Андрей Зубов

Россия. 1917. Катастрофа. Лекции о Русской революции

© Зубов А. Б., 2019

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

Данная книга основана на курсе лекций, прочитанных А. Б. Зубовым в рамках проекта «Кафедра истории „Новой газеты"».

Вместо предисловия. Русская революция 1917 года: наследие революции сегодня

Русская революция 1917 года стала поворотным моментом не только русской, но и мировой истории, подобно Реформации за 400 лет до неё или Французской революции конца XVIII века. Впервые в истории был создан прочный террористический экспансионистский режим, силой уничтоживший частную собственность, религию и само право на жизнь как собственных подданных, так и всех иных людей, до которых достигала его власть. За время своего существования режим, созданный Революцией 1917 года, лишил жизни различными способами во всём мире, прямо или косвенно (через созданные и поддерживаемые им аналогичные режимы) до ста миллионов людей, а собственности – до полутора-двух миллиардов людей.

Русская революция стала причиной прихода к власти в 1920–50-е годы во всем мире различных тоталитарных/авторитарных режимов – фашистского в Италии, нацистского в Германии, франкистского в Испании, кемалистского в Турции, баасистских на Переднем Востоке. Вторая Мировая война во многом стала результатом победы большевиков в России в 1917–1922 годы. Одновременно опасность захвата власти опирающимися на массовое недовольство радикальными силами заставила правившие в демократических государствах элиты пойти по пути широкой имплементации новой социальной политики, имевшей целью создание обществ с большим уровнем равенства в социальных правах, т. н. обществ всеобщего благоденствия, что и было осуществлено в странах Европы и Северной Америки в 1960-е годы.

Возникшая в результате Революции 1917 года и расширившаяся на треть земной суши к 1980-м годам мировая коммунистическая система рухнула в 1989–1991 годах из-за полной внутренней несостоятельности и неконкурентоспособности с иными сообществами. Тогда освободились от коммунизма страны Восточной и Центральной Европы, распалось коммунистическое государство на территории исторической России – СССР. Коммунистический режим сохраняется до сегодня только в нескольких государствах Азии (Китай, Вьетнам, Северная Корея) и на Кубе. Из бывших коммунистических сателлитов поныне существует, благодаря РФ, режим Асадов в Сирии.

После краха коммунистического режима в России и Европе две группы послекоммунистических государств развивались несходно. Бывшие коммунистические государства Европы вне СССР (включая и Балтийские страны) избрали путь системной декоммунизации – т. е. восстановление элементов докоммунистической государственности, правопреемство с докоммунистической правовой системой, восстановление прав собственности, нарушенных в коммунистический период, люстрация лиц, активно участвовавших в деятельности коммунистических режимов, роспуск политической полиции и раскрытие её и партийных архивов, ликвидация символики коммунистического прошлого (топонимика, скульптура, геральдика и т. п.). Эти страны успешно интегрировались в Европейский Союз и НАТО и в настоящее время, несмотря на ряд проблем, стали органической частью демократического мира.

Иначе сложилась судьба 12 республик бывшего СССР. Они не пошли по пути системной декоммунизации. У власти в них сохранились или вскоре восстановились старые коммунистические элиты. Собственность была не возвращена потомкам бывших владельцев, а распределена между представителями этих элит. Ряд этих стран и не начинали экспериментов с демократией (Туркмения, Узбекистан), другие постепенно от них отказались (Азербайджан, Армения, Белоруссия, Россия, Украина, Казахстан, Грузия). Коммунистическая идеология была заменена на националистическую, и собственность передана в руки доверенных лиц, фактически не являющихся её владельцами, а только управляющими. Политическая же власть, соединенная с правом распоряжения всей приносящей доход собственностью, осталась или возвратилась в руки авторитарного правителя, его личных друзей и слуг (условная частная собственность). Большинство общества в этих странах вновь лишилось политических, имущественных и гражданских прав, обретённых в результате краха коммунистического режима, и живёт в бедности, побуждающей к эмиграции.

В результате революционных выступлений в Грузии и Украине, а в апреле-мае 2018 года и в Армении были сброшены такие авторитарные послекоммунистические режимы, однако и эти страны не обратились к опыту системной декоммунизации и остаются в промежуточном пространстве между успешными странами Центральной Европы и авторитарными режимами иных стран – наследниц СССР (исключая Молдавию, которая по форме политического порядка близка к нынешним Грузии и Украине). Перед этими четырьмя странами – Грузией, Украиной, Молдавией и Арменией – ныне открыта возможность интеграции в Европу, и, очень вероятно, они этой возможностью воспользуются, хотя перспектива интеграции без системной декоммунизации остается проблематичной.

В Белоруссии и Российской Федерации в последние годы набирает силу противоположный процесс – «большевицкого реваншизма». Сохраняя право условной частной собственности для своих друзей, правящие в этих странах режимы всё более упрочивают авторитарную тенденцию политической власти, меняют для этого конституционные и иные правовые нормы, устанавливают полный контроль над СМИ, не останавливаясь и перед внезаконным насилием над инакомыслящими и политическими оппонентами. При этом преступления коммунистического периода замалчиваются, личности большевицких тиранов (Ленина, Сталина) и их приспешников (Дзержинского, Кирова, Берии) возвеличиваются и обеляются, нынешние службы безопасности всячески подчеркивают своё органическое продолжательство с аппаратом насилия коммунистического времени (20 декабря 2017 г. ФСБ РФ отмечала столетие своего существования, которое она ведёт от созданного Лениным ВЧК), а в конце октября 2018 г. на государственном уровне праздновалось столетие ленинского Комсомола.

При этом, как и в позднесталинское время (1943–1953 годы), в идеологии коммунизм подменяется государственничеством. Русское царство, Петербургская Империя и СССР считаются одним государством, а их правители – князья, цари, Императоры, генеральные секретари – преемственным рядом «вождей», завершающимся ныне правящим В. Путиным. Знаменательно, что в сентябре 2017 года в Москве была открыта «аллея правителей», монументально прославляющая это преемство верховной власти от Владимира Святого до Владимира Путина. Из истории России вымарывается или однозначно осуждается только то, что связано с борьбой общества за свободу и достоинство личности: движение декабристов 1825 года, Великие реформы Александра II, земское движение, парламентское предреволюционное десятилетие (1906–1917), антибольшевицкое Белое движение 1917–1922 годов… и сама Революция 1917 года, потому что это – свержение законной власти и движение широких народных масс.

Массовое общественное движение и тем более захват власти в результате умелого использования какой-то политической силой радикальных общественных настроений – предмет ужаса для нынешних авторитарных правителей, контролирующих власть и собственность в большинстве стран – наследниц СССР. Они бы хотели, чтобы их подданные видели непрерывное преемство «богоданной» власти из древности до сего дня без каких-либо социальных потрясений и не соединяли его с положительным опытом массового революционного действа, обрушивающего «законную власть», всё равно, царскую или путинскую.

Поэтому столетие Русской революции, так или иначе отмечаемое во всём мире, игнорируют власти Российской Федерации, Белоруссии и иных авторитарных государств – наследниц СССР.

В марте 2014 года «Новая газета» предложила мне кафедру Русской истории. Совершенно понятно, что накануне и в сам год столетия русской катастрофы я уделил несколько лекций этому величайшему событию мировой истории, скорее всего единственному событию всемирного значения, свершившемуся в России. И когда издательство «РИПОЛ классик» предложило мне издать эти лекции, я с радостью согласился, желая тем хотя бы отчасти заполнить то мотивированное для власти, но незаслуженное забвение, которым в нашей стране было покрыто столетие Русской революции.

Я благодарен «Новой газете» за любезное разрешение издать текст этих лекций, а также и двух статей, опубликованных в газете в конце 2017 года и посвященных той же теме.

При подготовке книги я существенно отредактировал распечатки лекций, превращая устную речь в письменный текст, снабдил этот текст рядом поясняющих ссылок и указаний на источники. Надеюсь, в этом виде лекции окажутся интересны тем, кто слушанью предпочитает вдумчивое чтение.

И наконец, последнее. Ныне российская самочинная авторитарная власть уже совершенно беззастенчиво демонстрирует собственное преемство от ленинско-сталинского режима. Нам, гражданам России, полезно здесь вспомнить, что есть источник этого преемства, каким было начало того режима, который нынешние правители желают сделать объектом ностальгических рефлексий и, боюсь, образцом для подражания.

Именно ради такого припоминания я предлагаю эти восемь лекций отечественному читателю.

Лекция 1. Россия в 1916 году: сто лет прежде

Сегодня мы будем говорить о том, что было сто лет назад в России. Вовсе не потому, что сейчас есть абсолютное сходство с тем, что было сто лет назад. Скорее, сходство не так велико, но в чём-то оно не велико, а в чём-то оно и не мало. И как раз подумать над этим, проанализировать – наша сегодняшняя задача. История, как известно, должна учить, вот этим мы и займёмся.

1916 год был вторым годом тяжелейшей войны. Россия находилась в совершенно экстремальном режиме в своём существовании. На военные действия каждый день тратилось пятьдесят миллионов золотых рублей. Это огромные деньги. Война требовала всё новых людских жизней. Счёт погибших вёлся уже на многие сотни тысяч.

Первые успехи на поле брани, которые пришлись на конец 1914-го – начало 1915 года, когда Русская армия вышла к перевалам Карпат, ведущим в Венгерскую долину, закончились. С апреля 1915 года наступил тяжёлый период поражений. Всё это, опять же в двух словах напомню, было не случайно. Первый период успеха объяснялся в основном тем, что Германия пыталась осуществить идею плана Шлиффена, блицкрига на Западном фронте. Поэтому основные силы именно Германской армии были брошены на Запад. Против России должна была в основном воевать Австрийская армия. А немногочисленные и второразрядные немецкие войска, и то после некоторых споров в Германском Генштабе, должны были только сдерживать удар русских войск. Сначала планировалось даже, в случае необходимости, отойти до Вислы, оставить Кенигсберг, только бы на Западном фронте взять Париж и принудить Французскую армию к капитуляции. Но Париж взять, как известно, ни в 1914 году, ни вообще во время Первой Мировой войны не удалось. Франко-британские армии стояли насмерть. План Шлиффена полностью провалился. И тогда, как раз зимой 1914/15 года, немцы готовят новый план. Этот план заключался в том, чтобы вывести Россию из войны. Для этого предполагалось переместить большую часть немецких войск на русский фронт, оставив в 1915 году только сдерживающие силы на Западном фронте. И, выведя Россию из войны, принудив её к сепаратному миру, бросить после этого все силы против Италии, Франции и Англии и добиться полной победы в 1916 году. Вот таков был новый план Германской армии. Он верстался быстро из-за неудачи плана Шлиффена, и 15 апреля 1915 года началось знаменитое наступление 11-й Германской армии генерала Августа фон Макензена в Польше. Это наступление велось с превосходством живой силы противника, но главное, это было наступление с огромным превосходством технических средств.

Мы, русские, удивительным образом никогда не готовы ни к зиме, ни к войне. Хотя вроде бы суровая зима естественна для России. И поскольку русский человек, как ни странно, любит воевать – у нас полно воинственных бравурных песен, вроде «на штык и на ура!», – то мы должны быть готовы и к войне. Но и там, и там мы всё время оказываемся не готовы. И мы оказались не готовы к Первой Мировой войне, мы планировали краткосрочную войну, тот самый «блицкриг», а война оказалась длительной. И наша промышленность, это известно, не смогла вытянуть производство ни ружей, ни снарядов, ни патронов, ни пулемётов, ни новых вооружений, таких как миномёты, – ничего мы не смогли производить в нужном количестве. И как раз к наступлению Макензена в Русской армии обнаружился глубочайший голод вооружения. Русская армия покатилась назад.

Я скажу сейчас вещь не патриотичную, но, к сожалению, объективную. Русская армия воевала плохо. У нас сейчас только что говорили обратное, вот тут рядом (с редакцией «Новой газеты») располагается Военно-историческое общество, всякие статуи, штыки, сапоги. Но ведь вы понимаете, вопрос не в эмоциях, вопрос в цифрах. Считается, что армия тем лучше, чем у неё соотношение потерь превалирует в сторону так называемых кровавых потерь, то есть убитыми и ранеными. Чем больше убитых и раненых относительно сдавшихся в плен, тем в ней выше моральный дух, тем лучше она оснащена, тем лучше она воюет. В Немецкой армии в Первую Мировую войну и во Французской соотношение кровавых потерь к сдавшимся в плен было 1 к 3: на трёх убитых и раненых один сдавшийся в плен. В Английской армии – 1 к 5: на пять убитых и раненых один сдавшийся в плен. У нас было соотношение обратное – на трёх сдавшихся в плен один убитый и раненый. За первые полтора года войны в Русской армии чуть меньше 400 тысяч человек было убито и ранено и примерно полтора миллиона человек попало в плен. Так что Русская армия воевала плохо в целом. Хотя и мужественно, временами и на отдельных участках под руководством талантливых генералов – умело. Тем не менее огромная людская масса – Русскую армию называли в Европе «паровым катком» – должна была компенсировать низкое качество армии. И союзники это видели.

Русская армия под ударами 11-й Германской армии в 1915 году потерпела очень тяжёлое поражение, фронт отодвинулся далеко на восток и стабилизировался на линии Рига – Двинск – Ровно – Тернополь, мы отдали территорию с 23 миллионами населения, то есть примерно 13 % населения России. Погибло более 45 тысяч офицеров, и в строю к концу 1915 года оставалось 870 тысяч человек, это примерно 1/3 той Русской армии, которая вступала в войну в 1914 году. То есть наша армия была если и не разбита, то очень сильно потрёпана. Мы потеряли самые промышленно развитые губернии: Польшу, значительную часть Прибалтики. Это было тяжёлое поражение.

И все же Русская армия смогла выйти из клещей Макензена. Это был огромный, хотя и печальный успех, в том смысле что это было отступление. Талантливый генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев, командовавший с середины марта 1915 года русскими войсками Западного фронта, вывел из Польши Русскую армию, даже смог эвакуировать часть заводов, Варшавский университет и вывести часть населения, которое хотело уйти от немцев. Главная цель Германской армии – капитуляция Русской армии и сепаратный мир на Восточном фронте – достигнута не была. Закрепившись на новых рубежах, остановив обескровленную Немецкую армию (было всё-таки отступление с контрударами, а не бегство), Русская армия сорвала планы Германии на ликвидацию Восточного фронта.

Совсем не русский историк и человек, очень критически настроенный к старой России, Ричард Пайпс в своей книге «Русская революция» пишет: «И всё же можно утверждать, что блестящая победа немцев в 1915 году привела к поражению Германии в 1918-м. Наступление 1915 года на Восточном фронте имело двойную цель: разгромить вражескую армию в Польше и заставить Россию выйти из войны. Ни та, ни другая цель не были достигнуты. Русские умудрились увести свои войска из Центральной Польши и не просили мира… При всех блестящих боевых успехах, достигнутых в кампании 1915 года, в целом её всё же приходится признать крупным стратегическим поражением – поскольку кампания так и не достигла своих непосредственных целей и в ходе её было упущено драгоценное время. И вместе с тем великое поражение России в 1915 году можно считать и величайшим, хоть и невольным её вкладом в конечную победу союзников»[1]. Это – сдержанное, но очень объективное суждение.

Если на основном фронте, на европейском фронте, события развивались таким тяжёлым образом для России, то на Кавказском фронте, втором Русском фронте Великой войны, они развивались для России успешно практически с самого начала. Фактически Кавказским фронтом при старом и неинициативном главнокомандующем графе Воронцове-Дашкове командовал талантливый генерал Николай Николаевич Юденич. Один из гениев войны, как потом оказалось. Николай Николаевич Юденич сумел в нескольких сражениях поздней весны 1915 года полностью остановить наступление превосходящей русских численно Турецкой армии и в Мушской долине Западной Армении разгромил Турецкую армию, применив блестящий маневр, который осуществил в своё время при Маренго Наполеон и который очень редко решаются применять полководцы. Турецкая армия, очень мощная, наступала на левый фланг Русской армии своим правым флангом и теснила его, речь шла о девяноста батальонах, это была крупная операция. И Юденич вместо того, чтобы помочь отступающим, ударил со своего правого фланга в левый фланг Турецкой армии, опрокинул его, и после этого Турецкая армия на Кавказском фронте практически только отступала более или менее быстро. Так что здесь, в Малой Азии, успех русских войск был очевиден. Если в европейской России он был относителен, то здесь он был абсолютным.

1916 год в военном отношении сулил передышку. Дело в том, что все союзники, в том числе и Россия, на совещании в декабре 1915 года в Шамбези, входя в положение Русской армии, потерпевшей тяжелейшее поражение и понесшей величайшие потери, принимают решение не требовать от России нового наступления. Для России главное – сдерживать противника, просто сдерживать. Союзники знали, разведка докладывала, что немецкие войска вновь (немцы пользовались тем, что у них широтные железные дороги, их сеть очень хорошо развита, и легко было перемещать войска с Восточного на Западный фронт и обратно) перебрасывают войска на Западный фронт и готовятся к решительному наступлению на Сомме и под крепостью Верден на Маасе. И поэтому для русских важно было просто сдерживать врага, а франко-английские силы, которые за истёкший год несколько укрепились, организовали хорошие тылы, ускоренное производство военного имущества, военной техники и всего, что нужно для войны, будут нести в 1916 году главные тяготы войны. Вы понимаете, что союзники по Антанте играли в кровавую, конечно же (но как иначе во время войны), но очень умную игру. Они заставляли немцев постоянно перебрасывать войска и технику то на запад, то на восток, то на запад, то на восток. И даже достигая в одном месте известных успехов, но обескровливая себя, германцы с уже ослабленными силами приходили на противоположный фронт, там также их останавливали, обескровливали и таким образом постепенно должны были привести к истощению сил и к гибели.

Это была хорошо скоординированная стратегическая задача войск Антанты. Если сейчас Россия не хочет координировать свои усилия в относительно маленькой Сирии с союзниками по коалиции, то тогда координация и доверие были полными. Именно благодаря полной координации союзных армий кровопролитнейшее сражение под Верденом – самое тяжёлое сражение Первой Мировой войны, в котором французскими войсками командовал потом печально известный маршал Петен, – это сражение, в котором в общей сложности погибло около миллиона человек: примерно 530 тысяч оборонявшихся французов и 460 тысяч наступавших немцев, это сражение немцам так и не удалось выиграть. Верден они взять не смогли, и даже перерезать дорогу, снабжающую Верден оружием из основной Франции (а Верден был почти полностью окружен), они не смогли. Эту дорогу французы называли дорогой в рай, так как очень мало из тех, кто шёл по этой дороге в Верден, возвращался обратно. Грузовики же шли по этой дороге, французские и английские, с временным промежутком в 15 секунд. Вот так снабжался Верден, и он выстоял, естественно, с огромными потерями. Русские не могли смотреть спокойно на то, как истекает кровью Французская армия и Англо-Французская, которая начала тяжёлое и не очень успешное наступление на Сомме.

И вот, дополняя договорённости в Шамбези, русское командование предлагает начать наступление на Восточном фронте. Это наступление, конечно, не главное, оно – отвлекающее. Сначала принимается решение начать наступление против Германской армии на Северо-Западном фронте, но генерал Алексей Ермолаевич Эверт, командующий Северо-Западным фронтом, боится неудачи. И тогда генерал Алексей Алексеевич Брусилов предлагает провести наступление против Австрийской армии у него на Юго-Западном фронте. Брусилов готовит наступление по всем новейшим правилам военной науки того времени. Совсем незадолго до этого в 1915 году Макензен впервые применил под Варшавой огневой вал – мощнейшую многодневную артподготовку. Теперь к этому же готовит свою армию генерал Брусилов. Австрийская армия не ожидает, что русские после такого тотального отступления 1915 года на что-то способны. Австрийцы решили вывести из войны Италию и из Тироля начинают наступление на Верону, ряд итальянских крепостей находится уже в полной осаде. Италия и союзники теперь просят Россию помочь. Наступление Юго-Западного фронта, которое было намечено на июнь, переносится на май, на две недели раньше.

Теперь надо немного сказать о состоянии Русской армии в 1916 году, потому что без этого не будет понятно, как смог успешно произойти Брусиловский прорыв, или, как тогда его предпочитали называть, – Луцкий прорыв. Есть такая поговорка в России – русские долго запрягают, да быстро едут. Вот в силу целого ряда причин, о которых я расскажу чуть позже, положение в российской военной промышленности радикально изменилось в 1915 году под влиянием этих ужасных поражений. И русская промышленность заработала с невероятной силой, которой не ожидал никто. Теперь уже на каждую лёгкую пушку – полевую трёхдюймовку был комплект в 300 снарядов. На каждое шести-восьмидюймовое орудие – комплект в 350 снарядов. К началу 1916 года Россия произвела более миллиона винтовок, начала производить в большом количестве (15 тысяч) пулемёты, а на Путиловском заводе – миномёты. Одновременно союзники, увидев, что русским не хватает техники, протянули руку помощи. И огромная помощь союзников, практически равная по величине всему военному производству России, удваивая силы России, потекла в нашу страну через Архангельск и Владивосток. Архангельскую железную дорогу срочно расширили из узкоколейки до нормальной колеи. Одновременно русские и английские инженеры и, кстати говоря, чешские, перешедшие на сторону России из Австро-Венгрии, ударными силами строили (рабочими большей частью являлись китайцы, нанятые на КВЖД) Романовскую железную дорогу от Петрозаводска – города Олонецкой губернии – на север на Романов-на-Мурмане. Город, который сейчас называется Мурманск, был основан 21 сентября 1916 года как Романов-на-Мурмане. К январю 1917 года эта дорога была полностью введена в строй.

К наступлению на Юго-Западном фронте Россия хорошо подготовилась. Генерал Брусилов оказался смелым и талантливым военачальником. Он, кстати, очень заботился о сохранении солдат, создавал полные копии австрийских окопов в тылу и приучал солдат штурмовать эти окопы, дабы они умели это делать. Наступление готовилось в глубокой тайне, и австрийцы о нём не подозревали.

В итоге, когда началось наступление, тем более на ослабленную Австрийскую армию, она же воевала в Италии, успех был достигнут исключительный. Была отвоевана полоса шириной от 80 до 120 километров в глубину на 350-километровом фронте. Австрийская армия сражалась доблестно, потери русских были велики, но потери австрийцев были колоссальны. После успеха Брусиловского прорыва Австрийская армия уже как отдельная военная сила не представляла опасности, и там, где надо было всерьёз воевать, австрийцы просили помощи немцев. Трёхмесячное блестящее наступление Русской армии сломило Австро-Венгрию. Неприятель потерял до 1,5 млн человек, в том числе около 420 тыс. пленными, из них – 9 тыс. офицеров. Захвачено было 581 орудие, 1795 пулемётов, 448 бомбомётов и миномётов. У противника была отнята территория более чем в 25 тыс. кв. км. Русские войска освободили Дубны и Луцк, заняли Черновцы, Тернополь, Станислав (ныне Ивано-Франковск), вновь утвердились на перевалах Карпат.

Под влиянием успеха немцев в 1915 году в войну на стороне Центральных держав вступила Болгария. А вот когда началось поздней весной 1916 года наступление союзников на Сомме и в Галиции, тогда в войну вступили одна за другой Румыния, а потом Греция на стороне Антанты. Победа в Великой войне клонилась в сторону Антанты. К январю 1917 года соотношение сил борющихся сторон было уже очевидно в пользу Антанты против стран Центральных держав – на каждых пятерых солдат войск Антанты приходилось только три солдата Центральных держав. Поражение австро-германцев становилось неминуемым, и это прекрасно понимали в Берлине и Вене.

Тем более что и Верден, и Сомма, обе операции 1916 года, были проиграны Германской армией. А на Сомме немецкими войсками командовал кронпринц Рупрехт, наследник германского престола. Ожидали, что он блестяще войдёт в Париж. Но ничего подобного не произошло, никуда он не вошёл. 1916 год был тем поворотным пунктом, когда немцы окончательно поняли, что войну они стратегически проиграли и дальнейшие военные действия могут вестись только ради того, чтобы выйти из войны с наименьшими потерями, а уж никак не с приобретениями.

1916 год был годом огромных успехов Русской армии на Кавказском фронте. Развивая успехи 1915 года, зимой 1915/16 года генерал Юденич берёт неприступную, казалось бы, крепость Эрзерум. В первых числах января 1916 года над цитаделью Эрзерума развевается штандарт Русской Императорской армии. После этого Русская армия уже катится по верховьям Евфрата, вдоль южного побережья Чёрного моря, занимает Трапезунд, занимает Битлис, земли вокруг озера Ван, и в это же время русские и английские войска входят в Иран и оккупируют его, чтобы его не заняли немцы.

На фронтах войны наступает полный успех. Полковник Нокс, английский представитель при действующей Русской армии, который оставил, я бы сказал, по-военному скучноватые, подробные, но очень интересные по сути воспоминания «With the Russian Army, 1914–1917», пишет: «Перспективы кампании 1917 года были более радужными, чем в марте 1916. Русская пехота была утомлена, но не так, как 12 месяцев назад. Запасы оружия, боеприпасов и техники были больше, чем накануне мобилизации 1914 года, и намного больше, чем весной 1915 или 1916 года. Ежедневно улучшалось командование. Дух армии был здоровым (мы увидим, что это, к сожалению, не совсем так). Солдаты после зимней передышки забыли перенесённые испытания и наступали бы снова с тем же подъёмом, как в 1916 году. Нет сомнений, что если бы ткань нации в тылу не порвалась, Русская армия снискала бы себе новые лавры побед в кампании 1917 года. По всей вероятности, она оказала бы на противника нужное давление, чтобы сделать победу союзников возможной к концу 1917 года»[2]. «С военной точки зрения не было никаких причин, – писал в то время Уинстон Черчилль (на тот момент министр Вооружённых сил Великобритании), – препятствующих тому, чтобы 1917 год стал годом окончательного триумфа союзников, а Россия бы получила вознаграждение за перенесённые ею бесконечные страдания».

Не менее успешно развивалась и дипломатическая сторона войны. Россия заранее оговаривала, какое «вознаграждение» после победы она желает получить. И союзники, Англия и Франция, которые никогда в прошлом на это не шли (мы помним Берлинский договор 1878-го), теперь готовы идти навстречу России, потому что были бесконечно заинтересованы в ней, во-первых, и верили ей, во-вторых. Между русскими, французами и англичанами, при всех оговорках, которые естественны между демократическими и авторитарными странами, возникло доверие.

Сначала русские требования были невелики. Россия требовала только демилитаризации проливов и передачу себе того, что сейчас называется Клайпеда – район Мемеля по правобережью нижнего течения Немана, входивший тогда в Германскую Империю как часть Восточной Пруссии. Но когда Турция вступила в войну, то планы России резко расширились. 17 марта 1915 г. Российский МИД уведомил союзников: «Ход последних событий привел Его Величество Императора Николая II к убеждению, что вопрос о Константинополе и проливах должен быть окончательно разрешён в смысле вековых стремлений России. Всякое его разрешение, которое бы не включало в состав Русской Империи города Константинополя, западного берега Босфора, Мраморного моря, Дарданелл, а равно и Южной Фракии по черту Энос-Мидия, было бы неудовлетворительно. Подобным же образом по стратегическим соображениям часть Азиатского побережья, заключающаяся между Босфором и рекою Сакарией и между пунктом, подлежащим определению на берегу Измитского залива, острова Имброс и Тенедос должны быть присоединены к Империи». 27 марта Великобритания и Франция дали согласия на эти претензии России.

Россия заявила союзникам, что она желает после войны получить Западную Армению и озеро Ван, Трапезунд и Эрзерум. Все польские земли – австрийские и немецкие – должны быть объединены с русскими польскими землями. И на этом пространстве предполагалось создать союзное России, полунезависимое Польское королевство, объединённое единой короной с Российской Империей. Союзники идут даже на это. Когда в январе – начале февраля произошло последнее совещание стран Антанты с участием России в Петрограде, Россия уже пользуется полным доверием западных стран Антанты. Территориальные претензии России к Центральным державам все согласованы и одобрены.

Наконец буквально два слова об экономике. Экономика России поднялась, не вся, конечно. Финансовая система была в тяжёлом состоянии. Россия была вынуждена брать большие кредиты. Золотое обеспечение рубля упало, и соответственно инфляция выросла фактически в семь раз. Накануне войны рубль был обеспечен на 98 % золотом. Но к 1917 году он был обеспечен золотом только на 17 %. Это говорит об общей слабости русской экономики. Но тем не менее подъём оборонной промышленности был налицо.

В чём тут дело? Государство убедилось в своей несостоятельности как организатора военной промышленности, каким оно считало себя всегда. Государственная власть убедилась, что она одна организовать ничего не может. В России был мощнейший класс частного капитала, частного предпринимательства, крупнейшие заводы. И эти капиталисты протянули руку государству, но не безвозмездно. Они ожидали, что им будет дана возможность участвовать и в политическом управлении страной. В мае 1915 года, как раз в период тяжелейших отступлений, на Съезде русской промышленности было принято решение создать Военно-промышленные комитеты, объединяющие государство и частный капитал, – под формальным руководством, конечно, премьер-министра государства, но фактически ими руководил частный капитал. Фактически во главе Военно-промышленных комитетов встал замечательный человек, потом глубоко переживший свою ошибку 1917 года, – Александр Иванович Гучков. Рядом с ним были такие люди, как Терещенко, Коновалов, братья Рябушинские, Алексей Мещерский – владелец Коломинских и Сормовских заводов, очень мощный круг крупнейших русских промышленников. Это была очень сильная организация, которая смогла создать по предложению Рябушинского систему Военно-промышленных комитетов по всей России. Было создано около 240 Военно-промышленных комитетов, то есть практически в каждой губернии было два, а то и три-четыре Военно-промышленных комитета. Это было полностью организованное, но не централизованное распределение сырья, заказов, топлива, транспортных услуг и, естественно, рабочей силы. Это дало невероятный успех. Союзники не ожидали, что будет такой подъём русской военной промышленности. Но могло это произойти только потому, что в России к этому времени был мощный, независимый от государства частный капитал. Без него ничего бы не получилось.

Теперь о положении нашего общества. Война очень своеобразно на нём отразилась. Русское общество было в основном сельским, крестьянским – 78 % русских людей работали на земле как крестьяне, казаки. Они и были основным корпусом Русской армии. К 1916 году в армию была призвана почти половина трудоспособного населения русской деревни. Если вы думаете, что это привело к упадку русской деревенской жизни, русского сельского хозяйства, то вы глубоко ошибаетесь. Никогда русская деревня не жила так богато, как во время Первой Мировой войны. Крестьяне называли деньги, которые посыпались в деревню, бешеными деньгами. Люди попроще на них покупали себе вкусную еду, граммофоны, зеркала, а люди поумнее и побогаче прикупали землю. И до такой степени поприкупались, что в европейской части России к январю 1917 года 89,6 % пахотной земли уже было в руках крестьян. Ни о каком помещичьем землевладении как о доминирующей форме речь уже не могла идти.

Почему же крестьяне так богатели, откуда этот золотой дождь? Из нескольких источников. Во-первых, не забудем, что солдаты, уйдя на фронт, поступали на полное довольство государства. Соответственно, их не надо было уже ни кормить, ни поить их общинам, домочадцам. Наоборот, солдаты не только получали довольство, но и деньги, и поэтому они могли помогать своим семьям. Но не только это. За каждого призванного солдата государство платило пенсию его семье, и немалую. Соответственно это были живые деньги. В-третьих, была реквизиция скота, в первую очередь лошадей, но потом и иного скота – на мясо, на кожу. Но реквизиция совсем не большевицкая, реквизиция по хорошим ценам. И наконец, последнее – рост цен на продукты питания. Крестьяне, которые сами кормились с земли и продукты питания почти не покупали, от этого роста цен не страдали. Зато они получали огромную прибыль, потому что продавали эти продукты на рынке по высоким ценам, и, соответственно, денег в карман крестьян шло всё больше и больше.

Государство пыталось рост цен контролировать. Наши необольшевики любят говорить о том, что «продразвёрстку ещё царь Николай ввёл», что «продажу по твёрдым ценам ещё царь Николай установил». Да, пытались. В сентябре 1916 года был принят закон, считающий уголовным преступлением завышение цен сверх разумного на товары первой необходимости. Этот закон не применялся. Потому что были свободные суды, никаких трибуналов. А в суде доказать, что эти цены сверх разумного, было практически невозможно. То есть закон этот был только на бумаге, он не применялся. Второе – реквизиции. Реквизиции проходили по твёрдым ценам, но эти цены уже не соответствовали реальным ценам на рынке. А крестьяне отказывались сдавать скот и продукты своего труда по заниженным ценам. Не забудем, что страна была свободная и крестьян против воли никто заставить продавать не мог. Они говорили, что это мясо, этот хлеб, этот скот нужны им в домашнем хозяйстве, и никто не мог его отнять ни по каким ценам. Поэтому реквизиции, которые были введены в ноябре 1916 года, тоже провалились. Власти силой не могли ничего добыть у крестьян.

Для крестьян война, конечно же, тоже была кровью, тоже приходили похоронки. Но не забудем, что в три раза больше, чем похоронок, было писем из лагерей для военнопленных. Переписка же была, соблюдались Гаагские конвенции, всё было нормально. И русские военнопленные писали, что они живут в лагерях неплохо и ждали только, когда война кончится, чтобы вернуться домой. Поэтому в крестьянской среде в общем не чувствовалось в целом войны как тяжёлой беды. Хотя от войны все стали уставать. Жены стали уставать, что мужья на фронте, матери – что сыновья на фронте. В каких-то случаях крестьяне предпочитали не продавать товары, ожидая дальнейшего повышения цен, что тоже затрудняло уже сложившиеся экономические отношения. Но ничего трагичного во время войны в деревне не было.

А вот где ситуация действительно была трагичной, так это в городе среди рабочего населения, которое жило на зарплату. Если у них не было близких связей с деревней – там положение рабочих было тяжёлое. Зарплаты выросли примерно на 100 % к 1916 году, но цены выросли на 300 %. Реально ощущался недостаток самого важного, самого необходимого. Уровень жизни в городе среди рабочего населения резко упал. Недовольство было реальным. Именно в городе, а не в деревне складывалась напряжённая, почти революционная ситуация. Естественно, она не распространялась на высшие классы, которые жили хорошо. Но хорошо-то хорошо, но совсем не так, как нам кажется, потому что в каждой семье, даже богатейшей, аристократической, купеческой, молодые люди считали своим долгом идти воевать на фронт и умирать. Когда у такого крупнейшего финансиста, как Александр Васильевич Кривошеин, министра земледелия и землеустройства, старшие сыновья в начале войны спросили, что им делать (они сами были людьми бизнеса), отец им сказал: «Я бы на вашем месте даже не спрашивал. По-моему, всё ясно». И они пошли на фронт.

В этой ситуации именно в городах назревает кризис. Причём если на фронтах достигаются победы, то в городах это не ощущается. Эти победы на город, да и на деревню тоже, не распространяются. В городе начинает всё больше и больше чувствоваться, что жизнь становится очень тяжёлой. Хотя карточек нет, голода, в общем, нет, продукты есть, денег становится мало, жить становится тяжелее. И начинается недоедание. Не забудем, что в это время в Германии просто голод. 1916 год назван «брюквенным» годом в Германии, потому что совсем нет еды. Едят брюкву, которой скотина до этого питалась. В России до такого не доходило, но всё же было тяжело. И поэтому в конце октября 1916 года в стране начинается забастовочное движение. Говорят, что его инспирировали немцы. Немцы не немцы, но в нём участвовали десятки и сотни тысяч рабочих. И надо сказать, что войска – это был очень серьёзный сигнал – в Петербурге переходили на сторону рабочих и стреляли в полицию, в казаков. После забастовок и демонстраций под лозунгами «Долой войну», «Долой союзников» 31 октября 1916 года было казнено в одном Петербурге сто пятьдесят солдат за нарушение присяги, то есть за то, что они выступили на стороне восставших. Низы общества бурлили.

Здесь надо сказать буквально два слова о состоянии умов. Русское общество в целом было малообразованное, малокультурное, это все знают. Вот, например, как генерал Брусилов вспоминает состояние умов новобранцев: «Прибывшие из внутренних областей России пополнения совершенно не понимали, какая это война свалилась им на голову – как будто бы ни с того ни с сего. Сколько раз спрашивал я в окопах, из-за чего мы воюем, и всегда неизбежно получал ответ, что какой-то там эрц-герц-перц с женой были кем-то убиты, а потому австрияки хотели обидеть сербов. Но кто же такие сербы – не знал почти никто; что такое славяне – было также тёмно, а почему немцы из-за Сербии вздумали воевать – было совершенно неизвестно. Выходило, что людей вели на убой неизвестно из-за чего, то есть по капризу Царя». Поэтому всё в армии держалось на доверии к власти.

Беда же заключалась в том, что после войны с Японией и революции 1905–1907 годов Царя считали неудачником. Его в народе считали несчастливым, невезучим. Кровавое воскресенье никто не забыл. Поэтому первый подъём патриотизма в августе 1914 года легко сменился разочарованием. 1915 год, тяжёлое отступление армии привело к очень большому разочарованию. Началось дезертирство. Этого не знал полковник Нокс, но мы это знаем, к 1917 году так или иначе из армии дезертировало около миллиона нижних чинов. Это люди, которые прятались от призыва на дальних зимовьях или в подклетах изб, после призыва бежали из эшелонов по пути на фронт, бежали с фронта, не возвращались после побывок и т. д. Россия была большой, контроль был плохой, это было вполне можно сделать. Офицеры всё чаще и чаще с позиции во времена затишья уезжали в город самочинно, без разрешения, «проветриться». И, в общем, на это тоже никто не обращал внимания. То есть патриотизма, о котором говорил недавно господин Путин как о главной идее России, на самом деле особого не было. Он был в первые дни войны, опять же была такая экзальтация, не зная почему, не зная для чего, но – Царь призвал, все умрём за Царя, «вперёд, ура!». Как у нас в 2014 году говорили, что «мы сухарики будем грызть, только бы Крым был наш». Но в России это быстро проходит. Этот угарный патриотический восторг, он долго не продолжается. Русский народ был необразован, он не знал ни истории, ни географии, не читал газет. А других средств массовой информации тогда не было.

Немцы были образованы намного лучше. Они воевали, если судить по распределению потерь, в шесть раз лучше русских. Вспомните роман Ремарка «На Западном фронте без перемен». Кто призывал героя романа и его друзей идти на фронт? Учитель греческого языка гимназии. В гимназии учили греческий язык, немцы были очень культурными. Немецкие солдаты даже многие говорили по-древнегречески, читали Софокла. Но от этого цели их войны не становились благороднее. К сожалению, заурядный культурный человек индоктринируется ещё легче некультурного, вот это очень важно понять. Некультурный человек может загореться и так же легко остыть. Культурный загорится и не остынет легко. Немцы не остыли даже в 1945 году, не остывали долго, понадобилась смена поколений. Потому что немцы были культурными. Но обмануть, соблазнить можно почти каждого. Культура – не панацея от политического безумия. Это очень важный урок. Только культурный человек иначе безумствует, чем некультурный. Некультурного можно поднять, а потом, как у нас грубо говорят, он будет досадливо чесать репу. А культурный будет биться и умирать, и жизнь отдавать ради идиотских идей, как это делали немцы. Что лучше – это дело вкуса. И то и то плохо на самом деле…

Русский солдат во время Великой войны не имел сознательного патриотического чувства, не имел чувства славянского братства. Он непонятно за что воевал, и пока верили Царю хоть как-то, пока успешна была война, пока наступление шло на фронте, всё было неплохо. Но когда началось Великое отступление, Великое стояние на большинстве фронтов в 1916 году, то доверие к Царю-батюшке стало быстро размываться.

Вторая составляющая – это вера. Не надо думать, что русский мужичок был очень религиозен. Нет. Он, конечно, если бы его спросили в упор, как сейчас делают социологи: «В Бога веришь?» – ответил бы: «Конечно». – «Православный?» – «Ну конечно, православный». Но если копнуть дальше – там ничего нет. Поэтому первой реакции мужичка не следовало особенно доверять. Дело в том, что долгий период крепостного состояния, стремление не учить людей вере, культуре, грамоте, всему прочему, сделало веру, в общем-то, чужим делом, не своим делом для большинства русских людей. Они не знали ни богословия, ни молитв, ничего. Они не могли религиозно себя понудить к жертве. Поэтому такой большой процент сдавшихся в плен. Для человека обычного жизнь дороже всего. А чему мы удивляемся? А сколько русских людей сдалось в плен в первые полтора года нашей Второй Мировой войны, которую мы называем Великой Отечественной? Ещё больше, намного больше.

Два главных столпа, на которых зиждется нация, – вера в Бога и любовь к отечеству – оба были в России крайне слабы. И эти два столпа подменялись одним – стабильностью традиционного уклада, персонализированного в Царе. Мы знаем из многих воспоминаний, в том числе Ивана Бунина, что, когда Царь отрёкся от престола, мужики просто говорили: «Царя нет – теперь всё позволено». А некоторые культурные, интеллигентные люди, мы знаем их имена, кончали самоубийством, когда отрёкся Царь, потому что считали, что России больше нет. Мы знаем, что сейчас некоторые говорят: «Есть Путин – есть Россия, нет Путина – нет России». И тогда и сейчас – это очень вредное представление. Потому что, какой бы ни был человек – хороший ли, умный ли, – Россия умнее и лучше самого гениального человека и переживёт его. Но и ориентация на царя была, как оказалось, очень слаба в русском обществе. А тяготы начались серьёзные, особенно в городе, и жертвы пришлось приносить серьёзные на фронте, причём жертвы не только в лихой атаке – «на миру и смерть красна», но и в окопной войне. Сидеть во вшах в мокром окопе, в снегу и в воде зимой, скажем, конца 1915 года – тогда мир покажется с овчинку, особенно когда из деревни приходят письма, в которых намекают, что «твоя-то Машка-жена, она там не очень тебя ждёт». Тут уж бедному солдату совсем худо становится. А жена-Маша не очень ждёт почему? Потому что своих мужиков в деревне осталось мало, но жизнь в деревне налаживалась – в Среднюю Россию пришло огромное количество беженцев из западных губерний. Например, в одной Самарской губернии в 1916 году было 37 тысяч беженцев, работавших в сельском хозяйстве. Это, естественно, были мужики. А военнопленные? Ещё лучшие мужики. Хороших мужиков из западных губерний на фронт послали. А военнопленные как раз хорошие мужики, да ещё и обходительные иностранцы. А военнопленных работников в одной Самарской губернии было 43 700 человек. И в других губерниях так же. Эти военнопленные – это совсем не советские военнопленные времён Второй Мировой войны, их-то по всем правилам Гаагской конвенции содержали, деньги карманные давали. Понятно, что для оставшихся без женихов девок они были очень интересными друзьями. Какие-нибудь чешские, немецкие, венгерские солдатики, ефрейторы, да и работали они хорошо. И этот момент надо тоже учитывать. Он был болезненным. То есть русский мужик, умиравший в окопе, кормивший вшей, чувствовал, что там, в деревне, замена-то есть и жизнь без него налаживается. И из-за этого он ощущал себя очень несладко.

Вот что пишут в полицейском донесении октября 1916 года, почти современный язык: «Необходимо признать безусловным и неоспоримым, что внутренний уклад русской государственной жизни в данный момент находится под сильнейшей угрозой неуклонно надвигающихся серьёзных потрясений, вызываемых и объясняемых исключительно лишь экономическими мотивами: голодом, неравномерным распределением пищевых припасов и предметов первой необходимости и чудовищно прогрессирующей дороговизной. Вопросы питания в самых широких кругах населения огромной Империи являются единственным и страшным побудительным импульсом, толкающим эти массы на постепенное приобщение к нарастающему движению недовольства и озлобления. В данном случае имеются точные данные, позволяющие категорически утверждать, что пока это движение имеет строго экономическую подкладку и не связано почти ни с какими чисто политическими программами. Но стоит только этому движению вылиться в какую-либо реальную форму и выразиться в каком-либо определённом действии (погром, крупная забастовка, массовое столкновение низов населения с полицией и т. п.), оно тотчас же и безусловно станет чисто политическим». Это – октябрь 1916 года.

Что же происходит в это время в обществе? Не в народе, не в экономических силах, а в обществе. Происходит следующее. Всё остальное, что я говорил до сих пор, это разные уровни фона. А вот теперь о контенте, о содержании. Потому что хотя мы и мучаемся из-за того, что только 13 % населения – против, а 87 % – за, но на самом деле все реальные политические процессы осуществляются несколькими процентами граждан. Все остальные – это примкнувшие товарищи, или наблюдатели. И конечно, то, что называлось в России «ведущим слоем», политически активным слоем, вот его настроения наиболее интересны.

Как вы помните, в первый период войны, в первые месяцы войны, был колоссальный патриотический подъём. Полное единение Государственной Думы, левых и правых фракций. Дума ведь была настоящей, не как сейчас. И тем не менее во время исторического заседания Думы в начале войны Милюков пожимает руку Пуришкевичу, радикально правому, демонстрируя, что все они вместе. Одни социал-демократы выступают против войны, причём только фракция большевиков. Но их и арестовывают. А все остальные: и меньшевики, и социал-демократы оборонцы, и партии более правые, и все народы Империи, даже немцы – все соединились в идее сплочения Царя и народа. Собственно говоря, на этом принципе единства Царя и народа и строятся Военно-промышленные комитеты, как единство царской администрации и частного капитала. Единство Царя и народа – это не то что плакат нарисовать, это надо вместе работать. Причём работать не так, что одних гонят на убой, а другой их гонит на убой. Нет, не такое единство. Единство – это когда люди собираются, промышленники Рябушинский и Коновалов и министры Царя, и вместе обсуждают, как развивать, и что развивать, и где развивать, каждый говорит, что он даст, какие ресурсы, – вот это единство. Это единство не дурацкое, это – настоящее единство. И оно приносит свой плод колоссальный. Надо сказать, что работа Военно-промышленных комитетов вместе с этим военным патриотизмом и принесла свой плод.

Сначала был всеобщий патриотизм, а потом в народе – тяжёлый шок от отступления. В народе, но не в обществе. Общество, депутаты Думы понимают, что этот тяжелейший момент испытания надо суметь пережить. Они образованные, культурные люди. Так же как и царские министры, они понимают, что ситуацию переломить можно, что союзники сильны. В общем деле Антанты Россия, по объективным показателям, проиграть практически не может, если в ней не произойдёт революционный срыв. А революция, увы, возможна.

Урожденная Нина Мещерская, дочь крупнейшего миллионера Алексея Мещерского, владельца коломенских и царицынских заводов, которые стали в 1914 году строить «Мещерский и Vickers-Armstrongs», тех самых царицынских заводов, которые потом станут бронетанковыми заводами Сталинграда, вспоминает, что у них в семье и вообще в богатом Петербурге говорили, что «если мы будем делать что-то неправильно, то будет „Ре" (т. е. революция)». Они никогда не произносили слово целиком, боясь прислуги; прислуга не должна была понимать, о чем они говорят[3]. Так вот ожидали этого «Ре», предполагали это «Ре» и боялись этого «Ре». И поэтому – совместные усилия правительства и частного капитала.

Настоящая беда заключалась в том, что боялись не только «Ре», но и народа. Революцию, конечно, бояться надо, но не народа. А вот все боялись друг друга. Царь и то, что называлось царской бюрократией, и общество – они воспринимали друг друга как враги. Да, в первые месяцы войны это чувство исчезло, но потом оно появилось снова.

В тяжёлый момент, когда Русская армия поздней весной и летом 1915 года, истекая кровью, отступала из Польши, Царь протягивает руку обществу. Он всё понимает, он не простачок. Он смещает самых одиозных министров и назначает министров, которые пользуются доверием Думы. Царь смещает Николая Алексеевича Маклакова, родного брата известного члена Конституционно-демократической партии (к.-д.) Василия Маклакова. Политически братья находились на совершенно разных позициях. Удивительно, два брата, выросшие под одним кровом. Николай Маклаков был министром внутренних дел и главным вдохновителем восстановления авторитарного режима. Он, а не премьер-министр Горемыкин, постоянно рекомендует Царю не созывать Думу, ввести авторитарное правление до конца войны. Смещается Николай Маклаков. Вместо него назначается весьма либеральный князь Николай Борисович Щербатов, рюрикович, известный украинский землевладелец. Смещается генерал Сухомлинов, и не только смещается, но и сажается в крепость, ему объявляется подозрение в государственной измене. Но измены как таковой не было, а была фантастическая русская безответственность. Разведясь со своей старой женой, женившись на молодой и красивой женщине, которая к нему перебежала от своего мужа как к более богатому и влиятельному человеку, он совершенно обо всём забыл и думать о деле даже не желал. Такое бывает, увы, и в государственной жизни. Он даже смещает тех генералов, весьма влиятельных, которые говорят, как надо повысить производство снарядов, как сделать то-то и то-то. «Главное, не мешайте мне радоваться жизни», – почти в открытую объявляет министр Сухомлинов. Всё это кончилось очень плачевно для Русской армии в 1915 году. И как раз один из людей, которых он сместил, генерал от инфантерии Поливанов, сравнительно молодой, был назначен на его место.

Смещается обер-прокурор Синода Саблер – правая рука Победоносцева, и назначается известный аристократ, но при этом и очень либеральный человек, несущий в себе традицию своих предков славянофилов – Алексея Хомякова и Юрия Самарина, Александр Дмитриевич Самарин. Этот замечательный человек при большевиках пережил якутскую ссылку и умер практически как исповедник в Костроме в конце января 1932 года, но так и не покинул страну.

Смещается со своего поста министр юстиции Иван Григорьевич Щегловитов, и в ссылку в своё селение на Оби отправляется Григорий Распутин. Фигура, вызывавшая в обществе чувство полного омерзения. Народу же Распутин нравился, народ совершенно не впадал в фанатический восторг от Распутина, но Распутин простым людям нравился. Я, кстати, во многих воспоминаниях читал что «нам приятно, что простой мужик в фаворе у Царя». И когда Царю в 1915 году дали Георгиевский крест 4-й степени (он, кстати, не обвешивал себя висюльками, никаких «Героев Советского Союза» у него не было. Георгиевский крест 4-й, самой низшей, степени только и позволил себе принять), солдаты говорили: «Царь-батюшка с „егорием", а Царица-матушка с Григорием, это нам нравится, это по-нашему, по-мужицкому». Так что в народе Распутин принимался нормально, а люди покультурнее воспринимали его как ужасную язву России.

Императрица Александра Федоровна, убеждаемая в этом Григорием Распутиным, умоляет своего царственного супруга не идти навстречу Думе: «Дорогой мой, – пишет она мужу 25 июня 1915, – я слыхала, что этот мерзкий Родзянко с другими ходил к Горемыкину просить, чтобы немедленно созывали Думу. О, прошу тебя, не позволяй, это не их дело! Они хотят обсуждать дела, которые их не касаются, и вызвать ещё больше недовольства. Надо их отстранить. Уверяю тебя, один вред выйдет из всего этого, – они слишком много болтают. Россия, слава Богу, не конституционная страна, хотя эти твари пытаются играть роль и вмешиваться в дела, которых не смеют касаться. Не позволяй им наседать на тебя. Это ужасно – если им сделать уступку, то они подымут голову».

Протопресвитер армии и флота, отец Георгий Шавельский, оставивший очень интересные большие двухтомные воспоминания, пишет, что «при Александре III Распутин попросту остался бы деревенским колдуном и растлителем девушек. Но при больном царствовании Николая II он поднялся до высот невероятных, чтобы потом упасть, увлекая за собою Россию».

Кроме смещения одиозных министров Царь, несмотря на сопротивление Распутина и Императрицы, идёт на скорейший созыв Думы. 19 июля 1915 года созвана Дума. Во время этой сессии Дума, кстати говоря, почтила минутой молчания гибель депутата Третьей государственной Думы Колюбакина, который погиб на фронте.

В этой Думе (IV состава), которая собирается в июле, формируется так называемый Прогрессивный блок. Прогрессивный блок объединяет широкий круг депутатов. От основных политических партий в него входит абсолютное большинство депутатов Думы – из 444 (441 тогда по факту) 273 депутата входят в Прогрессивный блок. Прогрессивный блок поддерживают всё новые министры и ещё несколько либеральных министров, которые сохранили свои портфели. В первую очередь министр землепользования и земледелия Александр Васильевич Кривошеин, и министр иностранных дел Сергей Дмитриевич Сазонов. То есть: военный министр, министры иностранных дел, внутренних дел, юстиции, земледелия, обер-прокурор Синода – они поддерживают Прогрессивный блок. Его поддерживают три главные фракции Госсовета. Напомню, есть верхняя палата трёхзвенной государственной системы России – это Царь, Госсовет, Госдума. В Государственном совете имелись три крупные фракции. Это сейчас у нас в Госсовете одна фракция, а тогда там были люди разных взглядов: левых, правых, умеренных и радикальных и радикально правых.

Прогрессивный блок стал мощнейшим общественным объединением. В него входили крупнейшие предприниматели по всей России. Его поддерживают лидеры основных национальных партий: Польского кола, литовской, партии мусульман России и т. д. Формируется очень мощное политическое ядро. Но это ядро, в отличие от народа, который в ужасе от того, что мы отступаем – и всё гибнет, это ядро понимает, что сейчас всё переломится снова, что работать начали Военно-промышленные комитеты, что оружие пошло в армию, что фронт сейчас будет стабилизирован.

А что тогда? Вот в этот самый ответственный момент, когда ещё фронт катится на восток, когда он ещё не стабилизирован, когда отступление продолжается, в этот момент Государь совершает невероятный поступок. Как вы знаете, в начале войны были большие колебания, кому возглавить наши вооружённые силы, кому возглавить Ставку, кому стать Верховным главнокомандующим. И Государь хотел возглавить, но его отговорили. Его отговорили, потому что он нужен для управления страной в целом. Нельзя управлять армией, забыв про тыл. Сейчас, как говорил Ллойд Джордж, идёт «война машин». Это не только война солдат «на штык и на ура». Промышленность тыла, производящего эти машины, не менее, если не более, важна, чем полководческое умение и воинская доблесть на фронте. И Государь назначает своего дядю, популярного в войсках Николая Николаевича-младшего, Верховным главнокомандующим, а сам остаётся в тылу.

Но наступили Великие поражения. Как быть теперь? «Государь думает, что в таких тяжёлых обстоятельствах долг царя велит ему стать во главе своих войск и взять на себя всю ответственность за войну… Прежде чем прийти к такому убеждению, он много размышлял, много молился… Наконец несколько дней назад, после обедни, он сказал нам: „Быть может, необходима искупительная жертва для спасения России. Я буду этой жертвой. Да свершится воля Божья!" Говоря нам эти слова, он был очень бледен», – рассказывала фрейлина Императрицы, очень близкая к Распутину, Анна Вырубова французскому послу Морису Палеологу 2 сентября 1915 года на обеде у Великого князя Павла Александровича. И вот 23 августа, посоветовавшись, к сожалению, с Распутиным и помолившись, Государь принимает решение встать во главе армии лично. Николая Николаевича отправляют главнокомандующим Кавказским фронтом вместо Воронцова-Дашкова, а возглавлять Русскую армию теперь будет сам Император. Меняется и начальник штаба. На место генерала Янушкевича назначается генерал Алексеев, действительно талантливый стратег, который как раз в это время блистательно выводит отступающую Русскую армию из Польши.

А всё общество, министры (премьер-министр Горемыкин молчит), Дума – все умоляют Государя не принимать верховное командование. Потому что если отступление будет продолжаться, если будет дальше плохо, если армия будет терпеть поражение – теперь всё это будет камнем на шее Императора, теперь он лично отвечает за всё. Я смотрел рукописный подлинник письма Михаила Родзянко Государю, я видел, как останавливается перо Председателя IV Думы, как в какие-то моменты утолщается линия: он раздумывает над аргументами. И вы знаете, каким-то подсознательным чувством я понимал, что Родзянко ищет аргументов, потому что он сам говорит не то, что он думает. И так делали многие. Всё дело в том, что часть людей действительно боялась, что Императора поражение Русской армии повлечёт в бездну. Но эта связь была относительной. Даже если бы Император не был Верховным главнокомандующим, поражение Русской армии всё равно увлекло бы его в бездну, и всё равно для простых русских людей он и был главой армии, хотя формально пост Главнокомандующего занимал Великий князь Николай Николаевич. Для офицеров – Николай Николаевич, а для солдат всё равно Государь-Император. Присягали-то они Государю-Императору, а не Николаю Николаевичу. Но если, думали люди типа Родзянко и весь Прогрессивный блок, если переломится судьба войны… – она может переломиться, потому что заработала русская военная машина – и начнутся победы, и Россия победит во главе с Императором Николаем как Главнокомандующим, то тогда, думали они, нам конец.

Уже в 1914 году с трудом уговорили Николая II не распускать Думу и не возвращаться назад к абсолютной монархии. Ведь был же проект такой. И, кстати говоря, одним из его горячих сторонников был как раз Николай Маклаков. А вдруг на этот раз всё будет так? Государь въедет на белом коне в Берлин, как когда-то в Париж въехал Александр I, и уж потом от Думы ничего не останется, рожки да ножки. Лучше, чтобы он не был Главнокомандующим. Они говорили: «Государь, проиграешь – тебе и всем нам плохо будет», но лукавили, боялись как раз победы, боялись, что плохо будет не Царю, а только им, вождям общества, Прогрессивному блоку.

23 августа 1915 года было ознаменовано двумя важными событиями. В этот день Государь принял на себя командование вооружёнными силами Империи, и в этот же самый день в Циммервальде Ленин объявил о необходимости поражения своей страны, то есть России, в войне, и призвал к превращению империалистической войны в гражданскую. Один русский политик взвалил на себя непосильное бремя, а другой совершил откровенное предательство. Это произошло в один день. Такие вот бывают странные гримасы истории.

Почти сразу же после того, как Государь встал во главе армии, отступление прекратилось, фронт стабилизировался, а на Кавказе продолжалось победоносное наступление. Великий князь Андрей Владимирович вспоминал: «Как неузнаваем штаб теперь. Прежде была нервозность, известный страх. Теперь все успокоились. И ежели была бы паника, то Государь одним своим присутствием вносит такое спокойствие, столько уверенности, что паники быть уже не может. Он со всеми говорит, всех обласкает; для каждого у него есть доброе слово. Подбодрились все…»

Но в тот момент, когда отступление ещё продолжалось и всё висело на волоске: или – или, именно тогда, в конце августа 1915 года, Дума, Прогрессивный блок выдвигают практически ультиматум Государю. Этот ультиматум состоит из восьми пунктов.

Первое. «Создание правительства, пользующегося доверием страны, и в согласии с законодательной палатой решившегося в кратчайший срок провести определённую программу». Что это такое? Это не ответственное перед Думой правительство, когда Государь просто уходит в тень и становится монархом, царствующим, но не управляющим. Но это уже и не правительство, которое полностью подчинено Государю. Правительству должна доверять Дума. Если министру доверяет Дума – он может быть министром. Если не доверяет – надо его менять. То есть это некий кондоминиум соправления Думы и Государя.

Второе. «Установление законных ограничений деятельности бюрократии». Под бюрократией всегда в России понималась царская власть. Говоришь «бюрократия», подразумеваешь «царская власть». Это был эвфемизм, потому что имя и звание Царя произносить всуе нельзя было, только левые решались на это. Так что установление законных ограничений деятельности царской власти, то есть ещё больше ограничения Императорской власти.

Третье. «Снятие разграничений между военными и гражданскими властями в вопросах, не связанных непосредственно с военными операциями». Дело в том, что огромная часть России была под прямым контролем Ставки, там на неё не распространялась деятельность гражданских министерств, и там царила очень сложная ситуация, потому что это был как бы тыл фронта. С одной стороны, это было необходимо, с другой стороны, в зоне контроля Ставки были огромные злоупотребления, потому что там не действовали земские учреждения и военная администрация фактически была бесконтрольна. Вот это положение отменялось, и кроме военных операций всё остальное должно было находиться под контролем обычной администрации.

Четвёртое. «Объявление амнистии осуждённым за политические и религиозные преступления и проступки». Это более или менее понятно.

Пятое. «Прекращение религиозных преследований, включая ограничения, налагаемые законодательством на евреев».

Шестое. «Дарование автономии Польше и предоставление политических уступок финнам и украинцам».

Седьмое. «Восстановление профессиональных союзов». Что очень важно. Надо сказать, что Военно-промышленные комитеты включали так называемые рабочие группы. А. И. Гучков добился того, что рабочим разрешили создавать свои группы, которые представляют интересы рабочих в Военно-промышленных комитетах. И это настоящие рабочие, это не какие-то марионетки. Главным представителем рабочих в Промышленном комитете был Кузьма Антонович Гвоздев, интересный человек, социал-демократ, меньшевик. Он остался, естественно, в советской России, сидел сначала в ВЧК, а с 1930 года до 1956-го безвылазно находился в лагерях и тюрьмах в ужасающих условиях. Выпущен был в 1956 году на свободу и умер через три месяца. В рабочих группах Военно-промышленных комитетов были абсолютно нормальные рабочие, причём левых взглядов. «Восстановление профессиональных союзов» – это их требование. Но требование это готовы были поддерживать крупнейшие предприниматели.

Ну и наконец, «пересмотр действующего законодательства» в сторону, естественно, его либерализации.

Вот, собственно, эти требования. То есть идёт наступление немцев, всё на фронте пока плохо, и надо успеть вырвать у Государя как можно больше уступок.

Государь взял паузу. Но через три недели он начал действовать. В начале сентября он распустил Думу, в конце сентября уволил всех только что назначенных либеральных министров, опять назначил министров консервативного толка и ещё некоторых – правее прежних. Так что, например, министром внутренних дел по прямому указанию Распутина был назначен такой совсем не симпатичный человек, как Хвостов. Государь возвращает Распутина из ссылки, а в первых числах января 1916 года меняет даже премьер-министра. Считает, что Иван Логгинович Горемыкин – уже старый безынициативный человек, ему 76 лет, надо, значит, нового. (Вскоре, в декабре 1917 года, несчастный Иван Логгинович вместе с женой, дочерью и зятем будет зверски убит большевиками на своей даче под Сочи.)

Но кого назначает Государь вместо старого Горемыкина? Тут вся Россия разводит руками. Он назначает Бориса Владимировича Штюрмера, внука австрийского генерала, человека одиозного, известного своими теснейшими связями с Распутиным. Это плевок в лицо обществу: «Вот вы хотели – я вам дал свободу. Как вы её употребили? Вы хотели у меня всё забрать. Вот теперь получайте». В середине 1916 года, уже при Штюрмере, отправляются в отставку ещё два министра-либерала – Сергей Сазонов и Александр Самарин. 15 марта 1916 года был отправлен в отставку генерал Поливанов. Дума уже окончательно становится в позицию борьбы с Государем. Или – или…

Одновременно в 1916 году идёт восстановление экономики, восстановление стабильного положения на фронте. Да, внутри большие проблемы с рабочим классом, но рабочие сотрудничают с предпринимателями в Военно-промышленных комитетах. И они вместе фактически начинают в 1916 году готовить государственный переворот, смену власти. У нас есть масса сведений, масса признаний, того же Гучкова и многих других, как это всё делалось, как это организовывалось.

В 1916 году всю Россию обошло сравнение, которое сделал брат Николая Маклакова, знаменитый думский правокадетский политик Василий Алексеевич Маклаков. Он опубликовал 27 сентября 1916 г. свою статью в «Русских ведомостях» о шофёре на дороге…

По горной дороге несётся машина. В этой машине шофёр плохо владеет рулём. Дорога сложная. В машине есть люди, которые намного лучше умеют управлять. Но шофёр отказывается отдать руль. Пассажиры постепенно начинают понимать, что шофёр не в своём уме. Что делать? Если начать бороться за руль в условиях этой горной дороги и большой скорости, скорее всего, машина улетит в пропасть и все погибнут. Надо дождаться конца горной дороги и тогда сменить водителя. Но с другой стороны, промедление крайне опасно – безумный шофёр в любой момент с хохотом может направить машину в пропасть. Из двух рисков надо избрать меньший. Маклаков считал, что на ходу пытаться сменить водителя нельзя. Всей России было понятно, что имеет в виду автор статьи…

Но большинство не соглашалось с Василием Маклаковым. Большинство говорило, что водитель нас просто катит в пропасть и вырвать у него руль из рук надо как можно быстрее. Многие говорили о том, что Николай и Александра готовятся заключить сепаратный мир с Центральными Державами, которые близки им и по духу авторитаризма, и по немецкой крови. Не забудем, тогда было время почти всеобщей романтической веры во всесилие «крови и почвы». А Дума была патриотичной, она сепаратного мира не желала. Милюков бредил Босфором и Дарданеллами под русским двуглавым орлом. Милюкова так и называли – Милюков-Дарданелльский. Лидеры общества были все, в отличие от народа, большие патриоты. Народу же весь этот патриотизм, весь этот «Босфор наш!» надоел смертельно. Иван Алексеевич Бунин записывает в дневнике 5 апреля 1916 года в своей Орловской губернии: «Всё думаю о той лжи, что в газете насчёт патриотизма народа. А война мужикам так осточертела, что даже не интересуется никто, когда рассказываешь, как наши дела. „Да что, пора бросать, а то и в лавках товару стало мало. Бывало, зайдёшь в лавку…" и т. д.»[4]. Вот состояние народа.

Но общество настроено патриотично, ибо оно уверено, как намекал Маклаков, что лучше умеет «управлять машиной». Трагедия же заключалась в том, что управлять-то лучше умела царская бюрократия, она имела многовековой опыт управления государством, но она теряла поддержку как общества, так и народа, она переставала быть популярной. Новый растущий деловой класс, от промышленников-миллионеров до умелых крестьян-хуторян, был более популярен, хотя ему, как всегда и везде, и завидовали неудачники, но этот новый класс не умел управлять государством. Государством нельзя управлять как поместьем или компанией. Тут надо иметь совсем иной навык, в первую очередь – навык компромисса. Надо было договориться бюрократии и новому классу, и можно было договориться. Но этого договора не возникло. Именно в этом – огромная беда.

Ричард Пайпс пишет в связи с этим: «Россия могла бы избежать революционного переворота лишь при одном условии: если непопулярная, но искушенная в делах бюрократия, со своим административным и полицейским аппаратом, стала бы сотрудничать с популярной, но неискушенной в делах либеральной и либерально-консервативной интеллигенцией. В конце 1915 года ни одна из этих групп не была способна управлять Россией сама по себе. Помешав этому союзу, когда он был ещё возможен, Императору Николаю оставалось только ждать, что рано или поздно новая сила, ввергая Россию в анархию, сметёт со сцены и тех и других, а с ними и его самого»[5].

На заседании Думы 16 декабря 1916 года П. Н. Милюков говорил: «Мы переживаем теперь страшный момент. На наших глазах общественная борьба выступает из рамок строгой законности и возрождаются явочные формы 1905 года. Атмосфера насыщена электричеством. В воздухе чувствуется приближение грозы. Никто не знает, господа, где и когда грянет удар. Но чтобы гром не разразился в той форме, которую мы не желаем, – наша задача ясна: мы должны в единении с общими силами страны предупредить этот удар».

Вот что происходило тогда в России. Левые и правые – это не так важно. Важно другое. Государственная власть со всеми её минусами, но реально управляющая страной, и общество, которое видело минусы этой власти, но не понимало, что оно само не сможет пока лучше управлять страной… Василий Маклаков понимал, но большинство отказывалось понимать. И подспудно зрела революция. И началось то, что современники назвали министерской чехардой.

Царь чувствовал, что почва уходит из-под его ног, он не знал, что делать. С лета 1915 года, когда он назначил себя во главе действующей армии, он поручает супруге Александре Федоровне заниматься делами внутреннего управления Империи, что неслыханно для России. К Императрице идут с отчётом министры. Она советуется с Государем, но больше она советуется с Распутиным. И это знают. И всё больше и больше важных государственных назначений происходит по воле Распутина. Вот письма Александры Федоровны мужу в Ставку, типичное по интонации: «Слушайся нашего Друга: верь ему; старцу дороги интересы России и твои. Бог не даром его послал, только мы должны обращать больше внимания на его слова – они не говорятся на ветер. Как важно для нас иметь не только его молитвы, но и советы». И в другом письме: «Та страна, Государь которой направляется Божьим Человеком, не может погибнуть». 15 ноября 1915 года Императрица пишет супругу: «Теперь, чтоб не забыть, я должна передать тебе поручение от нашего Друга, вызванное его ночным видением. Он просит тебя приказать начать наступление возле Риги, говорит, что это необходимо, а то германцы там твёрдо засядут на всю зиму, что будет стоить много крови и трудно будет заставить их уйти».

Император не всегда слушал советы жены, но отвечал ей неизменно тепло, хотя и с лёгкой иронией: «Неизменно твой бедный, маленький, слабовольный муженёк». И всё же, несмотря на иронию Государя, всё чаще креатуры Распутина проходят на ведущие государственные посты.

В России один за другим меняются премьер-министры. Иван Горемыкин всё-таки оставался Председателем Совета министров с января 1914 по январь 1916 года, что по тем временам в России было неплохо. А потом на его место был назначен Штюрмер, весьма дружный со «старцем Григорием». А через неполных десять месяцев, в октябре 1916 года, отстранили Штюрмера, им были все недовольны, и назначили очень симпатичного человека, Александра Федоровича Трепова. Но Александр Федорович Трепов напоминал Столыпина, он тут же начал переговоры с Думой, с Прогрессивным блоком, а Распутина он не слушал. 19 ноября 1916-го, выступая в Думе, А. Ф. Трепов говорил: «В деле обеспечения государственной обороны, наряду с мероприятиями правительства и законодательных установлений, проявился выдающийся почин земств, городов, общественных организаций и частных лиц. Эту высокопатриотическую деятельность правительство приветствует и всячески пойдет навстречу целесоответственному её развитию». Трепов пошёл по пути сотрудничества с обществом, и по настоянию Императрицы он был снят.

И на новый, 1917 год был назначен премьер-министром, последним премьер-министром Императорской России, князь Николай Дмитриевич Голицын, порядочнейший, благородный человек. После большевицкого переворота он остался в России, зарабатывал на жизнь сапожным ремеслом, охраной огородов, не раз арестовывался ОГПУ и, наконец, 2 июля 1925 года 75-летний старик был расстрелян большевиками. Но тогда, в январе 1917-го, став Председателем Совета министров, князь Голицын уже ничего сделать не мог, да и администратор он был не очень хороший. Это одни премьер-министры. Сменились четыре военных министра. И так почти в каждом ведомстве. В 1914-м сменено 22 губернатора, в 1915-м – 34, в 1916-м – уже около 50 губернаторов. Идёт вал административных переназначений. Депутат Думы от правых В. М. Пуришкевич пишет ядовитую эпиграмму: «Русь что ни день меняет няньку / предавшись горькому посту / в лицо скорей узнаешь Ваньку / чем министра на посту». Вот что происходит в стране. Это явный обвал. И этот административный обвал, естественно, расчищает дорогу абсолютно деструктивной силе.

Все участвуют в заговорах. А. И. Гучков предлагает Великому князю Николаю Николаевичу вновь возглавить армию и стать военным диктатором, принудив Императора Николая к отречению и отправив его в Ливадию вместе с Императрицей, а новым Императором провозгласить Цесаревича Алексия при регенте Великом князе Михаиле и таким образом спасти положение. Что делает Великий князь Николай Николаевич? Он просит день на размышление, а потом говорит: «Нет, солдаты этого не поймут». Но Государю не говорит ничего. Очень характерно. И так абсолютно все. В заговоре по свержению Императора состоит генерал Рузский, командующий Северо-Западным фронтом, многие иные генералы.

Да, есть и масонские заговоры тоже. Это не так важно на самом деле, как многие раздувают, но и они были. Почти всё руководство Прогрессивного блока – это масоны. Но ничего в этом нет ни плохого, ни хорошего. Это просто факт их социализации. В итоге их всех обманул Ленин, показав, что масонство не всесильно. Так что не надо роль масонов переоценивать, хотя надо знать, что и это тоже было. Вот в этой ситуации, когда всё идёт на подъём – промышленность, боеспособность армии, всё, кроме одного – доверия общества и власти, в этой ситуации 1916 год перерастает в год 1917-й – год конца России.

Я думаю, много непохожего между сегодняшним днём и теми днями. Среди огромного количества людей, которых я сейчас назвал, можно найти людей более умных и более глупых, более, если угодно, своекорыстных и более жертвенных, более легкомысленных и более серьёзных. Но назвать людей, предающих родину, назвать людей, которые войну используют для себя, а не для победы, нельзя. Родзянко и Император, генерал Поливанов и генерал Сухомлинов, генералы Брусилов и Рузский, промышленники Коновалов и Гучков – все они были равно патриотами, любившими свою страну, мечтавшими о её благе, не стремящимися сделать её кормушкой для самих себя, а стремящимися к славе и процветанию России в их понимании. Это, конечно, невероятно отличает ту Россию от нынешней. Дума была серьёзной, и царские министры, хорошие или плохие, но кроме двух-трёх совсем одиозных личностей, действительно разбирались в том, чем они занимались, и разбирались хорошо, на уровне западных министров, западных специалистов. То была другая Россия. Там был реальный частный капитал, там была традиция чести во власти и в обществе. И трагедия в том, что эта Россия не смогла увидеть свой путь и в борьбе друг с другом открыла путь всецело деструктивной стихии в лице большевиков и так погубила себя.

Мы сейчас имеем перед собой совершенно другую страну. Страну, привыкшую к цинизму и лжи, к лицемерию и своекорыстию. Страну, где патриотизм является лишь словом, за которым нет никакого положительного содержания у одних, и безумством без какой-либо созидательной силы у других. У нас почти нет частных настоящих капиталов. Нет ответственного отношения к собственности и ответственного отношения к власти. Нет знаний, полученных в хороших университетах. У нас мало что есть сейчас. Но самое главное, чего у нас нет, как и тогда, в 1916 году, у нас нет никакого доверия власти к обществу, а общества к власти.

Что нам принесёт 2017 год? Наша война пока не так трагична. Наш экономический кризис намного ужаснее. Тогда у нас были сильнейшие союзники: Англия, Франция, Соединённые Штаты. Теперь у нас нет почти никого. Что будет? Я не решаюсь давать предсказания. Но я могу сказать только одно – ситуация бесконечно серьёзная и во многом напоминает ту, столетней давности. Как и тогда, сто лет назад, перед нами открыты возможности. Только их надо осознать и ответственно подойти к их осуществлению. Беда в том, что происшедшее после 1917 года научило нас не ответственности, а крайней безответственности. А это усугубляет нашу трагедию и делает её ещё более труднопреодолимой.

* * *

Вопрос. В середине этой лекции вы высказали мысль, что никакая культура, никакое образование не есть гарантия человека от того, чтобы не впасть в обман и не натворить жутких мерзостей, которые потом становятся страхом для целого поколения, нескольких поколений людей. А вот вы, как историк, можете ли сказать то, что могло бы если не гарантировать, то повысить устойчивость к подобного рода заблуждениям?

Ответ. Могу. Это твоя собственная совесть. Это именно твоя собственная совесть. Когда ты спрашиваешь у своей совести, хорошо ли брать землю у другого, жизненное пространство для процветания твоей страны, твоя совесть скажет – нет, правда же? Ну чем же другой хуже тебя? Хорошо ли убивать, посылать на смерть своих людей ради того, чтобы, может быть, их дети жили на чужой земле? Нет. Хорошо ли истреблять одни социальные классы ради счастья других социальных классов? Нет. Народы? Нет. Совесть помогает, и всегда есть правильный ответ. И в Германии находились люди, которые говорили, что это безумство. И в России. Но их было крайне мало. Вы знаете, что в самом начале войны 1914 года в России, если мне не изменяет память, два литератора, два поэта выступили против войны в принципе. Не против этой войны, а против войны в принципе, и этой в частности. Не за поражение своего правительства, как призывал Ленин, а против войны как таковой. Это Максимилиан Волошин и Зинаида Гиппиус. «Всякая война… – писала Гиппиус, – носит в себе зародыш новой войны, ибо рождает национально-государственное озлобление». Все остальные в той или иной степени приветствовали войну и шли на фронт.

Последнее, что скажу: совесть – это ещё полдела. Второе – это мужество. Потому что совесть вам может подсказывать, что власть вас призывает к чему-то неправильному. Но легче пойти за властью в неправде, чем в правде против власти. И вот здесь необходимо крайнее мужество, но это мужество, чем бы оно ни обернулось, оно может всяким обернуться, даже самым печальным, но именно оно триумфально, именно оно потом заставляет вспоминать о таком мужественном человеке с благодарностью. Таким был, скажем, в Германии Дитрих Бонхёффер. И я думаю, что соединение совести и мужества – это тот сплав, который поможет народу не уклониться в неправду, потому что в народе есть люди, которые будут понимать, что это – неправда, и будут иметь мужество говорить другим, что это – неправда.

Вопрос. Андрей Борисович, вы в числе прочего упоминали о том, что, скажем, Родзянко, видимо, позволял себе такие мысли: а что будет, если Государь победоносно въедет в Берлин и будет одержана победа, в этом случае утратятся все иллюзии о какой-то демократии, о каком-то парламентаризме и т. д. А как вы лично считаете, если бы так произошло, если бы победа была одержана, явилось бы это надёжной гарантией того, что революционное потрясение не произошло бы чуть позже? Были бы устранены те глубокие социальные причины, которые во многом содействовали этому потрясению? В частности, например, были бы устранены перегибы в национальной политике? Антисемитские законы? Союзы Михаила Архангела, и Черная сотня, и все эти прочие мерзости? Стали бы после победы Государь и бюрократия совместно с ним устранять эти вопиющие вещи, которые сопровождали Россию в то время?

Ответ. Вы понимаете, ну как я из историка могу превращаться в какого-то фантазёра? Мне кажется, что опасения Родзянко были напрасны. Именно потому, что Россия уже тогда была страной достаточно либеральной, с сильным и всё более крепнущим средним классом, со всё более и более встающим на ноги, даже во время войны, крестьянством, и всё более и более культурным народом, вряд ли бы было возвращение к авторитарному, самодержавному правлению. Этого очень боялись в России, память об этом была ещё свежа, но вряд ли бы это произошло. Это была ошибка либеральной общественности. Что касается национальной политики. Вы знаете, ведь ликвидация черты оседлости обсуждалась в 1916 году и она де-факто была отменена. Потому что всё равно огромная масса еврейского населения западных губерний перемещалась и добровольно, и принудительно во внутренние губернии России из зоны боевых действий, из прифронтовой полосы, тем самым уже делая абсурдной черту оседлости. Безусловно, многие переместившиеся лица остались после войны в местах своего нового обоснования. Национальная политика вряд ли приняла бы формы какого-нибудь жёсткого обскурантизма. Не забудем, что в войну вступали Соединённые Штаты с программой Вудро Вильсона. Нет, мне кажется, что, скорее всего, победа России в войне привела бы к ускоренной русской модернизации и к ускоренной русской либерализации. Хотя, конечно, какие-то эксцессы, качания на этом пути могли бы быть. Но то, что опять мы были бы ввергнуты на сто лет в абсолютизм, – я в это ни на копейку не верю.

Вопрос. Всё интересно, но вопрос такой. Вы совершенно не упомянули большевицких агитаторов. Или они появились только в 1917-м?

Ответ. Хороший вопрос. Дело в том, что как раз во время войны левые партии – эсеры и социал-демократы – практически утратили поддержку и в армии, и в народе. Она стала восстанавливаться снова только в конце 1916 года. И реально большевики появились как сила только после известного пломбированного вагона, когда они приехали в Россию при Временном правительстве с огромными немецкими деньгами и развернули во всю ширь свою деятельность. Поэтому неслучайно полицейский отчёт октября 1916 года не содержит упоминаний фактора радикальных партий. Они специально пишут, что это не партийное недовольство, это чисто экономическое недовольство. Но конечно, его могли бы использовать. Например, забастовка путиловцев, скорее, была результатом прямой немецкой пропаганды. Были забастовки и осенью 1916 года на петроградских заводах, на Путиловском заводе, были забастовки на Николаевских заводах, где строились линейные корабли для Черноморского флота. Но они не переросли в революцию, и немцы стали действовать более изощрённо. Именно после этого, как раз в конце 1916 года, линия Парвуса – Ленина – немецких денег приобрела особое значение.

Вопрос. Андрей Борисович, скажите, пожалуйста, по вашему мнению, нежелание Николая II двигаться по пути консенсуса с обществом и передачи части его полномочий Думе происходило потому, что это не совпадало с его взглядами, что является благом для страны, или это было простым человеческим желанием не потерять власть?

Ответ. Нет, Государь не был властолюбцем. Поэтому простого человеческого желания не потерять власть, скорее всего, не было. На самом деле он мечтал потерять власть, в том смысле, что он был похож на своего двоюродного прадеда Александра I. Но он мечтал передать власть своему сыну, причём у него было буквально маниакальное стремление к этому. Все маниакальные вещи опасны. Если они в рамках семьи – они опасны для семьи, если они в рамках государства – они опасны для государства. У него было маниакальное желание передать власть наследнику Алексею в таком объёме, в каком он её получил от своего отца, то есть абсолютную монархическую власть. Что было невозможно после 1905 года. Отсюда подозрения в его намерении восстановить абсолютистский режим правления в России. С другой стороны, я думаю, что сам по себе он был человеком достаточно разумным, чтобы не идти на контакты с Думой. Конечно, более жёсткую позицию занимала Императрица. Она была непримирима. Когда читаешь переписку Государя и Государыни на английском языке, а они писали друг другу письма по-английски, то, честное слово, только то, что это английский язык, немножко смягчает выражения Императрицы. Она площадно кроет всех либеральных министров, Родзянко, Гучкова. Она их ненавидит так, как может ненавидеть женщина. И Государь находится под её влиянием. Неслучайно он подписывает письма к жене известной фразой в 1916 году: «Неизменно твой бедный, маленький, слабовольный муженёк». Конечно, в этом есть ирония. Но как говорится, в каждой шутке есть доля шутки. И за всем этим маячит абсолютно страшная фигура Распутина, человека, безусловно, демонического, не просто авантюриста. Он, кстати, не очень одержим деньгами. Он похотлив до женщин невероятно, это да. Но он одержим властью. Его главное желание – это желание властвовать, желание назначать министров… он назначает Митрополитов Московского и Петроградского. Он назначает одного за другим министров, премьер-министра Штюрмера, министра внутренних дел Протопопова. То есть он невероятный в этом смысле человек, и при этом он абсолютно безграмотная, страшная личность. Он пишет Государыне, потому что Государю он такое не решался писать, что «надо зимой, в ноябре 1916 года, немедленно начать наступление под Ригой». А если вы помните, Рига ещё контролируется Россией, но вокруг на левом берегу Двины уже находятся немецкие войска. «Надо немедленно начать наступление под Ригой, а то немцы там окопаются и закрепятся, и как потом их прогнать?» И Государыня пишет: «Надо послушаться нашего старца. Он не только наш молитвенник, он наш главный советчик». Понимаете? А речь идёт о военном вопросе. И наступление по совету старца начинается и, естественно, проваливается полностью. Люди думают, что Распутин находится в связи с немецким штабом, – глупости всё это. Он находится только в связи с Сатаной. Это ужасно. Это очень болезненная связка… Вы же помните, что в середине декабря 1916 года Распутин убит. И вот дальше происходит самое интересное. Распутин убит, а ничего не изменилось. И Василий Витальевич Шульгин очень характерно написал. «Раньше всё валили на него, а теперь поняли, что дело не в Распутине. Его убили, а ничего не меняется», – записывает он в дневнике. То есть это глубже, чем Распутин. Это не то чтоб он всем управлял, злой гений. Но он играет свою роль. Я бы сказал так. Если бы Дума и общество в лице Думы не стремились забрать власть у Государя на горной дороге войны, с одной стороны, и если бы Государь, с другой стороны, не стремился бы постоянно ограничивать общество, а пошёл бы с ним на действительно полноценное сотрудничество, тем самым рассеяв подозрения, то революции в России не было бы. Ошибка была с двух сторон. Любая революция – это ошибка обеих сторон. И тогда выигрывает третья…

Лекция 2. Накануне катастрофы

Когда мы говорим о событиях 1917 года, в наших словах присутствует несколько подходов, несколько взглядов. И я с ними сталкиваюсь всякий раз в комментариях к моим статьям, и постам в фейсбуке, и к лекциям, которые как-то касаются революционных событий. Одни говорят о том, что всё это было неизбежно. Что по тем или иным причинам старая Россия сгнила и однозначно должна была рухнуть. Война просто ускорила то, что должно было произойти в любом случае. Это позиция, которую разделяли большевики, считавшие, что обрушение было предрешено и историческая детерминированность событий – это абсолютная норма. То есть если что-то произошло – это должно было произойти. Тем более это оправдывало власть большевиков в глазах того же «красного историка» Михаила Николаевича Покровского. Если власть большевиков стала действительностью, то эта действительность обязательно обусловлена абсолютным законом бытия, если обусловлена абсолютным законом – то разумна. Если разумна – то единственно необходима. Так Гегель вместе с Марксом оправдывают 1917 год и то, что последовало за ним в России и в мире.

Другая точка зрения состоит в том, что Россия была цветущей, благополучной страной. И если что-то в ней было плохо, то как раз к 1917 году всё это было исправлено или успешно исправлялось, и Россия невероятно быстро двигалась к тому, чтобы стать ведущей державой Европы и даже мира. И подтверждают это целым рядом цифр, экономических выкладок. Это особо любят говорить люди правых взглядов, и любили говорить в эмиграции. И вроде бы цифры абсолютно правдивы. Только непонятно почему, если всё было так хорошо, всё произошло так плохо. И чтобы это объяснить, сторонники цветущего состояния России используют аргумент «злых сил»: масонов, евреев, большевиков, которые могут быть и особой силой, и теми же самыми масонами и евреями, как это делали в своё время проигравшие «бывшие» во времена Французской революции. Это зависит от вкуса и жизненной позиции того или иного интерпретатора, того или иного историка. Или если же люди не такие крайние, то они говорят о том, что, если бы не война, которая расшатала государственные устои России, революции бы не было. Непонятно только – если всё было так хорошо, почему расшатала? А скажем, в 1941–1945 годах, когда всё было плохо, – взяла и не расшатала.

Ну и наконец, третья точка зрения, которая является волюнтаристской точкой зрения, говорит о том, что те или иные силы уже внутри самой России, скажем Император, Дума (это зависит от вкуса людей), конечно, сложно говорить о народе как целом, но говорят и о нём (рабочие, крестьяне, интеллигенция – кто угодно; ещё Солженицын любил говорить, что интеллигенция предала Россию), что они приняли неправильное решение. Государь неправильно отрёкся, Дума неправильно требовала ответственного министерства. Союз земств и городов под предводительством зловредного Александра Ивановича Гучкова стремился отомстить за что-то, непонятно за что, Государю. У Гучкова между тем не было особых оснований обижаться на Государя, и он был не такой дурак, чтобы обижаться просто так. В общем, это идея неправильного склонения воли. Эта последняя точка зрения по большому счёту не столь абсурдна. Но в той форме, в которой её обычно преподносят, она, конечно, абсолютно неисторична и ничего не объясняет.

И вот, дорогие друзья, готовясь к этой лекции, я заново прорабатывал тот огромный материал, который, как вы понимаете, уже не первый раз, а как минимум десятый в своей жизни я прохожу от А до Я. И когда я работал над книгой «История России. XX век», и до того я думал об этом, и после этого. И пришёл к некоторым мыслям, не выводам, только мыслям, которыми я с вами поделюсь. Возможно, они не столь невероятны, не такие новые, но тем не менее это то единственное, что, господа, могу вам предложить.

Начнём с политической модели. Политическая модель России к началу Первой Мировой войны являла собой так называемую дуалистическую монархию, где Царь и законодательные палаты: Государственный Совет и Государственная Дума – были взаимно связаны, и никто из них не мог принять новый закон без согласия других сторон. И это была не агитационная ширма, это была не конституционная фикция, как сейчас. Вы знаете, активно пропагандируется идея гибридного государства, каковым многими считается и Россия, где, казалось бы, демократия, разделение властей, свобода, а на самом деле авторитарный режим. Но поскольку это всё-таки гибридное государство, авторитарный режим вынужден не прибегать к крайним формам, чтобы сохранить видимость своей демократичности. Вот ничего подобного не было в той России. Она была в действительности парламентским, демократическим государством. Демократическим, – конечно, неправильно сказано, я прошу прощения… Потому что Государь не был избран народом. Но Россия была страной с элементами демократии и, безусловно, гражданского либерализма. Я приведу пример. У вас всех есть в голове образ нынешней Думы, которая была избрана 18 сентября, и вы видите её поведение, как и предшествующей Думы 2011–2016 годов. А вот посмотрите на Думы последние, три-четыре Думы предреволюционной России. То есть это 1907–1912 и 1912–1917 годы. Правые: 65 – в четвёртой, 50 – в третьей. Националисты: 88 и 96. Центристы: только в четвёртой Думе – 32. Октябристы, главная земская пария: 98 – в четвёртой, 153 – в третьей. Прогрессисты, главная партия промышленного капитала: 48 и 28. Кадеты: 59 и 54. Мусульманские партии: 6 и 8. Польские: 15 и 18. Трудовики (крестьянская партия): 9; 13. Социал-демократы: 15 и 20. Эсеры игнорировали, бойкотировали выборы и в ту, и в другую Думу. Всю политическую палитру: от крайне левых (ленинцы, Малиновский) до крайне правых (Марков Второй или доктор Дубровин), и люди не скрывали своих взглядов. В Думе разворачивались невероятные баталии, споры. Были сложные сговоры партий по тому, как провести или провалить тот или иной правительственный законопроект, и иногда удавалось – проваливали, иногда не проваливали. Обратите внимание, например, как формулирует только избранная 4-я Дума 15 декабря 1912 года так называемую формулу перехода к очередным делам, после того как в Думе выступил премьер-министр Владимир Николаевич Коковцов. И после этого Дума придумывает формулу перехода к очередным делам, она всегда была важна в той Думе и определяла отношение Думы к Императорскому Правительству. И вот как она звучит в 1912 г.: «Государственная Дума приглашает правительство твёрдо и открыто вступить на путь осуществления начала манифеста 17 декабря 1905 года и водворения строгой законности». Вы можете себе представить сегодняшнюю Думу, вот так обращающуюся к правительству товарища Медведева? Нет, конечно. То есть это был абсолютно самостоятельный организм.

Были ли фальсификации при выборах? Были. Но по сравнению с тем, что происходит сейчас, они смехотворны. Хотя, конечно, всё равно досадно. Скажем, Черниговский губернатор Николай Маклаков, брат известного правого кадета, будущий министр внутренних дел, а потом – одна из первых жертв Красного террора (публично расстрелян в Петровском парке Москвы 5 сентября 1918 года), использовал давление через православную церковь, чтобы избрать более консервативный состав выборщиков. В Одессе воспользовались тем, что значительное число евреев, еврейских выборщиков, т. е. уже людей выбранных, не имеет права на постоянное жительство, имеет только временное право на жительство, и потому их лишили права быть выборщиками, что по сути – незаконное действие. В нём есть элемент законности, но законности, построенной на незаконности. Уже сама по себе «черта оседлости» к этому времени вызывала отвращение практически у всей либерально мыслящей России.

Такие были фальсификации, но они были ничтожными. На самом деле мы видим по результатам, что Дума реально представляла всё русское общество. Да, конечно, искажённо, конечно, простой народ был представлен мало, простой народ был значительно левее Думы. Богатые слои города и землевладельцы были представлены значительно выше нормы. Но голос всех мог звучать. Часто была, даже большей частью Дума была оппозиционна правительству, она была почти всегда оппозицией слева. А вот Государственный Совет был оппозицией правительству справа. Государственный Совет по закону 1905 года наполовину назначался Государем, наполовину избирался от корпораций. Но очень многие разумные и очень достойные нововведения правительства саботировались Государственным Советом. Например, правительство принимает законопроект о разрешении в местном самоуправлении Царства Польского пользоваться официально, т. е. в документах, польским языком. Дума поддерживает. Госсовет накладывает своё вето. Не проходит. Правительство предлагает создать Министерство здравоохранения. Очень к тому времени насущная необходимость. Дума поддерживает. Госсовет не поддерживает. И т. д. и т. д. Так происходило часто.

На этом, как вы помните, весной 1911 года сломался Пётр Аркадьевич Столыпин, когда Госсовет не пропустил его законопроект об изменении форм местного самоуправления и о введении земства в западных губерниях. Я не буду вдаваться в подробности, это не так важно. Важно, что все эти три главных государственных института работали независимо друг от друга. И имели разные политические тенденции и были свободными. Ничего подобного, как вы понимаете, сейчас нет ни с Советом Федерации, ни с Думой, да и ни с Правительством. Тогда же и в Правительстве очень часто разделялись мнения, споры были горячие, об этом свидетельствуют опубликованные ныне стенограммы. Министры отчитывались перед Думой, иногда это были очень тяжёлые отчёты. Ничего подобного, конечно, сейчас нет. Мы сделали огромный шаг назад в этом плане.

Суд. Опять же тот российский суд считался одним из лучших в мире по уровню своей свободы, независимости от государства, по форме участия в судах присяжных. Конечно, классическим является дело Бейлиса, вам оно известно. Это скандальное дело на самом деле. Мы знаем его судебный результат, но мы до сих пор не знаем, что произошло на самом деле. Но для нас с вами сейчас даже не это важно. А важно то, что суд присяжных признал невиновным Менделя Бейлиса, которого обвиняли в убийстве мальчика Ющинского в Киеве. Хотя было явное давление власти, было явное давление правых, но тем не менее суд присяжных оправдал Бейлиса. И это не исключение, это просто – наиболее громкое дело. То есть суд Императорской России был независим от государства. Что сейчас неслыханно, тогда было нормой, абсолютной нормой. Когда вы доверяли дело суду, судья мог ошибиться, конечно, мог принять неприятное для вас решение, но вы знали, что он не по звонку выносит решения. Наоборот даже, как правило, и присяжные, и судьи, и адвокат были достаточно либеральные люди и судебные слушания являлись настоящим соревновательным процессом. И если уж давление со стороны государственной власти, то можно было ожидать, скорее, обратного результата – суд вынесет решение наперекор этому давлению.

Вот это два важнейших института, и нужно себе представить, что в них всё по большому счету было тысячу раз лучше, чем сейчас.

Теперь посмотрим на международные отношения. Вы знаете, что после 1907 года, когда были заключены договоры между Россией и Англией, создается и постоянно укрепляется Антанта. В начале 1912 года в Россию приезжает британская парламентская делегация, т. е. депутаты парламента обеих палат, и их встречают с распростёртыми объятиями. Россия является союзницей самых демократических стран тогдашнего мира: Великобритании и Франции.

Отношения с Соединёнными Штатами портил еврейский вопрос. И это действительно одна из последних институциональных очень тяжёлых болячек российского Императорского режима. Но что интересно, уже в 1906 году Столыпин, в качестве одного из первых действий своих на посту министра внутренних дел и потом премьер-министра, предлагает специальный законопроект. Пишут его сам министр и его сотрудники. Они отсылают Государю абсолютно готовый законопроект (разумеется, архивный текст опубликован и есть в распоряжении историков) о полном уничтожении дискриминации евреев. Отмена черты оседлости, отмена позорных квот при поступлении в университеты, на занятие офицерских должностей в армии и многих-многих других ограничений. Речь идёт не об этнических евреях, а в первую очередь об иудеях. На них распространялись все эти ограничения. Государь, как вы знаете, отказывается подписать этот проект. Редкий случай, когда он ссылается прямо на волю Божию. Государь пишет «да, я вижу, вы много поработали. Но я считаю, что нельзя этого пока отменять. Вы же знаете, что сердце Царево в руке Божьей, и вот мне Бог подсказывает, что этого делать не надо».

Не знаю, какой бог ему это подсказывал, но после этого решение Государя обернулось огромной бедой для России. Государь был противником процесса полного уравнивания евреев Империи с другими группами граждан, и, скажем прямо, он был антисемитом, не фанатичным, не крайним, но антисемитом. Но вы видите, что правительство было за отмену всех этих ограничений. Речь шла о том, что общество уже до этого доросло.

Да, была дуалистическая монархия, Царь был одним из трёх столпов власти, но в отличие от американского Президента не переизбирался и не избирался, но это был вопрос времени. В России сложилась бы или республика, или настоящая парламентская монархия, в которой Царь царствует, но не правит. А правит парламент и им назначенное правительство. Безусловно, уйди Николай II, приди на его место другой Государь, скажем Великий князь Михаил Александрович или Цесаревич Алексей при регенте Михаиле, и тут всё бы встало на свои места.

Россия в международной политике придерживалась того принципа, который в 1909 сформулировал Пётр Аркадьевич Столыпин: «Двадцать лет без войны». Тогда Россия пройдёт полосу потрясений. Почему эти слова были сказаны? Почему вообще эта мысль пришла в голову? Об этом мы будем говорить, потому что это одна из глубоких мыслей на самом деле. И все любят повторять эти слова, сказанные в интервью главному редактору газеты «Волга», саратовской газеты Столыпина в 1909 году. Мы не до конца понимаем смысл этих слов. К ним мы ещё будем возвращаться. Но пока важно, что Россия всеми силами старается не идти к новой войне. Хотя есть сторонники войны. И в Думе, когда возникает кризис из-за Боснии, когда потом возникает во время Балканской войны тяжёлая ситуация вокруг Адрианополя, который могут взять у турок славянские государства, тогда некоторые депутаты Думы, тот же А. Н. Гучков, призывают Россию вмешаться в этот конфликт. Но Государь и большинство в Думе и Госсовете категорически против. И на Лондонской конференции 30 мая, и при подписании Бухарестского мира после Балканской войны 7 августа 1913 года. Россия постоянно на стороне мира. Россия тогда не желала войны и не пугала весь мир войной, как, увы, происходит сейчас. Почти все государственные люди России прекрасно сознавали тогда, что страну созидает мир, а война разрушает, даже война победоносная.

Об экономическом положении России мы будем говорить очень коротко. Период с 1912 по 1914 год – это наивысший рассвет русского народного хозяйства.

Начнём с того, что с 1893 по 1913 год, то есть за двадцать лет, прирост населения России составил 40 %, или в абсолютных цифрах – 50 миллионов человек. Каждый год население России прирастало на три миллиона человек. Опять же вы можете сравнить с нынешним состоянием. И сейчас к нам приезжают и получают наше гражданство люди из Средней Азии и из Закавказья, но русское население ныне уезжает в Дальнее Зарубежье. В начале XX века – прямо противоположная картина. Огромное количество людей из Европы приезжало навсегда жить в Россию. В России, например, к 1914 году было сообщество чехов в 200 тысяч человек, это все люди приехавшие. Конечно, из-за славянских чувств, но ещё и потому, что в маленькой Чехии было не развернуться очень многим людям с энергией, а в России можно было развернуться. А немцев, считая с екатерининских времён, переехало 4,5 миллиона человек. То есть Россия была не страной, из которой уезжали, а страной, в которую приезжали. Да, уезжали евреи, особенно после Бессарабского погрома боялись новых погромов. Это – опять же боль России. Да, с Украины уезжало небольшое количество крестьян в Канаду, хотя намного больше переселялось на свободные земли Сибири. Вы знаете два эти слова – переселенческое движение. Сейчас население покидает Сибирь и Дальний Восток. Тогда же было иначе. За двадцать лет, до 1914 года, в Сибирь переселилось больше трёх миллионов человек из Европейской России. На Дальний Восток – полмиллиона. В Среднюю Азию и Казахстан – сто тысяч человек из Центральной России. Это большие цифры.

Росло благосостояние народа. В 1894 году на душу населения в год употреблялось 8 фунтов сахара, в 1913 году – 18 фунтов. В 1890 году Россия потребляла для внутренних нужд 40 миллионов килограмм чая. В 1913-м – 75 миллионов килограмм чая. Голода не было уже после 1905 года. Разговоры о том, что был голод в 1908–1909 годах, – это ложь. Были годы больших или меньших урожаев, но так было устроено русское законодательство, что голода не могло быть в Империи. Если в одной губернии России начинались тенденции голода, прекращался весь экспорт русского хлеба за границу, чтобы он шёл в голодающую губернию. Поскольку это было страшно невыгодно тем, кто экспортировал хлеб, естественно, что при первых признаках голода в той или иной губернии туда шёл хлеб и без использования соответствующего закона. И поэтому голода не было.

Столыпиным был принят закон о голодных губерниях, который предполагал, что не надо голодных людей просто кормить дармовым хлебом (это было намного раньше, чем у президента Рузвельта была принята та же модель), что богатым крестьянам следует давать в рассрочку ссуды на зерно, бедным, но крепким крестьянам давать возможность зарабатывать себе хлеб, коль выжжены солнцем поля, зарабатывать общественными работами: дороги строить и все прочее. И только слабым, которые не могут работать по тем или иным причинам, – им раздавать хлеб бесплатно по высоким, но твёрдо установленным нормам.

Урожай злаков в 1894 году – 2 миллиарда пудов. В 1912 году, через двадцать лет, – 4 миллиарда пудов. Одна четверть зерна шла на экспорт. Рубль ведь не девальвировался, золотой рубль был абсолютно стабилен. Вклады в государственные народные кассы в 1894 году – 300 миллионов рублей, в 1913-м – 2 миллиарда рублей. Добыча угля на Донбассе возросла в пять раз: с 300 миллионов до 1500 миллионов пудов. Нефти добывалось на две трети больше, чем в 1894 году, чугуна – в 4 раза, меди – в 5 раз, марганца – в 5 раз.

С 1911 года началось активное строительство машиностроительных заводов. За эти годы, с 1911-го по 1913-й, основной капитал машиностроительных заводов вырос от 120 миллионов до 220 миллионов рублей, число рабочих возросло с 2 до 5 миллионов человек. Доходная часть бюджета в 1894 году – 2 миллиарда рублей, в 1913 году – три с половиной миллиарда рублей. Золотой запас России в 1894 году – 648 миллионов рублей; в 1914 году 1634 миллиона рублей. За десять лет перед Первой Мировой войной превышение доходов над расходами составило 2 миллиарда рублей. Расходы земств и городов возросли с 60 миллионов суммарно в 1894 году до 600 миллионов рублей в 1914 году.

Образование. Это к разговорам о том, что Сталин принял Россию с сохой. Понимаете, какая соха? В России были заложены и строились восемь крупнейших новейших дредноутов своими силами, силами русских инженеров, на николаевских и санкт-петербургских заводах. А по тем временам это то же самое, что сейчас космическая техника. Самые совершенные типы металла, и машин, и орудий, и навигационного оборудования были там. Своя авиация. Инженер киевлянин Игорь Иванович Сикорский в 1914 году строит первые в мире четырёхмоторные самолёты «Илья Муромец». То есть какая там соха! Это глупости. Ещё говорят, что Россия была неграмотна. Действительно, Россия запаздывала с грамотностью, но были осуществлены очень серьёзные меры. В 1908 году Дума приняла постановление о введении программы всеобщего начального образования с 1909 года, рассчитанной на двадцать лет. Значит, к 1929 году всеобщее начальное образование стало бы нормой. Государство и земское самоуправление вместе к 1914 году выделяют на образование 300 миллионов рублей в год – это огромные деньги. В два раза больше, чем выделяет, скажем, Франция. Если сравнить: в 1894 году – 40 миллионов рублей. К 1 января 1915 года всеобщее обучение детей школьного возраста имело место в 51 уезде из 800 уездов России. К 1920 году планируется охватить всеобщим начальным образованием 218 уездов. В 1912 году из 14 миллионов детей школьного возраста училось 8 миллионов. В высших учебных заведениях – 80 тысяч студентов, в том числе в университетах – 40 тысяч. В средних школах – 700 тысяч учеников. Ежегодные расходы на образование увеличивались по смете на 20 миллионов рублей, из них 10 миллионов тратилось на строительство новых школ. В России действовало 122 учительских семинарии на 20 тысяч учащихся. Графиня Вера Николаевна Бобринская организовала за свой счёт и с привлечением благотворительных средств других с 1909 года экскурсии учителей за границу. В 1909–1911 годах за границу поехало, в основном в страны Европы, 4095 учителей, чтоб познакомиться с западной системой образования.

На Рождество 1913/14 года в Санкт-Петербурге прошёл первый учительский съезд. Несколько тысяч людей собрались в Народном доме имени Императора Николая II, обсуждали проблемы школы. Это было очень серьёзное собрание. При начале работы третьей Думы депутат Владимир Алексеевич Бобринский сказал, что «если Вторая Дума была Думой народного бескультурья, то Третья Дума обещает быть думой народного просвещения», потому что она принимала законы, направленные на развитие народного просвещения.

Пожалуй, один момент стоит здесь отметить и именно сейчас о нём сказать. Потому что глупо всё плохое говорить в одном месте, а всё хорошее в другом. На этом учительском съезде выявился неожиданно для одних и вполне ожидаемо для других новый тренд в национальных школах в Польше, в Украине, в Грузии, в губерниях с татарским населением – Крым, Азербайджан, Казанская и Уфимская губернии. Учителя говорили, что в школах дети и родители не хотят, чтобы обучали русскому языку, что главным языком преподавания должен быть местный язык. Национализм безусловно усиливался в России, и Великоросский и иной. Национализм тогда рос во всём мире. Мы знаем, что в это время огромные проблемы были у Великобритании с Ирландией, требования home rule, самоуправление. Это общая проблема конца XIX – начала XX века.

Но в России она была усугублена одним моментом, очень серьёзным. И мы здесь начинаем наконец касаться того, что это – блестящий внешний фон. Всё, что я вам сейчас сказал, вы найдёте в любом русском эмигрантском учебнике истории. Порядки цифр, они правильные, но те, кто приводит их, порой не видят, что под этим. И вот сейчас, говоря о национальном вопросе, мы впервые коснёмся того, что под этим.

Проблема была не в том, что нерусские земли были присоединены к России силой. Какие-то силой, какие-то не силой, какие-то силой, но 500 лет назад. Дело в том, что, по всем статистическим выкладкам, уровень жизни, уровень продолжительности жизни русского населения был существенно ниже уровня жизни всех почти народов Империи: удмуртов, грузин, поляков, финнов, украинцев[6]. И это вызывало неуважение к русским в среде народов Империи. Царь-то русский, но тоже непонятно, насколько русский по крови. А тогда кровь имела большое значение по всей Европе: кровь и почва. Самое главное, что уважения к русской культуре, как к главной, как к объединяющей культуре, не было у народов России. Это ясно показал Учительский съезд.

И это ясно показывала Дума. Потому что первые две Думы, выбранные по более демократическому закону, получили в своём составе довольно мощные группы национальных фракций – польской, украинской, литовской, мусульманской. И все они были настроены на максимальное обособление от России. Не на независимость, но на культурное обособление. О независимости особо не говорили по той простой причине, что экономически было выгодно жить с Россией. Россия была гигантским рынком сбыта. Из той же Польши, промышленно самой развитой части Империи, основные продукты шли в эту гигантскую, огромную, необъятную Россию и потреблялись в основном русским или любым другим населением за пределами Царства Польского. Во Франции, в Германии польская продукция была не так уж и востребована, своей хватало. Поэтому экономически национальные фракции с Россией рвать не хотели, но культурно хотели от неё отгородиться. Очень важный симптом.

Пожалуй, ещё надо сказать о двух положительных, очень важных моментах. Это, конечно, беспримерное развитие самоуправления. Сейчас, когда у нас самоуправления нет, а то, что есть, – это такая же фикция, как парламент, люди вообще не представляют, что такое самоуправление, мы должны взглянуть назад, в русское земство, в городское самоуправление. Я, безусловно, думаю сделать в будущем специальную лекцию, посвящённую земству и городскому самоуправлению. Там я расскажу о многих вещах намного подробнее. В январе 1914 года празднуется 50-летие русского земства. 9 января 1864 года Александр II подписал указ о городском самоуправлении. Эти празднования проходят очень торжественно по всей России. На них присутствует и Государь, хотя земства весьма оппозиционны власти. Но тем не менее не забудем одну непреложную вещь, которую сейчас абсолютно все забыли. Русское земство и городское самоуправление не входили в систему государственной власти. Александр III пытался включить земство в эпоху Контрреформ в систему государственной власти, но сначала она не входила, а потом её вновь практически вывели из этой зависимости и окончательно вывели земство из-под государственной власти законами 1912 года о воссоздании мирового суда. Земство – независимый институт, собирающий свои налоги, занимающийся своими делами, образованием, медициной, дорогами, улучшением сельского хозяйства, статистикой. В этом земства достигли огромных успехов. Земский врач, земский учитель, земский агроном, землемер стали важнейшими образами русской жизни, без них она немыслима. В 2011 г. вышел фильм «Жила-была одна баба», где показывается жизнь русской деревни до революции, а потом во время революции. Это абсолютно неверно, что показана жизнь русской деревни такой, как будто там нет никакого присутствия города и цивилизации, только священник, это неправильно. В любой деревне, тем более Тамбовской, а там показана Тамбовская деревня, конечно, присутствовали сельский учитель, агроном, сельский врач, фельдшер, землемер – это были важные в уезде, в волости, в деревне лица, не говоря уже о помещике, который не имел никаких крестьян, только землю, и подчас был довольно бедным человеком, но продолжал жить в усадьбе. Вы все помните по рассказам Ивана Бунина, по воспоминаниям Федора Степуна, что помещичья усадьба и её обитатели вплоть до революции оставались центром европейской культуры в русской деревне. Часто уже в очень тесных отношениях с местными крестьянами жила дворянская семья. Вот поэтому в фильме Андрея Смирнова жизнь предреволюционной среднерусской деревни показана не совсем верно.

Земство на самом деле в России выполняло колоссальную и всё более значимую роль. Не случайно земства и города увеличили свои доходы от налогов. Им разрешалось собирать до 6 % от общей суммы налогов, устанавливать местное самообложение. И вот всё это составляло 600 миллионов рублей в 1914 году. Это очень большие деньги.

Кооперация – ещё одна из особенностей предвоенной России. Происходил стремительный рост кооперативного движения. Кооперативы крайне необходимы для такой страны, как Россия, для крестьянской страны. Сельские мужики либо впадают в полную зависимость от купцов, которые по дешёвке скупают у них продукты труда: зерно, масло, мясо, овощи, что угодно. И потом втридорога продают на рынке. Или им как-то надо выходить из этого положения. Это вызывает к жизни сбытовую кооперацию. И сбытовая кооперация в России развивалась невероятно быстро. Она выросла с 1907 по 1912 год в 12 раз. И стала очень важным фактом. Россия по уровню кооперации вышла на второе-третье место в Европе после Франции и Германии. Кредитная кооперация возросла в 7 раз. 9 миллионов человек пользовались кооперативным кредитом, в 1912 году был создан Московский народный банк. То есть в чём тут смысл? Крестьяне свои доходы кладут в этот банк, свой банк, и получают под небольшой процент кредит из этого банка. Государство всячески поддерживало эту кредитную политику, её поддерживали левые. Они считали, что кооперативная политика – это переход от эксплуатации к гражданской солидарности.

Например, учреждённый в 1915 году Всероссийский союз кооперативов по переработке и сбыту льна объединял 150 тысяч хозяйств и имел свои отделения для экспорта русского льна в Белфасте, Лондоне и Нью-Йорке. Созданный в 1908 году в Кургане Союз сибирских маслодельных артелей, объединив к 1914 году 864 артели, способствовал при содействии правительства экспорту сибирского коровьего масла за границу. Если в 1894 году за границу было продано 7 тонн сибирского масла на сумму 4 тысячи рублей, то в 1913 году – 82 000 тонн на сумму 71 200 тыс. рублей (в 1908 г. оборот маслоделов составлял всего 2400 тыс. рублей). В Берлине в 1910-м, и в Лондоне в 1912 году открылись представительства Союза маслоделов Сибири.

При таком великолепном развитии государство должно было быть спокойным, Царь должен был быть спокойным, но ситуация была намного более сложная.

Пока дадим ещё несколько положительных оценок. Но сначала официоз. Официоз неприятный. Как вы знаете, в 1913 году в феврале месяце празднуется 300-летие династии Романовых. В феврале 1613 года Михаил Романов был избран на престол. К этому времени принимается царский манифест, который я внимательно прочёл. Он очень напоминает тезисы или призывы к очередной годовщине Октябрьской революции. Это такой же пафос, всё великолепно, всё прекрасно. Наше прошлое прекрасно. Наше нынешнее замечательно. Наше будущее выше всяких сравнений. Приведу маленький кусочек: «Совокупными трудами Венценосных Предшественников НАШИХ на Престоле Российском и всех верных сынов России созидалось и крепло Русское Государство. Неоднократно подвергалось НАШЕ Отечество испытаниям, но народ русский, твёрдый в вере православной и сильной горячею любовью к Родине и самоотверженною преданностью Своим Государям, преодолевал невзгоды и выходил из них обновлённым и окрепшим. Тесные пределы Московской Руси раздвинулись, и Империя Российская стала ныне в ряду первых держав мира. В неизменном единении с возлюбленным народом НАШИМ уповаем МЫ и впредь вести Государство по пути мирного устроения жизни народной».

Такое пение фанфар. Нет ни слова ни о крепостном рабстве, ни о Пугачёвщине, ни о проигранных совсем недавно войнах. Это всё не нужно. Об этом все забыли. Но никто ничего не забыл, естественно.

И, надо сказать, эти торжества, связанные с 300-летием династии, прошли на редкость грустно. Всё внешне было хорошо, и Государь с семьёй объехал Центральную Россию, были молебны, были приветствия, были адреса. Но никакого стихийного выражения восторга не было. И надо было над этим задуматься. Что-то изменилось в русском народе. Что-то надорвалось. А между тем экономическое положение страны было прекрасным. В отличие от нынешнего момента. Совсем недавно, воспользовавшись каникулярными новогодними днями, я объехал сельскую территорию Тверской, Владимирской и Ярославской областей, посмотрел некоторые памятники, и я видел глубокий упадок нашей нынешней жизни.

А тут ничего подобного. Вот посмотрите, что пишет, к примеру, английский путешественник Морис Бэринг весной 1914 года: «Не было, пожалуй, никогда такого периода, когда Россия более бы процветала материально, чем в настоящий момент, или когда огромное большинство народа имело, казалось бы, меньше оснований для недовольства… У случайного наблюдателя могло бы явиться искушение воскликнуть: „Да чего же больше ещё может желать русский народ?"… Недовольство распространено главным образом в высших классах. Тогда как широкие массы крестьянства в лучшем экономическом положении, чем когда-либо… Но что верно в отношении крестьян, верно и для остальных слоёв населения. Оно в настоящий момент процветает, и причины его недовольства не настолько остры и сильны, не настолько обильны, чтобы температура этого недовольства поднялась бы до точки кипения».

А вот мнение члена ЦК кадетской партии Ариадны Тырковой-Вильямс, отражённое в воспоминаниях, написанных через 20 лет после революции. Ариадна Владимировна – дочь помещика села Вергежа Новгородской губернии, была замужем за корреспондентом британской «Таймс» в Петербурге Гарольдом Вильямсом: «Рост ощущался на каждом шагу, даже в нашем небольшом деревенском углу. Мужики становились зажиточнее, были лучше обуты и одеты. Пища у них стала разнообразнее, прихотливее. В деревенских лавках появились такие невиданные раньше вещи, как компот из сушёных фруктов… прежде о такой роскоши в деревне не помышляли, как не воображали, что пшеничные пироги можно печь не только в престольный праздник, но каждое воскресенье. А теперь пекли, да ещё с вареньем, купленным в той же деревенской лавке… Увеличилось производство молока и масла. Жизнь действительно становилась обильнее, легче… Деревенская молодежь стала грамотной… Стали появляться деревенские интеллигенты из крестьян. Одни из них отрывались от земли, уходили в города, другие возвращались после школы в деревню и там, в родной обстановке, становились местными общественными деятелями, искали способы улучшить крестьянскую жизнь»[7].

Князь Евгений Трубецкой говорит примерно о том же. Из статьи «Новая земская Россия», напечатанной в конце 1913 года «Русской мыслью»: «Два новых факта в особенности поражают наблюдателя русской деревни за последние годы – подъём благосостояния и поразительно быстрый рост новой общественности. Улучшение техники, рост цен на рабочие руки, появление городской одежды (от черепаховых гребешков до калош и зонтиков) у крестьян. Всё это идёт параллельно с поразительным развитием сельской кооперации. И этот рост идёт не вопреки власти, а при её прямой материальной поддержке. Правительство не жалеет средств в помощь земству для всяких мер, клонящихся к улучшению крестьянского благосостояния… Совершается то, что в 1905 году казалось невозможным. Кооперативное движение происходит на почве совместной культурной органической работы интеллигенции и массы и протекает при благосклонном участии правительства, которое финансирует это сближение… Крестьяне действительно приобщаются к благосостоянию и собственности. Им есть чем дорожить и что охранять. Старый «пугачевский» социализм отходит в прошлое, в России создаётся основа для буржуазной демократии, опирающейся на крестьян-собственников». Вот ситуация русской жизни 1913 года.

То есть мысль о том, что от полной безысходности, нищеты, непролазного голода и невежества русский народ поднялся на революцию, абсолютно не соответствует действительности. Мы должны это понять. Это очень важный момент. Революция произошла не от невыносимых условий жизни, напротив, жизнь в России становилась всё лучше и лучше. И я не буду об этом говорить специально, но во время войны в деревне она стала ещё лучше, потому что закупали по хорошим ценам сельскохозяйственную продукцию для фронта, брали лошадей и коров на мясо тоже по очень хорошим ценам. За каждого солдата, ушедшего на фронт, семье платили большую пенсию. Никогда не жила так богато русская деревня, как во время Первой Мировой войны. Это совсем не то, что Вторая Мировая война, когда ничего не платили, брали, ничего не компенсируя, и т. д.

В предвоенное десятилетие начала XX века жизнь росла очень быстро, богатство росло. Даже если вы посмотрите на такую тяжкую вещь, как бунинская повесть «Деревня», – тяжкую, но правдивую, – 1909 год – дата написания, вы увидите, что в смысле материальном никакой катастрофы в деревне нет. Все живут довольно неплохо. Проблемы в другом. И вот эти «проблемы в другом» сейчас и появляются для нас. Интересно отвечает Трубецкому Илья Исидорович Бунаков-Фондаминский, публицист, канонизированный сейчас Православной церковью Константинопольского патриархата, еврей, ставший православным и погибший в 1942 году в Освенциме. В июне 1914 года он писал в журнале «Заветы»: «Подъём крестьянского благосостояния в связи с ростом земледельческой культуры и развитием крестьянской общественности, главным образом в форме кооперативной организации, – вот те глубокие социальные сдвиги русской деревни, которые так обидно почти не заметила наша городская интеллигенция… Именно за эти годы так называемой реакции и застоя в русской деревне, а следовательно, в основном массиве русского социального строя происходили сдвиги, значение которых для будущего страны должно быть громадным». Но «возможна ли такая быстрая трансформация психики и идеологии в русском крестьянине, ещё несколько лет тому назад так непочтительно относившемся к собственности… Бывают ли в истории такие внезапные социальные метаморфозы?»

То есть вы понимаете, звучит такая мысль, что всё очень здорово, богато, развитие очень быстрое, но успевает ли психика и сознание крестьян за этим экономическим рассветом и благоденствием? Действительно ли социалистическое по форме классовое сознание крестьян (я использую марксистский термин совершенно неслучайно) может измениться за считанные годы в буржуазное и общенациональное? Дело в том, что крестьяне, увы, ненавидели дворян. Они не могли простить им крепостного рабства, они им не могли простить рекрутчину. И по мере того как крестьяне освобождались от гнёта нищеты и необразованности и становились более просвещёнными и зажиточными, у них находилось больше времени подумать над всем этим. Ведь все эти предания не столь уж далёкого прошлого остались: как твоего дедушку забили насмерть на конюшне или затравили собаками, а твою бабушку помещик использовал как наложницу; «порой белянки черноокой простой и свежий поцелуй» – помните развлечения пушкинского Онегина? Все эти воспоминания не исчезали, но усиливались по мере того, как крестьяне, богатея и учась в школе, обретали собственное достоинство. И они желали раз и навсегда проучить своих былых «господ». Кроме того, по всеобщему убеждению крестьян, Царь несправедливо провёл ликвидацию крепостных отношений в 1861 году – слишком много земли оставил помещикам, слишком долго крестьян понуждали выкупать «их» кровную землю.

На самом деле к 1913 году дворяне уже почти не имели земли в Средней России. 89 % обрабатываемой земли европейской части было в руках казаков и крестьян. И только 11 % у дворян и купцов. Так что крестьянам уже и претендовать-то было не на что. Но память… куда деться от памяти. Память-то оставалась. А во всех этих победоносных реляциях, которые я только что вам прочёл в связи с 300-летием династии Романовых, и многих других ни слова не говорилось о преступлении, которое совершила историческая власть. Понимаете, в лучшем случае воспевались реформы Александра II, но не говорили, какое преступление совершали его предшественники. На 500-рублевой, самой большой по номиналу ассигнации красовалась Екатерина Великая, которая была великой поработительницей народов, а другой «великий» Император, Петр I, был основателем крепостного рабства. Крестьяне стали богатеть, не получив так называемой сатисфакции. И потому общество было разделено социальной ненавистью. Это факт.

Второй момент – это момент религиозный. Он очень важен. Бунаков-Фондаминский тогда ещё был социалистом, не очень верующим человеком. Он крестился в 1941 году во Франции, долго к этому шёл. Но он подметил этот факт, называемый идеологией по тогдашней привычке. На самом деле в нём есть другой смысл. Дело в том, что с крепостным правом было тесно связано полное сокрытие христианства от народа. Да, формально все были люди православные. За уход из православия очень жестоко наказывали. Но какое это было православие? Люди были неграмотны. Писание издавалось только на церковнославянском языке, и его никто прочесть не мог, даже грамотные люди, только священники, специально изучавшие славянский язык. Интеллигенция, цари могли читать писание на английском, французском языке, но простые люди этого сделать не могли, даже грамотные люди. Свои проповеди было запрещено произносить, следовало обязательно предварительно их апробировать, а лучше было читать проповеди тысячелетней давности из специальных книжечек, которые издавались тоже на славянском языке или на русском славянизированном, который народ тоже не понимал. То есть народ жил православно, не зная, как писал обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев, даже «Отче наш» или произнося молитву Господню с ошибками. Это было полное религиозное невежество. Пока общество было необразованным, пока оно было обществом рабов, это сходило с рук, но такие массовые нарушения правды и любви имеют краткосрочную выгоду и катастрофические последствия. И вот, как раз когда начался этот процесс быстрого обогащения, быстрого роста образования, религиозная вера улетучилась из общества, просто исчезла. Потому что вера по-старому была уже невозможна, особенно у молодёжи и людей среднего возраста. Старая вера, по-крепостному, была просто смешна. Тем более, как вы знаете, вся интеллигенция была настроена антирелигиозно. А вера новая, личная, глубокая, которая и раньше была в Европе, в России ещё почти и не народилась, или не возродилась, как угодно, после веков рабства. Ведь мы отмечаем в этом году [лекции были прочитаны в 2017 году. – Прим. ред.] не только столетие Русской революции, но ещё и 500 лет Реформации – 1517 год.

Когда Библия была издана на немецком языке и на других европейских языках, она стала доступна народу, это сформировало, можно сказать, письменный немецкий язык. Вера постепенно стала личным достоянием каждого бауера. То есть каждый немецкий крестьянин, рабочий был лично верующим человеком. Человек уже воздерживался от чего-то или делал что-то потому, что он был лично верующим. А ведь вера имеет одну удивительную особенность. Практическим знаниям, таким как сеять, как пахать, можно научить за одно поколение. Вере за одно поколение не научишь. Вера – это традиция, которая идёт из поколения в поколение, от родителей к детям. С детьми родители читают Евангелие, разбирают там что-то и т. д. Детей водят за руку в церковь, детям объясняют, что такое «добрый самаритянин» и в чём смысл притчи о богаче и Лазаре. И это всё не в один день происходит. Это долгий процесс. А этого процесса на Руси не было.

Поэтому русская крестьянская и рабочая молодёжь и люди средних возрастов отхлынули от церкви, ушли из церкви. Да, сейчас Патриарх говорит: «Интеллигенты виноваты в революции». Интеллигенты ни в чём не виноваты. Интеллигенты такие же жертвы этого процесса, как и крестьяне. Виновата государственная власть, которая сделала народ невежественным в целом, и в религиозной сфере в частности. Интересно, что в эти удивительные годы процессы шли прямо противоположные. Как раз в верхах интеллигенции начинается разочарование социалистическим, атеистическим образованием народничества второй половины XIX века и возвращение к церкви. Наиболее ясным знаком этого является сборник «Вехи» 1909 года да и вообще судьба бывших социалистов, таких как Струве, Степун, Бердяев, Сергей Булгаков, Фондаминский, которые обращаются к вере. «От марксизма – к идеализму» – это на верхах. В студенческой среде, которая была абсолютно революционализирована в 1905 году, как раз к 1914 году становятся популярными религиозные кружки разного толка: православные, неправославные, но они всюду. Как раз верхи культурного общества, и молодые, и средних лет, возвращаются к религии, но уже к личной, глубоко продуманной. Но испытывают необходимость религиозного поиска люди высокого образования. А в народе происходит обратное. Семена религиозного невежества проросли. Когда люди стали жить лучше, когда стали осмыслять себя и свою жизнь, это произошло.

Тот же князь Евгений Николаевич Трубецкой в той же статье «Новая земская Россия» – очень рекомендую всем прочесть – в журнале «Русская мысль», последняя тетрадь 1913 года, пишет: «Несомненный, бросающийся в глаза рост материального благосостояния пока не сопровождается сколько-нибудь заметным духовным подъёмом. Духовный облик нашей мелкой буржуазной демократии едва ли может быть назван симпатичным… Растёт какой-то могучий организм, но вырастет ли из этого со временем человеческое величие или же могущество большого, но неинтересного животного?.. Если у нас есть основание верить в будущее духовного величия России, то это основание скорее в прошлом, чем в настоящем».

Пётр Бернгардович Струве в «Русской мысли» от марта 1914 года говорит о том же: «Жизнь неуклонно, со стихийной силой движется вперёд, а мысль, идейная работа безнадёжно отстает, ничего не производит, топчется на месте…»

Надо сказать, что эти замечания общетеоретического плана совпадают с замечаниями практическими. Две заметки. Обе они принадлежат французскому послу в России Морису Палеологу, очень любознательному французу, гордившемуся происхождением от Византийских Императоров и потому считавшему себя в чём-то родным России. Запись дневника от 18 ноября 1916 года: «Среди симптомов, позволявших мне сделать весьма мрачное заключение о моральном состоянии русского народа, одним из наиболее тревожных является неуклонный рост в последние годы количества самоубийств. Так как эта проблема вызвала у меня серьёзную озабоченность, то я обсудил её с доктором Шингаревым, депутатом Думы и неврологом, посетившим меня с частным визитом. Он сообщает мне, что за последние десять лет число самоубийств утроилось и даже учетверилось в Петрограде, Москве, Киеве, Харькове и Одессе. Зло также распространилось и в сельских районах, хотя там оно не достигло таких пропорций или не прогрессировало так быстро. Две трети всех жертв не перешагнули рубеж двадцати пяти лет, и статистика приводит случаи самоубийств среди восьмилетних детей. Причинами большинства этих самоубийств являются неврастения, меланхолия, ипохондрия и полное отвращение к жизни… Эпидемии самоубийств часто встречаются среди студентов, солдат, заключённых и проституток… Повышение числа самоубийств демонстрирует, что в самых недрах русского общества действуют скрытые силы дезинтеграции»[8].

В этот же день он записывает: «Уровень сексуальной морали в деревне понизился до крайних пределов. Хозяин, глава семьи, присвоил себе неограниченную власть над всеми женщинами, проживающими под крышей его дома. Самым обычным явлением является акт кровосмешения между хозяином и его снохой, когда молодой муж уходит на войну или на заработки в город. Этот вид сожительства настолько распространён, что существует специальное имя для него – „снохачество"».

К сожалению, обе эти констатации абсолютно достоверны и подтверждаются русской статистикой и судебной хроникой. Не только это. Третье – это рост хулиганства, т. е. беспричинных преступлений, в частности против Церкви, но и вообще – поджоги, убийства, избиения становятся очень распространённым явлением.

Убийца Столыпина Мордехай (Дмитрий) Богров написал в своём дневнике незадолго до совершения преступления (август 1911 года): «Нет никакого интереса к жизни. Ничего кроме бесконечного ряда котлет, которые мне предстоит скушать. Хочется выкинуть что-нибудь экстравагантное». Ну и «выкинул», естественно. Отмечу, что Дмитрий Богров происходил из очень богатой киевской купеческой еврейской семьи. То есть никакой классовой ненависти он ни к кому не испытывал, как вы понимаете. Ему было скучно жить. Почему скучно? Потому что старые социалистические идеалы, которыми жила русская интеллигенция, у неё исчезли. Новые религиозные идеалы только стали появляться и охватили пока узкий слой.

А Церковь? А Церковь оставалась в парализованном положении. На самом деле Церковь тоже была значительно свободнее, чем, скажем, в советское время. И хотя она была под властью государства, всё-таки это была совсем не атеистическая большевицкая власть. Но Церковь в те годы стремилась обособиться, стать независимой от государства. С 1905 года активно говорится в Церкви о необходимости проведения поместного собора. Государь принимает решение, что необходимо провести собор, начинает работать предсоборное присутствие. К декабрю 1906 года все материалы для нового собора готовы. В 1907 году собор должен быть созван, но нет, как вы помните, собор был созван через десять лет, в августе 1917 года. То есть Церковь могла принять те же самые решения на десять лет раньше, она была готова их принять. Мы знаем материалы, которые готовили в епархиях, которые отсылали епископы в Синод. Там были очень интересные прогрессивные суждения, которые могли бы изменить жизнь Церкви. По крайней мере, проповедь резко бы усилилась и язык богослужения был бы русский, и многое-многое другое. Но Государь не захотел этого, а он был верховным ктитором Церкви. И Церковь оставалась парализованной до самого падения монархии. И это объясняет тоже отчасти слабость проповеди, слабость церковного действия.

И вот, дорогие друзья, результат. Результат тоже очень важный. Есть такой интересный человек, совершенно сейчас незаслуженно забытый, Андрей Михайлович Рыкачев. Его отец, Михаил Александрович, значительно переживший сына, – географ с мировым именем, потом существовавший в Советском Союзе. А Андрей Михайлович, его сын, был публицистом, юристом и в 38 лет погиб под Краковом, добровольцем пойдя на фронт. Вот что он пишет в статье «О некоторых наших предубеждениях» в журнале «Русская мысль» за зиму 1913/14 года: «В России чувствуется слабость организующих сил, отсутствие общественного подъёма и радости созидания. В русском обществе сильны предубеждения против предпринимательской деятельности. Под влиянием марксистских теорий интеллигенция считает предпринимателей эксплуататорами. Она готова служить им за жалование, подчас даже высокое, но она не хочет сама браться за предпринимательскую деятельность. Считается, что честнее быть агрономом на службе земледельческого земства, чем землевладельцем, статистиком у промышленника, чем промышленником. Бедность общественной культуры и приниженность личности – вот что проявляется в этом пристрастии к третьим местам, в этом страхе перед первыми ролями, в этом отказе от неприкрытого мужественного пользования властью… Фактически возможно быть преуспевающим и влиятельным предпринимателем, не поступаясь ни своими политическими убеждениями, ни своим пониманием нравственного долга… Не здесь ли прекрасное приложение сил для всех, кого не удовлетворяет окружающая действительность… кого влечёт к борьбе и промышленность!»

То есть он говорит о том, что необходимо самим переустраивать жизнь, идти в промышленность, в торговлю и так бороться за будущую Россию. Этот удивительный человек, экономист, глубоко верующий к тому же, погибает на фронте в ноябре 1914 года.

Вот этот стихийный социализм русского общества, он и есть главная опасность в 1914 году. То есть люди становятся богатыми, люди становятся собственниками, но люди не понимают нравственного смысла своей собственности, нравственной обязанности своего богатства, они не понимают политической связанности всего этого с государством. Что только государство гарантирует им собственность и надёжность жизни. Они невежественны уже не в первичном смысле этого слова, не безграмотны. Они невежественны в смысле – невоспитанны. Россия находилась в опаснейшем моменте своего развития, когда рост народного организма, и экономический, и даже внешнекультурный (образование, чтение газет), резко повышается. А то, что требует нескольких поколений культурной адаптации, ещё не адаптировано, ещё старое. Это действительно, как очень точно заметил князь Трубецкой, это или Великий будущий человек, или большое, но дикое животное. А возможно – и то, и то.

Естественно, в этой ситуации надо все силы бросить на окультуривание человека, и в религиозном плане, и в общегражданском плане. Понимаете, планы могут быть разные. Франция, например, в значительной степени нерелигиозна, но очень тверды устои государства, государственности, сознательно принятые любым крестьянином. Французы прекрасно понимают, что такое государство и для чего оно нужно. Французский крестьянин – образованный человек, но не обязательно верующий. Более того, католик в конце XIX века – это, скорее, оппозиционер. И вот этот атеист, этот безбожник – это, скорее, государственный человек, поддерживающий государство. В этом сила Франции. А скажем, в США или Англии это верующий человек, который из религиозных мотиваций действует и в политике, и в экономике, и во всяких филантропических обществах. То есть мотивации могут быть разные, но, в любом случае, вышколенности (производное от слова «школа»), вот этой культурной проработки в России, нет в начале XX века.

В России возникло узкое место между быстрейшим экономическим развитием и, как говорят демографы, нависанием молодых страт. Русское общество начала XX века молодое, очень много молодежи, молодежь активна, требует своего места под солнцем, она ещё не имеет опыта осторожности, который есть у среднего и старшего поколения, она доминирует, но она не вышколена, она не культурна. Старшему поколению нечему научить её. Разрыв между отцами и детьми есть всюду; естественно, все мы через него прошли, сначала как дети, потом как родители, но здесь он особенно силён. Родители ничему не могут научить детей, я имею в виду, в простонародье. Дети не уважают родителей, потому что родители ещё живут по старинке, ещё неграмотны, а молодёжь уже, как она думает, всё знает. Хорошо, когда этого не происходит, хорошо, когда традиция транслируется, но тем не менее очень часто такой социальный разлом отчуждает молодёжь от стариков, от веры стариков, от традиций стариков. В начале XX века этот разлом создаёт какой-то новый народ вместо русских. Этот народ, пройдя кровавое горнило Великой войны, потом пошёл в революцию. Пошла в революцию молодёжь, старики в неё не пошли.

И надо сказать, что один старый человек, член Государственного Совета, бывший министр внутренних дел, Петр Николаевич Дурново, буквально на пороге могилы предупреждает об этом Государя. Это замечательная записка Дурново, она хорошо известна, её много раз публиковали. Она настолько потрясающая, что Ричард Пайпс в своём первом томе «Истории русской революции» сказал: «Так точно она предсказывает ход грядущих событий, что не будь столь несомненным происхождение этой записки, можно было бы заподозрить позднейшую подделку». Это так.

Я позволю себе процитировать кусок этой записки. Записка была подана в феврале 1914 года Императору. «Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия, где народные массы, несомненно, исповедуют принципы бессознательного социализма… Русский простолюдин, крестьянин и рабочий одинаково не ищет политических прав, ему и ненужных, и непонятных. Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землёю, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги в население, стоит только правительственной власти безвозвратно допустить агитацию в этом направлении, – Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию, пережитую ею в приснопамятный период смуты 1905–1906 годов… Война с Германией создаст исключительно благоприятные условия для такой агитации. Как уже было отмечено, война эта чревата для нас огромными трудностями и не может оказаться триумфальным шествием в Берлин. Неизбежны и военные неудачи, – будем надеяться, частичные, – неизбежными окажутся и те или другие недочёты в нашем снабжении. При исключительной нервности нашего общества этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение, а при оппозиционности этого общества всё будет поставлено в вину правительству… В случае неудачи, возможность которой при борьбе с таким противником, как Германия, нельзя не предвидеть, – социальная революция в самых крайних её проявлениях у нас неизбежна… Социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала чёрный передел, а засим и общий раздел всех ценностей и имуществ. Побеждённая армия, лишившаяся к тому же за время войны наиболее надёжного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованною, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишённые действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддаётся даже предвидению».

Вот что было сказано в феврале 1914 года. Это трезвый анализ опытного старого государственного деятеля. Он видит страшную опасность. А между тем Россия шла к войне с очень знакомыми нам сейчас бравурными призывами и лозунгами. 27 февраля 1914 года «Биржевые ведомости», одна из серьёзнейших газет России, опубликовала статью военного министра генерала Сухомлинова «Россия хочет мира, но готова к войне»: «С гордостью мы можем сказать, что для России прошло время угроз извне. России не страшны никакие окрики. Русское общественное мнение, с благоразумным спокойствием относившееся к поднятому за последние дни за границей воинственному шуму, было право: у нас нет причин волноваться. Россия готова! Русская армия, бывшая всегда победоносной, воевавшая обыкновенно на неприятельской территории, совершенно забудет понятие „оборона"… Наша родина готова ко всем случайностям, но готова исключительно во имя желанного мира».

Русское интеллигентное общество наэлектризовывало само себя победоносным безумием, которое нам сейчас очень хорошо знакомо. Но под ним тогда было основание. Если сейчас под нашим победоносным безумием нет совершенно никакого основания, страна находится в ужасающем экономическом положении, народ из неё бежит, то тогда Россия росла не по дням, а по часам развивалась, становилась всё более сильной. И людей было больше, и ружей больше, и пушек больше – всё делалось. Да, сначала был срыв, но потом, когда Россия собралась, она начала всё производить в огромном количестве. Но в этой благоприятной внешней ситуации не было главного – вышколенного культурного человека.

Когда Столыпин говорил о двадцати годах покоя, он имел в виду не развитие экономическое (экономическое развитие шло очень неплохо, и даже за семь лет Россия сделала колоссальный рывок), он имел в виду развитие культурное. Двадцать лет – это смена поколений. И неслучайно он принимает программу всеобщего начального образования за двадцать лет (1909–1929). Столыпин был горячим противником любой войны. У него была масса ошибок, в той же области национальной политики. Просто больно и обидно, что этот умный человек был таким примитивным националистом. Он не был антисемитом, но примитивным националистом он был, и это привело к его политической гибели. Но это совершенно другой разговор. Столыпин, как умнейший государственный деятель, понимал, что необходима смена поколений, чтобы культурные представители низших классов, получившие достаток, получившие образование, к этому бы добавили образование своих детей, к этому добавили бы укоренённость в нравственных и государственных началах, чтобы они сами поняли и детей научили, что такое государство и его политика. И тогда Россия действительно стала бы новой страной.

Не в новых великолепных железных дорогах, не в новых замечательных кораблях, не в новых машиностроительных заводах, хотя, конечно, и во всем этом тоже, будущая сила России, а в самостоятельном, гражданском политическом субъекте. Именно его не было ещё в России. Он мог бы появиться, и он безусловно появился бы за двадцать лет, или за сорок лет – мне трудно сказать, – он безусловно появился бы, если б не было войны. Великая трагедия в том, что война началась в условиях отсутствия готовности к ней русского человека.

Россия рухнула не потому, что она была прогнившая, и не потому, что политическая власть была абсолютно бездарной – это неправда. Она была не блестящей, но она совсем не была бездарной. Теперь, сравнивая с сегодняшним днём, просто грешно говорить о той власти как о бездарной. Россия рухнула по объективной причине, потому что русский человек, специально оторванный от гражданственности крепостным правом и общей религиозной и светской неграмотностью, не смог быстро к гражданственности адаптироваться снова.

Мы были дикарями, но не в смысле техническом. Здесь всё исправлялось очень быстро. Мы были дикарями, к сожалению, в смысле ответственного нравственного чувства. Понимаете? Жить так, как жили в XVIII веке, русские люди уже не могли и не хотели, да и условий к этому уже не было. Жить так, как жили европейские народы в XIX–XX веке, мы ещё не научились, но должны были научиться. И вот в этот момент произошло всё то, о чём так ясно предупреждал Павел Николаевич Дурново.

К сожалению, сейчас всё прямо наоборот. Никакого развития, никакого быстрого роста, никакого прироста населения по три миллиона в год, ничего этого нет. Только деградация, усиливающаяся деградация. Никакого навеса молодых социальных групп, скорее стареющее, быстро стареющее население и бегство молодых из страны.

Но есть одна особенность, которая нас сильно отличает от той России. Я знаю, что не все с этим согласятся. И конечно, последние годы заставили общество опять расколоться. Но тем не менее я глубоко уверен, что это столетие всех, я подчеркиваю, всех очень многому научило. Страшные трагедии, которые начались с 1917 года, научили и крестьян, и рабочих. Коллективизация, голодоморы, терроры – вы думаете, они ничему не научили простых людей? Всему научили. Есть масса свидетельств, как люди в 1937 году, когда была перепись населения и надо было говорить о своей религиозной принадлежности, мужественно говорили, что они верующие, зная, что за это будут против них репрессии. Простые люди, простые крестьяне, простые горожане. Больше половины населения сделали этот исповеднический шаг. То есть общество менялось, общество становилось самоответственным.

Даже в нынешний страшный момент это безумие «Крымнаш» увлекло людей в направлении ответственного, пусть ошибочного, но ответственного политического решения. И теперь люди понимают всё больше и больше, насколько они тогда ошибались, но теперь им в этом страшно признаться. Сейчас будет период молчания. Вот знаете, после истерики женщина должна побыть в тишине, после этого она снова станет нормальной женой. Вот именно это сейчас происходит. У нас сейчас нет никакого быстрого развития, но у нас есть осознающее себя, рефлексирующее общество, чего не было в начале XX века. У нас есть разочарование всем прошлым, но это и есть тяга к познанию, почему так получилось. И для этого я читаю эту лекцию. И я думаю, что на самом деле – сейчас я скажу вещь очень странную – реформы, большие реформы, которые переустраивают всю жизнь, Великие реформы лучше проводить в период стагнации и упадка, чем в период быстрого расцвета. Это очень хорошо показывает русская история. Вы знаете, в период стагнации и упадка после Крымской войны 1854–1856 годов Александр II провёл величайшие реформы в русской истории и одни из величайших в Мировой истории по своей масштабности. И он провёл их по большому счету успешно.

Осуществлявшиеся в более благоприятной социально-политической обстановке, экономической обстановке реформы Столыпина закончились катастрофой революции. Я думаю, что сейчас мы не должны переживать, что наша ситуация столь мизерабельна. Мы, должно быть, находимся в какой-то точке той Крымской войны середины XIX века. У нас должно хватит воли осуществить наши великие реформы. И тогда мы обретём новую Россию, шансов на это сейчас больше, чем во времена Петра Аркадьевича Столыпина и Владимира Николаевича Коковцова. Я в это верю.

* * *

Вопрос. К 1909 году русская интеллигенция отошла уже от социалистических идей. А почему она начала отходить? Что именно этому послужило?

Ответ. Что вообще такое интеллигенция? Интеллигенция – это не просто образованные люди. Любой русский чиновник был образованным человеком. Любой русский офицер был образованным человеком. Были ли они все интеллигентами? С точки зрения русской интеллигенции начала XX века точно не были. Интеллигенция – это определённая, если угодно, каста. В самом хорошем смысле слова, в отличие от тех людей, которые сейчас ругают интеллигенцию. Как возникла эта каста? Когда после великих реформ, даже до великих реформ, ещё при Николае I, образованные люди стали ужасаться тому, что «барство дикое влачится по браздам», они поняли, что они ответственны за народ. Что сам народ неграмотен, абсолютно ничего не может, кроме пугачёвского бунта, пугачёвского социализма, как сказал Евгений Трубецкой. А они ответственны за народ. Государь и дворяне, власть живёт для себя, народ использует как средство. И образованные люди, в том числе и дворяне, в том числе и достаточно богатые люди, князья Долгорукие, тот же Лев Николаевич Толстой, они осознали свою ответственность за народ, за Россию, за страну, но не как за землю с берёзками, а за людей, которые на ней живут. И они считали, что их задача – вот этот забитый, тёмный, несчастный народ освободить. Для этого надо свергнуть царскую власть. Для этого надо учредить демократическую республику и разделаться с религией окончательно, и т. д. Это был кодекс интеллигенции. Мало среди интеллигентов было верующих людей, по крайней мере церковных православных христиан. В основном они видели Церковь как государственный институт порабощения. А к 1909 году, после первой революции, в столыпинский период, интеллигенция потеряла почву под ногами. Народ перестал быть нищим, убогим, неграмотным. Понимаете, за что бороться? Народ участвовал в политической жизни, участвовал в самоуправлении, участвовал в земстве, участвовал в выборах в Думу. Да, много ещё неравенства. Но уже нельзя было сказать, что народ эксплуатируется. Кто его эксплуатирует? Милюков? Родзянко эксплуатирует народ? Социалисты эксплуатируют народ? Становится абсурдным всё это. Огромное кооперативное движение, когда крестьяне-производители сами организуются, их никто не эксплуатирует. Или они друг друга эксплуатируют? И традиционная интеллигенция, которая боролась за народ, люди гибли в этой борьбе, они теряет свой raison d'être. И в этой ситуации начинается поиск новых вещей. Одни продолжают всё это говорить. Вообще такой средний уровень интеллигенции в довоенный период продолжает говорить народническими лозунгами. Но более культурные люди уже смеются над этим. И появляется сборник «Вехи», которому была устроена обструкция в интеллигентской среде, но в нём участвовали самые образованные люди, которые уже понимали, всё это народничество ушло, всё это в прошлом. Проблема сейчас другая, проблема не в том, чтобы освободить народ, а в том, чтобы просветить народ. Причём просветить его не в смысле грамоты, это и без интеллигенции делают в обычной школе, а в смысле духовной грамотности. Смотрите, почти все участники «Вех» от социал-демократии перешли на позиции христиан. Это же все христиане: Булгаков, Бердяев. Или, как Изгоев, почти христианин. Сознавая своё еврейское происхождение, он внутренне не мог позволить себе креститься, но он был верующий человек. И практические все шли этим путём. Вот это и есть причина отхода. Я ответил на ваш вопрос?

Вопрос из зала. Спасибо за содержательную лекцию. У меня вопрос следующего порядка. Вы очень оптимистично закончили. И я хотел бы всё-таки понять причины вашего исторического оптимизма. Вот я, например, вижу по-другому эту ситуацию. Что власть использует эту пропаганду, и, опираясь на технический прогресс и развитие телевидения, средства массовой информации проводят эту пропаганду достаточно успешно. Пропаганда работает, растление общества продолжается, и весьма успешно. И я не вижу предпосылки для этого оптимизма. В чём вы видите какие-то ростки в современном обществе, какое-нибудь зарождение гражданского общества, которого я не вижу?

Ответ. Вы понимаете, тогда, в начале XX века, в этот предвоенный и военный период, человек был доволен собой, потому что он неплохо начинал жить, но у него не было ценностей. Он был недоволен собой в высшем духовном смысле слова, но он был доволен собой в бытовом смысле слова. Вот помните главного героя повести «Деревня»? Богатый крестьянин, который думает купить дом того помещика, который глумился над его дедом. Она самодоволен, только у него нет смысла жизни. И поэтому люди кончают самоубийством. У них нет ценности и смысла жизни. Но всё у него получается. Поэтому ему не надо больше ничего, он не испытывает ни в чём потребности. И поэтому этот его стихийный социализм, циничный, религиозно не ограниченный, и мог привести к срыву всех реформ в конечном счёте. Первый топор, врубившийся в дверь помещика, был, как вы помните, топором деревенского кулака, а не бедняка. А сейчас люди недовольны. Государство через средства массовой информации им впрыскивает опиум. То есть впрыскивает им успокаивающее наркотическое средство. А люди же не могут просто смотреть телевизор, им надо кушать, им надо ездить, им надо лечить своих детей и стариков, учить детей. И они сталкиваются со всё большим количеством трудностей. И это наркотик очень кратковременного действия. Большинство людей им будет не удовлетворено, большинство из них не сможет уехать навсегда за границу. Вот поэтому я смотрю оптимистично, я уверен, что нынешняя ситуация заставит людей, причём люди-то намного образованнее, чем в начале XX века. Речь идёт о массе народа, а не о нас с вами. Такие люди были и в начале XX века, образованные даже лучше, чем мы с вами. А речь идёт о массе народа, и она намного лучше образована. И есть все эти средства: интернет и т. д., молодёжь им активно пользуется, и даже я. Так что мне кажется, что сейчас на самом деле перспективы намного лучше. Наркотик, впрыскиваемый через СМИ, не имеет долгосрочной силы действия. Беда в том, что наша Церковь занимает сейчас неправильную позицию. Она не учит народ, она, как в худшие времена крепостного рабства, всецело с властью. И вот это огромная беда. Если в России произойдёт новый бунт, бессмысленный и беспощадный, а он может произойти, я не очень в это верю, но он всё-таки может произойти, просто у нас население старовато для бунта, но всё может быть. Огромная вина Церкви, причём не только православной, но и официальной мусульманской Мечети… Поскольку духовно она не занимается образованием народа, то и народ дичает, дичает в нравственном плане, не культурном. Но тем больше возрастает наша с вами задача просто людей образованных учить, учить и учить. Вот это сейчас самое главное. Если известный бандит говорил: «Учиться, учиться и учиться», то сейчас наша главная задача – учить. Причём учить в первую очередь на собственном примере, не словами, но самой жизнью своей, словами только очерчивая и поясняя жизнь. Это наша задача. И тогда у нас есть шанс, у России есть шанс. Как старым друзьям, я скажу вам как на духу – я потому и не уезжаю из России. Я мог взять себе кафедру где-нибудь в Европе, жить безбедно и в интернете учить русских людей, как им жить. Но я считаю, что мне нужно жить именно здесь, что надо учить собой. Вот в этом наша задача. И мне не кажется, что она вовсе бесперспективна. Поэтому, дорогие друзья, может быть, я полный идиот, но я полон оптимизма.

Лекция 3. Февральская революция. Начало русского бунта

Итак, дорогие друзья, мы сегодня говорим о событиях, которые, если не считать перемены стиля, начались 22 февраля, только по старому стилю. Это именно то, что у нас называют Февральской революцией. И наша с вами задача – посмотреть на то, как происходили события, и постараться понять, почему буквально в несколько дней прекратило своё существование величайшее или второе по величине (если считать первым Британскую Империю) государство мира.

Я смею вас заверить, что до сих пор историки теряются в догадках, ясности нет, но факт есть. Уже сто лет мы живём без России, мы живём в некоем государстве, созданном большевиками. Но Россия исчезла в 1917 году. Как же так могло произойти со страной, которая занимала шестую часть суши и имела 180 млн населения? Она, безусловно, не была самой богатой страной мира, но была далеко не самой бедной и была далеко не самой слаборазвитой. Вы помните по предыдущим лекциям, где я всё это довольно подробно обсуждал.

В России в эти последние месяцы её существования как Российской Империи людьми владели двойственные чувства. С одной стороны, всё продолжалось по-старому, всё продолжалось так, как продолжалось пять, десять лет назад. Если не считать политической сферы и юридической, то есть того, что произошло после 1905–1906 годов, всё продолжалось так, как повелось двадцать, тридцать лет назад. Да, была революция, было развитие, но это была всё та же налаженная жизнь, всё та же политическая система, Романовы правили страной, просвещали университеты, работали министерства, трудились заводы, где-то рабочие бастовали, где-то крестьяне возмущались, шла война, но она шла уже 2,5 года, всё было более-менее неизменно.

И в то же время практически у всех в России было ощущение, что это вот-вот кончится, вот-вот рухнет, обычный порядок должен был, как казалось всем, завершиться со дня на день. И мало кто воспринимал это ощущение как трагическое. Подавляющее большинство людей верило, надеялось на то, что вот совсем скоро, за горами, и не такими высокими, скорее, за холмами нас ждёт светлое будущее, когда всё станет великолепно. Всё то, что было плохо в повседневности – в политической, в экономической, в социальной, – всё это чудодейственно будет исправлено, и Россия окажется в мире всеобщих радости и счастья. Поэтому отношение к власти, которая управляла страной, было всё более и более негативным. Власть была помехой на пути к этому светлому будущему («светлое будущее» было расхожей, обычной фразой и в интеллигентных, и в полуинтеллигентных домах), власть казалась преградой на пути к счастью. А на самом деле и сама власть, за исключением отдельных её представителей, тоже мечтала об этом светлом будущем. Конечно, она его видела более рационально, она его видела в некотором изменении институтов, законов, но всё равно считала, что всё должно стать другим – новым и прекрасным. И вот в этом двойственном состоянии Россия жила в феврале 1917 года, сто лет назад.

Михаил Родзянко заканчивает свои воспоминаниями словами (а его воспоминания названы характерно: «Крушение Империи»): «Дума продолжала обсуждать продовольственный вопрос. Внешне всё казалось спокойным… Но вдруг что-то оборвалось, и государственная машина сошла с рельс. Свершилось то, о чём предупреждали, грозное и гибельное…»

Владимир Дмитриевич Набоков, отец великого писателя, товарищ (заместитель) председателя ЦК Конституционно-демократической партии Народной Свободы признавал: «Ещё 26-го вечером мы были далеки от мысли, что ближайшие два-три дня принесут с собою такие колоссальные, решающие события всемирно-исторического значения».

А между тем недовольство системой было очевидно, его мог не видеть только слепой. Здесь особенно важны дневниковые записи, потому что, как говорил Набоков-сын, «из будущего всё видится уже в другом свете». Поэтому особенно важны дневники и письма. В которых люди писали в то время.

5 апреля 1916 года Иван Бунин записывает в дневник в своей Орловской деревне: «Всё думаю о той лжи, что в газетах насчёт патриотизма народа. А война мужикам так осточертела, что даже не интересуется никто, когда рассказываешь, как наши дела. „Да что, пора бросать. А то и в лавках товару стало мало. Бывало, зайдёшь в лавку…" и т. д.»[9].

31 октября 1916 года в Петрограде на Петроградской стороне произошла забастовка. Вышли на забастовку и на демонстрацию десятки тысяч рабочих под лозунгами: «Довольно воевать!», «Долой союзников!». Политические лозунги…

И самое важное, самое волнительное, что в этой забастовке 31 октября, о которой мало у нас говорят, когда на подавление этой забастовки были посланы войска, солдаты перешли на сторону рабочих и начали стрелять по полиции и по конным казачьим отрядам. В итоге забастовку подавили, очень много солдат было арестовано, 150 солдат были расстреляны по приговору военно-полевых судов. А в это же время происходит забастовка на судостроительных заводах в Николаеве на Чёрном море, где достраиваются как раз крупнейшие русские дредноуты типа «Императрица Мария». Шептали, что это всё сделано на немецкие деньги. Но не могут десятки тысяч простых питерских рабочих, если они сами того не хотят, если им это глубоко противно, что-то делать на немецкие деньги. Люди же не идиоты и не марионетки. Это – низовой протест.

В ночь с 16-го на 17-е декабря 1916 года был убит знаменитый Григорий Распутин. Как бы к нему ни относиться (я к нему отношусь однозначно негативно), очевидно, что это был ближайший человек к семье последнего Государя, все это знали, даже преувеличивая его близость, говорили о том, что он чуть ли не любовник Императрицы. Но в любом случае все знали, что Императрица очень дорожит им, а люди более осведомлённые знали, что она им дорожит в первую очередь потому, что он спасает от смерти и страданий наследника, того человека, ради которого всё больше и больше жила Императорская семья, – Цесаревича Алексия, страдавшего гемофилией. Убийство Распутина – это, безусловно, удар по Царю и Царице, это, безусловно, удар, направленный в самую, если угодно, вершину власти.

Кто осуществил этот удар? Ближайший родственник Царя, женатый на его племяннице, князь Феликс Юсупов. В убийстве Распутина участвовал Великий князь Дмитрий Павлович, участвовал депутат Думы из крайне правой её части Пуришкевич, участвовали поручик Сухотин и военный врач Лазоверт. То есть участвовало в этом убийстве высшее петербургское общество, выше уже не бывает. Царские родственники. Причём Великий князь Дмитрий Павлович, оставшись рано без родителей, воспитывался Государем, и он его считал своим, до некоторой степени, приёмным отцом. Великий князь Дмитрий Павлович – совершенно европейский молодой аристократ, безбородый уже, очень похожий на своих сверстников и родственников – английских принцев. Он прекрасно водил автомобиль, был, безусловно, смелым и решительным человеком. Дмитрий Павлович участвовал в этом заговоре, в этом страшном убийстве, пусть отвратительного, но всё же человека. Ведь нельзя вот так, без суда, взять да кого-то убить. А убийство было совершено в самом центре Петербурга, в роскошном дворце князя Юсупова.

И когда в Петербурге народ узнал о смерти Распутина, как пишет в воспоминаниях один из Великих князей, близкий родственник князя Дмитрия Павловича, Великий князь Гавриил: «Люди обнимались на улице и шли ставить свечи в Казанский собор. Когда известно стало, что Великий князь Дмитрий был в числе убийц, толпой бросились ставить свечи перед иконой святого Дмитрия. Простые женщины, мёрзнувшие в очередях за хлебом и сахаром, радостно обсуждали эту новость, повторяя: «Собаке – собачья смерть». Вот так народ воспринял гибель царского фаворита.

Член ЦК партии Народной Свободы Тыркова, жена известного британского журналиста, корреспондента The Times в России Гарольда Вильямса (она известна как Тыркова-Вильямс), записала 19 декабря 1916 года в свой дневник: «В субботу была в магазине. Хозяин, чудаковатый купец, говорил по телефону: „Что? Распутина убили? Врёшь!" Поехала домой. На повороте улицы услышала, как газетчик кричал городовому: „Иди сюда! В Биржевке сказано – Распутина убили". Конечно, выскочила, купила, прочла, громко высказала свою радость и поехала домой! И радовалась, что одним гадом меньше, и не было ни капли человеческой жалости… И всюду одно – наконец. И все видят, что это начало их конца».

Есть ещё одна интересная дневниковая запись. Французский посол в Санкт-Петербурге, посол главной союзной державы, Морис Палеолог, слава Богу, оставил свой дневник. У меня есть подозрение, что он чуть-чуть отредактирован уже перед изданием в 1921 году, но, как бы то ни было, всё равно это дневник по датам. А дело в том, что он был обязан, как любой посол, следить за связями граждан своей страны с высшими представителями Российской Империи, наблюдать за ними. Были и осведомители, и он сам был очень общительный человек. И вот что он пишет по поводу Распутина: «В конце 1915 года Императрица получила письмо от Папюса, гражданина Франции. Письмо это было посвящено Распутину. Французский колдун писал: „С кабалистической точки зрения Распутин подобен сосуду в ящике Пандоры, содержащему в себе все пороки, преступления и грязные вожделения русского народа. В том случае, если этот сосуд разобьётся, мы сразу же увидим, как его ужасное содержимое разольётся по всей России"».

«Когда Императрица, – продолжает Палеолог, – прочитала это письмо Распутину (Палеологу об этом рассказывала фрейлина Головина), он просто ответил ей: „Ну, я же говорил тебе это много раз, когда я умру, Россия погибнет". Я не сомневаюсь, что рано или поздно, – добавляет Палеолог, – память о Распутине породит легенды и его могила будет щедра на чудеса»[10]. Ну, могилы, слава Богу, не осталось, но легенды ходят до сих пор.

Позднее Михаил Родзянко, председатель IV Думы, назовет убийство Распутина началом второй революции (то есть той самой, февральской). Однако депутат Василий Витальевич Шульгин, активный участник Прогрессивного блока, высказался иначе: «Раньше всё валили на него, а теперь поняли, что дело не в Распутине. Его убили, а ничего не изменилось».

И точно, ничего не изменилось. Даже Император повелел всех убийц Распутина наказать по-домашнему, никого не предали суду. Великого князя Дмитрия Павловича выслали в действующую армию в Персию (это ему спасло жизнь, между прочим), Пуришкевич вообще находился как депутат Государственной Думы под иммунитетом, князя Феликса Юсупова выслали в его имение.

Но ненависть народа совсем не ограничивалась Распутиным. Скорее, убийство Распутина было не следствием ненависти к Распутину, не результатом ощущения, что доброго царя околдовал злой старец Григорий; скорее, ненависть к Распутину была лишь персонализацией отвращения к монарху.

Тот же Палеолог записывает в последних числах 1916 года: «Графиня Р. рассказывала мне: если бы царь показался в настоящее время на Красной площади в Москве, его бы встретили свистом, а царицу разорвали бы на куски. Великая княгиня Елизавета Федоровна (сестра Императрицы, вдова Великого князя Сергея Александровича, монахиня и настоятельница Марфо-Мариинской обители) не решается больше выходить из своего монастыря, рабочие обвиняют её в том, что она морит народ голодом (абсолютно абсурдное обвинение). Во всех классах общества чувствуется дыхание революции».

К 1 января 1917 года с фронта, по дороге на фронт и из казарм тыла дезертировало более миллиона нижних чинов. Если учесть, что вся российская армия, включая все тыловые части, составляла 7 миллионов, то вы можете себе представить процент.

Офицеры, пользуясь затишьем на фронте, всё чаще без разрешения уезжали с позиций в города – «проветриться». Неспокойно было в тыловых частях. Они нам скоро очень понадобятся, потому что именно они-то и устроили революцию. Это – тыловые части строевых полков, которые, находясь в тылу, проходили подготовку. Война есть война, и на войне гибло, выбывало из строя много людей. И, соответственно, все полки, в том числе и гвардейские, должны были иметь тыловые части, где новобранцы, уже числясь в этих полках (павловцы, преображенцы, семеновцы), проходили подготовку, чтобы потом пойти на фронт. Заодно они несли патрульно-сторожевую службу в тылу, выполняли, в общем, несложные функции по сохранению порядка в Империи, и через несколько месяцев (обычно эта подготовка занимала от 4 до 6 месяцев) они направлялись на фронт, чтобы пополнить сильно поредевшие основные части. А те шли на переподготовку, переукомплектацию (за исключением офицерского кадра) в тыл. Это была обычная форма, в то время принятая во всех армиях.

В Царском Селе стоял запасной батальон лейб-гвардии 1-го стрелкового Его Величества полка – самая-самая военная элита, этот гвардейский полк лично охранял Царя в Царском Селе, охранял Александровский и Екатерининский дворцы. Запасной батальон насчитывал к февралю 1917 года до 3 тысяч чинов. Полковник Александр Джулиани, командовавший этим батальоном, отмечал, что «усилия офицеров могли дать результат лишь в плане строевого обучения, но они не могли привить запасным духа части и её традиций. Кадровых офицеров представляли всего лишь шесть человек, негодных к строевой службе по болезни или ранению».

То есть солдат учили, как стрелять, как строиться, как вести штыковую атаку и т. д., но привить дух полка было невозможно. Многотысячные тыловые части, в том числе и в Петрограде, назывались громкими именами, но за исключением горстки офицеров, как правило, инвалидов, не годных к боевой службе, все это были новобранцы, которые лелеяли одну мечту – не пойти на фронт. Потому что, когда они окажутся на фронте, значительная часть их погибнет или будет изувечена, а новобранцы желали сохранить и жизнь, и здоровье.

Не забывайте, что существование на фронте было ужасным. Первая Мировая война – это ведь не только пули и снаряды, это газовые атаки, которые вели и русские, и немцы, и австрийцы, и французы… Надышаться хлором – сжечь лёгкие, а это очень страшно – вернуться полным инвалидом, ни к чему не годным, или умереть в полевом госпитале, или сидеть в окопах и кормить вшей. Не хотели этого люди. В Петрограде-то было хорошо, в Царском Селе было хорошо: чистые, тёплые казармы, прекрасное питание, нетяжёлые занятия, ну что ещё надо, а тут идти на передовую, в залитые мёрзлой грязью зимние окопы (январь-февраль 1917 года), на очень вероятную смерть и на безусловные страдания. Этого не хотели. Запомним это.

Морис Палеолог пишет в дневнике 1 января 1917 года, фактически повторяя орловские заметки Бунина от апреля 1916-го: «Я констатирую везде беспокойство и уныние. Войной больше не интересуются. В победу больше не верят. С покорностью ждут самых ужасных событий».

И это 1 января 1917 года, когда по всем показателям российская армия была лучше, чем когда-либо до того, когда победа была уже, что называется, при дверях. Через месяц пройдёт в Петрограде последнее в Императорской России совещание штабов союзных армий (русских, англичан, французов, бельгийцев), где будет решено начать весной всеобщее наступление и на Западном, и на Восточном фронте, причём 12 апреля должны перейти в наступление русские войска на Юго-Западном фронте в полосе Австро-венгерской армии, и они к этому были абсолютно готовы: отмобилизованы, вооружены, прекрасно оснащены и своим, и союзным оружием.

Вы помните, что в 1915 году у англичан не получилось (это было Великое фиаско Черчилля как морского министра) штурмом взять Дарданеллы. Черчилль мечтал, что после этого Дарданеллы будут под британским контролем, а не под русским. Потому что Россия требовала проливы себе и по договору Сайкса – Пико 1915 года они должны были после войны перейти к России. Но у англичан ничего не вышло. Огромное кровопролитие, гибель множества британских и австрийских солдат, гибель дредноутов Королевского флота от мин и снарядов турецких батарей, но в итоге никакой победы, англичане отступили. Турки сражались молодцом. И кстати, полковник Мустафа Кемаль-паша, будущий диктатор Ататюрк, был одним из героев этой обороны Геллеспонта.

И вот на май 1917 года планируется русская десантная операция на Босфор. Русские должны занять Стамбул, вывести Османскую Империю из войны и увенчать православным крестом храм Святой Софии, как мечтали тысячи русских империалистов. Под эту операцию командующим Черноморским флотом Император назначил вице-адмирала Колчака, будущего Верховного Правителя России. Именно он, молодой, прекрасно образованный и мужественный моряк, должен был провести эту операцию. То есть союзники согласились с тем, что проливы будут русскими. Но уж коль скоро проливы передаются России, сами их и завоёвывайте. И все возможности для этого были – и новейшие корабли, которые к этому времени вошли в строй на Чёрном море (в том же Николаеве строившиеся), и новейшие отечественной постройки подводные лодки, и морская авиация – всё уже было готово. Тогда почему в русском обществе не верили в победу? Это – иррациональное чувство. Объективно же победа была очень близка.

На Санкт-Петербургском совещании штабов союзных армий, которое длилось до 8 февраля 1917 года, союзники пришли к выводу, что капитуляция Германии и всей коалиции Центральных Держав должна произойти к ноябрю 1917 года. И это даже без вступления в войну на стороне Антанты Соединённых Штатов, которое ожидали со дня на день после потопления немецкой подводной лодкой «Лузитании». Штабисты Антанты полагали, что к ноябрю 1917 года военный ресурс Германии будет исчерпан. Это, кстати, объясняет то, что немцы и австрийцы тратили огромные силы и деньги на революционизирование всех союзных государств – Франции, Англии и России. В Англии они в первую очередь ставили на Ирландское освободительное движение, во Франции – на социалистов и на рабочее движение, в России, естественно, тоже на социалистов. Получилось только в России.

В Великобритании германцы опирались на ирландца сэра Роджера Кейсмента, во Франции – на социалиста Жозефа Кайо, в России – на Ленина. Кейсмент был повешен англичанами в 1916 году как изменник, Кайо заключен во французскую тюрьму, и только Ленин оправдал израсходованные на него германским казначейством деньги.

Во Франции весной 1917 года тоже начались отказы войск идти в бой, всё то же самое, что в России, тот же сценарий. Но главнокомандующий генерал Петэн и премьер Пуанкарэ приказали расстреливать бунтовавших солдат и офицеров – было казнено около пяти тысяч главарей бунта, и всё закончилось. В Англии даже этого не потребовалось: посадили в тюрьму несколько человек, и в парламенте пораженческая оппозиция была обезглавлена. В России оказалось всё иначе.

Рабочие волнения в Николаеве, где строились корабли, которые должны были переломить ситуацию на Чёрном море, и в Петербурге, где тоже строились корабли, в том числе сильнейшие линейные крейсера типа «Измаил», и где был главный центр производства оружия, – всё это, конечно, было инспирировано немцами. Но никогда бы это не привело к тому, к чему привело, а кончилось бы так, как в Англии или во Франции, если бы народ сам не находился в состоянии вот этого равнодушия к победе, в ожидании поражения и ненависти к власти.

К сожалению, видимо, это общенациональное чувство по-своему преломилось и в Императоре Николае Александровиче. Не надо забывать, что Россия была хоть и не абсолютистской, но полуабсолютистской страной, от воли Царя зависело очень много, и в принципе по традиции почти всё, особенно во время войны, когда он ещё к тому же стал и Верховным главнокомандующим после того, как предложил Великому князю Николаю Николаевичу уйти с этого поста в середине 1915 года и занял его сам. Царь его занял в период тяжелейшего отступления, тяжелейшего поражения Русской армии. И так ли совпало, или это его влияние (монархисты считали и считают, что это его влияние, немонархисты считают, что так получилось, что у Государя Николая Александровича был хороший начальник штаба генерал Михаил Алексеев), но как бы то ни было, отступление закончилось, в войне произошёл перелом. В 1916 году русские войска стали опять наступать на австрийцев и перестали отступать перед немцами. Позиционный фронт установился с германцами, а с австрийцами повторялась ситуация осени 1914 года – русские войска устремились в Галицию, к Карпатам. Верховный главнокомандующий и одновременно Император оказался очень значимой фигурой.

Сейчас мы посмотрим на состояние Государя по ряду документальных свидетельств. Вот, Председатель Государственной Думы Михаил Родзянко 7 января 1917 года на докладе у Императора в очередной раз просит дать Думе возможность сформировать правительство или хотя бы предложить Царю кандидатуру премьер-министра, чтобы создать правительство, которому бы Дума доверяла. Потому что царским назначенцам на пост Председателя Совета министров – Штюрмеру, Трепову, а потом и князю Голицыну – Дума не доверяла, и, как мы увидим, совершенно правильно не доверяла. В 1916-м – начале 1917 года шла так называемая министерская чехарда, я об этом рассказывал – премьер-министры меняются каждые несколько месяцев: Штюрмер, Трепов, князь Голицын, отдельные министры меняются постоянно.

И вот 7 января Родзянко просит Царя – давайте создадим правительство, которое будет пользоваться доверием Думы. Только доверием. Не подчинённое Думе, не исполняющее волю Думы, как в Англии, а только пользующееся доверием Думы хотя бы. Родзянко говорит: «Я прошу Вас, Ваше Величество, не заставлять народ выбирать между Вами и благом страны». Подумайте, чтобы сейчас явился бы Володин к Путину и так сказал. А мы говорим – царский абсолютизм. Государь (опять же представьте себе смену ролей на сегодняшнюю), сжав голову руками, скорбно произнёс в ответ: «Возможно ли, что двадцать два года я старался делать как лучше и все двадцать два года я ошибался?»

А вот воспоминания британского посла в Петербурге сэра Джорджа Бьюкенена. Его встреча с Императором 12 января. Бьюкенен очень большой сторонник создания правительства доверия, он считает, что такое правительство и взаимное доверие элит вообще России очень нужно. Опять же, идея «правительства доверия» не с пустого места взята – общественность и создала тот новый тыл, который преобразил материальные силы Русской армии, и создал все условия для того, чтобы она могла побеждать. Потому что общественность, Военно-промышленные комитеты, которые под патронажем Думы, Земгора – Союза земств и городских самоуправлений возглавлял Александр Гучков, именно она создала в годы военных поражений новую жизнь страны. Поэтому совершенно естественно, что Дума и местное самоуправление (и городское, и сельское) должны, по мнению и Родзянко, и Бьюкенена, больше оказывать влияния на политику страны, и тогда русская жизнь, и фронт, и тыл, станут крепче и здоровее. И Бьюкенен 12 января 1917 года просит Государя о том, чтобы он подумал над возможностью создания «правительства доверия». И Император отвечает: «Вы хотите сказать, что я должен заслужить доверие моего народа? А может быть, народ должен заслужить моё доверие?» Не правда ли, это больше похоже на сегодняшнюю Россию?

Государь находился в очень тяжёлом психофизическом состоянии. Самый, пожалуй, яркий портрет, это уже, к сожалению, не дневник, но тем не менее эти воспоминания оставил человек, которому я абсолютно доверяю, – граф Коковцов, премьер-министр с сентября 1911-го по январь 1914 года, человек очень честный и умный. Он долго после отставки не встречался с Государем, и по разным делам, не связанным с большой политикой, он встретился с ним на аудиенции 19 января 1917 года. Вот что он пишет: «Внешний вид Государя настолько поразил меня, что я не мог не спросить о состоянии его здоровья. За целый год, что я не видел его, он стал просто неузнаваем: лицо страшно исхудало, осунулось и было испещрено мелкими морщинами. Глаза, обычно такие бархатные, тёмно-коричневого оттенка, совершенно выцвели и как-то беспомощно скользили с предмета на предмет, не глядя, как обычно, на собеседника. Белки имели ярко выраженный жёлтый оттенок, а тёмные зрачки стали совсем выцветшими, серыми, почти безжизненными… Выражение лица Государя было каким-то беспомощным. Грустная улыбка не сходила с его лица… У меня осталось убеждение, что Государь тяжко болен и что болезнь его – именно нервного, если даже не чисто душевного свойства». Коковцов высказывает предположение о том, что, возможно, Царь употребляет наркотики, что Бадмаев ему подмешивает (это его придворный врач тогда) какие-то препараты – для лучшего сна, для большего спокойствия. В общем, он пишет, что не может себе представить, что в такое состояние Государь пришёл сам по себе[11].

То есть глава государства сам болен психически, психофизически. Император в последние год-полтора царствования не раз говорил, что теперь его больше всего интересует его собственная семья, что он воспринимает всю политику России через призму того, как будет править его наследник, сможет ли он передать власть наследнику или не сможет. То есть Царь воспринимает Россию не как парламентское государство с конституцией и многими общественными силами, а как свою вотчину, которую он хочет передать по наследству. И это главная идея Государя. Он только в семье чувствует себя спокойно, свободно и комфортно. Повсюду он подозревает заговор, а после убийства Распутина убедился, что этот заговор осуществился.

Государю доносят, конечно же, и о том, что уже с 1916 года в высшем эшелоне общества – думском, промышленной буржуазии да и в придворном, продумываются планы его устранения. Они, так сказать, мягкие, это не убийство, но это отстранение Государя и Государыни и включение механизма замещения престола. При несовершеннолетнем Цесаревиче Алексее предполагается регентом Великий князь Николай Николаевич, которого Государь незадолго отстранил от Верховного командования.

Позднее, через 20 лет, в эмиграции, Александр Гучков рассказывал, что он, боясь перехода власти в России к революционерам, планировал захватить царский поезд по дороге из Ставки в Царское Село и принудить Императора к отречению. В этот заговор были посвящены некоторые видные деятели будущего Временного правительства, в частности Николай Виссарионович Некрасов – депутат Думы, известнейший масон; киевский миллионер Михаил Иванович Терещенко; князь Борис Леонидович Вяземский; князь Георгий Евгеньевич Львов, который станет потом премьер-министром Временного правительства, и командующий Северным фронтом генерал Николай Владимирович Рузский.

Ричард Пайпс в связи с этим писал: «Революция 1917 года стала неизбежной, коль скоро даже высшие слои русского общества, которым более других было что терять, стали действовать революционными методами»[12].

Судьба Николая Некрасова поразительна. У нас все говорят – «масоны, масоны». Ленин потом ловко обманул всех масонов (это не шутка, это совершенно серьёзно), он их надул. И именно Некрасов приказал, по всей видимости за этот коварный обман, убить Ленина. 1 января 1918 года на Ленина было совершено покушение, спланированное и организованное Некрасовым. Но оно было неудачным.

С Некрасовым были странные перипетии в коммунистическое время, которые я, как историк, отказываюсь понимать до раскрытия соответствующих дел НКВД. Его, министра Временного правительства, сажали, потом не только выпускали, но награждали большевицкими орденами (орден Трудового Красного Знамени), назначали на высокие посты, потом опять арестовывали, потом опять выпускали. И в мае 1940 года его расстреляли. Но суд над ним, конечно абсолютно закрытый, шёл несколько дней, когда обычно решение о «ликвидации» принимала «тройка» за несколько минут. Его обвинили в том, что он готовил покушение на Ленина, и это было совершенно правильно, он готовил его. Но для этого понадобилось несколько дней судебного разбирательства. Я не знаю, в чём тут дело.

По рассказу Гучкова, заговорщики планировали захват власти, и Государь всё это знал. Он знал, что плетутся заговоры, и ему было тяжко. А он хотел сохранить страну для своего наследника. То есть опять же, в голове Государя над общенациональным делом главенствовал личный, так сказать, домашний приоритет (и это тоже напоминает кое-что в сегодняшнем дне, правда, вместо наследника – богатства семьи и клана).

Между тем в начале февраля 1917 года произошло ещё одно действие власти, которое, видимо, должно было её защитить, но которое содействовало гибели Императорского режима.

Здесь мы должны обратиться к личности странного человека, незадолго (в сентябре 1916-го) назначенного министром внутренних дел, Александра Дмитриевича Протопопова. Странного потому, что, видимо, он был психически не вполне нормален. Даже когда он сидел при Временном правительстве в Петропавловской крепости, его перевели в больницу и констатировали у него тяжёлые мозговые расстройства. Известный земский деятель, товарищ председателя IV Государственной Думы – он был, безусловно, сумасшедший, но почему-то его назначил Император министром внутренних дел. Протопопов вызывал дух Распутина, общался с ним посредством кручения столов и т. д. Протопопов стал очень влиятелен при Дворе, его особенно любила Императрица.

Интересный момент – с одной стороны, наступающая революция, с другой – странные, больные люди у власти. Бывший министр юстиции Иван Григорьевич Щегловитов, один из тех, кого уволил Государь в начале 1916 года, писал об этом финальном моменте Империи: «Паралитики власти слабо, нерешительно, как-то нехотя борются с эпилептиками революции». Я думаю – сильные слова. Увы, замечательный русский государственный человек Иван Щегловитов пал в числе первых жертв Красного террора 5 сентября 1918 года.

Александр Протопопов, когда он уже находился в тюрьме, подробно отвечая на вопросы комиссии Временного правительства, в которой, кстати, работал и поэт Александр Блок, писал: «Всюду было будто бы начальство, которое распоряжалось, и этого начальства было много. Но общей воли, плана, системы не было и быть не могло при общей розни среди исполнительной власти и при отсутствии законодательной работы и действительного контроля за работой министров». Конечно, со стороны Министра внутренних дел слышать такое странно, но вот такая констатация для душевнобольного человека, надо признаться, весьма здравая.

Судьба Александра Протопопова была очень печальна. 27 октября 1918 года он был просто убит большевиками в тюрьме.

Но вернёмся к теме. Петроград в начале 1917 года входил в состав тыла Северного фронта, то есть военным начальником в Петрограде был командующий Северным фронтом. А командующим Северным фронтом был генерал Рузский, который состоял в заговоре, и это знал Государь. И Протопопов, который, видимо, ему докладывал о заговоре, настоял на том, чтобы Петроград выделить из состава Северного фронта в особый военный округ. Петроградский военный округ был создан в начале февраля 1917 года, и командующим этим округом был назначен человек, ни в каких заговорах не состоявший, вполне лояльный Государю, совершенно далекий от петербургского высшего общества, – оренбургский казачий генерал Сергей Семёнович Хабалов.

Вот такой Россия подошла к 22 февраля 1917 года. 22 февраля произошла первая большая забастовка на Путиловском заводе. Забастовка была вызвана тем, что завод закрывался. Завод как частное предприятие оказался неэффективным, он закрывался на санацию (потом он должен был открыться, и очень скоро), но на какое-то время рабочие потеряли работу и боялись, что потеряют зарплату. Это были ложные опасения, потому что зарплату им по трудовому законодательству выплачивали, пусть не полностью, но выплачивали, и зарплата была хорошая. На Путиловском заводе квалифицированный рабочий получал в день 5 рублей, а неквалифицированный – 3 рубля. Для сравнения – некоторые цены: фунт (454 грамма) чёрного хлеба стоил 5 коп., белого – 10 коп., говядины – 40 коп., свинины – 80 коп., сливочного масла – 50 коп. То есть, получая такую зарплату, можно было жить безголодно и беспечально. И эти все продукты были в продаже, нехваток не было. Нехватки возникли в Петрограде в эти дни.

Так вот, 22-го рабочие вышли на демонстрацию с требованием работы. К ним присоединились забастовкой солидарности другие заводы Петрограда, хотя причин, по большому счёту, для забастовки не было. Возможно ли там видеть тоже немецкую руку или руку русских социалистов? Возможно, но, скорее, немецкую руку. Тем не менее рабочие Петрограда были так ожесточены, что готовы были по сравнительно пустяковой причине выйти на улицу.

23 февраля по старому стилю, по новому стилю это 8 марта, День женской солидарности, Международный женский день, и в этот день петроградские работницы устроили демонстрацию с требованием хлеба. Революционные листовки, которые 23-го распространялись по Петрограду, звучали так: «В тылу заводчики и фабриканты под предлогом войны хотят обратить рабочих в своих крепостных. (Крепостное право ещё памятно – А. 3.). Страшная дороговизна растёт во всех городах. Голод стучится во все окна. Мы часами стоим в очередях, дети наши голодают, везде горе и слёзы». Это листовка к 8 марта (23 февраля) 1917 года, изданная РСДРП, социал-демократами.

Написанное в ней – абсолютная ложь. Вся эта листовка насквозь лжива. И работницы это знают, потому что да, в некоторых районах Петрограда перебои с хлебом, это правда, но эти перебои не имеют никакого серьёзного значения. Министр земледелия Александр Александрович Риттих, выступая в Думе 25 февраля, объявил, что хлебные запасы города составляют полмиллиона пудов ржаной и пшеничной муки, чего при нормальном потреблении, без подвоза, хватит на 10–12 дней, но хлеб всё время поступает в столицу. И что к тому же хлеб, причём чёрный хлеб, исчез не во всех районах города, он в некоторых районах города остаётся, а чёрствый хлеб, выпеченный накануне, на следующий день уже не хотят покупать. Ни о каком голоде и даже о недоедании речи быть не может.

То есть эта листовка – прямая ложь. Но почему же работницы, которые, казалось бы, лучше всех должны знать, что это ложь, вышли и требуют хлеба, который есть в лавках? В чём тут дело? Это, конечно же, не алчба хлеба, а недовольство властью как таковой, ненависть к власти, отвращение к войне. Работницам и их мужьям, если они рабочие, не грозит фронт. Рабочие военных предприятий имеют бронь, им нечего бояться, они получают совсем неплохие деньги. Да, жизнь стала, конечно, тяжелее, цены выросли. Да, рубль теперь не обменивают свободно на золото. Но идёт война. В Германии в это время брюквенный голод: там второй год большинство людей не может получить животных жиров, питаются брюквой – кормовой свеклой. В России ничего подобного и близко не было. В чём же дело? Забастовки при этом ширятся.

14 февраля, по донесениям Охранного отделения, в Петрограде бастовало 58 предприятий и на них 89576 рабочих, 15 февраля – 20 предприятий с 24840 рабочими. На Петергофском шоссе были устроены пикеты с красными флагами. Но 23-го бастовало опять 87 тысяч, 24 февраля – до 197 тысяч, 25 февраля – до 240 тысяч рабочих – то есть 80 % рабочих Петрограда. К ним присоединяются студенты, к ним присоединяются городские обыватели, университеты перестают учить, все выходят на улицы. 25 февраля начинается революция масс.

Сергей Петрович Мельгунов, народный социалист, автор замечательных, но ужасных книг по Красному террору в России и по Февральской революции, прекрасный писатель, вспоминал: «У самых предусмотрительных людей в действительности 25 февраля ещё не было ощущения наступавшей катастрофы».

Между тем 25 февраля прозвучал первый страшный звонок. Пристав Александровской части Михаил Крылов был убит казаками, когда он пытается остановить со своими полицейскими демонстрацию, не допустить её в центр города на Невский проспект. Казаки, вызванные для подавления беспорядков, стреляли в полицейских, а не в толпу. Огонь в толпу не открывают – генерал Хабалов категорически запрещает стрелять в народ.

Современные российские учёные (я, когда готовился к лекции, читал последние статьи) рассуждают, что надо было применить оружие и стрелять залпами в народ чуть ли не начиная с 23 февраля. Вот таково озверение людей на сегодняшний день. Мы действительно на бумаге, да и не только на бумаге, готовы уже на что угодно. А тогда Хабалов, боевой офицер, казак, помнил 9 января 1905 года. Он прекрасно помнил это кровопролитие и не решался, и не мог решиться по своей воле (хотя он имел полное на это право как начальник округа в военное время) отдать приказ на боевое применение оружия. Поэтому полицейские, а полицейских в Петрограде было всего 5 тысяч человек, не могли сдержать эти толпы. Они пытались оттеснить их от центра города, но не могли, и Невский был запружен народом.

22 февраля Государь покинул Царское Село и уехал в Ставку. Там его настигли первые вести о волнениях в Петрограде.

Ещё находясь в Царском Селе, Государь вызвал в Ставку своего начальника Штаба генерала Михаила Алексеева. Генерал Алексеев страдал тяжёлой болезнью почек, и он в декабре 1916-го, пользуясь затишьем на фронтах, испросил трёхмесячный отпуск и лечился в Севастополе. Государь вызвал в Ставку Алексеева, не долечившегося, больного, у него были боли, температура. Генерал Алексеев в Ставку прибыл 19 февраля. А 22-го из Царского Села в Ставку выехал Государь. О причинах этого отъезда учёные гадают. Но на самом деле она совершенно проста: надо было готовить армию к весеннему наступлению. То, что решили на февральском Совете начальников штабов союзных держав в Петрограде, надо было воплощать в жизнь, и Государь едет в Ставку, чтобы лично возглавить этот процесс в сотрудничестве, понятно, с начальником своего Штаба.

Государь писал, что с генералом Алексеевым захватывающе интересно работать. Гениальный штабист – его называли русским Мольтке – уже зарекомендовал себя в кампании 1915 года, вывел войска из Польши, не дал возможности германцам окружить ни одну крупную часть, и это при превосходстве тогда немцев на фронте во всём.

Вот в этой ситуации Государь едет в Ставку, ничего не зная о волнениях в Петрограде. Забастовки постоянно идут. Но то, что уже начинает проливаться кровь, впервые он узнает вечером в субботу 25 февраля. Вечером в субботу, а это была третья неделя поста и наступало Крестопоклонное воскресенье, ему присылают телеграммы генерал Хабалов (телеграмма № 486) и министр Протопопов (телеграмма № 179), в которых они сообщают о беспорядках и о том, что полиция и войска не могут удержать под контролем демонстрации бунтовщиков, как они пишут.

И в ответ около 21 часа 25 февраля Хабалов получает из Могилёва, то есть из Ставки, царскую телеграмму, известную всем. Она вызывает улыбку, но на самом деле никакая улыбка тут не к месту. Это очень жёсткая телеграмма: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны с Германией и Австрией». Одновременно он распускает до апреля Государственную Думу.

Надо понимать, что эта телеграмма позволяет полиции и войскам применять оружие на поражение против демонстрантов. Потому что если в один день Государь повелевает прекратить беспорядки, а выходят стотысячные, двухсоттысячные толпы, то, конечно, это можно сделать только оружием, причём не полицейскими револьверами и саблями, а пулемётами и артиллерией.

Одновременно, казалось бы, Государь должен был сообщить начальникам армий о том, что в Петрограде плохо и надо быть наготове, но в первую очередь командующему Северным фронтом, который впрямую примыкает к Петрограду и войска которого могут понадобиться, то есть генералу Рузскому, и командующему Балтийским флотом (главный штаб базирования – это Гельсингфорс, тыловой – Кронштадт) вице-адмиралу Адриану Непенину. Он должен Николая Рузского и Адриана Непенина поставить перед задачей быть готовыми к подавлению беспорядков. Но этого Николай не делает. Он даёт это повеление немедленно прекратить беспорядки, ожидая, что прекратить их можно запросто силами одного Петроградского округа.

26-го, в воскресенье, Император работал с генералом Алексеевым, писал супруге, гулял, читал, принял сенатора-юриста Сергея Трегубова, служившего при Ставке консультантом по военно-судебным вопросам, играл, как мы знаем, из его дневника, в домино. Днём Алексеев доложил на Высочайшее имя дополнительные телеграммы от Хабалова, в которых описываются события субботы и воскресного утра включительно.

А тем временем ситуация в Петрограде ухудшается. Уже вечером 25-го числа вышла из повиновения 4-я рота Павловского полка – отказалась участвовать в разгоне демонстрации. О стрельбе ещё речи нет. И казаки, которые там были, вместе с павловцами стали противодействовать полиции, и в результате один конный полицейский офицер был ранен и две полицейских лошади были убиты. Конечно, это ещё чепуха по сравнению с тем, что будет на следующий день, но это уже важные симптомы.

Николай пишет в письме Александре Федоровне вечером 25 февраля: «Я надеюсь, что Хабалов сумеет быстро остановить эти уличные беспорядки. Протопопов должен дать ему ясные и определённые инструкции. Только бы старый Голицын (то есть премьер-министр) не потерял голову».

В 21.20 25 февраля, в субботу, он пишет Императрице: «Выезжаю послезавтра (то есть 27-го), покончил здесь со всеми важными вопросами. Спи спокойно».

Государь до этого предполагал уехать 1 марта, но он перенёс отъезд раньше, на ночь с 27-го на 28 февраля. Почему? Вроде бы он уже знает о беспорядках, он знает, что там опасно. Почему он решает уезжать не позже, а раньше? Почему он решает не вызвать семью в Ставку, а ехать к семье в Царское Село из Ставки? В Ставке он окружён надёжными войсками. В чём же дело? Дело в том, что вся семья – Императрица и дети – больны корью в тяжёлой форме. Тогда корь – тяжёлая болезнь, и теоретически возможен даже летальный исход.

Императрица, будучи психопатической натурой, буквально бомбардирует мужа телеграммами с требованием, чтобы он немедленно приезжал. Кроме того, она не верит генералу Алексееву. Конечно, она тоже чувствует, что революция на носу, но она не верит генералу Алексееву, она считает, что он в заговоре. Это ошибка, он не был в заговоре. Но она ненавидит его за то, что он отрицательно относился к Распутину, очень его не любил. И хочет, чтобы Государь приехал к ней, Александре Федоровне кажется, что они вместе смогут ситуацию изменить. И устраивает мужу истерики.

Когда-то, ещё задолго до этих дней, Император сказал Столыпину: «Знаете, лучше десять Распутиных, чем одна истерика Императрицы». Так что, видимо, эти истерики были нелёгким испытанием для него. А Государь и без того находится в тяжёлом психическом состоянии. И он решает ехать.

26 число – это решающий день. Вот современные историки, например Михаил Френкин, который написал книгу «Русская армия и революция в 1917–1918 году» (она издана в Мюнхене в 1978 году), считает, что 26 февраля – это именно тот переломный день, от которого зависело практически всё.

Что делает 26 февраля Государь? 26-го все офицеры Ставки узнают о событиях в Петрограде. Они за завтраком обсуждают, что какие-то беспорядки в Петрограде, но никто в Ставке ничего серьёзного ещё не предполагает. Неслучайно пишет Мельгунов, что «26-го мы ещё ничего не знали». В Ставке всё идёт своим чередом. Государь обсуждает с действительным тайным советником Николаем Базили записку Министра иностранных дел Покровского об организации десанта на Босфор.

Для единения с трудящимся народом Военно-промышленные комитеты, которые возглавляет Гучков, в своё время создали Рабочую группу из представителей заводов, представителей союзов рабочих. Эта группа находится под контролем социал-демократов, меньшевиков. Во главе её, как считали, был вполне лояльный и умеренный рабочий с характерной пролетарской фамилией Гвоздев. Но он оказался совсем не таким лояльным. Он прекрасно понимал, что если удастся захватить власть, то её должны захватить не буржуи из Земгора и Военно-промышленных комитетов вроде Гучкова, Коновалова или Терещенко, а Советы рабочих депутатов, что рабочие должны захватить власть в Петрограде.

26 февраля Гвоздев распространяет воззвание от имени Рабочей группы Военно-промышленных комитетов следующего содержания: «Правительство использует войну для порабощения рабочего класса, а победа в войне, достигнутая монархией, обернётся только новыми цепями для рабочего класса. Рабочему классу и демократии нельзя больше ждать. Каждый пропущенный день опасен. Решительное устранение самодержавного режима и полная демократизация страны являются теперь задачей, требующей неотложного решения».

26-го вечером непонятно кем при вечернем построении убит полковник лейб-гвардии Павловского полка Александр Экстен. Вроде бы стреляли из рядов солдат. Ранен прапорщик Редигер. Стрелявшего не нашли. Роту разоружили и потребовали выдать зачинщиков бунта. Они же не только убили своего полковника, но и отказались стрелять в толпу. 26-го надо было стрелять, и они отказались выполнять приказ. Рота выдала 19 зачинщиков. То есть она ещё лояльна. 26-го всё колеблется на весах.

26 февраля поздно вечером Михаил Родзянко, председатель Думы, прислал в Ставку телеграмму, в целом верно описывающую положение в Петрограде – в столице анархия, правительство парализовано. В качестве меры он говорит о том, что необходимо созывать правительство, пользующееся доверием страны. Анархия? Анархии ещё не было, но было ближайшее предвестье анархии.

Мы уже говорили об этой 4-й роте Павловского полка. Но намного серьёзнее реакция командира батальона Георгиевских кавалеров генерала князя Пожарского, представителя одной из самых славных фамилий Империи. Созвав своих офицеров – а это элита армии, офицеры-гвардейские кавалеры, – князь Пожарский объявил, что он никогда в народ стрелять не будет, кто бы ему это ни приказал, пусть даже сам Государь.

27 февраля Государь ещё в Ставке. В ответ на телеграмму Родзянко о том, что надо формировать правительство доверия, Николай Александрович повелел разослать командующим фронтами и флотами это письмо Родзянко. То есть Государь действует совершенно открыто: «Вот что мне пишет мой верный слуга Михаил Родзянко, председатель Думы. Он считает, что надо формировать правительство доверия». Ответил из Бердичева генерал-адъютант Алексей Брусилов, герой Луцкого прорыва. Он несколько высокопарно телеграфирует в Ставку: «По верноподданнейшему долгу и моей присяге Государю Императору считаю себя обязанным доложить, что при наступившем грозном часе другого выхода не вижу». Генерал Рузский с Северного фронта отвечает более уклончиво, но тоже говорит (а он в заговоре), что, в общем, видимо, это правильно (он не хочет открывать карты), но при этом добавляет, что генерал Алексеев мешает правильной организации подготовки наступления. У Рузского с Алексеевым старые контры. Генерал Рузский не подчинился некоторым приказам генерала Алексеева в 1915 году, и у них взаимная неприязнь. Так что и личные отношения тут работают.

Но Государь спокоен. А 27 февраля уже всё бушует в Петрограде. Учебная команда запасного батальона лейб-гвардии Волынского полка устраивает беспорядки, отказывается участвовать в дальнейшем подавлении восстания, убивает своего командира штабс-капитана Ивана Пашкевича и идёт в соседние казармы лейб-гвардии Преображенского полка, призывая преображенцев присоединиться к бунту. А когда полковник-преображенец, ветеран Алексей Богданов этому воспротивился, его закололи штыками.

Бунт стремительно расширяется в войсках, и к вечеру 27 февраля из 160 тысяч солдат запасных батальонов Петрограда к восстанию присоединилось уже 66 700 человек. И это в течение одного дня! В это время Царскосельский гарнизон тоже уже вышел из повиновения и вовсю грабит соседние питейные заведения, и только сводный Гвардейский полк ещё несёт охрану Александровского дворца, где находятся Государыня и Императорская семья.

В этот момент Николай II пишет Императрице: «После вчерашних известий из города я видел здесь (в Ставке) много испуганных лиц. К счастью, Алексеев спокоен, но полагает, что необходимо назначить очень энергичного человека, чтобы заставить министров работать для разрешения вопросов продовольственного, железнодорожного, угольного. Это, конечно, совершенно справедливо». Государь опаздывает на сутки. Уже нет никаких министров, их арестуют через несколько часов. Лучше понимает положение Хабалов. Наступает хаос, город во власти толпы. Всё это произошло в один день. Как, почему? Вот что такое революция…

Скажем сразу, никакие немецкие деньги, никакие прокламации социал-демократов не сделали бы ничего, если бы народ не желал смены власти. Демонстрации идут под лозунгами «Долой войну!», «Долой самодержавие!», а не с требованиями «Хлеба!».

Хабалов 27 февраля обращается за помощью к случайному человеку. И тут он попал в точку. Этот человек потом станет одним из самых славных людей в Белом движении, это – Александр Павлович Кутепов. Он – Преображенский гвардейский полковник, он приехал на побывку в Петроград с фронта и явился к начальнику гарнизона по уставу. А тот ему говорит: «Организуйте карательный отряд, чтобы подавить эти беспорядки». И в отличие от генерала князя Пожарского полковник Кутепов говорит: «Есть!» Он, пока шёл к штабу Хабалова, уже видел, что в городе творится ужас. Кутепов спрашивает Хабалова: «Из кого формировать отряд?» И оказывается, что верных частей уже нет. Он начинает штучно собирать офицеров, на кого-то ему показывает сам Хабалов. Но половина офицеров отказалась, другая половина – разбежалась. Очень немногие согласились участвовать в отряде. Их посылает Кутепов, чтобы поставить кордоны около Адмиралтейства, около Петропавловской крепости. Но эти небольшие группы офицеров буквально залиты толпой. Они ничего не могут сделать – 12 вооружённых офицеров, а вокруг них море революционных людей уже с оружием, потому что солдаты раздают оружие горожанам.

В это время ужасная судьба постигла полицейских и дворников. И тех, и тех считали оплотом режима, и, если видели дворника или полицейского, его убивали или выкалывали глаза. Творились ужасные вещи, есть много свидетельств, от которых просто становится плохо. Так мгновенно озверела петроградская толпа.

27-го к концу дня Родзянко телеграфирует Государю: «Волнения, начавшиеся в Петрограде, принимают стихийные и угрожающие размеры. Основа их – недостаток печёного хлеба и слабый подвоз муки – внушает панику. Но главным образом, – добавляет Родзянко, – полное недоверие власти, неспособность вывести страну из тяжёлого положения». Вот полное недоверие власти – это точно. Тяжёлого положения нет. Тяжёлое положение создано бунтом. На самом деле тяжёлого положения в стране нет, страна, наоборот, идёт к победе. Но вот так видится из восставшего Петрограда, и так считает сам народ.

В тот же день, 27 февраля, когда Государь надеется, что всё будет очень быстро подавлено, толпа восставших захватывает Таврический дворец. Таврический дворец – это место, где заседает русский парламент, Государственная Дума. Что его захватывать? Но тем не менее происходит захват, и в очень интересной форме.

У нас есть (это мало кто знает) запись воспоминаний депутата Государственной Думы Никанора Савича об этом событии: «К Таврическому дворцу подошла большая группа солдат, принадлежавших в большинстве к нестроевой роте одного из гвардейских резервных полков. Этой толпой командовал какой-то субъект в штатском. Она вошла во двор, и её делегаты проникли в караульные помещения дворца, где в тот день несла караул рота ополченцев под командованием прапорщика запаса. Последний вместо того, чтобы отдать приказ силой не допускать восставших во дворец, вступил в переговоры с субъектом, командовавшим мятежниками. Последний недолго вёл переговоры, он внезапно выхватил револьвер и выстрелил в живот несчастного прапорщика, тот упал и вскоре умер в думской амбулатории. Его рота немедленно сдалась восставшим. Вечером 27 февраля в Таврическом дворце, только что захваченном таким образом, состоялось первое заседание Петроградского Совета рабочих депутатов. Думцам (Думе) оставили две комнаты секретариата на балконе, всё остальное здание Таврического дворца заполнил революционный народ, курил, лузгал семечки, слушал бесчисленных ораторов, время от времени постреливая в потолок».

Депутатами Думы, на этом балкончике собравшимися, был избран Временный комитет Думы, исполнявший функции правительства до 2 марта, когда он избрал Временное правительство.

«Во всём этом огромном городе, – записал депутат Василий Витальевич Шульгин 27 февраля, – нельзя было найти несколько сотен людей, которые бы сочувствовали власти». Вот состояние революции.

Ситуация накалялась, и вечером 27 февраля Император приказал Георгиевскому батальону Ставки во главе с генерал-адъютантом Николаем Иудовичем Ивановым направиться в Петроград для восстановления порядка. Генерала Иванова Император назначил начальником Петроградского округа (взамен Хабалова) с вручением ему диктаторских полномочий. Одновременно он отдал приказ командующим ближайшими к Петрограду Северным и Западным фронтами отправить 28 февраля по четыре пехотных и четыре кавалерийских надёжных полка в Петроград для наведения порядка. Передовые части должны были вступить в город утром 1 марта одновременно с Георгиевским батальоном и тут же поступить в распоряжение генерала Иванова.

Революция продолжалась. Пока войска шли, 28 февраля восставшие солдаты и рабочие захватили Адмиралтейство, Зимний дворец, Петропавловскую крепость. Правительство было арестовано и заключено в крепость. С середины дня 28 февраля российские посольства за границей перестали получать сведения из Петрограда. То есть революция свершилась. Власть в городе полностью перешла в руки восставших. Теперь генералу Иванову Петроград надо было брать штурмом.

28-го же, но раньше, в 0.55, то есть в час ночи, в Ставке перед отъездом в Царское Село Император последний раз встречается с начальником штаба Михаилом Алексеевым в присутствии генерал-майора свиты Его Императорского величества Владимира Николаевича Воейкова. Генерал Алексеев, по сообщению Воейкова, на коленях умоляет Государя не уезжать из Ставки, а вызвать семью в Ставку. В Москве и в Петрограде революция. Но Государь следует указаниям Императрицы, которая внушает ему, что «Алексеев хочет тебя арестовать в Ставке, поэтому он желает, чтобы я приехала к тебе, он предполагает нас всех арестовать в Ставке. Поэтому приезжай ко мне, мы вместе восстановим порядок».

Алексеев, разумеется, делал совершенно иное. Он понимал, что здесь, в Ставке, Государь в безопасности. Но Государь не верил своему начальнику штаба. Он верил своей экзальтированной супруге.

В 2.10 ночи, уже в поезде, в Могилёве, он принимает генерала Иванова, даёт ему последние указания и посылает последнюю из Могилёва телеграмму Императрице: «Как счастлив я, что увидимся через два дня». Он совершенно не отдаёт себе отчёта в том, что происходит в стране. В заметках о Февральской революции Александр Исаевич Солженицын написал: «Но какому историческому деятелю его слабость к своей семье зачтена в извинение? Когда речь идёт о России – могли бы и смолкнуть семейные чувства».

В дневнике Государь записал: «Лёг спать в три с четвертью часа, так как долго говорил с Николаем Иудовичем Ивановым, которого посылаю в Петроград с войсками водворить порядок. Спал до десяти часов. Ушли из Могилёва в пять часов утра, погода была морозная, солнечная. Днём проехали Вязьму, Ржев и Лихославль в 9 часов».

Кадровый артиллерист и последний начальник штаба Корниловской Ударной дивизии Генерального штаба полковник Евгений Месснер рассуждал об этом отъезде Царя так: «Желание получить совет Супруги побудило его совершить поступок, для офицера совершенно немыслимый: в момент боя за Россию, за трон он покинул командный пункт и поехал якобы с целью навестить больных детей <…>. Государь в своём лице соединял и Царскую власть, и власть Верховного Главнокомандующего. Вторая из властей временно перешла к Алексееву (до той поры, пока Царь не прибыл в Псков и не установилась поэтому телеграфно-телефонная связь его с генералом Алексеевым). Но первую из властей – Царскую – Царь увёз с собой и не мог ею пользоваться на протяжении 40 часов путешествия».

И вот как раз в это самое время Совет рабочих депутатов, обосновавшись в Таврическом дворце, принимает так называемый Приказ № 1 по армии – приказ о демократизации армии, который говорит, что солдаты могут не подчиняться своим офицерам, что офицеры должны быть одобрены на своих должностях солдатскими собраниями, солдатскими Советами – фактически в армии водится Советская власть. Что это означает? Кадровый состав армии выбит несколько раз, и старых офицеров, особенно в пехотных и кавалерийских частях, почти не осталось, а старослужилых солдат практически вообще не осталось. В артиллерии, особенно корпусной, ещё что-то осталось, в специальных войсках, в сапёрах осталось, но в главной силе армии – в пехоте и кавалерии – нет уже практически. То есть армия – это новобранцы, не знающие полковых правил, не пропитанные духом кадровой армии. И им не хочется идти в атаку, им не хочется воевать. Уже до Приказа № 1 офицеры говорили, что «мы боимся наказывать солдат на фронте, потому что в первой же атаке они выстрелят нам в спину». А теперь тем более.

Армия разваливается в течение нескольких дней. Она исчезает как организованная и дисциплинированная сила буквально в течение недели – десяти дней, когда до каждого солдата доходит смысл Приказа № 1, а это постарались сделать социалисты – текст приказа был распечатан в таком количестве экземпляров, чтобы он дошёл до каждой роты, до каждого взвода.

1 марта, когда Государь находится между Могилёвом и Царским Селом, в Петрограде в Таврический дворец стекаются многочисленные делегации, приветствующие победу революции. Таврический дворец занят Советами. Думы уже нет. Дума больше никогда не соберётся. Хотя срок полномочий Думы истекает только в октябре 1917 года, после 26 февраля Дума никогда больше в России не соберётся как законодательный орган. Но зато работает вовсю Совет рабочих депутатов. И вот фактически приветствуют не революцию, а Совет рабочих депутатов, хотя, конечно, многие этого не понимают, думают, что это власть в руках Думы, над которой развевается трёхцветный национальный флаг. Но вокруг всюду реют красные флаги.

К Таврическому дворцу стекаются колонны демонстрантов из Петрограда и его окрестностей. Приходит с морским экипажем сам Кирилл Владимирович, один из ближайших к Государю наследников престола в случае гибели, смерти Государя. Великий князь Кирилл Владимирович приходит во главе своего Морского экипажа (корпуса гвардейской морской пехоты) с красным бантом на лацкане шинели. Потом, в 1924 году, он провозгласит себя Императором Всероссийским. Но тут Великий князь Кирилл приветствует Советскую власть. И это – 1 марта. Государь ещё и не думал отрекаться. То есть Кирилл Владимирович и огромное количество других людей выступают как прямые мятежники, поддерживая незаконные Советы и не подчинившуюся распоряжению Государя Думу. Так ненавистна старая власть.

Морис Палеолог фиксирует это событие просто как зритель: «Во главе колонны шёл конвой, великолепные всадники, цвет казачества, надменная, привилегированная элита Императорской гвардии. Затем прошёл сводный полк Его Величества – священный легион, формируемый путём отбора из всех гвардейских частей и специально предназначенный для охраны особ Царя и Царицы. Затем прошёл железнодорожный полк Его Величества. Шествия замыкалось Императорской дворцовой полицией – отборные телохранители, приставленные к внутренней охране Императорских резиденций… И все эти офицеры и солдаты заявляли о своей преданности новой власти, которой они даже названия не знают. В то время как я пишу об этом позорном эпизоде, – резюмирует посол Франции, – я вспоминаю о честных гвардейцах-швейцарцах, которые были перебиты на ступенях Тюильрийского дворца 10 августа 1792 года, между тем Людовик XVI не был их национальным государем и, приветствуя его, они не величали его „царь-батюшка"».

Конечно, кто-то это организовал. И понятно, что не социалисты, они были слабы, эсеры вообще практически исчезли, социал-демократы были очень маловлиятельны. Эту манифестацию организовал через подставных лиц, безусловно, германский Генштаб. Но если бы не было народной воли свергать Царскую власть, то ничего бы не получилось. Все эти агенты были бы изобличены, побиты и выданы полиции и контрразведке. Речь, конечно, идёт о том, что народ хотел этого, а поэтому с удовольствием в этом участвовал, и отнюдь не вслепую. Это надо помнить.

В ночь с 1 на 2 марта началось восстание береговых частей полуэкипажа в Кронштадте и Гельсингфорсе. Восстал тот самый флот, которого очень боялась Германия. Россия обладала тогда на Балтийском море мощным флотом: четырьмя новыми линейными кораблями, новыми крейсерами, эскадренными миноносцами, новейшими подводными лодками. И этот флот был в полной готовности. Он стоял в Гельсингфорсе, в Кронштадте, подводные лодки базировались в Балтийском порту – ныне это Палдиски под Таллином. Всё было готово к весеннему наступлению на Балтике. Флот немцам надо было обезвредить до 12 апреля.

И началось восстание непонятно зачем и почему, но опять же не матросов на кораблях, не тех, кто участвовал в боевых действиях, а полуэкипажей, то есть тех, кто находился на берегу. Это или роты по обслуживанию кораблей, или те, кого готовили в матросы, но ещё не подготовили. Они не хотели идти под снаряды, не хотели тонуть от немецких торпед и мин, и они взбунтовались.

Восстание, начавшееся в ночь с 1 на 2 марта, продолжалось до 4 марта. За эти три дня было убито 120 кондукторов, офицеров, адмиралов и генералов флота, свыше 600 арестовано. Среди убитых – Главный командир Кронштадтского порта и Военный губернатор Кронштадта вице-адмирал Вирен, начальник штаба Кронштадтского порта контр-адмирал Александр Григорьевич Бутаков, командующий Балтийским флотом вице-адмирал Адриан Непенин. Руководство флота было всё уничтожено, убито бунтовщиками, а сопротивления не было. Матросы кораблей не встали на защиту своих офицеров. Никто не встал. Офицеров, как овец, вели через весь Кронштадт на заклание в овраг за Морским собором, и никто из нижних чинов не встал на их защиту. А достаточно было экипажа одного эскадренного миноносца, чтобы всё прекратить и бунтовщиков арестовать.

Вот как описывает молодой мичман Владимир Успенский то, что произошло в Кронштадте: «С нас были сорваны погоны (у меня с куском рукава), сорвали также кокарды с фуражек и куда-то повели. По дороге к нам присоединяли новые группы арестованных офицеров. Мне было очень больно идти из-за сильно ушибленного копчика (во время ночного избиения. – А. 3.), я отставал, и сзади идущие наши конвоиры меня подгоняли ударами ружейного приклада. Нас нарочно провели через Якорную площадь, чтобы показать убитого адмирала Вирена и очень многих других офицеров, принесённых на эту площадь»[13]. Так осуществлялось уничтожение кадрового офицерского состава Балтийского флота. В этом тоже не было никакой стихийности. За действиями бунтовщиков чувствовалась железная рука организаторов, которым нужно было обессилить Русскую армию и флот накануне наступления, а лучше – и вовсе сорвать его.

1 марта в Твери, далеко от линии фронта, толпа солдат запасных батальонов и рабочих Морозовской мануфактуры ворвалась в губернаторский дворец, выволокла на площадь губернатора барона Николая Георгиевича фон Бюнтинга, требовала его смерти и в итоге его убила. «Толпа требовала смерти, – вспоминал очевидец этой ужасной расправы митрополит Вениамин (Федченков). – Губернатор спросил: „Я что сделал вам дурного?". „А что ты сделал нам хорошего?" – передразнила его женщина из толпы». Толпа глумилась над губернатором, избивала его, потом кто-то выстрелил ему в голову из пистолета, и труп ещё долго топтали ногами. «Так открылся первый день революции в нашей Твери…» Фон Бюнтинг, православный христианин, прежде чем выйти из дворца на верную смерть, успел по телефону исповедаться епископу Вениамину. Выстреливший в голову губернатору был, скорее всего, немецким агентом, но толпа-то была простых русских рабочих и работниц – вновь лютая ненависть к Императорской власти и убийство, делающее возврат к прежней мирной жизни уже невозможным. Всюду разыгрывается практически один и тот же сценарий, как будто из выученной методички.

Это всё 1 марта. Император не отрёкся, в России – Императорская власть. Народ бесчинствует, он не желает этой власти, и мы видим, что сразу взят курс не просто на какое-то конституционное изменение власти, а на максимальное кровопролитие. Предположим, офицеры в Гельсингфорсе были опасны немцам. Но немец по национальности, губернатор Бюнтинг вряд ли немцам был лично опасен, обычный чиновник. Но была ненависть к власти, и ненависть к этим генералам и офицерам, к адмиралам и губернаторам. Среди них были хорошие, их любили солдаты, матросы, но ненависть к институциям старой России – вот что её погубило.

Императору не удалось доехать до Царского Села. Около Малой Вишеры, в Любани (?) и Тосно железнодорожный путь был перекрыт мятежниками. Государь приказал прорываться на Царское Село через станцию Дно. Но на станции Дно дорога на север вновь оказалась перекрыта восставшей толпой. Вот поэтому Набоков и горько пошутил потом, что «путь пореформенной России (после освобождения крестьян) – это движение от станции Бездна до станции Дно». В селе Бездна (ныне – Антоновка) Казанской губернии было восстание крестьян, подавленное довольно жестоко в апреле 1861 года. А на станции Дно Императорский поезд вместо Царского Села повернул на Псков, где был штаб Северного фронта, которым командовал Николай Владимирович Рузский.

Николай Владимирович Рузский – в заговоре. Он передает Императору телеграмму генерала Алексеева с проектом Манифеста о создании правительства во главе с Родзянко, ответственного перед Думой. Это ещё не страшно. Но дело в том, что Родзянко уже никакой властью не пользуется в Петрограде. В столице пользуется властью Совдеп – Совет рабочих депутатов. Родзянко имеет авторитет перед интеллигентами, но восставшие солдаты, вооружённые уже рабочие – это Совдеп. Поэтому что тут делать?

Император записывает в дневник вечером 1 марта: «Стыд и позор. Доехать до Царского не удалось, а мысли и чувства всё время там. Как бедной Аликс, должно быть, тягостно одной переживать все эти события. Помоги нам, Господь». В Петрограде уже вовсю льётся кровь, а Государь всё думает о том, как бы доехать до Царского, как там плохо бедной Аликс. Императрица телеграфирует ему: «Ясно, что они хотят не допустить тебя увидеться со мной прежде, чем ты не подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или ещё какой-нибудь ужас в этом роде. А ты один, не имея за собой армии, пойманный, как мышь в западню, что ты можешь сделать?.. Может быть, ты покажешься войскам в Пскове и в других местах и соберёшь их вокруг себя? Если тебя принудят к уступкам, то ты ни в каком случае не обязан их исполнять, потому что они были добыты недостойным способом».

Императрица, надо признаться, мыслит более государственно, чем её супруг. Они как бы поменялись ролями. Государь думает о семье и жене, Императрица – о судьбе России и Династии.

Государь к войскам не вышел, никого вокруг себя собирать не стал. Он предпринял наиболее странный свой поступок, самый необъяснимый. Эта переписка между царственными супругами была вечером 1 марта, а в первом часу ночи 2 марта Император приказал генералу Иванову ничего не предпринимать, Петроград штурмом не брать. А генералу Алексееву вернуть на фронт посланные в Петроград полки. В шестом часу утра он телеграфировал Алексееву о своём согласии с проектом Манифеста о формировании ответственного перед Думой правительства. Он отказался от борьбы. Почему? Мы не знаем. Но именно этот момент на самом деле поворотный и важнейший – предутренние часы 2 марта 1917 года.

В ответ на согласие Государя создать ответственное перед Думой правительство, Временный комитет Государственной Думы, естественно, по согласованию с Петросоветом, с Совдепом создал Временное правительство во главе с князем Георгием Евгеньевичем Львовым, которого, как мы помним, А. Гучков называет среди заговорщиков в январе 1917-го. Император успел подписать указ 2 марта о назначении князя Львова председателем Совета министров, а командира 25 корпуса, славного, хорошо известного и уважаемого в армии генерала Лавра Георгиевича Корнилова – убеждённого республиканца – назначает командующим Петроградским округом вместо арестованного генерала Хабалова и так и не вошедшего в Петроград генерала Иванова.

Первым же решением (самым первым!) новое правительство князя Львова оставляет «революционные части» в Петрограде, они никуда не выводятся на фронт, «они будут охранять революцию». Цель трусов и дезертиров достигнута. Пусть другие проливают кровь и кормят вшей на фронте, те, кто устроил бунт и сверг власть в столице, достойны поощрения. Они остаются в тылу. Достойное начало для «ответственного правительства»!

Государь всё время опаздывает. Вот он решил, что создаст правительство доверия, и пусть себе там «этот Родзянка» разбирается с революцией. Он хочет власти, ну и Бог с ним. Но Государь совершенно не понимал, что на самом деле происходит. Если у него и было до того чувство и опыт правителя, то они испарились в эти роковые часы. Никакой Родзянко («медведь», как его называют и думцы, и Царь) ничего не возглавляет в действительности. Во главе революции – Петросовет, социалисты. И они требуют, чтобы Государь отрёкся от престола.

В 3.30 утра 2 марта Родзянко посылает это требование в Псков: «Династический вопрос поставлен ребром… Ненависть к династии дошла до крайних пределов, но весь народ, с кем бы я ни говорил, выходя к толпам и войскам, решил твёрдо – войну довести до победного конца и в руки немцев не даваться… Везде войска становятся на сторону Думы и народа и грозные требования отречения в пользу сына при регентстве Михаила Александровича становятся определённым требованием».

Лозунг толпы был простой – «Долой самодержавие!». Никакой этой конституционной формулы об отречении в пользу сына при регентстве брата Царя Великого князя Михаила – не было, но Родзянко всё облёк в такие законные формы.

В русском законодательстве, в русском Павловском законе о престолонаследии 1797 года не было пункта об отречении от престола. Но никого же заставить нельзя править против воли. Так что в случае смерти Государя (а отречение – это политическая смерть) несовершеннолетний наследник становится Императором автоматически при регенте. Регент – это Верховный правитель. Потом Колчак взял себе этот титул Верховного правителя. Но тогда, когда Верховным правителем стал адмирал Колчак, уже были убиты и Цесаревич, и отрёкшийся от престола Император.

Родзянко предлагает правильную конституционную формулу: вы отрекаетесь, Ваше Величество, Алексей становится Императором при регентстве ближайшего родственника, как и сказано в 36-й статье основных государственных законов. Всё это нормально, всё это может свершиться без потрясения основ.

Генерал Алексеев, которого Император и генерал Рузский известили об этом письме Родзянко, по просьбе Императора послал циркулярную телеграмму всем командующим фронтами и флотами: как они к этому относятся? И все или ответили положительно, причём Великий князь Николай Николаевич (он командовал Кавказским фронтом) даже сказал, что «я верноподданнейше молю на коленях Его Величество послушать Родзянко», или, как адмирал Колчак, не ответили вообще. Некоторые, как командующий войсками в Румынии генерал Сахаров, сказали: «Если требуют отречения (дальше идут нецензурные выражения), надо отрекаться».

Только два человека среди высших начальников высказались решительно против отречения. Это командир корпуса гвардейской конной кавалерии генерал от кавалерии Хан Гусейн Нахичеванский и командир 3-го кавалерийского корпуса, полный Георгиевский кавалер, генерал граф Федор Артурович Келлер. Они оба написали, что они готовы предоставить свои войска на помощь Государю. Генерал Келлер написал, что он не верит, что решение об отречении принято Государем добровольно: «Вас принудили, Государь. Мы придём и вам поможем покончить с заговорщиками и бунтовщиками». Он собрал войска, войска согласились помочь. Но после этого его тут же, прямо 2 марта, отстранили от командования.

Служивший в корпусе графа Келлера Андрей Григорьевич Шкуро вспоминал: «Я получил депешу, – сказал граф Келлер, – об отречении Государя и о каком-то Временном правительстве. Я, ваш старый командир, деливший с вами и лишения, и горести, и радости, не верю, чтобы Государь Император в такой момент мог добровольно бросить на гибель армию и Россию. Вот телеграмма, которую я послал Царю (цитирую по памяти): „3-й конный корпус не верит, что Ты, Государь, добровольно отрёкся от Престола. Прикажи, Царь, придём и защитим Тебя". „Ура, ура! – закричали драгуны, казаки, гусары. – Поддержим все, не дадим в обиду Императора". Подъём был колоссальный. Все хотели спешить на выручку пленённого, как нам казалось, Государя. Вскоре пришёл телеграфный ответ за подписью генерала Щербачева – графу Келлеру предписывалось сдать корпус под угрозой объявления бунтовщиком. Келлер сдал корпус Крымову и уехал из армии».

Интересно, что оба эти человека в православной российской державе были неправославными. Хан Нахичеванский был мусульманином, а генерал Келлер – лютеранином. Только лютеранин и мусульманин оказались верны русскому Государю до конца. Оба они, кстати, были убиты «при случайных обстоятельствах» в 1918 году.

Но вернёмся в первые дни марта 1917-го. Император записывает: «2 марта, четверг. Утром пришёл Рузский и прочёл свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко (речь идёт о судьбе Империи, а Государь с явной досадой пишет в дневнике о длиннейшем разговоре. – А. 3.). По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будет бессильно что-либо сделать, так как с ним борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета. Нужно моё отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2½ часа пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест».

Государь менее всего цеплялся за власть в эти дни. По воспоминаниям очевидцев отречения, он говорил: «Если я помеха счастью России и меня все стоящие ныне во главе её общественных сил просят оставить трон и передать его сыну и брату своему, то я готов это сделать, готов даже не только царство, но и жизнь отдать за родину».

Что касается переделанного манифеста, то всё очень просто. Родзянко предложил, и Шульгин с Гучковым согласились на обычный конституционный вариант – Цесаревич становится Императором при регенте Михаиле. 37-я и 38-я статьи Основных государственных законов – устанавливали чёткие правила наследования Престола Российской Империи, основывающиеся на так называемом принципе примогенитуры – «от отца к старшему сыну».

Но Государь решил поговорить со своим врачом лейб-медиком профессором С. П. Фёдоровым о здоровье наследника. Фёдоров сказал, что, скорее всего, после отречения Николаю Александровичу придётся расстаться с сыном Алексеем. Бывшего Царя вышлют за границу, а Алексей должен быть в России, он же станет Императором, пусть и при регентстве Михаила. Тогда Государь задаёт новый вопрос: «А как с его здоровьем? Распутин мне обещал, что он скоро поправится». – «Нет, – говорит профессор Фёдоров, – с точки зрения медицины он поправиться не может. С точки зрения медицины ему может быть лучше или хуже, он может прожить ещё много лет, но гемофилия ныне неизлечима».

После этого Государь принимает решение нарушить все законы Империи, в том числе и свою клятву при вступлении на престол, что будет свято соблюдать закон о Священном короновании, закон о престолонаследии, и решает отречься и за себя, и за сына в пользу Михаила – брата Михаила объявить Императором, а самому вместе с сыном уехать за границу. Опять же нарушить все законы ради того, чтобы остаться с собственным ребёнком, пусть и больным.

В. В. Шульгину и А. И. Гучкову, к их великому удивлению, Император при встрече в Пскове сказал: «Ранее вашего приезда, после разговора по прямому проводу генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной Думы я думал в течение утра, и во имя блага, спокойствия и спасения России я был готов на отречение от престола в пользу своего сына. Но теперь, ещё раз обдумав своё положение, я пришёл к заключению, что ввиду его болезненности мне следует отречься одновременно и за себя, и за него, так как разлучаться с ним не могу».

Отречение подписано 15-ю часами 2 марта. Но это фальсификация самого Николая II. На самом деле только поздним вечером 2 марта в Пскове, в салоне-вагоне Императорского поезда «Государь Николай Александрович признал за благо отречься от престола государства российского и сложить с себя верховную власть». Начальник штаба Северного фронта генерал Юрий Данилов не смог от отчаяния сдержать слёз, когда происходило отречение. Он пишет это в своих воспоминаниях.

Может быть, можно было попытаться арестовать Рузского, назначить верного генерала Данилова на его место командующим Северным фронтом, что-то ещё сделать… Но Государь вновь ничего не сделал, он мечтал только об одном – быстрее встретиться с Императрицей, воссоединиться с семьёй. Поэтому он подписал отречение.

«Если здесь есть юридическая неправильность… – передаёт в „Днях" свои тогдашние мысли Василий Витальевич Шульгин. – Если Государь не может отрекаться в пользу брата… Пусть будет неправильность!.. Может быть, этим выиграется время… Некоторое время будет править Михаил, а потом, когда всё угомонится, выяснится, что он не может царствовать, и престол перейдёт к Алексею Николаевичу… Всё это, перебивая одно другое, пронеслось, как бывает в такие минуты… Как будто не я думал, а кто-то другой за меня, более быстро соображающий… И мы согласились…»

3 марта, в пятницу, Государь делает свою ставшую знаменитой запись в дневнике: «В час ночи уехал из Пскова с тяжёлым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман».

4-го он написал: «Спал долго и крепко. Проснулся далеко за Двинском. День стоял солнечный и морозный. Говорил со своими о вчерашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре. В 8.20 прибыл в Могилёв».

3 марта, то есть ещё до того, как Государь вернулся из Пскова в Могилёв, начальник штаба Ставки генерал Алексеев понял, что произошло. Обращаясь к командующим фронтами, он написал: «Никогда себе не прощу, что, поверив в искренность некоторых людей, послушал их и послал телеграмму командующим фронтами по вопросу об отречении Государя от престола». Михаил Васильевич Алексеев так этого и не простит себе никогда. Больной, рано постаревший человек, он возглавил Белое движение и умер от болезни почек в сентябре 1918 года на боевом посту, в Екатеринодаре, борясь с коммунистической властью.

Но дело было сделано. Великий князь Михаил Александрович не принял престол. И тут он поступил совершенно разумно. Как отмечал В. Д. Набоков (отец писателя): «Принятие Михаилом престола было бы ab initio vitiosum, с самого начала порочным». Потому что он не имел прав на престол – это нарушало все российские законы. И, кроме того, Михаил, женатый морганатически на дважды разведённой авантюристке Шереметьевской, получившей в 1915 году титул графини Брасовой, не имел права и по этой причине занимать Императорский престол. Сам Император Николай Александрович лишил его в 1912 году прав на наследование престола и выслал за границу. Высочайший манифест, данный в Царском Селе 30 декабря 1912 года, гласил: «Манифестом Нашим, данным в 1 день Августа 1904 года, Мы, на случай кончины Нашей прежде достижения Любезнейшим Сыном Нашим Его Императорским Высочеством Наследником Цесаревичем и Великим Князем Алексеем Николаевичем совершеннолетия, назначили Правителем Государства, до Его совершеннолетия, Брата Нашего Великого Князя Михаила Александровича. Ныне Мы признали за благо сложить с Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Александровича возложенные на Него Манифестом Нашим от 1-го августа 1904 года обязанности».

Только Мировая война позволила Великому князю вернуться в Россию, чтобы защищать родину. Но прав на престол Император брату так и не вернул.

Поэтому Император вручал брату престол, прекрасно зная, что он не имеет права им владеть. Государь 25 лет управлял страной, он правовые нормы знал отлично. Так что передача престола брату, которого он сам за четыре года до того лишил всякой надежды на престол, была ещё одним странным действием Императора.

Великий князь Михаил спросил Родзянко в Петрограде, когда собрались 3 марта Родзянко, Милюков, ещё целый ряд деятелей только что созданного Временного правительства: «Можете ли вы мне гарантировать безопасность, если я приму престол?» Родзянко, по его воспоминаниям, ответил: «Единственное, что я вам могу гарантировать, Ваше Высочество, это умереть вместе с вами». После этого Михаил решил престол не принимать. И в тот же день 3 марта издал Манифест об отказе от престола.

«1917 г., МАРТА 3

ОБ ОТКАЗЕ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА ОТ ВОСПРИЯТИЯ ВЕРХОВНОЙ ВЛАСТИ ВПРЕДЬ ДО УСТАНОВЛЕНИЯ В УЧРЕДИТЕЛЬНОМ СОБРАНИ ОБРАЗА ПРАВЛЕНИЯ И НОВЫХ ОСНОВНЫХ ЗАКОНОВ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО

Тяжкое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне Императорский всероссийский престол в годину беспримерной войны и волнений народных.

Одушевлённый единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял я твёрдое решение в том случае восприять верховную власть, если такова будет воля Великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием чрез представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные законы государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облечённому полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.

Михаил»

В этом манифесте есть странные слова о том, что Великий князь Михаил просит всех граждан державы российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облечённому полнотой власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок на основе всеобщего прямого равного и тайного голосования Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.

Правда, Михаил здесь не повелевает, а просит, но тем не менее эта просьба Михаила оказалась единственной юридической формулой, которая легла основанием власти Временного правительства. Временное правительство никакого права на власть не имело.

«С юридической точки зрения, – замечает творец этой формулы Владимир Набоков, – можно возразить, что Михаил Александрович, не принимая верховной власти, не мог давать никаких обязательных и связывающих указаний насчёт пределов и существа власти Временного Правительства. Но мы в данном случае не видели центра тяжести в юридической силе формулы, а только в её нравственно-политическом значении. И нельзя не отметить, что акт об отказе от престола, подписанный Михаилом, был единственным актом, определившим объем власти Временного Правительства и вместе с тем разрешившим вопрос о формах его функционирования, – в частности (и главным образом) вопрос о дальнейшей деятельности законодательных учреждений».

Князь Львов имел право на власть, но только как премьер-министр Императора. После отречения Императора он никакой власти уже не имел. Временное правительство никакой власти не имело. Образовалась властная пустота, аномия. И в этой ситуации может управлять только тот, кто или восстановит легитимность власти (скажем, признает власть Цесаревича Алексея, что никто не хотел делать в России), или применит грубое насилие. Это сделали социалисты через Совдеп и потом довершили большевики.

Февральскую революцию от других революционных переворотов отличало множество особенностей. Но самой поразительной чертой была скорость, с которой рухнуло Российское государство. Так, словно величайшая в мире Империя, занимавшая одну шестую часть суши, была каким-то искусственным сооружением, не имеющим органического единства, а вроде бы стянутым верёвками, концы которых держал монарх в своей руке. И когда монарх ушёл, скрепы сломались, и всё сооружение рассыпалось в прах… Русский народ, избавившись от царизма, на который навешивал вину за все свои невзгоды, застыл в оцепенении на пороге новообретённой свободы. Совсем как та дама из рассказа Бальзака, которая так долго хворала, что, когда наконец излечилась, решила, что её поразил новый недуг»[14].

Таким образом, в ночь со 2 на 3 марта, видимо где-то в 11 часов ночи 2 марта, около полуночи перед 3 марта, в России перестала существовать государственная власть. Попытки как-то слепить законы старой России с новым Временным правительством продолжались, как вы знаете, с марта по октябрь, но закончились Октябрьским переворотом. И мы живём сейчас в продолжении ситуации, созданной именно Октябрьским переворотом.

Вот так, дорогие друзья, произошла эта удивительная революция. Революция, которая в принципе могла бы легко не произойти. Крупнейший русский историк М. М. Карпович в своей книге «Императорская Россия» (Нью-Йорк, 1932 год) написал: «Едва ли правомерно утверждать, что революция была абсолютно неизбежна. России предстояло решить много трудных и запутанных задач, но возможность их мирного решения отнюдь не исключалась. Война сделала революцию вероятной, но лишь человеческая глупость сделала её неизбежной»[15]. Увы, с этим выводом приходится согласиться.

Я бы хотел закончить эту лекцию словами опытного политика, участвовавшего в Первой Мировой войне в ранге министра, иностранца, очевидца гибели Российской Империи в феврале 1917 г. – Уинстона Черчилля. В своём многотомном труде «Всемирный кризис», созданном через десятилетие после 1917 года, он писал:

«Несомненно, ни к одной стране судьба не была столь жестока, как к России. Её корабль пошёл ко дну, когда гавань была уже видна. Она уже выдержала шторм. Жертвы были принесены, труды завершены, когда всё было брошено. Отчаяние и предательство овладели властью, когда задача была уже выполнена. Долгие отступления закончились, снарядный голод был преодолён: поставки оружия лились рекой. Армия, защищающая протяжённый фронт, стала сильнее, стала больше и лучше вооружена… Оставалось только держаться. Поверхностная мода нашего времени – списывать царский режим как слепую, прогнившую, ни к чему не способную тиранию. Но изучение тридцати месяцев войны с Германией и Австрией изменит это легковесное представление и заставит обратиться к фактам. Мы можем измерить прочность Российской Империи теми ударами, которые она выдержала, теми бедствиями, в которых она выжила, теми неисчерпаемыми силами, которые она проявила, и тем возрождением, которого она достигала… Бремя последних решений лежало на Николае II. На вершине, где события превосходят разумение человека, где всё неисповедимо, давать ответы приходилось ему… Несмотря на ошибки большие и страшные, тот строй, который в нём воплощался, к этому моменту выиграл войну для России. Вот его сейчас сразят… его и любящих его предадут на страдание и смерть. Его действия теперь осуждают, его память порочат. Остановитесь и скажите: а кто другой оказался пригоднее? В людях талантливых и смелых недостатка не было, но никто не смог ответить на те несколько простых вопросов, от которых зависела жизнь и слава России»[16].

Лекция 4. Двоевластие. Март – июль 1917 года

Итак, дорогие друзья, мы продолжаем отмечать столетие русской катастрофы. Лекцию назад мы говорили о днях Февральского переворота, и в основном наш взгляд был сосредоточен на Государе, на его отречении, на давлении на него. То есть мы были сосредоточены на том, как уходила прежняя власть. А теперь мы посмотрим на то, как приходила новая власть, что приходило на смену и как пришло.

Два эти процесса, естественно, шли параллельно, причём процесс формирования новой власти даже чуть-чуть опережал – это тоже естественно – разрушение и гибель прежней власти. Уже в ночь с 26 на 27 февраля 1917 года от имени Императора последний председатель Совета министров старой России Николай Дмитриевич Голицын подписал указ о перерыве в заседаниях Государственной Думы. Днём этот указ был зачитан самим депутатам. «Самоубийство Думы совершилось без протеста», – пишет П. Н. Милюков.

Впрочем, тут же 27-го во второй половине дня возникло стихийное совещание активных членов Государственной Думы, собралось где-то 50–70 человек. В соседнем зале Таврического дворца, рядом с залом заседаний Парламента, обсуждалось, что, собственно, делать дальше. За стеной была улица, которая бурлила, улица, на которой уже пролилась кровь, улица, которой уже никто не управлял, по крайней мере из представителей власти. То есть было полное ощущение революции. И в то же время думцы понимали, что они не могут выйти за пределы закона. Одно за другим предлагались решения. Первое – не признавать указ Императора, зачитанный им князем Голицыным, и возобновить заседания Думы. Это – безусловное неповиновение власти Императора. Другое – объявить Думу Учредительным собранием – это и того больше. Учредительное собрание – институт, который создаётся для учреждения государства. Старое государство в таком случае считается разрушенным до основания. А эти люди – думцы – были выбраны при старом режиме. Кто они такие, чтобы учреждать новое государство? Они имеют легитимность (слово «легитимность» нам ещё много раз придётся вспомнить), данную им старой властью, они выбраны народом и выбраны в орган, который образован в соответствии с Основными законами Российской Империи 1906 года. Так что превратить себя в Учредительное собрание думцы никак не могут: отказавшись от старого мандата, они теряют право и на новый.

Другие предлагали передать власть Совету старейшин Думы. Да, есть старейшины Думы, но, собственно, какую власть им передать? Предлагали даже провозгласить военную диктатуру. В конце концов остановились на самом безобидном и, в общем-то, остающемся в рамках законов Российской Империи решении: создать временный комитет Государственной Думы для сношения с лицами и учреждениями. Лица – это Император и его представители, учреждения – это министерства и другие государственные ведомства России.

Вечером 27 февраля был намечен состав Временного правительства и после короткого обсуждения двух кандидатур на должность председателя Совета министров: Михаила Владимировича Родзянко и князя Георгия Евгеньевича Львова – был выбран как более деятельный, более активный, менее связанный со старым режимом, не «медведь» Родзянко, а князь Львов. Царь утвердил Георгия Львова председателем правительства в день своего отречения, то есть он успел стать легитимным главой правительства России. Царь уволил Голицына, назначил Львова и фактически передал Думе право на создание ответственного перед ней правительства. «Вы хотите Львова – пожалуйста, пусть будет Львов». Мечта последнего двенадцатилетия всех мало-мальски либеральных политиков, включая кадетов и октябристов, – правительство, ответственное не перед Царем, а перед Думой, – эта мечта была осуществлена, и осуществлена законно. Царь приобрёл статус конституционного монарха британского образца. Это ещё всё успел сделать Император Николай II. И всё это было, безусловно, законно, то есть в рамках законов Российской Империи.

Но всё дальнейшее выглядело намного более сомнительным. Император Николай II отрёкся незаконно в пользу Великого князя Михаила. Великий князь отрёкся ещё более незаконно в пользу Временного правительства: «прошу всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему» – это была формула отречения Великого князя Михаила. В этой формуле какую-то, казалось бы, легитимность Временное правительство получало, но надо помнить, что сам Великий князь Михаил никаких прав на престол не имел, и это прекрасно знали все юридически грамотные люди. То есть Император Николай Александрович нарушил право, и это нарушение права не оставляло никаких возможностей для Великого князя Михаила.

У Временного правительства единственная легитимная юридическая зацепка – это назначение князя Георгия Евгеньевича Львова председателем Совета министров. Других зацепок не было. То, что Временное правительство состояло из депутатов Государственной Думы, – это опять из той же области нелигитимного. Государственная Дума избрана при старом режиме, и, собственно говоря, какое право она имеет выходить за пределы своих полномочий? Как депутаты, члены Государственной Думы имеют определённые права, а как министры – не имеют никаких прав.

Временное правительство усугубило свою незаконность одним удивительным и очень значительным поступком. Государственная Дума, которой из своего состава был избран Временный комитет Государственной Думы, а потом и Временное правительство, эта Государственная Дума была, понятно, законным учреждением, избранным осенью 1912 года, и её пятилетний срок истекал как раз в октябре 1917 года. И она могла продолжать заседать до этого срока, принимать законы, бюджет. Дума имела очень широкие права. Надо было как-то решить проблему с Государем, потому что законы вступали в силу после контрассигнации, то есть подписи их Государем. И, собственно, на это и рассчитывали участники переворота, которые везли проект отречения в Псков. Но Думу ни разу не созвали. Поразительно, что Временный комитет Государственной Думы и Временное правительство, по почину Думы, как только что было сказано, созданное, ни разу не созвало заседание Государственной Думы, тем самым прямо нарушая Основные законы Российского государства и законы о статусе Думы. Потому что нельзя было Думу распускать более чем на месяц, на два месяца максимум. И соответственно, её надо было вновь созвать после роспуска 27 февраля, но её не созвали ни разу.

Ни разу не созвали по той простой причине, что боялись – Дума не поддержит, не одобрит решения Временного правительства, что она «слишком реакционна». А без одобрения парламента Временное правительство не имеет права издавать законы. Соответственно, Временное правительство тут же вышло за пределы своего легитимного пространства, и надо сказать, что об этом очень откровенно пишет Павел Николаевич Милюков в своих воспоминаниях. 2 марта в три часа дня он выступал перед публикой в Таврическом Дворце. «Мне был поставлен ядовитый вопрос: „Кто вас выбрал?" Я мог прочесть в ответ целую диссертацию. Нас не „выбрала" Дума. Не выбрал и Родзянко по запоздавшему поручению Императора. Не выбрал и Львов, по новому, готовившемуся в Ставке царскому указу, о котором мы не могли быть осведомлены. Все эти источники преемственности власти мы сами сознательно отбросили. Оставался один ответ, самый ясный и убедительный. Я ответил: „Нас выбрала русская революция!" Эта простая ссылка на исторический процесс, приведший нас к власти, закрыла рот самым радикальным оппонентам. На неё потом и ссылались как на канонический источник нашей власти»[17]. Вот что пишет Милюков в своих воспоминаниях. Однако он же признаёт, что это решение было не что иное, как Rechtsbruch, то есть разрыв в праве.

Для нас, привыкших за сто лет жить в бесправии, Rechtsbruch – это незаметная вещь. Об этом мы не вспоминаем, об этом в учебниках не пишут. Но очень плохо, что мы об этом не вспоминаем и в учебниках об этом не пишут. Плохо потому, что это важно знать. И, в частности, очень важно знать именно нам и сейчас, потому что в любой момент мы можем войти в ситуацию, юридически похожую на ситуацию, которая была сто лет назад. И мы должны понимать наши возможности и таящиеся перед нами опасности. Вот эти слова: «нас выбрала русская революция» – надо бы под страхом уголовного преследования запретить, потому что разрыв в праве – это страшная вещь. Когда говорят, что «выбрала революция», это значит – не выбрал никто. У революции нет своей воли, есть воля людей. И у людей может быть законной только та воля, которая облечена в форму некоторых законных институций. Скажем, выборов, дум, парламентов, самоуправления, чего-то ещё. Когда власть захватывается незаконно, это всегда власть не от Бога, это – аналог грабежа, аналог кражи. А краденая вещь никогда не принесёт счастья никакому своему обладателю. Что и произошло в России очень скоро.

Только законная передача власти, только законная передача вещи законным дарением, наследованием, покупкой делает пользование ею не опасным, а благоприятным для человека. Так же и власть. Власть не должна быть краденой. Поэтому озаботиться правильной передачей власти – это важнейшая задача политиков. Иначе мы, как говорится, из огня попадём в полымя. И вот сейчас мы переходим к тому, что произошло в этой проруби, в полынье сто лет назад.

Последний раз голос бывшего правителя России прозвучал громко 8 марта 1917-го. Он должен был прозвучать на всю страну, но это его письмо скрыли. Говорят порой о его фальсификации. Я изучал специально этот вопрос. Я сейчас прочту это обращение от 8 марта, сделанное в Ставке через шесть дней после отречения. Конечно, это заявление не имеет законной силы, потому что Император уже отрёкся от престола, но оно имеет моральный авторитет.

«В последний раз обращаюсь к Вам, горячо любимые мною войска. После отречения моего за себя и за сына моего от престола Российского, власть передана Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и Вам, доблестные войска, отстоять Россию от злого врага. В продолжение двух с половиной лет Вы несли ежечасно тяжёлую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы. Кто думает о мире, кто желает его – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же Ваш долг, защищайте доблестную нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайте Ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу. Твёрдо верю, что не угасла в Ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Великой Родине. Да благословит Вас Господь Бог и да ведёт Вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий. 8-го марта 1917 г. Ставка. НИКОЛАЙ».

Это обращение, полное трагизма, сохранилось в рукописи самого Императора Николая. Но в нём, интересное дело, отсутствуют те куски, которые связаны с подчинением Государственной Думе и Временному правительству. Но опять же интересный момент: они не просто отсутствуют, а в этих местах рукой, видимо, Николая поставлен значок, как бы подразумевающий пропуск. Это не позднейшие интерполяции в текст, а он сам предполагал, что в этих местах в текст должны быть сделаны вставки. Эта рукопись стала основой документа, где всё это уже есть, – отпечатанного на машинке текста, подписанного Николаем II.

На основании этих деталей некоторые учёные предполагают, что отрёкшийся Император что-то написал, а всё остальное вписали и без его ведома опубликовали, – это не так. По всей видимости, он не знал, какие формулировки использовать, когда речь должна идти о Временном правительстве, Государственной Думе и их новых функциях, которые выходили за пределы его разумения российского государственного права. Поэтому он эти места оставил пустыми и сказал каким-то близким людям: «Сформулируйте». И когда они были сформулированы и текст был напечатан, Николай Александрович его подписал.

Там ещё есть несколько стилистических исправлений, по сравнению с рукописью, которые большого значения не имеют. Этот текст говорит о том, что Николай II, назначив премьер-министра, советует (он уже не может приказать) армии подчиняться Временному правительству. Он, как и его брат Михаил, говорит о Временном правительстве как о законном органе. Так что практически все старые властные структуры Временное правительство признали, но юридического права управлять страной без монархической власти, когда в стране не проведены выборы и не установлена другая форма правления, скажем президентская, и без Думы, которая существует и которая сформировала это правительство, – без всего этого права управлять у Временного правительства нет. Само по себе, вне системы принятых в России властных установлений, Временное правительство – это абсолютно незаконная, ни на чём не основанная власть.

И это, надо сказать, прекрасно понимали юристы, понимал Милюков, понимал барон Борис Эммануилович фон Нольде, который был главным юридическим советником правительства. Это было достаточно ясно. Но это было ясно теоретически. Временное правительство, возникнув, тут же принимает декларацию о своём всевластии. Вот эта декларация от 3 марта.

«От Временного правительства

Граждане, Временный комитет членов Государственной Думы при содействии и сочувствии столичных войск и населения достиг в настоящее время такой степени успеха над тёмными силами старого режима, что он дозволяет ему приступить к более прочному устройству исполнительной власти.

Для этой цели Временный комитет Государственной Думы назначает министрами первого общественного кабинета следующих лиц, доверие к которым страны обеспечено их общественной и политической деятельностью».

И перечисляются члены Совета министров. Совет министров кадетско-октябристско-прогрессистский. Милюков, министр иностранных дел, – кадет. Гучков, военный и морской министр, – октябрист. Министр путей сообщения Некрасов – кадет. Министр торговли и промышленности Александр Иванович Коновалов – прогрессист. Министр народного просвещения Александр Аполлонович Мануйлов, народник, довольно левый, – единственный непартийный человек в правительстве. Терещенко, министр финансов, – прогрессист. Обер-прокурор Святейшего Синода Владимир Николаевич Львов – октябрист. Министр земледелия Андрей Иванович Шингарев – кадет. Министр юстиции Александр Фёдорович Керенский – эсер, единственный социалист. Государственный контролёр Иван Васильевич Годнев – октябрист. И министр по делам Финляндии Фёдор Измаилович Родичев – кадет.

Вот первый состав Временного правительства. Перед ним открывалось несколько возможностей. Первая возможность – это как можно быстрее восстановить легитимность и залатать разрыв в праве. Теоретически тогда это было возможно. Надо было созвать сессию Государственной Думы, приступить к подготовке выборов в Учредительное собрание и без спешки, после достижения победы в войне с Центральными Державами, их провести. Не забудем, что идёт тяжёлая война и на 12 апреля намечено всеобщее наступление стран Антанты. Война должна была завершиться победой Антанты, по расчётам её штабов, к ноябрю 1917 года.

Также как-то надо было срочно решить проблему с престолонаследием. Скорее всего, надо было объявить, что отречение Николая II незаконно, и хотя он сам за себя отрёкся, и это непреложный и неотменимый факт, но после этого автоматически вступает в действие Основной закон Российского государства, и Императором провозглашается несовершеннолетний Алексей при регентстве Великого князя Михаила. И всюду власть устанавливается.

А Верховным главнокомандующим сам Николай II вместо себя назначил своего дядю, бывшего Верховного главнокомандующего, Великого князя Николая Николаевича. Вот, собственно, всё. Командующие фронтами, министры, всё сохраняется. Это путь государственной стабилизации с минимальными издержками из-за революционной смуты. Но по этому пути Временное правительство не пошло.

Второй путь – это грубой силой подавлять любую попытку сопротивления новой власти, не пытаясь её легитимировать и пренебрегая тем, что она незаконна. Это диктатура. Потом большевики пошли этим путём. Ленин так и сказал, что диктатура – это ни на чем не основанная, на силу опирающаяся абсолютная власть[18]. Вот второй вариант. Он очень предосудительный. Это кровь. Это насилие. Это потом очень трудное возвращение к легитимности, и всегда очень проблематичное. Но, по крайней мере, это понятный путь. Временное правительство на него, слава Богу, не встало.

И третий путь – не делать ничего. То есть захватить власть и делать вид, что ты имеешь законную власть, когда все вокруг знают, что эта власть незаконна, но при этом к повиновению не принуждать. Уговаривать, а не насильничать. Вот, собственно, по этому третьему пути и пошло Временное правительство.

Что получилось? Получилось следующее. Мы уже с вами слышали на предшествующей лекции о революции, что 27 февраля Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, так называемый Совдеп, захватил Таврический дворец. Захватил его с насилием и кровопролитием. В другом описании, автор которого Василий Витальевич Шульгин не знал, видимо, факта силового захвата, повествуется: «Распущенная Государственная дума была пуста. Затем растерянные депутаты в количестве 30–50 человек устроили заседание, и тут же на их глазах начали собираться субъекты, совершенно им неизвестные. Вначале они робко бродили и застенчиво смотрели по сторонам, а затем, освоившись и увеличившись числом, потребовали отвести им особое помещение. Испуганные думцы не смели перечить. Так получил жизнь первый Совет рабочих и солдатских депутатов». Это всё происходило 27 февраля.

На заседании вечером 27 февраля собралось уже около 250 депутатов Совдепа, большинство из которых были солдатами. Был избран Исполком этого Совета во главе с меньшевиком Чхеизде, его заместителями стали эсер Александр Федорович Керенский и меньшевик Скобелев. Вот именно это заседание вечером 27 февраля 1917 года осталось в воспоминаниях Шульгина «Конь вороной», где он описывает, как в зале, в котором он когда-то видел блестящих депутатов, министров и премьеров, где произносил речи Столыпин, солдаты лузгали семечки, плевались, похохатывали. Шульгин возмущённо взывает: «Пулемётов бы сюда, пулемётов!» Но было поздно. Пулемёты были в руках у толпы. У депутатов пулемётов не было.

Совдеп сразу же очень хорошо освоился. Он руководил толпой. Революция произошла совсем не так, как предполагали по своей теории Милюков и Гучков. Это был не верхушечный переворот, это был выход на сцену народа, выход масс. И народную массу представляли не они, депутаты и министры – их люди считали буржуями, господами, – а улица и Совет. Совет меньшевистско-эсеровский. В то время большевиками там и не пахло. Но этот Совет и эту революцию восторженно встретила вся Россия. Это невероятно, но это – факт. Можно привести только несколько свидетельств.

Михаил Родзянко 3 марта, когда уже Совдеп захватил Таврический дворец, сообщает генералу Алексееву: «Все мы здесь настроены бодро и решительно».

Генерал-адъютант Алексей Николаевич Куропаткин, тот самый, который был адъютантом Скобелева, потом неудачным главнокомандующим в Русско-японской войне, а во время революции – генерал-губернатором Туркестана, 8 марта, в день последнего послания Государя, записывает в дневник: «Чувствую себя помолодевшим и, ловя себя на радостном настроении, несколько смущаюсь, точно и неприлично генералу-адъютанту так радоваться революционному движению и перевороту. Ликую, потому что без переворота являлась большая опасность, что мы были бы разбиты и тогда страшная резня внутри страны стала бы неизбежна». Это – чувства самых верхов.

А вот с самых низов. Из солдатского письма с фронта того же 8 марта 1917 года в Калужскую губернию, в родную деревню: «Спасибо вам за память о нас, несчастных солдатах на фронте, оторванных волею ненавистного правительства (это ещё царское имеется в виду) от родных семей. Но теперь наконец свобода, помните, детки, это Великое счастье и нет больше бар, помещиков, начальства. Дорожите этой свободой и пользуйтесь ею вовсю»[19].

Масса людей перекрасилась в один день. Вот Городской голова Баку, Лука Лаврентьевич Быч, будущий лидер кубанских самостийников, а тогда городской голова ещё царского Баку, кубанский казак. О нём пишет один из очевидцев, Белов: «Он являл собой яркий образец мартовского социалиста. Давно ли этот самый Быч, ожидая в конце декабря 1916 года приезда в Баку на открытие Шиловского водопровода наместника Великого князя Николая Николаевича, распинался повсюду в своей преданности монарху и произносил в городской Думе и в других собраниях, и по случаю и вовсе не к случаю, горячие верноподданнические, патриотические речи. Теперь тот же самый Быч с пеной у рта охрипшим голосом произносил повсюду демократические, демагогические речи о торжестве революционного народа, свергшего наконец тирана-самодержца, и призывал к углублению завоевания революции».

Но, конечно, были и другие люди. Князь Алексей Татищев, молодой и, надо сказать, видный деятель Министерства земледелия и землеустройства, записал в свой дневник 3 марта: «Смутное ощущение как бы общего крушения всего». Он вспоминает, что один из его друзей, Александр Бык, «в день, когда пришло известие об отречении Государя, ушёл к себе и застрелился, оставив записку, в которой говорил, что теперь, когда Государя нет, – всё кончено, не для чего жить и он уходит. Дядя Бык, – заключает свой рассказ Татищев, – казался нам всем человеком очень славным, глубоко порядочным, но недалеким. И уж во всяком случае, не „героем". А оказалось…»[20].

Полковник Сергей Зубатов, тот самый полковник, который перед 1905 годом образовал легальные профсоюзы, получив известие об отречении Императора и Великого князя, тоже покончил с собой. Генерал Деникин вспоминает, что, когда зачитывался манифест об отречении Николая II, «…местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слёзы».

Как видим, были разные настроения, но доминировавшее настроение, которое всё усиливалось в первые мартовские дни, было настроение ликования. Даже Синод русской церкви 6 марта, на первом после отречения заседании, не придумал ничего лучше, как благословить по всем церквям Империи возглашать многие лета Временному правительству. Синод, который, казалось, был оплотом старого режима, просил Всевышнего даровать России на многие годы Временное правительство. Синодалы курьёз этой формулы в ликовании не замечали.

И в этой странной ситуации единственный, кто не медлил, а сразу перешёл от многих пышных слов к делу, – это Совдеп. Николаю Семёновичу Чхеидзе, лидеру Совдепа, предложили пост министра во Временном правительстве так же, как и Керенскому. Он же был депутат Думы от меньшевиков. Но Чхеидзе отказался. Принцип Совета был иной – давление на Временное правительство извне. То есть мы, Совет, не входим в правительство, но давим на правительство извне.

И вечером 1 марта, ещё до отречения Государя, Совдеп уже формулирует ультиматум Временному правительству: или улица вас поддерживает, и вы делаете то-то и то-то, или если вы этого не делаете, то улица вас свергает и создаёт новое правительство.

Этот ультиматум состоит из нескольких пунктов: выборы в Учредительное собрание, всеобщая амнистия за все преступления, в том числе и уголовные, роспуск полиции, замена её милицией, политические права всем военным вне строя, включая право агитации за прекращение войны, невывод революционных войск из Петрограда. Эти требования, которые нам сейчас кажутся ситуативными, на самом деле разрушали всю государственную систему. Выборы Учредительного собрания, а о ещё вчера заседавшей Думе ни слова. Всеобщая амнистия: выходят на свободу и вливаются в революцию люди, которые были террористами, бомбометателями, экспроприаторами банков, а заодно и уголовники. Роспуск полиции – у правительства нет своего приводного ремня к принуждению, а старой полиции уже нет, милиция непонятно когда будет создана и что это такое – какой-то «вооружённый народ». Ну и наконец, политические права военнослужащих вне строя – это значит, что фактически разрушается армия, армия превращается из боеспособной силы в политический митинг.

А невывод войск Петроградского гарнизона – это совершенно особая тема. Это значит, что огромное количество вооружённых людей не желает идти на фронт, их же там убьют или ранят. Зачем? Кому это надо? Тем более идёт революция. Лучше орать «мир без аннексии и контрибуции» и при этом оставаться в тылу. А воюют пусть те, кто хочет, кто-то другой, «дядя». Но, соответственно, эти люди будут преданы революции полностью, потому что если победит контрреволюция и их отправят на фронт, то понятно, что все их желания хорошо и уютно жить в тылу не осуществятся. Так что этим решением Совдеп тут же создал в Петрограде свою армию. Вот так умно это было сделано.

Совдеп внешне состоял из нескольких людей, которые были депутатами парламента: Церетели, Скобелев, Чхеидзе, но за ними стояли два человека, которые не были депутатами Парламента. А эти два человека и были людьми, которые выработали эту декларацию и продавили её принятие. Они формально не занимали высших постов Совдепа, хотя и входили в него. Это Николай Николаевич Суханов-Гиммер, сын обрусевшего немецкого дворянина и акушерки, человек с очень сложной судьбой, с очень сложной судьбой его родителей. Собственно говоря, с его отца писал Лев Николаевич Толстой рассказ «Живой труп», потому что именно он по соглашению с женой инсценировал самоубийство. Жена хотела выйти снова замуж, но она была в законном браке. Муж – благородный человек, Николай Гиммер-старший, инсценировал самоубийство, чтобы жена стала свободной, но потом всё это было обнаружено, и их посадили на год в тюрьму. Ребенок рос неприкаянный, один, и очень рано примкнул к революционерам. Второй человек – это Овший Моисеевич Нахамкис, который известен как Стеклов. Вот, собственно, два эти человека: немец и еврей – и стояли в то время за Совдепом как его главный идейный мотор. И очень чётко, очень ясно проговорили эти требования, и тут же эти требования были приняты Временным правительством.

Я не зачитал вам вторую часть декларации Временного правительства, но она важна, потому что это именно то, чего требовал Совдеп. Это было полное разрушение государственных основ. Временное правительство тут же облекло требования Совдепа в юридические формы. После принятия этой декларации речи о сохранении легитимности власти и плавном переходе от, скажем, монархии дуалистического типа к очень мягкой конституционной монархии или даже к республике, но законном переходе, вести было невозможно. Разверзалась бездна правового провала.

Вот это постановление Временного правительства, изданное в день отречения Великого князя Михаила:

«В своей настоящей деятельности кабинет будет руководствоваться следующими основаниями:

1. Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям и аграрным преступлениям и т. д.

2. Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек с распространением политических свобод на военнослужащих в пределах, допускаемых военно-техническими условиями.

3. Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений.

4. Немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, тайного и прямого голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны.

5. Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчинённым органам местного самоуправления.

6. Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования.

7. Неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении.

8. При сохранении строгой военной дисциплины в строю и при несении военной службы – устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам. Временное правительство считает своим долгом присовокупить, что оно отнюдь не намерено воспользоваться военными обстоятельствами для какого-либо промедления в осуществлении вышеизложенных реформ и мероприятий.

Председатель Государственной Думы М. В. Родзянко.

Председатель Совета министров кн. гг Е. Львов.

Министры: П. Н. Милюков, Н. В. Некрасов, А. И. Коновалов, А. А. Мануйлов, М. И. Терещенко, Вл. Н. Львов, А. И. Шингарев, А. Ф. Керенский.

Петроград 3 марта 1917 года»

Совдеп прекрасно понимал, что надо делать, но не понимал, как это надо формулировать, там не было людей с юридическим высшим образованием. И вообще он не умел организовывать жизнь, он умел разрушать. Он ничего и не организовал за все эти месяцы. И когда надо было организовать людей, например написать документ или организовать солдат в Петрограде, он всегда прибегал к помощи Временного правительства, которое через соответствующие комитеты, через старые связи с городским самоуправлением и земством налаживало всё необходимое.

В этом и суть двоевластия. Когда-то Милюков сказал очень неосторожные слова. Он сказал во время заседания Второй Думы: «Мы выступаем на сцене, а шум за сценой создают другие». Имеется в виду шум улицы революции. Вот теперь так оно и получилось, только совладать с этим шумом других Милюков уже не мог, как он наивно думал в 1906 году.

Посмотрим на позиции этого постановления.

«Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям и аграрным преступлениям и т. д.» – граница законного и беззаконного стёрта. Фактически объявляется вседозволенность беспредела. И тут же стали отбирать землю у купцов и помещиков, жечь усадьбы, устраивать кровавые самосуды среди крестьян.

Второе: «свобода слова, печати, союзов, собраний, стачек с распространением политических свобод на военнослужащих в пределах допускаемых военно-технических условий». Военно-технических условий никто не знал, поэтому вышел Приказ № 1 Совета рабочих и солдатских депутатов, который фактически уничтожал дисциплину в армии.

Третье: «отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений». Это безусловный плюс, и это надо было делать в любом случае.

Четвёртое: «немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, тайного и прямого голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны». Верное решение, но нет указания о том, кто до этого будет осуществлять власть, что делать Думе – об этом ни слова не сказано.

Пятое: «замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчинённым органам местного самоуправления». Это была огромная проблема. Полицейских уже повсюду убивают как представителей старого режима. Они спасаются, они уходят, можно сказать, в подполье, переодеваются и т. д., но всё равно их убивают, особенно в маленьких городках. Полицейский околоточный, участковый должен знать свой участок, и его должны знать обитатели его участка. Поэтому скрыться невозможно. Кто приходит им на смену? В общей сумятице в милицию в основном записываются люди, которые вчера вернулись с каторги, вот эти самые, по амнистии вышедшие люди. Или по крайней мере, они очень быстро добиваются верховенства в органах народной милиции над другими людьми. Милиция никого не охраняет.

Что касается органов местного самоуправления, опять же, следующий пункт: «выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования». Да, эти выборы были проведены. Да, это было нужно. Да, вместо сословного надо было сделать равные права для всех на местном уровне. Но этот огромный слом всей системы самоуправления, проведённый одномоментно, оставлял огромную русскую провинцию, и города, и сельскую местность, без самоуправления как такового, потому что на этих выборах выбирали непонятно как, не по правильной манере, а выкрикиванием выбирали. И выбирали случайных людей в основном, к сожалению. Без полиции, без правильно действующих органов самоуправления огромная страна была предоставлена тому, кто сильнее и наглее других.

Седьмой пункт: «неразоружение и невывод из Петрограда войск и частей, принимавших участие в революционном движении». Войска тыла теперь люто ненавидят тех, кто сражается на фронте. И эта ненависть взаимна. Перед солдатами, сражающимися на фронте, теперь есть альтернатива – сражаться дальше или бежать в тыл. И Совдеп это прекрасно понимает. Потом на это будут давить большевики, когда с апреля уже начнётся ленинская агитация в России. Что вы там помираете на фронте? Втыкайте штык в землю и назад, к бабе. Что вы мучаетесь? Но пока многие солдаты на фронте считали, что надо воевать. Поэтому они люто ненавидели тех, кто, сидя в тылу, заведомо не желают идти на фронт. Между армейскими частями и тыловым гарнизоном Петрограда возникла очень большая ненависть, которая один раз спасла от революции, от большевицкого переворота. Но только один раз. После этого уже всё было кончено.

И наконец, восьмое: «при сохранении строгой военной дисциплины в строю и несении военной службы – устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам». Временное правительство считает своим долгом присовокупить, что оно отнюдь не намерено воспользоваться обстоятельствами для какого-либо промедления в осуществлении вышеизложенных реформ и мероприятий.

Более четырнадцати тысяч петиций пришло в поддержку Временного правительства после заявления этой декларации. Со всей страны, от сельских сходов до союзов предпринимателей. В общем, все поддержали Временное правительство, не понимая, что на самом деле Временное правительство становится ширмой для того, что само себя наименовало революционной демократией. Совдеп устами Чхеидзе (он был хороший председатель, как пишут, но плохой руководитель, т. е. он очень респектабельный бородатый грузинский дворянин из Кутаисской губернии) вел заседания, и было ощущение, что это вроде бы и что-то совершенно новое, не царское, но в то же время солидное. Потом он станет министром грузинского правительства. Но тут он был нужен для того, чтобы стать красивой ширмой, скрывающей истинные цели Совдепа.

Вторым человеком был, естественно, Керенский, человек своеобразный, которому была суждена блестящая, но очень короткая карьера. Человек, который, безусловно, был одержим манией власти. Для него Наполеон был идеалом. Он даже руку так же держал за лацканом сюртука. Он говорил, что её ему кто-то грубым рукопожатием повредил сустав, но это всё чепуха. Он работал под Бонапарта, как мог. Ему от Бога был дан великолепный ораторский талант. Говорят, что было два замечательных оратора в России, это Керенский и Троцкий. Они разжигали любую толпу и умели обращаться и к Думе, и к самой примитивной солдатской массе. Керенский, как сообщает один из близких ему врачей, дня не мог прожить без кокаина. Это был человек, который сам себя позиционировал как верующего православного христианина. Он был очень сложное существо. Как и некоторые иные министры – их можно назвать по списку: Коновалов, Терещенко и Некрасов, – он был известным деятелем масонства. И мы, кстати говоря, знаем, что и многие деятели Совдепа были масонами. Меньшевики. Про большевиков я ничего сказать не могу, но Дан, например, был масоном, и многие другие. Между ними были какие-то связи, их, кстати, не мог понять Милюков. Милюков пишет в своих воспоминаниях: «Я видел, что между частью Временного правительства и Совдепа есть какие-то доверительные отношения». Но он совершенно не мог понять, что это и откуда они. Только потом, уже прочтя книгу Каткова о Февральской революции, кое-что ещё он понял, что это дружба масонской ложи. Мы не знаем до конца, что там было, какие были договоренности, мы вообще этого не знаем. Я не хочу на этот счёт фантазировать, не надо демонизировать масонов, но присутствие масонов в русской революции на важнейших ролях – это безусловный факт.

Совет рабочих и солдатских депутатов уже 3 марта принуждает Временное правительство отказаться от своих обязательств, которое давало Временное правительство Николаю II, и подписать указ об аресте Николая и прочих членов династии Романовых. Так там написано: «И женщин из дома династии Романовых», в том числе и Великого князя Михаила, и Великого князя Николая Николаевича. Даются специальные указания по отношению к Николаю Николаевичу, ввиду опасности арестовать его на Кавказе, предварительно вызвать его в Петроград и вести в пути строгое над ним наблюдение. То есть всё Совдеп предусмотрел. Император, не зная постановления Совета, 4 марта в Ставке формулирует свои просьбы к новой власти. Наивный человек, он думает, что имеет дело с порядочными людьми. «Беспрепятственный проезд в Царское Село, беспрепятственное пребывание в Царском Селе до выздоровления детей, беспрепятственный и безопасный выезд из России через Романов-на-Мурмане (Мурманск нынешний), возвращение в Россию после окончания войны для постоянного жительства в Крыму, в Левадии». Между тем уже принят указ об его аресте. И 7 марта Временное правительство постановило признать отрёкшегося Императора Николая II и его супругу лишёнными свободы и доставить отрёкшегося Императора в Царское Село для пребывания под арестом.

Петроградский Совдеп выбирает первый состав Центрального комитета Совета и создаёт контактную комиссию с Временным правительством. Контактная комиссия занимается тем, что указывает Временному правительству, что оно должно делать.

Состав Центрального комитета Совета рабочих и солдатских депутатов, то есть исполнительного органа Совдепа, избран солдатской массой. Да, конечно, выкриком, по спискам, которые плохо слышат и толком никто не читает. Но всё-таки какой-то контроль над выборами есть. И вот рабочие и солдаты Петрограда выбрали такой состав ЦК Совдепа: Никольский, Чхеидзе, Дан, Либер, Гоц, Гендельман, Розенфельд, Каменев, Саакян, Кушинский. То есть одно русское лицо, остальные поляки, армяне, евреи, грузины. Интересно, что «инородство» совсем не смущает русский народ Петрограда. Такой состав Совдепа – это воля народа. Настолько была велика ненависть к старой власти у низших сословий в тот момент, что они готовы были тому, кто предлагает им покончить со старым режимом, передать власть. Никакого великорусского шовинизма, никакого антисемитизма, ненависти к инородцам при этом нет и в помине.

Интересна позиция князя Георгия Львова. Князь Львов, который назначен министром – председателем Временного правительства, считался гением администрации, и, наверное, таким действительно был. Во время Русско-японской, а потом Первой Мировой войны он создал систему прекрасных лазаретов для раненых воинов. Его вообще называли русским американцем – «Львов-американец», потому что он был прекрасным организатором, какими, по представлению русских, были американцы. И тут Георгий Евгеньевич вдруг впал в невероятную апатию. «Я верю в великое сердце русского народа, преисполненное любовью к ближнему. Верю в этот первоисточник правды и истинной свободы, в нём раскроется вся полнота его славы, и всё прочее приложится», – объявляет князь премьер-министр.

В конце июля 1917-го, когда Г. Е. Львов уходил в отставку, он сказал: «Для того, чтобы спасти положение, надо было разогнать советы и стрелять в народ. Я не мог этого сделать». Вот такое было начало его премьерства, и такой – итог его добрых заявлений.

Понимаете, с одной стороны, народ, восставшая революционная толпа, жаждала того, что мы слышали в солдатском письме с фронта в Калужскую губернию: свобода – это возможность делать, что хочешь, а с другой стороны, министры Временного правительства, интеллигенция, люди культуры не считали себя в праве сказать «нет» этому народу, потому что от имени этого народа они говорили как минимум шестьдесят лет – народники, социалисты, депутаты Думы говорили и говорили о том, что ужасный царизм подавляет народ и народ обрёл свободу. Неужели в него стрелять из пулемётов и разгонять казачьими нагайками, как при «проклятом царизме»?

А депутаты Совдепа всё говорили от своего имени как абсолютная власть. Член Петросовета трудовик Станкевич вспоминает: «Разъезжали от имени комитета делегаты по провинции и в армии, принимали ходоков в Таврическом дворце, каждый, выступая по-своему, не считался ни с каким разговорами, инструкциями, постановлениями или решениями».

Старая власть исчезала, а новая возникала в общей анархии. Советы для народа были свои, Временное правительство – барское, это было общее настроение. И в апреле возникает первый реальный конфликт Временного правительства и Совдепа. Совдеп движется всё дальше к разрушению государственного порядка, он напирает всё больше, как бы проверяя Временное правительство – до какого предела вы выдержите. И вот конфликт возникает.

Сейчас из революционного Петрограда мы перенесёмся в Берлин. 22 марта (4 апреля нового стиля) 1917 года немецкий посланник в Берне посылает в Берлин телеграмму, в которой сообщает, что от имени группы русских социалистов, их вождей, Ленина и Зиновьева, секретарь Социал-демократической партии Германии обратился с просьбой о немедленном разрешении на их проезд через Германию и Швецию в Россию. Посланник заключает телеграмму словами: «Всё должно быть сделано, чтобы перебросить их в Россию как можно скорее. В высшей степени в наших интересах, чтобы разрешение было выдано сразу». Император Вильгельм на этот раз вполне согласен со своими социалистами и отдаёт распоряжение, чтобы русских социалистов перебросили через линию фронта, если Швеция откажется их пропустить.

В 15 часов 20 минут 27 марта (9 апреля) 32 русских эмигранта-социалиста выехали из Цюриха, в их числе было 19 большевиков, 16 членов бунда и 300 сотрудников Троцкого. 8 апреля (21 апреля по новому стилю) немецкое посольство в Стокгольме сообщает министру иностранных дел Германии: «Въезд Ленина в Россию прошёл успешно. Он работает точно так, как мы бы желали».

Революция застала Ленина врасплох, он не ожидал её. Но выводы из новостей он делает мгновенно. Уже 6 марта он телеграфирует в Петроград известные свои три тезиса: «Полное недоверие. Никакой поддержки новому правительству. Вооружение пролетариата – единственная гарантия. Никакого сближения с другими партиями».

Есть Временное правительство, есть Совдеп, который так или иначе сотрудничает с Временным правительством, используя его, делая его ширмой для своих действий, поступательно и медленно разрушает сложившуюся власть, чтобы, видимо, прийти самому к власти. Но ещё в стране есть большевики. Это третья сила, особая сила. И большевики устами Ленина уже 6 марта говорят: «Никакой поддержки Временному правительству». 6 марта! Правительство только сформировано, и уже – «никакого доверия»!

«Вооружение пролетариата – единственная гарантия». И это вооружение будет происходить. Какое «вооружение пролетариата»? Этот тот же невывод революционных войск из Петрограда. Полное разоружение патриотических чувств и всецелое сплачивание вокруг большевиков посулами той чудной жизни, которую они дадут следующему за ними народу в случае обретения ими власти. Потому что Ленин с самого начала говорит, что есть партия, которая может взять власть. Он это впервые публично сказал на Первом съезде рабочих и солдатских депутатов в июне 1917 года, но об этом он говорит и раньше, об этом он говорит в своих Апрельских тезисах, которые, только 4 апреля 1917 года вернувшись в Россию, он сказал во дворце Кшесинской. Ленин готов взять власть в любой момент. Вот есть двоевластие, а он требует для себя и своих соратников единовластия. И потому – никакого сближения с другими партиями. Речь идёт не о кадетах и октябристах, о них он вообще не вспоминает. Речь, конечно, идёт о меньшевиках, эсерах и народных социалистах, то есть о партиях левых, о партиях Совдепа. Никакого сближения с ними. Он тут же сориентировался, он тут же формирует свой пробивной блок.

Большевиков почти нет. В тот момент, когда Ленин пишет свою знаменитую телеграмму 6 марта, в Петрограде всего пять тысяч большевиков. В сравнении с меньшевиками и эсерами это ничтожная цифра, вообще о них можно забыть. И они совершенно не видны, у них в России нет ярких, известных «пролетариату» лиц. Не забудем, что Троцкий на тот момент ещё никакого отношения к большевикам не имеет. Он сторонник перманентной революции, и у него большие расхождения с большевиками и меньшевиками. Да к тому же он в Соединённых Штатах. Потом он увидит, что Ленин, по сути, взял его программу, и объединится с Лениным. Но это произойдёт позже, когда Троцкий, арестованный было в Канаде как немецкий шпион, вернётся в Россию в мае 1917 года, освобождённый по просьбе Временного правительства.

Пока же Ленин действует сам. Ему нужны деньги, потому что, несмотря на всю романтику, в его революции деньги решают всё. Мы теперь твёрдо знаем две вещи: что Ленина постоянно снабжал настоящими полноценными деньгами немецкий Генеральный штаб и что он же снабжал Ленина в изобилии деньгами фальшивыми, которые немцы и изготавливали для раскручивания маховика инфляции и тем самым подрыва экономики врага. Настоящие деньги – это золотые рейхсмарки, звонкая монета. Она шла на серьёзные дела, а дуракам рабочим и солдатам, чтобы они участвовали в революционных акциях, платили фальшивыми, часто с одним и тем же номером, свежими, красненькими десятирублёвками-ассигнациями. И понятно, что и фальшивые русские деньги, и немецкие марки шли из одного источника – из Германии. Это все мы знаем.

На подрывную революционную работу в России после Февральской революции было выделено Германией более пятидесяти миллионов золотых марок, то есть в пересчёте на чистое золото – восемнадцать с половиной тонн золота.

Германский дипломат в Стокгольме Курт Рицлер передавал эти деньги частями большевицкому агенту в Стокгольме, другу Ленина Якову Ганецкому (Фюрстенбергу), а тот переправлял их в Россию, перемещая со счёта Nye Bank в Стокгольме на счёт своей родственницы Евгении Маврикиевны Суменсон в Петрограде, в Русско-Азиатском банке. Он действовал вместе с сотрудником Ленина поляком Козловским. Суменсон имела в Петрограде фиктивное аптекарское производство, для развития которого якобы и переводились деньги. Суменсон обменивалась с Ганецким шифрованными телеграммами такого типа (они перехватывались): «Nestle не присылает муки, хлопочите. Суменсон»; Ленин три раза присылал телеграммы, которые перехватывались на финско-шведской границе. «Побольше материалов», – писал он.

Ленин, естественно, всё это отрицал, и вообще большевики это яростно отрицали. И хотя было достаточно документов для того, чтобы их отправить на виселицу, всех, как предателей, тем не менее только открытие архива немецкого Министерства иностранных дел после Второй Мировой войны, который был захвачен американцами в Баварии, мы точно всё это узнали, мы прочли всю эту переписку.

Мы узнали, что действительно Германия была в высшей степени заинтересована в том, чтобы в России произошла революция. Она была точно так же заинтересована, чтобы революция произошла во Франции, Англии, чтобы выйти из войны если не победительницей, то хотя бы через приемлемый мир. Но революция произошла только в России. И агентом этой революции безусловно был Ленин – человек, который обманул всех. Меньше всего он обманул царскую власть. Все знают, что он её ненавидел. Он обманул своих товарищей по Совдепу. Они его считали своим, до последнего его отстаивали, что он свой. Он их обманул. Он обманул немцев. Видимо, он обманул масонов. Он сумел обмануть абсолютно всех и захватить власть. Гениальный был человек в этом смысле, но гениальный не в том смысле, что он мечтал свой гений дать на благо несчастного русского народа, а его гений был на то, чтобы обладать максимальной властью на максимально большом пространстве, по возможности на пространстве всего земного шара.

С марта по июнь большевики, используя деньги, которые присылают из Германии, наладили издание «Правды» тиражом 85 тысяч экземпляров в день, «Окопной правды», «Голоса правды», «Солдатской правды» тиражом 75 тысяч экземпляров. Весной 1917 года войскам отправлялось до 100 тысяч экземпляров большевицких газет каждый день. Газеты попадали в каждую роту. В начале июля общий ежедневный тираж большевицких газет и листовок составлял уже 320 тысяч экземпляров в день. В день!

Вот мы говорим о зомбоящике, мы говорим о наших Киселёвых и так далее, тогда не было этих ящиков, но поверьте, что это был аналог этих ящиков, и он работал очень хорошо. С марта по август практически вся солдатская масса России была полностью охвачена именно ленинской пропагандой. Ни меньшевики, ни эсеры ничего подобного предоставить не могли, у них денег таких просто не было. У Ленина были деньги, практически немереные, для всего этого.

Но вернёмся в Петроград. Мы остановились в апреле. Апрельский кризис разразился практически сразу же за приездом Ленина в Россию и декларацией его Апрельских тезисов. 20–21 апреля, когда Милюков огласил декларацию Временного правительства о верности союзникам и войне до победного конца, Совет (ещё весь Совет, не Ленин только, а весь Совет) объявил, что это ошибочная декларация.

Совдеп требует, чтобы Милюков ушёл из правительства, и объявляет, что необходим мир без победителей и побеждённых, на основании Циммервальдской платформы 1915 года. Совдеп опубликовал Циммервальдскую платформу и фактически потребовал прекращения войны так, как будто бы не было этих двух с половиной лет войны, этой крови, страданий и гибели миллионов людей. Мир не просто без аннексии и контрибуции, а мир без победителей и побеждённых – такова была формулировка.

Совдеп вывел на улицы Петрограда под лозунгами «Долой министров-капиталистов!», «Мир без аннексий и контрибуций!» до 100 тысяч людей. В основном это были вооружённые солдаты Петроградского гарнизона. Тогда Петроградским гарнизоном командовал назначенный уже Временным правительством генерал Лавр Георгиевич Корнилов. Генерал Корнилов тут же предложил Временному правительству сделать то, что, собственно говоря, за два месяца до того должен был сделать Государь. Он предложил снять с фронта войска, вести их в столицу и разогнать эту демонстрацию. Но Временное правительство обошлось без этого. Оно, правда, пошло на компромисс. Но оно вывело, оно призвало сторонников войны до победного конца выйти на контрдемонстрации, и вышло намного больше людей.

В апреле вышло намного больше людей под лозунгами «Война до победного конца!», «Вся поддержка Временному правительству!». И совдеповское движение захлебнулось, но был достигнут компромисс. Милюков и Гучков 5 апреля вышли из правительства, и военным министром вместо Гучкова становится Керенский, а министром иностранных дел – Терещенко.

Генерал Корнилов, которого не послушались министры Временного правительства, подаёт в отставку с поста командующего Петроградским гарнизоном и просится на фронт. Его отправляют на фронт. В конце мая происходят выборы районных Дум Петрограда, и на этих выборах троцкисты и большевики уже выступают вместе. На первом съезде Советов 3 (24 июня) троцкисты и большевики также выступают вместе.

Кстати говоря, наверное, вам будет интересна характеристика Ленина на Первом съезде Советов. Её дал член Петросовета философ Федор Степун в своих воспоминаниях «Бывшее и несбывшееся». Это взгляд на Ленина с другой стороны. Степун был сторонником Керенского, сторонником демократии и потому – противником Ленина. Что же пишет Федор Степун о том Ленине, который именно во время Первого съезда Советов произносит свою великую фразу – «Есть такая партия!».

«Первое впечатление от Ленина было впечатление неладно скроенного, но крепко сшитого человека. Небрежно одетый, приземистый, квадратный, он, говоря, то наступал на аудиторию, близко подходя к краю эстрады, то пятился вглубь. При этом он часто, как семафор, вскидывал вверх прямую, не сгибающуюся в локте правую руку. В хмуром, мелко умятом под двухэтажным лбом русейшим, с монгольским оттенком лице, тускло освещённом небольшими, глубоко сидящими глазами, не было никакого очарования. Было в нём даже что-то отталкивающее. Особенно неприятным был жёсткий, под небольшими подстриженными усами брезгливо-презрительный рот. Говорил Ленин немузыкально, отрывисто, словно топором обтёсывал мысль. Преподносил он свою серьёзную, марксистскую учёность в лубочно-упрощённом стиле… Ленин был на съезде единственным человеком, не боявшимся никаких последствий революции и ничего не требовавшим от неё, кроме дальнейшего углубления. Но этой открытостью души всем вихрям революции Ленин до конца сливался с самыми тёмными, разрушительными инстинктами народных масс. Не буди́ Ленин ухваткой своих выступлений того разбойничьего присвиста, которым часто обрывается скорбная народная песнь, его марксистская идеология никогда не полонила бы русской души с такою силою, как оно, что греха таить, всё же случилось»[21].

В правительстве уже пять министров-социалистов. Большинство министров-капиталистов, но уже пять министров-социалистов, а не один, как до апрельского кризиса. И тем не менее ничего не меняется.

На выборах Центрального исполнительного комитета Совдепа на Первом съезде троцкисты и большевики выступают вместе, но неожиданно получают только 17 % голосов. Ленин обескуражен. Его пропаганда действует не так быстро, как бы он хотел. Он не может даже захватить Совдеп. И поэтому он начинает думать о захвате власти насильственным путём.

Ленин выбирает момент, когда в июне русские войска терпят неудачу на фронте. Новый военный министр Керенский объезжает войска, его нет в Петрограде. Министр-председатель князь Львов находится в полной прострации. Два сильных человека – Гучков и Милюков – уже вне правительства. Наступление на фронте, давно обещанное союзникам, оборачивается поражением. Из-за того, что войска распропагандированы Циммервальдской идеологией, они уже не хотят идти в атаку. Русские войска не стыдятся отступать. Сражаются одни ударные батальоны, наспех сформированные из действительно патриотически настроенных солдат и офицеров, в том числе и из инвалидов, вернувшихся на фронт. Но они не могут одни победить австрийскую армию. Они тоже отступают. Вот в этот момент продуманно начинает действовать Ленин. Он обещает всем всё. Принципы очень простые: земля крестьянам вся; контроль над фабриками, полный контроль над зарплатами, над длиной рабочего дня – рабочим комитетам; на фронте войны не должно быть, а должен быть мир без аннексий и контрибуций, мир без победителей и побеждённых, воевать не надо.

Ленин не действует наобум. Временное правительство понимает, что надёжных войск мало, и оно хочет лучшие военные части отправить на фронт, чтобы начать наступление. Под Ригу должен быть переброшен Первый пулемётный полк из Петрограда. Первый пулемётный полк абсолютно распропагандирован большевиками. Рижский выступ – тяжелейший участок фронта, где сражаются и погибают в это время те самые латышские стрелки, которые потом составят красу и гордость революции. Тогда латышские стрелки ещё были вполне антинемецки настроенные. Это потом они решат, что их Царь и Временное правительство обманывали, и переметнутся к Ленину.

Первый пулемётный полк не хочет идти на фронт, но он же не может сказать – «мы не хотим идти на фронт, потому что мы боимся, что нас поубивают». Там же умирают люди, так сказать нельзя. Солдаты прекрасно это понимают, и они выдумывают при подсказке людей из окружения большевиков очень убедительную формулу: «Мы готовы умирать за революцию, но мы не будем умирать за капиталистов. Если правительство будет не буржуазным, а советским (советским в старом смысле этого слова, совдеповским) – мы пойдём на фронт. А за нынешнее правительство капиталистов мы на фронт не пойдем».

4 июля большевики организуют 50-тысячную демонстрацию, в которой участвуют в основном военные Петрограда – Первый пулемётный полк, моряки Кронштадта, вооружённые рабочие. Ленин приветствует их с балкона дворца Кшесинской – там штаб большевиков. Дворец этот захвачен большевиками, так же как анархо-синдикалисты захватили дворец бывшего премьер-министра Александра Федоровича Трепова. Как мы видим, уже происходит вполне незаконная экспроприация имущества. Ленин приветствует эти 50 тысяч вооружённых людей и говорит, что надо свергнуть буржуазное правительство и социал-предательский Совет. «Совет социал-предателей». Вот тогда 4 июля Ленин использует эту формулу.

Большевики вызывают войска из пригородов Петрограда, приходит полк из Красного Села, но поскольку полк пришёл и не знает, куда идти, он направляется к Таврическому дворцу. Выходит член правительства меньшевик Дан и говорит: «Я, член Совдепа, приветствую вас». – «Мы пришли углублять революцию!» – «Отлично, – говорит Дан, – занимайте позиции вокруг Таврического дворца, потому что контрреволюция хочет нас захватить». Он имеет в виду Ленина. То есть начинается, казалось бы, схватка не на шутку. Ленин и Троцкий, повязав галстуки, чтобы казаться похожими на настоящих министров, приезжают в Таврический дворец и ждут, что власть упадёт им в руки. Гарнизон Петропавловской крепости переходит на сторону большевиков. Финляндский и Николаевский (ныне Московский) вокзалы захвачены большевиками. На Невском пулемёты, рассекающие города на части. Захвачена контрразведка. Думали уничтожить все документы, к тому времени накопленные контрразведкой о связи большевиков с немецким Генштабом, но умные контрразведчики всё унесли заранее. Поэтому контрразведку захватили, разгромили, но самых важных документов там не нашли.

Газеты захвачены все, большевики захватывают все редакции небольшевистских газет. Всё отлично отрежиссировано и спланировано заранее. Кем? Вряд ли Лениным. Это высокопрофессиональные действия, и за ними угадываются специалисты германского Генштаба. Ленин говорит в Таврическом дворце: «Советы должны взять всю власть в свои руки. Долой Временное правительство!»

Мартов и Спиридонова, лидеры левых эсеров, поддерживают в этом Ленина. Власть над Петроградом и, следовательно, над Россией уже, кажется, у них в руках. На их стороне в городе больше ста тысяч вооружённых солдат и матросов. Уже кронштадтские матросы бегут с винтовками наперевес по набережным и занимают город.

Молодой сотрудник Российского МИД Г. Н. Михайловский писал:

«Я прошёл в эти дни несколько раз весь город из неудержимого любопытства, хотя, признаюсь, несколько раз вынужден был пережидать перестрелку в первом попавшемся доме. Надо сказать, что эти столь знаменательные дни, которым предстояло стать грозным предвестником Октябрьской революции, ни в малейшей мере не походили на Февральскую революцию и даже на апрельскую попытку свержения Временного правительства, закончившуюся уходом Милюкова и первым кризисом Временного правительства. Июльские дни имели своё собственное cachet (фр. оттенок, печать), которое им придавали именно кронштадтские матросы, раньше не принимавшие такого участия в петроградских событиях.

Эти матросы группами и в одиночку, с ружьями наперевес, с загорелыми лицами и с лентами, перевёрнутыми внутрь на своих шапках, чтобы скрыть свою принадлежность к тому или иному судну. Эта анонимная атака приехавших извне людей, ставшая надолго символом большевицкой революции, не имела ничего общего с февральской толпой или же с апрельскими военными демонстрациями, нёсшими, правда, плакаты с надписями „Долой войну", „Долой Милюкова", но нёсшими их открыто, с полковыми знаменами и в строю. Здесь же это была не демонстрация, а нападение людей, которые опасались расплаты и скрывали свои воинские звания, перевёртывая ленту с обозначением своей части или своего судна, как бы стыдясь того, что делают…

Они рассыпались по всем улицам, примыкавшим к Невскому, но особенно любили перебежки по набережным, как будто близость воды придавала им бодрость. Никогда ещё уверенность, что чужая рука движет этими людьми, направляет их и оплачивает, не принимала у меня такой отчётливой формы. После июльских дней всякая тень сомнения в германской завязи большевицкого движения у меня исчезла. В этих кронштадтских матросах не было ни малейшей искры энтузиазма или же того мрачного фанатизма, который заставляет человека идти на смерть за своё дело. Нет, как раз обратное – это было, скорее, хладнокровное и деловое исполнение определённого, заранее обдуманного другими плана, который мог и не удасться, и тогда эти анонимные наёмники могли безнаказанно вернуться в своё разбойничье гнездо, не оставив даже видимых следов принадлежности к опредёленной воинской части. Наконец, невиданная до сих пор на петроградских улицах регулярная атака рассыпной цепью и в одиночку – всё это были методы не народной революции и даже не гражданской войны, это была неприятельская вылазка, изменническое нападение внешнего врага, старавшегося врасплох овладеть городом.

Я нигде не видел той бестолковой суеты, митингования, призывов к толпе, искания сочувствия, которые были в апрельские дни и во всех антиправительственных демонстрациях доселе. Наоборот, эти люди к местному мирному населению относились с полнейшим равнодушием, как полагается в регулярном бою, когда всё сводится к военным действиям враждующих армий, а мирное население, пока оно не вмешивается в военные операции, является quantite negligible. Именно таково было отношение к петроградскому населению в июльские дни. Они были страшны именно тем, что всё было сосредоточено на военной задаче.

Здесь не было никаких сцен разнузданных эксцессов, погромов и избиений мирных жителей – всего того, что я потом так часто видел в гражданскую войну, когда эмоции не поддаются контролю. В июльские дни я был поражён какой-то деловой планомерностью, холодным расчётом, отсутствием какого бы то ни было азарта или революционного увлечения, не говоря уже о совершенно неподходящем слове „пафос", отсутствием всяких излишних движений и, самое главное, чужеродностью, иноземщиной этого налёта, как будто это были не русские люди, а латыши, китайцы, кавказские инородцы, впоследствии принявшие такое активное участие в гражданской войне.

В противоположность известным пушкинским словам о том, что русский бунт всегда бессмыслен и жесток, я в июльские дни не видел ни бессмысленности, ни излишней жестокости. Наоборот, немецкая печать деловитой аккуратности, впоследствии совершенно стёршаяся в большевицкой стихии в дни гражданской войны, как это ни грустно, ставшей „русской", вернее, „обрусевшей", в июльские дни сияла на этих кронштадтцах, даже и не русское имя носивших, каких-то анонимных иноплеменниках»[22].

Ленин должен был захватить власть в эти июльские дни, но не захватил. И здесь мы должны быть благодарны буквально нескольким людям. Во-первых, это Георгиевский кавалер штабс-капитан Ираклий Виссарионович Цагурия, который приехал случайно в Петроград в эти дни по своим делам и попал в эту попытку переворота. Он приходит в Совдеп, не во Временное правительство, и говорит: «Я в вашем распоряжении, господа». – «Отлично, – ему говорят. – Сейчас должно быть наступление контрреволюционных сил большевиков, их надо как-то остановить, а у нас совершенно нет войск». – «А что у вас есть?» – «У нас есть горно-артиллерийская батарея из четырёх пушек, но нет прислуги». – «Хорошо. А снаряды есть?» – «Есть».

Он сам становится к пушке и картечью делает первый залп по наступающим крондштатским матросам. Потом собирается несколько артиллеристов и несколько юнкеров из Михайловского артиллерийского училища, и все четыре пушки производят несколько выстрелов. Кронштадтцы разбегаются, оставляя убитых и раненых. И после этого, как последний привет, Цагурия посылает два снаряда через Неву во дворец Кшесинской. В большевицком штабе полная паника. Ленин видит, что сорвалось на этот раз, но он ещё остается в Таврическом дворце.

Ночь с 4 на 5 июля проходит исключительно волнительно. Дума уже охраняется верными Совдепу частями, но по всему городу идёт грабёж. Телефоны работают, и в Думу звонят десятки людей с мольбой о помощи. Матросы и солдаты гарнизона, перешедшие на сторону большевиков, занимаются тотальным грабежом.

А в это время включаются другие силы. Министр юстиции трудовик Павел Николаевич Переверзев, сын статского советника, очень серьёзный и патриотически настроенный человек, приказывает, чтобы к нему в подполье (он уходит из Таврического дворца в подполье) офицеры контрразведки подполковник Б. В. Никитин (начальник контрразведки, он оставил очень интересные воспоминания[23]) и генерал П. А. Половцев приносили материалы компромата на Ленина, Троцкого, большевиков. И он готовит следственное дело. Но оно ещё не пошло в суд. По закону он не имеет права его публиковать, делать сведения дела публичными. Но, как говорится, сейчас не до закона. Переверзев делает из них выжимку, печатает этот материал в подпольной типографии и посылает своих эмиссаров с так изготовленным листком в войска Петроградского гарнизона. И войска, особенно гвардейские полки – первыми преображенцы и 1-й Донской казачий полк – возмущены тем, что, оказывается, Ленин и большевики, которые уже к ним втирались в доверие, раздавали десятирублёвые бумажки, что они – немецкие шпионы, а их деньги – фальшивые. Солдаты начинают рассматривать розданные большевиками ассигнации. А номер-то один. Кто ж это делает? Ленин печатает фальшивые деньги! Гад такой! Их в магазинах брать не будут, водку не купишь. В общем, начинается возмущение.

То, что начал Ираклий Виссарионович Цагурия, подхватили войска. 5 июля Гвардейский сапёрный батальон, Измайловский, Преображенский и Семёновский гвардейские полки с развёрнутыми знаменами подходят к Таврическому дворцу и выражают полную поддержку Думе и Совету рабочих и солдатских депутатов, но не большевикам.

5 июля утром выходит из подполья и возвращается в свой кабинет в Таврическом дворце министр юстиции Переверзев и приглашает к себе редакторов всех газет. Многие редакции уже освобождены от большевиков. Он приглашает редакторов всех газет, протягивает подборку из следственного дела на Ленина и большевиков, как немецких шпионов, и говорит: «Вот материал. Он уже присутствует в войсках, благодаря этому, собственно, мы и охраняемся, его теперь надо опубликовать. Какая газета его опубликует на своих страницах и напечатает отдельной листовкой для расклейки в городе?» Социалисты, члены Совдепа, советуются друг с другом – и меньшевики, и эсеры – и принимают коллективное решение не публиковать эти материалы. Единственная газета, которая решилась их публиковать, – это «Живое слово». Тогда впервые, пожалуй, на большую арену политики выступил Иосиф Сталин. Именно он потребовал от имени большевиков запретить публикацию, которую собиралась сделать «Живое слово». Министр-председатель князь Львов, Чхеидзе и Церетели, Терещенко и Некрасов – министры Временного правительства – все голосовали вместе с Совдепом за запрет публикации. Но главный редактор «Живого слова» его проигнорировал. 5 июля на первой странице «Живого слова» было набрано крупным шрифтом: «Ленин, Ганецкий и Ко – шпионы!» Далее сообщалось:

«При письме от 16 мая 1917 года за № 3719 начальник штаба Верховного Главнокомандующего препроводил Военному министру протокол допроса от 28 апреля сего года прапорщика 16-го Сибирского стрелкового полка Ермоленко. Из показаний, данных им начальнику Разведывательного отделения штаба Верховного Главнокомандующего, устанавливается следующее. Он переброшен 25 апреля сего года к нам в тыл на фронт 6-й армии для агитации в пользу скорейшего заключения сепаратного мира с Германией. Поручение это Ермоленко принял по настоянию товарищей. Офицеры Германского генерального штаба Шигицкий и Люберс ему сообщили, что такого же рода агитацию ведут в России агент Германского генерального штаба и председатель украинской секции Союза освобождения Украины А. Скоропись-Иолтуховский и Ленин. Ленину поручено стремиться всеми силами к подрыву доверия русского народа к Временному правительству. Деньги на агитацию получаются через некоего Свендсона, служащего в Стокгольме при Германском посольстве. Деньги и инструкции пересылаются через доверенных лиц.

Согласно только что поступившим сведениям, такими доверенными лицами являются в Стокгольме: большевик Яков Фюрстенберг, известный более под фамилией Ганецкий, и Парвус (доктор Гельфанд). В Петрограде – большевик, присяжный поверенный М. Ю. Козловский, родственница Ганецкого – Суменсон. Козловский является главным получателем немецких денег, переводимых из Берлина через „Disconto Gesselschaft" в Стокгольм („Nya-Banken"), а отсюда – в Сибирский банк в Петрограде, где в настоящее время на его текущем счету имеется свыше 2000000 рублей. Военной цензурой установлен непрерывный обмен телеграммами политического и денежного характера между германскими агентами и большевицкими лидерами».

Этот сенсационный документ был напечатан от имени известных общественных деятелей, требующих немедленного расследования, бывшего депутата II Государственной Думы А. Алексинского и народовольца и узника Шлиссельбургской крепости В. С. Панкратова.

Листовки с этой статьёй расклеены по Петрограду. Это забивает последний гвоздь в ленинский июльский переворот.

«Теперь они нас перестреляют. Самый для них подходящий момент», – шепчет Ленин Троцкому, который потом в своих воспоминаниях это запишет. Ленин снимает галстук и смывается в известный Разлив.

В ночь с 5 на 6 июля, прочтя статью в «Живом слове», уже входят в Петроград запылённые фронтовые части по вызову военного министра. Эти фронтовые части ненавидят тыловиков. Все большевицкие ячейки в войсках уничтожаются. Восстание полностью подавлено. Во время восстания погибло около четырёхсот человек, около трёхсот человек было арестовано.

Но Совдеп требует прекратить следствие по делу о попытке государственного переворота, которую возбуждает министр Переверзев. Керенский, через пять дней вернувшийся в Петроград, меняет своё мнение о событиях на противоположное. 5 июля он отдал приказ войскам идти в Петроград с фронта, а теперь говорит, что публикация в «Живом слове» была «непростительной ошибкой», что надо прекратить следствие, отпустить арестованных – Троцкого, Стеклова (Нахамкеса). Всех отпустить, всё прекратить. Почему? Переверзев до конца своей жизни (он умер в 1944 году во Франции) не мог понять, почему это произошло. Ведь они спасали Петроград от большевицкого переворота, ведь ещё полчаса – и был бы захвачен Таврический дворец, и Временное правительство в лучшем случае отвели бы в Петропавловскую крепость, а в худшем – перевешали бы. Почему Керенский и его министры так поступили? Он этого понять не мог.

7 июля князь Львов подал в отставку. Новое правительство уже было социалистическим. В нём из 13 портфелей 9 портфелей было у социалистов. И председателем нового правительства вместо князя Львова становится Александр Фёдорович Керенский. Всё это происходит действительно при странных обстоятельствах.

З. Земан, опубликовавший в 1958 году трофейные материалы немецкого Министерства иностранных дел и сопутствующие материалы, писал: «Доказательства, достаточные для того, чтобы повесить Ленина и Троцкого за государственную измену по ст. 108 Уложения об уголовных наказаниях, поступили слишком поздно – в связи с открытием архивов Германского министерства иностранных дел после Второй Мировой войны. Своему послу в Копенгагене Германское правительство, обеспокоенное арестом большевиков, сообщало: «Подозрение, что Ленин – германский агент, было энергично опровергнуто в Швейцарии и Швеции по нашему наущению. Поэтому все следы рапортов по этому вопросу, сделанных германскими офицерами, были тоже уничтожены». 3 (16) сентября, после взятия немцами Риги, германский государственный секретарь сообщил Императору Вильгельму: «Военные операции на Восточном фронте, широко запланированные и осуществлённые с большим успехом, были поддержаны интенсивной подрывной деятельностью Министерства иностранных дел внутри России… Наша работа дала конкретные результаты. Большевицкое движение никогда не смогло бы достичь тех масштабов и того влияния, которое оно имеет сейчас, если бы не наша непрерывная поддержка»[24].

Настроение в обществе изменилось. Наш уже старый знакомый Николай Николаевич Суханов-Гиммер вспоминал состояние умов 6 июля, после провала июльского путча: «Гораздо хуже было среди солдат. Эта тёмная масса, получив оглушительный удар, опрометью бросилась в объятия чёрной сотни. Здесь агитация реакционеров всех оттенков уже давала пышные, зрелые плоды. Сотни и тысячи вчерашних „большевиков" переметнулись за пределы влияния каких бы то ни было социалистических партий… В казармах стали слышаться уже совсем, совсем погромные речи. Что касается мещанства, обывателей, „интеллигенции", то здесь было совсем скверно… Здесь деланная паника и неподдельная злоба достигли крайних пределов. Военная диктатура, а пожалуй, и реставрация тут были бы приняты если не с восторгом, то безо всяких признаков борьбы. Слово „большевик" уже стало синонимом всякого негодяя, убийцы, христопродавца, которого каждому необходимо ловить, тащить и бить…»[25] Вот такое было настроение в обществе.

Кстати говоря, судьба обоих «тайных моторов Совдепа» – Стеклова-Нахамкиса и Суханова-Гиммера была одинаково трагичной. Суханова и Нахамкиса арестовали в 1937 году. Суханова расстреляли летом 40-го года; Нахамкис, по официальной версии, умер от голода и туберкулёза в саратовской тюрьме в августе 41-го года, тоже находясь всё время под пытками, избиениями, давая показания против своих близких и друзей, именно потому, что «следователи» угрожали применить те же самые пытки к его жене. Это известно. Они оба были интеллигентные люди, и Суханов был, между прочим, ближайшим соратником экономиста Кондратьева по первому плану развития советской России. Потом, после коллективизации, он понял, что нормальное хозяйственное развитие страны большевикам не нужно. Его в 1930 году арестовали вместе с Кондратьевым. Большевицкие газеты тогда писали, что «Сухановщина» ещё хуже «Кондратьевщины». Но не будем отвлекаться.

Ленин был прав, когда думал, что после провала июльского путча их всех «перестреляют», это был идеальный момент. Но вместо этого дело на большевиков было прекращено. Министр Переверзев был уволен со своего поста.

Проходивший с 26 июля по 3 августа съезд большевиков принимает официально, не скрывая, курс на вооружённое восстание. И лидер меньшевиков министр Временного правительства Юлий Осипович Мартов посылает приветствие этому съезду большевиков. Как вы всё это объясните?

Через несколько дней генерал Корнилов приехал в Петроград с фронта, чтобы, как Верховный главнокомандующий, отчитаться перед Временным правительством в Зимнем дворце о военном положении. Тогда армию пытались вновь дисциплинировать для организации сопротивления немцам, на фронте была восстановлена смертная казнь. Корнилов докладывает правительству, а ему шепчет на ухо министр-председатель Керенский: «Пожалуйста, не вдавайтесь в детали военных операций. Здесь есть люди, которые через Совдеп связаны с немецким Генштабом». Буквально через минуту он получает записку такого же содержания от Бориса Савинкова, который был одним из военных комиссаров Временного правительства. «По окончании заседания, – сообщал Л. Корнилов следственной комиссии в начале сентября 1917 г., – из некоторых слов Б. В. Савинкова мне стало ясным, что предупреждение имело в виду министра земледелия Чернова»[26], эсера, будущего председателя Учредительного собрания.

В эти дни генерал Корнилов говорил Лукомскому: «России нужна твёрдая власть. Я не контрреволюционер. Я ненавидел старый режим… Возврата к старому нет и не может быть. Но нам нужна власть, которая действительно спасла бы Россию, которая дала бы возможность с честью закончить войну и довела бы Россию до Учредительного собрания… Среди нашего теперешнего правительства есть твёрдые люди, но есть и такие, которые губят дело, губят Россию; главное же – у нас теперь нет власти и надо эту власть создать. Возможно, что мне придётся оказать некоторое давление на правительство; возможно, что если в Петрограде будут беспорядки, то после их подавления мне придётся войти в состав правительства и принять участие в создании новой сильной власти».

Вы знаете, что в августе 1917 года такая попытка была сделана и оказалась неудачной. Но это уже тема следующей лекции. Правительство, которое было сформировано после июльских событий, фактически привело к абсолютной победе социалистов. Двоевластие закончилось. Остались только те «министры-капиталисты», которые по непонятным и таинственным для Милюкова причинам во всём поддерживали Совдеп. Это Терещенко, Коновалов, Некрасов. Они остались. Все остальные были выведены. Возникло социалистическое правительство, которое с Совдепом было в полной дружбе. Но как вы догадываетесь, появилась новая сила. Та сила, которая чуть не захватила власть в июле. Эта сила – Ленин и большевики. Совдеп к ним относился как к своим, но бесшабашным таким ребятам. Совдеп боялся реставрации справа. Это явственно ощутимо в записках Суханова.

А Ленин спокойно готовился к захвату власти слева. Вот такое было странное положение России в те короткие месяцы между мартом и июлем. Двоевластие, или, как сказал Троцкий, «двоебезвластье», и всё более и более растущая сила, абсолютно бесстыдно использующая врага и его деньги для захвата власти. Конечно же, Ленин ни в малой степени не был немецким шпионом, немецким агентом в том смысле, что он не действовал ради Германии, он действовал только ради себя. И Троцкий действовал только ради себя и ради захвата власти. Они использовали немцев так же, как использовали Совдеп. Они использовали немцев так, как Совдеп использовал Временное правительство. Это было удивительное время, когда все друг друга использовали. Но как-то мало думали о том, что есть страна, их родина, которая ведёт войну, и в которой уже на фронте погибли миллионы людей, и которая накануне, быть может, страшной катастрофы. Конечно, был прав Степун, когда сказал, что единственный человек, который, совершенно не боясь, смотрел в лицо катастрофе и говорил «буря, скоро грянет буря», это был Ленин. Почему? Зачем? Это, скорее, психологический вопрос.

Но нам надо сделать очень важный вывод, дорогие друзья. Как только любые силы, даже действующие из самых лучших побуждений – я уверен, что Милюков, Гучков действовали из самых лучших побуждений, – как только такие силы пытаются захватить власть, пренебрегая принципами законной передачи власти, они открывают бездну, в которую и они сами, и власть, и страна, которой они хотят управлять, обрушиваются и гибнут там.

И потому, думая, конечно, не о прошлом, а о будущем, а прошлое рассматривая лишь как опыт, мы должны ясно видеть, что глубины предательства неизвестны, они бездонны, как предательство Ленина. И несмотря на своё предательство, Ленин остался кумиром многих людей в России и его статуи всюду стоят до сего дня. То есть глубины предательства бездонны и пленительны, что самое ужасное.

Право на бесчестие, о котором говорил в «Бесах» Ставрогин, – «все к нам побегут, никого у них не останется», – это «право» действительно оказалось пленительным соблазном. Не для всех, конечно, но для многих. А те, кто не «побежал» к большевикам, тех поубивали, прогнали. И воцарилось беззаконие и полный произвол вот уже на сотню лет.

И вот, чтобы не возобновлялось вновь и вновь это право на бесчестие, чтобы эта бездна не разверзалась, надо очень внимательно, с огромной внутренней осторожностью и ответственностью касаться такой святой и великой вещи, как власть. Даже если она находится в совершенно недостойных руках. Это урок нам, преподанный «двоебезвластьем» 1917 года.

Лекция 5. Август 1917-го: Государственное совещание и военное выступление генерала Корнилова

Итак, дорогие друзья, сегодняшняя наша лекция посвящена, пожалуй, последнему перед Октябрьским переворотом драматическому и решительному моменту между февралём и октябрём. Мы с вами прошлую лекцию посвятили двоевластию и июльским событиям, в которых вся Россия увидела несколько очень важных вещей.

Первое – что власть не усиливается, а слабеет. Все эти идеи, что народ создаст по-настоящему сильную власть, оказались чепухой. Ничего не было создано. Наоборот, в стране разрастались анархия и беззаконие, а не утверждались мир и правопорядок. Это стало ясно всем. После июля 1917-го не осталось человека, который питал какие-то иллюзии на этот счёт.

Второе – в русской политической жизни есть люди, которые работают на врага, на Германию, на Центральные Державы. Слухи об этом ползли и раньше, но после опубликования министром юстиции Переверзевым документов разведки только самые наивные люди могли в этом сомневаться. Теперь вопрос заключался в том, согласны ли стать русские люди союзниками Германии, хотят ли пойти ради мира на всё, в том числе и на продажу собственной чести и чести своей страны, или не хотят. Это была вторая очень важная позиция.

Третья позиция состояла в том, что Русская армия перестала воевать. Армия не просто слабеет – армия бежит. Армия перестает быть реальной силой. А шла война. И уже загублено более двух миллионов жизней. Что делать в этой ситуации?

Собственно говоря, один полюс уже определился, это Советы, которые ведут Россию фактически к поражению. Совершенно очевидно, что они не ведут Россию к победе. Даже самые стойкие сторонники войны в Советах (такие были среди меньшевиков-оборонцев) говорили: «да, война, но без аннексий и контрибуций, война без проигравших и победивших», то есть мир практически любой ценой и как можно быстрее. Другие же, как большевики, просто твердили о том, что империалистическая война должна перерасти в войну гражданскую, в войну против своих генералов, помещиков и капиталистов. Запомним эти слова. В этих словах позиции одной стороны – Советов, проявлялись очевидно. Советы работали на развал армии, на ослабление экономики страны, на превращение России в сообщество, которое неспособно воевать.

За Советами совершенно ясно просматривалась воля Германского Генерального штаба, который мечтал любой ценой, невзирая ни на какие материальные и моральные издержки, прекратить войну на два фронта. Если не получился блицкриг 1914 года, когда надо было сначала разбить Францию, потом всеми силами разбить Россию и так победить, то должен был получиться план 1917 года – вывести Россию из войны и всеми силами принудить к почетному миру (никто уже не говорил о капитуляции Антанты) Англию и Францию.

Русское правительство после июля в целом состоит из социалистов; меньшинство министров, как их называли, «капиталисты», но это кадеты, это прогрессисты. Правительство социалистов во главе с Керенским стоит на позициях обороны, на позиции конструктивной. Поэтому именно в среде правительства появляется идея Государственного совещания. И 31 июля 1917 года Керенский объявляет о том, что в Москве должно быть созвано Государственное совещание.

Государственное совещание, которое прошло 13–15 августа в Большом театре Москвы, собрало очень большой и представительный круг людей. В нём принимало участие около двух с половиной тысяч человек. В состав Государственного совещания вошли все имевшиеся в наличии депутаты Государственной Думы всех четырёх составов – 488 депутатов. 313 представителей кооперативов (в России было очень мощное кооперативное движение), 176 представителей профсоюзов, 150 представителей торгово-промышленных объединений и банков (те самые «капиталисты»), 147 представителей от городских дум, 129 представителей от советов крестьянских депутатов, 118 – от земств, 117 – от армии и флота, 100 – от советов рабочих и солдатских депутатов, 99 – от научных организаций, 80 – от интеллигенции, 58 – от организаций различных народов России, 15 членов Временного правительства, 33 комиссара Временного правительства, 24 представителя духовенства.

Это действительно было очень представительное сообщество. На нём, правда, не было одного человека. На нём не было Верховного главнокомандующего вооружёнными силами Российского государства. На нём не было Лавра Георгиевича Корнилова, который был назначен на пост Верховного главнокомандующего 19 июля 1917 года. И он не был там не случайно. Его не позвали. Было очень знаменательно, что Керенский – Министр-председатель – объявил, что положение на фронте тяжёлое и генерал Корнилов должен быть на фронте, в Ставке, в Могилёве.

Действительно, положение было тяжёлое. Только что произошла Тернопольская катастрофа, сейчас забытая, потому что стыдно. Все помнят Брусиловский прорыв, но никто не помнит о Тернопольской катастрофе. Тернопольская катастрофа – это попытка наступления Русской армии на Австрийскую армию в секторе Тернополя силами в основном Юго-Западного фронта. Для этого Корнилов подготовил специальные ударные части. Из всех полков он собрал самых боеспособных бойцов, которые действительно были готовы сражаться; из тыла приехали ветераны, раненые или уже по возрасту демобилизованные, но ещё способные сражаться солдаты и офицеры. И вот из них создали сильные ударные части. Впервые, по-моему, в истории, но, по крайней мере, точно впервые в России, были созданы женские батальоны. Мария Леонтьевна Бочкарёва, смелая женщина, решила создать женские батальоны, они были созданы, и они сражались. Это уже говорит о том, что творился кошмар. Ведь создание этих ударных, так называемых Корниловских батальонов, которые сражались под флагами с черепом и перекрещенными костями, произошло вовсе не потому, что они решили поиграть в пиратов, а потому, что они решили своей жизнью пожертвовать, клялись, что они готовы жизнь отдать за честь и отечество. И эти же знаки адамовой головы они носили на своих фуражках и на специальном значке Корниловских ударных батальонов. То, что они были собраны воедино, означало, что ещё больше ослабли обычные части, естественно. Потому что все лучшие войска собраны вместе, они-то хорошие, а остальные без них стали совсем плохими. Даже уже и не войска вовсе. И среди них сражались женщины – доброволицы, как потом с почтением назвал их Александр Солженицын[27].

И вот этими силами, силами артиллерии (тогда уже было полное изобилие снарядов и орудий, было огромное превосходство над австрийцами, да и над немцами), началось Тернопольское наступление. Керенский надеялся показать, что вот, Русская революционная армия, как и Французская революционная армия во время Великой революции, сражается лучше старой Императорской армии. Тернопольский прорыв взялся организовать и провести очень талантливый полководец и в то же время удивительно карьерный и приспособленец – генерал-адъютант Брусилов. Но когда он стал готовить наступление, как опытный генерал, который год назад готовил прорыв под Луцком, он понял, что наступать нечем. И с самого начала не верил в успех. Это тоже очень важно. В итоге произошло следующее. Неожиданно для австрийцев (слава Богу, ещё шифровки работали) Русская армия перешла в наступление, опрокинула австрийцев, которые были уверены, что русские совершенно разложились и неспособны наступать. Русская армия углубилась на 10–12 километров, прорвав все передовые линии обороны австрийцев, и остановилась, потому что небольшие ударные батальоны исчерпали свои возможности. Некоторые, в том числе и женский батальон, почти полностью были выбиты. После этого первого прорыва необходимо было развёртывание наступления силами резервов, то есть основной части армии. Но резервы отправились в противоположном направлении, они направились не на фронт, а с фронта.

Приняв командование, генерал Корнилов первым делом ввёл смертную казнь на фронте, поэтому, когда ещё появилась перспектива смертной казни, «мужики в шинелях» побежали толпами, остановить их было невозможно. Офицеры, которые пытались вернуть на фронт своих солдат, становились первыми жертвами дезертировавшей солдатской массы. Прорыв захлебнулся, остатки Русской армии были вытеснены, и фактически началось австрийское контрнаступление, которое дошло с запада до русской границы. До этого война шла на территории Австрийской Империи, а теперь после провала Тернопольского наступления фактически фронт шёл по старой русско-австрийской границе.

Это действительно была позорная катастрофа. Причём она произошла не из-за нехватки снарядов или отсутствия войск, она была следствием абсолютного нежелания Русской армии воевать. Тоже редкий случай в истории войны. Тогда Корнилов, который был назначен вместо Брусилова Верховным главнокомандующим, и выдвинул условием принятия командования восстановление смертной казни на фронте. И другое его условие – это подчинение на фронте всех выборных организаций, в том числе и солдатских советов, командирам, и что эти выборные организации могут заниматься только бытом солдат, организовывать бани, улучшать питание, заботиться об обмундировании, но они вообще не должны вмешиваться ни в какие военные оперативные вопросы и обязаны абсолютно подчиняться воинской дисциплине.

И, что самое главное, он сказал, что он как солдат подчиняется приказу Правительства о назначении его Верховным главнокомандующим, но уже как главнокомандующий, только что назначенный, он заявляет, что будет руководствоваться в своём командовании только интересами народа и своей совестью, а не приказами Правительства. Это не было сказано впрямую, что он не будет руководствоваться приказами Правительства, но это было всем ясно. Это возмутило и очень напугало Керенского. Генерал Антон Иванович Деникин, ближайший друг генерала Корнилова, сказал, что это была такая своеобразная «конституция Корнилова». Вот так с самого момента назначения между Керенским и Корниловым пролегла стена. Причём стена была как бы односторонняя. Корнилов при всём том, что он очень отрицательно относился к Советам, верил Керенскому, искренне считал его вождём русской революции. Не стоит забывать, что Корнилов и сам был человеком революционных взглядов.

Сейчас, видимо, надо напомнить, кто был этот человек[28]. Один из самых удивительных, замечательных и в то же время, как все замечательные люди в области политики, в области войны, был обычным, но, к сожалению, таких обычных людей мало.

Лавр Георгиевич Корнилов – ровесник Ленина. Они оба родились в 1870 году. Лавр Георгиевич родился 18 августа в Усть-Каменогорске (это – нынешний Казахстан, а тогда – Семипалатинская область Степного генерал-губернаторства) в семье отставного хорунжего Сибирского казачьего войска. Хорунжий – это подпоручик, самый низший офицерский чин. Поэтому Корнилов часто о себе говорил – «я сын крестьянина-казака». Так оно и есть, конечно. Его отец в мирное время пахал и сеял. Широкоскулое лицо, немного раскосые глаза да и вся его коренастая, как будто созданная для седла фигура ясно свидетельствовала о немалой доле монгольской, казахской крови в жилах будущего генерала.

До 13 лет он жил с родителями в станице Каркаролинской на границе с Китаем. В 1883 году поступил в Сибирский кадетский корпус в Омске, который окончил в 1889 году первым по успеваемости, и в том же году поступил в Михайловское артиллерийское училище в Санкт-Петербурге. В училище Корнилов также был одним из лучших юнкеров, окончив его в 1892 году по I разряду с редко высоким баллом 11,46 из 12 возможных.

Местом службы он выбрал не гвардейские полки, что было вполне возможно с таким высоким баллом: в гвардию принимали только самых талантливых простолюдинов. Это была одна из сильных сторон царской бюрократии, и военной, и гражданской, что пресловутый социальный лифт был, но только для самых талантливых. Юнкер Лавр Корнилов, безусловно, относился к самым талантливым. Поэтому ему была открыта возможность служить в любом гвардейском полку, в гвардейской артиллерии, но он выбирает свою любимую Среднюю Азию, и он выбрал Ташкент, и получает назначение в пятую батарею Туркестанской артиллерийской бригады.

В июле 1895 года Корнилов выдержал вступительные экзамены в Николаевскую академию Генштаба, куда был зачислен в октябре того же года. Я напомню, что Николаевская академия – это единственная военная академия Российской Империи. Она готовила цвет Русской армии.

Лавр Георгиевич прошёл в Академию по результатам экзаменов с наивысшим среди всех поступавших баллом. Академию Лавр Георгиевич окончил в 1898 году по I разряду с малой серебряной медалью и был причислен к Генеральному штабу с занесением на почётную доску Академии и присвоением звания капитана. Можно сказать, что этот заурядно образованный провинциал оказался одним из самых талантливых офицеров России, да ещё в такой сложной по тем временам теме – артиллерии. Артиллерия требовала от него блестящего знания математики. Это не пехота и не кавалерия. Вернувшись, тем не менее, в Среднюю Азию, он выбрал себе поприще военной разведки.

Военная разведка – это совершенно официальная функция, которая предполагает исследования всеми возможными законными, редко незаконными методами военного и военно-стратегического состояния той или иной страны. Корнилов занимается в основном, естественно, Востоком. Он любит Восток. В 1898 году он проводит рекогносцировку урочища Термез, в январе 1899-го проводит разведывательную операцию в Афганистане в районе крепости Дейдади, недалеко от Мазари-Шарифа. В октябре 1899-го Корнилов был командирован с разведывательной миссией в китайский Туркестан, в город Кашгар, в русское консульство. В 1906 году вышла в свет его книга «Кашгар и Восточный Туркестан». Книга, которая до сих пор интересна как научный источник. С ноября 1903-го по март 1904-го он находился в служебной командировке в Британской Индии, где знакомился с вооружёнными силами Британии на Востоке.

Корнилов владел иностранными языками: английским, французским и немецким, а также персидским, хинди и урду. По возвращении из Индии он назначается на должность столоначальника Главного штаба, однако по своим настойчивым просьбам направляется в сентябре 1904 года в действующую армию в Маньчжурию, на фронт Русско-японской войны. Он получает должность штаб-офицера в 1-й стрелковой бригаде. В боях под Сандепу и Мукденом за незаурядное личное мужество получил свой первый Георгиевский крест (4-й степени) и чин полковника за боевые отличия.

В январе 1906 года Лавр Георгиевич Корнилов назначается действующим членом оперативного управления, командируется в Тифлис для организации разведывательной деятельности Кавказского военного округа в направлении азиатской Турции и Персии, а затем в Ташкент с аналогичными целями. В 1907 году полковник Корнилов направляется в Китай и становится военным атташе в Пекине. Ведёт обширную научно-аналитическую работу, пишет десятки статей о вооружённых силах Китая, о быте и сельскохозяйственном управлении этой страны. В 1911 году в Иркутске вышла книга Корнилова «Вооружённые силы Китая».

В ноябре 1910 года он совершил рекогносцировку по маршруту Пекин – Кашгар за 154 дня, пройдя 5720 вёрст по безлюдным, диким степям Монголии и пустыне Гоби в сопровождении лишь двух сибирских казаков. 26 декабря 1911 года он производится в генерал-майоры и назначается командиром 2-го отряда Заамурского пограничного округа. С началом Первой Мировой войны Корнилов прибывает в действующую армию и назначается командиром 1-й стрелковой бригады 49-й дивизии. 12 августа его бригада принимает участие во взятии Галича, 25 августа он вступает в командование 48-й пехотной дивизией и получает несколько отличий и знаки ордена Святого Владимира 3-й степени с менами. В феврале 1915 года произведён в генерал-лейтенанты. В конце апреля 1915 года во время общего отступления в Галиции, то есть в самом жерле этого отступления, Корнилов попадает в плен. В плену высочайшим указом от 28 апреля 1915 года Лавр Георгиевич Корнилов был награждён орденом Святого Георгия 3-й степени. Вы представьте себе советскую реальность, вы сразу поймёте отличие – пленённый генерал не проклинается родиной, но заочно, в плену, награждается высоким воинским отличием.

В июле 1916 года Корнилов бежал из плена, он был единственным из 62 наших пленных генералов, который смог успешно бежать из плена. На родине он не попал под трибунал или в штрафные роты. Наоборот, по возвращении он был назначен командиром 25-го армейского корпуса. Это явное повышение. Два разных отношения к человеку – отношения, связанные с доверием и уважением, пусть и при массе негативных черт, которые были в старой России, и отношения, которые человека вообще делают ничем в советской России.

Корнилов был, как я уже сказал, человек левых убеждений. Он принял революцию всецело. Он был очень рад революции. Он был убеждённым республиканцем. Он служил царю, конечно, но очень радовался перспективе, что Россия будет республикой. Он ведь и был назначен последним царским указом от 2 марта 1917 года начальником Петроградского военного округа, и по удивительному и совершенно естественному порядку он же арестовывал Императрицу и дочерей – Великих княжон в Александровском дворце через несколько дней.

Во время апрельских событий Корнилов требовал раздавить Советы, ввести смертную казнь и установить военный порядок, а не уходить в отставку министрам Милюкову и Гучкову. Но под давлением Советов же Корнилов был отстранён от должности начальника Петроградского военного округа, попросился на фронт и был как раз назначен командующим 8-й армией, потом Юго-Западным фронтом.

Таков его путь к этому времени. Это боевой генерал, талантливейший в своей сфере, очень успешный, очень смелый, очень патриотичный, любящий Россию, равнодушный к славе и наградам, скромный в быту. И он никогда не был русским националистом, тупым русским националистом. Хотя никогда не был и человеком, равнодушным к судьбе своей родины.

И вот генерал Корнилов не приглашён на Московское совещание, потому что это единственный человек, который может противостоять Советам. И это понимают очень многие. Чуть раньше в Москве перед Государственным совещанием был создан так называемый Совет общественных деятелей. Первая половина августа была моментом, когда пытались найти пути, когда казалось, что ещё можно развернуть страну туда или сюда. В Совет общественных деятелей вошли в основном люди, связанные с партией октябристов и с партией кадетов. Это были Родзянко, Милюков, Маклаков, Шингарев; националисты Шульгин, Шидловский, Савич; генералы Алексеев, Брусилов, Каледин, Юденич. Они собрались в Москве, чтобы обсудить, как быть дальше. Именно тогда, на этом Совете, по всей видимости, было принято решение, что стране нужна военная диктатура. Мы об этом можем только догадываться, у нас нет документов. Но, видимо, там было принято такое решение и генерал Корнилов был намечен в качестве военного диктатора.

Надо сказать, что это решение не перечёркивало завоевания революции и даже судьбу А. Ф. Керенского. Керенского прочили в заместители Корнилова. Члены Совета общественных деятелей, собравшись по инициативе М. В. Родзянко на квартире московского городского комиссара (московский городской комиссар – это генерал-губернатор) члена ЦК кадетской партии Николая Михайловича Кишкина, наметили предварительный состав кабинета министров. Кишкин был назначен на этот пост ещё в марте по инициативе Родзянко.

Вот состав кабинета. Председателем Совета министров должен был стать генерал Лавр Корнилов. Его заместитель – Александр Керенский. Управляющий Морским министерством – адмирал Александр Колчак, министр труда – Георгий Валентинович Плеханов, министр финансов – Алексей Путилов, министр торговли и промышленности – Сергей Третьяков, министр почты и телеграфа – социалист Ираклий Церетели, военный министр – Борис Савинков, министр иностранных дел – Максимилиан Филоненко. В кабинет даже предполагали ввести впервые министра-женщину, ею должна была стать «бабушка русской революции» Екатерина Брешко-Брешковская. Этот проект был серьёзным начинанием и серьёзной альтернативой грядущему развалу. Правительство должно было объединить деятельных миллионеров-капиталистов, лучших военачальников и флотоводцев Империи с социалистами и даже со вчерашним «гением террора» – Борисом Савинковым, которому передавался важнейший портфель военного министра. Но всех этих столь разных людей объединяло одно – неподдельная любовь к отечеству и желание ему победы в войне и процветания.

Борис Савинков – это человек совершенно другого типа, чем Корнилов. Удивительным образом их пути сомкнулись. Борис Викторович Савинков происходил из русской дворянской семьи, но он посвятил себя революции, он был гением террора. И в этом смысле он, конечно, симпатии вызывать не может, как и любой террорист. Но после Февральской революции он проявил себя патриотом России. Это был, оказывается, террор ради России, а не террор против России. Просто он ещё больше, чем Корнилов, ненавидел императорский режим. И Савинков увидел в Корнилове героя, человека, который может спасти революцию и Россию. Вот эти два понятия стали спрягаться вместе: Россия и революция.

Борис Савинков писал: «Отношение генерала Корнилова к вопросу о смертной казни, его ясное понимание причин Тернопольского разгрома, его хладнокровие в самые тяжкие дни, его твёрдость в борьбе с большевизмом, наконец, его примерное гражданское мужество поселили во мне чувство глубокого к нему уважения и укрепили уверенность, что именно генерал Корнилов призван организовать нашу армию. Я был счастлив этим назначением (Корнилова главнокомандующим 19 июля. – А. З.). Дело возрождения Русской армии вручалось человеку, непреклонная воля которого и прямота действий служили залогом успеха»[29].

Но вот в Большом театре начинается Московское совещание. С пространной речью выступает Керенский. Всё обставлено довольно опереточно. Керенский выступает со сцены, около него стоит его личная охрана – морские офицеры. Он показывает, что он владеет положением. И постоянно пугает в первую очередь Корнилова. Вообще вся его первая речь обращена в первую очередь к Корнилову, хотя он ни разу не назван по имени. Керенский говорит: «Все будут поставлены на своё место. Каждый будет знать свои права и обязанности. Но знать свои обязанности будут не только командуемые, но и командующие. И какие бы кто ультиматумы не предъявлял, я сумею подчинить его воле верховной власти и мне – верховному главе ея». Это выступление Керенского вызвало аплодисменты слева, но очень сдержанную реакцию в центре и справа.

И вдруг 13 августа днём во время заседания Керенскому подаётся записка. Он меняется в лице. Из Ставки на Белорусский вокзал прибыл генерал Корнилов. Его встречает почётный караул. Офицеры несут его на руках. И 14-го он появляется в Большом театре. Его приход встречен оглушительными аплодисментами центра и справа и шиканьем левой части зала. Выборные от солдатских комитетов, развалившись в креслах первых рядов слева, демонстративно не встали при входе Верховного главнокомандующего. Они сидят с расстёгнутыми воротниками гимнастёрок, покуривая папироски и лузгая семечки.

Корнилов выступает с речью по записке, он, в отличие от Керенского, не большой мастак говорить. Речь написана. Вот основные тезисы этой речи Корнилова на Московском совещании 14 августа.

«В наследие от старого режима свободная Россия получила армию, в организации которой были, конечно, крупные недочёты. Тем не менее эта армия была боеспособной, стройной и готовой к самопожертвованию. Целым рядом законодательных мер, проведённых после переворота людьми, чуждыми духу и пониманию армии, эта армия была превращена в безумнейшую толпу дорожащих исключительно своей жизнью людей. Были примеры, когда отдельные полки выражали желание заключить мир с немцами и готовы были отдать врагу завоёванные губернии и уплатить контрибуцию, считая по 200 рублей на брата».

Дальше Корнилов перечисляет примеры расправ над офицерами и генералами, убийство их. Это вызывает возмущение – «на виселицу преступников!», но большинство из них, естественно, ни на какую виселицу не попали, им удалось уйти. После этого Корнилов говорит: «Армия должна быть восстановлена во что бы то ни стало. Ибо без восстановленной армии нет свободной России, нет спасения родины». Это говорится за два месяца до Октябрьского переворота. «Для восстановления армии необходимо немедленное принятие тех мер, о которых я доложил Временному правительству. Мой доклад представлен, и на этом докладе без всяких уговоров подписались управляющий военным министерством Савинков и комиссар при Верховном главнокомандующем Филоненко». Корнилов, при том что он недолюбливает Керенского, старается действовать в рамках легальности. Керенскому и правительству через него Корнилов представил доклад, на котором поставили свои подписи фактический военный министр Савинков (формально министром был сам Керенский, но Савинков был товарищем военного министра) и военный комиссар Филоненко – человек очень левых взглядов. Всё готово, бумаги готовы, они поданы. Что же в них было сказано? Сказано там было очень немного. Сказано было то, что необходимо ввести военное положение не только на фронте, но и в тылу, на военных заводах, на добывающих предприятиях, которые работают на оборону, и военное положение на транспорте, то есть запретить забастовки и т. д.

Корнилов приводит в своей речи очень важные цифры, свидетельствующие о том, что производство снарядов и орудий сократилось по сравнению с концом 1916 года на 40 %. А производство самолётов – в России самолёты рассматривались как глаза армии, то есть в основном это разведка, – сократилось на 80 %. Всё производство падает. Он говорит, что на Юго-Западном фронте уже явное недоедание, и командиры разрешают экспроприировать у крестьян пищу, потому что есть нечего. Армейские запасы сухарей, которые вообще все годы войны никто не трогал, только возобновляли на крайний случай, а ели хлеб, эти запасы сухарей уже съедены, и нет новых поставок. «Если фронт и тыл должны быть в равном положении, то только одно должно их отличать – если есть недостаток продуктов, то это должен чувствовать тыл, но не фронт». И дальше Корнилов говорит совершенно удивительную фразу. Фразу, которая просто предвидение. «Тем, кто целью своих стремлений поставил борьбу за мир, я должен напомнить, что при таком состоянии армии, в котором она находится теперь, даже если бы, к великому позору страны, возможно было бы заключить сепаратный мир, то мир не может быть достигнут, так как не может быть осуществлена связанная с ним демобилизация, ибо недисциплинированная толпа разгромит беспорядочным потоком свою же страну. Армии без тыла нет, всё проводимое на фронте будет бесплодным, и кровь, которая неизбежно прольётся при восстановлении порядка в армии, не будет искуплена благом родины, если дисциплинированная, боеспособная армия останется без таковых же пополнений, без продовольствия, без снарядов и одежды. Меры, принятые на фронте, должны быть приняты также и в тылу, причём руководящей мыслью должна быть целесоответственность для спасения родины».

Корнилов закончил своё выступление словами: «Страна хочет жить. И как вражеское наваждение, уходит та обстановка самоубийства великой, независимой страны, которую создали брошенные в самую тёмную массу безответственные лозунги». Аплодисменты одних, шиканье других. Но в общем эта речь произвела впечатление. Она была центральной на Московском совещании.

Был ещё один очень интересный факт. Присутствовавший министр Временного правительства Ираклий Церетели сказал, что буржуазия (так тогда выражались) предаёт Россию и мы – социалисты – должны её спасти. И в ответ на это выступил такой удивительный человек, инженер и предприниматель Александр Александрович Бубликов – комиссар Временного правительства, депутат четвёртой Думы от Пермской губернии, прогрессист, известный тем, что он пожертвовал 100 тысяч рублей (то есть около 80 кг золота) на учреждение лабораторий в Горном институте Екатеринбурга. За это получил звание почётного гражданина города. Это был человек активный, очень жертвенный, богатый и в то же время ориентированный на новую Россию.

Так вот, на Государственном совещании он ответил Ираклию Церетели: «Вы совершили великую ошибку, вы аплодировали словам, что торговля и промышленность есть враг. Мы ждём и верим, что эти старые пережитки, эти слова выйдут из русского обихода, и тогда торгово-промышленный класс будет иметь величайшее счастье в ряду с вами, плечом к плечу стоять в рядах работников на пользу новой России. России, которую этот класс много лет жаждал увидеть свободной и от которой он никогда не отступится».

Что произошло после этого? Пылкий грузин Ираклий Церетели встал, подошёл и крепко пожал руку Александру Бубликову. Это было второе великое событие Московского совещания. Об этом писали все. Министр-социалист и крупный промышленник оказались вместе. Вообще Московское совещание показало важную тенденцию, тенденцию к тому, что конструктивные силы ещё есть и они стремятся к соединению. Хотя ясно было видно на совещании, что есть и деструктивные силы, которые стремятся разрушить всё. Один из участников совещания, земский деятель князь Павел Дмитриевич Долгоруков вспоминал, что когда один из офицеров, ветеран без одной руки, член совещания шёл на своё место, то солдаты громко говорили: «Надо бы было ему и вторую руку оторвать». Антагонизм тоже был очень силён.

С последней речью на Московском совещании выступил Керенский. Он, как всегда, говорил красиво. Но последние его слова были очень странные. Настолько странные, что их не понял никто тогда, и до конца мы их не понимаем сейчас. Он закончил свою речь так: «Пусть сердце станет каменным. Пусть замрут все струны веры в человека. Пусть засохнут все цветы и грёзы о человеке, о котором сегодня с этой кафедры говорили и презрительно их топтали. Я брошу далеко ключи от сердца, любящего людей, и буду думать только о государстве». А дальше эти самые странные слова: «Какая мука – всё видеть, всё понимать, знать, что надо сделать, и сделать этого не сметь». И на этом он закончил свою речь.

То, что Керенский, как он сам говорил, не смел сделать, решил сделать генерал Корнилов. По словам одного из самых сильных врагов Корнилова эсера Чернова, будущего кратковременного председателя Учредительного собрания: «Искать помощников Корнилову не пришлось. Его вызывающее поведение стало сигналом для всей России. Представители союза офицеров во главе с Новосильцевым явились и выразили желание работать для спасения армии. Прибыли делегаты от Казачьего союза и Совета Георгиевских кавалеров. Республиканский центр пообещал Корнилову поддержку влиятельных кругов и передал в его распоряжение военные силы Петроградской организации. Генерал Крымов послал в комитет Союза офицеров гонца с поручением выяснить, правда ли, что что-то затевается, и выяснить, должен ли он принять 11-ю армию, предложенную ему Деникиным, или оставаться с 3-м корпусом, которому предстоит, как он выразился, куда-то отправиться. Его попросили остаться с 3-м корпусом». Финансовую поддержку движению оказывали крупнейшие русские капиталисты Рябушинский, Морозовы, Третьяковы, Путилов, Вышнеградский. То есть за Корниловым стояла мощная поддержка: офицеры, промышленники, патриоты, казаки.

19 августа Корнилов через Савинкова передал записку Керенскому. Это была очень важная записка, с которой, собственно, всё и началось. В этой записке говорилось о том, что надо совершить ряд мер, в частности объявить Петроград и его окрестности на военном положении, чтобы не допустить выступления большевиков. В связи с полугодовой датой Февральской революции ждали, и не безосновательно, в конце августа новое вооружённое большевицкое выступление. Корнилов пишет: «У меня есть данные разведки, надо принять меры». И 20 августа Керенский ему отвечает: «Да, всё это сделаем». Делается следующее: Петроград и его окрестности должны быть объявлены на военном положении, в Петроград должен прибыть военный корпус для реального осуществления этого положения, то есть для борьбы с большевиками.

21 августа Временное правительство утвердило решение о выделении Петроградского военного округа в прямое подчинение Ставки, то есть Корнилова. Из надёжных частей предполагалось сформировать особую армию, находящуюся в непосредственном распоряжении правительства. Борис Савинков при этом назначался комиссаром (губернатором) Петрограда. А Савинков – человек крутой. Он, будучи террористом, знал, что к чему, и не боялся в случае чего пролить кровь.

Таким образом, судьба России оказалась в руках трёх людей: Керенского, Корнилова и Савинкова. До Ставки это решение было доведено 24 августа. После этого Корнилов издал распоряжение командующему 1-й Кубанской казачьей дивизией П. Н. Краснову принять командование 3-м корпусом (фактически он принял командование только 29 августа). А 25 августа выдвинул 3-й корпус по-прежнему под командованием генерала Александра Николаевича Крымова, Дикую дивизию, а также 1-й кавалерийский корпус генерал-лейтенанта князя Александра Николаевича Долгорукого в район Великих Лук, чтобы быть в равной удалённости как от Петрограда, так и от Москвы на случай необходимости подавления выступления в одной из столиц.

Уже без согласования с правительством в Ставке был заготовлен проект приказа для введения в Петрограде осадного положения, военно-полевых судов, комендантского часа, цензуры, запрета митингов и демонстраций, разоружения частей гарнизона, оказывающих сопротивление. В то же время Союз офицеров с ведома Корнилова предполагал силой мобильных офицерско-юнкерских отрядов провести ликвидацию Совета и арест большевиков в Петрограде, поставив таким образом Керенского перед фактом.

Программа Корнилова, которую он не оглашал, но которая у него была в руках, предполагала установление правительственной власти, совершенно независимой от всяких безответственных организаций впредь до Учредительного собрания (безответственные организации – это Советы); установление на местах органов власти и суда, независимых от тех же самых самочинных организаций; ведение военных действий против Центральных Держав в полном единении с союзниками до заключения скорейшего мира, обеспечивающего достояние и жизненные интересы России. То есть не до разгрома Германии, а до скорейшего мира, но с соблюдением интересов России. Тут позиции Корнилова компромиссны. Далее Корнилов намерен восстановить боеспособную армию и организовать тыл без политики и без вмешательства различных комитетов и комиссаров, но с твёрдой дисциплиной. Обеспечение жизнедеятельности страны и армии путём упорядочения транспорта и восстановление продуктивности работы фабрик и заводов, упорядочение продовольственного дела и привлечение к нему кооперативов и торгового аппарата, регулируемых правительством. Разрешение остальных государственных, национальных и социальных вопросов откладывается до Учредительного собрания. То есть правительство не занимается социальной, национальной и какой-то государственной политикой, в том числе провозглашением России республикой, о чём мечтает Керенский. Корнилов тоже об этом мечтает, но всё откладывается до Учредительного собрания. И наконец, аграрный вопрос, главный вопрос. Аграрную программу Корнилов разрабатывает вместе с профессором Яковлевым, то есть разрабатывает программу Яковлев – знаток земельных отношений, а Корнилов её принимает. Идея такая: проходит частичная национализация земли с выкупом, но только для возвращающихся солдат. То есть солдатам, если у них нет земли или у них нехватка земли, государство бесплатно предоставляет землю во владение из земельного фонда, созданного путём национализации части земли за компенсации, уплачиваемые бывшим землевладельцам. Те же солдаты, семьи которых имеют достаточно земли, полностью сохраняют все свои владения в неотъемлемой частной собственности.

14 августа, прямо во время Московского государственного совещания, происходит страшная катастрофа. Взорваны военные склады в Казани. Это – главные тыловые склады. Погибло более миллиона снарядов, 12 тысяч пулемётов, и пороховые заводы разрушены. 16 августа в Петрограде сгорел завод, производивший тормоза для грузовых автомобилей, на которые переходила тогда Русская армия. Безусловно, это – акты саботажа, причём в них разведка ясно видела два следа, и эти следы шли, как следы двух ног, рядом. Это след немецкий и след большевицкий. Никто в этом не сомневался.

20 августа (3 сентября по новому стилю) пала Рига. А что такое «пала Рига»? Это главный укреплённый район на пути к Петрограду. Теперь Северный берег Рижского залива, как казалось (но там удалось остановить немецкое наступление) тоже будет занят. После этого немцы займут Моозундский архипелаг, и дорога на Петроград будет открыта. Военная диспозиция на Северо-западе становилась крайне опасной для русской столицы.

Основную надежду Корнилов по согласованию с Савинковым и с самим Керенским возлагает на то, что в Петроград войдут два кавалерийских корпуса, один из них – 3-й корпус генерала Крымова, очень жёсткого человека правых взглядов. В одном из частных писем Корнилов говорит, что лучше бы заменить Крымова генералом Красновым – будущим Донским атаманом, потому что, если войдёт в Петроград корпус Крымова, все большевики будут на следующий день повешены на фонарях. Другой корпус – 1-й гвардейский корпус генерала князя Долгорукова. Опираясь на эти два кавалерийских корпуса, Петроград должен был перейти на военное положение, и Савинков должен был фактически стать военным диктатором в Петрограде. Всё было подготовлено для этого.

В этот момент в деле появляется новый герой. Этот герой, никем не прошенный, никем не вызванный, конечно, не из последних людей, но, в общем-то, самозванец. Это – Владимир Николаевич Львов. В. Н. Львов был депутатом третьей и четвёртой Государственных Дум. Он из некняжеской части рода Львовых, из дворян города Торжка Тверской губернии. Он в юности мечтал стать монахом. Ему один из старцев сказал: «Монахом тебе быть не надо, не получится. Лучше женись». Нашёл ему невесту, он женился, но был близок к церковным кругам, считался очень верующим, церковным человеком и при этом оставался обладателем левых либеральных взглядов. После Февральской революции он был назначен Обер-прокурором Синода. Он был хамоват, груб с архиереями, с епископами и единолично осуществлял назначения на высшие церковные посты. После смены кабинета, то есть после июльских событий, Керенский его отправил в отставку и назначил намного более деликатного, тоже либерального христианского историка и богослова – Антона Карташева. Владимир Львов затаил жуткую обиду и на Керенского, и на синодалов, и на всю Русскую церковь. Он, конечно же, был избран членом Поместного Московского собора, потому что выборы проходили тогда, когда он ещё был обер-прокурором. Но он ни разу, в отличие от Карташева, не появился на соборе, не принимал участия в его заседаниях.

И вдруг неожиданно он пришёл к Керенскому, засвидетельствовал ему полное своё почтение, объявил, что всегда был его другом, и сказал, что есть такие силы справа, которые очень опасаются большевицкого переворота и которые хотят спасти правительство, и соглашается ли Александр Федорович на то, чтобы он, Владимир Николаевич Львов, поговорил с этими правыми силами, чтобы объединить действия.

Не совсем понимая, о ком идёт речь, Керенский ответил: «Поговорите, а потом мне скажите о результатах, тогда будем действовать». Львов после этого едет в Могилёв, является к Корнилову и начинает действовать в соответствии с принципом, который потом Киссинджер называл «челночной дипломатией». Корнилову Львов говорит: «Меня прислал Александр Фёдорович Керенский, который очень заинтересован в поддержке справа, потому что слева всё сильнее большевизируются Советы, и он предлагает Вам вступить с ним в какой-то союз, чтобы вы вместе или даже вы один (как он дал понять), но при поддержке Керенского (он готов оказать полную поддержку) навели бы порядок в Петрограде». Наивный генерал (а Лавр Георгиевич был наивным человеком, как многие нормальные люди) говорит: «Не думайте, что я говорю для себя, это для спасения родины. Я не вижу другого выхода, кроме как передачу в руки Верховного главнокомандующего всей военной и гражданской власти. При этом Александру Фёдоровичу с удовольствием в моём кабинете дам портфель министра юстиции». Львов отвечает – я лично доложу о ваших намерениях самому Александру Фёдоровичу.

Львов приезжает в Петроград, встречается с Керенским и говорит ему, что, как он понял, в Ставке ситуация немного более сложная и что, конечно, Лавр Георгиевич готов Вам помочь, но только при условии, что только он встанет во главе власти, что он станет военным диктатором. И прекрасно при этом понимает Львов, что Керенский – человек своеобразный. Он невероятно амбициозен. Он мечтает быть русским Наполеоном.

Очень характерна в этом смысле оценка Керенского, которую даёт человек посторонний, но очень хорошо знающий Россию 1917 года, посол Великобритании в России Джордж Бьюкенен, в своих замечательных воспоминаниях «Моя миссия в России», которая без купюр в новом переводе была издана в 2006 году. Вот что пишет Бьюкенен в сентябре 1917 года, когда Керенский всё ещё у власти: «Политика Керенского всегда была слабой и нерешительной. Боязнь Советов, казалось, парализовала его волю к действию. После июльского восстания он имел возможность раз и навсегда подавить большевиков, но он отказался сделать это; вместо того, чтобы постараться прийти к соглашению с Корниловым, он уволил единственного сильного человека, способного установить дисциплину в армии. Более того, ради защиты революции, которая всегда была у него на первом плане, Керенский совершил вторую ошибку, вооружив рабочих, и этим прямо сыграл на руку большевикам». 21 сентября Бьюкенен писал в британское Министерство иностранных дел: «Один очень известный иностранный государственный деятель сказал мне вчера: „У Керенского две души. Одна душа главы правительства и патриота. Другая душа идеалиста и социалиста". Пока преобладает первая, – продолжает посол, – он издаёт приказы о принятии строгих мер, говорит о восстановлении железной дисциплины. Но как только он начинает прислушиваться ко второй, он впадает в бездействие и допускает, чтобы его приказ оставался мёртвой буквой. К тому же я боюсь, что и он, подобно Совету, вовсе не желает создавать сильную армию, как он однажды сам мне сказал, он никогда не станет помогать ковать оружие, которое когда-нибудь может быть направлено против революции»[30].

Когда 25 августа Львов приезжает к Керенскому и сообщает ему всё это, Керенский говорит: «Вы знаете, я не могу вам полностью доверять. Всё-таки Лавр Николаевич уважаемый человек. Давайте мы сделаем так. Я пойду в телеграфную комнату и позвоню в Ставку Корнилову. Вы будете находиться рядом. Я буду вести разговор как бы от вашего имени». (Не забудем, что разговоры тогда велись азбукой Морзе, поэтому голос как таковой не был слышен.) Предлагается явный подлог… Этот разговор сохранился:

Керенский: «Здравствуйте, генерал. У аппарата Владимир Николаевич Львов и Керенский. Просим подтвердить, что Керенский может действовать согласно сведениям, переданным Владимиром Николаевичем». (То есть сведения о том, что идут войска и Корнилов будет военным диктатором. А это Львов говорил. Корнилов не собирался быть никаким военным диктатором и ультиматумов не ставил. Позднее Керенский будет называть это «ультиматумом Корнилова», а Львов будет говорить, что никакого ультиматума не было, что на самом деле он просто передал, что Корнилов предлагает создать триумвират из Корнилова, Савинкова и Керенского и ввести военное положение в Петрограде.)

Корнилов: «Здравствуйте, Александр Фёдорович. Здравствуйте, Владимир Николаевич. Вновь подтверждая тот очерк положения, в котором мне представляется страна и армия, очерк, сделанный мной Владимиру Николаевичу с просьбой доложить вам, я вновь заявляю, что события последних дней и вновь намечающиеся повелительно требуют вполне определённого решения в самый короткий срок». (Но какого решения – не сказано.)

Керенский: «Я, Владимир Николаевич, вас спрашиваю, то определённое решение нужно исполнить, о котором вы просили известить меня, Александра Фёдоровича, только совершенно лично. Без этого подтверждения лично от вас Александр Фёдорович колеблется мне вполне доверить».

Корнилов: «Да, подтверждаю, что я просил вас передать Александру Фёдоровичу мою настойчивую просьбу приехать в Могилёв». (Это правда. Корнилов говорит – вы приезжаете в Могилёв, потому что здесь, в Петрограде, не надёжно. Приезжайте в Могилёв, и там вы будете под охраной, и оттуда мы начнём действия по наведению порядка в Петрограде. Причём он говорит, приезжайте вы и Савинков вместе. И вы тут будете в момент смуты, потому что Корнилов боится перейти черту легитимности, он не хочет осуществить военный переворот, он хочет действовать с согласия и по просьбе, как он считает, законной революционной власти.)

Керенский: «Я, Александр Фёдорович, понимаю ваш ответ как подтверждение слов, переданных мне Владимиром Николаевичем. Сегодня это сделать и выехать нельзя. Надеюсь выехать завтра. Нужен ли Савинков?»

Корнилов: «Настоятельно прошу, чтоб Борис Викторович приехал вместе с вами. Сказанное мной Владимиру Николаевичу в одинаковой степени относится и к Борису Викторовичу. Очень прошу не откладывать вашего выезда позже завтрашнего дня. Прошу верить, что только сознание ответственности момента заставляет меня так настойчиво просить вас». (Переговоры идут 25 августа. Выехать они должны 26-го.)

Керенский: «Приезжать ли только в случае выступлений, о которых идут слухи, или во всяком случае?»

Корнилов: «Во всяком случае».

На этом разговор заканчивается. Что после этого происходит? После этого немедленно Владимир Николаевич Львов арестовывается Керенским и отправляется в Петропавловскую крепость, то есть изолируется полностью. Больше он не игрок. Керенский собирает Совет министров и говорит, что Корнилов пытается совершить государственный переворот. Вроде бы он советуется с Некрасовым – совершенно удивительным человеком, который участвовал во всех составах Временного правительства, человек, который 1 января 1918 года осуществил неудачное покушение на Ленина (за это он и был якобы расстрелян большевиками в 1939-м), человек, который возглавлял все политические масонские ложи России и не скрывал этого. Некрасов говорит, ни в коем случае не езжайте, потому что, если вы приедете в Ставку, вас тут же арестуют и убьют. И тогда наше дело погибнет.

Керенский в сомнении. Он, помня июльское выступление, боится большевиков, но боится он и Корнилова. Большевиков боится понятно почему, Корнилова боится, потому что тот – соперник в славе, в управлении армией, пользуется большей популярностью, чем сам Керенский. Керенский не такой уж трусливый человек, но ему страшно отдаться в руки лютого врага. Поэтому после разговора с Некрасовым он собирает кабинет и говорит, что Корнилов совершил военный переворот, что он пытается захватить власть. И приказывает отрешить его от должности Верховного главнокомандующего, передать эту должность генералу Лукомскому, а Корнилова арестовать. Савинков, который в это время связывается с Корниловым и убеждается, что всё это полная чепуха или, в самом крайнем случае, взаимное непонимание, выступает на Совете министров и говорит, что всё происходящее – недоразумение. Ничего менять не надо, особенно сейчас, в нынешних условиях. И Временное правительство большинством голосов выступает против отрешения Корнилова. Керенский трижды демонстративно выбегает из зала заседаний Временного правительства, хлопает дверью в прямом смысле этого слова, говоря: «Всё, я ухожу к Советам, с вами не имею больше ничего общего, вы продаёте революцию». Его возвращают. Разговор продолжается, но он ни к чему не приводит.

Керенский между тем выбегал не просто так. Пока он выбегал три раза, он отдал распоряжение о том, чтобы газеты и радио передали, что он, министр-председатель, отрешает Корнилова от должности, как человека, который пытается совершить государственный переворот. То есть фактически Временное правительство оказалось в дураках. Керенский присвоил себе права всего правительства, так как Верховного главнокомандующего могло назначить и отрешить только Временное правительство большинством голосов, но не может отрешить единолично Председатель правительства. Но тем не менее, Керенский это делает. Корнилов ничего не ведает. Он абсолютно уверен, что прошли разговоры со Львовым и Керенским, что план одобрен, что завтра, 26 августа, в Ставку приедут Керенский и Савинков и начнётся операция. Войска движутся, и 3-й корпус подходит уже к Луге. И с севера движутся войска из Финляндии, окружая Петроград.

Но вместо этого после нескольких бурных заседаний правительства 27-го утром Корнилову послан приказ сдать должность Верховного главнокомандующего. Корнилов отвечает решительно, он твёрдо заявляет, что в грозный час, переживаемый нашей родиной, он со своего поста не уйдёт. Да и уходить ему некуда. Генерал Лукомский отказывается принять должность Верховного.

Тогда Керенский отправляет указ Правительствующему Сенату. Не забудем, что это учреждение, которое является хранителем юридических фактов. То, что опубликовано Сенатом, становится законом. 28 августа Керенский отправляет Правительствующему Сенату указ, формально объявляющий генерала Корнилова мятежником и изменником.

Со своей стороны, Корнилов заявляет, что принимает на себя всю полноту власти. То есть 28 августа – это день, когда вполне обнаружилось противостояние Керенского и Корнилова.

Что произошло? Как за два дня союз Корнилова и Керенского мог превратиться в их лобовое столкновение? На самом деле, если спокойно анализировать час за часом документы, ясно видно, что Корнилов хочет власти не ради власти, а ради того, чтобы навести порядок, но никогда эту власть не возьмёт силовым образом. Он хочет законно, вместе с Керенским, организовать новую власть и, главное, разогнать Советы. Потому что ясно видно, что Советы превратились в агентуру врага, что не без их содействия взрываются заводы, отдается Рига, страна гибнет.

Керенский действует иначе. Он исходит из того, что у него справа нет опоры. Все – и кадеты, и октябристы, и промышленники, и земцы – все выступают за Корнилова. И генералы, включая старого генерала Алексеева, все выступают за Корнилова. У него опора только слева. Это кто? Это – Советы. Даже в Совете большинство министров против него. Даже часть министров-социалистов против него, тот же Церетели. Он понимает, что перед ним стоит дилемма: или отдать власть Корнилову, хотя на самом деле это может быть триумвират и диумвират – это неважно. Керенский понимает так: или я на белом коне, или Корнилов на белом коне. Если Корнилов на белом коне, тогда обо мне забудут и никаким русским Наполеоном я никогда не стану. А если я на белом коне, то я во главе революции, я договорюсь с левыми, а если надо – их подавлю. А с правыми я не договорюсь, их слишком много, они консолидированы, они почти единодушны с крайне правыми, монархистами. Все, от монархистов до кадетов, объединились уже, они же все патриоты. Все в один голос кричат – Россия гибнет. И они все против него, Керенского.

По всей видимости, Керенский и в этом странном телефонном разговоре пытался, с одной стороны, действительно проверить – если он приедет в Ставку, Корнилов его не арестует, не убьёт ли? А с другой стороны, хотел создать ситуацию, в которой Корнилов выглядит как человек, действующий не по воле правительства, а по своей воле, против воли правительства, против воли революционного народа. И именно это привело к лобовому столкновению двух сил. На самом деле у Керенского была одна душа. Заключение «иностранного дипломата» слишком умное. У Керенского была одна душа – душа большого честолюбца и не очень глубокого политика. Человека, который не совсем понимал расклад сил, но очень любил себя. А любой честолюбец всегда переоценивает себя, ведь он себя любит, и недооценивает других по той же самой причине, поэтому часто совершает ошибки. И тут – то же самое: Керенский переоценил себя как человека, который сможет держать ситуацию под контролем слева, если он сам эсер, если он сам из левых. И, соответственно, совершил ошибку. Пройдёт два месяца, и Ленин скажет, что конфликт Керенского и Корнилова был случайностью. На самом деле они как две капли воды похожи. В чём-то Ленин был прав. Но в чём-то и не прав. Случайностью в том смысле, что конфликта могло и не быть.

Итак, 28 августа Корнилов делает два шага, совершенно невероятных для Верховного главнокомандующего, но, конечно, вполне нормальных для человека, который решил совершить государственный переворот и стать во главе страны. А именно это он и решил, поскольку увидел, что Керенский его предаёт, что Керенский играет какую-то игру, он не знает с кем: с Лениным ли, с меньшевиками ли, с немцами ли. Он не знает. Да и речь идёт о считанных часах. Он чувствует, что игра Керенского не на пользу России. Потому что всё, что шло от февраля до августа, это всё – сплошной позор и поражение. Ни одного положительного момента в этих шести месяцах революции не было. Было постоянное ослабление великой страны, которая быстро оказалась в состоянии паралича – анархия, убийство офицеров, разгромы усадеб, массовое дезертирство.

28 августа он издаёт так называемый указ Верховного главнокомандующего 900 и выступает по радио. Используются новые средства массовой информации, и обращается Корнилов ко всему русскому народу. До многих дошло это обращение, многие его услышали. Он начинает с очень частного момента.

«Телеграмма министра-председателя (то есть Керенского) за номером 4163 во всей своей первой части является сплошной ложью. Не я позвал члена Государственной Думы Львова к Временному правительству, а он приехал ко мне как посланец Министра-председателя. Тому свидетелем член Государственной Думы Алексей Аладьев. Таким образом, совершилась великая провокация, которая ставит на карту судьбу Отечества.

Русские люди, великая Родина наша умирает. Близок час её кончины. Вынужденный выступить открыто, я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство под давлением большевицкого большинства Советов действует в полном согласии с планами Германского Генерального штаба и одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережье убивает армию и потрясает страну изнутри. Тяжёлое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей Родины. Все, у кого бьётся в груди русское сердце, все, кто верит в Бога, идите в храмы, молите Господа Бога о явлении величайшего чуда – спасения родимой земли. (В скобках замечу, что он употребляет слово «русский» совсем не в этническом смысле. Это должны все понять. На меня постоянно обрушиваются, что я так же его употребляю, но это, конечно, национально-гражданское понятие, и Корнилов ни на минуту не является русским этношовинистом.) Я, генерал Корнилов, сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что лично мне ничего не надо, кроме сохранения великой России, и я клянусь довести народ путём победы над врагом до Учредительного собрания, на котором он сам решит свою судьбу и выберет уклад новой государственной жизни. Передать же Россию в руки исконного врага – Германского племени и сделать Русский народ рабами немцев я не в силах. Предпочитаю умереть на поле чести и брани, чтобы не видеть позора и срама Русской земли. Русский народ, в твоих руках жизнь твоей Родины». Вот это радиообращение.

Не прошло и полугода, и 31 марта 1918-го Бог дал умереть генералу Корнилову на поле чести и брани.

Другой документ, составленный Корниловым 28 августа, – приказ из Могилёва № 900. Но помечен он 29 августа:

«Я – Верховный главнокомандующий, генерал Корнилов, всем вверенным мне армиям в лице их командного состава, комиссаров и выбранных организаций объясняю смысл происшедших событий. Мне известно из фактических письменных данных донесений контрразведки, перехваченных телеграмм и личных наблюдений нижеследующее:

1. Взрыв в Казани, где погибло более миллиона снарядов и 12 тысяч пулемётов, произошёл при несомненном участии германских агентов.

2. На организацию разрухи рудников и заводов Донецкого бассейна Юга России Германией истрачены миллионы рублей.

3. Контрразведка из Голландии доносит: на днях намечается одновременно удар на всём фронте с целью заставить дрогнуть и бежать нашу развалившуюся армию. Подготовлено восстание в Финляндии. Предполагаются взрывы мостов на Днепре и Волге. Организуется восстание большевиков в Петрограде.

4. 3 августа в Зимнем дворце на заседании Совета министров Керенский и Савинков лично просили меня быть осторожнее и не говорить всего, так как в числе министров есть люди ненадёжные и неверные.

5. Я имею также основание подозревать измену и предательство в составе различных безответственных организаций, работающих на немецкие деньги и влияющих на работу правительства. В связи с частью вышеизложенного и в полном согласии с управляющим военным министерством Савинковым, приезжавшим в Ставку 24 августа, был разработан и принят ряд мер для подавления большевицкого движения в Петрограде.

6. 25 августа ко мне был прислан министром-председателем член Думы Львов, имела место великая провокация. У меня не могло быть сомнения в том, что безответственное влияние взяло верх в Петрограде и Родина подведена к краю могилы. В такие минуты не рассуждают, а действуют. Я принимаю известное вам решение спасти Отечество или умереть на своём посту. Вам хорошо известна вся моя прошлая жизнь. У меня нет ни личных желаний, ни личных целей и стремлений, а только одна задача, один подвиг жизни – спасти Родину. И к этому я зову вас всех в обращении моём к народу. Я звал и Временное правительство. Пока я ответа не имею. Должность Верховного главнокомандующего я не сдал. Да и некому её сдать, так как никто из генералов её не принимает. А поэтому приказываю всему составу армии и флота от главнокомандующего до последнего солдата, всем комиссарам, всем выбранным организациям сплотиться в эти роковые минуты жизни Отечества воедино и все силы свои без мысли о себе отдать делу спасения Родины. А для этого в полном спокойствии оставаться на фронте и грудью противостоять предстоящему натиску врага. Честным словом офицера и солдата ещё раз заверяю, что я, генерал Корнилов, сын простого казака-крестьянина, всей жизнью своей, а не словами доказал беззаветную преданность Родине и свободе. Что я чужд каких-либо контрреволюционных замыслов и стою на страже завоёванных свобод при едином условии существования независимого великого народа Русского».

Такого это заявление.

Войска, посланные генералом Корниловым, продолжают движение. 28-го занята Луга, и 29 августа они выходят на линию Павловска и Гатчины. Керенский в ужасе. Ещё день – и конец. Теперь уже перспектива висеть на фонаре вырисовывается не только перед большевиками. С точки зрения Корнилова, как следует из его обращений, Керенский – предатель. Имела место великая провокация. И тут Керенский совершает удивительное действие – через голову Временного правительства он обращается непосредственно к Совету и его большевицкой части. По всей видимости, он обещает освободить Троцкого и других арестованных после июльского выступления большевиков. Он открывает оружейные склады и вооружает Красную гвардию. Официально вооружены 25 000 большевицких красногвардейцев. Неофициально Урицкий говорил о сорока тысячах. Именно эти люди, именно эти винтовки сыграли решающую роль в октябре. До октября уже рукой подать, меньше двух месяцев.

Керенский посылает большевицких агитаторов к казакам на линию соприкосновения, потому что начались перестрелки, потому что Крымов не отступает, он идёт на Петроград. У станции Антропшино корниловская Дикая дивизия огнём теснит красногвардейцев. Есть раненые и погибшие, их немного, но они есть. Гражданская война всегда оставляет тяжкое впечатление. Красные отряды и уже совершенно революционизированные армейские части, которым прямо сказано Керенским: «Придёт Крымов – вам фонарь», – куда им деваться? Бежать некуда. Надо сопротивляться, оружие есть. В этой ситуации Керенский призывает к себе одного из друзей Корнилова – помощника начальника своего кабинета полковника Самарина и говорит ему – сейчас произойдёт кровопролитие и русские люди будут убивать русских людей, на радость немцам. Русский патриот не может этого допустить. Вы же русский патриот, полковник, вы хорошо знаете Корнилова, хорошо знаете Крымова, вы с Крымовым вместе учились. Поезжайте к Крымову и скажите ему, что можно обо всём договориться, я готов при определённых гарантиях на условия Корнилова. Пусть Крымов приезжает в Петроград. Так рассказывал потом Самарин.

И Самарин едет в Павловск договариваться с Крымовым. Войска остановились, идёт братание – солдаты и казаки не хотят убивать друг друга, не хотят воевать. Крымов понимает, что наступление практически захлебнулось, это ведь не какая-то игра в шахматы, это – люди. Его 3-й корпус быстро революционизируется, и части, которые ещё совсем недавно были верны Крымову, засомневались. Тем более что Сенат объявил Корнилова мятежником. Только что отпечатанные листовки с решением Сената и Временного правительства агитаторы раздают кавалеристам 3-го корпуса. Если бы Корнилов и Керенский были вместе, то шансов у большевиков было бы намного меньше. А тут ясно, что солдат призывают защищать Временное правительство от какой-то контры. Призывает сам министр-председатель. Поэтому у Крымова очень сложное положение, он понимает, что если будет продолжать движение вперед, то русская кровь прольётся и казаки откажутся идти за ним. Надо начинать переговоры, пока не поздно, пока ещё есть армия за спиной.

Крымов едет в Петроград только с одним адъютантом. 31 августа его принимает Керенский, происходит разговор при закрытых дверях. Те, кто стоял под дверью, говорят, что разговор был на очень высоких тонах и Крымов просто кричал на Керенского. Но факт остаётся фактом. Он выходит потом из кабинета Керенского в одну из пустых комнат Зимнего дворца и стреляет себе в грудь из пистолета. В тяжёлом состоянии его отвозят в военный госпиталь, а там фельдшеры глумятся над ним и отказываются его перевязывать как контрреволюционера. И через несколько часов он умирает.

Керенский вдове Крымова разрешает похоронить тело мужа только ночью и так, чтобы при отпевании было не более девяти человек, включая духовенство. Он боится демонстрации.

После самоубийства Крымова Керенский посылает комиссаров в Могилёв и говорит Корнилову: «Если вы будете продолжать, то будет гражданская война. Вы видите, как народ настроен против вас. Если вы пошлёте какие-то офицерские части, народ будет воевать с ними. Солдаты будут воевать. Прольётся много русской крови. Вам надо сдаться на милость победителя».

В Могилёве происходит очень тяжёлая сцена. Командир корниловских ударных батальонов полковник Неженцев говорит: «За вами, Лавр Георгиевич, мы пойдём куда угодно, все до одного ляжем, но порядок восстановим». Но Корнилов не может принять это решение, он не может развязать гражданскую войну в России. Он убедился, что его не поддерживает Петроград, не поддерживает Керенский, не поддерживает народ. Да, поддерживают Рябушинский, Третьяковы, но, как говорится, это не герои его романа, он не за них готов умирать. И он соглашается сдать главнокомандование, но кому? Никто из старых генералов не соглашается принять его из рук Корнилова – Корнилов слишком уважаем в генералитете. Наконец, старый генерал М. В. Алексеев, начальник штаба у Государя, соглашается, как он потом объяснял, чтобы спасти своих сподвижников, участвовавших в Корниловском выступлении, – генералов Корнилова, Лукомского, Романовского и иных. Принимая, как он сам говорил, позор на свою седую голову, генерал Алексеев арестовывает их 1 сентября и заключает в монастыре города Быхова, расположенного в полусотне вёрст от Могилёва. Ещё до этого, 29 августа, были арестованы генералы – сподвижники Корнилова на Юго-Западном фронте Деникин, Марков, Орлов, Эрдели и помещены в тюрьму города Бердичева.

Керенский теперь сам объявил себя Верховным главнокомандующим, но начальником штаба у него соглашается быть генерал Алексеев. Корнилов и все его сторонники арестованы и 4 сентября переправлены в тюрьму в городе Быхове.

31 августа Петроградский совет, уже полностью большевизированный, берёт курс на захват власти, на вооружённое восстание. 5 сентября такое же решение принимает Московский совет, в котором теперь большевики занимают половину мест. А ещё в июне в Московском совете они занимали 19 % мест. Красная рабочая гвардия, как и солдаты, вооружена. 4 сентября Керенский подписывает приказ об освобождении Троцкого и всех сидящих в тюрьме «Кресты» большевиков. Все они выходят на свободу. Полковник Самарин тут же получает погоны генерал-майора и отправляется начальником Иркутского военного округа, подальше. Корниловское выступление завершено.

Чтобы себе представить отношение к Корнилову и вообще к этому выступлению народа, обывателей, я приведу кусочек из воспоминаний Антона Ивановича Деникина «Очерки русской смуты». Деникин, главнокомандующий армиями Западного фронта, одним из первых встал на сторону Корнилова и поддержал его. И поэтому тоже оказался в тюрьме. Он описывает, как вели «мятежников» 27 сентября из бердичевской тюрьмы на вокзал. Бердичев – небольшой городок, глубочайшая провинция – не Петроград, не Москва. Арестованных охраняла – причём не для того, чтобы они не сбежали, а чтобы их не растерзала толпа, – цепочка юнкеров. Вот что пишет Деникин: «Толпа неистовствовала. Мы – семь человек, окружённые кучкой юнкеров… вошли в тесный коридор среди живого человеческого моря, сдавившего нас со всех сторон… Надвигалась ночь. И в её жуткой тьме, прорезываемой иногда лучами прожектора с броневика, двигалась обезумевшая толпа: она росла и катилась, как горящая лавина. Воздух наполнял оглушительный рев, истерические крики и смрадные ругательства… Юнкера, славные юноши, сдавленные со всех сторон, своею грудью отстраняют напирающую толпу, сбивающую их жидкую цепь. Проходя по лужам, оставшимся от вчерашнего дождя, солдаты набирали полные горсти грязи и ею забрасывали нас. Лицо, глаза, уши заволокло зловонной липкой жижицей. Посыпались булыжники. Бедному калеке, генералу Орлову, разбили сильно лицо, получил удар Эрдели, и я – в спину и в голову… Толпа растёт. Балконы домов полны любопытными, женщины машут платками. Слышатся сверху весёлые гортанные голоса: „Да здравствует свобода!"»[31]

Это отношение в городе Бердичеве местных обывателей и рабочих к Корниловскому выступлению. Такова реальность. Через два месяца – Октябрьский переворот. Упущен последний шанс. А был ли он? Об этом до сих пор размышляют историки.

Представим себе на минуту, что Керенский оказался бы честным человеком и не стал бы разыгрывать с Корниловым эту глупую инсценировку, а действительно поддержал бы Корнилова, действительно организовал триумвират какой-то, поехал бы в Ставку. Корнилов бы его пальцем не тронул – это очевидно – и Савинкова, не такой он был человек. Войска были бы направлены в Петроград по приказу Главнокомандующего Корнилова, министра-председателя Керенского и военного министра Савинкова. Что бы произошло?

Большинство историков склоняются к тому, что произошло бы то же самое, что и под Павловском с 3-м корпусом генерала Крымова. Разагитированные большевиками войска отказались бы идти разгонять в Петрограде Советы. Конечно, есть маленький шанс, что Керенский бы сказал, что Советы – предатели и что он разрывает с Советами, обнародовал бы новые данные разведки о связях большевиков с немцами, и, возможно, это что-то изменило бы. Шансов на победу было больше, чем, скажем, в 1918 году, но их было всё равно мало. И их не использовали. Кто их не использовал? Министр-председатель Керенский.

Увы, на Керенском лежит вина не за то, что он погубил Россию – очень возможно, что он не мог её уже спасти, а за то, что он не попытался спасти Россию. Вот также, дорогие друзья, и нам надо без надежды на победу делать всё возможное, чтобы спасти нашу любимую страну. У нас есть предшественники, которые показали свою беззаветную любовь к отечеству. Нам есть с кого брать пример.

Лекция 6. Всероссийское учредительное собрание 1917 года: подготовка, выборы и результаты

Среди тех, как их назвал Николай II, «бессмысленных мечтаний», которые обуревали русскую интеллигенцию в конце XIX – начале XX века, одним из властительнейших было мечтание об Учредительном собрании. Учредительное собрание – это не просто парламент. Учредительное собрание – это то, что должно было заново учредить Российское государство. По мнению значительной части образованного русского общества, не только разночинной интеллигенции, которая непонятно где трудилась или была третьим элементом, то есть людьми, которые по найму работали в земствах и городском самоуправлении – они были либеральны почти по определению, – кроме них, значительной части чиновничества, офицерства, даже священства абсолютистский строй России абсолютно не подходил для современного общества и государства. Они считали, что страна, в которой небольшая группа людей фактически на себя тратит большую часть национального дохода и при этом не позволяет людям изменить что-либо, потому что нет никаких механизмов учесть и осуществить волю людей, а тем более сделать эту волю властной, – такая страна организована неправильно. И это не потому, что люди, думавшие так, были противниками монархии. Люди, как всегда, просто хотели, что совершенно естественно, лучше жить. Хотят лучше жить и те, кто живёт плохо, но, как это ни парадоксально, а может, и совсем не парадоксально, и те, кто живёт хорошо, хотят жить ещё лучше. И, соответственно, одни не хотят делиться, а другие хотят делить. В ситуации, когда уничтожены возможности учитывать волю большинства граждан, большинство навязывает свою волю силой. Казалось бы, Российская Империя – страна, в которой это невозможно. Всё так организованно, всё так твёрдо стоит на каких-то самодержавных основаниях, народ-богоносец выдавал урядникам и жандармам народовольцев, когда они начали «ходить в народ» и рассказывать о том, что всё надо менять.

Казалось, большинство людей вполне довольны существующим порядком, чиновники выслуживают чины по Табели о рангах, военные получают новые звания и входят в капитулы новых орденов. Всё вроде бы очень хорошо, организованно и недвижно. Надежды на перемены нет. Многие эмигрируют, уезжают. Из-за границы порой, как тот же Струве или Плеханов, ведут слабую борьбу с режимом, печатают газеты, которые ввозятся в Россию и действительно многими читаются. Но что эти листки бумаги по сравнению с той реальной властью, которая есть у государства. Государь-Император и вся мощная властная система, которая создана достаточно умело, хотя и очень дозировано, но делится с обществом. Значительная часть богатства России всё же оседает в обществе, далеко не всё присваивается элитой. Но тем не менее имущественные различия, социальные различия колоссальны.

Абсолютистское государство не предполагает никакого изменения под воздействием общества, а только надежду на добрую волю царя. Но понятно, что царь, даже если он будет таким просвещённым и сердобольным, как Александр Павлович, всё равно не позволит серьёзные перемены провести, если они будут отвергаться тем слоем, на который он опирается в осуществлении власти.

Когда министр внутренних дел граф Дмитрий Андреевич Толстой предлагает, следуя идейному влиянию славянофилов, созвать совещательный земский собор, то тут же находится Константин Петрович Победоносцев, который говорит, что собор может быть созван только через его отставку, и уговаривает Александра III ничего не созывать. То есть страна политически недвижима, но она довольно быстро развивается хозяйственно, она совсем не стагнирует, уровень жизни растёт во всех социальных стратах. Хотя понятно, где-то только капает доход, а где-то он льётся, как из крана с сорванными прокладками, широкой струей воды. Но в любом случае всем что-то достаётся, поэтому тем более нет никаких надежд, что что-то сдвинется с места.

Но в то же время есть слой людей, который многое понимает и знает из-за того, что он образован, – это интеллигенция, и в то же время большей частью этот слой не очень богат и на себе чувствует социальную несправедливость, хотя, естественно, среди интеллигентов есть и вполне богатые люди. Этот слой думает, как же в такой ситуации изменить политическую систему, сделать её более справедливой. Изменить законным порядком, изменить так, как это принято в Англии, во Франции – на выборах, после агитации, после того, как будут распространяться газеты и листовки; привести к власти другую партию – так действовать невозможно, никаких выборов в России нет, все партии запрещены, и если и существуют, то нелегально.

Так что единственная возможность создать новую Россию – переучредить Россию, построить на месте абсолютной монархии демократическое государство. И среди интеллигенции, поскольку надо же о чём-то умным людям говорить за чашкой чая, или за рюмкой водки, или за бокалом шампанского – зависит от вкуса и социального круга, – идёт бесконечный разговор, что Россия должна быть конституционной монархией или республикой, унитарным или федеративным государством – по типу Франции или по типу Англии, или как в Соединённых Северо-Американских Штатах. Надо создавать что-то новое, а для этого и нужно Учредительное собрание. Учредительное собрание – это тот инструмент, который позволяет заново «учредить» страну.

И, конечно же, люди, которые об этом говорили, были достаточно юридически образованными, чтобы понимать, что такое народная легитимность. В той ситуации, когда единственный источник легитимности – Государь и понятно, что он ничего не сделает или, по крайней мере, ничего важного не сделает для демократизации политической системы, единственный другой источник легитимности, и намного более законный, с точки зрения народнических настроений практически всей интеллигенции, – это сам народ, это само общество. Сами люди России, и в первую очередь, естественно, огромный слой простых людей, – вот они должны все вместе, и образованные, и необразованные (понятно, что необразованных, не в смысле обязательно неграмотных – грамотность постепенно растёт, но некультурных, неинтеллигентных людей, их девять десятых народа), они все должны выбрать это Учредительное собрание законным образом.

Какие выборы законные – это уже другой разговор. Опять же об этом говорят за чашкой чая, об этом говорят в земских собраниях, и склоняются к тому, что это должна быть классическая «четырёххвостка». «Четырёххвостка» – русские люди любят такие хлёсткие определения. Слово «четырёххвостка» у всех на устах, у всех в уме. Когда говорили «четырёххвостка», сразу понимали, о чём идёт речь. Это правило выборов в то, гипотетическое, которое власть вовсе не собирается собирать, Учредительное собрание. Почему «четырёххвостка»? Потому что есть четыре принципа выборов в это собрание.

1. Выборы должны быть всеобщими, то есть не должно быть социальных групп, исключённых из этих выборов.

2. Выборы должны быть прямыми, то есть выбирают в это собрание кандидатов или партии, опять же есть разные электоральные модели: это будет мажоритарная система виндзорского типа или французская система с выборами по партиям, которая была принята в начале Третьей республики, но в любом случае это будут прямые выборы, когда избиратели прямо избирают кандидатов или партии в Учредительное собрание, никаких многоступенчатых выборов.

3. Это должны быть выборы тайные, то есть никаких поднятий рук, никаких выборов голосом, как это принято на народных сходах, хотя и там эта традиция постепенно утрачивается, даже земское собрание и земское самоуправление выбираются уже тайным голосованием.

4. И наконец, голосование должно быть равным, у одного человека должен быть только один голос.

Такова эта «четырёххвостка». Когда происходит революция 1905 года, все говорят, что эта революция должна завершиться Учредительным собранием, избранным по схеме «четырёххвостки».

В 1904 году всё ещё казалось совершенно незыблемым: какие-то студентики митингуют перед Казанским собором в Петербурге, где-то в Иваново-Вознесенске рабочие вывесили красный флаг. Всё это казалось почти всем малозначимой чепухой, бессильной суетой немногих недовольных. Страна незыблема и, казалось, совершенно неспособна к изменению. А мечты о свободе, об Учредительном собрании, избранном по «четырёххвостке», – это фантазии, как сказал молодой царь Николай Александрович – «бесплодные мечтания», вернее бы сказать – «бесплотные мечтания», мечтания, за которыми нет плоти общественной поддержки.

И вдруг вся эта незыблемая стабильность рушится буквально за несколько дней – Кровавое воскресенье 9 января 1905 года перевернуло русское общество. После этого началась череда восстаний, демонстраций, столкновений. Пролилась кровь мирных демонстрантов, но это означало, что проливать кровь могут всё, и пошло-поехало. Я читал специальную лекцию о 1905 годе и не буду сейчас на это отвлекаться, но за десять месяцев Россия преобразилась и из страны незыблемых основ абсолютизма превратилась в революционный бурлящий котёл, который, конечно же, актуализировал идею Учредительного собрания и Российской демократической республики.

С большим трудом, благодаря политической гениальности Сергея Юльевича Витте, удалось эту революцию, как бы сейчас сказал политолог, «канализировать», а её эксцессы и экстремы, такие как Московское восстание или восстание в Ост-Зейских губерниях, подавить силой. Тогда обошлось без Учредительного собрания, а 26 апреля 1906 г. была дарована Царём, конечно же от страха перед всеобщим бунтом, новая редакция Основных государственных законов, в которых и речи нет об Учредительном собрании, а оформлялось введение парламентаризма и принципа разделения властей в систему Российского государства.

Двухпалатный законодательный парламент и принцип разделения властей – это совсем не пятое колесо в телеге, а важнейший конструктивный элемент обновлённого Российского государства. Ни один закон и уж тем более бюджет (как тогда по-русски говорили – роспись) не мог обрести силу без принятия его нижней палатой парламента – Государственной Думой и верхней палатой парламента – Государственным Советом. Дума полностью, а Госсовет наполовину выбирался гражданами, но, конечно же, ни о какой «четырёххвостке» речи не было.

Выборы не были всеобщими, из них была исключена лучшая половина населения России – женщины и молодёжь до 25 лет. Из них были исключены военные, из них был исключён целый ряд народов России, в первую очередь народы Севера. Выборы не были прямыми. Для крестьян выборы были четырёхступенчатыми, для большинства горожан двухступенчатыми, и только самые богатые люди и жители самых крупных городов имели возможность выбирать своих кандидатов прямым голосованием. Выборы были тайными, но не вполне, потому что на первом уровне крестьянских выборов – волостном сходе было открытое голосование. И наконец, они были совершенно не равными, потому что на выборах был соблюден сословно-имущественный принцип, и один голос крупного землевладельца или богатого буржуа был равен сотням, если не тысячам голосов крестьян. Это было совсем не то, о чём мечтали народолюбцы. Но хотя это была совсем не «четырёххвостка», это был тот необходимый минимум избирательных прав, при котором парламент мог функционировать.

Выборы в Думу обнаружили удивительную вещь: подавляющее большинство русских людей не желает этой политической системы, оно не верит ей и не хочет её. Именно поэтому первые два созыва Думы царской администрации пришлось разогнать. Потому что они при всех ограничениях избирательных прав оказались тотально оппозиционными власти. И первая и вторая Думы сделали две вещи, невозможные ни для одного национального парламента: они потребовали национализации обрабатываемой земли и фактически изъятие её у всех, кроме крестьян, и передачи её тем, кто её реально обрабатывает, – это первая тема. И вторая тема – шла революция, лилась кровь, но депутаты потребовали амнистии всем террористам и всем революционерам, проливавшим кровь. Они оказались признавать систему военно-полевых судов, которая была введена Столыпиным. Революцию нельзя было подавить без военно-полевых судов. А кадеты и все партии левее кадетов голосовали против осуждения террора. Следовательно, парламент выступил за углубление революции. А революция – это свержение самодержавия. Кадеты говорили – пусть будет конституционная монархия, те, кто левее, говорили о республике. Но в любом случае, большая часть русского общества, даже так, я бы сказал, криво представленная в Думе, выступала против существовавшего, только что реформированного государственного порядка.

Вот что такое не учитывать волю общества и жить для себя. Хотя я уверен, что Николай II, Александр III, Александр II и Николай Павлович, и уж тем более Александр I – все бы сказали, что живут для народа, и не соврали бы. В отличие от некоторых других правителей, они действительно клали силы и душу для управления Российским государством, но, во-первых, они строили неверную по своим главными параметрам систему, и, во-вторых, конечно, они себя и свой круг никогда не забывали. Один бал 1903 года в Петербурге в Зимнем дворце стоил налогов двух-трёх центральноевропейских русских губерний. Это просто Императорский бал в Зимнем дворце. Эти невиданные траты денег поражали иностранцев, не говоря уже о туалетах, в которых появлялась знать. Граф Ламсдорф, министр иностранных дел Российской Империи, был поражён тем расточительством, с которым молодой Император, только что взошедший на престол, покупал и дарил драгоценности своей любимой супруге Алике.

И в этой ситуации противостояния Думы государственному порядку Империи удалось обойтись без Учредительного собрания, но пришлось менять избирательный закон. Как вы помните, июльский переворот 1907 года создаёт для России избирательный закон, намного более отстоящий от «четырёххвостки», чем закон 26 апреля 1906 года. Большинство крупных городов лишено прямых выборов, огромные регионы целиком исключены из избирательного процесса – коренное население Средней Азии целиком, коренное население ряда областей Сибири: Якутия, Бурятия. Значительно урезано представительство коренных народов Закавказья и Польши. Выборы теперь ещё более непрямые, они такие же нетайные и ещё более неравные, потому что пропорции между социальными группами, куриями, как их называли, становятся ещё больше.

И вот избранная по этому новому закону третья Дума худо-бедно смогла работать с властью. Но она далеко не представляла Россию. Это было странное образование. С одной стороны, это действительно демократическая Дума, но демос был резко сокращён и введён в такие рамки, в такой конструкт, чтобы он хотя бы частично поддерживал власть. Но, несмотря на все эти ухищрения Императорской администрации, и третья Дума, и четвёртая Дума в значительной степени были оппозиционны, но умеренно оппозиционны.

И тут в 1917-м происходит Февральский переворот, рушится властная монархия, остававшаяся и после 1906 года главным стержневым элементом государственной системы России. И конечно, тут же всплывает идея Учредительного собрания, причём не только всплывает, но становится лейтмотивом деятельности новой власти. То правительство, которое будет сформировано «по почину» Государственной Думы, имеет название Временного именно потому, что оно временно, оно незаконно по большому счёту. Всё-таки в праве разбирались люди. Оно никем не уполномочено, у него нет законной легитимации. Милюков говорил о том, что нас уполномочила революция. Но все понимали, что это на уровне красного словца. Выборы в Учредительное собрание должны быть законными, и Учредительное собрание, и только оно, создаст уже не временное, а постоянное правительство. И поэтому первым же своим актом 2 марта новое правительство, которое назвало себя Временным, объявляет, что провести выборы в Учредительное собрание, довести Россию до Учредительного собрания – его главная задача.

Великий князь Михаил Александрович, брат Николая II, 3 марта 1917 года, отстраняясь, я бы так сказал, от престола, потому что он не отрёкся от престола, не заявил, что отказывается от престола, но говорит, что он от престола отказывается временно, до решения Учредительного собрания. «Одушевлённый единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял я твёрдое решение в том случае восприять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием чрез представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные законы государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облечённому полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования (вот она, «четырёххвостка») Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа. Михаил».

Великий князь Михаил Александрович, сам не являясь законным правителем, потому что отречение Николая II в его пользу было незаконным, тем не менее таким образом легитимировал Временное правительство и огласил ту же самую идею, что всё решит правильно всенародно избранное Учредительное собрание.

И эта мысль о том, что всё решит Учредительное собрание, главенствует в русском народе после Февральского переворота. Все теперь уже знают, все неграмотные люди, крестьяне и солдаты, все знают, на фронте и в тылу, что будет Учредительное собрание, в которое они, простые люди, будут выбирать своих представителей и эти их настоящие представители решат, как жить простым людям дальше.

13 марта было принято решение о создании особого совещания по подготовке закона о выборах в Учредительное собрание. Работала эта комиссия с 25 мая по начало сентября под председательством члена Конституционно-демократической партии Фёдора Фёдоровича Кокошкина, депутата Государственной Думы, замечательного политика, оратора. Должен сказать, что практически вся работа по подготовке к выборам в Учредительное собрание шла под руководством именно кадетской партии. Кадетская партия практически постоянно возглавляла Особое совещание по выборам, проявляя очень много и профессиональных навыков, и активности.

Особое совещание состояло из 82 членов, в том числе 12 специалистов по государственному праву, среди которых особо выделялись профессора государственного права, видные члены Конституционно-демократической партии Владимир Матвеевич Гессен и Сергей Андреевич Котляревский. Главным принципом были те самые всеобщие, тайные, прямые и равные выборы. Идея выборов в Учредительное собрание принципиально отличалась от идеи формирования Советов, которые в это время быстро захватывали власть в стране. Потому что в Советы выборы были многоступенчатые, сначала выборы на предприятии, потом выборщики от предприятия в городской части (районе), потом в городе и так далее. Были косвенными, выборами по поручению, от них отстранены интеллигенция, духовенство, предприниматели и несоциалистические партии, то есть выборы в Советы были намного более архаичны и намного больше походили на выборы в Думу, даже были существенно менее демократичны, чем выборы в Думу. И уж тем более – чем те, которые предполагалось провести в Учредительное собрание.

Был сразу же принят принцип, что выборы проводятся по пропорциональной системе, то есть будут выборы от партий. В каждой губернии представлены партийные списки, и от них будут проходить кандидаты в депутаты. Партии можно создавать любые, не было никаких ограничений по созданию политических партий. Кто хотел, тот и создавал. Поэтому появились причудливые маленькие партии, но были и партии общенациональные, крупные, такие как социал-демократы – меньшевики и большевики, социалисты-революционеры, народные демократы, национальные и конфессиональные партии.

Закон о выборах в Учредительное собрание предполагал, что в выборах участвуют и мужчины, и женщины. Это было не первое, но одно из первых в мире решений о привлечении женщин к участию в выборах. В Европе почти не было стран, где женщины участвовали бы в выборах. Одной из первых таких стран была Финляндия, тогда – автономная часть Российской Империи. В Финляндии женщинам дали избирательные права в начале XX века.

В выборах могли участвовать граждане, достигшие 20-летнего возраста, в то время как во всех странах мира выборы были как минимум с 21 года, во многих с 25 лет. Военные были допущены к участию в выборах, и не было никаких цензов – ни имущественного, ни образовательного, ни ценза на длительность проживания в той или иной местности. То есть все граждане России, достигшие 20 лет, могли участвовать в этих выборах. Выборы были безусловно прямыми. Вот таковы были главные принципы, вполне соответствующие чаемой «четырёххвостке».

Первоначально, 14 июня, выборы в Учредительное собрание были назначены на 17 сентября. А созыв Учредительного собрания намечался на 30 сентября. Но после июльского восстания было принято решение о смещении выборов на более поздний срок. 9 августа срок выборов перенесён на 12 ноября, а созыв – на 28 ноября.

7 августа начались заседания Всероссийской комиссии по делам о выборах в Учредительное собрание. Не надо забывать, что Особое совещание выработало закон о выборах, а Комиссия должна была уже провести сами выборы и подсчитать голоса и соответственно организовать деятельность самого Учредительного собрания, чтобы депутаты съехались, чтобы открыть Учредительное собрание. Председателем этой Всероссийской комиссии по делам о выборах в Учредительное собрание был опять же конституционный демократ Николай Иванович Авинов, представитель древнего новгородского дворянского рода. В древности фамилия читалась Овинов, от слова «овин».

В сентябре городские думы и земства приступили к составлению списков избирателей. Как удобно, что в России уже полвека действовали городские думы и земства, было развито самоуправление, на местах не надо было ничего учреждать заново. Земства очень энергично включились в работу по подготовке выборов, а земства тоже были в основном кадетскими. В октябре опубликованы списки кандидатов по партиям. При этом список социалистов-революционеров был единый. Левые эсеры не успели из него выделиться. Надо сказать, что тогда наметилась интересная тенденция. Тогда большевики старались провести выборы как можно быстрее, а кадеты и правые эсеры предлагали не спешить с выборами, получше к ним подготовиться.

25 октября власть в Петрограде захватывают большевики. Они не смогли добиться власти над Комиссией по выборам в Учредительное собрание. Комиссия продолжала заседать в прежнем составе и готовить выборы. И поскольку весь народ, в том числе и солдаты, верили в Учредительное собрание, большевики боялись поначалу оказывать давление на работу Комиссии. Поэтому выборы прошли 12–14 ноября по уже подготовленным спискам с участием всех политических партий и под руководством Комиссии по выборам в Учредительное собрание в прежнем составе.

К тому времени политический климат России сдвигался влево. Руководители эсеровской партии доминировали в политической структуре. Временное правительство было практически под контролем правых эсеров и эсеров-центристов. Главой Предпарламента – законосовещательного органа, которое должно было подготовить Россию к парламентской демократии, был Николай Дмитриевич Авксентьев, руководитель партии эсеров, твёрдый сторонник парламентаризма. Авксентьев и другие представители правых эсеров понимали, что, скорее всего, они победят на выборах, и выступали за коалицию, как они говорили, с буржуазными, несоциалистическими партиями, потому что без этого невозможно будет, как опять же они говорили, функционирование экономики для обеспечения армии всем необходимым. А правые эсеры были сторонниками войны, если не до победного конца, то, по крайней мере, и не до позорного, а до такого мирного соглашения, которое не унизит Россию, которое позволит России выйти из войны достойно.

Но если властная структура России контролировалась правыми эсерами в союзе с кадетами, то народ всё время левел. Народ устал от митингов, в народе, среди солдат, которые уже толком не воевали, но боялись, что вдруг опять заставят воевать, стала превалировать мысль: ну сколько же можно говорить? Ну сколько же можно выступать на бесчисленных митингах? Говорят-говорят-говорят, а всё меняется только к худшему. Жизнь становится тяжелее. Нет никакого изменения к лучшему. Необходимо действительно сделать что-то. А что что-то? Это – установить рабочий контроль над предприятиями, чтобы сами рабочие определяли, сколько кому денег платить. Это – разделить наконец помещичью землю. Крестьяне не хотели социализации земли, но они этого не понимали. Они думали, что социализация земли, о которой говорил Виктор Михайлович Чернов, лидер эсеров-центристов, означает, что это им, народу, социуму, передадут землю в собственность. Крестьяне не понимали, что на самом деле социализация земли – это переход обрабатываемой земли под контроль государства. Земля даётся только в аренду пользователю. Да, им дадут переделить землю, но не дадут землю как таковую, позволят только её держать, но не владеть ею. Принципиальная разница. Не любят в России, даже самые радикальные партии, давать народу что-нибудь в собственность. Собственность – это означает самостоятельность. А самостоятельности народа левые, как ни странно, не желают. Быть самостоятельными хотят только сами лидеры партий.

Разумеется, все жаждут конца войны как можно быстрее, если надо, то без каких-либо аннексий и контрибуций, остальное их мало волнует. Им главное – закончить войну и уйти домой, желательно с винтовкой, которой они научились пользоваться. Мало ли что случится, хорошо, когда трёхлинейка или бельгийский карабин где-то лежит в сарае, а то и пулемёт – на крайний случай. Так что народ хочет этого – мира, земли, контроля над своей фабрикой. Кто им всё это может предложить? Только абсолютно безответственные люди. Ни эсеры, кроме левых, ни меньшевики предложить им этого не могут. Социализация земли – пожалуй что да, но никакой не чёрный передел. И уж тем более не окончание войны вот так – воткнул штык в землю и пошёл. Надо договариваться с союзниками, надо вести какую-то общую политику. И с заводами тоже понятно – должны остаться фабриканты. Да, можно изменить систему начислений заработной платы, распределения прибыли, но нельзя просто взять и передать фабрики рабочим, потому что заводы тогда остановятся.

Но есть такая партия. Эта партия нашлась. Это, конечно, партия Ленина, это большевики, совершенно безответственные люди, вернее, на самом деле очень даже ответственные, только отвечали они не перед народом, они отвечали только перед собой. Они мечтали захватить власть. Поэтому и предложили лозунги, которые для массы были очень и очень привлекательны. Вы знаете все эти лозунги, я их не буду перечислять. Вся власть – Советам. Мы иногда не понимаем, о чём идёт речь. На самом деле вот сейчас, на этой лекции, как раз мы должны понять очень ясно. Вся власть Советам – это значит не Учредительному собранию. К Учредительному собранию уже нет доверия. Ещё в июне 1917 года большевики говорят, что только они могут довести страну до Учредительного собрания. Впрочем, они говорят всё, что от них хотят слышать. Но такой известный вам человек по фамилии Володарский (улица Володарского, увы, есть повсюду). На самом деле Моисей Маркович Гольштейн – молодой человек, 1891 года рождения, в мае 1917 года возвращается вместе с Троцким из США в Россию. В Нью-Йорке он издавал газету «Новый мир». Он возвращается в Петроград и объявляет: «Массы в России никогда не страдали парламентским кретинизмом. Если массы ошибутся с избирательными бюллетенями, им придётся взяться за другое оружие». Это говорится в июне 1917 года. Понятно, что товарищ Володарский после Октябрьского переворота был назначен народным комиссаром печати и пропаганды в большевицком правительстве.

Часть большевиков – Л. Б. Каменев, А. И. Рыков, В. П. Милютин выступили за созыв Учредительного собрания. И. В. Сталин предлагал отсрочить созыв. Троцкий и Бухарин, как только большевики захватили власть, говорили, что надо созвать революционный конвент из большевиков и левых эсеров, а Учредительного собрания не созывать. Они любили подражать Французской революции.

Но на втором съезде Советов, именно в силу несовершенства выборов в Советы, большевики получили большинство. И это в какой-то степени вселило в Ленина надежду, что и на выборах в Учредительное собрание его сторонники получат большинство и парламентским образом придут к власти.

Поэтому Ленин приказывает: «Все избирательные комиссии, учреждения местного самоуправления, Советы рабочих и солдатских депутатов и солдатские организации на фронте должны напрячь все усилия для обеспечения свободного и правильного производства выборов в Учредительное собрание в назначенный срок». Большевики не сдвигают сроки, и выборы в Учредительное собрание проходят действительно 12–14 ноября 1917 года. Довыборы же в ряде мест, где выборы не удалось провести в срок, проходят в декабре или даже в начале января 1918-го.

С момента назначения Урицкого главой избирательной комиссии в её работе будут происходить очень серьёзные изменения, но бюллетени уже заполнены, уже брошены в урны и большей частью уже подсчитаны к 23 ноября. Из-за революционного обвала, который происходил тогда в России, с научным анализом итогов выборов в Учредительное собрание всё обстоит довольно сложно. Результаты, которые публиковали и в СССР, и в эмиграции, – они не полные. Наиболее полный анализ после долгой работы в архивах опубликовал американский учёный Оливер Генри Радкей в книге «Выборы в Учредительное собрание в России». Он по всем правилам электорального исследования провёл этот анализ, и я буду пользоваться его материалами. Более полного я до сегодняшнего дня не знаю. Он очень тщательно провёл подсчёты бюллетеней, открыл данные по нескольким губерниям, по которым результаты считались утерянными. Он нашёл электоральную статистику, в частности по Области Войска Донского, и опубликовал её тоже. Но и его данные неполные.

Не забудем, что часть России, вплоть до Риги включительно, была к середине ноября 1917 г. оккупирована германскими войсками. В оккупированной зоне выборы не проводились. Поэтому нет литовских губерний – Ковенской и Виленской, нет Царства Польского, Гродненской губернии, Курляндии. Кроме того, у О. Радкея не было данных, не знаю, может сейчас появились, по Кубани, по Ставропольской губернии, по Тверской области, по Дагестану и по Закаспийской области в Средней Азии (этот нынешняя Туркмения большей частью). Понятно, что Бухарский эмират и Хивинское ханство в выборах участия не принимали, так как были особыми государствами, состоявшими в вассальной зависимости от России. И по Камчатской губернии – это северная часть Приморья, и по Сахалинскому округу тоже нет данных. Вот такие неполные результаты. Выборы ещё отдельно проходили на фронтах и на флотах – Черноморском и Балтийском. А также отдельно выборы проводились на КВЖД – Китайской восточной железной дороге.

Явка на той территории, которая была охвачена выборами, то есть без оккупированной зоны, и вычитая население тех губерний, по которым нет данных, составила 62 %, что очень неплохо в условиях войны и разрухи.

Каковы результаты выборов?

Большевики получили большинство, то есть они были на первом месте, это необязательно абсолютное большинство, в сравнительно небольшом числе губерний. Это – Эстляндия, Лифляндия без Риги, Санкт-Петербургская губерния и город Санкт-Петербург (по ним выборы шли отдельно), Витебская и Могилёвская губернии, Москва и Московская губерния, в губерниях Тверской, Смоленской, Калужской, Владимирской. Большевики получили большинство на Северном и Западном фронтах, и на Балтийском флоте. И всё. Большевики всего по стране получили 23,7 % голосов. В Петербурге и Москве они получили примерно по 46 % голосов. Завоевали примерно половину голосов в Петроградской и Московской губерниях. Больше половины на Северном и Западном фронтах и на Балтийском флоте. А всего по армии и флоту они получили 40 %.

Абсолютными победителями выборов были эсеры. Эсеры получили 38 % голосов. Но если к ним добавить другие социалистические партии, с которыми они блокировались, в первую очередь украинских и мусульманских социалистов, то общий процент, поданный за эсеров и блокировавшиеся с ними социалистические национальные и религиозные партии, составит 59 %.

То есть мы должны зафиксировать, что за партии, которые заведомо предполагали социализацию земли, за партии, которые безусловно были настроены антирелигиозно, не скрывали этого (включая и мусульманских социалистов, которые мусульманскими были только по национальной принадлежности), за партии, которые высказывались решительно за республику, – за эти партии (если добавить социал-демократов меньшевиков и народных социалистов, а также объединённые списки эсеров и эсдеков) в общей сложности был подан 81 % голосов, участвовавших в выборах. Около 34 миллионов русских граждан из примерно 42 миллионов, голоса которых мы можем учесть, людей от 20 лет и старше, мужчин и женщин, отдали свою политическую волю левым радикальным партиям.

Причём это были совершенно свободные выборы, ни подтасовок, ни приписок серьёзных нигде не было замечено. Это были свободные выборы, тайные, равные, прямые, всеобщие. Больше четырёх пятых русских граждан выступило 12–14 ноября 1917 года за радикальный слом государства, – причём не старой Императорской России, которая к тому времени уже была сломана, а за радикальный слом того государства, которое было представлено Временным правительством, земствами, кадетами и другими несоциалистическими партиями. Красный цвет доминировал.

Анализируя результаты выборов в Учредительное собрание, Оливер Радкей писал: «Цифры эти говорят о многом. Они являются застывшим свидетельством слабости оснований старой России: численная незначительность среднего класса, потеря жизнеспособности некогда мощными учреждениями, такими как самодержавие и церковь, и отсутствие сильного национального сознания, сравнимого с тем, какое спасло западный консерватизм, когда былые его опоры – монархия и религия стали распадаться»[32].

Когда проходили выборы 12–14 ноября, большевики ещё не показали свою волчью сущность, ещё не было не продразвёрсток, ни красного террора, всё было очень ласково, мягко. Поэтому большевиков и эсеров любили и не боялись. Все ждали, что вот-вот они всё дадут, что обещают: и землю, и мир, и дешёвый хлеб.

Эсеры получили большинство на Юго-Западном фронте, на Кавказском фронте, в Черноморском флоте. Эсеры получили большинство в большинстве губерний. Я даже не буду их перечислять. Я перечислю то, где другие получили большинство. Потому что всё, что я не перечислил и почему у нас есть данные, всюду на первом месте эсеры. Но эсеры очень плохо выступили в Москве и Петрограде. В Москве и Петрограде хорошо выступили кадеты. Можно, конечно, говорить о том, сколько было избрано тех или иных кандидатов, но очень важно, как голосовали люди. Нам сейчас интереснее общественные настроения. Мне кажется, что это очень важно.

Меньшевики получили 2–3 % голосов по России и большинство только в двух очень специфических местах. Это Закавказье. В Закавказье меньшевики завоевали победу или в чистом виде – это грузинские меньшевики, или решающего успеха добились меньшевицкие по духу, но не по названию партии – мусаватисты в Азербайджане и Дашнакцутюн в Армении. Именно Закавказье, включая Сухумский округ, было меньшевицким. Вторым районом, где победили меньшевики, была КВЖД.

В Якутии победили якутские федералисты. Это была сильная партия, которую возглавляли интеллигентные, достойные люди совсем не левого толка. Они были близки к кадетам. Все эти люди – Василий Васильевич Никифоров, Гавриил Васильевич Ксенофонтов, Анемподист Иванович Сафронов (Алампа) были уничтожены большевиками. Их помнят в Якутии и сейчас. Они видели Якутию страной, которая должна быть в федерации с остальной Россией.

В областях, которые потом составили Казахстан: это Семиреченская область, Акмолинская область, Уральская область и Тургайская область, – победила партия Алаш. За неё проголосовало 262 400 человек. Это – казахская светская национальная партия между кадетами и социалистами по взглядам. Её лидеры Миржакип Дулатов, Алихан Букейханов и иные, если не эмигрировали, то погибли в большевицких застенках, а это – элита казахского народа.

Казачьи партии победили в Оренбургской области. По всей видимости, они победили на Кубани и на Тереке, но у нас нет данных. И наконец, мусульманские партии победили в Самаркандской области и в Сыр-Дарьинской области – это Киргизия и часть Узбекистана, и в Ферганской области. В этих трёх губерниях победили мусульманские партии. Ни в Казани, ни в Уфе мусульманские партии не победили.

Теперь количество голосов. За эсеров проголосовало 15848004 человека. За большевиков 9844637 человек. За конституционных демократов проголосовал 1 986 601 человек. Были правые партии и партии землевладельцев, но их поддержало мало людей. Партию землевладельцев поддержало 171245 человек. Правые партии – 109 тысяч человек. Православные партии, из которых первая по численности поданных за неё голосов – партия, образованная в Нижнем Новгороде первым патриархом после святителя Тихона, митрополитом Сергием (Страгородским). За все православные партии в России проголосовало 155341 человек, то есть очень мало, как вы понимаете. За старообрядческие партии – 54 тысячи человек. И за другие христианские партии, католическую в первую очередь, лютеранскую, проголосовало 18179 человек.

На Украине за украинских социалистов проголосовало 3556581 человек. За украинских эсеров – 1286157 человек. Украинские социал-демократы были малопопулярны, за них проголосовало всего 95117 человек. Всего за различные украинские партии вместе с объединёнными листами украинских и отчасти еврейских партий вместе проголосовало 6150 тысяч человек.

Украинские социалисты разного типа получили абсолютное большинство в следующих губерниях: Подольская, Волынская, Киевская, Черниговская, Полтавская, Харьковская и Екатеринославская. Из того, что сейчас является Украиной, эсеры победили только в Херсонской губернии (Одесса, Николаев, Херсон) и в Таврической губернии, то есть в Крыму и в Северной Таврии. Также эсеры победили в Бессарабии, нынешней Молдавии. Украинские националисты были очень сильны.

Мусульманские партии, среди них были и националистические, и левые, их было примерно поровну, и в общей сложности они получили 942 736 голосов. Левые мусульманские партии были мусульманскими только по названию. Настроения нерелигиозного тюркизма были очень сильны среди мусульман в России. Вскоре они дали питательную почву кемализму в Турции.

Дашнакцутюн получил более 350 тысяч голосов. Башкирские националисты 13100, бурятские националисты – 15454. Даже германские национальные партии (не забудем, что в России было большое немецкое население) получили в общей сложности 163770 голосов (в том числе немецкие социалисты 42156). Все еврейские национальные партии получили 498198 голосов. Из них еврейские правые националисты получили 417215 голосов. Бунд – 31123 голоса, сионистская партия Поалей Цион – 20538 голосов. Другие еврейские социалистические партии – 29322 голоса. Большая часть, 85 %, русского еврейства вне оккупированной зоны выступала за религиозно-национальные партии. Ни сионисты, ни Бунд религиозными партиями не были.

За чувашских националистов проголосовало 235552 человека. Эстонские национальные партии получили в общей сложности 176781 голос. Из них эстонская рабочая партия – 64700. Эстонские эсеры – 17800 голосов. СДПЭ – 9244, а либеральные эстонские партии – 85 107 голосов. За белорусские национальные партии было подано 15517 голосов, за польские – 125240, за литовские – 69242, за греческие – 9143. Избирателями польских и литовских партий в значительной степени стали беженцы из оккупированных рейхсвером западных губерний России.

2151368 голосов не определяются, то есть они поданы, но мы не знаем, каким партиям они отданы. Всего нам известны результаты по 41686876 бюллетеням, но по целому ряду областей и губерний бюллетеней мы не имеем.

В Москве и в Петрограде на первом месте большевики, но за ними идут не эсеры, а кадеты. Большевики получили в Москве 366 тысяч голосов. Кадеты получили 264 тысячи голосов, а эсеры только 62 тысячи голосов, меньшевики – 21500 голосов. В Петрограде большевики получили 424 тысячи голосов, кадеты 246500 голосов, а эсеры 152 тысячи голосов. В 11 губернских городах кадеты победили и были на первом месте, в Воронеже их победа была абсолютной – 58 % голосов.

Православные партии в Петрограде получили 24139 голосов, католики – 14382 голоса, другие христианские партии – 3097 голосов. За религиозные партии в этой ситуации, когда главные партии революции были антирелигиозны, активно голосовали только евреи и мусульмане. Остальные голосовали в основном за левые нерелигиозные партии. Христианское население России в целом проявило себя совершенно равнодушным к христианским ценностям и предпочло антирелигиозные социалистические партии.

По результатам выборов социалисты-революционеры получили 299 мест. Украинские социалисты – 81 место. Все национальные партии, кроме украинцев, в общей сложности – 19 мест. Левая Партия социалистов-революционеров (левая) – 39 мест. Большевики – 168 мест. Меньшевики – 18. Украинские социал-демократы – 2 места. Народные социалисты – 4 места. Партия народной свободы (кадеты) – 15 мест. Правые партии – 2 места. Мусульманские, башкирские и киргизские партии – 28 мест. Армянские партии – 10 мест. Еврейские, польские, литовские, эстонские партии – 9 мест. Казачьи партии – 9 мест. Вот так распределились депутаты в Учредительном собрании.

Такова ситуация с выборами. Большевики были шокированы. Результаты выборов показали, что большинство населения было против октябрьского переворота, потому что ни одна партия, кроме большевиков и левых эсеров, не выступала за октябрьский переворот. Большинство населения России было против октябрьского переворота, но за передачу земли крестьянам. И большинство было за оборончество, за неагрессивное оборончество. Вот таковы результаты выборов.

Теперь посмотрим, как продолжала развиваться ситуация дальше. Сразу же вслед за объявлением результатов выборов Ленин предпринимает целый ряд важных действий. Причём именно Ленин.

23 ноября 1917 года председателем Комиссии по выборам в Учредительное собрание назначен Лениным его ближайший соратник Моисей Соломонович Урицкий. В тот же день Ленин, как председатель Совета народных комиссаров, принимает специальный декрет о том, что Учредительное собрание может приступить к своей деятельности только тогда, когда соберётся не менее половины его депутатов. В Учредительном собрании должно быть 808 депутатов. Соответственно, пока не соберутся 404 депутата, Учредительное собрание открывать нельзя. Это было сделано специально.

Большевики захватили власть, но Совет народных комиссаров – это такое же Временное правительство, как и правительство князя Львова или Керенского. Они сами себя именовали Временным правительством. На следующий день после октябрьского переворота Второй съезд Советов в «Постановлении об образовании рабочего и крестьянского правительства» объявлял: «Образовать для управления страной впредь до созыва Учредительного собрания временное рабоче-крестьянское правительство, которое будет именоваться Советом народных комиссаров». Ленин стремился как можно дольше править страной, не передавая власть Учредительному собранию, в котором большевики не получили большинства.

Левые эсеры практически все, кроме Исаака Захаровича Штейнберга, очень интересного человека – он был первым наркомом юстиции, при этом глубоко верующим иудеем, благочестивым, соблюдающим кашрут, – все левые эсеры примкнули к большевикам в Учредительном собрании. Штейнберг же посидел в большевицкой тюрьме, потом быстро умудрился уехать за границу и умер в 1957 году в Нью-Йорке. Так что большевицко-левоэсеровская фракция возросла до 206 человек.

28 ноября 1917 года произошёл первый вызов, первое столкновение уже избранных депутатов Учредительного собрания с большевиками. В Петрограде, в здании Синода, которое занимали тогда бастующие государственные служащие (после захвата большевиками власти государственные служащие объявили всеобщую забастовку), в окружении чиновников эти первые 60 делегатов Учредительного собрания провели заседание. Они рассказывали о будущем Учредительном собрании чиновникам, о том, как всё надо будет организовать. Тут ворвались солдаты Военно-революционного комитета. И вечером 28 ноября все депутаты были арестованы, их всех продержали до конца декабря 1917 года, а приехавших кадетов вообще не выпустили, их судьба была печальна. Тех, кого арестовали, амнистировали 1 мая 1918 года. Но им, кроме кадетов, позволили, по ходатайству Штейнберга, участвовать в работе Учредительного собрания.

В тот же день 28 ноября Ленин подписывает указ об объявлении Конституционно-демократической партии вне закона. Кадеты получили довольно много голосов на выборах. Кадеты имели партию, имели фракцию из 15 депутатов в будущем Учредительном собрании, но они были объявлены вне закона. То есть они не только не могли участвовать в деятельности Учредительного собрания, их просто арестовали бы тут же, и они должны были уйти в подполье. Кадетская газета «Речь» была закрыта. Сталин в это время сказал: «Мы определенно должны добить кадетов, или они нас добьют». Вроде бы размеры фракций не сравнимы – у большевиков и левых эсеров 206 мест, у кадетов – 15. Но Сталин и Ленин ясно сознавали, что 15 умных, образованных и красноречивых людей, опытных в политике, а именно такими были избранные в Учредительное собрание представители КДП, могут сплотить все демократические силы и пресечь большевицкую авантюру. Декрет о запрете кадетской партии, подписанный Лениным 28 ноября 1917 года, назывался «Декрет об аресте вождей гражданской войны против революции». Ещё никакой гражданской войны не было, ещё только шёл ноябрь 1917 года, но уже для большевиков гражданская война была.

29 ноября Совнарком запретил частные собрания членов Учредительного собрании, то есть до созыва Учредительного собрания члены Учредительного собрания теперь не имели права собираться. В ответ на это эсеры создали Союз защиты Учредительного собрания. 30 ноября 1917 года так называемый Верховный главнокомандующий армией, большевик прапорщик Крыленко в обращении ко всем солдатам революционной армии и флота объявил: «Это то Учредительное собрание, через которое лжедрузья народа, предатели и изменники народных интересов, предавшиеся американским капиталистам, и бывшие революционеры стремятся задушить власть рабочих и крестьян».

Интересно, что большевицкая фракция в Учредительном собрании в значительной степени была против его разгона. 11 декабря 1917 года Ленин добился переизбрания бюро фракции, чтобы назначить надёжных людей. Фракцию возглавил Бухарин. 12 декабря 1917 года Ленин составил тезисы об Учредительном собрании, в которых заявил, что «всякая попытка, прямая или косвенная, рассматривать вопрос об Учредительном собрании с формальной юридической стороны в рамках обычной буржуазной демократии вне учёта классовой борьбы и гражданской войны является изменой делу пролетариата и переходом на точку зрения буржуазии. „Вся власть Учредительному собранию!" – это лозунг калединцев».

19 декабря Зиновьев заявил: «Под лозунгом „Вся власть Учредительному собранию!" кроется лозунг „Долой Советы!"». То есть большевики уже в декабре чётко взяли курс на разгон Учредительного собрания. Но тем не менее это нельзя было сделать явно. Была дискуссия. Троцкий призывал вообще его не созывать. Но Ленин решил собрание собрать. Тем более что в партии была довольно большая фракция сторонников Учредительного собрания.

20 декабря Совнарком постановил открыть заседание Учредительного собрания 5 января 1918 года. 22 декабря это решение утвердил Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов. Одновременно большевики готовили всероссийский съезд Советов. Они предполагали, в случае необходимости, подменить Учредительное собрание Советами, которые постепенно всё больше и больше брали под свой контроль.

23 декабря Совнарком под предлогом угрозы со стороны немцев ввёл в Петрограде военное положение. Запрещены митинги, собрания, шествия. Чтобы не было поддержки Учредительному собранию. Большевики понимают, что Петроград в значительной степени против них, за КДП.

1 января 1918 года происходит очень странное покушение на Ленина. Ленин выступал в Михайловском манеже. Когда он после этого сел в автомобиль и отъехал, по машине началась беспорядочная пальба из ружей. Но эта пальба, хотя она и пробивала машину и продырявила даже ветровое стекло навылет, хотя стреляли сзади, никого не ранила и не убила. Пули чуть-чуть поцарапали швейцарского коммуниста Фрица Платтена, которому было суждено в день рождения Ленина 22 апреля 1941 года быть застреленным в концлагере под Няндомой.

Князь Иван Дмитриевич Шаховской заявил, что это он организовал покушение и даже дал солдатам полмиллиона рублей. То же самое сказал и подтвердил кадет Некрасов. Так что, по всей видимости, деньги дали, солдат подкупили, но солдаты Ленина убивать не хотели и стали стрелять так, чтобы в него не попасть.

Все понимали, что большевики готовят разгон Учредительного собрания. 3 января на заседании ЦК эсеров разбирался вопрос о том, защищать ли силой Учредительное собрание. А сила была. Солдаты гвардейских полков, расквартированных в Петрограде, – Семёновского и Преображенского и дивизион броневиков Преображенского полка заявили, что они готовы защищать Учредительное собрание. Но эсеры сказали, что нет, это несвоевременное и ненадёжное дело. Вооружённые демонстрации в день открытия Учредительного собрания были признаны нежелательными военной комиссией партии эсеров.

Вот как происходило дальнейшее. «Борис Петров и я посетили полк, чтобы доложить его руководителям о том, что вооружённая демонстрация отменяется и что их просят прийти на манифестацию безоружными, дабы не проливать кровь. Вторая половина предложения вызвала у солдат бурю негодования: „Да что вы, товарищи, в самом деле, смеётесь, что ли, над нами или шутки шутите? Мы не малые дети, и если пошли сражаться с большевиками, то делали бы это вполне сознательно. А кровь… крови, может быть, и не довелось бы, если б мы вышли целым полком вооружённые". Долго мы говорили с семёновцами, и чем больше говорили, тем становилось яснее, что отказ наш от вооружённого выступления воздвиг между нами и семёновцами глухую стену взаимного непонимания. „Интеллигенты, мудрят сами не зная что. Теперь видно, что между ними нет людей военных". Так отреагировали солдаты на своё желание защитить Учредительное собрание».

Троцкий потом в своих воспоминаниях отмечал: «Да, они отвергли помощь солдат. Но они тщательно разработали ритуал первого заседания. Они принесли с собой свечи на случай, если большевики потушат электричество, и большое количество бутербродов на случай, если их лишат пищи. Так демократия явилась на бой с диктатурой во всеоружии бутербродов и свечей».

Трагически сложилась в эти дни судьба двух видных арестованных членов ЦК кадетской партии, депутатов Учредительного собрания Фёдора Фёдоровича Кокошкина и Андрея Ивановича Шингарева[33]. Это были лучшие ораторы Конституционно-демократической партии. Кокошкин и Шингарев были арестованы тогда же, 28 ноября. Шингарев был земским врачом и писателем, Кокошкин – правоведом и издателем. Близкие и друзья уговаривали их не ехать в Петроград, догадывались, что большевики их арестуют, но они поехали. Фёдор Кокошкин сказал: «Я не могу не явиться туда, куда меня послали мои избиратели. Это значило бы для меня изменить делу всей моей жизни».

Они сидели в Петропавловской крепости. Их не отпустили на заседание Учредительного собрания. Сразу же после разгона Учредительного собрания, вечером 6 января, их перевели в Мариинскую больницу, где большевики планировали свести с ними счёты. Через несколько часов, в ночь на 7 января, они были зверски убиты. Около тридцати матросов флотских экипажей, кораблей «Ярославец» и «Чайка» охотно вызвались пойти с большевиком Басовым, чтобы разделаться с Шингаревым и Кокошкиным. С криками: «Вырезать! Лишние две карточки на хлеб останутся!» – разъярённая матросня ринулась к Мариинской больнице. Расставив на всякий случай посты на соседних улицах, около десяти матросов в полдесятого вечера подошли ко входу в больницу, стали стучать в дверь. «Сторож, открывай, здесь есть арестованные министры. Мы пришли на смену караула». Шингарев с Кокошкиным были министрами Временного правительства. Увидев толпу вооружённых матросов, перепуганный сторож Марков впустил их в больницу. Взяв у сторожа керосиновую лампу, Басов, зная расположение палат Кокошкина и Шингарева, повёл матросов на третий этаж. Сначала матросы ворвались в палату Шингарева. Тот готовился ко сну, сидел на краю кровати, прислонившись к стене. Здоровенный матрос эстонец Оскар Крейс схватил его за горло, повалил на кровать и стал душить. Шингарев попытался спросить: «Что вы, братцы, делаете?» Однако матросы, крича, что «убивают министра за 1905 год, довольно им нашу кровь пить», стали беспорядочно стрелять в него из револьверов и закалывать штыками. Затем убийцы направились в палату Кокошкина, который уже спал. Тот же Крейс схватил его за горло со словом «товарищ» и площадной бранью. А другой матрос, Матвеев, двумя выстрелами в упор в рот и в сердце убил его. И, исполнив свой классовый долг, матросы и красногвардейцы покинули больницу. Уходя, они в комнате Шингарева прихватили его кожаную куртку и подарили её Басову. Опьянённые совершённым убийством, они требовали от Басова, чтобы тот повёл их в Петропавловскую крепость, где намеревались расправиться с сидевшими там министрами. Слава богу, не повёл, приказа, должно быть, не было. Так закончили свою жизнь два члена ЦК кадетской партии, два депутата Учредительного собрания.

Как же проходило само Учредительное собрание? 5 января 1918 года множество жителей Петрограда вышло на демонстрацию, больше ста тысяч человек. Эта демонстрация (а ведь введено военное положение) была разогнана с применением силы, причём с применением силы грубой. Были убитые и раненые. В Петрограде погибло до 21 человека, немало людей ранено. В Москве, где тоже вышли в поддержку Учредительного собрания, убито 50 демонстрантов и ранено более 200. Такая же демонстрация, естественно с меньшим количеством убитых и раненых, была в Калуге. Я могу просто прочесть одно воспоминание. Это из газеты «Дело народа» от 7 января:

«На углу Фурштадтской процессия встретила вооружённую засаду красногвардейцев, которые, взяв ружья наперевес, предложили разойтись, угрожая расстрелом и осыпая манифестантов площадной бранью. Во главе красногвардейцев находился какой-то солдат и мальчик лет 18. Попытки солдат, шедших с манифестацией, убедить красногвардейцев в недопустимости расстрела безоружных ни к чему не привели. Без предупреждения красногвардейцы открыли частый огонь. Процессия полегла. Стрельба продолжалась по лежащим.

Первым был убит разрывной пулей, разнёсшей ему весь череп, солдат, член Исполнительного Комитета Всероссийского Совета Крестьянских Депутатов 1 – го созыва и член главного земельного комитета тов. Логвинов.

В это время началась перекрёстная стрельба пачками с разных улиц. Литейный проспект от угла Фурштатской до угла Пантелеймоновской наполнился дымом. Стреляли разрывными пулями в упор, прикладывая штыки к груди. Несколько убитых… Много раненых… Красногвардейцы накидываются на безоружных знаменосцев, отнимают знамёна. Красногвардейцы занимают Литейный пр. до Пантелеймоновской улицы. Этот угол становится ареной борьбы. Со всех сторон подходящие колонны подвергаются перекрёстному огню… Взад и вперёд носят носилки, мелькают повозки Красного Креста. Тут же, из-за чего-то поссорившись, стреляют друг в друга красногвардейцы. Процессии рассеиваются, оставляя раненых и убитых».

А вот воспоминания участницы этой демонстрации в поддержку Учредительного собрания ударницы Марии Бочарниковой:

«Десятки тысяч петроградцев, неся полотнища с надписью „Вся власть Учредительному собранию!", двинулись с пением к Таврическому дворцу. Со всех сторон вливались новые процессии. На последней улице, сворачивавшей вправо, была расставлена цепь солдат под командой офицера, требовавшего, чтобы все разошлись, иначе будут стрелять. Шествие остановилось. „Товарищи, двигайтесь дальше! Они не посмеют стрелять. Кто в первых рядах?.."

Через толпу пробились две молоденькие барышни, держа на древке полотнище. Одна, багровая от волнения, проговорила: „Товарищи, солдаты церемониться не будут. Будут только жертвы!.."

Солдаты дали первый залп в воздух. Большинство манифестантов попадали на землю, но сейчас же, поднявшись, с пением двинулись вперёд. Раздался второй залп, уже по ним. Упали раненые и убитые. А солдаты, перекинув винтовки, пошли в штыковую атаку. В один момент все полотнища были брошены, и все в панике бросились наутёк. […] Манифестация была разогнана, полотнища разодраны. Раненых стали вносить в дом для оказания помощи. С других же мест доносилась стрельба, и там шёл расстрел манифестантов»[34].

Я подчёркиваю, что это было не после разгона Учредительного собрания, это было в день, когда собралось Учредительное собрание. Всё это было очень жестоко, и теперь нет причин удивляться тем привычкам, которые входят у нас в норму при разгоне демонстраций. Мы ещё не достигли уровня 5 января 1918 года, но дело идёт к этому.

В этой ситуации Учредительное собрание начало свои заседания 5 января (17-го по новому стилю) 1918 года. На нём присутствовало 463 депутата. Ленин выдвинул два требования, без которых он не разрешал начать работу Учредительного собрания: собрание откроет представитель большевиков, как член партии, которая управляет страной. И человеком, который открыл Учредительное собрание, был Яков Свердлов. И другое требование Ленина – первым делом депутаты должны были принять Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа России. Первый пункт этой Декларации гласил: «Россия – республика Советов рабочих и солдатских, крестьянских депутатов». Понятно, что этот первый пункт означал, что Учредительное собрание никому не нужно, что всем будут управлять Советы. Ленин всё делал продуманно. Свердлова выпустили, он произнёс речь, один из большевицких депутатов, Скворцов-Степанов, предложил, чтобы все пропели «Интернационал», и практически все согласились и пропели этот «Интернационал».

Первым делом решили обсуждать не декларацию Ленина, а избрать Председателя Учредительного собрания. Избрали социалиста-революционера, центриста, бывшего министра земледелия Временного правительства Виктора Чернова. За него проголосовало 244 депутата, а за Марию Спиридонову, кандидата от большевиков и левых эсеров, – 153.

Чернов поставил на голосование вопрос – будем ли обсуждать декларацию Ленина, и собрание 237 голосами против 146 отказалось обсуждать декларацию Ленина. Ленину это очень не понравилось. Это был явный вызов.

Затем обсуждали процедурные вопросы, и только в третьем часу ночи, уже, соответственно, 6 января 1918 года, Чернов предложил перейти к принятию документов по существу. Тут же Фёдор Раскольников, один из представителей большевицкой фракции, заявил, что большевики покидают заседание – «не желая ни минуты прикрывать преступления врагов народа, мы заявляем, что покидаем Учредительное собрание с тем, чтобы передать Советской власти депутатов окончательное решение вопроса об отношении к контрреволюционной части Учредительного собрания». И большевики покинули заседание.

А в 4 часа утра ушли левые эсеры, которыми начальствовал Владимир Алексеевич Карелин. Он будет расстрелян большевиками 22 сентября 1938 года. Покидая Таврический дворец, Карелин объявил, что «Учредительное собрание не является ни в коем случае отражением настроения и воли трудящихся масс… Мы уходим, удаляемся из этого собрания… Мы идём для того, чтобы наши силы, нашу энергию принести в советские учреждения, в Центральный Исполнительный Комитет (Советов)».

После ухода большевиков и левых эсеров оставшиеся депутаты приняли документы. Но они приняли их при участии менее 50 % от списочного состава депутатов. Поэтому по регламенту Учредительного собрания эти решения не считались законными. Потому что регламент работы Учредительного собрания считал принятым документ, когда не менее половины депутатов от списочного состава присутствуют в зале и из этой половины большинство голосует за.

Но тем не менее, какие документы обсуждались и за какие документы депутаты успели проголосовать? В зале остались практически одни эсеры. Представителей других партий было очень мало. Кадетов не было, они были объявлены вне закона и не допущены в Таврический дворец. Были украинские эсеры, украинские социалисты, некоторое количество националистов. Националисты – это представители национальных партий. Закон о земле был принят первым. Он предполагал общенародную собственность на землю, то есть принцип социалистов-революционеров о введении общенародной собственности на землю. Частная собственность на землю упразднялась. Действовавшее меньшинство Учредительного собрания поддержало обобществление земли в чистом виде. Мечта народников наконец исполнилась, чтобы не исполниться никогда.

Этот закон о земле состоит из десяти пунктов, и он довольно подробен. О частной собственности там нет ни слова. В законе о земле упоминается Российская республика, то есть как бы по факту Россия считается республикой. Вторым был принят призыв к державам-союзникам и противникам в Мировой войне начать мирные переговоры. Не мир без аннексий и контрибуций, а начать переговоры о мире.

Третье – это постановление о провозглашении Российской демократической федеративной республики. Это постановление было принято. Россия была объявлена демократической федеративной республикой: «Государство Российское провозглашается Российской Демократической Федеративной Республикой, объединяющей в неразрывном союзе народы и области, в установленных федеральной конституцией пределах, суверенные». Так гласило решение Учредительного собрания.

За два дня до этого ВЦИК объявил Россию советской республикой. Но ВЦИК не имел полномочий провозглашать такой принцип, он мог его только выдвинуть, его должно было принять Учредительное собрание. Но оно предложение ВЦИК даже не рассматривало. Учредительное собрание отказалось от принципа принятия советской власти. Принцип советской государственности был отклонён даже социалистическим, даже эсеровским составом Учредительного собрания, хотя сами эсеры тогда возглавляли большинство советов. Это произошло потому, что депутаты понимали – принцип советскости абсолютно не демократический. Он значительную часть общества отсекает от управления государством. Постановление о советском государстве примет через несколько дней, 18 января, III Всероссийский совет рабочих и солдатских депутатов.

И когда был поставлен четвёртый вопрос, вопрос о правительстве, и должны были голосовать за кандидатуру будущего председателя правительства, и, по всей видимости, был бы выбран Виктор Чернов, то анархист Алексей Георгиевич Железняков сказал свою сакраментальную фразу, которую мы знаем как «караул устал». На самом деле Железняков сказал другую фразу: «Я получил инструкцию, чтобы довести до вашего сведения, чтобы все присутствующие покинули зал заседания, потому что караул устал». Вот так он сказал на самом деле. Потому что на самом деле разгон Учредительного собрания – это было прямое указание Ленина. Заседание прекратить, выборы премьер-министра не допускать, чтобы не было альтернативного центра власти. Всех выпускать свободно, никого не задерживать, но больше никого не впускать. Ко входу в здание Таврического дворца, где проходило заседание первого и последнего Учредительного собрания, которое закончилось примерно в 4.40 утра 6 января, были поставлены два лёгких орудия и выведены цепи красногвардейцев. Хотя сам Чернов и депутаты постановили продолжить заседание 6 января в 5 вечера, продолжить они его смогли только через полгода в Самаре, где собрался Комитет членов Учредительного собрания.

Ленин писал о собрании 5 января: «Это ужасно. Из среды живых людей попасть в общество трупов, дышать трупным запахом, слушать… Чернова… скучный и нудный день. Не общенациональные, – продолжает Ленин, – а только классовое учреждение, каковы Советы, в состоянии заложить основы социалистического общества». Ни о каком общенациональном государстве у Ленина и мысли нет.

После того как Учредительное собрание было разогнано, в Петрограде, в Москве и по всей стране начались демонстрации. В Москве они были большие, по всей стране – небольшие. Но они начались всюду, и всюду были жестоко разогнаны, с десятками убитых и раненых. Большевики захватили власть. Им или надо было передать власть пусть революционному, но тем не менее не их, а эсеровскому правительству, или им надо было покончить с демократией общенародной раз и навсегда. Они покончили с общенародной демократией, даже левой, даже социалистической, раз и, как мы теперь видим, до сего дня. Не знаю, навсегда ли.

6 января 1918 года небезызвестная газета «Правда» писала об Учредительном собрании:

«Прислужники банкиров, капиталистов и помещиков, союзники Каледина, Дутова, холопы американского доллара, убийцы из-за угла – правые эсеры требуют в учр. собрании всей власти себе и своим хозяевам – врагам народа. На словах будто бы присоединяясь к народным требованиям: земли, мира и контроля, на деле пытаются захлестнуть петлю на шее социалистической власти и революции. Но рабочие, крестьяне и солдаты не попадутся на приманку лживых слов злейших врагов социализма, во имя социалистической революции и социалистической советской республики они сметут всех её явных и скрытых убийц».

Таков стиль пропаганды товарища Володарского. Он будет убит в Петрограде в июле 1918 года.

В действиях Ленина и верхушки большевиков по разгону Учредительного собрания легко виден характерный почерк. Суть этого почерка проста. Эсеры, которые были революционерами и террористами, всё-таки мечтали о том, что они свою власть будут осуществлять во благо народа, в соответствии с народной волей. Поэтому они признавали и приветствовали демократию в прямом смысле этого слова. Большевики исходили из совершенно иного принципа; что они будут использовать народ как средство для осуществления своей власти над ним. И эти два принципа столкнулись явственно именно 5–6 января 1918 года в Петрограде и по всей России.

Широчайшая палитра общественной воли, выразившаяся и в революционных партиях, и в демократических – в Конституционных демократах и в многообразных национальных партиях. Вся эта огромная красивая картина, пусть тогда и крайне возбуждённой, и склонившейся слишком влево жизни, была уничтожена грубой силой ради одного – чтобы удержать власть любой ценой. И эта традиция сохранения власти любой ценой, отвратительная ленинская традиция, потому что любая цена всегда одна – кровь, сохраняется у нас в стране до сего дня.

Лекция 7. Дух Октября

«Революция, изменившая мир» – долго видел я в этой набившей оскомину советской фразе только фигуру пропаганды. Теперь, в год столетия этой революции, должен признать – то, что свершилось в России в 1917–1918 годах, действительно изменило мир – где больше, где меньше, а у нас в России – всецело, что называется – «до основания». При этом разрушение до основания произошло не вообще в 1917 году, но только и исключительно после захвата власти в Петрограде, а потом и во всей России коммунистами-большевиками. Примерно за год, много – за два, после переворота 25 октября 1917 года на пространствах, устойчиво контролируемых Лениным и Троцким, исчезла не просто историческая Россия, исчезло человеческое общество как таковое. Ведь, по словам Джона Локка, «Главной целью гражданского общества является сохранение собственности»[35], а от частной собственности в России не осталось и следа. Всей собственностью распоряжалось большевицкое политбюро и «красный диктатор» Ленин лично. Сопротивляющихся этому новому порядку вещей безжалостно уничтожали.

После ликвидации последних очагов организованного сопротивления большевицкой власти к концу октября 1922 года новый строй жизни утвердился на огромных пространствах от Балтийского и Чёрного морей до Тихого океана и монгольских пустынь. Утвердился на сотню лет, до сего дня, и, кажется, не собирается уходить в обозримом будущем. Конечно, за этот век «новый строй» менял своё обличье и, в целом, постепенно мягчел, слабел – через трещины тяжких бетонных плит пробивалась зелень жизни: тут трава, а там и чахлые деревца. Но бетон, в который заковал наше общество октябрь 1917-го, никогда не растает, как лёд под дождём. И расколовшись на куски, и раскрошившись от времени в песок, он будет уродовать жизнь.

I

Отречение царя от престола в марте, отступление на фронте, развал армии с лета, всё более левый состав Временного правительства, неудавшийся июльский путч большевиков и неудавшееся же августовское выступление генерала Лавра Корнилова, и даже начавшийся чёрный передел в деревне пугали обывателя, кому-то уже стоили имущества и жизни, но не меняли социальной основы – дофевральские российские законы и уложения признавались, права на собственность, гражданские и политические права власть старалась защищать, хотя получалось у неё это всё хуже и хуже, анархия (любимое слово тогдашнего политического языка) углублялась.

Зреет недовольство слабым правительством. Политические настроения в стране поляризуются. После ареста генерала Корнилова в образованной части общества революционные настроения постепенно сменяются реставраторскими. Те, кто щеголял в марте с красными бантами и гвоздиками, теперь начинают жалеть о гибели старого режима, который, при всех его недостатках, был патриотическим, стабильным и предсказуемым. В Тобольске в сентябре 1917 года Николай II также не раз высказывал сожаление, что отрёкся от престола. Он видел, что его отречение не принесло России ни успокоения, ни победы.

Среди рабочих и солдат быстро растёт влияние большевиков. Их поддерживают солдаты Петроградского гарнизона и кронштадтские матросы, а также немалое число рабочих и дезертиры. В начале сентября на перевыборах Петроградского и Московского советов большевики получили убедительное большинство. Председателем Петросовета стал Троцкий, Моссовета – большевик В. П. Ногин.

Безумно боясь реставрации монархии, напуганный выступлением Корнилова, Керенский, не дожидаясь решения Учредительного собрания, нарушая закон, 1 сентября объявил Россию республикой, а себя провозгласил диктатором. История Наполеона повторилась, как и мечтал о себе адвокат Керенский, но на этот раз в виде фарса. Накануне Русская армия сдала немцам Ригу и Моозундский архипелаг (ныне – острова Хиума и Саарема в составе Эстонии). Враг теперь стоял у ворот Петрограда. 12 сентября большевики сформировали Военно-революционный комитет (ВРК) для создания рабочего ополчения: официально – чтобы защитить столицу, а в действительности – чтобы захватить её. Во главе ВРК вначале встал левый эсер П. Е. Лазимир, а затем большевик Н. И. Подвойский. Фактически же руководящую роль в ВРК играл Троцкий.

Даже «товарищи» по Советам рабочих и солдатских депутатов – меньшевики и эсеры – не понимали, куда клонят Ленин и Троцкий. Для них путь революционной России был ясен – выборы в Учредительное собрание, формирование этого собрания в соответствии со свободно выраженной волей народа, принятие конституции России, завершение войны вместе с союзниками по Антанте и демократическое строительство социалистической России – социалистической демократии, но отнюдь не коммунистической диктатуры. Председатель Совдепа Ираклий Георгиевич Церетели признавался через много лет, что он и его товарищи меньшевики тогда «не отдавали себе отчёта ни в подлинном характере, ни в истинном значении большевицкой опасности… Революционная демократия поколебалась защитить демократический строй от опасности слева стой же решительностью, которую она проявляла в борьбе с опасностью справа»[36].

«Диктатор» Александр Фёдорович Керенский, сам эсер с февраля 1917-го, возможности большевиков оценивал невысоко. В середине октября на заседании правительства он говорил: «Я был бы готов отслужить молебен, чтобы такое выступление большевиков состоялось: у меня больше сил, чем нужно. Они будут раздавлены окончательно». Предложенную за неделю до переворота генералом Алексеевым помощь – выставить 15 тысяч офицеров в Петрограде на защиту правительства и призвать надёжные полки с фронта – Керенский проигнорировал. Ему мерещился новый «Корниловский мятеж».

Надо признать, что в некоторой степени Керенский был прав. На выборах в Учредительное собрание, проводившихся уже после захвата власти, большевики получили существенно меньше голосов, чем эсеры. Демократическим путём большевики к власти прийти не могли, народ России их в достаточной степени не поддерживал. Керенский был уверен в популярности эсеровских идей. Крестьяне хотели в своём большинстве уравнительного общинного землевладения. Их ли будет земля или государственная, но им отданная в вечное передельное пользование, – мужики-солдаты плохо в этом разбирались. Они мечтали о прирезках, о сведении имущественных счетов с помещиками и горожанами-купцами. Эсеры им всё это обещали.

Армия в своём большинстве тоже не поддерживала большевиков. Ленин рассчитывал, что он сможет вывести на улицы Петрограда 50 тысяч красногвардейцев, но рабочие отряды 25 октября дал только Балтийский (255 чел.) и Путиловский (80 чел.) заводы, да Павловский и Кексгольмский полки выслали заставы. Остальные войска гарнизона объявили «нейтралитет». Дело решили матросы-анархисты Кронштадта – более десяти тысяч из них поездом приехали в Петроград накануне переворота. Но здесь, очевидно, работали не идеи, а немецкие деньги.

Второй силой большевиков стала 106-я пехотная дивизия под командованием полковника Михаила Степановича Свечникова (1882–1938) – донского казака, кадрового офицера Императорской армии, Георгиевского кавалера за Великую войну, окончившего Николаевскую академию Генерального штаба. Свечников вступил в большевицкую партию в мае 1917 года. 30 августа 1938 года он получит пулю в затылок по личному приказу Молотова и Сталина.

23 октября 106-я дивизия из Финляндии прибыла в Петроград. Именно её части сыграли решающую роль в захвате мостов, почты, телеграфа и других стратегически важных объектов в городе. По некоторым данным, полковник Свечников сам повёл в атаку на Зимний со стороны Невы своих гренадеров, до полутысячи человек. Это были регулярные части, отнюдь не красногвардейцы.

II

В сентябре-октябре пропагандистская машина большевиков работала на предельных оборотах: еженедельный тираж большевицких газет составлял в начале осени почти 1,5 млн экземпляров. Финансируемую немцами антивоенную пропаганду большевики направили на решающие участки: две столицы и армию. Большевицкие ораторы говорили всё что угодно, чтобы привлечь дезертиров, тыловиков, солдат из крестьян и рабочих на свою сторону. Земля – вся ваша будет, делите её между собой как хотите, помещиков и купцов гоните в шею. Заводы – ваши будут, тех управляющих и владельцев, которые не будут платить вам справедливо, – гоните в шею, вводите рабочий контроль. Войны больше не будет – солдаты всех армий прогонят генералов и правителей и побратаются. Нам войны не надо. Только большевики дадут землю крестьянам, свободный труд рабочим и мир народам. Те, кто против этого, кто говорит, что «всё сложнее» (а так говорили все – от эсеров и меньшевиков до правых партий), – просто врут вам. Они или буржуи и крепостники (память крепостного права ещё сильна была в деревне), или «социал-предатели» (эсеры, меньшевики), которые готовы служить буржуям. Для большей верности Ленин решил пропагандировать эсеровскую земельную программу, выдавая её за большевицкую, и всюду обещать, что только большевики смогут обеспечить честные выборы и созыв Учредительного собрания.

Простой тёмный народ верил «честным парням большевикам». А им это было важно не столько для захвата, сколько для удержания власти в первые недели, пока не заработает их репрессивная машина. Важно было вскружить головы простых людей и спаять их преступлением (захват собственности, убийство владельцев, дезертирство, убийство офицеров) и ненавистью к помещикам, буржуям, генералам – тем, кто стоит на пути приобретения чаемых благ: земли, мира, вольного труда. Важно, чтобы при захвате власти народ и армия оставались хотя бы нейтральными. Дело сделают специальные отряды. На это большевицкие организаторы не жалели ни фальшивых ассигнаций, ни настоящего золота.

И, конечно, Ленину очень повезло с «диктатором» Керенским – самовлюблённый и до крайности амбициозный адвокат был рад обманываться в отношении планов ВРК и собственных возможностей противостояния большевицкому заговору. Да по правде сказать, даже не все большевицкие вожди разделяли планы Ленина и Троцкого по насильственному захвату власти. Л. Каменев и Г. Зиновьев были против, даже железный Подвойский колебался, не желая кровопролития. В нормальное человеческое сознание не вмещался насильственный переворот в то время, когда Россией управляют братья-социалисты. Уже после захвата власти, 4 ноября (старого стиля) «мягкотелые» большевики требовали от Ленина «разумного соглашения всей демократии» путём создания «однородного социалистического правительства» от народных социалистов до большевиков включительно. Большевицкий ЦК раскололся. Ленин с большим трудом взял верх над «соглашателями». Троцкий безоговорочно поддержал его. Зиновьев, Каменев, Милютин и Ногин ушли из ЦК, а 10 человек – из Совнаркома. Они были за «образование социалистического правительства из всех советских партий». «Вне этого, – объявляли покинувшие ЦК и Совнарком, – есть только один путь сохранения чисто большевицкого правительства – средство политического террора. На этот путь… мы не можем и не хотим вступить».

Но это будет чуть позже, а в октябре Ленин грозил ослушникам то своим уходом из ЦК и пропагандой в «низах партии», то расстрелом колеблющегося ВРК сознательными матросами. И с ним вместе были Троцкий и Свердлов. Видимо, эти знали всё и цель представляли себе ясно. Ту самую цель, которую не мог себе помыслить ни Керенский, ни Чернов, ни Ногин, ни Зиновьев, – абсолютную диктатуру кучки заговорщиков над всей страной. Абсолютную диктатуру навсегда. В стране, жившей пусть и расстроенной, но естественной жизнью, эта цель представлялась бредом безумцев. Ни Ленин, ни Троцкий на безумцев не походили. Холодные, рациональные, очень умные и волевые – они вызывали страх и почтение среди единомышленников. Старорежимные церковники видели в них сатану, но социалисты в Бога не верили и в сатану – тоже.

III

Переворот, происшедший в ночь с 25 на 26 октября (старого стиля) в Петрограде, никем не был тогда же осознан как национальная и мировая катастрофа. Город жил нормальной жизнью, работали предприятия, ходили трамваи, и даже курс акций не упал, досужая публика развлекалась. В переполненном зале на 1800 мест нового Народного дома на Кронверкском проспекте шла опера Верди «Дон Карлос». В роли старого короля Филиппа, как всегда, неподражаем был Фёдор Шаляпин. Кровавый ад, творившийся в ту ночь в Зимнем дворце, был настолько мало кем замечен, что большевики могли врать потом долгие годы, что с их стороны погибло при штурме 4–6 человек да 2–3 юнкера были легко ранены.

Захватив власть, Ленин и Троцкий тут же начали преобразования, направленные на необратимость свершившегося. Ленин лгал, когда говорил: «При переходе политической власти к пролетариату остальное… подсказано будет самой практикой». Лгал, во-первых, потому, что свою власть именовал властью мифического пролетариата, и, во-вторых, потому, что план удержания власти продумал до деталей. Да, этот план мог бы провалиться, а некоторые его элементы оказались неосуществимыми (захват власти коммунистами в самых развитых странах мира, например). Как и любые люди, тем более – умные, Ленин и Троцкий были готовы к неудаче. Но действия их меньше всего были похожи на импровизацию.

27 октября германский государственный секретарь требует от германского казначейства 15 млн золотых марок (7050 тысяч золотых царских рублей) на политическую работу в России. Ленина за труды надо было отблагодарить и хорошо поддержать его первые государственные начинания. Ленин оправдал израсходованные на него германским казначейством деньги – 5,5 тонны золота.

Впрочем, считать Ленина немецким агентом наивно и глупо. Для Германской Империи он был агентом, а для самого Ленина немецкое золото было только необходимым средством для захвата власти – сначала в России, а потом – и в самой Германии, когда немецкие коммунисты с помощью русских товарищей взбунтуют против кайзера уставший от войны Рейхсвер. Ленин и Троцкий были фанатиками идеи Мировой революции, то есть, говоря нормальным языком, своего господства над всем миром. Но тут, как говорится, Бог упас.

Первым делом большевики отдали крестьянам землю. И следом, 10 ноября, сократили армию. Мужики, прихватив винтовки, бросились домой в деревню делить общинную и помещичью землю. Армия окончательно развалилась, фронт исчез, последний верховный главнокомандующий – генерал Николай Духонин – был зверски убит 20 ноября русскими солдатами. Повсюду солдаты и матросы сводили счёты с офицерами и генералами. За хаотичными самосудами чувствовалась направляющая рука – в каждом батальоне, роте, на каждом корабле у большевиков были свои люди. Залив себя кровью своих офицеров, армия разбежалась. Теперь «мужик в шинели» нескоро опомнится. О русской армии можно было забыть.

IV

Молодое поколение русского простого народа уже было грамотным, пусть и очень слабо. Противники большевиков могли им растолковать, что Ленин и компания их обманывают. Поэтому на следующий день после захвата власти Совнарком (так был переименован совет министров) издает декрет «О печати». В декрете говорилось, что пресса в руках врага «не менее опасна, чем бомбы и пулемёты». Декрет обещал: «Как только новый порядок упрочится, всякие административные воздействия на печать будут прекращены». Это была ложь, и Ленин прекрасно знал, что лжёт. Первыми были закрыты кадетская «Речь», социалистический «День», респектабельные «Биржевые ведомости», а потом и «Единство» Плеханова, и «Новая жизнь» Горького. Чтобы издавать свою газету после закрытия, меньшевики переименовали её из «Дня» в «Ночь». Переименование было знаменательным, но и «Ночь» вскоре была закрыта. Декрет вызвал протест во ВЦИКе. Возражая по поводу принятия этого декрета, левый эсер Прош Прошьян говорил, что ограничение свободы печати – «яркое выражение системы политического террора и разжигания гражданской войны». Он оказался пророком. По декрету «О печати» к началу 1918 года было закрыто 122 газеты, к августу – ещё 340, и некоммунистическая пресса перестала существовать.

4 ноября (17-го нового стиля) ВЦИК Советов поднял вопрос, может ли Совнарком, ответственный перед Советами, издавать декреты без одобрения центрального органа Советов. Мнения разделились поровну. Тогда Ленин и Троцкий, не будучи членами ВЦИКа, сели в ряды голосующих и большинством в 2 голоса добились решения в свою пользу. Так через 9 дней после взятия власти Советы превратились в декоративный орган, только утверждающий решения большевицких вождей. 14 июня 1918 года ВЦИК исключил всех меньшевиков и эсеров из Советов. «Советской» власть осталась только в названии.

V

Государственное казначейство, финансируя армию и социальные нужды, отказалось выдавать деньги Совнаркому. 12 ноября красногвардейцы под угрозой расстрела принудили служащих Московской конторы Государственного банка открыть хранилища. Было захвачено 670 млн рублей в золоте. Совнарком 17 (30) ноября издал декрет о порядке выплат из Госбанка, и, прикрываясь этим декретом, большевики начали захват государственных средств по всей России.

14 (27) декабря все банки стали государственными. 17 декабря 1917 года новым декретом большевики объявили о национализации всех банковских вкладов и хранимых в банковских сейфах драгоценностей и ценных бумаг частных лиц. Сейфы взламывались, драгоценности изымались, деньги по вкладам перестали выдаваться. То, что накопили люди в течение многих поколений, было объявлено «общенародной собственностью», то есть собственностью руководства партии большевиков. Деньги, вложенные в банки, пропали. Прекратились выплаты дивидендов по акциям и сделки с ценными бумагами, которые также подлежали конфискации. Почти все люди в России – и крестьяне, и чиновники, и рабочие – держали деньги не в кубышках, а в банках и банковских сберегательных кассах. Декретом 17 декабря обворованными оказались все. Хотя формально конфискация не коснулась сберегательных касс, но обвальная инфляция за один 1918 год «сожрала» вклады, и к 1919 году от сбережений в кассах также ничего не осталось. К 1917 году крестьяне владели вкладами в банки и сберегательные кассы на сумму примерно в 5 млрд рублей, или, в золотом эквиваленте, – 3900 тоннами золота. Конфискация вкладов и запредельная инфляция 1918–1922 годов лишили их всех трудовых сбережений.

1 января 1918 года вышел декрет Совнаркома об аннулировании государственных займов: новая власть объявила, что не будет платить по долгам прежних правительств России, разорвав тем самым преемство финансовой ответственности. Тогда же Ленин внёс проект декрета о всеобщей национализации производства. «Да, мы грабим награбленное», – провозгласил он, добавив, что в этом и заключается суть большевизма.

В декабре 1917 года были запрещены сделки с недвижимостью. В апреле 1918 года была запрещена купля-продажа предприятий, в мае отменены права наследования, 28 июня объявлена национализация всей крупной промышленности. В августе 1918 года городская недвижимость (то есть дома, квартиры и земля под ними) была объявлена большевиками государственной собственностью. Владельцы домов и квартир превратились в арендаторов у государства. По воле власти аренда легко расторгалась и недвижимость частично или полностью отбиралась.

Оказавшись без собственности, граждане России потеряли какую-либо независимость от власти, завладевшей всей их собственностью. Из свободных людей они тут же стали рабами, служащими за подачку, за кров и за харч. Собственность движимая и недвижимая, отобранная большевиками, не возвращена законным владельцам и их наследникам до сего дня.

VI

22 июня 1918 года был издан декрет, по которому «виновники в сбыте или в хранении для сбыта в виде промысла продуктов питания, монополизированных республикой, лишаются свободы на срок не менее 10 лет с принудительной работой и конфискацией всего имущества». 21 ноября 1918 года вся внутренняя торговля была объявлена государственной монополией, частные торговцы превратились в спекулянтов. Рыночные отношения частных лиц замещались административным распределением продуктов и товаров из единого государственного центра по карточкам. В России всю Мировую войну продукты (за исключением сахара, использовавшегося в самогоноварении) не нормировались – и голода не было. Бунт в феврале был вызван случайным сбоем в поставках продовольствия в Петроград, так как на складах муки было достаточно. С ноября 1918 года все продукты были только по карточкам.

Распределение продуктов было крайне неравномерным. Рабочим военных заводов выдавали в месяц 24 фунта муки, 1–4 фунта крупы, 1–2 фунта сахара, 3–6 фунтов мяса. Граждане из бывших эксплуататорских классов получали от 50 до 250 граммов хлеба в день и более ничего. Множество людей голодало и умирало от истощения, особенно зимой и весной 1919 года. Но по специальным карточкам большевицкие руководители и нужные им люди получали всё что угодно. Так, за ноябрь 1920 года (вспомним голодный и холодный кошмар, в котором жила тогда практически вся Россия) семье Ленина из трёх человек с прислугой было отпущено 24,5 кг мяса, 60 яиц, 7,2 кг сыра, 1,5 кг сливочного масла, 2 кг зернистой чёрной икры, 4 кг свежих огурцов, более 30 кг муки и круп, 5 кг сахара, 1,2 кг монпансье, 1 кг сала и 100 папирос[37].

Если в 1918–1919 годах человеку удавалось из «Совдепии» перебраться в некоммунистическую часть России – будь то Украина, Сибирь, Финляндия или даже Архангельская губерния, он сразу же попадал в мир изобилия пищи и бытовой устроенности – от истощения здесь никто не умирал, коммунальные службы работали, хотя жизнь, разумеется, была нелёгкой. И это свидетельствует, что голод и холод в большевицкой части России были не стихийным бедствием и даже не результатом экономических ошибок (ошибки можно было легко исправить, закупая, скажем, продовольствие у крестьян на награбленное в банках золото), но целенаправленной политикой.

Тот, кто не имеет пищи, не имеет сил сопротивляться. Он или умирает, или идёт служить тому, кто будет давать ему кусок хлеба. В этом и был весь нехитрый расчёт большевиков – смирить голодом народ, только что напившийся допьяна революционной вольностью, и, смирив, а также оболванив его направленной и жёстко контролируемой пропагандой, утвердить навсегда свою власть над ним. К голоду как к действенному политическому оружию большевики будут прибегать всегда, когда их власть над обществом становится ненадёжной.

VII

Правительствующий Сенат, последнее государственное учреждение старой России, о котором, кажется, на время забыли большевики, 22 ноября (5 декабря нового стиля) 1917 года в общем собрании вынес решение о незаконности создания Совнаркома и, соответственно, о неправомочности всех его декретов, равно как и декретов, принятых ВЦИК Советов.

Решение Сената рабочие сенатской типографии отказались набирать для печати, а Совнарком, спохватившись, издал в тот же день декрет № 56 «О суде», отменивший в России право. Право и суд заменила революционная целесообразность. Все судебные учреждения, в том числе и Сенат, распускались. Их заменили устанавливаемые Советами «народные суды» и «революционные трибуналы». Они могли следовать «законам свергнутых правительств лишь постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не противоречат революционной совести и правосознанию». В ноябре 1918 года любое применение старых законов было запрещено. Всё законодательство российского государства, складывавшееся многие столетия, было отменено одним росчерком большевицкого пера. Оно было заменено полным беззаконием или, как любили говорить сами большевики, «правом революции». До настоящего дня этот декрет остаётся в силе и действие русского законодательства не восстановлено. В России продолжают действовать советские «законы» в той мере, в какой их ещё не заместили новые законы Российской Федерации, считающей себя «продолжательницей СССР».

27 декабря 1917 года Совнарком декретом запретил созывать Всероссийский земский съезд, намеченный на 18 января 1918 года. Этим же декретом был учреждён специальный комитет, который должен был ликвидировать всю земскую деятельность в России. В январе 1918 года земства всех уровней были распущены большевиками: «Было бы вопиющим противоречием и непоследовательностью, если бы пролетариат, стремясь к своему господству, остановился в смущении, как перед святыней, перед существующими органами местного самоуправления», – говорил, вынося приговор земству, один из делегатов III Съезда Советов в январе 1918 года. Вместо самоуправления было введена жёсткая властная вертикаль от ленинского Совнаркома до последней деревни.

29 ноября была объявлена вне закона Конституционно-демократическая партия – Партия народной свободы. Все её руководители подлежали немедленному аресту, и все, кого удалось схватить большевикам, были арестованы даже за день до издания декрета – утром 28-го – и брошены в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Им было вменено в вину, что кадеты «отказались признать власть народных комиссаров». 6 января 1918 года два видных кадетских деятеля, члены ЦК КДП и министры Временного правительства Фёдор Фёдорович Кокошкин и Андрей Иванович Шингарев были зверски убиты матросами-анархистами в Мариинской больнице, куда их накануне под караулом перевели из крепости из-за сильного ухудшения здоровья. Убийцы, конечно же исполнявшие волю новой власти, не понесли никакого наказания.

VIII

После множества заявлений о том, что только их партия обеспечит выборы в Учредительное собрание, большевики не могли выборы отменить. Выборы в Учредительное собрание состоялись в различных избирательных округах 12–14-го и в последующие дни ноября, а также в декабре 1917 года и даже в начале января 1918 года. В написанном Лениным и принятом II Съездом Советов «Постановлении об образовании рабочего и крестьянского правительства» сказано: «Образовать для управления страной, впредь до созыва Учредительного собрания, временное рабочее и крестьянское правительство, которое будет именоваться Советом Народных Комиссаров». Такой же временный статус до соответствующих решений Учредительного собрания получили декреты о мире и земле. В соответствии с демократической процедурой партия Ленина была обязана передать власть социалистам-революционерам, которые победили на выборах. Альтернативой демократическому формированию правительства было удержание власти силой при полном пренебрежении демократическим принципом и с применением массовых репрессий. Большевики выбрали второй путь.

Однако просто запретить созыв Учредительного собрания Ленин с Троцким не решились. 5 (18-го нового стиля) января 1918 года на Учредительное собрание в Таврический дворец прибыло 463 депутата из более чем 700. Его председателем стал эсер В. М. Чернов, поддержанный 244 депутатами, за левоэсеровского лидера М. А. Спиридонову проголосовали 153 большевика и левых эсера. Чернов призывал к спокойной и последовательной работе. Он, оглядываясь на опыт большевиков, предупреждал, что социализм «не есть скороспелое приближение к равенству в нищете, не есть азартные и рискованные опыты на почве общего упадка, лишь ускоряющие разложение и разруху…». Дело шло к рассмотрению вопроса о власти, о создании легитимного правительства. Эсеры намеревались сформировать правительство во главе с В. М. Черновым, в которое приглашали представителей всех социалистических партий. Всероссийское учредительное собрание и законное правительство приступили бы к построению демократического политического порядка в России.

Ленин этого страшно боялся. И потому в ночь на 6 января 1918 года после 12-часового заседания Всероссийское учредительное собрание по указу лидеров-большевиков при поддержке левых эсеров было закрыто вооружёнными матросами, заявившими, что «караул устал». Демонстрации в защиту собрания в Петрограде, Москве, Калуге были разогнаны, сотни человек убиты. С парламентаризмом в России было покончено.

Вслед за разгоном Учредительного собрания Российская социал-демократическая партия (большевиков) на VII Съезде в марте 1918 года сменила название, став Российской коммунистической партией (большевиков), или РКП(б). Знаменательно, что определение «социал-демократическая» было заменено на «коммунистическая». Череда двух большевицких переворотов 25–26 октября 1917 года и 5–6 января 1918 года покончила с демократией в России. Теперь в стране утвердилась открытая диктатура небольшой группы людей, опирающихся на голое насилие. Сутью этой власти было присвоение себе прав на жизнь, свободу и собственность всех тех, на кого эта власть сможет распространиться. Это была не власть общества (communio), но тотальная власть над обществом. Да и политической партией созданная структура не может быть названа. Люди, захватившие власть, желали владеть не частью (part – часть), а всем, и притом вне всяких законов и политических правил. Это была властная пирамида, продуманно организованная деспотия.

В конце XVII века Дж. Локк писал: «Целью закона является не уничтожение и не ограничение, а сохранение и расширение свободы… Ведь свобода состоит в том, чтобы не испытывать ограничения и насилия со стороны других, а это не может быть осуществлено там, где нет закона. Свобода не является „свободой для каждого человека делать то, что он пожелает" (ибо кто мог бы быть свободным, если бы любой другой человек по своей прихоти мог тиранить его?); она представляет собой свободу человека располагать и распоряжаться как ему угодно своей личностью, своими действиями, владениями и всей своей собственностью в рамках тех законов, которым он подчиняется, и, таким образом, не подчиняться деспотической воле другого, а свободно следовать своей воле»[38]. Новая власть, отобравшая у всех людей в пользу нескольких правителей всю собственность, всю свободу и само право на жизнь, ни законной, ни политической, ни государственной считаться не может – это власть бандитов, зиждущаяся на демонстративно грубом насилии.

Это тут же поняли образованные оппоненты большевиков. Меньшевицкий «День», ставший в то время «Ночью», 2 декабря 1917 года назвал Совнарком «бандой, которая властвует над Петроградом и частью России». Позднее, в 1918 году, в обращении к странам Антанты объяснялось: «Советское правительство не только не имеет права представлять Россию… но само существование этой банды убийц и разбойников… не должно быть терпимо». Обращение подписали члены Государственной Думы, видные деятели КДП Николай Иванович Астров, Мордехай Моисеевич Винавер, Павел Николаевич Милюков, Василий Александрович Степанов и националист Василий Витальевич Шульгин.

IX

2 декабря 1917 года Троцкий объяснял ВЦИКу: «В том, что пролетариат добивает падающий класс, нет ничего безнравственного. Это его право. Вы возмущаетесь… тем мягким террором, который мы направляем против своих классовых противников, но знайте, что не далее как через месяц этот террор примет более грозные формы, по образцу террора великих революционеров Франции. Не крепость, а гильотина будет для наших врагов». Троцкий знал, что говорил: 7 (20-го нового стиля) декабря 1917 года Совнарком учредил Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем (ВЧК) под началом Дзержинского. Она заменила большевикам ВРК в роли главного органа насилия.

На III Съезде Советов в январе 1918 года Ленин заявил, что «ни один ещё вопрос классовой борьбы не решался в истории иначе, как насилием». 31 января 1918 года Совнарком предписал увеличить число тюремных мест и «обезопасить Советскую республику от классовых врагов путём их изоляции в концентрационных лагерях». Для устрашения противников советской власти была применена система заложничества. 21 февраля 1918 года ВЧК получила право внесудебной расправы над противниками большевиков. Чекисты официально ввели в практику допросов пытки, и их начальство само требовало дополнять ими допрос, «пока арестованный всё не расскажет».

24 марта 1918 года ВЧК постановила создавать местные ЧК – губернские и уездные. Множество монастырей было превращено в места заключения. Всероссийская ЧК в 1918 году заняла в Москве дома страховых обществ «Якорь» и «Россия» на Лубянке. Её продолжатель – ФСБ – занимает те же самые, только очень разросшиеся, здания и сегодня.

26 июня 1918 года Ленин пишет Зиновьеву: «Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает». Только по газетным сообщениям, в июле 1918 года было совершено 1115 расстрелов. После покушений 30 августа на Ленина и Урицкого 4 и 5 сентября 1918 года Совнарком объявляет два декрета о Красном терроре. Убийство заложников «из буржуазии и офицерства» объявлялось законной мерой пресечения «малейших попыток сопротивления» советской власти. По всей России сотни тысяч людей были убиты самым ужасным образом, как заложники, то есть по определению без суда и следствия. В ноябре Ленин заявляет: «Для нас важно, что ЧК осуществляют непосредственно диктатуру пролетариата, и в этом отношении их роль неоценима. Иного пути к освобождению масс, кроме подавления путём насилия эксплуататоров, нет. Этим и занимаются чрезвычайные комиссии, и в этом их заслуга перед пролетариатом».

12 мая 1919 года Совнарком издал декрет, в подробностях разъясняющий систему организации концентрационных лагерей и вводящий принцип их полной самоокупаемости – труд заключённых должен был содержать их самих, охрану и администрацию лагеря, а также давать доход государству. В конце 1920 года в советской России было 84 концентрационных лагеря с приблизительно 50 тысячами заключённых, к октябрю 1923 года число лагерей возросло до 315, а число заключённых в них – до 70 тысяч. За побег одного заключённого расстреливались десять.

По мысли новых правителей, террор должен был парализовать волю к сопротивлению у противников их власти. Люди образованные, мыслящие, особенно молодые, способные к активной и сознательной борьбе, уничтожались в первую очередь, если не шли на активное сотрудничество с большевицким режимом. Большевики тщательно выявляли и истребляли тех людей, которые пользовались в обществе авторитетом и могли объединять вокруг себя недовольных режимом – популярных священнослужителей, земских деятелей, сельских старост, рабочих активистов. Красный террор был не суммой хаотических жестокостей, но продуманной до деталей и тщательно осуществлённой системой удержания политической власти. Общее число жертв Красного террора 1918–1922 годов сегодня оценивается не менее чем в два миллиона жизней.

Дзержинский и Ленин гордо заявляли, что террор и его главное орудие ВЧК спасли революцию. И это была правда, если под революцией понимать тот страшный режим, который они навязали всем народам России, а потом их преемники распространили чуть ли не на треть земного шара. Именно в 1918–1919 годах коммунисты создали карательную систему, которая, существуя под разными аббревиатурами – ВЧК, ОГПУ, НКВД, КГБ, – долгие десятилетия защищала всевластие кучки тиранов с помощью бесчисленных убийств и запугивания наших граждан.

К 1921 году в аппарате ЧК служит уже более 230 тысяч человек. При этом только 1 % из них имел высшее образование. В мае 1919 года создаются Войска внутренней охраны республики (ВОХР), тоже подчинённые ЧК. Их состав, около 120 тысяч, через год удваивается. Одной из задач ВОХР становится охрана концентрационных лагерей.

«Красный террор, – писал американский историк Ричард Пайпс, – был с первых шагов существенным элементом большевицкого режима. Порой он усиливался, порой ослабевал, но никогда не прекращался полностью. Как чёрная грозовая туча, он постоянно висел над советской Россией <…> Для большевиков террор был не орудием обороны, а методом управления»[39].

X

«Пролетариат», «диктатура пролетариата», «рабочий класс», «демократия», «трудящиеся», «свобода», «республика» – эти слова употреблялись большевиками постоянно, но сущности, которые подразумевались ими, вовсе не соответствуют значению слов. Сутью была всецелая власть или узкой группы лиц, или одного лица над жизнью, собственностью и свободой множества граждан огромной и когда-то богатой страны. Ни Ленин, ни Троцкий, ни Сталин никогда не стремились сделать жизнь других людей лучше, свободней, безопасней, богаче. Напротив, их единственной целью было обеспечить безопасность, свободу, власть и богатство самим себе. Это была всецело жизнь для себя ценой других, а не жизнь для других ценой себя. И этот принцип через идущий сверху пример внедрялся в сознание и жизненную практику народа России.

Но поскольку прямое исповеданье этого принципа делает невозможным создание каких-либо связей, от семейных до армейских, он в пропаганде подменялся противоположным принципом бескорыстного жертвенного служения. Мало кто в него верил, но все его исповедовали, и отсюда привычка к лицемерию и лжи. Ложь стала главным нервом жизни с первых дней большевицкой власти. На лжи строится вся большевицкая пропаганда. «Основа, устой, почва, а также главное, беспрерывно действующее оружие большевицкого правления – ложь», – записывает Зинаида Гиппиус в «Петербургский дневник» в ноябре 1919 года.

С традиционной человеческой моралью и религией большевикам надо было покончить. Те, кто им следует – никогда новым вождям не покорятся, сохранят трезвое отношение к их власти. «Законы, мораль, религия – всё это для пролетария не более чем буржуазные предрассудки… Коммунистическая революция самым решительным образом порывает с идеями, унаследованными от прошлого», – объявляли ещё Маркс и Энгельс в «Коммунистическом манифесте» в 1848 году.

Ленин утверждал в отношении морали тот же принцип: «Всякую нравственность, взятую из внечеловеческого, внеклассового понятия, мы отрицаем… Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата. Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы…» (речь на III Всероссийском съезде комсомола, октябрь 1920-го). Если эти речи перевести на нормальный язык, то звучат они предельно просто: «Наша мораль выводится из интересов нашей власти».

15 марта 1921 года X Съезд РКП(б) постановил отменить продразвёрстку. Совнарком обнародовал это решение 23 марта. Коммунисты возвращались к общечеловеческой экономике – рынку, твёрдому денежному обращению. Отзываясь на это, Уинстон Черчилль 8 июня 1921 года на официальном обеде в Торговой палате Манчестера сказал: «Некоторые люди считают Ленина умным и очень образованным человеком, но, пожалуй, стоит отметить, что он заплатил за полученное образование самую высокую цену, какую только можно себе представить. Во всей мировой истории вряд ли найдётся хоть кто-нибудь, равный ему в этом отношении. Постижение месье Лениным азов политэкономии стоило жизни почти 8 миллионам его соотечественников. Жизнь ещё многих и многих миллионов из них стала сущим кошмаром. При этом Ленин оказался бездарным учеником… Надо сказать, что в результате Ленин не усвоил ни одного из преподанных ему уроков и учёба по-прежнему дается ему с большим трудом. Он до сих пор не запомнил даже Десять заповедей, в том числе: „Не укради" и „Не убий". <…> И прежде чем он поймёт эти прописные истины, наверняка погибнут многие тысячи невинных людей… Россия уже не в состоянии спасти себя, но её пример может предостеречь многие другие нации. Преподанный Россией урок навсегда останется на скрижалях истории»[40].

Черчилль и тут оказался пророком. Большевики считали нэп временным отступлением. Ленин любил сравнивать его с Брестским миром – «похабной сделкой» для спасения собственной власти над Россией. «Десять заповедей» так никогда и не были приняты новым режимом, а от обременительных ограничений нэпа преемник Ленина Сталин начал освобождать себя уже с 1927–1928 годов, вновь принося в жертву своему безраздельному властвованию счастье и жизнь бесчисленного множества людей.

Нынешний режим РФ считает себя продолжателем коммунистического СССР. Его принципы властвования всё те же – править обществом для себя. Загромождающие нашу землю бетонные глыбы, о которых когда-то говорил Солженицын («Как нам обустроить Россию»), – это именно бандитское сознание, рассматривающее себя как высшую ценность, а других – только как средство или помеху для её осуществления. Ради претворения в жизнь этого бандитского принципа в 1917–1918 годах были попраны вождями большевиков все человеческие законы и заповеди, была отобрана собственность, уничтожена политическая и гражданская свобода, растоптан суд, свободная информация превращена в пропаганду и создан чудовищный аппарат насилия и устрашения – ВЧК – НКВД – КГБ, который и ныне правит Россией.

Если мы не демонтируем с тщательностью всё то, что так продуманно воздвигали для себя на нашей земле Ленин и Сталин, не восстановим права собственности, не вернём институтам политической и гражданской свободы должную существенность, то тогда не изменится и общественное сознание в нашей стране. Оно останется лагерно-эгоистическим, бессовестным, безответственным, а построенной коммунистическими вождями системой будут пользоваться всё новые и новые тираны – охотники всегда найдутся.

Только решительно изгнав Дух Октября из нашей частной, общественной и политической жизни, «до камушка» отчистив от большевизма нашу землю, мы вернём жизнь и нашим полям, и нашим сердцам. Исполнить эту великую задачу можем только мы – многонациональный народ России.

Примечания

1

Р. Пайпс. Русская революция. М.: Захаров, 2005. Т. 1. С. 302.

2

A. Knox. With the Russian Army. 1914–1917. London, 1921. Vol. 2. P. 552.

3

Н. А. Кривошеина. Четыре трети нашей жизни. М.: Русский путь, 1999.

4

Устами Буниных. Дневники. Т. 1. М.: Посев, 2005. С. 130.

5

Р. Пайпс. Русская революция. М.: Захаров, 2005. Т. 1. С. 314.

6

М. Птуха приводит следующие данные по числу лет, которые мог в среднем прожить рождённый в 1896–1897 годах младенец (первая цифра относится к младенцам мужского пола, вторая, через косую черту, – женского. Русские (Великороссы) – 27,5/29,8; чуваши – 31,0/31,0; татары – 34,6/35,1; белорусы – 35,5/36,8; украинцы – 36,3/39,9; евреи – 36,6/41,4; башкиры – 37,2/37,3; молдаване – 40,5/40,5; литовцы – 41,1/42,4; эстонцы – 41,6/44,6; латыши – 43,1/46,9. (М. Птуха. Смертность 11 народов Европейской России. С. 37–38. Цит. по: Б. Н. Миронов. Социальная история России. СПб., 2000. Т. 1. С. 208.).

Для сравнения: в это же время перспективная продолжительность жизни в Швеции для мужчин составляла 52 года, а для женщин – 55,5 года. Так что главный народ Империи – Великороссы – получал от Империи меньше всего выгод и в наибольшей степени платил за её существование собственной жизнью. Срок ожидаемой жизни у русских мужчин в 1897 году был ниже, чем у неандертальцев (33–35 лет).

7

А. В. Тыркова-Вильямс. На путях к свободе. М., 2006. С. 380–381.

8

М. Палеолог. Дневник посла. М., 2003. С. 633–634.

9

Устами Буниных. Дневники. Т. 1. М., 2005. С. 130.

10

Палеолог М. Дневник посла. С. 696. Запись 28 января 1917 г.

11

В. Н. Коковцов. Из моего прошлого. Минск, 2004. С. 788–790.

12

Р. Пайпс. Русская революция. Т. 1. С. 338.

13

В. Успенский. «Мы шли на зарево…». Из «Кронштадтских воспоминаний» мичмана Императорского флота // Родина. 1996. № 7–8.

14

Р. Пайпс. Русская революция. Т. 1. С. 445–446.

15

М. М. Karpovich. Imperial Russia. 1801–1917. N. Y., 1932. P. 94–95.

16

W. S.Churchill. The World Crisis 1916–1918. Vol. 1.N.Y., 1927. P. 227–228.

17

П. Н. Милюков. Воспоминания. Т. 2. М.: Современник, 1990. С. 267.

18

Ленин писал в 1906 году: «Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стеснённую, непосредственно на насилие опирающуюся власть».

19

С. А. Шмеман. Эхо родной земли. 200 лет одного русского села. М.,2003. С. 195.

20

А. А. Татищев. Земли и люди. М., 2001. С. 265.

21

Ф. Степун. Бывшее и несбывшееся. СПб., 1995. С. 383–384.

22

Г. Н. Михайловский. Записки. М., 1993. Т. 1. С. 424–427.

23

Б. В. Никитин. Роковые годы. М.: Айрис Пресс, 2007.

24

Z. А. В. Zeman, ed. Germany and the Revolution in Russia 1915–1918. Documents from the Archives of the German Foreign Ministry. London, 1958.

25

H. Суханов. Записки о Революции. М.: Политиздат, 1991. Т. 2. С. 353.

26

Г. М. Катков. Дело Корнилова. М.: Русский путь, 2002. С. 199.

27

Доброволицы. Сборник воспоминаний. Серия «Наше недавнее», № 8. М.: Русский путь, 2001.

28

О генерале Корнилове и его «выступлении» см.: Г. М. Катков. Дело Корнилова. Исследования новейшей русской истории. № 5. М.: Русский путь, 2002.

29

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 608а. Лл. 30–31.

30

Джордж Бьюкенен. Моя миссия в России: Мемуары. М.: Захаров, 2006. С. 343.

31

А. И. Деникин. Очерки русской смуты: в 3 кн. Кн. 1. Т. 1. Крушение власти и армии. Февраль – сентябрь 1917 г. М.: Айрис-Пресс, 2006. С. 572–573.

32

О. Н. Radkey. The Elections to the Russian Constituent Assembly of 1917. Cambridge, 1950. P. 18.

33

Шингарев не прошёл на выборах от Воронежской губернии в Учредительное собрание, но лидер КДП П. Н. Милюков передал ему одно из двух мест, которые завоевал он для партии.

34

М. Бочарникова. В женском батальоне смерти // Доброволицы. М., 2001. С. 221–222.

35

Джон Локк. Два трактата о правлении. II, 85. Сочинения. М.: Мысль, 1988. С. 310.

36

И. Г. Церетели. Воспоминания о февральской революции. Кн. 2. Париж, 1963. С. 417.

37

РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 84. Д. 111. Л. 8 об. – 9.

38

Джон Локк. Два трактата о политическом правлении. II, 57. Сочинения. Т. 3. М.: Мысль, 1988. С. 293–294.

39

Р. Пайпс. Русская революция. Т. 2. М.: Захаров, 2005. С. 594–595.

40

У. Черчилль. Никогда не сдаваться! Лучшие речи Черчилля. М.: Альпина нон-фикшн, 2016. С. 124–125.

Content

Андрей Зубов
Россия. 1917. Катастрофа. Лекции о Русской революции

Вместо предисловия. Русская революция 1917 года: наследие революции сегодня

Лекция 1. Россия в 1916 году: сто лет прежде

Лекция 2. Накануне катастрофы

Лекция 3. Февральская революция. Начало русского бунта

Лекция 4. Двоевластие. Март – июль 1917 года

Лекция 5. Август 1917-го: Государственное совещание и военное выступление генерала Корнилова

Лекция 6. Всероссийское учредительное собрание 1917 года: подготовка, выборы и результаты

Лекция 7. Дух Октября

Примечания