Талбот Мэнди.

Леди и лорд.

Новелла

Актриса не самой первой молодости, скорее всего, вынуждена вести кочевой образ жизни, и не было ничего особенно удивительного в том, что знакомые ничего не слышали о миссис Кротерс несколько месяцев. Конечно, она могла бы писать, но если ей и суждено еще прославиться, ее автограф будет цениться, прежде всего, за редкость, ибо она нечасто писала кому-либо. Покидая Нью-Йорк в составе той или иной гастролирующей труппы, она просто выпадала из жизни своих друзей на некоторое время, а по возвращении возобновляла общение так же легко, как и прерывала, без объяснений и оправданий. Так что не было ничего удивительного в том, что она вдруг объявляется у меня в квартире, едва дыша после того, как ей пришлось одолеть высокую и крутую лестницу, и требует чаю. Можно ли было ожидать от нее чего-либо другого! Но что на этот раз и впрямь было примечательно, так это великолепный наряд. Столь роскошный и модный, что даже Урод, мой беспородный пес, едва узнал ее.

Она так рьяно трезвонила у дверей моей квартиры, что, казалось, завыла пожарная сирена, а едва я отворил, пронеслась мимо меня в гостиную с видом посланца, прибывшего с чрезвычайно важной вестью. Она бросила свое новое меховое пальто на пишущую машинку в знак того, что моя работа на сегодня кончена, и устроилась в моем кресле.

Я налил ей чай, предложил сигареты и послал мальчика за булочками. Пока он ходил, я стоял и молча смотрел на гостью, не скрывая своего изумления и восхищения, твердо зная, что именно этого она от меня и ждет. Когда появились булочки, Урод положил огромную морду гостье на колени, и только после того, как она скормила ему лакомств на полдоллара, обратила внимание на меня.

— Это вредно для его здоровья, — немедленно заметил я.

— Чушь. Разнообразие в питании ему полезно. Кроме того, мне нравится его кормить.

Это, конечно, решило вопрос, и я снова погрузился в прежнее состояние изумления и благоговения.

— Итак, ты заметил, — произнесла она с едва уловимым намеком на улыбку, когда пес проглотил последний кусочек.

— Я не слепой. Спустись на землю, Китти, и расскажи мне все от начала до конца.

— Как раз для этого я и пришла.

— Так и знал. Я жду.

— Ишь, какой прыткий. Не думаю, что ты уже достаточно мной налюбовался.

— Прямо как с Уродом и булочками… Ты предпочла бы что-нибудь поужасней, но это бы ничего хорошего тебе не принесло. Сначала расскажи мне, если хочешь, чтобы я еще больше тобой восхитился. Вдобавок, я слишком ошеломлен, чтобы мне пришли на ум слова, достойные такой женщины, как ты.

— Это вовсе не смешно. Кое-что случилось на самом деле. Я только что вернулась из Англии.

Вот это дела! Чтобы Китти Кротерс пересекла Атлантику… Кто бы поверил? Она терпеть не могла покидать Бродвей, и даже в родные края ее могла погнать лишь крайняя необходимость.

— И все это ты приобрела в Лондоне?

— Нет, в Париже. Но до этого еще дойдет. А сперва я должна рассказать тебе, зачем я туда поехала.

— Могу догадаться. У твоего супруга там была какая-то недвижимость, или он получил наследство, или что-то еще в этом роде. И ты отправилась собирать урожай. Я угадал?

— Более-менее. Но откуда ты знаешь?

Вскоре после смерти ее мужа я рекомендовал ей адвоката как раз по этому делу. Тому не удалось установить никакой связи между покойным Амосом Кротерсом и эссекскими имениями Каррутерсов, но адвокат прислал счет, платить по которому пришлось мне. Так что вопрос, пожалуй, был лишним. Но, поскольку, она, похоже, об этом забыла, имело смысл ей подыграть.

— Ты мне сама говорила, — ответил я. — Продолжай.

— Продолжу, если только ты не будешь меня перебивать. Первой трудностью было добыть достаточно денег для путешествия. Конечно, сам по себе билет не так уж много стоил, но нужно иметь еще кое-что и на расходы, не так ли?

Казалось, она ожидает ответа. И я сказал, что, по моему опыту, деньги в Англии всегда нужны.

— Никогда в жизни я не сталкивалась с подобной проблемой. Сначала я сунулась в профсоюз, но не поверишь, какие там осторожные люди — по меньшей мере, все те, у кого есть деньги.

— Потому-то они и при деньгах, Китти.

— В самом деле? Про меня такого не скажешь.

На ее лице появились ямочки, когда она улыбнулась своим воспоминаниям. Очевидно, мне предстояло услышать нечто и впрямь интересное, но прошло несколько минут, пока она витала мыслями в прошлом. Мне пришлось прервать это, так увлекшее ее занятие.

— Ну и как ты добыла денег на поездку? — Спросил я.

— Самое смешное, что никак. Я предложила нескольким типам по десять процентов с выигрыша, если они профинансируют поездку. Это ведь называется «деловой подход», верно? И я убеждала их, что имения стоят миллионов. Но, хоть верь мне, хоть не верь, они меня и слушать не стали.

Я обратилась ко всем, кого знала, а затем ко многим, кого и не знала. Никакого толку, словно о стенку горох. Ты и представить себе не можешь, насколько упрямы деловые люди. Я даже подумывала, а не обратиться ли к тебе, но сообразила, что ты нередко даже не можешь заплатить взносы в свой клуб, так что вопрос отпал. Я просто не знала, что делать.

— И как же ты вывернулась?

— О, на билет во второй класс у меня мелочи хватило. Но после того как я дала на чай стюарду и оплатила такси до Саутгемптона, остались жалкие сорок долларов. Нет, даже меньше, ибо меня бесстыдно надули при обмене. Я с детства слаба в арифметике и, в конце концов, обратилась к одному из этих восхитительных английских полицейских. Он был учтив и разговаривал со мной как отец родной, и даже не хотел глядеть на доллары, которые я ему предложила, но он трижды подсчитал в своей книжечке, и каждый раз получалась новая цифра, и в результате мне пришлось взять то, что предложил меняла. Но я знаю, что он меня надул.

— Ты пошла менять деньги в банк?

— Конечно. А куда же еще?

— В какой банк?

— Лондонский, Юго-Восточный. Кажется, так он назывался.

— И туда, внутрь, позвала полицейского?

— Ну да.

— С кем ты встречалась?

— С менеждером, конечно.

Менеждер главного отделения Английского акционерного банка — это существо представительное, как адмирал флота, но куда более надменное.

— Я продолжу рассказ, когда ты кончишь смеяться, — сказала она.

— Я бы отдал годовой доход, чтобы полюбоваться на подобную сцену! А он не предложил тебе покинуть банк?

— Конечно, нет. Он был сама учтивость, предложил мне присесть и попросил служащего принести еще один стул для полицейского. И предоставил нам возможность пересчитать. Правда, он спросил меня, не угодно ли мне перейти в другое помещение, пока мы этим занимаемся, потому что он очень занят. Но ни малейшей грубости.

— Продолжай, — попросил я. — После такого я готов выслушать все до конца.

— Ну, конечно, я сняла номер в лучшем отеле. У меня было множество чемоданов, и единственное, что мне оставалось, это держаться соответственно, так что я отправилась в лучший отель и попросила самый дорогой номер, который там был. Они меня не иначе как за миллионершу приняли.

— Не понимаю, как тебе это удалось. Миллионеры не путешествуют вторым классом. Да и в отеле должны были разглядеть наклейки на твоих чемоданах.

— Как ты думаешь, для чего я дала на чай стюарду? Все мои вещи были помечены, как у нуждающейся путешественницы, а я добилась, чтобы он сорвал все эти наклейки, пока мы не попали в Саутгемптон, и наклеил те, что полагаются для первого класса.

— Это уже попахивает преступлением. Не исключено, что не только попахивает… Но мне лучше подождать, пока ты не расскажешь, как добыла деньги.

— В первый вечер я рано отправилась спать, потому что хотела обдумать дальнейшие действия, а мне лучше всего думается в постели.

— Ты хочешь сказать, что ничего не продумала до отъезда?

— О, какие же мужчины тупые! Да как же я могла все продумать, если у меня не было денег, и я не знала, где остановлюсь, и на что похож Саутгемптон. Совсем другое дело, когда я уже высадилась и сняла номер в отеле. Теперь я была на сцене, но пока я туда не попала, я ничего не могла решить.

— И какая мысль пришла тебе в голову тогда? Просто поверить в удачу?

— Что-то вроде того. В любом случае, удача не покидала меня в течение всей поездки. Но в тот первый вечер ситуация не казалась обнадеживающей. Я лежала в постели, думала, думала — и ни за что не могла уцепиться. И, наконец, бросила это бесполезное занятие и уснула. Утром я почувствовала себя лучше, но даже тогда понимала, как ничтожны мои шансы на успех. У меня не хватало денег на оплату счета за неделю. Отель был такой дорогой, а мне еще требовалось заказывать изысканное вино за обедом, чтобы выглядеть убедительно.

Промедление было, как говорится, смерти подобно. И вот сразу же после завтрака я отправилась в местное управление и просмотрела список адвокатов. Их там была уйма. Но я выбрала одного, ему там отводилось больше всего места, а затем отыскала его же в другой части книги. И узнала, что он заодно мэр. Я поняла: он-то мне и нужен! Я не могла оплатить счета, так обстояли дела, вот я и решила, что лучше всего, чтобы счет был на крупную сумму, от солидного человека, который, пожалуй, согласится подождать с его оплатой, и это даст мне шанс выкрутиться.

Затем я попросила о встрече с владельцем отеля. Когда он перестал раскланиваться, а они там ничуть не похожи на наших американских содержателей гостиниц, учтивы до безобразия, я спросила его, не знает ли он мистера Льюистона, а он мне ответил, что мистер Льюистон — его адвокат и ведет все его дела.

— Вероятно, этот джентльмен подает иски в суд на постояльцев, которые не хотят платить по счетам, — предположил я.

— Вероятно. Но хозяин сказал, что мистер Льюистон — самый, что ни на есть, влиятельный и добропорядочный джентльмен. Я полагаю, он также имел в виду, что тот обладает немалым политическим весом. Но у них там, в Англии, принято так забавно выражаться, никогда не поймешь, что на самом деле имеется в виду.

— Знаю, — ответил я. — Они называют плута «удальцом», даже если это женщина, и к тому же хорошенькая.

Она так и вспыхнула.

— Я вовсе не плутую. И если ты будешь грубить, я тебе больше ничего не расскажу. Я знала, что рано или поздно все наладится. Единственной трудностью было найти кого-то с деньгами, кто поверил бы мне на слово.

— Я только привел пример, — с виноватым видом произнес я. — Продолжай, я тебя слушаю.

— Ну, и я сказала мистеру Бертраму, именно так звали владельца, что у меня очень важное дело, и что я предпочла бы, чтобы даже намека не появилось в газетах, и спросила его, точно ли он готов отказаться отвечать на любые вопросы обо мне. Он пообещал, что будет само благоразумие — именно так, само благоразумие. Тогда я спросила его, могу ли рассчитывать, что и мистер Льюистон будет «само благоразумие». Он уверил меня, что все так и будет. Тогда я попросила его позвонить и договориться о встрече для меня. Он сделал это немедленно.

Позже я заказала экипаж, чтобы подъехать в нем к адвокатской конторе. Сперва мне попытались всучить коляску, запряженную одной лошадью, но я отослала ее и потребовала ландо с двумя лошадьми, а владелец отеля вышел и помог мне сесть в экипаж. В Саутгемптоне люди обычно не ездят к адвокату в экипаже, а ходят пешком. Я знаю это, потому что когда я подъехала к конторе, меня не заставили ждать ни минуты. Служащий немедленно провел меня в кабинет.

Мистер Льюистон оказался коротышкой с сияющей лысиной и кольцом угольно-черных волос вокруг нее. Ну, прямо монах с тонзурой. Он сидел в темном углу за большим столом с выдвижной столешницей, а позади на полках громоздились ряды черных стальных ящиков. Пока глаза не привыкнут, трудно подметить в таком месте какие-нибудь мелочи, а он указал мне на стул, поставленный так, что свет падал прямо на меня. Но я порядочно провозилась со своим туалетом в то утро и не испытывала ни малейшего смущения.

Он не забрасывал ноги на стол и не дымил, как адвокаты на Бродвее, он сидел, откинувшись на спинку кресла, и слушал все, что я ему говорила, сложив руки перед собой и все это время медленно поворачивал один большой палец вокруг другого. Всякий раз, когда я делала паузу, он кивал. Я сказала ему, что у меня есть рекомендательное письмо к другому юристу, имя которого не стоит называть, но мистер Бертрам, хозяин отеля, сообщил мне, что мистер Льюистон — лучший адвокат в здешних краях, и я решила доверить свое дело ему. Я и теперь не могу точно сказать, то ли он привык слышать отзывы о себе как о лучшем адвокате тех мест, и это перестало производить на него впечатление, то ли его настораживали любые намеки на лесть. Я склонна думать, что он отличался подозрительностью. Я заметила: если ты вежлив с англичанином — это вызывает у него подозрение.

В любом случае, мои намеки он не оценил, но продолжал кивать, пока я говорила. А когда я упомянула поместья Каррутерсов, он сразу точно проснулся и начал делать заметки. Наконец, он предложил мне встретиться еще раз, завтра. Похоже, мне все-таки удалось произвести на него хорошее впечатление, потому что он лично проводил меня до дверей конторы, а не поручил это служащему. И, конечно, при этом он не мог не увидеть экипаж с парой лошадей. Я. была просто счастлива.

Разумеется, я знала, что он позвонит мистеру Бертраму, прежде чем я успею вернуться в отель, но это меня не беспокоило. Все, что мистер Бертрам мог сказать, — это о наклейках первого класса на моих чемоданах и дорогом номере, который я сняла в его отеле. Кроме этого, он, в любом случае, ничего обо мне не знал и знать не мог.

Я не боялась мистера Бертрама. И, как выяснилось, попала в точку. Ибо, когда я посетила контору на другой день, мистер Льюистон был сама вежливость. После того, как мы проговорили около часа, он пригласил меня на ланч. Все это время я велела экипажу ждать и после подвезла его в контору. И мне не показалось, что он хотя бы немного беспокоился о деньгах.

— Он не позволил тебе заплатить за ланч, не так ли?

— Конечно, нет. Но мне пришлось платить за экипаж. Точнее, я попросила внести это в счет. У меня почти совсем не осталось наличности, и я начала поддаваться отчаянию. У меня не оставалось денег, даже чтобы оплатить проезд обратно в Нью-Йорк третьим классом, поскольку я сорила деньгами направо и налево, чтобы поддерживать нужное впечатление. Я серьезно подумывала о посещении ломбарда и прикидывала, а что же у меня есть такого, что ростовщик согласился бы принять в качестве залога. И тут, угадай, кто остановился в отеле? Настоящий английский аристократ, такой, о каких только читаешь в воскресных газетах, но каких никогда не встречаешь в жизни.

Ему было около двадцати двух, волосы рыжие, на щеках ямочки и денег целые горы. Именно он спас положение. Конечно, он не таскал деньги с собой, но можно было догадаться, что они у него водятся — по жуткой надменности его слуги и почтению, которое выказывали постояльцу служащие отеля. Всегда можно угадать, кто при деньгах.

— Как же тогда получилось, что персонал в отеле не догадался, что у тебя в кошелке пусто?

— Я же не мужчина. Я женщина.

— Понятно. А как в таком случае раскусить женщину?

— Никак, если ты мужчина. Женщина может порой что-то почуять. Но я никогда не закончу, если ты будешь все время меня перебивать.

— Хорошо-хорошо. Больше не буду.

— Когда его милость появился в отеле и увидел меня в вестибюле, он воззрился на меня пристальней, чем дозволяют приличия, я тут же удалилась наверх, в свой номер, и уединилась там. Но не подумай, что я попросила подать мне обед туда. Я надела свое лучшее платье, то самое, которое берегу для особых случаев, и спустилась, немного опоздав, но не слишком, сам понимаешь, ровно настолько, чтобы не смешаться с толпой. Он ждал в вестибюле, чтобы увидеть, как я прохожу, хотя на этот раз он уже не так таращился на меня. Потом он последовал за мной в ресторан и сел за соседним столиком спиной ко мне.

— Ну и нахал!

Я думал, что от меня требуется сочувствие, но, как выяснилось, ошибся.

— Я просила не перебивать. Он вовсе не был нахалом. Не иначе как он подкупил метрдотеля, а заодно и всех местных шишек, потому что тот подошел ко мне немедленно и сообщил, что мой столик заказан для кое-кого другого, и спросил, не против ли я пересесть на один вечер за соседний столик к лорду Типперери. И выразил уверенность, что лорд Типперери не возражает. Более того, он дерзнул подойти к лорду Типперери и спросил его, могу ли я пересесть за его столик. Будто никто ни о чем заранее не договаривался!

Я, конечно, прикинулась раздосадованной, но не так, чтобы очень, и пересела. Ну, а метрдотелю пришлось усадить кого-то другого за мой столик, хотя в зале оставалось несколько столов, за которыми в течение всего обеда никто и не сидел. Где-то четверть часа спустя мы с лордом Типперери были почти старыми друзьями. Впервые в жизни я разговаривала с лордом. И обнаружила, что он мало чем отличается от обычного человека. В жизни никогда так не удивлялась! Он ни разу не воскликнул «Э!» или «Ах, черт побери!», как это приписывает молва английским лордам. В сущности, он вообще ничего из себя не строил, но употреблял самые потрясающие выражения, какие я когда-либо слышала — боюсь, я поняла от силы половину из того, что он говорил.

После обеда мы перешли в гостиную и уселись в креслах, «чтобы понаблюдать за людьми», он так выразился, но он был слишком увлечен разговором со мной, чтобы замечать, что творится вокруг. Конечно, мне пришлось тщательно следить за тем, что я ему говорю, и я была настолько сосредоточена на мысли о том, как мне его использовать, что, полагаю, могла показаться несколько рассеянной. Немного погодя он это заметил и спросил, хорошо ли я себя чувствую. Нужно было что-то ответить, и я сказала ему, что не привыкла к английскому обществу и меня это несколько угнетает. Он оказался просто славным парнишкой и заявил, что знает средство, которое непременно мне поможет, и предложил прокатиться в его экипаже четверней на следующее утро. Он сказал, что такая поездка по окрестностям пробудит во мне любовь к этому краю и всему, что здесь есть хорошего. И добавил, что он не из «ерундитов», готовых чуть что припомнить стишок, но пейзажи тут и прямо бесподобные, и это было самым вразумительным из всего, что он выдал. Он сообщил, что приехал повидать своего адвоката по делу, связанному с принадлежащей ему в этих местах недвижимостью, и захватил с собой лошадей, потому что «этот Льюистон медлителен, как старая кляча», и из-за этого он, наверняка, застрянет здесь почти на весь месяц.

Когда я поняла, что его адвокат — тот самый мистер Льюистон, я быстренько удалилась к себе в номер. Нужно было побыть одной, посмеяться вдоволь и подурачиться. Конечно, радоваться было несколько рановато, и я все еще не представляла, как выпутаюсь из этой ситуации. Но такое совпадение сваливается на человека раз в жизни, и я считала себя достаточно разумной, чтобы воспользоваться им, когда наступит подходящий момент. Трудность состояла в том, чтобы сообразить, когда он наступит. Я прямо-таки горела от нетерпения. Мне так хотелось, чтобы все произошло как можно скорее, но я отлично понимала, что если я хочу как следует разыграть свою карту, надо немедленно успокоиться и расслабиться. Так что, поднявшись к себе, я гоняла ногой подушку по всему номеру примерно минут десять. После этого я почувствовала себя лучше и легла.

На другое утро я рассказала лорду Типперери, для чего я в Англии, — само собой, сказала ровно столько, сколько сочла нужным. Похоже, он заинтересовался, а когда я намекнула, что уже побывала у Льюистона и боюсь, что он не удостоит меня того внимания, которое уделяет старым клиентам, он предложил составить мне компанию и рекомендовать меня Льюистону подобающим образом.

— Это мой поверенный! — сказал он. — Я возьму вас с собой и скажу ему, что вы мой друг. Он о вас позаботится, как полагается. Он медлителен, как старая кляча, и любит представления, но он честен, и в Англии нет лучшего адвоката. Я занимаю у него деньги, когда оказываюсь на мели, — откровенно говоря, такое частенько случается.

Короче, мы вместе посидели за ланчем в отеле. И я чуть-чуть приоткрыла занавес. Само собой, я и не заикнулась о том, что у меня осталось всего тридцать шиллингов, хотя именно так и было, но обмолвилась, что готова на все, лишь бы решить дело, и тут я поняла, что совершила ошибку. Не так они просты, какими могут показаться, эти англичане.

Полагаю, вокруг богатых английских лордов так много людей, которые пытаются обвести их вокруг пальца, — потому-то они всегда настороже. Но в тот самый миг, когда я думала, что оступилась и угробила свой единственный шанс, на меня воистину снизошло божественное озарение.

Я спросила его, играл ли он когда-нибудь в азартные игры, и он немедленно ответил утвердительно. Играл, играет и почти всегда проигрывает. Большей частью ставит на лошадей. Но согласился бы играть почти во все и на все. И спросил меня, не знаю ли я, во что еще можно рискнуть сыграть. Тут я поняла, что попала в яблочко, и чуть не подпрыгнула от радости. Остальное было проще простого. Я сказала, что не играла прежде, что соответствует действительности, но собираюсь начать. Он кивнул и сказал, что присоединится ко мне, поскольку новичкам обычно везет, и на их удачу можно положиться. Он сказал, что ему дела нет до того, что происходит на Континенте, но он готов поддержать меня, чтобы я выиграла. И тогда я объяснила, что именно в этом причина, почему я так спешу раздобыть денег. Если я не потороплюсь, то упущу редкую возможность. Я не стала объяснять, о чем, собственно, идет речь, — прежде всего потому, что сама как следует не знала. Но нужно было обязательно что-то сказать.

И тут я вспомнила про своего троюродного брата, который служил то ли секретарем, то ли кем-то вроде этого на цинковом производстве в Питсбурге. И тут меня осенило. Бедный старина Амос играл на бирже и вечно приставал к моему питсбургскому родичу с расспросами, как ему удачней сыграть. Однако в тот единственный раз, когда ему удалось его уломать, Амос и проиграл. Он потерял почти все, что мы имели. А вот что сказала я. Якобы я получила кое-какие неофициальные сведения от человека, который дружил с моим покойным мужем. Перед кончиной мужа друг пообещал ему, что присмотрит за мной, и вот что он посоветовал мне: собрать столько денег, сколько смогу. Потом все до единого цента вложить в кое-какие акции и держать их, пока они будут подниматься. Лорд Типперери не на шутку оживился. Он никогда еще не играл на бир

же, и мысль о подобном аттракционе его просто-напросто ошеломила. Он захотел немедленно узнать название компании, чтобы «смотаться в город и взять деньжат». Он добавил, что это «ужас до чего лихо» с моей стороны — «поставить все махом на одну лошадку», и был очень огорчен, когда я отказалась сообщить ему, как она называется. Но я ничего не могла ему сказать по той простой причине, что вообще никаких названий не знала, и мне требовалось сперва прочитать о них в газетах. Так что я выкрутилась, сославшись на то, что сведения мне сообщены в обмен на обещание молчать, и что я даже помыслить не могу о том, чтобы их кому-то выболтать.

Чуть позже он отвез меня в контору мистера Льюистона и представил по всем правилам, как обещал. Мы долго говорили с адвокатом, но так ни до чего особенно и не договорились. Единственное, что он мне пообещал, что постарается, насколько это возможно, побыстрее разобраться с моим делом.

Лорд Типперери тут же спросил его, сколько, по его мнению, придется ждать, пока не решится мое дело, и тот сказал: «Несколько недель». Тогда лорд Типперери поглядел на меня так озабоченно, что я не выдержала и громко расхохоталась, потому что выражение его лица показалось мне очень забавным. Льюистона, похоже, не на шутку удивило, что лорд Типперери столько внимания уделяет моим делам, но он ничего не сказал. По крайней мере, тогда.

Когда мы покинули контору, мальчик только и делал, что изводил меня, умоляя открыть ему секрет, а за обедом сказал:

— Видите ли, миссис Кротерс, если вы в ближайшие пару месяцев не вытянете денег из старины Льюистона — это будет просто стыд и позор. Да еще, чего доброго, и шанс упустите. Что если нам поступить так: я смотаюсь в город, открою счет в брокерской конторе, которую хорошо знаю, и устрою так, что вы сможете покупать акции на мои средства, — так чтобы я не знал, как называется предприятие? Прибыль — пополам. Ну, что скажете? Тогда завтра утром я бы заглянул к старине Льюистону, — прежде чем отправлюсь в город, — и сказал бы ему, чтобы он ссудил мне несколько тысяч, дабы нам себя не слишком ограничивать. Он устроит так, чтобы мне одолжили денег. Ему ничего не стоит помочь мне быстро получить и достаточно приличную сумму.

— Напоминаю, малыш говорил о фунтах, а не о долларах. И представь себе: я, бедная женщина, одна-одинешенька в огромном мире, за душой у меня всего несколько шиллингов, а счет за гостиницу растет как на дрожжах. Стоит ли удивляться, что я разволновалась не на шутку? Конечно, я согласилась на такое предложение, а назавтра с утра пораньше отправилась в общественную библиотеку, чтобы почитать про Питсбург. Я прочла все о Питсбурге в одной толстенной энциклопедии. Чтение меня так утомило, прямо хоть плачь, и странным образом напомнило, — не могу объяснить почему, — о завтраке в понедельник в пансионе. И все же мне удалось достаточно сосредоточиться, чтобы запомнить, что «Нэшнл Цинк Амалгамейшн» — один из тамошних крупнейших концернов.

Затем я вернулась в отель, уселась в гостиной и стала изучать финансовую колонку в утренней газете. Американские газеты нестерпимо дурны, если открыть их на финансовой странице, и я подозреваю, что словечки, которые они употребляют, — просто ничего не значащий набор слов. Но английские газеты еще хуже. Скажу без преувеличения: что я едва не разрыдалась, пытаясь хоть что-то понять. Например, в одной колонке, которая относилась к «Цинк Алалгамейшн», было два совершенно разных пункта. Оба помечены как Н.Ц. Ам. Но в одном случае, в самом конце абзаца, было добавлено «ком», а в другом — «преф». Судя по ссылке в самом низу колонки, сообщалось, что речь идет, преимущественно, о «ком». Для обоих указывались различные цены. Думаю, то была самая сложная головоломка, с какой мне когда-либо приходилось разбираться. Наверное, я никогда бы ее не решила, если бы не Бертрам, владелец отеля. Он как раз проходил мимо и улыбнулся, поглядев на меня. Я спросила, чему он улыбается. И он ответил, что очень легко понять, из какой я страны, даже не слыша, как я говорю, потому что американки — единственные женщины на свете, которые читают финансовые колонки газет. Я ответила, что читаю просто из любопытства, и спросила его, что означают эти «комы» и «префы». Он прочитал мне настоящую небольшую лекцию, объясняя, что и как, и после этого я почувствовала, что готова к бою.

Примерно в двенадцать часов пришло телефонное сообщение от мистера Льюистона, он приглашал меня к себе в контору. Я снова заказала экипаж, недоумевая, к чему бы это. Как только я приехала, меня препроводили в его кабинет, и он не стал терять времени и ходить вокруг да около.

Он сидел, как обычно, в углу, и моргал, глядя на меня. Опять предложил мне сесть на стул, ярко освещенный льющимся в окно солнцем. Он изучал мое лицо не менее тщательно, чем кошка изучает мышь. Я надеялась, что в спешке не перебрала с пудрой. От первого же его вопроса у меня перехватило дыхание. А спросил он следующее:

— Миссис Кротерс, какой суммой денег вы располагаете?

Полагаю, мое лицо свидетельствовало, что для меня этот вопрос — полная неожиданность, и он не иначе как догадался о том, что я могу ответить, ибо немедленно произнес:

— Не нужно мне ничего говорить. Я догадываюсь. Итак, миссис Кротерс, лорд Типперери очень ценный для меня клиент. Я знаю его с раннего детства. Его отец также был моим клиентом, а его дед охотно доверял дела моему отцу. Полагаю, вы согласитесь, что я имею право беспокоиться о его благополучии. Поэтому я хочу, чтобы вы объяснили мне в точности, какого рода дело вы затеяли вместе с лордом Типперери. Он заглянул ко мне нынче утром и кое-что рассказал, но недостаточно. В подобных случаях нет смысла играть в прятки. Я дам вам пятьдесят фунтов за сведения.

— Я возьму у вас пятьдесят фунтов, мистер Льюистон, — ответила я, — потому что они мне нужны, но если бы вы меня спросили сразу, я бы объяснила вам, что это за дело.

Он несколько переменился в лице, как будто мысленно усмехнулся, но воспитание не позволяло ему показать, что он мне не верит. Поэтому он лишь поклонился и сделал мне знак продолжать. И я выдала ему ту самую байку об акциях, которую с ходу сочинила для лорда Типперери. Но адвокат, похоже, ожидал чего-то другого и, когда я закончила, сидел с чуть приподнятыми бровями, готовый слушать дальше. Я ничего не говорила, и тогда он спросил:

— А как называется фирма?

Я ответила:

— Нет, мистер Льюистон, этого сообщать не полагается. Если я ее назову, я нарушу обещание.

Он произнес:

— Сударыня, именно так и полагается. Я обязан настаивать на том, чтобы вы мне сказали. Поскольку речь может идти о тайнах, нет более надежного хранилища для них, чем контора частного юриста. Уверяю вас, более того, торжественно вам обещаю: все, что вы мне скажете, останется в этих стенах.

— Но даже лорд Типперери не знает, — возразила я.

— Догадываюсь, сударыня. И, честно говоря, как раз поэтому настаиваю, чтобы вы все рассказали мне.

Он вытащил чудесную, немного смятую пятидесятифунтовую банкноту Банка Англии из кармана жилета, и рассеянно зашевелил ею в пальцах, так что она захрустела. И я тут же выложила как на духу, что компания называется «Нэшнл Цинк Амалгамейшн Коммон». Он немедленно передал мне пятьдесят фунтов, и, думаю, никогда еще я не видела человека, настолько изумленного.

— Сударыня, — произнес он, — приношу свои извинения. Мы все склонны ошибаться, и я не исключение. Ваша тайна, конечно, доверена надежному хранителю, и в обмен на нее я открою одну свою. Я сам приобрел немало акций «Нэшнл Цинк Амалгамейшн Коммон» и верю, что они, в конце концов, достигнут курса по номиналу или близко к тому. Я совершил большую ошибку, сочтя вас авантюристкой, которая пытается поживиться за счет моего клиента. Поверьте мне, такое случается нередко. И во всех случаях, которые мне приходилось рассматривать, в деле была замешана женщина. Полагаю, вы намерены забрать акции с рынка и держать их, пока они будут расти?

Я ни малейшего понятия не имела, что означает «забрать их с рынка», но помнила, что бедный старый Амос потерял все свои деньги, спекулируя на грани, что бы это ни значило. Так что я сообщила господину адвокату, что страсть как боюсь грани. Кажется, это ввергло его в полный экстаз. Он потер ладони, глаза его заискрились, он одарил меня лучезарной улыбкой поверх очков и в течение минуты не произносил ни слова. Затем он передвинулся на стуле, повернулся лицом ко мне и подался вперед, опершись одним локтем в колено.

— А теперь послушайте меня, миссис Кротерс, — начал он. — Я собираюсь вам кое-что доверить. Мой клиент лорд Типперери до сих пор тратил слишком много денег. Слишком много, чтобы это пошло ему на пользу. Он весьма охотно занимает деньги — и, как ни горько признаться, еще охотнее их проигрывает. В течение года я пытался убедить его одуматься и уделить некоторое внимание улучшению своего финансового положения. Вы, как мне представляется, нашли ключ к этой проблеме, и я хочу предложить вам следующее. Предоставьте мне управлять вашим счетом. Мы позволим лорду Типперери считать, будто он ведет рискованную игру, но на самом деле я приобрету акции на его имя и буду держать их для него, пока не настанет подходящий момент вновь продать их. При тех принадлежащих ему фондах, которые я могу собрать, я в состоянии приобрести изрядный пакет акций, а повышение их ценности в течение, скажем, шести месяцев или года поможет существенно улучшить его финансовые дела. Как только я получу от него письменное разрешение на покупку акций и его обещание не продавать их, пока они не дорастут до определенной суммы, я без труда проверну остальное. Одна из его приятных особенностей — это то, что он никогда не нарушает обещаний. Что до вас, как вы смотрите на то, чтобы получить десять процентов прибыли от сделки? Уверен, что лорд Типперери согласился бы на такое, и думаю, вам они причитаются по всей справедливости за то, что вы убедили моего клиента сделать то, на что его никак не мог уговорить пойти я. Конечно, я догадываюсь, что по соглашению, которое вы с ним успели заключить, вы получили бы половину прибыли, но, зная лорда Типперери, как я его знаю, и при всем уважении к вам, я более чем усомнился бы, что здесь выпала бы какая-то прибыль, которую вы могли бы разделить. Когда совершенно неопытные люди открывают счет на Фондовой бирже, возможен только один итог, полный проигрыш. Не думаете ли вы, что мое предложение лучше?

Ну, конечно, я нашла, что оно лучше. И когда лорд Типперери вернулся из Лондона, я убедила его последовать совету мистера Льюистона. Поверенный согласился снабжать меня средствами в течение всего времени, пока наше соглашение действует, и хотя у нас с ним несколько расходились представления о том, что означает «достаточно денег», я получала от него время от времени суммы, которых хватало на оплату гостиничных счетов. А «Нэшнл Цинк Коммон» все росла и росла, — извини, уж не стану тебе говорить, сколько я с этого получила. Но это еще не все.

Прежде, чем завершился срок нашей договоренности, я еще ждала в Саутгемптоне, мистер Льюистон установил, что согласно завещанию я, как вдова Амоса, должна пожизненно получать небольшой процент с доходов от имений Каррутерсов. То есть Амос, в конечном счете, оказался прав. Доход невелик, но лучше синица в руках, чем журавль в облаках, и мне больше не надо выходить на сцену.

Лорд Типперери — милейший паренек, но я не могла позволить себе вскружить ему голову, тем более что люди уже начали о нас судачить. Так что, получив все причитавшиеся мне деньги, я простилась и с ним, и с мистером Льюистоном и умчалась в Париж. Там я накупила столько нарядов, сколько и каких мне хотелось, по крайней мере, таких, без которых я никак не могла обойтись, упаковала чемоданы и затем отплыла обратно в Нью-Йорк. Ты и представить себе не можешь, как я рада, что вернулась. Нет на свете второй такой улицы, как Бродвей. Ну что, где мы сегодня обедаем?

— В самом сногсшибательном заведении города, — сказал я, наконец. — Подожди, только оденусь поприличней.

— Вот еще! — твердо заявила она. — В такие заведения Урода не пустят. Кроме того, ты себе этого не можешь позволить.

Так что мы отправились в ресторанчик, который нередко посещали в былые дни, когда она ненадолго задерживалась в Нью-Йорке, прежде чем заключила очередной контракт. И там, в этом дешевом ресторанчике, получили столько же удовольствия, сколько и прежде. Затем, после того, как я проводил ее до дома и мы еще поболтали на улице перед ее дверью, я сказал:

— Что ж, спокойной ночи, Китти. Я прихожу к выводу, что в жизни ты лучшая актриса, нежели на сцене.

— Ты становишься слишком умным, — ответила она, рассмеявшись. — Спокойной ночи!

Content

Талбот Мэнди.
Леди и лорд.
Новелла