А ты можешь. Я ведь знаю, что можешь.

— Больно много ты знаешь! — вспыхнула бабка Люша, злым взглядом полоснула Тамару и отвернулась от нее.

Тамара враз притихла, всхлипы свои в груди задушила, сидела как мышка напуганная, жалела о своем намеке на темную молву о бабке Люше.

В доме стало как-то особенно тихо, натянуто. Только негромко, но четко и мерно стучал большой будильник на комоде, да где-то, наверное, в печной трубе, на вьюшке, начинался едва заметный вой — должно быть, ветер, заплутав, проваливался в дымоход. Не столько была напряженна тишина внешняя, сколько внутренняя. Тамара чувствовала, что где-то вот он, близок излом: либо бабка Люша прогонит ее, либо оделит чародейным средством.

А молва о бабке Люше шла разная. Было время — и все село, и всю округу мутным облаком накрыли кривотолки, которые будто вечной черной метой остались на репутации знахарки. Сильна дурная слава — как устойчивая, невыводимая ржа! У доброго дела иль подвига жизнь, пожалуй, короче…

Худые слухи о бабке Люше простирались издалека, тогда бабка Люша бабкой еще не была… В годы, когда пришла ей пора расцвести вторым бабьим цветом, в сорокалетние то есть, бабка Люша была однажды приглашена в соседнее село на людные именины. Там-то, на гулянке, за хмельным столом, признакомилась она с молодым казистым кузнецом Григорием — человеком, впрочем, уже при семье, имеющим двух детей-малолеток.

Влюбился тот Григорий в Люшу сразу, шально, нетерпеливо — и во время той же гулянки под шумок сбежал с ней, с черноокой вдовой (муж Люши еще задолго до этого угодил в тюрьму за приписки в лесхозе да с зоны не вернулся: то ли кокнули его там, то ли иссох в болезни). Словом, охмурила и увела Люша из-под самого носа у родной жены молодца Григория, которому еще и тридцати не сравнялось.

Уже с этого момента и выросли ноги разных толков: дескать, там еще, на гулянке, подсыпала Люша Григорию в чарку колдовского зелья, а дальше молодец уж стал сам себе не принадлежащий…

Жена Григория Анна — молодуха, сердцем тоже горячая, — в крик:

«Ах она, стерва! Не отдам Гришу! Меня вон двое пацанов за юбку тянут…» — да мужа назад было, со скандалом, с треском, в законную семью. Тут Люша воспользовалась своими колдовскими талантами во второй раз. Заговором окрутила брошенную женушку Анну, зазвала ее к себе в дом, напоила чаем, а может, и не чаем вовсе, а опять же зельем, а после посыпала ей дорогу — опять же по слухам — каким-то ведьминым средством. С молодухи Анны — вот чудо-то! — как рукой сняло всю любовь и все домогания к своему бывшему.

На бракоразводном суде Анна даже единой слезинки не пролила по нем, окаянном, хотя оставалась одна с двумя мальцами и вынуждена была съехать из дому, так как жила в свекровнином доме. А позже дело даже дальше зашло: дети перестали в Григории отца узнавать…

Однако свой злой дар пришлось Люше употребить и против самого Григория. Ярко вспыхнул он негаданной любовью, да вскорости прогорел: через пару лет житья на чужой стороне стал он тяготиться «пожилой» сожительницей своей и однажды сказал в запале:

— Шабаш, пожили!

По этому поводу слухи шли таковы, что действия зелья Люши хватило только на два года, а почему она Григория снова полюбовно не приворожила — загадка. Истинно уж: чужая душа — потемки.

— Шабаш так шабаш, — не супротивилась Люша, но глазами резанула своего неверного, а напоследок-то вместо любовного напитка напоила каким-то злодейским настоем и напрочь обессилила Григория по мужской части…

И год прошел после этого, и два прошло, и три, а никто Люшиному снадобью противоядия не подобрал. Григорий к тому же на Север на заработки подался, там стал сильно пить, обрюзг, опустился. Так и прожил свой недолгий век в одиночестве, время от времени находя утеху в кузнечном ремесле и неизменно — в стакане водки.

…Долго бабка Люша сидела насупившись, молча, боком к просительнице: видать, шибко ранили ее намеки на прежний черный грех.

— Тебя еще тогда и на земле-то не было, а ты, вишь, тоже знаешь! — наконец сказала старуха в раздражении. — У людей язык без костей, мелют чего попало… А вот знаешь ли ты, была ли счастливой-то я? Погналась за счастьем-то сломя голову. Голову и сломала. Глядишь, не гонялась бы — и была бы счастлива.

Старуха поднялась с табуретки, оправила головной платок, искоса посмотрела на Тамару все еще колючим, непрощающим взглядом. А у Тамары в глазах по-прежнему заискивание и мольба. Тут, вероятно, бабка Люша рассудила так: тогда она семью разбила, а теперь ей предлагалось семью спасти — дело не худое, зачтется, коли Бог есть (икону в красном углу бабка Люша держала).

— Ладно, — шепнула она.

У Тамары гора с плеч.

Вскоре бабка Люша принесла из кухоньки, что была отгорожена от горницы печкой и занавеской, сложенный конусом газетный сверток, в нем — серая крупная соль.

— Вот, — сказала она. — Ручку дверей, где его полюбовница живет, натрешь этой солью. Потом три щепотки перед порогом сыпнешь. А остатки соли в землю зарой, подальше… Да так, чтоб не знал никто! — Позже прибавила, глядя в испуганно-счастливые глаза Тамары: — Поможет, если все верно выполнишь. Языком, главное, не болтай.

— Да разве я? Да неужели я… после такого? Я в долгу не останусь, — заикаясь, стала благодарить Тамара.

— Хватит! — Слов благодарности бабка Люша слушать не хотела. Скоренько выпроводила Тамару, попрощалась сухо. — Чтоб знать никто не знал! — наказала еще раз. — Да сама-то поумней будь. Поглядывай за мужиком своим. Изба веником метется, мужик бабою ведется…

Уже на улице, пройдя чуть ли не квартал, Тамара спохватилась: она забыла узнать у колдуньи, куда сыпать соль и какую дверную ручку натирать, ведь Курдюмова — из Ясногорска. Ехать туда, что ли? Но возвращаться к бабке Люше она не посмела, даже суеверно убоялась повернуть голову назад, оглянуться.

Бережно, словно какой-то драгоценный золотой песок, а не серую соль, несла Тамара кулечек в своей сумочке, боялась сумочку потрясти, в трамвае избегала толкучки. Однако чем ближе к своему дому, тем меньше уповала на волшебный кулечек с солью. «Насильно мил не будешь. Отважу эту студентку, отгоню, а любовь-то Спирина где? На привязи его держать? Где уж тут счастье-то?»

Нет, кулечек не избавил от сомнений — опять в душе делалось темно и тоскливо, как в кладовке без окон, когда там гасят свет, уходя…

* * *

Спирин был дома. Сидел на диване, смотрел по телевизору хоккей (это было одно из его мужских увлечений) и пил из большой деревянной кружки пиво, закусывая сушеными окунями. После нескольких неминуемых дежурных фраз Тамара устало навалилась на косяк в дверном проеме, сбоку наблюдала за мужем — и с чувством любви, и с чувством какой-то практической невозможности этой любви, словно впереди надвигалась разлука.

— Ты чего, лапа? — повернулся к ней Спирин: он, видимо, почувствовал на себе ее долгий взгляд.

— Я так, ничего, задумалась что-то, — смутилась Тамара.

— Иди ко мне, лапа. Посидим. «Спартак» все равно проиграл, я уже не смотрю…

Тамара сначала не поняла его слов, как будто не могла уже рассчитывать на законную нежность живущего с ней мужчины. Замешкалась. Как она бывала счастлива еще недавно, когда Спирин звал ее к себе! Она переставала ощущать себя в его взгляде, в его тепле, в его шепоте!

— Ты почему такая грустная? — спросил он, усаживая ее к себе на колени. И, не дожидаясь ответа, заговорил обобщенно: — Человек — удивительно неустойчивая система. Поднимется не с той ноги, и любая ерунда может стать причиной для огорчения… Ты сегодня тоже не с той ноги встала? — Он опять спросил, но ответ, казалось, ему опять не был нужен. — Интересно получается: лапа встала не с той лапы, — рассмеялся Спирин. — Пивка, лап, хочешь? С рыбкой? Отлично…

Он подносил к ее рту маленькие ломтики соленой рыбы, она брала их губами и запивала прохладным пивом, которое всегда недолюбливала из-за горькости, но сегодняшнее, сдобренное ласковостью Спирина, почти не горчило. Он улыбался ей, омывая ее теплой голубизной своих глаз, и Тамара отмякала, сиюминутная радость разряжала нервную издерганность последних дней.

— Скажи мне, Спирин, — ластясь к нему, заговорила Тамара. — Мужчины часто обманывают женщин?

— Что за намеки! — усмехнулся он. — Умный мужчина никогда не будет обманывать женщину.

— Стало быть, ты мне всегда говоришь только правду?

— Какие сомнения! — решительно парировал Спирин. — Конечно! Я всем говорю только правду. Другое дело, что у всякой правды есть свои ограничители… Всей правды даже прокурор не должен знать… — Спирин любил приводить примеры, ассоциации с правовым уклоном, недаром преподавал в юридическом университете: — Если бы преступники не ограничивали правду о своих преступлениях и своих намерениях на допросах у прокурора или следователя, они бы значительно дольше сидели в тюрьме… Правда, истина — категория особенная, — начинал философствовать Спирин. — Пушкин, к примеру, говорил в таком роде: когда я представляю себя перед Богом, то чувствую подлость в каждой своей поджилке… Так это гениальный Пушкин! А уж куда нам, грешным.

— Ты просто мастер выкручиваться! — рассмеялась Тамара.

— Да нет же! — сопротивлялся Спирин. — У меня просто есть свой кодекс.

— Скажи хотя бы одну статью из этого кодекса.

— Пожалуйста! Это русская народная пословица: свою жену весь век люби, весь век с ней живи, но всей правды никогда не сказывай…

— Хитрец! — сказала Тамара и больше не пробовала проникать к нему в душу. Да и не нужно! Ведь Спирин этим вечером был с ней таким добрым, таким домашним, таким Тамариным и, казалось, таким беззащитным перед распущенностью Курдюмовой.

«Не отдам! — мысленно твердила Тамара своей сопернице в этот вечер. — Ни за что его не отдам. Нет!»

Поздно вечером Тамаре позвонила Софья. У нее продолжалась бесконечная бессонница, и она просила посоветовать для покупки какое-нибудь снотворное, а лучше всего — прийти к ней в гости со снотворным.

Разговор и вовсе был бы обыкновенным, если бы Тамара вдруг не спросила Софью (Спирин, понятное дело, этого разговора не слышал):

— Если ты боишься экстрасенсов и магов, тогда сходи к бабке. Бабкам, лекаркам ты доверяешь?

— Бабкам-то я доверяю. Да только тех, кто умел по-настоящему лечить, уже на свете нет.

— Есть, — сказала Тамара. — Только я сперва на себе хочу проверить ее силу, а потом и тебя к ней сводить.

Софья обрадовалась, но вскоре разговор принял иной оборот:

— По правде сказать, — мягкий голос Софьи, умевшей вести телефонные беседы по часу, лился из трубки, — главное не лекарство, а психология. Ты помнишь, Тамарочка, как я курила? Целую пачку в день. Я же вся пропахла никотином. Фу-у!.. И чего только я не перепробовала! Таблетки, антиникотиновые жвачки. Даже кодирование, стыдно признаться. А что, думаешь, помогло?

— Что? — слегка позевывая, поторапливала Тамара.

— Книжка. Художественная литература. Я и автора-то не помню. Но воздействие оказалось целительным… Там, знаешь, что главное? Главное — собраться с духом и переменить ход. Это как в шахматах: один ход, и вся позиция на доске совсем другая… Там, в той книжке — она импортная какая-то, я даже имен героев не запомнила — Грета, кажется… И эта Грета, девушка-бесприданница, встречалась со своим возлюбленным и надеялась выйти за него замуж. А он все медлил и медлил… Она бегала к нему на свидания, мучилась, ждала его, была покорной. Но как-то раз сказала себе: «Стоп, деточка!» И не пошла на свидание. А потом врезала ему, своему жениху, пощечину, когда он стал накатывать на нее…

— Чем же все кончилось?

— Она вышла замуж за какого-то офицера и нарожала ему уйму детей… Но дело не в этом. Отвергла один раз своего ухажера — и с глаз пелена упала. Всего один ход — и картина совсем другая. Главное — ход должен быть вразрез… Ну так что, ты завтра придешь ко мне в гости? С таблетками, разумеется.

— Нет, — усмехнулась Тамара. — Нет, не приду. Я сделаю ход вразрез…

Я завтра уезжаю в командировку на целый день и вернусь поздно…

Прежде чем лечь спать, Тамара позвонила в справочную службу города и узнала, когда отправляется первый автобус до Ясногорска.

Глава 8

За окном междугородного автобуса — поле. Пустынно и снежно это поле, и скользит по нему взгляд почти без запинки, только на бугорке, точно на волне, колыхнется. Даль за полем сумеречна, синевата. Должно быть, там леса, дремучесть, но разглядеть ее покуда трудно: солнце взнялось лишь желтой краюшкой обочь поля — не разгорелось, не разалелось среди надгоризонтной мутной хмари. Рано.

— Куда это ты ни свет ни заря? — удивился Спирин на Тамару, поднявшуюся в сонные утренние потемки.

— Мне сегодня нужно на базу за товаром. Пораньше просили, — ответила она. — И вечером я приду поздно.

— А вечером куда?

— Мне надо к девчонке одной, мы учились вместе.

— Хорошо, что не к мальчишке, — зевая, пошутил Спирин, хотя так-то шутить в его положении, казалось бы, не следовало.

… «Да черт знает, что у него за положение», — думает Тамара, обмеряя взглядом огромный белый клин, бегущий ближним краем под колеса автобуса. На пассажиров она старается не смотреть: вдруг кто-то опознает — и раскроется ее тайная вылазка в Ясногорск.

В сумочке у Тамары — заговоренная соль. Соль — надежда и причина поездки. «Почему я должна страдать? — мысленно оправдывает Тамара свое запланированное шаманство. — У нее свой муж есть. Пусть его любит…»

Плывет в утренней дымке, подкрашенной желтизной раннего солнца, мимо окон поле. Украдкой вздыхает Тамара: «Муж… Любовь…» — и вспоминается ей жизнь дозамужняя, когда ни Спирина, ни любви — обузы этой, когда вольно, как ветру над белой огромностью поля. Первый раз искренно пожалела, что замуж вышла… Ехала, вспоминала родной дом, мать, село, что раскинулось над рекой Волгой близ Костромы.

Как тогда счастливо жилось!

Может быть, светлая мечта и ожидание счастья — самое важное в жизни. А мечтаний и ожиданий счастья в ту пору было так много! И главное, эти мечты еще никто не мог опровергнуть!

…А ведь жилось тогда на самом деле нелегко, бедно. Мать рано овдовела, а Тамара и Юрка, младший брат, после преждевременной кончины отца стали полусиротами. И если Тамара отца еще помнила, то Юрка его почти не запомнил и никогда не вспоминал. Мать работала не покладая рук, и Тамара, видя ее усталую, разбитую, очень жалела, взваливала на себя хозяйскую женскую мороку. Но, пожалуй, больше всего она жалела — до боли в сердце жалела — младшего брата.

Считая себя взрослой, она вела за братцем пригляд и все сокрушалась: ведь Юрка — мальчишка, худо ему без отца. Да и рассеянный он какой-то, хоть и добрый, но разболтанный. Печь, бывало, затопит, а вьюшку открыть забудет. Дым в доме — закашляется, глаза от слез блестят, трет их кулачками, печку ругает…

Или, бывало, Тамара на сэкономленные деньги — по копеечке собирала — купит ему в подарок альбом для рисования и акварельные краски, а Юрка в тот же день, за один вечер, изрисует весь альбом от корки до корки — все какие-то пушки, пистолеты, танки — посмотреть не на что. Тамаре жалко денег, отданных за альбом, альбом-то уж и кончился, но Юрку она никогда не упрекала за такое искусство, да и запах акварельных красок ей самой очень нравился, сама любила рисовать, в район на выставки художественные ездила…

А однажды под ответственность и под полное опекунство Тамары удалось взять Юрку в школьную туристическую группу — на теплоходе по Волге, от Костромы до Волгограда.

Какая красота была! Даже ночью спать совсем не хотелось; Тамара любовалась на реку, не смыкала глаз и не отрывалась от иллюминатора. Ехали в третьем классе, в трюме, там не окна — иллюминаторы. А главное, Юрка — как он ликовал, говорил, что обязательно станет моряком.

На судне Юрка познакомился и подружился с каким-то черноголовым, курчавым мальчишкой. Оказалось — цыганенок, едет с табором куда-то под Астрахань. Тамара глаз с брата не спускала, боялась — вдруг цыгане заманят, околдуют доверчивого паренька, украдкой увезут с собой «в рабство»… Но еще тогда, давно, на том незабвенном судне, когда зорко следила за братом, Тамаре думалось о будущем: вот бы родить сына, ухаживать за ним, приглядывать. Сына бы она воспитала не так, как Юрку. Юрка хоть и незлобивый, честный, но уж больно несобранный и учится с тройки на двойку, а у нее бы сынок учился только на «отлично».

Юрка теперь служил в армии, он уж совсем мужчина. Когда он уходил в армию, Тамара расплакалась, будто и не младшего брата отправляет в рекруты на далекую чужую сторону, а единственного сына…

На проводинах интересный случай был: Юрка сказал своей девчонке, с которой дружил последние годы: «Ты меня не жди. Нечего мучиться, гуляй сколько хочешь. Я все равно жениться не собираюсь. Я вообще жениться не хочу!» Рисовался, конечно, храбрился по молодости. Жениться он не хочет! Женится! Никуда не денется…

Так раздумывала Тамара, чередуя далекие картины из жизни с ближними. А что? Ведь заявка Юрки не так уж глупа. Вот и Софья живет одна, замуж даже ни разу не выходила. А когда ее подруги и родственники начинают ныть: «Соня, чего ты замуж не выходишь? Тяжело одной жить. Как нам тебя жалко», Софья взрывается — и в штыки: «Глупые! Вы себя пожалейте! Себя! Одиночество — это просвет для женщины…» И те, разумеется, не правы, кто хочет Софью насильно сосватать, и в рассужденьях Софьи есть какой-то изъян, есть…

И тут Тамара спросила саму себя: а что, если бы повторилась ее ситуация? Пошла бы она замуж за Спирина? Наверное, еще бы подумала. Не кинулась бы так — словно в омут. Может быть, и не пошла… Но от его любви не отказалась бы. Нагулялась бы с ним вволюшку, как его студенточка… Ах, как нелепо, вздорно все это!

Много разных дум передумала Тамара в дороге, много переворошила воспоминаний. Но надо всем висела одна забота.

* * *

Найти улицу Дружбы в Ясногорске трудов не составило: улица — в самом центре. Но в дом номер девять Тамара сразу не пошла: духу с первого подхода не хватило — решила присмотреться, взглядом отыскать окна курдюмовской квартиры.

Дом старинный, дохрущевской эпохи, с высокими большими окнами, по фасаду — венки и гирлянды лепнины. «Вот эти», — вычислила Тамара несколько окон в третьем этаже и мысленно, раздернув гардины в окнах, осмотрела меблировку курдюмовского жилья; вернее, здесь, на тротуаре под окнами, которые магнитили ее скрытный взгляд, она поверила своей версии о достатке Курдюмовых. Подумала: «С жиру она бесится…» Словно если бы Курдюмовы жили в бараке или в деревянной избе, то у Курдюмовой было бы больше притязаний на разгульную жизнь, на чужого Спирина… «Чего ей не хватает, гадине?» Мысли эти придали решимость.

Вскоре Тамара оказалась в сумраке нужного подъезда. Ступала по лестнице носочками, чтобы не разбудить гулкой пустоты, робела, даже вслушивалась в шорохи своей одежды. Она поднялась на третий этаж, тихонечко расстегнула сумочку, нащупала рукой соль в старой и оттого бесшумной газете, взяла горсть. И уже лишние крупицы нечаянно посыпались дробью на кафельные квадраты пола, как вдруг дверь, что напротив курдюмовской, отворилась.

На площадку вышел высокий пожилой человек в бушлате воинского покроя и офицерской шапке со следом от кокарды, вероятно, из отставников, с детскими санками в руках. У него было продолговатое лицо, седые мохнатые брови и седые мохнатые усы; во рту дымилась только что прикуренная папироса. Следом за ним — в черной шубке, в черной, в форме шлема, шапке и коротких новеньких валенках — малыш, который, казалось, и не вышел, а выкатился колобом, ибо зимняя толстая одежда придавала ему некую округлость, с которой вполне сочеталось его щекастое лицо.

И отставник, и малыш, появившиеся столь не ко времени, вопросительно воззрились на Тамару.

Тамара упрятала свой стиснутый кулачок с солью в карман, а другой рукой надавила на кнопку звонка курдюмовской квартиры.

— Вам кого трэба? — тут же спросил сосед, выдернув изо рта папиросу.

— Мне Курдюмовых, — волнуясь, ответила Тамара. — Светлану Викторовну, — прибавила для убедительности, зная, что это безопасно.

— Нэма ее сеходня. На экзаменах она в областном хороде, — по-южному размягчая в словах «г», объяснил отставник. — А вы хто будете?

— Я?… Я из Госстраха, — соврала Тамара.

— Вам тогда с Хеннадием надо повстречаться, с мужем ее. Он туточки в соседнем доме работает, в телеателье… А это сын их, Кирилл. Со мной днюет, покеда мать в отъезде, — указал он на выступившего вперед малыша.

Тамара посмотрела на малыша и на мгновение оцепенела. Он остро, больно напомнил глазами свою мать — такие же темные, большие, как на студенческой карточке Курдюмовой. И некоторая задиристость в малышовом взгляде: что за гостья тут к нам?

— Когда она приедет? Не знаете? — обратилась Тамара к соседу, чтобы скрасить в словах свою растерянность, не затянуть молчание до подозрительности.

— Послезавтра прибудэт… Да вы с Хеннадием переховорите. Тут рядом. Он хлавный там, директором в телеателье.

— Хорошо, я зайду, — быстро ответила Тамара, скользнула осторожным взглядом по пытливому толстому лицу Курдюмова-младшего и пошла по лестнице вниз.

Сорвалось! Как все по-дурацки сорвалось! Хотелось взвыть от отчаяния.

— Можэ, проводить вас? — окликнули ее сверху.

— Нет-нет, спасибо. Я сама найду, — отозвалась Тамара и, чтобы не попасть под опеку услужливого отставника с воспитанником, убыстрила шаги.

Во дворе дома лежала тень — холодная, гнетущая, чуждая тень… И все вокруг было чуждое: этот дом, эти строения незнакомого города с дымной трубой на горизонте, эти отталкивающие своей зимней обмертвелостью деревья, эти заснеженные скамейки, на которых следы чьих-то ног, эти вороны на проводах, этот воздух, наконец — жизнь семьи Курдюмовых, в которую угораздило Тамару впутаться.

Тамара даже сама себе показалась чуждой — увидела себя со стороны и ужаснулась: зачем она здесь? ради кого? ради чего? Ей было сейчас очень горько, хотелось вышвырнуть прилюдно эту беспомощную соль, которую подсунула ей бабка Люша, хотелось со всего размаху ударить Спирина сумочкой по лицу, а потом убежать от всего и всех куда-нибудь подальше, лучше — в свое село, и спрятаться там где-нибудь в запечье…

Солнце вырвалось из-за угла и отсекло тень. Но не просветлило душу. И горечь обиды вдруг заговорила в Тамаре дерзким, норовистым бабьим голосом, наущая: «К нему иди! Ей смеяться, а тебе страдать?… Понадежнее соли будет. Пусть знает! Пусть следит!» Задумка эта вынашивалась Тамарой уже давненько, но действенный черед ее наступил только сейчас, подстегнутый обозленностью.

Без особой решительности, но и без колебаний Тамара вошла в учреждение, где свойственный канифольно-пластмассовый запах, а в интерьере — пыльные внутренности вскрытых телевизоров и синяя рябь экранов.

— Можно? — спросила Тамара, приотворив обитую кожей дверь с директорской табличкой. (Секретарша в небольшой приемной, когда к ней обратилась Тамара, может ли она увидеть директора, ничего не ответила, занятая работой на компьютере, кивнула на эту дверь.) — Можно? — еще раз, убедительнее, повторила Тамара.

Человек, сидевший за столом, разговаривал по телефону и что-то черкал на листе бумаги. Он вялым, неприветливым кивком указал на стул, не промолвив по адресу посетительницы даже ответное «здрасьте».

У Тамары выдалось время разглядеть хозяина кабинета, невольно сличить его черты с недавно встреченным малышом. У него был мягкий круглый овал лица со штрихом двойного подбородка, красноватый крупный нос и небольшие неулыбчивые губы; волосы — откровенно рыжие — мелкими волнами утекали назад от высокого открытого лба и наметившихся залысин; на толстых веснушчатых руках — золотистая поросль. То, что галстук на шее у него был бесцеремонно ослаблен, что, невзирая на посетительницу, он говорил по телефону с руганью: «Скотина он, а не депутат!..», и что на столе у него — дорогой письменный прибор с Останкинской телебашней в миниатюре, давало какое-то основание считать его человеком с администраторской хваткой и властолюбивым нравом.

Когда телефонный разговор кончился, хозяин кабинета перестал пачкать лист, и глаза его без любопытства остановились на посетительнице.

— Что у вас? — скучно спросил он.

— Вы Курдюмов? — произнесла Тамара тихим голосом.

Выдержав паузу, хозяин кабинета ответил:

— Да. — Некоторая тревога проступила на его лице: он, вероятно, почувствовал, что посетительница не из привычных жалобщиков-клиентов, которые ходят с попреками на телемастеров.

В дверь кабинета тем временем без стука и приличествующих слов вошел длинный патлатый парень в синем халате с надорванным карманом, из которого торчала отвертка, заговорил на ходу, протягивая Курдюмову какую-то бумагу.

— Этих деталей, Геннадий Сергеич, на складе нет. Пусть они сами достают, я им не обязан…

— Уйди! — негромко, но грубо пресек его Курдюмов. — Занят. Не видишь?

Парень на полшаге остановился, перепуганно покосился на Тамару, а через секунду его как ветром сдуло — директор, видать, с подчиненными не цацкался. «Что же вы так жену-то распустили? С ними вы вон какой», — мысленно укорила Тамара Курдюмова, который смотрел на нее уже и раздраженно, и недоверчиво.

— Вы жена нашего уволенного шофера? — быстро спросил Курдюмов и, казалось, очень хотел, чтобы ему ответили утвердительно.

— Нет, — покачала головой Тамара и замолчала. У нее было ощущение, что придется говорить ему о смерти близкого родственника… — Я приехала из-за вашей жены, — наконец сказала она.

— Что с ней? — встрепенулся Курдюмов.

— Нет, вы не беспокойтесь, с ней ничего, все в порядке, — поспешно ответила Тамара, но споткнулась: — Вернее, я не так сказала… — Она опять помедлила. — Она у вас очень хорошая, наверно. Красивая, видная… Но, видите ли…

— Да чего вы быка за хвост тянете? — поторопил Курдюмов.

— Мне бы хотелось, чтобы она перестала учиться в университете.

— Что? С чего это вдруг?

— Я не против ее учебы вообще. Мне бы не хотелось, чтобы она училась в том университете, где преподает мой муж.

После этих слов в кабинете как-то враз ощутилась духота, почувствовался кисловатый запах припоя. Курдюмов сидел неподвижно, взгляд его шатался по столу. Может быть, Курдюмов что-то искал, хотел на чем-то сосредоточиться.

— Как это понимать? — вдруг выкрикнул он. — Что за намеки?

Тамара вздохнула, виновато склонила голову:

— Я хочу повторить только одно… Вы поймите меня правильно… У вас семья, ребенок… Я не хочу, чтобы мой муж мог помешать вам… И не хочу, чтобы ваша жена мешала мне… — прерывисто говорила Тамара.

Ей было жаль себя, очень жаль себя, униженную, обманутую мужем, с которым и жила-то еще не более полугода, но уже через минуту разговора ей стало еще более жаль того, кому открывала глаза…

Курдюмов уже не выглядел ни полнотелым, ни самовластным. Он скоро сдал, осунулся: вылиняла румяность с лица, толстая шея одрябла, стыдливо сузились и впали глаза — его как будто проткнули и выпустили из него и здоровье, и гонор.

— У них что-то серьезное? — тихо, стыдливо спросил Курдюмов.

У Тамары хватило разума и снисхождения к этому человеку, вернее, она вспомнила того малыша, толстощекого Кирилла, сына Курдюмовых, и пожалела его:

— Думаю, что нет… Если бы у них что-то было серьезное, я бы не приехала предупредить… — И вдруг добавила для утвердительности: — Я бы ушла от него…

— Понятно, — тяжело шепнул Курдюмов.

Тамара поднялась со стула, чувствуя, что лишних вопросов-расспросов от Курдюмова ей не нужно. Курдюмов тоже встал. Опершись кулаками на свой стол, выглядел суровым, набыченным.

— Извините меня, — сказала Тамара. — Извините, пожалуйста. — Пошла к выходу, но прежде, чем уйти, обернулась. — Я очень прошу вас: никому не говорите, что я приезжала. Мне кажется, если никто не узнает о нашем разговоре, всем будет лучше… Обещайте мне.

Он молчал, как будто не слышал. Стоял все в том же окаменении.

— Обещайте мне, — потребовала Тамара.

— Не беспокойтесь: я вам обещаю, — устало ответил Курдюмов, не поднимая на нее глаз.

— У вашей квартиры я встретила соседа… из квартиры напротив. Мне пришлось сказать, что я из Госстраха… Извините меня.

— Постойте… — остановил ее Курдюмов. Тамара встретилась с ним взглядом и внутренне содрогнулась: в его глазах застыли стыд и вместе с тем готовность бороться против этого стыда, который навесила на него Тамара. — Ладно, я сам во всем разберусь… — отказался он от каких-то намерений.

В это время на столе зазвенел телефон. Курдюмов не потянулся к трубке. Так Тамара и оставила его одного — со звонками бессердечного телефона.

От мастерской, от дома номер девять она шагала быстро, торопилась на автостанцию — хотелось поскорее уехать из Ясногорска, проклясть и навсегда забыть всю чертовщину этой поездки. Быстрей! Не опоздать на ближайший автобус!

О нет, жизнь умнее и злее, чем люди думают о ней! Солью, видите ли, она хотела вытравить измену, а на тебе средство получше, поверней — муж Курдюмовой! Он свою жену в бараний рог свернет, только намекни… О Господи, не переборщила ли она, явившись в Курдюмову?!

Успокоение и оправдание, однако ж, было: все-таки «не выдала» Светлану Курдюмову подчистую, «ничего лишнего» не сказала. Только, мол, так у них — друг другу глазки строят. Сработала бабья солидарность…

В автобусе Тамара старалась спать. Но бесполезно: не приходили тихие, ровные мысли. Хотя за окном — поле, даль снежная. Все гладко и мирно. Да только у людей в жизни так не бывает.

Глава 9

Наступил февраль, и в полдень уже теплело. Ледяной частокол сосулек, угрозливо свисающий с карнизов, то ли горько, то ли счастливо плакал. Черно и влажно отблескивал после студеной седины асфальт. Молодое солнышко, точно безустанная модница, гляделось в зеркало окон. Но ранние часы отличались крепкими утренниками: в накипи изморози белелись деревья, с паром говорили и дышали люди, каткие застывшие лужи утишали резвость идущих на занятия школьников.

По вечерам тоже настаивался холод. И нынче вечером не в исключение: с потемками прихватило, морозными точками вызвездилось небо, натянуло узорчатым ледком отпотевшие было днем витрины, у людей пар изо рта.

Волосы у Тамары обметало белизной инея — тонкими сахарными проводочками жались они в завитке, выбившиеся из-под шапки. Крохотные капли серебра от растаявшего в студеном воздухе дыхания держались и на бровях. Сама Тамара этого не видела, но эти тонкости мог подметить Олег, который шел рядом. Он много говорил, словно в проталины молчания утекала приятность сегодняшнего вечера.

Сегодня вечером они слушали лекции «гуру», тренера по имени Лу, морщинистого, желтолицего человека с восточным акцентом в голосе, а после лекции были на занятиях восточной гимнастики.

— Человек сам по себе — система очень совершенная. В нем заложены природой огромные силы. Но человек часто слеп и не знает пути к этим великим силам, — вещал тренер Лу, которого его приближенные еще называли почтительно и весомо «Учитель». — Моя задача — помочь вам найти свой источник внутренней энергии. Родник силы и вдохновения… У русских есть поговорка: в здоровом теле — здоровый дух. Это правильная поговорка. Крепкие мышцы, очищенный от шлаков организм не позволят сломать нервную систему… Надо воспитать тело, чтобы тело воспитало душу. Из-за больного тела больна и душа…

Лекцию Тамара слушала невнимательно, ей было неинтересно слушать этого человека, ей казалось, что она все это уже слышала от кого-то. Все это банальные, избитые истины. Кушайте морковку и свеклу, и у вас будет хорошо работать кишечник. А если будет хорошо работать желудочно-кишечный тракт, то и жизнь наладится… Нет, человек зависим не только сам от себя. Если бы все было в его руках, жизнь стала бы другой. Человек передает часть себя кому-то другому, тому, кого любит.

Иногда Тамара разглядывала людей в зале, собравшихся на лекцию: в основном это были женщины, которые были возрастом старше Тамары. Они, видать, уже хлебнули лиха… Что их погнало искать покой и здоровье у восточных вещателей? Несчастная любовь? Болезни?

Она понаблюдала за женщиной, которая усердно что-то записывала в блокнот — вероятно, изречения учителя Лу. Эту женщину наверняка пригнали сюда болезни. Блокнот с цитатами для лекарства от любви не подходит… А вот эта женщина явно страдает от каких-то душевных переживаний: сидит сгорбившись, лицо кулаками подпирает и тоже, как она, не слушает. А эта ищет здесь рецепт красоты. Каждая хочет быть красивей, чем есть… А в общем-то, очень-очень красивых женщин мало. Все остальные просто красивые… А вот та дамочка хочет общества, компании, а возможно, хочет приглядеть здесь пару — и уж совсем не уму-разуму учиться.

Когда одна из слушательниц задала вопрос «гуру» о любви: дескать, рационом питания управлять можно, а вот в чувствах можно и запутаться. Учитель Лу быстро нашелся с ответом:

— В первую очередь, у человека должна быть любовь к самому себе. То, что называется здоровым эгоизмом… Надо полюбить себя так, чтобы потом не путаться в «Любовях», ни в чем не раскаиваться и не зависеть от любви и прихотей другого человека. Любовь к себе должна быть выше любви к другому человеку, тогда и собственная жизнь будет ценнее и независимее… — Восточный мудрец витиевато, но вполне направленно объяснял собравшимся сущность любви. — Возлюби сам себя настолько, чтобы проявление любви к другому было проявлением любви к самому себе. Чтобы было почетно любить другого, чтобы это возвышало вас в собственных глазах… Я вам отдаю свои знания и люблю себя за это. А воспользуетесь вы ими или нет — ваше право, оно меня не касается…

Время от времени Тамара чувствовала на себе взгляд Олега. А иной раз он трогал ее за локоть — невинно, как бы непроизвольно брал ее за руку, что-то шептал ей в качестве комментария к словам восточного мудреца Лу.

Эх, Олег, Олег! Еще несколько лет назад он говорил подобное. Все хотел обратить Тамару в свою веру, звал в походы, советовал поступить учиться хотя бы на учителя географии, приносил какие-то мудреные книжки про карму. Он, казалось, совсем не чувствовал, что Тамаре нужно… Ей хотелось любви, счастья, а он мечтал о новом рюкзаке, звал куда-то на Алтайские горы — туда, где он вырос, где у него родина, дом… Стоп! А разве нет счастья в путешествии, в самоусовершенствовании? Конечно, есть… Олег просто неискушенный человек и не знает, как правильно обходиться с женщинами.

Вот Спирин четко знает, чего хочет женщина, — неспроста выдал как-то раз еще одну из своих мужских заповедей: «Если мужчине нравится женщина и он ее хочет, он должен делать все, чтобы понравиться ей и чтобы она ему не отказала».

Олег, конечно, жил и живет по другим принципам. Он и за Тамарой ухаживал как-то неумело, не добивался ее всеми возможными и невозможными способами; он, казалось, хотел, чтобы она стала ему сперва другом, соратником, а потом? А потом можно и жениться честь по чести, и вместе, именно вместе, решать все встречающиеся на жизненном пути трудности…

В своих мыслях Тамара почувствовала некоторую иронию и тут же себя осадила: напрасно она так приземленно думает об Олеге. Он влюблен в горы, в работу, в путешествия, стало быть, и в женщину способен возвышенно влюбиться…

После лекции, уже в спортивном зале, начались упражнения по восточной системе. Эти упражнения, позы лотоса, Тамару тоже не развлекли, не вдохновили. Но она не подавала вида. И теперь тоже не высказывала своего мнения, когда возвращались с Олегом с экзотических занятий.

— …Этой гимнастикой можно заниматься в любом возрасте. В том и преимущество восточных систем, что для них безразличны годы… Конечно, одна, две, десять тренировок результатов не дадут, но сто тренировок… Ты почувствуешь себя другим человеком! — убеждал Олег.

— Посмотрим, — улыбалась Тамара, поправляя на плече сумку.

Но уже сейчас — довольно и первого занятия в секции — Тамара поняла, что восточными гимнастиками себя не исправит. Впрочем, ей даже все равно: волейбол, плавание, а хоть бы и женский бокс — лишь бы транжирить время, лишь бы отвлечься, не думать, не вспоминать о том, что произошло. Произошло? Да, произойти произошло, но прошло ли? Ведь пока нет никаких сведений о Курдюмовой. Вдруг она в начале лета опять приедет на сессию? Вдруг этот Геннадий Сергеевич просто-напросто выгнал ее — и теперь она свободна и путь к Спирину у нее еще шире? А вдруг и поездка Тамары в Ясногорск для Курдюмовой уже не секрет?… Какая-то темная тревога поселялась в душу от этих прилипчивых мыслей с их пиявочным холодком будущей неизбежной развязки.

А Олег все не умолкал. Говорил о безупречных тренингах оздоровления, о каких-то столетних тибетцах, про какую-то философию и все заглядывал Тамаре в лицо.

Под светом уличных фонарей Тамара действительно была сейчас хороша и, наверное, нравилась Олегу даже больше, чем в спортивном зале, где он поминутно оглаживал вожделенным взглядом ее фигуру в облегающей футболке и в лосинах. Тамара все время испытывала на себе его оглушительное внимание.

— Если ты не очень торопишься, зайдем ко мне. На чашку чая. Тут рядом, в двух шагах, ты же знаешь… Я снимаю все ту же маленькую квартирку. Но удобную. Ты же помнишь… Недавно у меня отец гостил, приехал уговаривать, чтобы я вернулся на Алтай. У нас там огромный дом, красота неописуемая… А родители старятся… Пойдем ко мне в гости, Томочка, — сказал Олег и остановился.

Неожиданное приглашение Тамару сперва насторожило: «Идти к нему? Зачем?» Но потом она прикинула: Спирин в этот вечер будет «обмывать» защиту чьей-то диссертации, придет поздно или даже очень поздно, к тому же навеселе; срочности в домашних делах — никакой, в перспективе — тупое сидение у телевизора; да и глаза Олега, посаженные природой с некоторым нерасчетом — близковато к переносице — и оттого сбивающие пригожесть его мужественного лица, смотрели так раболепно и так дружески-мило.

— А почему бы и не пойти? — вслух поразмыслила Тамара и с этим приняла приглашение.

…На чайном столике в ажурном подсвечнике горела длинная декоративная свеча. Неоновая лампа пронизывала своим светом аквариум, где среди невсамделишных водорослей в соседстве с пугливой стайкой мелюзги проворно плавала крупная красивая рыбка, переливаясь золотом чешуи и большими янтарными плавниками. За аквариумом, опрокидывая стену комнаты, в окружении богатой южной растительности уходила в горную долину белая каменистая дорога — такой ландшафт представляли фотообои. На другой стене, над книжной полкой с глобусом, — глиняные маски языческих богов. А напротив в слепые глаза богов с туристического плаката весело смотрел бородатый горнолыжник на фоне снежных круч.

Тамаре было уютно среди этой бутафорской экзотики, мягко на угловом просторном диване, тепло с кобальтовой чайной чашкой в руках. Чай бесподобно вкусный и ароматный, с «миллионом витаминов», приготовленный из целебных трав, которые Олег сам собрал в экспедиции в предгорьях Алтая. В чай Олег добавил и какого-то «бодрительного» бальзама.

— Еще? — предварил он уже на полчашке.

Он сегодня очень хотел угодить Тамаре, это было даже слишком заметно. И все говорил, говорил:

— Томочка, в этом бальзаме удивительные целебные качества, они помогают человеку расслабиться, отпустить себя… Пусть и твои мышцы почувствуют освобождение…

— А мысли?

— И мысли тоже… Давай я тебе еще добавлю… Это настоящий элексир свободы. Пусть он напитает каждую клетку приятной тяжестью отдохновения…

У Олега светились глаза, в его голосе слышались нотки учителя Лу. Тамара даже ощутила какую-то отеческую заботу со стороны Олега.

— Человек время от времени должен отпускать себя. Не бороться со своей инерцией, не преодолевать, а отпускать… Человек — создание природы, а в природе это делают все создания. Естественное движение и покорность обстоятельствам. Расслабление и полет. Как одуванчик.

Ветер поднимет его, кружит, несет, а он летит себе спокойно, зная, что все равно вернется на землю. Природа все уравновесит…

— Смотрю на тебя, Олег, и все думаю: почему ты не предложил мне выйти за тебя замуж? Ведь у нас с тобой что-то складывалось? — вдруг спросила Тамара, простодушно и невозмутимо, с непривычной для самой себя и для Олега смелостью.

С лица Олега недоуменно сошла улыбка, что-то виноватое означилось в наклоне его головы и коротком пожатии плеч.

— Несмышленый был, — ответил он. — Жил и надеялся, что у меня Тамар будет еще много… К тому же работа, экспедиция. Когда гоняешься за какой-то идеей, личная жизнь уходит на второй план. Думал, с семьей всегда успеется. Но, оказывается, так бывает не всегда… Кажется, я только теперь понял, что мне другой такой Тамары никогда уже не встретить.

— Какой такой? Что во мне особенного?

— Все, — тихо сказал Олег. — Ты светлая. Ты, как ребенок, правоты в жизни ищешь. И работа даже у тебя светлая. В аптеке. Лекарство людям давать, облегчение приносить. И халат на тебе белый…

Она внимательно смотрела на него, слушала и думала с некоторой отстраненностью: «Разнежился он сейчас или всерьез искренен?… Скорее всего, и то, и другое. Пожалуй, он и сам не понимает, где говорит от души, а где просто преувеличивает и хочет обольстить и меня, и себя… Найдет что-то такое на человека, и он, как маленький парашютик с одуванчика, полетит — полетит, не ведая, куда принесет его ветер. А лететь по ветру приятно…»

— Время ушло, Олег, — заговорила Тамара. — Ты пытаешься ухаживать за мной, но я теперь мужняя жена… Зачем все это? — И она кивнула на стол с длинной свечой в ажурном подсвечнике, которая свидетельствовала о наличии интимности в намерениях хозяина.

Олег опять потупился и слегка пожал плечами:

— Я не могу запретить себе ухаживать за тобой. Мне безразлично, что ты кому-то жена. Для меня ты все равно самая лучшая Тамара на свете. Я человек природы и не люблю условностей. — Голос его стал тих, хрупок, вкрадчив. — Ты мне еще никогда так не нравилась, как теперь. Ты меня просто с ума сводишь, Томочка…

Он приблизился к ней, и вскоре Тамара почувствовала, как-то отрешенно, без красочных эмоций и удовольствия, что ее целуют в шею, что ее не по-спирински и как-то вроде бы не очень опытно обнимают. В этом было что-то безвкусное, неестественное, неуклюжее, хотя и знакомое, несколько подзабытое.

Она ничему не сопротивлялась, сидела послушно, немного побаивалась, что коленкой может нечаянно толкнуть низкий столик, на котором чашки, сахарница, и чайник, и длинная свеча в легком, валком подсвечнике; да из-за плеча Олега наблюдала, как золотая рыбка отрывисто чертит в сине-зеленой воде бесследные прямые линии и, наверное, ищет в четырех стеклянных стенах свободу…

Потом Олег задул свечу — церковно запахло дымом, который тонкой сизоватой гадючкой пополз вверх от фитиля. Потом умерла где-то в сплетениях водорослей золотая рыбка — Олег выключил подсветку аквариума. Потом бессветную комнату тихо заполонили нежные шорохи.

Чуть позже Тамара уснула. Это был нечаянный отдохновенный сон — такой сон может застать человека и в транспорте, и за письменным столом, и у телевизора. Тамару сон накрыл на диване Олега, под пледом, которым они недавно были укрыты вдвоем.

Этот скоротечный сон Тамары был зыбким и радостно беспокойным. Ей мнилось в смутных, полуприглушенных красках, которые наводняли и комнату Олега, многолюдье большого роскошного концертного зала, где она стоит на сцене. Вернее, ее номер только что объявил конферансье, и она вышла на сцену.

Сольно Тамара никогда на сцене не пела, а тем более на такой огромной, в таком престижном зале с изысками лепнины и огромной люстрой в тысячу стекляшек. Весь зал, полный публики, замолк и ждет исполнения. И Тамара без всякого аккомпанемента вдруг запела песню, которую обычно со сцены не исполняют, а поют чаще всего в застольях — как правило, женщины, когда немного выпьют вина и поразмякнут…

Виновата ли я, виновата ли я, Виновата ли я, что люблю?

Песню она спела не до конца, слова последних куплетов забыла, да и вовсе толком не знала всего текста. Но доброжелательная публика ей дружно аплодирует, что-то выкрикивает. А Тамара улыбается, радостно раскланивается.

И тут ей, По-видимому, лучшей исполнительнице песни или лучшей эстрадной конкурсантке, выносят главный приз. Приз выносит тот же конферансье, который и объявлял ее номер. Тамара только сейчас и разглядела, кто этот человек: одет он в военную форму, и он не кто иной, как сосед Курдюмовых, говорящий с мягким южным «г».

Он вручает Тамаре большую цветную хлопушку. При этом не просто вручает, а предлагает тут же «бабахнуть» эту хлопушку, дернуть за шнурочек на глазах у всей восторженной публики. Ясно, что ничего страшного не произошло бы: хлопок — и фонтан разноцветных конфетти, и весело, как в детстве у новогодней елки. Но сам момент перед «выстрелом» очень трепетен: хочется зажмурить глаза, съежиться и ничего не слышать — и Тамара все медлила и медлила дернуть за этот шнурочек.

А потом дернула — вот он, веселящий хлопок, и многоцветье бумажного дождя.

…Пробудил Тамару, сорвал красочно-сумбурный короткий сон звук посуды: Олег убирал со стола чашки. Увидев, что Тамара открыла глаза, он улыбнулся и заботливо спросил:

— Не замерзла?

— Что? — промолвила испуганно Тамара, спросонья она сразу и не поняла, где находится. — Нет, не замерзла… — Только тут Тамара осознанно огляделась и переступила из сна в явь. Концертный номер кончился, и треволнения от подсунутой в руки призовой хлопушки прошли. — А сколько времени? Мне же домой надо.

— Можешь оставаться у меня, — простодушно сказал Олег. — Я даже теснить тебя не буду, на раскладушку лягу…

— Да ты что? Меня же искать будут… — вновь спохватилась Тамара, но при этом не произнесла слово «муж» и не назвала имя Спирина. — Извини меня, Олег. Отвернись. Мне одеться надо…

Когда Олег оставил ее одну, Тамара потянулась, вспомнила хлопушку из сна, усмехнулась: «А что, если и вправду не уходить? Вот и будет еще один ход вразрез».

Она стала собираться, а потом упросила Олега, чтобы не провожал ее до дому.

* * *

Домой Тамара вернулась разбитая, потерянная, раздерганная. Душу тяжелил ком впечатлений, которому предстояло еще долго дробиться, чтобы лечь осадком воспоминаний. Она сейчас совсем не знала, не понимала, где и в чем истинный свет, где пристанище и покой для женщины и для неверной жены. А самое страшное, как ей казалось, то, что она ни о чем не жалела. Ну и пусть — Олег! Пусть!.. Но дальше-то как жить? Так же? По-спирински, на два фронта?

Спустя немного времени — как предупреждал, поздно — вернулся домой и Спирин. Пьяненький и ласковый. Пьяненький он всегда становился обильно нежен и сентиментален.

— Ты, лапа, не сердишься на меня?… Ну и правильно… Знала бы ты, лапа, как наш «именинник» отвечал оппонентам и какой был фуршет!.. А я для тебя гостинец принес. Твой любимый шоколад, с орехами. — Карман пиджака зашумел оберточной фольгой шоколада. — А ты, лапа, была сегодня в своей секте-секции? Ты уже стала настоящей йогкой? Чем вы там занимались? Расскажи мне про какие-нибудь мантры…

Спирин подхватил Тамару на руки, поцеловал в лоб, в нос, в подбородок (в губы — немного промахнулся), продолжал что-то рассказывать о диссертанте и тут же пускался расспрашивать Тамару о восточных занятиях…

Она слушала его сладкий лепет, поглядывала снизу вверх в его голубые глаза и думала с укоризной и смятением: «Ведь я, Спирин, тебе сегодня отомстила. Ты и не догадываешься… Как все это легко и обыденно… И как глупо! Ведь теперь выходит, что и моя любовь к тебе — не любовь… Да, выходит, что не любовь. Что же это за любовь, если нет в ней верности? Значит, не святая она, значит, не от Бога. А если не от Бога, тогда вон, поди любись с каждым, лишь бы телу приятно было да на душе не совсем тошно… И зачем я предала Курдюмову? Зачем рассказала про нее мужу?… Как все глупо!.. Боже, как я любила тебя, Спирин! Из-за этой любви я сама себя потеряла. Я сама себе противна… А Олег тут ни при чем. Он тоже лекарь, тоже в белом халате ходит…»

И хотя дурманно-мил был шелест спиринского голоса, и влюбленно-тепло синели его глаза, все же от нынешней ласковой участи Тамаре хотелось бы скрыться где-нибудь далеко-далеко. Упрятаться бы в келье какого-нибудь монастыря, а еще лучше — в своем былом девичестве, в неблизком областном районе, в родном тихом селе, стать школьницей, когда на душе нет еще пятен вины, когда неведомо еще чувство предательства и раскаяния…

Глава 10

О любви, которая дается людям от Бога, Тамара думала неспроста. После памятного вечера у Олега она порешила сходить в церковь, покаяться. (Олег не оставил ей мук совести, но все же — измена.) Каким образом это делают — на исповеди в храме или просто в просительном молении, она твердо не знала, но знала определенно, что грех может быть прощен Всевышним, если человек искренно в нем раскаялся. И хотя ей больше требовалось не прощение Всевышнего, а примирение «самой с собой», пойти в церковь она все же намерилась.

В младенчестве Тамара была крещена в своей сельской церкви; на службы, правда, не ходила, истово в Бога не верила, а ступала в храм по необходимости: на отпевание усопших родственников да ради любопытства — перед крестным ходом на Пасху.

В тот день, когда Тамара собралась в церковь, над городом разыгралась целая снежная буря. Ветер гонял мелкую снежную крупу, ударял в лицо прохожим, порывами сдирал с голов шапки, а стайку голубей сбросил с тротуара парка низовым сквозняком на снежный газон. Тамара шла, заслонившись воротником пальто от ветра, глядела себе под ноги, старалась не замечать встречных прохожих: и этот визит, в церковь, она хотела оставить в тайне — зачем от кого-то лишние вопросы и домыслы, чего это вдруг она надумала идти в Божий храм.

Дикие голуби, стайкой попавшиеся на дорожке, отлетели прочь, вверх, на голые ветки тополя; Тамара подняла голову, невольно проследила, куда метнулись птицы, а дальше взгляд ее устремился по-над деревьями, и тут она увидела вдали церковный крест над самой высокой и большой зеленой купольной маковкой. Тамаре сразу захотелось перекреститься, но она почему-то постеснялась прохожих.

А чем ближе она была к церкви, тем ступала осторожнее, робче. Этот городской храм, давно уже ей известный и единственный работающий в их районе, теперь воспринимался по-иному; никогда она не тянулась к нему, никогда не стремилась в церковь с надеждою на какое-то искупление и на поиск истины, да и никаких церковных правил и установок не знала.

Обедня, как поняла Тамара из нечаянно услышанных слов прихожан, уже кончилась. Видать, только что, ибо осанистый батюшка со светлой редкой бородой стоял у аналоя среди моленников. Низкорослая группа немолодых женщин в платках и в стеганых жакетках и пальто, сутулый сухонький старичок в беспогонной шинели и мужчина-альбинос в круглых очечках окружили священника, с почтительным интересом смотрели на него, внимая его обыденной, не литургической речи.

Четырехъярусный иконостас поблескивал лаком отреставрированных икон и золотом разделительной колоннады. Под самым куполом, в центре потемневшей потолочной росписи, проступал образ Бога-отца и полукольцом вытянулась надпись в старорусском написании: «Прииди-те ко мне, все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас». В этой надписи скрывалось много подкупающего смысла и утешения.

Из простенков и с квадратных колонн тоже глядели иконописные лики апостолов, святых великотерпцев, Богородицы, Иисуса Христа. Пред иконами, отблескивая на стеклах и окладах, горели в шайбах-подсвечниках восковые, полупрозрачные у огоньков свечки. Эти огни вселяли в душу покой и тепло. Этот свет размягчал слишком трагическую торжественность церковной атмосферы.

Тамара подошла поближе к амвону, чтобы получше разглядеть священнослужителя. Его она увидела впервые. Прежнего настоятеля она иногда встречала на улице — он был преклонных лет, седобородый, сухонький, его в городе многие знали и уважали. Этот же был не так стар — напротив, даже как-то чрезмерно молод для своего сана.

Присмотревшись к нему, Тамара поразилась его годам: да он, самое большее, ровесник Спирину, а то и вовсе моложе! Достаточно крупный по фигуре, он имел мелковатые черты лица: небольшие светлые глаза, полуприкрытые бледными, синеватыми веками, худой прямой нос и неширокие худые скулы, с которых сбегала светлая поросль слегка курчавой бороды. Держал он себя с достоинством, что-то с расстановкой отвечал на вопрос старика в шинели и при этом придерживал рукой большой серебряный крест на груди.

«Могла бы я ему исповедаться? Рассказать всю правду до донышка? — спросила себя Тамара. — Ни за что! — ответила она скоропалительно на свой же вопрос с опасением, будто ее принудят к исповеди. — Язык бы не повернулся признаться во всем этому молодому парню, хоть он и в рясе. Как бы он на меня смотрел, узнав, что я и на Курдюмову донесла, и Олегу не отказала!» Она отвернулась от приходского настоятеля, пошла в притвор, где продавали свечи и пеструю церковную утварь.

Здесь, у прилавка, за которым стояла чистенькая старушка с круглым угодливым лицом, охваченным темным платом, Тамара увидела двоих парней и девушку. Эту молодую троицу она повстречала еще у церковной калитки. Парни и девушка подкатили на широкой и длинной, наверняка импортной, машине цвета «металлик». Машина была раздрызганной, с помятым задним крылом, обляпанная снегом и грязью, правая фара наглухо заклеена скотчем — должно быть, разбита.

Один из парней, плечистый и плотный, явно гордившийся своим накачанным торсом, который прочитывался сквозь облегающую кожаную куртку, был наголо стрижен и похож на борца. Другой — тощий и угловатый, как подросток, с длинными небрежными волосами, был в расстегнутой дубленке, в расстегнутой рубашке и демонстрировал на толстой золотой цепи внушительный золотой крест с распятием; этот парень был похож на дворового хулигана…

Девушка с ними, в джинсах и ярко-красной куртке, смазливенькая и смешливая, в меховой кепочке, надетой козырьком на затылок, выступала у них за поводыря. Сперва Тамара невзначай, а после уже с любопытством подслушала, о чем они говорили.

— Ты чего? Свечки какие-то хилые купила, — упрекнул девушку «борец».

— Ну ты и дурень! — огрызнулась она с усмешкой. — Толстые в подсвечник замучаешься втыкать.

— Все равно. Надо одну большую взять. Чтоб за всех пацанов, — сказал «хулиган».

— Где тут мужик, которому за здоровье ставят? — спросил девушку «борец».

— Николай Чудотворец?

— Да хрен его знает!

— Ты хренами-то здесь не разбрасывайся, — тихо и смешливо прошипела девушка. — Не в баре сидишь. Фильтруй базар!

— Мне бабка говорила, надо мужику с копьем поставить. Чтоб менты отвязались, — сказал «хулиган», купив толстую длинную свечу.

— Это Георгий Победоносец, — догадалась девушка.

— Точно! — обрадовался «хулиган». — Ему надо. Он ментов копьем мочит.

— Ну, с кого начнем? — спросил «борец».

— Пойдем к иконе Всех Святых, не промахнемся, — указала девушка на мрачноватую икону с маленькими невзрачными фигурками.

— Ну-у, это какая-то тормозная. Давай, покрасивше выбери. Кто этот мужик на камне?

— Я ж сказал: надо с копьем!

— Да не спорьте вы. Всем свечек хватит.

— И этому надо, Иисусу. Который на кресте повешен.

— В ящик, на восстановленье церкви, брось стольник.

— Давай у старух спросим. Они все расскажут.

— Ладно, почапали. Счас сами разберемся, — приказала девушка.

Краешком глаза Тамара подсмотрела, как троица двинулась к иконам. По пути они тыкали друг друга локтями и кивали то на одну сторону, то на другую.

«Да ведь я такая же, как они, безграмотная! — спохватилась Тамара. — Толком не знаю, какому святому надо свечку поставить, как помолиться, чтобы на путь истинный наставили. Может, и вправду к иконе Всех Святых идти — не промахнусь».

Пастырь скрылся в боковой двери алтаря. Разошлись и прихожане. Лишь несколько человек рассредоточились по просторному помещению — вблизи настенных образов. Тамара стояла возле колонны с иконой Всех Святых, держала в руке зажженную свечку. «Дай, Господи, здоровья всем моим родным и близким. Чтоб Юрка в армии служил хорошо, чтоб мама не болела. Чтоб у Спирина все на работе складывалось. Чтоб Олег не думал обо мне плохо…» — мысленно говорила она речитативом, как молитву. Но слова выходили какие-то порожние, бездушные. Настоящих религиозных прошений она не знала, а самой сочинить — не складывалось.

Она поставила свечку в надраенный медный подсвечник, перекрестилась, отошла от иконы. «Теперь надо за себя как-то помолиться, прощения у кого-то попросить. У кого?» — Тамара рассеянно оглядывалась по сторонам и тискала в руках еще одну свечку, покуда без огонька.

В церковь сквозь решетчатые высокие окна прорывались косые лучи света, будто окрашенные в белый цвет снегом, который плескался на улице. На этом фоне хорошо виднелись потоки клубящегося сизого дыма от свеч и кадила; в этом дыме таилась какая-то загадочная тревожная красота. Тамара некоторое время наблюдала за этими сизыми клубами, потом снова обратилась к иконам.

Сусальное церковное злато чинно отблескивало на окладах, с икон на людской мир глядели мудрые глаза праведников. Тамара заметила необычную женщину, сухую, отрешенную, в длинном сером пальто, в глухо повязанном платке. Став на колени перед одной из икон, женщина начала истово молиться. Она размашисто крестилась и отбивала земные поклоны.

Тамаре стало неуютно. Она отошла в сторону, за колонну, чтобы не видеть чужого моления. Так молиться, как эта женщина, она никогда бы не смогла. Да и вообще: где ей найти пристанище, к кому обращаться, о чем просить? На что она надеялась? Зачем сюда пришла, в это святое место? Не ходила, не ходила, а теперь прибежала… Попросить у Господа защиты и искупления? А раньше-то где была? О чем думала? Ведь еще тогда, когда согласилась идти к Олегу на чай, именно тогда — пусть очень приблизительно, пусть несерьезно и опасливо — уже тогда она подумывала о том, что может произойти: и о ласковости Олега, и об отмщении Спирину.

Зачем теперь сюда приперлась? Чего здесь объяснять? Чего для себя вымаливать? Сперва нагрешить, потом в церковь бежать? Здорово придумано! В церковь, как в баню, стали ходить, грязь с себя смывать. Вот моду взяли. Воры, проститутки — все кресты нацепили и в церковь! Да ведь это все вранье. Обман! К Господу-то надо в чистоте прийти, в безгрешии, с полной искренностью. Тогда и будет истинная вера. А если иначе — все выгода, корысть. Какая ж тут вера?

Тамара заметила, как двое парней — крепыш-«борец» и волосатый «хулиган» — и находчивая девушка в меховой кепке, надетой задом наперед, пошли к выходу. Толстая свеча, броская от своего роста, горела перед большой иконой с изображением копьеносца на коне.

«И у меня все шиворот-навыворот получится, — погрустнела Тамара. — Не надо мне здесь никаких покаяний. У меня своя правда!»

И все же, чего-то внутренне убоявшись, она робко подошла к иконе Богородицы с Младенцем, зажгла свечку. Божественный вид Богоматери со святым Чадом имел какое-то особое притяжение и особенное значение для Тамары…

Свечка разгоралась медленно: сперва маленький сизоватый шарик пламени теплился на фитильке, потом занялся сильнее, пламя выросло, потянулось вверх, под фитилем появился расплавленный блестящий воск. Прикрывая ладошкой осмелевшее пламя, Тамара поставила свечку между двумя другими в пустую капсулу под иконой, перекрестилась и недолго постояла в грустной и в тоже время какой-то непонятной успокоительной раздумчивости.

К выходу шагала осторожно, стараясь приглушать гулкий стук каблуков о бетонный церковный пол. А на улице перемахнула себя крестообразно щепотью и глубоко вздохнула. Надо жить дальше! И даже порадовалась ветру, снегу, неистовствующей метели.

Глава 11

Миновало почти два месяца. Почти два месяца нет покоя Тамаре. Даже на работе все время душа не на месте. Надо что-то предпринимать. Для начала хотя бы сходить в женскую консультацию. Но и этот неизбежный визит к врачу Тамара несколько раз откладывала.

С одной стороны, она с радостью понимала и без всяких врачей, и без всяких анализов, и без тестов свое новое женское положение, с другой — она приходила в отчаяние, догадываясь о том, что это новое положение создано ею незаконно, вернее, не так, как должно быть, не так, как мечталось.

…Врач, однако, была весьма разговорчивой, вовсе не моралисткой, с полуслова понимающей, в чем сложности. О, если бы только сложности! Тамара по потолку бы от счастья пробежала.

— Ольга Андреевна, скорее всего, я беременна от другого человека, не от мужа, — сказала Тамара врачу, когда их неспешный разговор дошел до той черты, которая уже предполагает и полную откровенность, и надежду на тайну.

Мало того, Ольга Андреевна была ей прежде знакома, еще до замужества: как-никак, Тамара работала в той же сфере…

— Ваш случай не нов для нашей практики. Вам следует рассмотреть все моменты, связанные с таким случаем. Во-первых, известно ли вашему партнеру, что вы беременны, и насколько он будет, условно говоря, претендовать на вашего ребенка, если ему об этом известно? Во-вторых, муж… Насколько он осведомлен о происходящем… В-третьих, родственники, особенно со стороны мужа… Знайте, что все свекрови очень бдительно относятся к невесткам… В-четвертых, и это главное, ваши собственные ощущения… Насколько вам дорога ваша первая беременность и насколько вас страшит ее прерывание со всеми вытекающими последствиями… А еще есть аспекты чисто практические…

Ольга Андреевна говорила толково, обстоятельно, заботливо по отношению к Тамаре. Многое из того, о чем она предупреждала и просвещала, Тамара уже десятки раз передумала. Но одного «аспекта» Тамара не обдумывала совсем, боялась его как огня.

— И еще, Тамара, вам нужно быть психологически всегда готовой расстаться с мужем, — сказала, словно почувствовала жгучий «аспект», Ольга Андреевна. — Женщина должна уметь выбирать между своим ребенком и своим мужчиной.

Этот «выбор» оставлял Тамару в смятенном состоянии.

…Сегодня и на работе Тамару обескуражили безгласным вопросом. В отделе кадров аптечного управления решили обновить личные дела сотрудников, обязали заполнить анкету. В графе «семейное положение» Тамара твердо выбрала «замужем». Подчеркнула и задумалась. Что-то ущипнуло внутри: «Неужели может кончиться мое замужество? Неужели может все оборваться, рассыпаться?»

Человек, должно быть, живет с вечной надеждой самосохранения и неуязвимости. Где-то случилось землетрясение и целый город в развалинах — далеко, не у нас. Где-то самолет в штопор — а-а, не с нами, тоже далеко, несбыточно. В каком-то городе жилой дом террористы подорвали — невинных людей ох как жаль, а все равно неблизко. Где-то поезд с рельсов сошел, паром с туристами затонул, автобус на дороге — в лепешку, неизлечимая опухоль — все это вроде где-то, или за километры, или хотя бы за стеной, но не у нас, не с нами. Ведь и она, Тамара, никогда не могла представить себя обманутой мужем, несчастной матерью-одиночкой, без любви и семейного очага. Ей всегда казалось — чаша сия минует ее точно так же, как должны миновать катастрофы, войны, сокрушительные толчки земли.

Но случился просчет: все людские неприятности и беды предназначены для людей, именно, исключений не находится и не предвидится. Вот и ей, Тамаре, придется что-то пережить такое, о чем могла подумывать совсем отвлеченно, про других, про каких-нибудь девушек и женщин из драматических книжек.

— Спасибо вам, Ольга Андреевна, — благодарила Тамара. И хотя никаких решений, никаких шагов не предвидела в близком и даже дальнем будущем — пусть катится все, как катится, — все же разговор с врачом подарил ей проверенную радость будущего материнства.

Дома Тамара села в кухне у окна, глядела на улицу. За окном шел первый весенний дождь. Туманная рябь дождя объяла город. В дожде таились заунывность и успокоение. Дождь усмирял своей серой задумчивой бесконечной монотонностью; отчаяние, острая боль, ярость — не серого, не монотонного цвета… Тамаре дождь был сейчас по душе. Хотелось тихо поплакать. Дождь распускал с небес влажные нити и ровным печальным шумом наполнял пространство за окном.

Когда-то Тамаре мечталось шепнуть на ухо Спирину: «Спирин, я беременна…» Вот, пожалуйста, случай настал — шепни… Верно говорят, беда в одиночку не приходит. Да какая ж вторая-то беда?! Ребенок — это радость! Только поделиться этой радостью не с кем.

Наконец Тамара вздохнула и принялась готовить ужин: скоро должен был из университета вернуться Спирин. А она ему законная жена.

Глава 12

Нынешний вечер припас Тамаре возвращение в пустой дом: еще вчера Спирин уехал на семинар в Санкт-Петербург, прибудет через несколько дней. Идти домой коротать одиночество Тамара не спешила, надумала позвонить Софье, с которой не виделась больше месяца.

— Непременно буду ждать! — говорила по телефону Софья. — Сейчас весна, мне катастрофически не хватает витаминов. Принеси мне тех, импортных, в красочной упаковке, помнишь? И что-нибудь от аллергии захвати обязательно! Жду!

Весна в эту пору шла вразвалочку, без огонька. Солнечных дней было мало, все больше пасмурные: хоть и не холодные, но тепло без солнца топило снег в неохотку — слякотно. И все же воздух был приятно-мягким, с таинством всеобщей побудки. Крохотные серые мышки облепили матово-бурые ветки верб.

На мостовой узкий ручеек бежал возле бордюра, тек по наклонной. Тамара заметила, как рядком плывут два самодельных кораблика, маленькие, из спичечных коробок, колеблются на мизерных волнах. На перекрестке ручеек делал поворот, и один из корабликов вынесло на излучине на прибрежный асфальт, другой — поплыл дальше… «Вот и разошлись, — усмехнулась Тамара, — как в море корабли…»

Прошло еще несколько недель, а ведь у Тамары так и не было разговора со Спириным. Он, вероятнее всего, и не подозревает, что она ждет ребенка. От кого? От Олега! Она об этом на все сто процентов утверждать не может, но… Процент Спирина просто ничтожен. А если она объявит Спирину, назад уже не вернешься, придется играть… Всю жизнь играть? Но и оттягивать дальше некуда: вот Спирин приедет из командировки, и она ему все расскажет — нет, разумеется, не все…

— Спасительница моя пожаловала! — радостно встретила Тамару Софья, обняла ее, прижалась, надушенная по-французски вкусно. — Я весной буквально умираю от аллергии. А еще чувствую, просто каждой клеткой чувствую, что мне не хватает витаминов… Мне один знакомый посоветовал гормональные препараты принимать. Это не вредно, Тамарочка? Гормональные?

— Тебе все пойдет только на пользу, — откликнулась Тамара, мимоходом подумала: «Счастливая ты, Соня. Мне бы твои проблемы. И то правда: иногда одиночество для женщины — настоящий просвет…»

Слушая знакомый щебет Софьи, Тамара ненароком увидела на ее столе знакомую папку с номером ЮЗ-44, причем папка, наверное, находилась в работе: тесемки развязаны. Дурные воспоминания болезненно встрепенули душу: промелькнуло красное платье Курдюмовой, грубый овал лица ее мужа, недоверчивый взгляд Курдюмова-младшего.

Софья с каким-то наркотическим смаком вертела нарядную коробочку импортных витаминов, а потом тоже натолкнулась взглядом на папку посреди стола. Молча открыла ее, взяла сверху учетную карточку и протянула Тамаре:

— Смотри… Целая история!

Темные глаза Курдюмовой на маленькой фотографии вобрали Тамару как в прорубь: леденящее чувство близкого разоблачения охватило ее. Она с трудом освободилась от цепкого курдюмовского взгляда, искоса посмотрела на Софью.

— И смех и грех, Тамарочка! — Софья устроилась в кресле поудобнее, чтобы, вероятно, насладиться своим рассказом. — Месяца два назад приезжает к нам муж этой особы и говорит: отдайте документы моей жены! Важный такой, скандал устроил. Мы ж документы ему отдавать не имеем права… Он все-таки добился, к проректору сходил… Проходит еще месяц. И что ты думаешь? Эта особа, Светлана Курдюмова, присылает свои документы обратно и снова восстанавливается на учебу. Вышло, дескать, недоразумение. Ну, мы принимаем, конечно. А вчера… — Софья пухловатым пальцем, на котором весомо сидел перстень, потыкала в лежащую перед ней карточку. — Вчера…

«Что? Что вчера? Не тяни ты!» — хотела закричать Тамара. Едва удержалась.

— …Снова приезжает ее благоверный и снова требует ее документы. Умора! — рассмеялась Софья.

— В чем же тут умора? — спросила Тамара.

— Эльвира мне все объяснила, наша лаборантка, — весело ответила Софья. — Она тоже из Ясногорска, каждые выходные к матери ездит… Курдюмова у нее в приятельницах ходит… Ты, наверно, помнишь Эльвиру? Прическа такая коротенькая. Фигурка ничего. У меня тогда сидела. В очках. Она и объяснила… Этот, муж-то ее, Курдюмов, жену приревновал крепко. Дескать, на сессиях она тут с кем-то спуталась. Видимо, поскандалил круто. Документы поэтому отсюда и забрал… Вот такой гусь. Но и она еще та птица. Не будь дурой — застукала своего мужа в сауне с бабами. Снова скандал — и документы на место. Он, этот Курдюмов, из каких-то начальничков, а они, сама знаешь, любят такие штуки…

— Нет, не знаю, — вставила Тамара. — И знать не хочу.

Вставная реплика Софью не смутила.

— …Вот они теперь друг за дружкой бегают, следят. Эльвира говорит, ради ребенка поладили. Он, говорит, теперь эту Светлану к себе на работу устроил, никуда не отпускает. Как привязанные ходят. — Софья ненадолго прервалась. — А вчера, когда он в очередной раз документы забирал, про Спирина почему-то спрашивал. Увидеть его зачем-то хотел…

Тут у Тамары что-то обвалилось внутри, все на мгновение всколыхнулось перед глазами; стало душно и захотелось сразу выбраться на улицу, на воздух.

— Но твой Спирин в командировке. Это и к лучшему… Она, эта Курдюмова, такая эффектная, на нее мужчины поглядывали… — Софья повертела в воздухе рукой, изображая этим эффектность Курдюмовой, и с лукавой улыбкой безобидно и легковесно добавила: — Твоему Спирину, говорят, она тоже когда-то нравилась… Но это я так, к слову. Не принимай всерьез.

— Я пойду, — тихо сказала Тамара и, опираясь на спинку стула, медленно поднялась. Внешне получилось так, словно бы то, о чем рассказывала Софья, Тамару не заинтересовало, не особенно и касалось…

— Куда ты? Посидела бы еще. Можно и кофейку сообразить.

— В другой раз. На улицу хочу. На воздух, — сказала Тамара, взглянув на прощание на фотографию Курдюмовой.

— Побледнела ты, — забеспокоилась Софья. — Да ты не в положении ли? Я тут разболталась, а тебе, может…

Тамара не ответила, виновато улыбнулась:

— Нет-нет, все нормально.

* * *

Смеркалось. Купол неба снижался, накрывая землю первыми негустыми потемками. Улицы еще оживленны от движения людей и машин и полны звуков. Но для Тамары все отдалилось, все онемело: бесшумно катят машины, безголосо разговаривают друг с другом прохожие, беззвучной водой текут ручьи.

Она слышит сейчас другое: прежний свой разговор с Курдюмовым, возглас Светланы Курдюмовой из накрашенных губ «Ты представляешь?!», ироничную фразу Софьи о том, что теперь они «друг за дружкой бегают, следят…»

Всей правды, всех деталей Тамара, понятно, не знала, но она вдруг отчетливо поняла, что сыграла, быть может, роковую роль в жизни семьи из города Ясногорска, с улицы Дружбы, из дома девять, из квартиры десять. Поняла она и другое — что так, как они живут, она жить не хочет, а главное, уже не сможет: «друг за дружкой бегают, следят…»

И что же теперь делать? В университете про Курдюмовых уже знают. Приедет Спирин, и ему наверняка все откроется. Этот Геннадий Сергеевич еще и встречи с ним ищет… «Может, к бабке Люше сходить? — вдруг осенило Тамару. — Она вразумит, подскажет. Ведь и соль мне она дала. Если бы не соль, я и не подумала бы в Ясногорск ехать».

Но надежда на бабку Люшу скоро погасла. Не советчица она Тамаре. Она и раньше не советчица была… Разве могла бабка Люша, у которой и своя судьба поковеркана, чужую жизнь исправить?! С больной душой чужие души лечить? Не получится… Доктор должен быть здоров, чтобы браться за свое дело, — так Тамару еще в техникуме учили. Нет, бабка Люша Тамаре сейчас и вовсе не подмога.

Придя домой и не сняв пальто, Тамара вошла в комнату. На столе возле вазы лежали красные палые лепестки увядших тюльпанов, принесенных Спириным накануне, перед отъездом в командировку; рядом со столом, на спинке стула, висел с надломленным плечом серый рабочий пиджак Спирина; темно-фиолетовая помятая забытая сорочка валялась на кресле, рукав лежал на полу. Тамара забыла прибраться, и повсюду — какой-то заброшенный, чуждый вид. И, кажется, зябко, почти как на улице. Тамара села на краешек дивана, опять же не раздеваясь, будто чуть-чуть передохнет и пойдет дальше. Словно здесь, дома, не собиралась и оставаться…

Что же все-таки произошло? Зачем она поехала в Ясногорск, устроила заваруху? Тамара старалась поэтапно разобраться в том, как развернулась ее жизнь, подставив совсем не предвиденный уклон.

Хотела заговоренной солью отучить Курдюмову от Спирина — не вышло. Решила проучить ее через мужа. Проучила! Но чего-то не просчитала… Чего? Себя! Себя она не просчитала… Как там говорила Софья? Ход «вразрез» меняет всю картину. Но он и человека меняет в этой картине… Разве смогла бы она, неизменная, не обманутая Спириным, заново сойтись с Олегом?

За окном темнело. Фасады домов, занавешенные прозрачным туманом потемок, тускло озарялись зажженными, разбросанными по этажам окнами. Свет в окнах в теперешней мгле почему-то казался желтее и робче, чем обыкновенно. Казалось, не лампочки, а свечи горят в квартирах.

Тамара вспомнила длинную свечу на чайном столике у Олега, а потом — свечи в подсвечнике, в церкви, перед иконой Богоматери; неведанное ранее чувство тепла пришло откуда-то изнутри, из-под сердца…

Скоро Тамара поднималась по лестнице в маленькую удобную квартирку Олега. Волновалась, подбирала слова, которыми объяснит свой нежданный приход. В какие-то мгновения у нее появлялось необоримое желание тут же, с порога, высказать ему: «Спаси меня, Олег! Избавь меня от обмана, от моего страха… От Спирина, от Курдюмовых, от меня самой… Я была так доверчива и неопытна, что натворила много ошибок… Я больше не буду… Ведь и ты, и учитель твой Лу доказываете, что если любовь приносит кому-то зло, это уже не любовь. Любовь должна приносить людям радость. Вот и научи меня так любить…»

О будущем ребенке Тамара решила ничего не говорить. Если Олег от нее «без ребенка» не откажется, то с дитем станет любить еще сильнее и с разными Курдюмовыми впоследствии путаться не будет, а если и будет, то Тамара уже ученая, не заметит, да и измена от Олега — не то, что от Спирина, не тот случай…

Но никаких объяснений Олегу не потребовалось. Он открыл дверь, увидел растроганную Тамару, и ее искупительные слезы в глазах, вероятно, все объяснили ему; он обнял ее и смело сказал:

— Теперь я тебя никуда не отпущу…

Глава 13

Прошло несколько решающих дней этой затянувшейся слякотной весны…

Как-то поздним сырым вечером, от которого хочется поскорее сбежать под кров, на железнодорожном вокзале в ресторане, недорогом и давненько не ремонтированном, так что истрескались квадратные колонны в кремовом колере, сидел за пустым столиком офицер в чине капитана с эмблемами танкиста в петлицах. От безделья, в ожидании официантки, он вертел в руках фужер. Сбоку к столику подошел человек в сырых разбухших ботинках, в сером пиджаке и в темно-фиолетовой рубашке — невыигрышного тона.

— Можно? — негромко и равнодушно спросил он капитана.

— Пожалуйста, — без любезности отвечал военный.

Теперь они делили ожидание вдвоем. Молчали. Пришедший к беседе был пока явно не расположен: смурый, с потупленными глазами; в небритом лице измученность — вероятно, от дороги, пересадок, томления у билетных касс, от прочих вокзальных неудобств. Капитану не хотелось тревожить его вопросами. Молчали они и после того, как официантка в кружевном кокошнике и белом переднике, на поясе которого висела на леске бутылочная открывалка, приняла заказ. Первыми словами они перекинулись лишь под водку: сидеть напротив и пить поодиночке для русского человека не с руки. Они подняли налитые рюмки, кивнули друг другу.

— За ваше здоровье, — сказал капитан.

— Взаимно, — ответил его сосед.

Выпили, стали закусывать салатом.

— Проездом? — спросил капитан, начиная испытывать размягченность от теплого воздействия водки.

— Нет. Мимо шел. Выпить захотелось, — ответил ему сосед, посмотрев большими грустными голубыми глазами.

Это был Спирин.

«Умный мальчик» — говорили про него в детстве; «парень что надо» — так оценивали его в юности; «клевый чувак» — на молодежном жаргоне называли его в пору студенчества; «хороший мужик» — в последние годы характеризовали его сослуживцы. Спирин и в самом деле был человеком достаточно умным, понятным и широким. Бог дал ему красоту лица и ладность осанки, нормальное здоровье, выдержанность и рассудочность натуры.

На своем пути он не встретил людей, которых бы люто, непрощающе возненавидел, врагов то есть; со многими он спаял дружбу и легко сходился и с молодым, и со старым. Если где-то в компании разговор обрастал политикой, он толково поддерживал его, недаром историк; если говорили о модном литературном авторе, он что-нибудь у него непременно читал; если кто-то предлагал ему сразиться в шахматы или на символический проигрыш в преферанс, он не отказывался и играл недурно; если в каком-то театре потчевали выразительной премьерой, он заглядывал туда, но при этом успевал азартно следить и за хоккейным чемпионатом.

Он жил полнокровно, определенно и достойно, оттого и слыл «хорошим мужиком». Некоторые еще прибавляли, обычно с завистью: «Сердцеед… Бабам очень нравится». Это было истинно: женщин он к себе располагал, но бабником все же не был.

Он сближался с несколькими женщинами, но это не было спортом, развратом и сладострастием; легкие увлечения, как правило, потихоньку тускнели и мирно умирали либо переходили в дружеские отношения. В брак он вступил человеком зрелым, по обоюдной любви, с расчетом на долговечность и незыблемость семейных уз. А что до встреч со Светланой Курдюмовой, так это было нечто вроде вкусного гарнира — прихоть мужского себялюбия и некое утверждение мужской гордости. С его данными, с его возможностями вроде бы было непростительно не иметь веселенькую милашку-любовницу — для полноты жизни…

К тому же увлечение Курдюмовой у него шло вроде как по инерции, осталось из дотамариного прошлого — полулюбовная-полудружеская страстишка… Конечно, если бы Спирин почувствовал, что его отношения со Светланой грозят его семейному благоденствию, он тут же бы все исправил: ублажил бы Тамару, а любовнице просто и коротко объявил: «Увы, Светик, я женат. Семья есть семья, сама понимаешь. Останемся друзьями. Ну… давай на прощание свою лапку, Светик…» (С женщинами он всегда предпочитал шутливо-любезный слог, но никогда не сюсюкал с ними, не выворачивал им свою душу наизнанку и сам не лез в душу к ним.) Однако Спирин этого не почувствовал и таких слов не произнес…

В первый момент, когда до Спирина дошли вести, что его хочет видеть некий господин из Ясногорска с известной ему фамилией Курдюмов, он воспринял это с некоторым недоумением и досадой. «Эх, Светик, — искренно посочувствовал он своей ученице. — Неужели ты проболталась своему мужу? Осмотрительнее надо быть. А уж если попалась, лисой нужно виться. Подозрения не усугубляют, их заглаживают…»

Спирин не хотел думать о том, что нить из семьи Курдюмовых не только тянется к нему, но и крадется к Тамаре. Позднее причастность Тамары к этой истории утаить не удалось: люди слишком любопытны и дотошны, когда дело доходит до семейных разладиц. Впрочем, все перипетии в семье Курдюмовых Спирина мало интересовали, ему было не до них…

По возвращении из Санкт-Петербурга, из командировки, родной дом встретил Спирина пустотой и неуютом. На столе в комнате он нашел записку Тамары: «Я больше не могу любить тебя, Спирин. После твоего обмана я не смогла сохранить семью. Я беременна от другого. Не ищи меня. Прощай». Рядом с запиской лежало обручальное кольцо Тамары, которое показалось Спирину каким-то очень маленьким и чужим.

…Официантка подала горячее — лангеты с жареным картофелем и зеленью, пожелала приятного аппетита, улыбнулась сухой дежурной улыбкой. Капитан и Спирин выпили еще по рюмке, без тоста и слов, с кивком головы.

После этой рюмки капитана сладко разобрало, все вокруг стало определенно нравиться: некая уютная обтертость ресторанного зала с мутными низкими люстрами, горячая пища на продолговатом стальном блюде с раскроенным начетверо зеленым маринованным помидором, негромкая лирическая песня, звучащая откуда-то из-за квадратных колонн, и сосед, такой какой-то запущенный и печальный, но все же отзывчивый и понятливый в застолье товарищ.

Капитан ехал с учебы из военной академии в свою часть и задержался в этом городе не ради пересадки, а по случаю: в поезде он познакомился с приглянувшейся ему женщиной из местных, приглянулся ей сам, вышел вместе с ней и провел у нее ночь в гостях. Чего ему хотелось, уже сполна исполнилось, и теперь он чувствовал даже опустошение, пощипывания совести и желание поскорее добраться домой, которое вылилось в желание остаток времени до поезда убить за рюмкой и ужином в дорожном заведении.

— У подруги здесь задержался. На ночку, — заговорил капитан, отрезая ножом кусок отбивной. — Теперь — домой, к родным, хватит приключений, — усмехнулся он. — А у вас есть подруга?

— Нет, — тихо ответил Спирин.

— А жена?

— И жены нет.

— Как же так: ни жены, ни подруги? — безобидно удивился капитан.

— Подругу уличил муж. Он теперь держит ее в ежовых рукавицах. А жена сбежала с другим человеком.

Капитан насторожился, пристально вгляделся в усталое красивое лицо собеседника. Спирин молчал, глядя неподвижно на бумажные салфетки в тонком стакане посреди столика.

— Почему? — не утерпел капитан, не в силах скоротать долгую паузу заинтриговавшего соседа.

Спирин сидел, не пил и не притрагивался к лангету и думал о Тамаре: казалось, она стояла совсем-совсем рядом, в трепетной близи, все с теми же крапинками зелени в серых глазах, скромная и тихая, и такая — оказалось — непредсказуемая и отчаянная…

Спирин посмотрел на капитана, положил нож и вилку, которые уже давненько взял, но не успел ими поорудовать, и задумчиво произнес:

— Люди слишком усердны в личном счастье. И подруги, и жены. И мы с вами… Не правда ли? Алчность толкает людей на преступления, и вам, как человеку военному, это, вероятно, известно…

Капитан изумленно молчал и с каким-то опасением глядел на собеседника. И чем дольше он находился в его обществе, чем дольше слушал его странные рассуждения о «человеческих страстях», тем острее ему хотелось домой. Словно и над его домом нависла угроза. Он опять посмотрел на часы, поторапливая стрелки и поезд.

— Казалось бы, чего не жилось моей жене? Ей ни в чем не было отказа и ущемления, — продолжал Спирин. — А вот не жилось! Узнав, что у меня есть подруга, она не стерпела поражения в личной, физиологически личной жизни… Не поступлюсь ничем, не прощу! Лучше дров наломаю, чем смирюсь и пойму… Люди глупы. Можно обойтись без войны, а они все равно воюют. Вот и вы в форме… — И он опять потянулся к графину с водкой.

Потом их ужин продолжался без разговора. Скоро проезжий капитан и Спирин расстались. Без рукопожатия кивнули друг другу.

Эпилог

Сделанного не воротишь, историю вспять не повернешь. Год летел за годом. Минуло почти пять лет.

Тамара была счастлива. Она обрела ровные, нежные чувства к Олегу, освоилась в роли хозяйки домашнего очага, а главное — родила ребенка, сына. Ему уже теперь четыре года, и он повсюду бегает и обдирает коленки…

Они с Олегом живут на Алтае, в просторном родительском доме, на берегу быстротечной реки, в живописных заповедных местах. Тамаре здесь очень нравится. За все эти годы на родину она ездила лишь однажды, чтобы повидать мать и брата Юрку, который демобилизовался из армии.

О некоторых событиях, что происходят в городе, где училась и жила Тамара, ей в письмах рассказывает Софья. «По секрету» Софья сообщает также, что Спирин «по уши занят наукой, пишет докторскую…», и что по-прежнему у него нет жены, детей, и что он якобы не помышляет об этом.

Когда Тамара читает такие строки из Софьиного письма, загадочно улыбается и в шутку считает: ну и правильно, такие, как Спирин, должны принадлежать всем женщинам, а не только одной… И все же, положа руку на сердце, Тамара еще любит Спирина — тихонечко и тайно, но уже другой, отстраненной, воздушной любовью. Такой любовью награждают киноактеров или эстрадных певцов, которые никогда не предадут, не изменят; а ревность к ним легка, наивна и не губительна.

А еще Тамара иногда подолгу смотрит на своего сына. Сын, бесспорно, от Олега, но она почему-то очень хочет найти в нем черты голубоглазого неотразимого Спирина.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Евгений Шишкин
Женское счастье

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог