Эфрон Вера

Продана

Предисловие

Комната мала и тесна. Стены выкрашены в бело-меловой цвет. Простенькая гравюра в алюминиевой рамке, изображающая подсолнухи, висит над кроватью. Я убираю кровать каждый день и накрываю ее белым покрывалом ручной вязки. Это единственное, что я делаю. Ничего другого. Целыми днями я сижу на стуле у окна и смотрю на кровать. Белое, ручной вязки, покрывало. Почти такое же было у бабушки на кровати в Трудолю-бовке, где я прожила семнадцать лет. Белое вязаное покрывало с незатейливым узором.

Я вспоминаю, как бабушка боялась за это покрывало. Мне никогда не позволялось сидеть на кровати, чтобы не запачкать его. Несколько раз в день бабушка проходила мимо кровати, расправляла почти незаметные для глаза складки и с укоризной смотрела на меня, словно на мне лежала обязанность содержать покрывало в порядке. Вечерами она снимала его и клала в деревянный сундук, который стоял рядом с кроватью.

Простыни бабушки были тоже белые. Она работала дояркой на колхозной ферме, и по возвращении от коров домой у нее всегда были грязные руки и ноги. На ферме было сыро и грязно, особенно когда шел дождь. Там было так грязно, что бабушке приходилось стирать свою рабочую одежду и мыться в бане посреди недели. Обычно, прежде чем уйти спать, она тщательно мылась у рукомойника в кухне. Надо было не замазать покрывало и простыню.

Я думаю о покрывале, которое было в Швеции, и чувствую, как к горлу подкатываются, собираясь задушить меня, позывы тошноты. Я закрываю глаза, хватаюсь за горло рукой и с трудом подавляю возникшие в теле спазмы. Это было запятнанное, грязное и вонючее покрывало. О, как я его ненавидела! Вот и опять я чувствую приступы тошноты.

– Наташа, было бы неплохо, если бы ты высвободила свои чувства и начала рассказывать, – произнесла женщина-врач, которая встретила меня, когда карета «скорой помощи» привезла меня в больницу; теперь она должна была заняться моей реабилитацией.

Первые дни моего пребывания в больнице докторша приходила редко и разговоры со мной не заводила. Сегодня ей, возможно, показалось, что пора начинать длинный и серьезный разговор. Но мне с ней – да и ни с кем вообще – разговаривать не хотелось.

– Если ты хочешь плакать, так поплачь, – продолжала она, словно не замечая, что желания разговаривать у меня не было.

Я оставила ее слова без ответа. Мне не хотелось ни говорить, ни плакать. Мне вообще ничего не хотелось. Мне хотелось только лечь в постель, накрыться с головой одеялом и закрыть глаза. Но лечь я тоже не могла.

Стоило мне сегодня лечь в постель, как я снова почувствовала этот противный запах – смесь спермы, мочи и моей собственной крови, – преследующий меня с тех пор, как я оказалась в настоящем аду.

Кровать стояла нетронутой несколько дней. Я спала на стуле. Стул удобный, у него высокая спинка с наклоном назад. Он стоит у окна, и я могу сидеть на нем целыми днями. Иногда я сижу и ночью, когда меня одолевает бессонница.

А еще я сплю на полу. Я кладу покрывало на пол и заворачиваюсь в него. В белом вязаном покрывале я могу закрыть глаза и заснуть. Покрывало пахнет обычным хозяйственным мылом, каким бабушка когда-то стирала свое покрывало. Она отрезала кусок темно-коричневого мыла, бросала его в цинковое ведро с водой и ставила на плиту, чтобы вскипятить и покрывало, и все прочее постельное белье.

– Простыни нужно кипятить, чтобы они были чистые, – учила меня бабушка.

– Почему же мама не делает так же? – спрашивала я.

В ответ бабушка только вздыхала. Ее дочь, моя мама, работала продавцом винного магазина в ближайшем городе Красное Село. Домой она часто приходила подвыпившей, бросалась в постель и тут же засыпала. Прямо на покрывале, которое было серо-грязным. Не такое белое, как у бабушки.

– Наташа, – спросила меня позавчера докторша, – ты действительно выдержишь поездку в Стокгольм, чтобы дать свидетельские показания в суде? Это будет слишком большой нагрузкой для твоей психики. Ведь ты и спать-то начала только в последние сутки. У тебя может возникнуть рецидив, и понадобится много времени, чтобы снова поправиться.

Я не ответила. Откуда ей было знать, сплю я или нет. Откуда ей было знать, какие дьявольские ужасы прячутся внутри меня? Я сидела и молчала, а докторша, вероятно, подумала, что уговорила меня. Она потрепала меня по голове, словно маленькую, и сказала:

– Ну, вот и хорошо. Я отвечу, что ты передумала.

– Ничего подобного, – ответила я отрывисто.

– Наташенька, подумай хорошенько…

– Я хочу поехать.

Я почувствовала себя такой усталой, что даже язык повернуть было трудно. Я закрыла глаза и откинулась на спинку стула. Мне не хотелось видеть красивую, ухоженную докторшу, которая пыталась выглядеть привлекательной. Привлекательной для своего мужа и, естественно, для других мужчин тоже. Она носила на правой руке обручальное кольцо. Кольцо было новое и ярко блестело. Вероятно, она любила своего мужа и верила, что он тоже любит ее. Но он ее не любил. Любовь изобрели женщины. Это была глупая сказка для дур баб. Для таких, как эта докторша.

– Твой муж любит тебя? – задала я ей вопрос. Она серьезно посмотрела на меня и просто ответила:

– Да, конечно.

Я фыркнула. Ну и дурочка, верит, что муж любит ее. Мужикам нужен только секс, и ничего больше.

– Если ты хочешь поехать и дать показания, тебе нужно быть здоровой. – Она опять посмотрела на меня своими подкрашенными глазами.

– Я хочу поехать. А буду ли я здоровой или нет, не играет роли. Я поеду в любом случае.

– Тогда мы усилим лечение, – ответила докторша и что-то пометила в моей истории болезни, которую она принесла с собой.

Она на самом деле была в порядке. Глаза обрамлены мягкими серыми тенями и темно-серой тушью. Немного румян на щеках и светлая помада на губах. Как я ее ненавидела! Она была глупой и наивной. Она вообразила, что может вылечить меня своими таблетками.

– Можно ли вылечить ненависть таблетками? – спросила я ее с вызовом.

– Нет, нельзя, – ответила она, притворяясь чуткой. – Но можно подавить ненависть путем примирения с собой. И прощения.

– Я никогда их не прощу, ты слышишь? – закричала я или, правильнее сказать, попыталась закричать. Кричать у меня не было сил – да и разговаривать дальше.

– Твой муж такой же, как все другие. Я ненавижу мужиков и тебя тоже, – сказала я.

Она заглянула мне глубоко в глаза и мягко произнесла:

– Что ж, это хорошо, что ты начинаешь реагировать и проявлять свои чувства. До этого тебе все было безразлично. Это значит, ты начала поправляться, Наташа. Может, будет неплохо, если ты все-таки поедешь в суд.

Но теперь я была уже не так уверена. Опять увидеть Марата, опять смотреть в его звериные глаза – нет, мне сразу стало страшно. Его взгляд всегда парализовывал меня. Я чувствовала себя маленькой мышкой, которая против своей воли прыгала в пасть удаву. Особенно когда он кричал:

– Эй ты, грязная крыса! Иди сюда!

Этим окриком и началось мое адское житье. Я все по-прежнему хорошо помню – запахи, песню по радиоприемнику, все детали и потом противный голос:

– Эй ты, грязная крыса! Иди сюда!

Глава первая

Все началось с моего стремления к лучшей жизни. Я знаю, если бы не это и если бы я жила как все в нашей деревне, ничего бы со мной не случилось. Но я не хотела жить, как моя бабушка, или, еще хуже, как моя мама. Ходить весь день в измазанных глиной сапогах и убирать за коровами навоз или стоять за прилавком и продавать водку алкашам, а потом самой напиваться после работы я ни за что не хотела. Мне хотелось лучшей жизни.

Поначалу я плохо представляла себе, что такое лучшая жизнь, но я не хотела жить скучно и бессмысленно. Это я поняла еще в первом классе. Вспоминаю, как я читала первые предложения в букваре. Сначала – «Ученье – свет», потом – «Неученье – тьма».

Читать было интересно. Когда буковки, эти отличающиеся друг от друга значки, образовывали слово, было интересно узнать, о чем же в книге говорилось дальше. Однажды после школы я пришла домой и села читать. Букварь я прочла за один день. Я не могла оторваться от букваря, пока не перевернула последнюю страницу.

Когда бабушка вернулась домой от своих коров, я спросила ее:

– Почему ты никогда не читаешь, бабуля?

У нас в доме не было ни одной книги, ни одной газеты. Телевизор был – он стоял на тонких ножках в углу, накрытый кружевной скатеркой. Иногда, большей частью по воскресеньям, мама снимала с него скатерку и нажимала на зеленую кнопку. Телевизор шипел какое-то время, потом в середине экрана неожиданно появлялась светлая точка, из которой рождалась картинка. Больше всего меня завораживало превращение тьмы в свет. Когда дома никого не было, я по нескольку раз нажимала сперва на зеленую кнопку, потом на красную. Свет после красной кнопки гас, и недоступный мир исчезал. Но ни бабушка, ни мама не позволяли мне играть с телевизором, так что все это случалось не так уж часто.

И радио у нас тоже было: небольшой коричневый ящичек, затянутый спереди желтой пыльной тряпочкой. Из ящичка исходил звук – красивые мужские и женские голоса. Но бабушка и мама слушали радио редко. Они чуть свет уходили на работу. Через несколько часов бабушка возвращалась домой, чтобы приготовить мне завтрак, а потом опять уходила к своим коровам. После полудня она приходила снова, чтобы приготовить кое-какую еду к обеду.

Еда была такой же скучной, как и бабушкина жизнь. Как правило, картошка и кефир. Мясо и курица на столе появлялись редко. Бабушка жарила к ним картошку с луком. Жареная картошка с луком и мясо были моим любимым блюдом.

Мне и в голову никогда не приходило, что в доме нет книг, пока я не пошла в школу. В нашей маленькой деревушке была только начальная школа, с первого по четвертый класс, а потом дети на автобусе ездили в ближайший городок Красное Село. Там и работала мама. Но и в начальной школе была небольшая библиотека, в которую нас привела учительница в первый же день учебы. Такого количества книг я никогда еще не видела!

– А зачем столько книг? – спросила я учительницу, нашу деревенскую соседку.

– В книгах знания, – ответила она.

– И ты прочитала все эти книги? – удивилась я.

– Да, – улыбнулась она. – И еще много других. Читать очень интересно.

Когда я за один день прочитала свой букварь, ее слова стали мне понятны.

«Мама мыла раму» – сообщал букварь, в котором была нарисована красивая женщина, одетая в красивое платье; она мыла окно. На моей маме такого красивого платья я сроду не видела – даже тогда, когда мама наряжалась в кино, она не могла сравниться с женщиной, моющей раму. Наверное, потому, что та женщина из букваря умела читать, а мои бабушка и мама читать не могли, думала я.

Когда я спросила бабушку, почему она не читает книжки, в комнате стало тихо.

– Ты умеешь читать, бабуля? – повторила я свой вопрос.

Бабушка молча взглянула на меня, потом пошла в угол к умывальнику и стала мыть свои большие корявые, узловатые руки. Она несколько раз хорошенько намылила их большим коричневым куском мыла и сполоснула пену водой из умывальника. Водопровода у нас в доме не было, да и туалета тоже. Уборная была во дворе, а маленькая баня – в огороде. Баня в нашей деревне была у всех. Современная финская баня не идет ни в какое сравнение с русской баней, которую топят березовыми дровами и в которой при мытье используют березовые веники. Ими хлещут по всему телу, в результате расширяются поры, и вся грязь, все болезни выходят из тела. После бани чувствуешь себя как бы вновь рожденной.

Баня хороша и летом, и зимой. Самое то – выскочить летом на свежий воздух, после того как хорошенько похлещешь себя березовым веником. Все тело горит, и ты бросаешься в маленькую речушку, очень холодную, потому что чистые ключи остужают воду даже в самые жаркие дни! Но еще лучше ходить в баню зимой. Если снаружи совсем холодно, накидываешь на себя пальто, берешь полотенце, засовываешь ноги в галоши и – бегом до бани. Открываешь дверь, и теплый воздух ударяет тебе прямо в нос. В предбаннике, где на крючках развешаны березовые веники, раздеваешься, берешь веник и входишь в другую половину бани, в парную.

Первым делом надо привести в порядок веник. Веник должен быть достаточно велик и не терять маленьких зеленых листочков даже после двух-трех раз использования. Мытье в бане во многом зависит от веника. Ломать березовые ветки нужно ранней весной, когда листья только что распустились и не больше двух-трех сантиметров. После того как веник высох, листья на нем не опадают, даже если как следует побьешь им по телу. Свежие веники подвешивают к потолку в хорошо проветриваемом и в не слишком светлом помещении. Бабушка обычно развешивала их в дровянике рядом с баней. Готовые веники развешивались потом в предбаннике и ждали своей очереди.

Бабушка только в бане могла смыть всю грязь с рук, вымыть из-под ногтей и из глубоких складок, из-за которых ее руки казались обернутыми в черную паутину. Обычным мылом сделать ей это не удавалось.

И когда я спросила ее о книгах, казалось, что она хотела содрать кожу со своих больших рук, уставших от тяжелой работы. Я стояла, молчала и ждала.

Бабушка наконец кончила мыть руки и тщательно вытерла их новым полотенцем, за которым сходила в кухню и достала там из комода. Потом она присела перед комодом на корточки и выдвинула нижний ящик. Я продолжала молча наблюдать за ней. Но и она не произнесла ни слова, а только вздыхала. Некоторое время спустя она выкопала из ящика тетрадь в старой темно-зеленой обложке, на которой золотыми буквами было что-то написано. «Аттестат зрелости», – прочитала я по буквам.

– Что это значит? – спросила я.

– Аттестат – это справка, документ.

– Это что – документ о том, что ты зрелый… как яблоко?

– Да, – вздохнула бабушка и любовно провела рукой по обложке. – Тогда я стала зрелой, чтобы начать новую жизнь, но у меня ничего не вышло.

– Можно посмотреть?

Я протянула руку к тетради, но бабушка мне ее не дала.

– Иди сначала вымой как следует руки, – сказала она строгим голосом. – А то еще испачкаешь.

Я все сделала в точности, как бабушка: намылила руки несколько раз мылом и сполоснула холодной водой. Только после этого она дала мне свою зеленую тетрадочку. Я открыла и замерла от удивления. Там я увидела фамилию, имя и отчество бабушки, выведенные каллиграфическим почерком черными чернилами.

– Бе-ли-ко-ва Ма-ри-я И-ва-нов-на, 1940 го-да рож-де-ни-я, – громко прочитала я. – Это ты, бабуля?

– Да, кто же еще?

– Но что это такое?

– Это мои оценки после окончания школы, – вздохнула она.

Я опять посмотрела в тетрадь. Печатным текстом были названы предметы, а против каждого из них от руки написаны отметки. Я продолжила громкое чтение:

– Русский язык – 5, литература – 5, алгебра – 5, тригонометрия – 5.

Органическая химия, неорганическая химия, физика, география и прочие предметы, о которых я не имела ни малейшего представления, – все они были оценены пятерками.

– Ой, бабуля, так ты умела читать! То есть ты умеешь читать!

– Я любила читать.

Маленькая слеза покатилась по ее морщинистой щеке.

– Бабуль, расскажи, – попросила я. – Расскажи о своей школе.

– Да что ж там рассказывать? Родилась за год до войны, здесь же, в деревне. Уже в сорок втором нас эвакуировали на Урал. Я только помню много снега, когда добрались до места. Папа ушел на фронт, а мама – моя мама – осталась одна с тремя детьми. Я была самой младшей. Папу убили на войне, так что я его совсем не помню. После войны мама вернулась в Трудолюбовку и стала работать в колхозе – в том же самом, где и я сейчас работаю.

– И ты ходила в ту же школу, что и я?

– Нет, старая школа стала слишком тесной, там теперь сельпо. Твою школу построили позже, в семидесятые годы. Твоя мать там училась.

– Но почему же ты не читаешь книжки, если ты можешь читать?

– Видишь ли, я много читала в школе – у меня же была пятерка по литературе. Когда я была маленькой, я часами сидела в библиотеке и читала. Позже, когда мне исполнилось двенадцать, я стала помогать маме на огороде. После школы я хотела продолжить учебу, даже ездила в Ленинград, но в институт не поступила. Осталась там и стала работать на стройке. Работа была тяжелой, но интересной. Потом я встретила твоего дедушку, и мы вместе поехали в Трудолюбовку. Получить квартиру в Ленинграде было невозможно. Мы вместе работали и постепенно построили дом. Это был красивый дом.

– Тот, в котором мы теперь живем?

– Нет, – ответила бабушка, и ее лицо помрачнело. – Тот дом сгорел. Твоя мать была совсем маленькой, и мне удалось вытащить ее из огня. А дедушка сгорел. Вместе с книгами… Бабушка замолкла. Я тоже молчала. Я просто не знала, что сказать.

– После этого я перестала читать, – вздохнула бабушка. – Да и времени у меня на это не было. Твоя мама была маленькой, а время было тяжелое. Я работала с утра до ночи, чтобы свести концы с концами. Днем – в колхозе, вечером и утром – на огороде. Нужно было готовиться к зиме, выращивать и складывать в подвал картошку, капусту и другие овощи. После пожара я жила сперва у соседей, но потом одна старая тетенька вот в этом доме умерла, и мы вселились сюда.

Я погладила бабушкины руки с трещинками на кончиках пальцев – мне так было жаль ее! Теперь, когда я думаю о том времени, считаю, что было бы лучше остаться в этой Богом забытой дыре и не ехать в Стокгольм. К чему мне было мечтать о лучшей жизни? Могла бы прожить ее так, как бабушка и мама…

После школы я, по бабушкиному примеру, поехала в Санкт-Петербург. И так же, как она, провалилась на экзаменах в институт. Эти экзамены были настоящим кошмаром. Только один из десяти выдерживал их. К сожалению, я не попала в число счастливчиков и переживала по этому поводу больше, чем другие. В мыслях я уже спланировала свое будущее и теперь не представляла, что мне было делать. Во время экзаменов я жила в студенческом общежитии, а после провала мне нужно было оттуда съезжать.

– С твоей внешностью несложно будет быстренько найти парня, – сказала моя соседка по комнате. – Уж все лучше, чем возвращаться обратно и гнить в этой твоей дыре, которую ты зовешь Трудолюбовкой.

– Не думаю, что за несколько часов я смогу найти свою любовь, – ответила я в шутку.

– Ну и дура ты – кто говорит про любовь? Я имею в виду, что ты без проблем найдешь парня, у которого можно будет жить. Да и работать потом не понадобится. С такими длинными ногами и пышным бюстом все парни будут твои.

– Я все-таки попробую найти работу, – возразила я. – Мне бы только пожить тут несколько дней, а ты не проболтайся коменданту.

Весь день я бегала по учреждениям и пыталась устроиться на работу, но это оказалось делом сложным. Пару раз мне предложили должность секретарши, но зарплаты секретарши не хватило бы на то, чтобы снять комнату.

– С твоей внешностью надо бы заниматься стриптизом, – продолжала уговаривать соседка. Она попала в институт и упивалась своей радостью.

– Не все же красавицы идут туда работать.

– Не строй из себя невинную девочку, такой, как ты, легче пробиться красивыми ногами, чем головой.

Я промолчала. Ее зависть с каждым днем становилась все противней. Было ясно, что, если я не подыщу хоть что-нибудь, придется вернуться в Трудолюбовку.

В тот вечер я не осталась дома и пошла гулять. Я шла по улицам и размышляла. В городе было красиво, он был огромен и прекрасен. Жизнь била ключом, мимо проносились автомобили, в них сидели веселые люди. Из кафе и баров, которых было полно в центре, доносились звуки музыки. Обо всем этом мне придется забыть, если уеду в свою деревню. Что там меня ожидало? Одна длинная, выложенная щебнем улица, начинавшаяся у автобусной остановки и заканчивающаяся огородами. Небольшой магазин, у которого по вечерам собиралась местная молодежь, слушала магнитофон, курила, пила водку и вино. Из хорошего – только высокие березы у каждого дома, из веток которых можно делать для бани веники… Нет, назад мне не хотелось. Я хотела остаться здесь, в этом городе, где, как я чувствовала, мне должно было повезти. Коварная мысль найти парня посетила меня несколько раз за этот вечер. Но где его найти?

Несмотря на поздний час, на улице было светло и очень тепло. За день стены домов и мостовые нагрелись и теперь медленно расставались с теплом. Чтобы не сносить каблуки, я сняла туфли и пошла босиком. У меня была единственная пара туфель, и я не могла позволить себе трепать их почем зря.

– Извините, – услышала я вдруг теплый мужской голос. – Вы что-нибудь потеряли?

Я и не заметила, что шла с опущенной головой, уперев взор в тротуар, пока не столкнулась с мужчиной. Подняв глаза, я посмотрела на него. Он выглядел очень прилично, ему было около сорока, и у него были седые виски. Он тоже смотрел на меня – снизу вверх, так как я была выше ростом – своими серо-голубыми глазами. Сам он был не выше 165—170 сантиметров, но благодаря стройному, хорошо натренированному телу производил нормальное впечатление.

Я отвернулась и заулыбалась:

– Нет, нет, я ничего не потеряла, но ищу.

Он сразу понял мой намек:

– Не возражаешь, если я приглашу тебя на чашечку кофе? Здесь поблизости есть кафе.

– Напротив, – с радостью ответила я. – У меня жажда, я хочу пить.

Он взял меня под руку, и мы пошли, огибая квартал.

– Ты часто ходишь босиком у себя в деревне? – поинтересовался Сергей – таким именем он мне представился.

Кровь бросилась мне в лицо. Я почувствовала себя обычной деревенской девчонкой рядом с таким элегантным мужчиной. Сергей был в белом джемпере и темных, с блестками брюках. Конечно же моя соседка по общежитию наврала про мою внешность, чтобы сделать мне больно. Разумеется, с моими огромными ногами и большим бюстом я была в его глазах обычной деревенской дурочкой. И вряд ли я выглядела элегантной в своем цветастом летнем платье до колен.

Я и не знала, что ответить. Глаза набухли слезами. Сергей остановился, повернулся ко мне и внимательно посмотрел мне в лицо.

– Тебе не надо стыдиться, что ты из деревни, – сказал он тихо. – Ты красивая девушка.

– Я не хочу возвращаться в Трудолюбовку, – захныкала я по-детски.

– Какую Трудолюбовку? Зачем тебе туда ехать? Я уже не то что плакала – я рыдала.

Сергей достал из нагрудного кармана платок и вытер им слезы.

– Надень туфли, и пойдем в кафе.

– Ой, спасибо вам, – всхлипнула я в последний раз и послушно надела туфли.

Мы вошли в кафе, которое располагалось в подвале. Называлось оно «Бродячая собака» и, как объяснил Сергей, было известно уже с конца девятнадцатого века. В период декадентства здесь собирались русские поэты. Я была впечатлена его образованностью.

В кафе оказалось сумрачно и слегка душно. Мне даже показалось, что я попала в преисподнюю, но я вытеснила эту неприятную мысль из сознания и улыбнулась Сергею. По всей видимости, он был здесь постоянным гостем, потому что официант сразу же подбежал к нему и сердечно поздоровался.

– Есть хочешь? – спросил Сергей.

Только теперь я почувствовала, что желудок свело от голода. В промежутке между визитами в разные фирмы я попила чаю с бутербродом в каком-то дешевом кафе – вот и вся моя еда за весь день. Проглотив слюну, я попыталась изобразить, что вовсе не умираю от голода. И еще я думала: раз он предлагает поесть, значит, мне придется платить за еду своим телом! От этой ужасной мысли все во мне замерло.

– У меня нет с собой денег, – пробормотала я. Наверное, Сергей заметил мое замешательство и засмеялся:

– Ах ты, маленькая красотка, никто тебя не будет заставлять расплачиваться. Я угощаю.

Я засомневалась.

– Мне так одиноко сегодня. Я совершил удачную сделку и хотел ее отметить. Но моя подруга уехала, так что мне не с кем разделить свою радость. Пожалуйста не уходи и поешь со мной. – Он взял мои руки в свои и поглядел на меня, как щенок. Я заулыбалась:

– Ну, хорошо, я и в самом деле хочу есть.

Сергей выбрал стол в углу под картиной, на которой была изображена бродячая собака, давшая имя кафе. Подошел официант и протянул два меню. Я открыла свое и стала читать. Боже, какие лакомства! Самое ужасное было в том, что цены на блюда не указывались.

– Это меню специально для дам, – пояснил Сергей, – чтобы их выбор не зависел от цен. Дамы должны выбирать не самые дешевые блюда, а только те, которые понравятся.

Объяснение показалось мне довольно натянутым, но я почему-то подумала: он имеет в виду, что дама для него (то есть я) дороже денег. Какой же наивной я оказалась!

Сергей заказал два больших бифштекса и бутылку красного вина. Я была так голодна, что проглотила огромный кусок мяса за несколько минут. Мой новый знакомый сидел и смотрел на меня. Время от времени он пригубливал вино и, казалось, думал о чем-то.

– О своей подружке вспоминаешь? – спросила я, отодвигая от себя пустую тарелку. Я ела с аппетитом и даже соус подобрала куском хлеба.

– Нет, я думаю о тебе.

– Почему?

– Возьми бокал и расскажи немного о себе. Ты, кажется, не страдаешь отсутствием аппетита к жизни. – Он налил в мой бокал вина и поднял свой: – Твое здоровье!

Я улыбнулась:

– Твое тоже.

Вино было прекрасным, но чувство тепла, охватившее меня, было еще лучше. Тепло одурманивало, медленно распространилось по всему телу и наполнило его желанием. Желанием лучшей жизни, первобытной тягой к мужчине, которого я могла бы полюбить и к которому могла бы прислониться. Желанием иметь свой дом, где будут и муж, и ребенок.

– Рассказать о себе? О чем я должна рассказать? Ты же сам угадал, что я из деревни, и это вся моя история. А как меня зовут, ты уже знаешь – Наташа.

– Человек – нечто большее, чем имя, хотя и имя может сказать немало.

– Что, например?

– Например? Что у тебя в семье есть образованный человек.

– А как ты узнал об этом?

– Девочке, если она из деревни, вряд ли дадут имя Наташа.

– Я об этом как-то не подумала. Ты прав. Мой отец вовсе не из деревни, а вот я там родилась.

– И деревня, откуда ты родом, находится недалеко от Петербурга.

– И об этом ты знаешь… – сказала я, еще больше удивленная.

– Я только предположил, – улыбнулся Сергей. – Ну, давай рассказывай.

– Но в моей жизни нет ничего такого, о чем можно было бы рассказывать.

– Ты скромничаешь, – рассмеялся Сергей. – Каждый человек – личность, и личность уникальная.

– Я нисколько не уникальная, – возразила я, польщенная его словами. – Я живу в деревне под названием Трудолюбовка. Она находится в трех часах езды автобусом от Петербурга, но правильнее будет сказать, что она находится на краю света.

– Какое славное название – Трудолюбовка! И все ее жители такие же красивые, как ты? В таком случае я еду туда сегодня же.

Я поняла, что он заигрывает со мной, но все равно была рада.

– Нет, бабушка говорит, что мой отец был перекати-полем, казаком. Это от него я получила каштановые волосы и зеленые глаза. У мамы обычные русые волосы и… бесцветные глаза.

– Твоя мама не ревнует тебя?

Я понимала, что он шутит. Я вздохнула и подумала: рассказывать дальше или нет? Но Сергей был таким забавным, что я решила выложить все как есть.

– Я думаю, мама пропила все свои краски и выглядит теперь, как серая мышь.

– Очень жаль, – сказал Сергей.

– Ах, – сказала я и допила вино. Сергей налил снова. – Было бы о чем горевать. Меня воспитала бабушка.

– У тебя есть братья или сестры?

– Нет, мама посчитала, что хватит меня одной. Как только я родилась, она начала пить. Несчастная любовь, жаловалась она мне, и из-за этого, дескать, она не хотела жить ни с одним мужчиной. Хотя, конечно, я понимаю: кому нужна пьющая женщина?

Внезапно я поймала себя на мысли, что делаю сейчас то же самое – пью, и мне стало стыдно.

– Опять ты покраснела. – Сергей мягко погладил меня по щеке. – Не надо стыдиться своих родителей. Их не выбирают – не так ли?

– Ты прав, – кивнула я и глотнула большой глоток вина. – Я не желаю гнить в этой Трудолюбовке, хотя тебе и понравилось это название!

– Что же ты намереваешься предпринять?

– Я хочу завоевать мир!

– Ого! – расхохотался Сергей.

Я тоже стала смеяться. Все как-то стало легко. Я рассказала, как сдавала вступительные экзамены в институт, как плохо повела себя моя соседка по общежитию, как она завидовала мне и как я искала, но так и не смогла найти подходящую работу.

– Думаю, я тебе смогу помочь, – заявил вдруг Сергей.

– Ты? Чем же?

– Найти работу.

– Когда? – спросила я нетерпеливо.

– Не сегодня. – Сергей улыбнулся своей привлекательной улыбкой. – На это потребуется несколько дней.

– Что это будет за работа?

– Я могу заключить контракт, который поможет тебе найти работу за границей в какой-нибудь стране ЕС.

– Что? Это правда?

О, как я обрадовалась. Я чуть не бросилась к нему с объятиями.

– Благодарить будешь после, не сейчас. А теперь давай возьмем такси, и я отвезу тебя домой.

Я думала, не доживу до следующего вечера, на который мы назначили нашу следующую встречу. Ночью мне приснился сон, будто я бабочка, которая перелетает с одного цветка на другой и купается в нектаре. Это был красивый, удивительный сон.

Глава вторая

Весь день я не находила покоя и все поглядывала на часы. Никогда ранее время не тянулось так медленно. Я должна была встретить Сергея в восемь часов вечера. До восьми оставалась целая вечность – целых десять часов. А вдруг он не придет или скажет, что не смог найти мне работу? Теперь, когда у меня появилась хоть какая-то надежда, мне казалось, что слово «Трудолюбов-ка» звучит издевательски. Да так оно и было на самом деле. Когда в двадцатых годах начали организовывать колхозы, то многие жители Трудолюбовки, вероятно, любили работать, но только не теперь. Еще в советские времена в колхозе перестали заботиться о скотине, которую разводили. Ответственность лежала на руководстве, а если взять шире – на коммунистической партии, но не на тех, кто работал на ферме. Бабушка часто жаловалась на своих товарок и их приятелей, которые относились к коровам наплевательски. Особенно доставалось от нее трактористу Ивану, который обычно напивался в праздники и «забывал» подвозить коровам корм. В начале девяностых годов колхозы прекратили свое существование. Не стала исключением и наша Трудолюбовка. Всякая работа прекратилась. Никто не заботился о том, что будет с коровами. Их осталось не так уж много – 50—60 штук (раньше колхозное стадо достигало 500 голов), но и они хотели есть.

Когда началась приватизация, бабушка получила на руки бумажку под названием «ваучер». В бумажке было написано, что ее владелец имеет право претендовать на часть колхозного имущества. Бабушка не знала, что делать с этой бумажкой. На всякий случай она положила ее в комод, где лежали другие ее документы. Но бабушка была не одна такая – во всей деревне не знали, как поступать с ваучерами. Как-то председатель колхоза собрал людей и объявил, что теперь они владеют всем в колхозе. Лучше бы объяснил, что делать с этими ваучерами… Коров частью забили, частью продали. Деньги от продажи разделили между колхозниками, и колхоз закрыли окончательно. Осталось только несколько коров, за которыми продолжала ухаживать моя бабушка. Утром, как обычно, она уходила на ферму и делала то, что было в ее силах.

Многие из деревни уехали. Продать дома было не так просто, и они стояли с заколоченными окнами, постепенно разваливаясь. Перспектива жить в такой глуши никого не прельщала, к тому же в нашей деревне не было ничего такого, что могло бы прельстить дачников, – ни тебе реки, ни озера, как в соседней деревне, где можно было купаться или ловить рыбу. В Трудолюбовке было пусто и скучно – по крайней мере, для меня. Я ни за что не хотела туда возвращаться и жить с пьяницей матерью, да и с бабушкой тоже. Это я твердо решила и готова была на все, чтобы не оказаться там снова. Но соседка по комнате сказала, что мне пора съезжать, – комендант общежития вчера уже интересовался, кто здесь живет.

– Да, я должна съехать, – кивнула я, делая ударение на слове «должна».

– Вот именно – должна! Ты это говоришь не первый день, а все еще живешь тут. Можно подумать, тебе не известно, что ты не имеешь права жить в общежитии, если ты не поступила в институт.

– Знаю, – прошипела я, бросив на соседку неприязненный взгляд. Мне не нравилось, чтобы об этом напоминали.

– Ну и когда же ты съедешь?

– Может, уже сегодня.

Я не могла удержаться от того, чтобы слегка поддразнить ее.

– Мне пообещали хорошую работу, – бросила я небрежно.

– Работу? Что за работу? Где ты ее нашла – ты, неумеха!

– Может, и неумеха, но мне, кажется, светит отличная работа в Европе, – с гордостью ответила я.

– Врешь…

Она не могла скрыть досады, смешанной с завистью, и это меня порадовало. Я села на кровать и скрестила ноги – свои длинные стройные ножки, которым она так завидовала. Ее-то были толстые и короткие.

– Что это за работа?

– Продавщицей в баре, как я поняла.

– А где именно?

– Как я поняла, в одной прибалтийской стране.

– Прибалтика – не Европа, – засмеялась соседка.

– Они в Европейском союзе, во всяком случае. Потом можно будет получить место няньки в Швеции или Германии. Для этого не потребуется разрешения на работу, мне так сказали.

– Гм, все это выглядит подозрительно… – сказала она рассудительно.

– Ничего подозрительного, – отрезала я и стала вытаскивать вещи из гардероба. Вещей было не так много: черное, до колен, платье и белая блузка – их я взяла для того, чтобы ходить в институт. Еще короткая юбка из искусственной кожи, которая мне очень нравилась и в которой я могла появиться где угодно. К юбке у меня были пара топиков и несколько футболок с разными рисунками. Само собой, джинсы, а из теплых вещей – куртка, вязаный шерстяной свитер и кофта. Не бог весть что, но я не зацикливалась на этом. Вот получу работу и накуплю столько одежды, сколько захочу. Сергей пообещал.

– Если что случится, можешь позвонить мне на мобильный, – произнесла вдруг соседка.

– Спасибо, но, думаю, не понадобится.

– Кто знает…

– Я знаю, – самоуверенно ответила я.

Уложив вещи, я задвинула чемодан под кровать и вышла. Время было три часа пополудни. Хотелось есть, но я решила потерпеть до вечера, когда Сергей наверняка угостит меня снова. Но все-таки я не выдержала и купила мороженое, которое съела с большим наслаждением.

Бродить по Питеру было интересно. Я бы никогда не устала смотреть на большие витрины и представлять себя одетой в модную, элегантную одежду. Чем плохо, к примеру, вот это полосатое бикини? Прежде я не осмеливалась заходить в бутики, но только не сегодня. Сегодня я не только зашла в один такой магазин, но даже примерила кое-что из одежды.

О, какой праздник я себе устроила! Ничего приятнее в жизни я до сих пор не испытывала! Во-первых, меня со всех сторон обхаживали и ублажали, а во-вторых, я с наслаждением ловила завистливые взгляды некоторых дам, тоже примерявших одежду. Все тряпки на мне сидели в десять раз лучше, чем на них. У них было только одно преимущество: они могли их купить, а я не могла.

Но я все равно была рада. Скоро придет и мое время! Подождите, дорогие мои старушки!

– Не хотите купить вон то платье? – спросила продавщица.

– Мне надо сначала посоветоваться с женихом, – улыбнулась я в ответ.

– Советую подобрать еще подходящую по цвету сумку, – быстро сообразила продавщица.

Я взглянула на бирку с ценой, и у меня перехватило дыхание. Сумка стоила больше того, что моя мать зарабатывала за год. Почти тысячу долларов!

– Мы подумаем, – ответила я галантно. При выходе из магазина я чувствовала себя королевой.

– Приходи к нам еще, – услышала я любезный голос продавщицы и фырканье одной из старух, что-то покупавшей в магазине.

«Хорошо смеется тот, кто смеется последним», – хотела произнести я, но не решилась. Ничего, я скоро вернусь сюда. Вот заработаю кучу денег, приду и закуплю все оптом.

Я двигалась к центру без всякой цели и вдруг обнаружила, что нахожусь рядом с уютным кафе, в котором была накануне. Время приближалось к пяти, и я решила зайти и заказать чашку кофе или чая – то, что подешевле. Деньги у меня были на исходе. Те, которыми снабдила меня бабушка перед отъездом из деревни, несмотря на все попытки жить экономно, таяли, как мартовский снег. Я покупала молоко и самый простой хлеб. Это было питательно и хватало надолго. Другой дешевой пищей были кости с мясом. Я добавляла к ним картошку и готовила жаркое. Это занимало много времени, но было вкусно. Когда целый день ходишь по городу, нагуливаешь волчий аппетит, но просто так выложить деньги за чашку чая в кафе я не могла. Но ничего – Сергей скоро найдет для меня работу.

Я вошла и поначалу ослепла. После яркого дневного света в подвале показалось очень темно. Я испытала то же жуткое чувство, что и вчера, и уже хотела выйти, как вдруг увидела Сергея: он стоял у барной стойки и с кем-то разговаривал по мобильному. Сперва я хотела его окликнуть, но он выглядел слишком вовлеченным в жаркую дискуссию.

Я присела за первый попавшийся столик. В кафе почти никого не было, и официантов тоже не наблюдалось. Дождусь, когда Сергей кончит свой разговор, решила я. Может, он говорит как раз по поводу моей работы. Невольно я стала прислушиваться.

– Она красивая… – произнес он и сделал паузу.

Ого, похоже, он и в самом деле говорит обо мне…

– Примерно сто семьдесят пять, темные волосы и длинные ноги…

Конечно же речь шла обо мне!

– Нет, не костлявая, нисколько. Товар высшего качества, – Сергей хохотнул.

Я была шокирована. Я не была товаром! Как он мог так сказать!

– Нет, нет, не городская, из Трудолюбовки, – произнес он и засмеялся. – Ты можешь представить – Трудо-любовка! Ей, возможно, и работать понравится!

Жеребячий смех прекратился, когда он по какой-то надобности обернулся и увидел меня за столом.

– Ну все, надо кончать разговор, – сказал Сергей и убрал мобильник в карман.

Потом он быстрыми шагами подошел ко мне и раскрыл объятия.

– Наташенька! Привет, моя красавица! Я серьезно посмотрела на него.

– Если ты имел в виду меня, когда говорил о товаре, то мне с тобой говорить больше не о чем.

Я чуть не плакала. Все мои мечты испарились как сон! Ну какая же я была наивная, что поверила в обещания предоставить работу и что Сергей был слегка влюблен в меня. Оказывается, я была всего лишь товаром для него! В конце концов мои глаза набухли слезами, а губы начали дрожать.

– Наташенька, дорогая…

– Никакая я тебе не дорогая, – прервала я его.

– Посмотри на меня. – Сергей взял мои руки в свои и заглянул мне глубоко в глаза. В его глазах светилось восхищение. Как я могла заподозрить его в чем-то дурном? Вероятно, я все не так поняла… Сергей, казалось, считывал мои мысли.

– Ты меня неправильно поняла, моя красавица.

– Но я же слышала, как ты сказал «товар»…

– Не бери в голову. Это просто глупая болтовня – обычное дело между парнями.

Я с недоверием посмотрела на него, а он продолжил:

– Ну не могу же я говорить высокопарным языком с парнем, который никогда не читал ни Пушкина, ни Достоевского.

Но я по-прежнему не отвечала.

– В вашей Трудолюбовке все говорят стихами?

– Нет. – Я вытерла слезы и засмеялась. – Там то же самое. Парни в нашем классе в лучшем случае звали девчонок телками.

– Ну вот видишь! Можешь сказать «му-у-у»?

Он сложил губы трубочкой и стал похож на маленького карапузика.

– Му, – засмеялась я. – Му-у-у!

– Му-у-у!

Сергей, приблизил ко мне свое лицо, и наши губы встретились. По телу словно пробежала молния. Я оттолкнула его.

– Извини, – сказал Сергей смущенно, – я не хотел.

Я сидела немая и глухая, ощущая, как приятная теплота все более захватывает меня. Никогда раньше я не испытывала подобного чувства, даже когда стояла у сельпо и прижималась к Ване, товарищу по классу. Спасибо, что в этот момент я сидела на стуле, а то бы вообще свалилась на пол.

Кажется, Сергей это заметил.

– Ты не сердишься на меня?

– Нет. – Это было единственное, что я из себя выдавила. Мне по-прежнему было тяжело дышать.

– Ну, тогда помиримся? – спросил он и протянул мне руку.

– Да, – кивнула я и протянула свою навстречу.

Он слегка пожал ее, и по телу снова пробежал электрический разряд. Я поспешно выдернула руку – на сей раз ощущение не было приятным.

– Ты устала.

– Да, это правда, – ответила я. – Я целый день ходила по городу.

– Выпей бокал вина и сразу взбодришься.

– Ммм… – засомневалась я, так как не знала, стоило ли мне пить вообще. К тому же вино стоило больше, чем у меня было денег.

– Я закажу бокал для тебя. Угощаю за свой счет. Сергей опять посмотрел мне в глаза. Я отвела взгляд в сторону. На самом деле я здорово устала, и в его обществе мне почему-то вдруг стало неприятно. Когда эйфория после поцелуя прошла, я поняла, что он просто пытается уйти от разговора, который мне удалось подслушать. Или за его улыбкой скрывается что-то недоступное мне, или он действительно сожалеет о тех унизительных словах, которые высказал в мой адрес.

Очевидно, Сергей заметил мои сомнения и попытался выглядеть как можно дружелюбней. Я растаяла и ответила ему улыбкой.

– Красного или белого? Какое предпочитаешь? – спросил он.

– Я не знаю, стоит ли мне вообще пить вино. Может, лучше что-то другое?

Как я могла ответить, какое вино предпочитаю, если о вине не знала вообще ничего? О водке, которую пила моя мать, – да, но не о вине. Мне было известно, что водка должна быть холодной как лед. Лучше всего ее хранить в морозилке. Тогда она становилась густой, как сироп. Когда бутылку вынимаешь из морозильной камеры, она потеет и становится такой скользкой, что того и гляди выскользнет из рук. Однажды, когда я была маленькой, мать попросила меня достать бутылку из морозилки, и я случайно уронила ее на пол. Мать рассердилась и закричала, что я разбила целое состояние. Тогда я ничего не поняла, но однажды в праздник я тайком взяла водку из дома, и мы пили ее вместе с парнями за тем же сельпо. Маленькая бутылка произвела чудеса: все стали веселыми, мы танцевали и пели. Вот когда до меня дошло, почему мать назвала водку состоянием. От водки было так весело, это был самый веселый вечер из тех, что я проводила в Трудолюбовке. Но на следующее утро наступил кошмар. Я отлично помню, как целый день мне было дурно, как меня тошнило.

– Приличные девочки водку не пьют, – сказала бабушка.

– А мама?

– Мама – дурной пример для тебя. Это – во-первых. А во-вторых – она взрослая.

Теперь мне захотелось показать, что я тоже взрослая.

– Мне водки, – сказала я Сергею.

Он приподнял брови, но воздержался от комментариев.

– Пятьдесят граммов водки для дамы, – сказал он официанту, который сразу появился, как только Сергей повернулся к бару.

Я взяла с подноса небольшую рюмку и одним махом вылила в себя ее содержимое. Раньше я никогда не пила водку таким способом. Я просто видела, как это делала мать, и мне хотелось выглядеть взрослой. Еще не хватало, чтобы Сергей считал меня неопытным и несмышленым подростком.

Водка начала действовать сразу, не успев добраться до желудка. Горло загорелось, мне стало трудно дышать, и я закашляла. Потекли слезы, я сделала ртом несколько глубоких вдохов, словно рыба на суше.

От всего этого я впала в отчаяние. Вместо демонстрации своего взрослого статуса я сидела перед Сергеем как беспомощный теленок. Это выглядело очень глупо.

– Извини, – выдавила я из себя, после того как прокашлялась.

– Это я должен просить прощения.

Сергей протянул стакан с водой, и я жадно выпила.

– Я хотел поговорить с тобой о работе, которую хочу предложить.

– Работе? Ты нашел для меня работу?

Мне показалось, что я ослышалась. Я не верила, что он этим занимался. После подслушанного разговора по телефону я думала, что все, что ему нужно от меня, это затащить в постель. В то, что он подыскивал для меня работу, я не верила. Это было настоящим сюрпризом.

Голова закружилась. Не знаю, что это было – радость или водка. Я стала громко смеяться. Все напряжение, которое я испытывала в последний месяц, сдавая экзамены в институт, а потом подыскивая работу и жилье, исчезло. Как будто с плеч моих сняли тяжелый камень, и я распрямила спину.

– Ты шутишь?

– Нет, я серьезен, как аксакал.

– Мужики в твоем возрасте так не говорят, – захихикала я.

Сергей, по-видимому, обиделся.

– Я не мужик. Мне всего сорок два года. Хотя тебе, которой всего девятнадцать, я, возможно, кажусь старым мужиком.

– Мне скоро восемнадцать, – ответила я извиняющимся тоном. – А сорок два – это не возраст для мужчины.

– Спасибо, – ответил он сухо.

Я поняла, что сильно его задела. Он хочет мне помочь, ничего не требуя взамен, а я называю его мужиком! А вдруг он откажет мне в работе? Все теперь зависело от него.

Я постаралась исправить свою ошибку:

– Сергей, пожалуйста, я не хотела. Я только думала, что… – Нужное слово не попадалось. Я могла бы притвориться и сказать, что он выглядит вполне молодым, хотя и кажется человеком среднего возраста. Но говорить подобное сейчас было бы еще хуже. – Ты выглядишь очень стильно, – подыскала я наконец нужное слово и обрадовалась.

– Ты тоже очень стильная.

Похоже, мой комплимент достиг цели, и Сергей заулыбался. Теперь смело можно было спрашивать о работе.

– А что за работу ты нашел для меня? – начала я осторожно.

– Работу, на которой потребуются стиль и… твоя квалификация.

– Но у меня нет никакой ква… квалификации, – промямлила я. – Я окончила обычную сельскую школу. Да и стиля у меня никакого нет.

Я вспомнила теток, которых видела в бутике. Они, хоть и были старыми, выглядели действительно стильно, как и положено людям, принадлежащим к высшему классу.

– Ты себя недооцениваешь, – улыбнулся Сергей. – У тебя есть и стиль, и, думаю, способность работать с клиентами.

– Клиенты? Мне придется работать с клиентами?

– Естественно. И ты с этим справишься.

Мне стало до того любопытно, что я чуть не подпрыгивала на стуле.

– Ты будешь работать с клиентами. Ты для этого создана. Существует масса мест, где нужно ухаживать за клиентами, чтобы они были довольны и облегчали свои кошельки…

Это звучало несколько подозрительно. Я что, должна служить приманкой для них?

– И что это за места?

– Например, казино или бар. Ты будешь получать не только зарплату, но и приличные чаевые. Чаевые полностью в твоем распоряжении.

Его слова произвели на меня впечатление. Зарплата, чаевые… Будто в сказке. Я и сама пробовала устроиться на работу в казино в Петербурге, но скоро поняла, что туда попадают только по знакомству. У меня не было никого в городе, кто мог бы меня порекомендовать на такую работу. Единственное, что мне светило, – должность уборщицы, но это меня не очень-то вдохновляло.

– Но есть одна закавыка, – сказал Сергей и посмотрел на меня озабоченно.

– Какая закавыка?

– Казино, где я знаю шефа, находится в Вильнюсе, в Литве.

– Ну и ну! – обрадовалась я. – Какая же это закавыка?

– Литва входит теперь в Европейский союз…

– Это мне известно, – ответила я бодро. – О, Сергей, как мне тебя благодарить?

– Благодарить еще рано. Я же сказал, что есть закавыка. Персонал им требуется немедленно…

Я поняла, что он хочет казаться честным, поэтому и предупреждает меня о всяких трудностях, но все-таки о какой заковыке идет речь? Еще до встречи с Сергеем, просматривая газеты, я видела объявления о наборе компаньонок или горничных в заграничные семьи, да и Сергей вчера говорил что-то о возможности устроиться няней, но, признаться, такая работа мне не очень подходила. Заниматься с детьми – это слишком хлопотно, вытирать пыль в чужом доме в качестве горничной, пусть и в настоящей европейской стране, – не слишком престижно, а вот работать в казино – что ж, это вполне гла-мурно. Мне бы только заполучить такую работу!

– Сергей, я что-то не пойму, о какой заковыке ты все время говоришь? – задала я вопрос.

– У тебя есть загранпаспорт и открытая виза для поездки?

Это был удар ниже пояса. Естественно, у меня не было ни паспорта, ни визы. Во-первых, паспорт стоил больших денег, а во-вторых, о поездке за границу я и не мечтала. У меня с трудом хватало денег на чашку кофе в дешевеньком кафе – в какую заграницу я могла поехать?

– Нет.

– Ну, вот видишь. Это и есть закавыка, о которой идет речь.

Я вздохнула. Моя мечта о работе исчезала за горизонтом…

– Может быть, что-то придумаем, – утешил меня Сергей.

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака небольшой черный блокнот и начал перелистывать страницы. Я напряженно наблюдала. Вся моя будущая судьба, похоже, находилась в этом блокноте.

– Вот! – вскричал Сергей минуту спустя (эта минута показалась мне вечностью). – Вот он где у меня!

– Кто?

– Одноклассник, он живет теперь в Белоруссии.

– Белоруссия? Ты говорил о Литве! В Белоруссии нет работы. Это я сама слышала. Наоборот, белорусы приезжают работать в Петербург.

– А кто сказал, что ты будешь работать в Белоруссии?

– Ты.

– Нет, – засмеялся Сергей. – Я сказал, что у меня есть друг, который живет в Белоруссии. Или, правильнее сказать, в небольшом городке Лида на белорусско-литовской границе. Все, у кого есть родственники по другую сторону границы, имеют право ездить в Литву, когда захотят. И мой друг тоже.

Я ничего не понимала. Родственники, границы, друзья – все смешалось у меня в голове.

– О’кей, я постараюсь объяснить попонятней. – Сергей посмотрел на меня, как на ребенка. – Ты можешь поехать в Белоруссию без визы, как русская гражданка. Понимаешь?

– Естественно, – кивнула я в ответ.

– Из Белоруссии вместе с моим другом ты можешь поехать в Литву, у него виза есть. Соображаешь?

– Нет. А какую роль играет виза твоего друга?

– Он каждый день ездит к своему брату по другую сторону границы. Ты можешь поехать с ним – понимаешь?

– Нет, – заупрямилась я.

– Поскольку он ездит каждый день, пограничники знают его в лицо. Он может спрятать тебя в багажнике своего автомобиля и так миновать пограничный контроль. Если ты, конечно, не возражаешь против маленького приключения.

– Подумаешь! Чего мне бояться, что я – маленькая девочка, что ли?

– Тогда отлично! – радостно ответил Сергей. – Сейчас я позвоню ему и попрошу об услуге.

– Но как же я буду работать в Литве без паспорта?

– У тебя же есть внутренний паспорт?

– Да, но он же русский, а не литовский.

– Ах, какая ты! Литовский паспорт тебе и не нужен. Ты поработаешь у моего знакомого пару-тройку месяцев. Потом, заработав бабки, ты можешь либо учиться, либо жить как принцесса.

Все это выглядело довольно привлекательно, и после недолгого размышления я пришла к выводу, что, поехав в Литву, я ничего не потеряю. Чего опасаться, если придется работать у хорошего друга Сергея?

Услышав мое твердое «да», Сергей сказал:

– Вот и хорошо. Будь готова завтра после обеда. Я приеду и заберу тебя около пяти. К этому времени собери вещи.

Я была самым счастливым человеком в мире! Завтра в семнадцать часов я смогу уехать, но сейчас мне не хотелось показывать свое нетерпение. Я всего лишь сдержанно поблагодарила Сергея за помощь. Через день я наконец-то начну новую и интересную жизнь!

Глава третья

Без пяти пять я стояла на улице перед общежитием и наслаждалась лучами послеобеденного солнца. Удивительно, стоял конец августа, а солнце все еще пригревало.

– Наташа, ты едешь или будешь загорать? – донесся до меня веселый голос Сергея.

– Ой, а я и не заметила, как ты подъехал, – засмеялась я.

Сергей вышел из машины, и я опять обратила внимание, как элегантно он одет. Белые джинсы и белая рубашка с коротким рукавом контрастировали с коричневым кожаным ремнем и такого же цвета ботинками. Черные очки делали его похожим на голливудскую звезду.

Он взял мой чемодан и поставил его в багажник. Я прыгнула на переднее сиденье. Жаль, что я не надела короткую юбку, мелькнуло в голове. Не помешало бы продемонстрировать свои стройные ножки. И зачем я натянула джинсы?

– Я могу быстренько переодеться?

– Зачем?

– А если станет жарко? – улыбнулась я.

– У меня в салоне кондиционер, Наташенька. Можно установить любую температуру. Так что, хочешь охладиться?

– Нет, – засмеялась я, – и так сойдет.

В конце концов, не так уж важно с этой юбкой. Главное, я ехала работать за границу!

– Как мы поедем?

– Поездом до Белоруссии, а потом на машине в Литву.

– Так мы поедем поездом?

– Да, сперва на поезде, а потом на машине, – объяснил Сергей, и в его голосе прозвучали недовольные нотки.

Я приуныла. Это дороговато. Билет на поезд явно потянет на тысячу рублей, если не больше. Денег на это у меня не было.

– Наташа, ты уже забыла, о чем я говорил вчера?

– Но я не знала, что придется ехать на поезде…

– А как бы мы туда добрались? – спросил Сергей с удивлением.

Я заерзала на сиденье. Я не осмеливалась заговорить о том, что у меня на поезд нет денег.

– Что с тобой? Ты как ребенок. Вместо того чтобы отвечать, ты прыгаешь тут.

– Но… – начала я и замолчала.

– Что – но?

– Но… – Я снова замолчала. – Я как-то об этом не подумала, – вздохнула я.

Конечно, я останусь теперь в Питере. Сергей сейчас выбросит меня из машины, промелькнуло в голове. Все-таки лучше было надеть короткую юбку… – Наташа, мы поедем поездом, – улыбнулся Сергей. – Если ты думала ехать на машине, то это слишком долго. Три-четыре дня туда и обратно.

– Целых три дня! – вырвалось у меня.

– Если не четыре.

Я пришла в отчаяние. Вот-вот Сергей скажет, сколько стоит билет на поезд, и мне придется возвращаться обратно в Трудолюбовку.

– Я не могу так долго отсутствовать на работе, – продолжал Сергей, крутя баранку. Он еще что-то говорил, но я его не слушала. Пока я размышляла, как выкрутиться, впереди показался вокзал. Я запаниковала и дрожащим голосом произнесла:

– У меня нет денег на билет…

– Нет денег? – захохотал Сергей. – Совсем никаких?

– Осталось всего несколько рублей, – ответила я тихо, не решаясь взглянуть на своего благодетеля.

Ну вот и закончилось мое путешествие… Сейчас машина остановится, и он попросит меня уйти.

Но ничего подобного не случилось. Сергей даже стал насвистывать какую-то мелодию. Я удивленно посмотрела на него: он что, не сердился на меня? А может, он подумал, что я пошутила?

– Послушай, а ты не одолжишь мне денег? – робко произнесла я.

Сергей посмотрел на меня с улыбкой. Конечно, он считал меня ребенком. Однако, к моему удивлению, он весело ответил:

– Одолжу, одолжу. Но тебе придется вкалывать как следует. – От избытка чувств он захохотал.

– Я постараюсь, – ответила я, обрадованная тем, как все гладко прошло. – Я обещаю.

Сергей припарковал машину, вытащил мой чемодан из багажника и ободряюще взглянул на меня:

– Ну, пойдем, Наташенька! Навстречу новым приключениям и новой жизни!

Я вдруг заметила, что у Сергея никакой сумки с собой не было.

– А где же твой чемодан? – спросила я.– Как же ты поедешь?

– А я и не поеду, – ответил он спокойно.

– Я поеду одна? – запаниковала я. Мне впервые стало страшно.

– Нет, не одна. Мой приятель едет в Белоруссию со своей подружкой, и ты поедешь с ними.

– Но я не хочу ехать без тебя, – запротестовала я.

– Ничего, сэкономим на моем билете, – подмигнул он мне, увидев, что я стала проявлять беспокойство.

Мне не хотелось показывать, что мне страшно, чтобы Сергей не подумал, что я еще ребенок. Он нашел для меня работу в Европе и, естественно, хотел видеть во мне взрослого человека. А я, получается, создавала для него лишние проблемы. Сначала сообщила, что у меня нет денег на билет, а потом сказала, что без него никуда не поеду… Ему все это может надоесть, и он не пошлет меня ни в какую Литву.

– Наташ, сама подумай, так тебе придется возвращать долг всего лишь за один билет, а не за два, если я поеду с тобой, – неожиданно сказал Сергей.

О, мелькнула в голове мысль. Какая же я наивная – подумала было, что Сергей шутит насчет денег. Действительно, зачем ему платить за меня? Из-за моих прекрасных глаз?

– Не волнуйся, Наташа. Этот мой товарищ хорошо знает моего одноклассника. Тебе не о чем беспокоиться. Ты в хороших руках.

– Ладно, – вздохнула я. – Но ехать с тобой было бы куда приятней, хотя я понимаю, что ты занят…

Мы прошли в зал ожидания. Народу там было уйма – ну, прямо муравейник какой-то. Люди ходили, бежали, отовсюду слышались какие-то звуки, которые время от времени перекрывались пронзительным женским криком в громкоговорителе, объявлявшим прибытие и убытие поездов.

Сергей достал свой мобильник и кому-то позвонил. Он поговорил недолго, потом взял меня за руку и повел на перрон.

– Отход через четверть часа. Мой товарищ уже купил тебе билет. Счастливого путешествия!

– Как мне тебя найти, когда вернусь обратно?

– Это не обязательно.

– Но мне надо вернуть долг за билет, – настаивала я. Мне не хотелось, чтобы Сергей исчез из моей жизни.

Он был надежен и добр – настоящий джентльмен. А его приятеля я вообще не знала.

– Хорошо, можешь мне позвонить, – пожал он плечами. – Если тебе это нужно.

– Конечно! Ты же не думаешь, что я забуду, что ты для меня сделал?

Я тогда не знала, что, к сожалению, никогда не забуду Сергея. Никогда! Прошел год, а я все еще не могу забыть его улыбку. Она была теплой и дружеской. Как он мог так поступить со мной? Как он мог?!

– Поезд номер пятьдесят один Санкт-Петербург – Минск отходит от четвертой платформы через десять минут, – объявил женский голос по радио.

– Нам надо поторопиться, – сказал Сергей и потащил меня по перрону.

У первого вагона стояли темноволосый парень и красивая блондинка. Парень радостно замахал Сергею рукой:

– Привет!

– Здравствуй, здравствуй, – ответил ему Сергей. – Это Наташа, – представил он меня.

Я кивнула.

– Меня зовут Марат, – сказал темноволосый с армянским акцентом. – А это Эвелина.

Эвелина без особого энтузиазма мотнула головой.

– Девочки, вы тут поболтайте немного, а нам нужно отойти по делам. – Марат взял Сергея под руку и отвел в сторону.

Я проводила их взглядом. До чего же противный тип, этот Марат! Коротышка, еще короче Сергея, толстые кривые ноги, из-под рубашки с отложным воротником торчит густая заросль шерсти. Но противнее всего были его глаза – черные, совсем без зрачков! Как будто вместо глаз – две бездонные дыры.

Эвелина стояла рядом со мной с отсутствующим видом. С ней тоже было не все в порядке.

– Здравствуй, – произнесла я осторожно.

– Здравствуй, – ответила она безразлично.

Я поняла, что разговаривать с ней бесполезно, и поискала глазами Сергея. Он что-то живо обсуждал со своим приятелем. Что именно – я не могла услышать, потому что на перроне было шумно.

– Надеюсь, травка у него с собой, – сказала вдруг Эвелина.

– Что?

– Травка.

– Какая травка?

Эвелина не ответила. На меня она даже не посмотрела, взгляд ее был устремлен в сторону парней. Марат размахивал руками и казался чем-то недовольным. Потом он достал бумажник и начал отсчитывать деньги.

– Слишком много, – тем же равнодушным голосом заметила Эвелина. – Это не за травку. Это за тебя.

– О чем ты говоришь? – Я ничего не понимала. – Какая травка?

– Травка, – ответила она. – Которую курят. Ты что, с луны, что ли, упала? – Наконец-то она повернулась ко мне. – О, да ты и в самом деле с луны, – сказала она и покачала головой. – Или из какой-нибудь деревенской дыры.

Очевидно, она поняла это по моим джинсам. Они и вправду были немодные. Джинсы с аппликациями на задних карманах были в большом ходу у нас в деревне, но в Питере я таких не видела.

– А что, травку надо курить? Разве нельзя курить сигареты?

– Подруга, ты меня утомила, – сказала Эвелина и отвернулась.

Я продолжала смотреть на Марата и Сергея. Похоже, они закончили дела и выглядели довольными. Пожав друг другу руки, они вернулись к нам.

– Ну, познакомились? – поинтересовался Сергей.

– Немного, – улыбнулась я.

– Мне один хрен, с кем ехать, – ответила Эвелина.

– Не груби, – строго обратился к ней Сергей. Марат только засмеялся.

– Тем не менее мой рот тебе нравится, – парировала Эвелина. – Между прочим, если ты не дал ему травки, я вообще никуда не поеду.

– Успокойся, Эвелина, успокойся, – сказал Марат. – Получишь что хочешь.

Я была удивлена. Что общего Сергей, такой интеллигентный, хорошо воспитанный человек, мог иметь с этими странными людишками?

– Пойдем, Наташа, я провожу тебя в купе, – мягко сказал он, взял мой чемодан и быстрыми шагами направился к вагону. Я побежала за ним.

– Сергей, я боюсь этих людей, – произнесла я, едва переводя дыхание.

– Брось, никакой опасности.

– Кто такой Марат?

– Делец, продает-покупает – ну, ты знаешь…

– Он твой друг?

– Нет, но Марат знает моего школьного приятеля. Я ему уже позвонил.

– Он встретит меня на вокзале в Минске?

– А как же, обязательно.

Слова Сергея выглядели убедительно. Я понемногу стала успокаиваться.

– Он будет ждать тебя на перроне, когда поезд прибудет в Минск.

– Тогда мне незачем ехать с Маратом.

– Нет, лучше ехать всем вместе.

Я все еще сомневалась, нужна ли мне такая компания. Выглядела она неприглядно.

– Наташенька, – продолжил Сергей, – они тебе помогут в дороге. Марат и Эвелина тоже едут в Вильнюс.

– Ладно, может, ты и прав, – вздохнула я, хотя все внутри противилось. Все-таки мне следовало ехать не с Маратом, а с надежным Сергеем.

– Думай позитивно! – сказал Сергей бодрым голосом. – Тебя ждет хорошая работа, дорогуша!

Я снова вздохнула. Работа – это хорошо, но… Но в конце концов я все-таки не какая-нибудь там школьница. Если что, я и сама могу справиться на месте. Хотя… знать бы, как сложится в Вильнюсе.

– Завтра в девять часов утра поезд будет в Минске, – сказал Сергей. – Радик, мой школьный товарищ, встретит вас на машине и отвезет в Вильнюс.

– Радик – что за смешное имя! Оно не русское?

– Нет, он литовец. Именно поэтому он может без всяких проблем забрать вас из Минска.

– Но ты говорил, что он живет в Лиде! – выпалила я удивленно. Это расходилось с тем, что Сергей говорил накануне. Мои страхи снова зашевелились.

– Поезд номер пятьдесят один Санкт-Петербург – Минск отходит через три минуты, – объявил женский голос.

– Ну, поторопись, – сказал Сергей, оставив без внимания мое замечание. – Поезд скоро отойдет.

Он обернулся, чтобы убедиться, идут ли за нами Марат и Эвелина.

– Эй, побыстрее! – крикнул он им. – Поезд скоро отходит.

Сергей достал мой билет и отдал его проводнице, стоявшей у входа в вагон.

– Присмотрите за ней, чтобы у нее все было в порядке.

Я видела, как он сунул несколько банкнот ей в руку. Потом он обнял меня и слегка прижал к себе.

– Успехов и всего хорошего!

– Скоро увидимся, – кивнула я ему.

– Конечно! – Он кивнул мне в ответ.

– Спасибо за доброту, – сказала я. – Я этого никогда не забуду.

Поезд тронулся, я стояла в дверном проеме и махала рукой Сергею. Из глаз катились слезы. Внезапно я почувствовала себя одинокой, всеми покинутой. Почему я не съездила в Трудолюбовку, чтобы попрощаться с бабушкой? Как она там? Бабушка будет обо мне беспокоиться, если я не дам о себе знать. Дура я дура, даже не удосужилась послать ей открытку, все так быстро завертелось с Сергеем.

Успокаивая себя, я решила, что надо будет написать письмо бабушке, как только окажусь на месте. Зачем заранее беспокоить пожилую женщину…

Я вошла в купе, где уже сидели Марат и Эвелина, вскарабкалась на верхнюю полку, легла и стала смотреть в окно. Пятнадцать часов пройдут быстро, подумала я. Скоро мы будем в Минске, а через несколько часов, уже в Литве, у меня начнется новая жизнь.

Петербургские дома скоро сменили низкие деревянные домишки пригородов. Они были такими же запущенными, как в Трудолюбовке. Заборы сгнили, калитки перекосились, бедность, казалось, глядела изо всех щелей. Я вздохнула. Почему мы никак не можем вылезти из нищеты, несмотря на то что день и ночь ишачим? Взять, к примеру, бабушку. Она горбатилась всю свою жизнь, а жила скудно. Круглый год бабушка ходила на ферму в одних и тех же резиновых сапогах и в одной и той же фуфайке, не имея шанса поехать куда-нибудь и купить себе нормальную одежду. Она даже еду нормальную не могла себе позволить. Ее пенсии после тридцати лет работы в колхозе не хватило бы на оплату счета за ужин, которым угощал меня Сергей. Нет, жить так, как жила бабушка, мне не хотелось. Слава богу, мне не придется больше возвращаться в Трудолюбовку!

Я не заметила, как уснула, и проснулась только под утро, когда меня растолкала Эвелина.

– Ты что, сходить не собираешься? – спросила она грубо.

Я потянулась и спрыгнула с полки. Не буду я на нее сердиться. Скоро мы расстанемся и никогда не встретимся. Мне не хотелось портить себе настроение ссорой. Я и представить себе не могла, что проведу с Эвелиной много дней в одной комнате и даже в одной кровати!

Глава четвертая

Поезд начал тормозить, и я выглянула из окна. Ничего особенного. Платформу накрывала стеклянная крыша, люди стояли под крышей и ждали поезда. Точно как в Питере. Никакой разницы. Я даже разочаровалась – до чего все одинаково. Все-таки Минск – иностранный город, но здесь все было, как дома. Ну, ничего, скоро я буду в Вильнюсе, а уж там-то все будет иначе.

Вот бы бабушка удивилась, если бы узнала, что ее внучка Наташа поехала за границу! Сама-то она вряд ли когда решилась на такое, да и куда она могла поехать? Бедная бабушка! Ее жизнь почти закончилась, а она ничего не видела, кроме Трудолюбовки. Да, во время войны она жила за уральскими горами, она рассказывала об этом, но я плохо ее слушала. Это было не так интересно.

– Уходим, – прервала мои размышления Эвелина. – Поторопись.

Я взяла чемодан и пошла к выходу. На улице было тепло. Поезд подошел в четверть десятого утра, а уже здорово пригрело. В Петербурге не так – по утрам там прохладно. Возможно, из-за того, что город находится на берегу Финского залива, откуда дуют ветры. Я даже слышала, как петербуржцы говорят: «Погода у нас переменчива, как настроение молодой девушки».

Выгрузившись из вагона, я стала ждать приятеля Сергея Радика, который должен был прийти и забрать нас. Интересно, как он меня узнает среди множества народа, толпившегося на перроне? Рядом со мной стояла Эвелина. Она была настроена вполне миролюбиво и даже улыбалась мне. Я украдкой понаблюдала за ней. А она в порядке… Светлые волосы рассыпались по плечам, пышная челка спадает на высокий лоб. Глаза голубого цвета – как и ее супермодный топ, едва прикрывавший пупок. На пупке я разглядела небольшое колечко. Это было клево! Плотно облегающие джинсы Эвелины конечно же отличались от моих, на ногах – босоножки на высоких каблуках.

И как такая симпатичная девушка могла общаться с Маратом, который более походил на волосатую обезьяну, чем на человека? Ко всему прочему, он говорил языком дебила. Почти каждое слово перемежалось матом. Вот и сейчас, когда он стоял и с кем-то разговаривал по мобильному, он не мог облечь свои мысли в сколько-нибудь разумное предложение.

– Я, блин, торчу здесь хрен его знает сколько, понял, ты, лох? – кричал он в трубку. – Пошевели задом и быстренько хиляй сюда, козел вонючий!

Я фыркнула и спросила Эвелину:

– В школу-то Марат когда-нибудь ходил?

– Откуда мне это знать?

Я поняла, что говорить с Эвелиной о школьных годах Марата бесполезно. Но мне хотелось выудить у нее хоть немного информации, пока мы стояли и ждали того, кто, по словам Марата, должен был быть уже здесь.

– Ты живешь в Питере? – начала я осторожно.

– Нет, я вообще не знаю, где живу. Вот это да! Странно!

– А кем ты работаешь?

– Проституткой, – ответила она с отвращением и посмотрела в сторону Марата.

Я засмеялась. Интересно! Я поняла так, что она имела в виду своего приятеля. Быть с ним для любого нормального человека было бы равносильно проституции.

– Он богатый?

– Кто?

– Ну, твой друг, Марат.

– Он мне не друг. Он сутенер.

– Кто? – Я не поверила своим ушам.

– Мой сутенер.

Я изумленно посмотрела на Эвелину. Может, она шутит? Но она сказала это так, будто говорила о расписании поездов. Я раскрыла рот, чтобы спросить о Вильнюсе, но Марат уже кончил говорить по телефону и подошел к нам.

– Возьмем такси.

– А, ну ладно, пока, – сказала я, – спасибо за компанию.

– Поедешь с нами, – сказал Марат.

– Нет, – возразила я. – Сергей сказал, чтобы я дождалась его приятеля Радика. Так что я буду ждать его здесь.

– Ты поедешь со мной. – Марат пристально посмотрел на меня, и я запаниковала.

Я не поняла, почему его взгляд так напугал меня. Может быть, потому, что в нем было что-то грубое, звериное. Но я не думала ему подчиняться. Сергей же сказал, чтобы я ждала Радика на перроне.

– Он не придет.

– Откуда ты знаешь?

– Я только что разговаривал с ним по телефону, так его мать!

– Что же мне делать? – спросила я, понимая, что дела идут совсем не так.

– Почешем к нему, – жестко сказал Марат. —И ты поедешь с нами.

Я взяла чемодан и поспешила за Маратом. Выбора у меня не было. Оставаться одной в незнакомом городе и без денег было страшно. Уж лучше поехать вместе со всеми к этому Радику, который все-таки был другом Сергея.

Перед вокзалом раскинулась большая площадь. Солнце слепило меня, и я прищурила глаза. Несмотря на неприятный разговор с Маратом, настроение было отличное. Да, Радик не встретил меня, как договаривались, но все, конечно, утрясется. Разве может быть иначе? Я шла за Эвелиной и думала о том, что она сказала. Неужели и вправду она работает проституткой, а Марат – ее сутенер, или она все-таки пошутила? Вообще говоря, какое мне дело до того, чем они занимались с Маратом. Я только должна вместе с ними доехать до Вильнюса, а потом буду работать в казино.

Марат поймал такси, и мы поехали куда-то на окраину Минска. Марат без умолку болтал по мобильнику, а я сидела с Эвелиной на заднем сиденье и молчала.

В присутствии Марата я не осмеливалась расспрашивать ее.

Такси остановилось перед обычной высоткой, каких было много и в Питере: скучные бетонные панели, взгроможденные друг на друга, в каждой ячейке – по окну. Получалось, что люди ходили по головам друг друга, разделенные полом/потолком. Когда я жила в общежитии, то об этом не думала, хотя общежитие выглядело так же, как этот дом в Минске. Мне вдруг сильно захотелось в наш деревянный дом в Трудолю-бовке. Да, там не было водопровода и туалета, воду мы таскали в ведрах из колодца, а по нужде выбегали на мороз, но жили мы не так тесно и уж точно не как в муравейнике.

– Ну ты, блин, как зомби. Пошли, – приказал Марат. Я подняла чемодан, который в эту минуту показался мне якорьком, цеплявшимся за прошлое, за ту жизнь, что осталась в Трудолюбовке, и послушно пошла к подъезду.

В нос ударил острый запах кошачьей мочи и прокислых щей. Я закашлялась.

– От коровок, за которыми ты подчищала дерьмо, пахло небось не лучше? – с издевкой спросила Эвелина.

– Я не прибирала за коровами, – ответила я, не скрывая обиды. – Даже если я из деревни, это вовсе не означает, что стояла по колено в дерьме, – солгала я, слегка приукрасив действительность.

Конечно, мне приходилось убирать навоз из-под коров, когда я помогала бабушке на ферме. Мне было жаль животных, за которыми никто не ухаживал. Скотник дядя Ваня, бывало, по нескольку дней пил и не приезжал на ферму. Тогда мы с бабушкой надевали высокие резиновые сапоги, брали лопаты и чистили стойло вручную. Но мне не казалось, что в стойле дурно пахнет, – скорее наоборот. Мне нравились эти запахи, они были свежими и здоровыми – в отличие от вони, исходившей от мусоропровода.

Квартира, куда постучал Марат, находилась на первом этаже. Еще на улице я обратила внимание, что на всех окнах стоят ржавые решетки. Дверь тоже была стальной. Марат стучал как-то по-особому. Возможно, это был код, подумала я. Боже мой, как в тюрьме…

– Спит он, что ли? – сказала Эвелина.

В эту минуту дверь слегка приоткрылась. Кто-то наблюдал за нами через промежуток, ограниченный цепочкой.

– Входите, – услышала я чей-то хриплый голос. Выше я говорила о запахах, пропитавших подъезд…

Они были приятнее, чем запах, исходивший из квартиры. Представьте себе жуткий коктейль из застарелого табачного дыма, алкогольных паров, человеческого пота и мочи… Меня чуть не вырвало, я с трудом справилась со спазмами.

– Ты под кайфом? – спросил Марат парня, стоявшего на пороге.

– А, сделал пару затяжек, – процедил тот.

Я смотрела на него, широко раскрыв глаза. Неужели Радик – школьный товарищ Сергея? Судя по описаниям, это был он. Шрам на щеке, светлые короткие волосы (казалось, их кто-то неумело обкорнал), большой прямой нос… Когда Сергей рассказывал о нем, я представляла стильного парня, как и он сам, аккуратного и дорого одетого. Этот же был в растянутых на коленях трениках и грязной футболке. Глаза безразличные, пустые… Кроме того, от него разило перегаром. Скорее он был похож на бомжа, чем на одноклассника модного Сергея.

Мне стало настолько не по себе, что захотелось немедленно уйти. Но как же я уйду, когда цель – работа в казино – была близка как никогда.

– Радик, – закричала Эвелина из комнаты, куда она прошла без всякого разрешения. По всей видимости, она была здесь и раньше. Мои надежды, что мы попали не в ту квартиру, развеялись.

Радик не ответил. Он таращил на меня свои стеклянные глаза.

– Радик, где у тебя травка? – опять закричала Эвелина.

– Ты ее еще не заслужила, – ответил наконец Радик, не переставая пялить на меня глаза. Я почувствовала, как по моей спине покатились капельки холодного пота. Мне стало очень страшно.

– Ладно, иди сюда, я пососу у тебя, – как сквозь вату долетел до меня голос Эвелины.

Радик перестал смотреть на меня, повернулся и исчез в комнате. Я поставила чемодан в прихожей и пошла в туалет. Мне захотелось писать. Совмещенный с ванной туалет был таким грязным, что я не смогла сесть на стульчак и была вынуждена сделать все стоя. Вытирать руки противной тряпкой, которая когда-то была полотенцем, я тоже не смогла. Как только я все сделала, я пробкой выскочила в коридор.

В коридоре я столкнулась с Маратом, который стоял с опущенными брюками и массировал член. Я невольно посмотрела в том же направлении, куда смотрел и он. Увиденное привело меня в шок: Эвелина сидела перед Радиком на корточках и делала ему минет.

Я бросилась обратно в туалет, и меня стало рвать. Не знаю, сколько я простояла над унитазом, но когда я вышла, все сидели за кухонным столом, загроможденным немытой посудой, и молча курили, как будто ничего не произошло.

Вероятно, мне все показалось, подумала я, не зная, что делать дальше. Мне казалось, что я попала в какое-то нереальное кино. Люди, которые окружали меня, тоже казались нереальными: Эвелина, роскошная, почти голливудская блондинка, похожий на обезьяну Марат и стеклян-ноглазый Радик. Они говорили на странном языке, курили травку вместо табака и открыто занимались сексом друг с другом. Разве такое бывает? Нет, здесь что-то не так!

– Хочешь затянуться? – спросил Радик.

– Нет, спасибо, я не курю.

– Твоя проблема, – ответил он и захохотал. Я не поняла, чему он смеется.

– Хватит валять дурака, – сказал Марат. – Нам пора уходить. Через несколько часов наш человек на таможне кончает работать, и тогда нам придется ждать пару дней, пока он снова заступит на смену.

– А я не тороплюсь, – пожал плечами Радик.

– Время – деньги. Я должен бабки. Я тысячу баксов за нее выложил.

«О ком это он, – подумала я. – Какие странные люди».

– О’кей, – ответил Радик. – Уходим. Сейчас брошу пару трусов в сумку – и готов.

– Эвелина, – прошептала я. – Что ты куришь? Странно пахнет.

– Гашиш, – ответила она кратко.

– Гашиш? Это ведь наркотик!

– Гашиш – травка, а не наркотик. Попробуй.

Я испугалась, поскольку знала: употреблять наркотики – наихудшее зло для человека. Я слышала, как мама ругалась однажды с бабушкой, когда та пилила ее за пьянку. Мама ей тогда ответила: «Скажи спасибо, что пью, а не колюсь», – и я поняла, что наркоманы хуже алкоголиков. Я понятия не имела, как выглядят наркоманы, но смотреть на то, как мама приходит домой пьяная и грязная, как она ругается и как ее выворачивает наизнанку, как она ворует деньги у бабушки, было малоприятно. Мы жили очень бедно, но бабушка все равно умудрялась отложить копейку-другую на одежду и учебники для меня. Когда мать воровала деньги, бабушка приходила в отчаяние.

Бывало, мать вообще не являлась домой. Бабушка в такие дни вздыхала целый вечер, но я ничем не могла ей помочь.

– Нет, спасибо, – с ударением на каждом слове ответила я Эвелине. – Я не хочу пробовать.

– В твоей сраной деревне все так воспитаны или только ты кочевряжишься? – раздраженно спросила Эвелина.

– Извини, я не понимаю, о чем ты.

– Вот-вот! Спасибо, да, спасибо, нет, извини, прости! – передразнила она меня.

– Что же тут плохого – говорить так?

– Посмотрим, как ты запоешь через пару дней, – хриплым голосом засмеялась Эвелина.

– Кончай базар, уходим, – крикнул Марат из прихожей.

Эвелина затушила свою сигарету, и мы вышли вслед за парнями. Радик, хотя и сменил свои треники на джинсы, выглядел преотвратно, и от него по-прежнему несло перегаром.

– Эй, ты не можешь вести машину в поддатом состоянии, – сказал Марат Радику, который, пытаясь открыть дверцу, едва не упал.

– Заткнись, ты мне кто – папаша? – огрызнулся Радик. Вставить ключ в дверной замок было для него непосильной проблемой.

– Короче, я поведу. – Марат отнял у Радика ключи и оттолкнул его в сторону.

Тот потерял равновесие и рухнул на асфальт.

– Эй, телки, помогите втащить его в машину, – прикрикнул на нас Марат. – Протрезвится, пока доедем.

Мы с Эвелиной взяли Радика под руки и с большим трудом втиснули его на переднее сиденье. Потом мы бросили наши вещи в багажник и поехали. По рассказам Сергея, от Минска до Лиды было не больше двадцати километров, но мы ехали около трех часов, которые показались мне вечностью. Я все время думала о том, что произойдет, если меня обнаружат пограничники. Наверняка попаду в тюрьму. В лучшем случае меня вышлют обратно. А Марат и Радик поедут дальше. Обратно в Питер они меня не повезут. Было бы глупо полагать, что они это сделают.

Эвелина сидела рядом со мной и спала.

Марат гнал по шоссе как бешеный, обгоняя одну машину за другой. Мы остановились только один раз, чтобы заправиться. Наконец, миновав Лиду, наша машина подъехала к границе. Марат толкнул Радика в бок, чтобы тот проснулся, и повернулся ко мне.

– Твой паспорт.

– Какой паспорт? – удивилась я.

– Дай мне твой паспорт! – сказал Марат сердито.

– Зачем?

– Я пойду с ним к пограничникам.

– Я и сама могу пойти.

– Твою мать, ты совсем сдурела! – заорал он. – У тебя виза есть?

– Нет, – ответила я. – Визы у меня нет.

– Так какого хрена…

Я вытащила паспорт из заднего кармана, все еще сомневаясь, давать или не давать, но Марат грубо выхватил его из моих рук.

– А ты, – сказал он проснувшейся Эвелине, – спрячь ее за своими долбаными тряпками.

Небрежно сунув мой паспорт в карман куртки, он вышел из машины. Последнее, что я увидела, – как он твердым шагом направляется к пограничной будке. Эвелина заставила меня втиснуться между сиденьями и положила на меня сверху свои вещи. Я закрыла глаза и постаралась дышать ровно. Пока я лежала под вещами Эвелины, меня мучила одна мысль: зачем Марат забрал мой паспорт, если они меня спрятали? Это как-то не состыковывалось с ситуацией и настораживало меня.

Сколько я пролежала так, не знаю – может, полчаса, может, побольше, но наконец я услышала голос Марата и выглянула из-под барахла:

– Могу я теперь сесть?

– Лежать! – взревел он. – Мы, блин, скоро подъедем к литовской границе!

Съежившись, я поспешно набросала на себя вещи Эвелины.

Машина снова остановилась, и Марат вышел. Я боялась пошевелиться. Мои руки и ноги затекли, болела спина. Все тело ныло, и я с трудом удерживалась от слез. Зачем только я согласилась на эту авантюру? Они сделали меня преступницей! Преступницей! Это хуже, чем наркоманкой!

– Стольник – и никаких проблем! – Как сквозь вату долетел до меня голос Марата.

– Этот хрен, должно быть, купается в капусте, – зацокал Радик. – Сколько мы уже переправили в Литву!

– И не только мы, есть и другие, – отозвался Марат.

– Надо бы и мне устроиться на КПП, – засмеялся Радик. – В Европе будет тесно от новых граждан, а в моих карманах – от баксов.

– Мы и так неплохо капусту рубим, – довольно сказал Марат. – Только бы наши шлюшки работали получше. Ты как, Эвелина?

– Заткнись, – услышала я голос Эвелины.

Нетрудно было понять, почему она ругается. Не всякому понравится, когда тебя то и дело называют проституткой. Я бы тоже оскорбилась.

– Ну – теперь можно? – спросила я.

– Выходи, – кратко ответил Радик.

Я вылезла из-под барахла и села на сиденье.

– Где мой паспорт? – спросила я у Радика, хотя прекрасно знала, что он у Марата. Но спрашивать у Марата я боялась.

– Тебе не нужен паспорт. Получишь его в Вильнюсе.

В Вильнюсе так в Вильнюсе, вздохнула я. Честно говоря, было не до паспорта. Болели ноги, затекли руки – еще бы, проторчать столько между сиденьями. Наклонившись, я помассировала икры, чтобы кровь вновь начала циркулировать. Лучше всего было бы, конечно, остановиться и немного размяться.

– Можно остановиться? Мне нужно в туалет, – попросила я.

– Подождешь, скоро приедем, – ответил Радик.

Он все-таки был добрее Марата, и в будущем я решила обращаться только к нему. К тому же он был школьным товарищем Сергея. «Скоро приедем? – подумала я. Вряд ли… До Вильнюса не меньше часа езды – во всяком случае, так говорил Сергей».

– А что, Вильнюс находится неподалеку от границы? – спросила я у Радика.

– Нам не нужен Вильнюс. Тебе сначала надо пройти вводный курс, – захохотал Марат.

– Но Сергей обещал… – пыталась я возразить.

– Забудь, что тебе обещал Сергей. Тут я командую. – Марат посмотрел на меня своими страшными глазищами через зеркало заднего обзора.

Внезапно меня охватил липкий страх. Я почувствовала, как он заползает мне в живот, распространяется по всему телу и сжимает горло. Мне хотелось закричать, но я не смогла выдавить из себя ни звука. В панике я взглянула на Эвелину, но она сидела спокойно и ела яблоко.

Машина свернула на проселочную дорогу, которая через лесок вела к коттеджному поселку. По всей вероятности, это были дачи богатых вильнюсцев. Все дома были окружены кирпичными стенами высотой не менее двух метров.

Марат остановился перед стальными воротами и посигналил. Некоторое время спустя ворота открылись, и мы въехали во двор.

Глава пятая

Ворота с грохотом захлопнулись за нами – банг! – и я почувствовала новый прилив страха. Мы вышли из машины. Двор был пустой – ни деревьев, ни клумб с цветами, только припаркованные в ряд автомобили. По периметру забора вилась колючая проволока. Это напомнило мне тюрьму, которую я видела в кино. У нас в Трудолю-бовке вокруг домов не было никаких заборов, если не считать низкой деревянной ограды, защищающей дворы и огороды от набегов коз и кур, свободно разгуливавших по деревне. Никому бы и в голову не пришло прятаться за кирпичной стеной, да и где взять на нее деньги. Не было денег и на трехэтажные виллы – такие, как здесь.

Единственным деревянным строением на огромном пустом дворе была небольшая избушка, по-видимому баня. Туда и направился Радик с моим чемоданом в руках, в то время как Марат пошел в дом.

Кто-то, вероятно, наблюдал за нами из окна, так как в большом доме открылась массивная дубовая дверь, и наружу выскочила огромная рыжая собака с купированными ушами.

– Тарзан, стоять! – раздался мужской голос. Собака остановилась в двух шагах от меня, присела и стала сопеть, будто ожидая команды «фас!». Из открытой влажной пасти текла слюна. Я не могла оторвать взгляда от мощных зубов псины.

– Не разевай рот, – закричал мне Радик. – Иди сюда.

– Ид-ду, ид-ду, – пролепетала я и хотела шагнуть, но от страха не смогла сдвинуться с места.

Подошедшая Эвелина потащила меня за рукав. Выражение ее лица изменилось, теперь оно не было безразличным. Что вообще происходит за этими высокими стенами, во дворе, который караулит этот монстр?

Я хотела спросить об этом Эвелину, но она быстро шла вперед. Я поплелась за ней к избушке, оставив свои вопросы на потом.

Как я и предполагала, избушка оказалась баней. В предбаннике стояли четыре плетеных кресла и низкий стол, в углу лежали два голых матраса. В одном из кресел сидела девушка.

– Будешь жить тут, – сказал Радик, бросил мой чемодан на матрас и вышел.

– Жить тут? Что ты имеешь в виду? – крикнула я вслед ему, но он не ответил.

– Ночевать будешь тут, – насмешливо произнесла девушка в кресле.

Трудно было сказать, сколько ей лет, – можно было дать и двадцать, и тридцать. Короткие, плохо постриженные и вытравленные перекисью водорода волосы торчали во все стороны. Кожа на лице была блекло-серой. Девушка чем-то напоминала мне мою мать, которая пила и курила, сколько я себя помнила. И все же в незнакомке был какой-то шарм, хотя и не столь явный, как у Эвелины.

– Может, объясните толком, куда я попала? – почти в истерике закричала я, будто в том, что мне пришлось ехать через границу с этим идиотом Маратом и сомнительным приятелем Сергея Радиком, виноваты были Эвелина или эта девушка. – Скажите, кто они?

– Она что, дура или притворяется? – спросила незнакомка Эвелину.

– Ах, да она просто новичок, – ответила Эвелина. – Кока есть?

– Нет, но они обещали дать. – Девушка достала из кармана сигарету и закурила. – Они наверняка скоро придут развлекаться. Сколько сейчас времени?

– Скоро семь вечера, – машинально ответила я.

– Осталось несколько часов, – усмехнулась Эвелина.

– Пожалуйста, объясните мне, где я нахожусь, – попросила я и начала хныкать.

– Таня, расскажи ей, – сжалилась Эвелина. – Ее, между прочим, зовут Наташа.

– О чем рассказывать-то?

– Ну, о том, что ее ожидает, например.

– Кто тебя сюда заманил? Она, что ли? – Татьяна указала на Эвелину.

– Нет, – ответили мы Эвелиной одновременно.

– Приехала добровольно, – пояснила Эвелина.

– Никто меня не обманывал, – подтвердила я. – Мне обещали работу в казино в Вильнюсе.

– Кто обещал?

– Сергей, – ответила Эвелина вместо меня.

– Этот сучонок! – взорвалась Татьяна. – О, он мя-а-а-гко стелет, – язвительно протянула она.

– Сергей работает теперь в Питере и обманывает наивных девчонок!

– Он меня не обманывал, – возразила я. – Он обещал работу.

Татьяна и Эвелина посмотрели друг на друга.

– Ну что ж, раз ты такая дура, тогда вини себя, – презрительно сказала Татьяна.

Сказать, что я запаниковала, – ничего не сказать. Я полагала, что Марат, Эвелина и Радик довезут меня до Вильнюса, до казино, где Сергей подыскал мне работу. Но теперь я вообще не представляла, где нахожусь.

Татьяна и Эвелина начали смеяться.

– Работа в казино! Да, он может такого наобещать!

– Мой Сергей не такой, как твой сутенер Марат, – обиженно сказала я Эвелине.

– Он хоть сказал тебе название казино, где ты будешь работать?

– Нет…

– Может, дал номер телефона?

– Нет…

– Или назвал контактное лицо, у которого ты должна попросить работу?

– Нет…

С каждым новым вопросом моя наивность становилась все более очевидной. Кто такой, собственно, этот Сергей? Что я о нем знаю? Ничегошеньки, кроме того что он стильный мужчина с тронутыми сединой висками.

– У меня есть его мобильный телефон! – вспомнила я. – Могу позвонить ему и спросить! – обрадовано вскрикнула я.

Девушки обменялись многозначительными взглядами.

– Типичная дура.

– Полная, – вздохнула Татьяна. – Надо ее подготовить. Они вот-вот явятся.

– Садись, – приказала Эвелина. – Не стой как спринтерша. Убежать не получится, не надейся.

– Почему?

– Ты тут заключенная.

– Какая заключенная? Меня никто не судил. Я не совершила ничего противозаконного, – возразила я.

– Тогда ты раб, – сказала Эвелина.

– Рабыня, – поправила я ее механически. – Женщина-раб называется рабыней.

– Какая разница!

Я взглянула на Татьяну, надеясь хоть от нее получить вразумительное объяснение. В отличие от этой проститутки с красивым именем Эвелина, она производила впечатление вполне разумной девушки. Но Татьяна, кажется, во всем поддерживала Эвелину, которую она, вероятно, хорошо знала. Но должны же они, в конце концов, объяснить мне все!

– Таня, пожалуйста… – попросила я ее. Татьяна вздохнула и отвернулась.

– Плевала я на вас всех, я ухожу! – Взяв чемодан, я открыла дверь.

Собака, так напугавшая меня, сидела вдалеке у калитки, но стоило мне сделать первые шаги, как она зашевелилась и оскалилась. Потом она встала в стойку и напряглась. Если двигаться осторожно, подумала я, может быть, мне удастся дойти до дома и потребовать, чтобы Марат или Радик отвезли меня в Вильнюс, как обещал Сергей.

Я сделала еще один шаг вперед, и тут собака огромными прыжками бросилась в мою сторону. К счастью, до бани было не более метра. Вбежав в нее, я c треском захлопнула дверь перед самым носом у пса.

– Отсюда не убежишь, – сказала Татьяна. – Даже если тебе это удастся, тебя все равно найдут, и тогда будет только хуже.

Неожиданно на дверь кто-то надавил, и я свалилась на пол. Это был Марат.

– Блин, что здесь происходит? – с порога заматерился он.

– Она хотела уйти отсюда, – наябедничала Татьяна.

– Кто? – Марат посмотрел на меня сверху вниз так, будто хотел сжечь заживо. В страхе я поползла к столу. За Маратом стояла собака. Просовывая морду между его ног, она смотрела на меня и рычала.

– Мне нужно в Вильнюс, – осмелилась сказать я.

– В Вильнюс?

– Вот именно, в Вильнюс, – уже громче произнесла я и стала подниматься на ноги.

Обратно на пол меня отбросил удар в живот, он был настолько сильный, что какое-то время я не могла дышать. Собака сделала прыжок ко мне и, рыча, схватила за футболку. От испуга я закричала.

– Заткнись, ты, маленькая сучка! – заорал Марат. – Тарзан, место!

Собака послушалась. Я кое-как встала на четвереньки. Из глаз потекли слезы.

– Ну ты, кончай хныкать! – услышала я голос Марата, и слезы полились еще сильней. Я завыла от страха и боли. Меня никто и никогда не бил раньше!

– Прекрати!

Я не могла прекратить… Когда я попыталась встать, на меня обрушился новый удар. От страха, что меня сейчас убьют, я сжалась в комок и закрыла голову руками. Марат продолжал колотить меня ногами, я тяжело дышала ртом, пытаясь сдержать рыдания, но у меня ничего не получалось.

– Перестань, Марат! – услышала я чей-то голос, и удары наконец прекратились.

– Встать! – приказал тот же голос.

Я осторожно перевернулась на живот и попыталась встать на колени, но не удержалась и упала.

– Вставай, вставай, поблядушка! – Меня снова наградили ударом куда-то в бок.

Вошедший потянул меня за волосы и заглянул мне в лицо.

– А девка-то недурна, – захохотал он и пошлепал под подбородком.

Я потеряла сознание.

Очнулась я от того, что кто-то водил по щеке куском льда. Все тело разрывалось, словно меня переехал трактор. Было тяжело дышать, каждое движение отзывалось колкой болью. Я подняла глаза. Рядом на корточках сидела Татьяна. Я взяла ее за руку и заплакала. Слезы бежали ручьем по щекам и носу. Дотронувшись до лица рукой, я увидела на ней кровь.

– Ой, – застонала я от страха, – он, кажется, сломал мне нос.

– Нет, я так не думаю, – сказала Татьяна. – Они тут бьют так, чтобы не оставлять следов. Ты должна иметь товарный вид. Ты должна вести себя вежливо, и все устаканится.

– Скоро привыкнешь, – подтвердила Эвелина. – Еще пару оплеух, и ты будешь как овечка.

– Никогда к этому не привыкнешь, – возразила Татьяна.

– Молчала бы лучше, – окрысилась на нее Эвелина. – Тебя один и тот же дрючит регулярно. Может, тебе это нравится.

– Заткнись, ты, проститутка!

– Не ругайтесь, – попросила я обеих, не очень понимая, о чем они говорят. – Лучше помогите мне.

Девушки подхватили меня под руки и отвели в кресло. Татьяна взяла несколько кусков льда из холодильника, положила их в пластиковый пакет и подала мне. Эвелина поднесла зеркальце. Я посмотрела на себя и снова заплакала. Губы потрескались и опухли, на скулах виднелись синяки. Я удрученно потрогала их. Как мне теперь работать в казино с синяками?

– Наташенька, что за казино ты упоминаешь все время? – спросила Татьяна.

– Сергей…

– Забудь о том, что сказал Сергей, – прервала Эвелина.

– Он хуже Марата, – кивнула Татьяна.

– С Маратом все ясно, достаточно на морду посмотреть, но этот гад Сергей…– вздохнула Эвелина.

– Этот змей обведет вокруг пальца кого хочешь, – закончила за нее Татьяна.

– И жестокий он…

Я не верила им. Как вообще Эвелина посмела сравнить этого гадкого сутенера с добрым и славным Сергеем! Он вызволит меня отсюда, как только узнает, что я не добралась до казино. Он просто не догадывается о том, что за звери его знакомые. А если бы догадывался, то ни за что не поручил бы им сопровождать меня в Вильнюс. Он хороший, честный, он не может быть другим!

– Сергей обычно надувает таких глупых деревенских дурочек, как ты, и продает их Марату. Так что он такой же сутенер, как и другие.

– Что?!

– Ты не ослышалась, – подтвердила Татьяна. – Он тебя продал.

– За тысячу зелененьких.

– За что?!

– За тысячу долларов, дуреха, – сказала Эвелина.

– Но ведь я человек, а не какое-нибудь шило!

– Людей тоже можно продавать.

– Ага, только не меня! Меня не продать! – возразила я. – Вы все придумываете!

Девушки понимающе переглянулись. Мне бы очень хотелось, чтобы они рассмеялись и сказали, что это был розыгрыш. Дурацкая шутка или, еще лучше, дурной сон. Вот сейчас я проснусь в машине, которая подъезжает к Вильнюсу, и Эвелина попеняет мне, что я всю дорогу дрыхла.

Я до боли закусила губу – нет, это был не сон. Во сне так не избивают. Но… у меня не укладывалось в голове то, что я сейчас услышала. Мы живем в свободном обществе, в нем нет места рабам. Рабов никогда не было ни в Советском Союзе, ни в нынешней России. О чем они вообще болтают! Рабы, конечно, были, но когда! Я читала «Хижину дяди Тома», но это было в Америке более сотни лет назад! Даже в Америке работорговля теперь отменена. Нельзя продать человека. Это просто абсурд!

– Сергей продал тебя Марату, – повторила Эвелина. – Ты же видела, как он получал деньги на вокзале.

– Но я ему не принадлежала! Как он мог продать меня за деньги?

– Взял вот и продал.

– Не верю! – твердила я. – Я тебе не верю! Эвелина – наркоманка, очень может быть, что в ее окружении действуют иные правила, но они не распространяются на нормальных людей. Существуют законы, есть милиция, есть, наконец, права человека! Мы учили в школе, что у нас теперь демократическое общество, хотя я до конца и не поняла, что это означает. Но, должно быть, что-то хорошее, потому что об этом часто говорили по радио, и звучало это очень даже здорово.

– Что же теперь со мной будет? – растерянно спросила я.

– Ничего, – ответила Эвелина.

– Останешься здесь и будешь работать, – добавила Татьяна.

– Работать? Что я буду делать?

– Трахаться, – ответила Эвелина.

– По-другому это называется «обслуживать клиентов», – пояснила Татьяна.

– Или заниматься проституцией, если тебе это больше нравится, – уточнила Эвелина.

Нет, никогда на свете! Это невозможно! Надо бежать отсюда!

Я сказала им об этом.

– Не выйдет, – сказала Эвелина.

– Никакого шанса, – подтвердила Татьяна.

– Почему?! Разве нельзя пойти в милицию?

– Ты на самом деле идиотка! – взорвалась Эвелина. – Ты что, не видела стену и собаку, разгуливающую по двору?

– Я однажды попыталась, – вздохнула Татьяна.

– И что произошло? – спросила я.

– То же, что и с тобой, – избили до полусмерти.

– Да и куда ты пойдешь? – удивилась Эвелина. – У тебя же нет ни паспорта, ни денег.

Да! Они забрали у меня паспорт. Все продумано, как же я не догадалась сразу? И все-таки я должна вырваться из этой тюрьмы. Вот только перестанет болеть голова…

Я попыталась встать, и меня сразу затошнило. Татьяна увидела это и принесла из туалета пластмассовое ведро. Оно оказалось очень кстати.

– Сотрясение мозга, – констатировала Эвелина. – Это у всех так бывает.

– Попробуй полежать на матрасе, – посоветовала Татьяна. – Тебе нужно отдохнуть до их прихода. Помоги мне, – обратилась она к Эвелине. – Лучше ее положить, может, она и не понадобится им сегодня.

– Вряд ли, наверняка понадобится, – возразила Эвелина.

Я хотела спросить, кому я могу понадобиться, но не успела, потеряв сознание.

Не знаю, сколько времени я пролежала на матрасе. Очнулась я от громких голосов. Дверь открылась, и в комнату вошли несколько мужчин. Я увидела в проеме темное небо, утыканное звездами, и луну, освещавшую двор. В лунном свете двор казался волшебным, как будто внешний мир был заколдованным местом.

Потом дверь захлопнулась. Завораживающий свет луны исчез, осталась одна горькая действительность.

Глава шестая

В баню вошли трое мужчин. Двоих из них, Марата и Радика, я узнала, а третьего видела в первый раз. По всей видимости, он жил в большом доме. Мужчина был помоложе Марата – не старше тридцати. Внешность скорее привлекательная, чем отталкивающая, особенно по сравнению с Маратом: коротко стрижен, глубоко сидящие глаза, тонкий крючковатый нос. Уши маленькие, плотно прилегают к голове. Очень худой и высокий, он активно размахивал своими длинными руками.

– Привет, девочки! – закричал он с порога. – Что новенького?

«Может быть, это и есть настоящий приятель Сергея?» – подумала я. Несмотря на рассказ Эвелины и Татьяны о том, что я продана, я надеялась еще, что все случившееся – какая-то глупая ошибка и что скоро я поеду в Вильнюс, отделавшись наконец от этих странных людей.

С огромным трудом я поднялась с матраса и откашлялась в кулак. На руке я увидела кровь. Вытерев ладонь о джинсы, я протянула руку незнакомцу:

– Меня зовут Наташа.

Марат и Радик начали гоготать.

– Леандр, – галантно произнес незнакомец и нагнулся в поклоне. – Вы позволите? – Заключил меня в объятия, он начал вальсировать.

Я едва ворочала ногами. По-прежнему болели живот и грудь – возможно, ребро было сломано. Кроме того, я задыхалась.

Марат и Радик продолжали ржать. Что тут смешного? – не понимала я. Эта проклятая обезьяна сначала избила меня, а теперь заливается как ни в чем не бывало.

– Он меня бил, – остановившись, сказала я Леандру и показала на Марата.

– Правда? – спросил Леандр и сделал большие глаза. – Не может быть!

– Можешь спросить Таню и Эвелину. Они подтвердят.

– Можешь подтвердить? – спросил Леандр.

Я перевела взгляд на Эвелину. Она сидела в кресле и выглядела испуганной. Непонятно, чего она испугалась.

– Подойди ко мне, Эвелина, – жестко приказал Ле-андр.

Эвелина послушно поднялась с кресла и подошла к мужчине. Не говоря ни слова, он намотал ее длинные волосы на руку и заставил опуститься на колени. Я вскрикнула. Леандр повернул искаженное гневом лицо ко мне. Марат с Радиком продолжали смеяться. Я поняла, что все они в одной банде, Леандр только прикидывался добреньким. На самом деле он был, возможно, даже злее других.

Заметив страх в моих глазах, он отпустил Эвелину.

– Эй вы, грязные суки, марш в баню мыться! – последовал приказ.

– Мы скоро придем, – пообещал Радик. – Долго ждать не придется, не соскучитесь.

Татьяна прошмыгнула во внутреннюю дверь, мы с Эвелиной пошли за ней. Сауна, как я обнаружила, здорово отличалась от русской бани. Во-первых, в бане на плите стоит котел с водой, обложенный камнями. Когда плиту топят, камни и вода нагреваются и отдают мягкое тепло. Потом камни поливают водой, чтобы поддать пара. Поэтому в бане всегда жарко и влажно. Воздух прогревается до восьмидесяти градусов, становится легко дышать, все поры открываются, и пот выходит наружу. В бане всегда приятно пахнет березовыми ветками и листьями. В сауне было сухо и пахло гарью от электрокамина.

Эвелина начала раздеваться, Татьяна тоже.

– И тебе лучше раздеться, – сказала Эвелина. – Будет меньше шума.

– И меньше порки, – добавила Татьяна.

– А если я не хочу мыться? – спросила я.

– Ты уже знаешь, что тебе будет за это, – ответила Татьяна.

– Наташа, не будь дурой, будет только хуже, – кивнула Эвелина. – Они опять изобьют тебя.

Я вздохнула. Может, и правда лучше помыться? К тому же после поездки сначала в поезде, а потом в машине я чувствовала себя грязной.

– Умница, – серьезно сказала Эвелина. – Проще делать то, что тебе говорят.

Я стянула с себя футболку и джинсы, но трусы снимать не стала.

– У тебя месячные? – поинтересовалась Татьяна.

– Нет.

– Это хорошо.

– Снимай трусики, они тебе не понадобятся.

Без трусов я почувствовала себя совсем уж незащищенной. Девушки смотрели на меня так, будто в первый раз видели перед собой обнаженную.

– Кустистые у тебя волосы, – произнесла вдруг Эвелина.

– Тебе надо будет побриться, – добавила Татьяна.

– Зачем мне бриться? – возразила я.

– Мне не нравятся волосы на лобке, – сказала Татьяна.

– Мне тоже, – кивнула Эвелина. – Не очень-то приятно, когда они лезут тебе в рот.

– Что? Я не понимаю, о чем вы…

– Тебе надо побриться.

– Но я не хочу!

– Ты должна привести себя в порядок. Хочешь, я тебе помогу, – предложила Эвелина.

– Вы что, не понимаете, что я не желаю бриться? – закричала я раздраженно.

– Ладно, хрен с ней, – махнула рукой Эвелина и полезла на верхнюю полку.

Татьяна взяла из стопки полотенце и подсела к подруге. Я последовала их примеру, но устроилась на нижней полке, где было не так жарко. Некоторое время спустя я согрелась и расслабилась. Даже страх испарился вместе с паром, когда Татьяна плеснула воду на камни, лежавшие в камине.

Закрыв глаза, я лежала на полке лицом вниз. Было приятно. Случившееся со мной куда-то отодвинулось. Сергей меня продал? Чушь какая-то! В наше время людей не продают. Ерунда, такое могло прийти на ум только отъявленным наркоманкам. Эвелина курила травку на моих глазах, да и Татьяна, вероятно, делает то же самое. Скорее всего, Эвелина занимается проституцией, чтобы раздобыть деньги на наркотики. В Питере я слышала о таком и даже видела проституток. Более того, я видела девочек не старше десяти лет с ярко накрашенными губами, которые бегали за взрослыми дяденьками и кричали:

– Дядя, тебе сделать минет или, может, ты хочешь попробовать мою курочку?

Как же я была шокирована… И как рада, что у меня есть и мама, и бабушка. Пусть мамаша и пьет, но она, по крайней мере, меня не бросила. А у этих девчонок, пристававших к пожилым мужчинам, вряд ли есть родственники, которые заботятся о них. И в школе они, наверное, не учатся. Беспризорных детей в городе было слишком много. Они стояли в подземных переходах, на станциях метро, на железнодорожных станциях и продавали себя.

Продавали себя, думала я. Опять это страшное слово – продавать.

Но ведь я не такая. Я никогда не буду заниматься проституцией. От одной только мысли об этом меня тошнило. Проститутка! Шлюха! Потаскуха! Как грязно это звучало! И противно! Никогда, никогда я не стану такой, как Эвелина. И на кой ляд мне нужны красивые шмотки, как у нее! Ни за что не буду расплачиваться за них своим телом! Это мое тело, мое… Я почувствовала, как болело ребро. Ну и скотина, этот Марат. Надо бы сообщить в милицию… То, что со мной произошло, – это самое настоящее преступление, и оно должно быть наказано. Мысль об этом, возникнув, укреплялась все больше.

– Наташа, у тебя раньше был мужик? – прервала мои размышления Татьяна.

– Не-а, – неохотно ответила я.

Иногда я стеснялась своей невинности, хотя мне не было и восемнадцати лет. У многих девчонок в нашей деревне давно завелись дружки, но мне никто не нравился. Ни один мне не подходил. Я полагала, что все мальчишки, мои одногодки, какие-то смешные и наивные. Парни постарше были либо женаты, либо заняты. Я надеялась встретить кого-нибудь в Питере, это ведь большой город, но так никого и не встретила.

– Бедняжка, – вздохнула Татьяна.

– Вы все время говорите загадками, – начала я, но не успела продолжить. Дверь распахнулась, и в сауне появился Леандр с запотевшей банкой пива в руке. Он был голый, совсем. Волос у него не было даже на груди. На ногах волосы росли только внизу, до колена. В первый раз я увидела мужской член так близко.

– Ну что, начнем, ленивые суки, мне хочется развлечься.

– Она невинная, – сказала Татьяна.

– Не может быть, – заржал Леандр. – Братки, идите сюда! У нас здесь целка! Вот это праздник!

И кто тянул эту Таньку за язык? Да как она посмела! В сауну вломились Марат и Радик. В отличие от Леан-дра они были одеты.

– Ну, кто первый? – спросил Радик и с удовольствием потер руки.

– Я, конечно, – сказал Марат и посмотрел на меня своими глазищами. В них сверкала похоть.

– Нет, она моя, ты уже перепродал ее мне, – возразил Радик.

– Но я не продаюсь, – закричала я испуганно. Теперь мне было ясно, о чем, а вернее, о ком они говорили. Они говорили обо мне!

– Не прикасайтесь ко мне! – закричала я в истерике. – Я не хочу!

– Видишь, Марат, – заржал Радик, – она тебя не хочет!

– Может, ты предпочтешь меня? – игриво обратился ко мне Леандр.

– А мне даже нравятся бляди, которые слегка сопротивляются. Чувствуешь себя как на охоте, – сказал Радик.

– Вы не можете! Это нарушает мои человеческие права!

Преодолевая боль, я поднялась с полки и завернулась в полотенце, как будто оно могло меня защитить. Марат и Радик продолжали ржать как жеребцы.

– Ой, ну и тигрица! – заливался Радик.

– Все, кончай базар, – приказал Марат. – Меня уже достало ваше гребаное ржание. – Потом он обратился к Эвелине: – Ее манда должна быть вкусной. Давай приступай!

В сауне воцарилась тишина. Стало понятно, что в банде командует Марат. Я была парализована его взглядом. Он рывком сорвал с меня полотенце.

– Сказал начинай, гребаная сука!

Я поняла, что сопротивляться бесполезно. Да и что я могла сделать?

Эвелина взяла меня за руку и потянула на верхнюю полку.

– Садись, – прошептала она, – я не сделаю тебе больно.

– А ну, начинайте, крысы поганые! – Марат так толкнул Эвелину, что девушка едва не упала на меня. Я на четвереньках взобралась на верхнюю полку.

Эвелина раздвинула мне ноги. Я смотрела на нее с ужасом, но возражать не посмела. Марат расстегнул ширинку и достал свой член. Радик снял брюки. Леандр к тому моменту с блаженной улыбкой уже массировал свой член. Я видела, как на его губах появилась слюна и превратилась в пузырь. Я видела, как пузырь лопнул и по подбородку потекла слюна. Подбородок у Леандра был маленький, вдавленный внутрь. Из-за этого его лицо напоминало заячью мордочку. Ну почему, почему этот заяц должен унизить меня?

Из глаз снова покатились слезы, отчего все предметы передо мной расплылись. Глаза Марата казались уже не такими страшными. Я положила руки Эвелине на голову. Она взглянула на меня, как будто о чем-то спрашивая. Я поняла, о чем она хотела спросить. Мне было не больно, а противно. Противно, как никогда в жизни.

– Отойди! Хватит с тебя! – Марат оттолкнул Эвелину и притянул меня к себе. Заболело ребро, и я вскрикнула.

– А ей начинает нравиться, – заржал Радик.

– Эти сучки рождены для блядства, они любят это, – услышала я голос Леандра, но самого его не увидела, потому что Марат поставил меня перед собой на колени и засунул член мне в рот. Член вонял застарелой мочой, вкусовые ощущения были соответствующие. Рот сжался в спазмах. Желудок начал сокращаться, чтобы освободиться от того, что в нем еще оставалось.

– Блеванешь на меня – убью, – сказал Марат и потянул меня за волосы.

Я закрыла глаза. Смотреть на его лобковые волосы было гадко. Еще противней было терпеть, когда эти вонючие волосы лезли в ноздри. Я с трудом подавила спазмы и молча заплакала. За что мне такое унижение? Разве я его заслужила? Я плакала и надеялась только на то, что это скоро закончится. Слезы стекали по щекам и смешивались со слюной изо рта. Но эта обезьяна ничего не видела. Да и хотела ли видеть? Так же вели себя и остальные. Мне бы только выбраться отсюда, и я их всех заложу…

– Я тоже хочу, – услышала я голос Радика. – Я же ее купил.

– Подожди немного.

– А я? – захныкал Леандр. – И я хочу.

– После меня, – отрезал Радик.

Марат потянул меня за волосы, и я выпустила его член изо рта. Он недобро взглянул на меня и с размаху ударил по спине. Я прогнулась и рухнула на полку. Своими лапищами он схватил меня за бедра, и я почувствовала, как его член вторгается в мою матку. Было очень больно. Перед глазами поплыли круги, я закричала:

– Отпусти меня!

– Ишь ты, какая сучка! – заржали все.

– Она получила оргазм!

– Ну и как она, тесновата? – услышала я голос Радика.

– Естественно, целка же, – прокомментировал Ле-андр.

Марат тяжело сопел за моей спиной.

– Отпусти меня! – снова закричала я и попыталась высвободиться, но ощутимый удар заставил меня замолчать.

Мамочки, не могу больше… Мне нечем было дышать, от боли я почти теряла сознание, и тут до меня донеслось:

– Ей надо еще одну палку! – Это был Леандр.

– Сейчас моя очередь, – перебил его Радик. – Дайте ее мне!

Я почувствовала, как в рот мне снова засунули член. Чей именно, мне было уже все равно. Я бы предпочла умереть, если такое было возможно. Нет, сначала убить их, а потом умереть самой. Я уже не могла терпеть боль, колени меня уже не держали, и я как тряпка обвисла в руках у Марата.

– А ну поднимись, подлая тварь, – зарычал он. – Скоро кончу.

Но я не могла подняться. И плакать я больше не могла. Я стояла на четвереньках и судорожно дышала. Внизу все болело. Что он сделал со мной? Что они там задумали?

Как в тумане я увидела, что сзади ко мне приближается Радик, и снова почувствовала острую боль. Я закусила губу, но боль от этого только усилилась.

– Пожалуйста, отпустите меня! Ну пожалуйста!

– Достала уже, блин, своим нытьем, – сказал Марат и наградил меня пинком в живот. – Ничтожная сука!

– Тихо, иначе убью! – сказал Леандр и притянул меня руками за голову.

– Ну пожалуйста!..

Член этого ублюдка, по крайней мере, не вонял мочой, но от этого мне не стало легче. Марат занялся Эвелиной, которая не оказывала ни малейшего сопротивления. Мне не хотелось смотреть на них. Я закрыла глаза и улетела мыслями далеко-далеко: в родную Трудолю-бовку, к бабушке и ее коровам. До чего же там было хорошо! И как я не понимала этого? Я могла бегать в летний день по цветущему лугу и наслаждаться теплыми лучами солнца. У меня словно крылья выросли за спиной, они несли меня все выше и выше, туда, где зарождалась гроза. Внезапно раздался раскат грома, и на мои белоснежные крылья обрушился ливень. Он намочил меня всю, теплая вода текла по голове, по лицу, по губам… Я высунула язык, чтобы слизнуть дождевые капли, и тут мне в нос ударил резкий аммиачный запах. Это был не дождь, это была моча.

Удар в живот вернул меня в грязную действительность. Я упала на мозаичный пол в лужу мочи и спермы.

Глава седьмая

К жизни меня вернули чьи-то мягкие руки, бережно намыливавшие меня мылом с сиреневым запахом. Я догадалась, что это Татьяна с Эвелиной. Мои новые знакомые обильно лили на меня воду прямо из ведра. Раны и ранки сильно щипали, но все равно ощущение было приятное. От воды шел пар. Девушки соскребали с моего лица остатки клейкой слюны и спермы и намыливали снова и снова. А поливали меня теплой водой.

Закончив мытье, они завернули меня в мягкое полотенце. Я сама вышла из сауны в предбанник. Там было пусто – только воняло табаком и валялся мусор: банки от пива, колбасные шкурки… На столе стояла пепельница, полная окурков. Светлое дерево было сплошь покрыто пеплом. На фоне серого пепла бросался в глаза белый порошок в чайной ложке – единственное светлое пятно в этой помойке.

Татьяна тоже заметила это.

– Эвелина, может, Наташа немного понюхает?

– Нет, – отрезала Эвелина.

– Думаешь, не поможет?

– Думаю, нет.

– Почему же? Нам-то помогает.

– Она слишком близко все принимает.

– Может, ты и права. Давай положим ее.

– Да, ей надо поспать.

– Если заснет…

– Во всяком случае, это ей необходимо.

Они подвели меня к матрасу, который лежал в углу, и осторожно усадили. Я легла на бок и сжалась в комок. Татьяна принесла байковое одеяло и накрыла меня.

Натянув одеяло на голову, я лежала с открытыми глазами, не в силах даже плакать. Вероятно, я уже выплакала все слезы – не знаю. Плакать я больше не могла. Я дрожала всем телом. Голова была пустая, все внутри меня было пустым. После насилия ничего не осталось.

– Марат был сегодня ужасно грубым, – услышала я слова Эвелины.

– Да, – отозвалась Татьяна.

– Словно на него что-то нашло.

– Да, – ответила Татьяна. – Вероятно, ему не понравилось, что она не соглашалась. А она сильная…

– Достанется ей, – вздохнула Эвелина.

– К этому тоже привыкаешь, – равнодушно ответила Татьяна.

– А я вот боюсь, когда меня бьют. У Марата кулаки железные.

– Иногда неплохо получить вздрючку, чтобы почувствовать, что ты еще жива.

– А ты жива?

В комнате было тихо. Таня молчала. Я подумала, а чтобы ответила я? Я еще жива? Все болело – руки грудь, живот, особенно низ живота… В голове стучало, спина покрылась холодным потом. Наверное, все-таки жива.

В полночь мне захотелось в туалет. Я поднялась и надела туфли. Каждое движение отдавалось болью в голове, перед глазами все плыло. Некоторое время я посидела на матрасе и подождала, когда пройдет головокружение. Потом на дрожащих ногах прошла в уборную. Там я подумала: а что, если все-таки попытаться сбежать?

Я вернулась в свой угол и собрала вещи, лежавшие на стуле. Стараясь не шуметь, я натянула на себя джинсы и футболку. Мне, возможно, не помешала бы теплая кофта, но она лежала в чемодане, а его открывать я боялась, мне не хотелось разбудить девчонок. Ничего, летом не замерзну, решила я.

Я прокралась к двери и приоткрыла ее, чтобы убедиться, нет ли собаки. Во дворе было тихо и прохладно. Несмотря на боль в ребрах, я вдохнула свежий воздух полной грудью. Звезды казались большими, больше, чем были вечером, но луна исчезла за тучей, закрывавшей половину неба, и темень стояла непроглядная. Я ничего не видела.

– Наташа, ночью они обычно спускают собаку, – услышала я шепот Татьяны.

– Можешь не шептать, я тоже не сплю, – сказала Эвелина.

– Закрой дверь, а то собака забежит, – попросила Татьяна.

– Проклятая зверина укусила однажды даже Леанд-ра, своего хозяина.

– А тебя она просто загрызет.

По голосам было понятно, что девушки испытывают неподдельный страх. Но я не послушалась их. Нет, они просто хотят меня попугать. Эти дурочки сидят в дерьме и не понимают, как я хочу сбежать.

Я сделала шаг и замерла. Ничего не произошло, все было тихо. В большом доме не светилось ни одного окна, даже лампа у подъезда не горела. Я знала, что ворота были слева от бани. До них не больше двадцати метров. Надо попытаться их открыть. В противном случае я попробую перелезть через них. Колючей проволоки над воротами не было.

Я сделала еще шаг по двору.

– Ты на самом деле дура, – услышала я голос Эвелины.

– Пусть попробует. Потом ей будет легче смириться с тем, что отсюда не убежать.

– Не думаю…

– На ошибках учатся.

– Они ее убьют.

– Нет. Марату нужно зарабатывать на ней деньги.

– Если она сбежит, у нас тоже будут проблемы, – прошептала Эвелина.

– Черт побери, ты права. Наташа, не уходи, – повысила голос Татьяна.

Но я не хотела ничего слушать. Я сделала еще шаг по направлению к воротам и еще один. Потом я остановилась и прислушалась. Ни звука. Даже девчонки замолчали. Только сердце стучало с сумасшедшей скоростью. Еще шаг. До ворот было рукой подать. Собаку наверняка заперли, а то бы она давно уже набросилась на меня. Что же мне делать дальше – бежать к воротам или пробираться осторожно?

Я опять остановилась. До свободы оставалось каких-то пять метров. Из-за тучи вдруг выплыла луна и осветила все вокруг своим мертвенным светом. Я увидела, что в воротах была маленькая калитка, открывавшаяся вовнутрь. Калитка была заперта на засов. Больше я ждать не могла. Набрав в легкие воздуха, я побежала к воротам. Оставшиеся пять метров показались мне пятью километрами. Я думала, что я никогда не добегу. Каждая секунда казалась мне вечностью. Вечность стояла между мной и свободой.

Я почти упала на засов и потянула его в сторону. Как ни странно, но мне удалось справиться с ним. Калитка была тяжелая, стальная, и, толкая ее, я почувствовала, как от напряжения у меня звенит в ушах. Но звон был не в ушах. Это сработала сигнализация. В доме зажегся свет, входная дверь с грохотом распахнулась, и я услышала лай собаки.

Не теряя времени, я прошмыгнула в образовавшуюся щель и выбежала наружу. Улица была пустынной. Бежать по ней не имело смысла, хорошо, что рядом был лес.

В лесу я бежала и бежала, пока были силы. Ветки хлестали меня по лицу. Потом я споткнулась о корни, упала и расшибла коленку. Рана на коленке кровоточила. Я стерла кровь рукой, поднялась и хотела бежать дальше, как вдруг услышала голоса:

– Ты ее видишь?

– Нет, твою мать!

– Куда же эта сука запропастилась?

– Ничего, в лесу далеко не уйдет, найдем!

– Спусти собаку, скорее отыщем.

– Тарзан, искать! – услышала я команду Леандра. Только не это, подумала я в отчаянии. Собака меня везде найдет… Внезапно я вспомнила, как в Трудолю-бовке мы играли в прятки. Чтобы не попасться, надо было залезть на дерево. Это было самое надежное место. Если залезть повыше, никакая собака не найдет. Это был единственный для меня шанс.

Я скинула туфли и отбросила их от себя как можно дальше. Потом вскарабкалась на дерево и спряталась в ветвях. Боли я не чувствовала, была только воля уйти – настолько сильная, что я залезла на дерево вопреки сломанному ребру.

Внизу послышалось знакомое рычание. От страха я даже дышать перестала. Собака бегала подо мной кругами, пытаясь отыскать след. Некоторое время спустя она обнаружила мои туфли, о чем сообщила громким лаем.

– Молодец, Тарзан, держи эту сучку, – похвалил псину Леандр, который, очевидно, подумал, что она уже вцепилась в меня своими жуткими зубами.

Темноту леса прочерчивали лучи фонарей. Я сидела на суку и дрожала. Опасность была слишком близко.

– Где же эта подлая тварь? Эй, Марат, подойди! – Это снова был Леандр.

– Иду, иду, не люблю, блин, ходить ночью в лесу, – отозвался Марат.

– Эта маленькая дрянь нас перехитрила! – закричал Леандр.

– Как перехитрила?

– Нет ее тут. Туфли вон только валяются.

Собака противно взвыла. Наверное, Леандр ударил ее. Мне стало еще страшней. Скоро наступит моя очередь. Он меня убьет…

– Давай искать. Она не могла уйти далеко.

– Я боюсь темноты, – ответил Марат. – Я не пойду дальше в лес.

– Гребаный трус! – выругался Леандр. – Почему все проблемы должен решать я?

Он прошел под деревом, на котором я сидела, и со злостью пнул ствол:

– У, блядь!

Судя по свету фонарей, они направились к выходу из леса, и я перевела дыхание. От неудобного положения ноги и руки мои затекли, но слезать с дерева было еще рано. Куда мне двигаться дальше, я не знала. Главное было сбежать. Слезы опять полились по моим щекам. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой. Одна в темном лесу в чужой стране, куда меня занесло по собственной дурости. Какая же я была глупая, что согласилась на это! Зачем я поверила Сергею? Что такого плохого я совершила в своей жизни, чтобы заслужить столь жестокое наказание?

Просидев на дереве час или два, я слезла наконец на землю. На случай, если Марат или Леандр поедут искать меня на машине, я решила идти вдоль дороги, но по лесу. Я вспомнила, что мы проезжали через небольшой городок, прежде чем свернуть к коттеджному поселку. Надо добраться до него и искать помощи у полиции.

Только теперь я почувствовала, что замерзла. Было градусов пятнадцать, не больше. Я дрожала от холода. Но уж лучше заработать воспаление легких, чем попасть в лапы этих подонков, подумала я. Чтобы согреться, надо было бежать, но я не могла. К тому же я шла босиком, и ногам было больно. На открытом участке меня обогнала машина, но я услышала ее заранее и спряталась в канаве. Не знаю, сколько времени я так шла, пока не увидела впереди какие-то строения. Надо было торопиться, пока меня не нашли. Этого я боялась больше всего. Ле-андр с Маратом наверняка отправились на поиски.

До городка я дошла на рассвете. На улицах не было ни одного человека. Когда я проходила мимо невысоких домов, лаяли собаки. Я шла и думала: в какой же дом мне постучать? К кому обратиться? И что я должна рассказать? Стильный парень по имени Сергей пообещал мне работу в Вильнюсе, в казино, и должен был поехать со мной, но не смог и попросил своего приятеля по имени Марат отвезти меня туда. Это все, что я знала. Какая у Сергея была фамилия, где он жил или работал? Кто такие Марат и Эвелина, откуда они, я тоже не знала. Я не знала ничего.

Почему я отправилась в Вильнюс с совершенно незнакомыми людьми? Обольстительное обхождение Сергея лишило меня разума? Или это было мое нежелание возвращаться в Трудолюбовку?

В то же время я боялась попасть в тюрьму за незаконное пересечение границы. Полиция наверняка к этому придерется. А этого мне тоже не хотелось. От отчаяния я снова заревела. Что же мне делать? Идти в полицию – значит очутиться за решеткой. Возвращаться к Леанд-ру – еще хуже. Может, попросить кого-нибудь в городе переправить меня обратно в Россию? Тогда я бы автостопом доехала до Питера.

По всей видимости, это и есть наилучшее решение, подумала я, но его еще надо осуществить.

Городок был небольшой, и дома в нем – преимущественно частные. Прежде всего нужно найти того, у кого во дворе стоит машина. Я ходила по улицам и приглядывалась. Вскоре я увидела мужчину лет пятидесяти, который что-то грузил в небольшой джип.

– Дяденька, здравствуйте, – как можно вежливей произнесла я.

Он посмотрел на меня и ничего не сказал. Может, он не понимает по-русски? Нет, он должен меня понять. В Советском Союзе все учили русский язык, а он точно жил в Советском Союзе. Может, он глухой?

– Здравствуйте, – крикнула я погромче.

– Не кричи, – ответил раздраженно мужчина. – Я слышу тебя.

– А почему же вы не отвечаете?

– А зачем?

Я не знала, что ему ответить. Я никогда не была за границей. Может, в Литве люди не здороваются? Даже если и так, мне нужно с ним договориться. Немного денег у меня еще было, они лежали в кармане джинсов. Конечно, это были русские рубли, но ведь он их может поменять.

– Дяденька, вы мне не поможете?

– Что?

– Вы не отвезете меня в Россию?

– Всего лишь в Россию?

Я поняла, что моя просьба выглядела глупо, но у меня не было выбора.

– Пожалуйста, дяденька, помогите мне!

Я с плачем стала рассказывать о том, что со мной произошло. О Сергее и о Марате, о Радике и Эвелине, о Леандре и собаке по кличке Тарзан. Я рассказала все или почти все. Я рассказала о том, как меня били, но промолчала об изнасиловании. Мне было стыдно, я не могла произнести слово «изнасилование».

– Что ты сказала? Леандр? – вдруг переспросил мужчина.

Я радостно закивала. Дядька выглядел добрым. Он мне поможет, я не сомневалась в этом. Я все еще верила в людей, даже после ужасных событий последнего дня. Боже мой, как я могла, как могла…

Мужчина пробурчал что-то на своем языке и пошел в дом.

– Подожди здесь, – крикнул он мне через плечо.

– Спасибо, – радостно ответила я.

На улице было по-прежнему холодно, хотя взошло солнце. Я закрыла глаза и подставила солнцу лицо. Солнце залечивает раны, говорила бабушка. Скоро подживут и мои. В душе я ликовала. Скоро я опять буду дома, в Трудолюбовке, все страшное, кажется, позади. Теперь-то мне не покажется, что в Трудолюбовке скучно, нечего делать. Наоборот, больше всего на свете мне хотелось именно туда.

Некоторое время спустя мужчина вышел из дома и пошел к машине. Не говоря ни слова, он сел за руль и завел мотор.

– Дяденька, куда же вы?

– Если хочешь, подвезу, – усмехнулся он.

– Спасибо, дяденька, – обрадовалась я и села на заднее сиденье.

Машина резко тронулась с места и выехала со двора, оставив после себя облако пыли. Я смотрела в заднее стекло. Городок мы проскочили быстро, а дальше начались поля. Унылая какая-то картинка. Чужая страна, в которой живут злые люди. Наконец-то я поеду домой!

Замок на дверце защелкнулся, я вздрогнула, потому что стала узнавать дорогу. Добрый дяденька вез меня в направлении коттеджного поселка! Я взволнованно постучала его по спине:

– Куда мы едем?

– К Леандру, милая.

Я закричала и стала судорожно дергать дверцу. Я не хотела к Леандру. Он заколотит меня до смерти или натравит собаку, которая разорвет меня на части. Я не хотела умирать, я не хотела, чтобы меня били. Я этого не выдержу, я этого просто не выдержу!

– Выпусти меня! Выпусти меня, гад, ублюдок!

Мужчина ехал молча, на мои крики он никак не реагировал. Менее чем через полчаса мы были у дома Леан-дра. Машина въехала во двор, и ворота с грохотом захлопнулись. Я снова была в тюрьме.

Глава восьмая

Они били меня все втроем. Я теряла сознание, но они приводили меня в чувство, обливая холодной водой из ведра, и снова били. Все это происходило во дворе. Когда им надоедало пинать, двое из них брали меня под руки, а третий наподдавал изо всей силы в низ живота, это было самое страшное.

Я почти ничего не видела, потому что глаза превратились в щелки. Из носа шла кровь, губы были разбиты.

Нашлись и зрители. Татьяну и Эвелину заставили наблюдать за избиением.

Сначала они молчали, только вздыхали жалобно. Потом не выдержали, и я услышала сквозь пелену крик Татьяны:

– Хватит!

Но они продолжали бить, не обращая на крики девчонок никакого внимания.

– Хватит, кончайте, вы ее убьете!

– Одной проституткой меньше, всех-то делов, – сплюнул Леандр.

– Танька, может, поменяешься с ней? – предложил Марат.

– Зверь, – сказала Татьяна и замолчала. Да и что ей было говорить? «Бей меня вместо нее?» Я бы и сама заткнулась в такой ситуации. Люди трусливые. Мы дрожим над своей несчастной жизнью, мы боимся потерять ее. Этот страх сидит глубоко в нас и делает слабовольными. Мы не осмеливаемся встать на чью-то защиту, когда есть риск и самой стать жертвой. Инстинкт самосохранения сильнее всего. Теперь я это хорошо усвоила. А тогда меня не забили насмерть только благодаря заступничеству Эвелины. Меркантильному заступничеству.

– Кончайте! – попросила она. – Девчонка же работать не сможет.

– Она права, – согласился Леандр.

– Кончай, что ли, – поддержал его Радик. Марат саданул меня в последний раз и отер пот.

– Пошли, короче, попьем пивка, – предложил он. Оставив меня лежать на земле, они пошли в дом. Начало дождить. Сначала упало несколько капель, потом капли стали крупнее и чаще, и вскоре пошел настоящий дождь, ливень. Сверкали молнии, громыхал гром, вода лилась сплошным потоком. Но у меня не было сил подняться, я лежала и думала, что умираю. Мне хотелось умереть. Только смерть могла освободить меня от этого ада. Боль была настолько сильной, что я потеряла сознание.

– Эй, поосторожней, – спустя время долетели до меня голоса.

– Я и так осторожно.

Девчонки… узнала я. Они пришли забрать меня в ад, откуда я хотела сбежать.

– Оставьте меня в покое, – с трудом разлепив губы, простонала я.

– Наташ, мы тебя отнесем…

– Не надо, я не хочу.

– Не будешь же ты тут вечно лежать, – сказала Эвелина.

– Еще простудишься, – вставила Татьяна.

Ну и глупые! Я чуть Богу душу не отдала, а они – «простудишься»… Но я не могла им сопротивляться, тело не слушалось.

Девушки поволокли меня к бане и там уложили на матрас. Татьяна принесла полотенце и вытерла мне лицо и волосы. Каждое ее прикосновение отзывалось болью. Я стонала. Эвелина сняла с меня мокрые джинсы и футболку и накрыла пледом.

– Бедная… – Она осторожно провела рукой по моей щеке. Щеку сильно жгло.

– И зачем ты только ударилась в бега? – спросила Татьяна. – Мы же говорили, что тебя поймают и будут бить.

– Оставь ее, – нахмурилась Эвелина. – Тебя тоже лупили.

– Но не так, – возразила Татьяна.

– Почти так.

– Лин, а почему они тебя не бьют? – удивилась Татьяна.

– А я после первой же порки усвоила урок. Знаешь, не выношу боли.

– Да ну… – Нет, правда. Я на что угодно могу пойти, только бы избежать боли.

– Эк, удивила. Все так делают, – пожала плечами Татьяна.

– Видать, не все. Взять тебя, к примеру. В тебе есть что-то такое, что их сильно раздражает. Марат бьет тебя часто.

– Видно, из-за того, что я его ненавижу. Он это чувствует.

– Может быть… – задумчиво произнесла Эвелина. – Он знает, что ему тебя не сломить… Трахать – трахает, а удовольствия не получает.

– Однажды я стану свободной…

– Никогда, – прервала Татьяну Эвелина.

Я застонала. Что за будущее ожидает меня! Бесконечные избиения и насилие… Эти люди, они хуже зверей. Звери не бьют своих самок и… не насилуют их. Наоборот, самцы соревнуются с другими самцами, чтобы добиться расположения самки, олени например.

Моя вера в людей, даже сейчас, когда я выбралась из этого ада, так окончательно и не восстановилась. Неужели мы рождаемся исключительно для того, чтобы удовлетворять свою похоть? Самое обидное, то, каким способом удовлетворяется эта похоть, не имеет значения. Главное – получить кайф. Я постоянно размышляю над этой темой. Вопросы роем кружатся в моей бедной голове. Доктора говорят, что я на пути к выздоровлению. По их мнению, было бы хуже, если бы я оставалась ко всему равнодушной. Но эти вопросы… Они не дают мне спокойно жить. Они воскрешают в памяти все то, что я безуспешно пыталась загнать внутрь.

Я была проституткой, рабыней, которую мог поиметь кто угодно. Поиметь – значит словить кайф. И не только физический кайф, но и моральный, связанный с унижением другого человека. Но они ошибались, эти ублюдки, они не могли купить мою душу. Они делали с моим телом все, что им хотелось, но я во всем этом не участвовала. Я была мертвой. Возможно, это прозвучит странно, но единственным способом выжить было… прекратить жить. Нет, не накинуть на шею петлю, а прекратить чувствовать, прекратить реагировать на все эти мерзости. Но я поняла это не сразу. Когда я лежала в этой гадкой бане, я думала, что не выживу вообще.

– Может, дать ей попить? – услышала я голос Татьяны.

– По-моему, ей надо поесть, – сказала Эвелина.

– Нет, есть она не сможет.

– Налей ей немного водки… Водка поможет.

– Девочки, дайте мне воды… – произнесла я слабым голосом.

– О’кей, – кивнула Татьяна и пошла к холодильнику за водой. – Помоги подержать ей голову, – попросила она Эвелину, когда вернулась.

Я сделала глоток из стакана, но больше не смогла. Сразу заболели грудь и живот.

– Мне скоро уходить. Марат велел к клиенту пойти, – сказала Татьяна, обращаясь к Эвелине.

– Он повезет тебя в Вильнюс?

– Нет, я поеду к той сволочи, которая привезла Наташу. Вознаграждение.

– Ну и подлец!

– Согласна.

– И надо же уродиться таким мерзавцем!

– Говно настоящее. Жалко, что я проеду мимо денег...

Они замолчали.

– Я вообще-то тоже ухожу, – сообщила Эвелина. – Наташка одна останется. Лучше бы Марату тут не появляться, а то он опять начнет ее бить.

Дверь захлопнулась. Голова и тело нестерпимо болели. Терпеть больше не было сил. Как же мне хотелось умереть в эти минуты, но я знала, что не умру.

Надо было выпить водки, как предлагала Эвелина. Водка бы меня оглушила. Я вспомнила, как пила мама. Она говорила, что водка помогает от всяких болезней, снимает боль. Она и мне поможет. Дорогая мамочка, помоги мне выбраться отсюда, попросила я про себя, хотя знала, что никто мне не поможет и мама – меньше всего. Я с ней не разговаривала уже сто лет, а еще раньше она перестала меня ласкать. Когда я была маленькой, я любила сидеть у нее на коленях и раскачиваться. Мама подбрасывала меня вверх и читала стишок:

Мы едем, едем, едем

По ровному пути.

Но вот попались кочки

И всякие бугры.

Мы прыгаем на двух,

Потом в канаву: «Бух!»

При этих словах она обычно раздвигала колени, и я с веселым смехом летела вниз. Коснуться пола я не успевала – мама подхватывала меня и опять сажала на колени. Я знала, что мама не даст мне упасть. Но все равно было страшно. И весело. И я чувствовала себя в безопасности. Тогда.

Я не помню, когда и по какой причине мама начала пить. Я уже ходила в школу – кажется, в первый класс, – когда кто-то из моих одноклассников обозвал меня дочкой алкашихи. Тому мальчишке здорово досталось, но дома мама, вздохнув, подтвердила, что так оно и есть. У меня было такое чувство, что она уронила меня на пол. Сначала подбросила с колена вверх, а потом не поймала, как ловила когда-то в раннем детстве. И я до боли ушиблась, но боль эта была особая – боль в душе.

– Нет, я не буду пить, – сказала я громко, обращаясь к самой себе. – Я не хочу. Я не хочу подводить саму себя, как это сделала мама. Лучше уж я умру.

– Наташ, ты выпей воды, – откликнулась Татьяна. Да, воды, немного воды. Воды, которая обмыла бы

мою душу. Мне вдруг захотелось пить, я бы выпила целое море воды – всю воду, которая только есть на Земле.

Таня принесла стакан минералки, от нее пахло лимоном.

– Сейчас я тебе помогу… – Она встала на колени и приподняла мне голову.

Я попыталась взять стакан в руку, но не смогла.

– Давай я, – Татьяна поднесла стакан к моим губам. Я сделала несколько глотков. Вода была вкусной.

Вскоре стакан опустел.

– Наташа, – начала осторожно Татьяна, когда я кончила пить. – Мне нужно с тобой поговорить. Я… Я не знаю, как выразиться… Но лучше тебе принять все, как есть.

– Никогда!

– Я тоже сначала думала, что никогда не смирюсь с этим.

– Сначала? И почему же ты сдалась?

– Если этого не сделать, то уж лучше кончить жизнь самоубийством. Но я хочу жить.

– Жить? Ты думаешь, ты живешь?

– Я надеюсь стать свободной.

– Да-а?

– Марат сказал, если я буду хорошо работать, он меня отпустит.

– И ты сможешь потом жить?

– Надеюсь. Как бы глупо это ни звучало.

– Нет, я не хочу, не могу!

– Наташа, тебе только семнадцать, а мне двадцати еще нет. У нас еще вся жизнь впереди.

– Нет, для меня жизнь закончилась.

Татьяна взяла сигарету, прикурила от зажигалки и начала рассказывать о своей жизни. У нее все было хуже, чем у меня. У меня хоть бабушка была, которая присматривала за мной, когда запивала мать. А Таня попала в детдом, потому что ее родителей лишили родительских прав. Они были алкоголиками и заставляли Таню и ее брата попрошайничать на улице. Но в детдоме было ненамного лучше. Дети дрались, сильные били слабых, персонал детьми не занимался. Хорошо хоть крыша над головой была.

Когда Тане исполнилось семнадцать, из детдома надо было уходить, и она поехала в Москву. Трудно сказать, на что она надеялась. Ни образования, ни прописки у нее не было, и работу получить она не могла. Пришлось заняться проституцией. Платили ей плохо, к тому же большую часть денег отнимал сутенер, но она кое-что умудрялась откладывать. Таня мечтала о квартире, маленькой и дешевой квартирке где-нибудь на окраине Москвы. Она планировала, как только младший брат закончит школу, забрать его к себе и жить с ним.

Но вскоре она поняла, что квартира – это несбыточная мечта. Как бы она ни работала, ей никогда не скопить пятидесяти тысяч долларов – суммы, которая требовалась на покупку самого скромного жилья. И тут она увидела объявление о хорошо оплачиваемой работе за границей. Таня связалась с теми, кто дал это объявление, и узнала, что можно устроиться няней в одной семье в Германии. Она собрала деньги на загранпаспорт, который стоил очень дорого, получила немецкую визу и в назначенное время появилась в посредническом бюро.

То, что потом случилось с ней, было похоже на мой случай. Мечтая работать няней (как я в казино), она очутилась в нелегальном борделе.

– Я была продана туда фирмой, давшей объявление. За тысячу евро. Я протестовала, кричала, но мне пригрозили, что если я не отработаю полгода, то с моим младшим братом случится то же самое. И это было не пустой угрозой. В борделях много маленьких мальчиков. Конечно, я не хотела ему такой доли. В конце концов, в Москве я занималась проституцией, я к этому уже привыкла. Но представить, что похотливые самцы будут насиловать моего младшего брата, – нет, это было выше моих сил.

От Тани я узнала, что проституция в Германии не запрещена, но там много нелегальных борделей, в которых цены значительно ниже. За свою работу денег она не получала.

– Представляешь, Наташ, мы иногда принимали по десять клиентов в день, и никто не принимал во внимание, что у нас месячные или что мы болеем…

Татьяна замолчала. Я увидела слезы в ее глазах, но она постаралась скрыть их от меня. Я понимала, как тяжело ей рассказывать.

– Однажды я возмутилась, и меня избили, – сказала она, осторожно проводя рукой по моей голове. – Но не так, как тебя.

– Почему же ты не сбежала?

– Я не могла. Они пригрозили увезти меня в Турцию, если поймают. А быть проданной в Турцию – хуже не придумаешь. Там мужчины проституток считают за скот. Часто девушек принуждают участвовать в групповом сексе. А после Турции меня могли продать в какую-нибудь другую страну, где было бы немного лучше.

– Это же рабство, Таня… Продавать и покупать людей запрещено! – возмутилась я.

– Глупая ты, Наташка…

– Мы должны протестовать!

– А они тебя убьют!

– Есть же полиция…

– Полиция? А как в полиции узнают о тебе? Я подумала и не нашла ответа.

– Кто тебя станет искать? Никто! Во всяком случае, меня, детдомовку.

– Но так не должно быть! – возразила я. – Надо самим заявить в полицию!

– Да, ты уже попыталась сегодня… скажи спасибо, что Радик собирается подзаработать на тебе. Иначе бы он убил тебя, а тело выбросил в реку или закопал в лесу. И кто об этом узнает? Никто. Вот так-то…

– Но какой-то выход должен быть, я не хочу быть проституткой!

– Мой тебе совет: будь посговорчивей и попытайся установить хорошие отношения с Радиком. Он добрый, добрее Марата. Может, он отпустит тебя через год. Заработает на тебе денег и отпустит.

Я снова заплакала. Я не совершила никакого преступления. За что я так наказана? Кто дал право Сергею или Марату покупать и продавать меня? Я им не принадлежала, я не была предметом, который лежит на полке в магазине, на мне не было никакого ценника. Я была человеком, а не куклой.

– Наташа, ты еще молода. В жизни много грязи: торговля людьми, проституция, наркотики…

– Я не хочу быть проституткой. Кто-нибудь меня об этом спрашивал?

– Мир несправедлив. Некоторые в шоколаде родятся, а другие становятся рабами…

Но я не хотела жить в мире, где моим телом будут распоряжаться грязные дельцы. Мое тело принадлежало мне, а не им.

Я лежала на матрасе и скулила, как старая собака. Потом меня начал бить озноб. В детстве, замерзая по ночам, я залезала под одеяло с головой и накапливала там теплый воздух. Так я поступила и в этот раз. Натянув на голову плед, я попыталась согреться. Но у меня ничего не получалось. Я дула на руки, по очереди прижимала ступни к лодыжкам, но никак не могла справиться с сотрясавшей меня дрожью. Заснуть я тоже не могла.

Не знаю, как долго я так лежала. День перешел в вечер, вечер сменился ночью. Я уже не могла плакать, слез больше не осталось. Тело окоченело, и я ничего не чувствовала. Ни боли, ни страха – ничего. Все, что от меня осталось, – это оболочка.

Глава девятая

Время шло, и моя реакция на происходящее все больше притуплялась. Я странным образом дистанцировалась от своего тела, которое насиловали по нескольку раз в день. Иногда над ним развлекались сразу несколько мужчин, которых я не знала, иногда приходили Леандр или Радик, желавшие получить удовольствие от испускания спермы. До сих пор не пойму, как им не противно было совать свой член в мою матку, которая уже была полна спермой других. Я не мылась и не вытиралась, для меня это было безразлично. Если во время сношения клиенты не использовали презервативы, то мне и на это было наплевать.

Вообще, то, что происходило со мной, трудно называть сношением. Сношение все-таки близко к слову «отношение». Но никакими отношениями здесь и не пахло. В большинстве случаев клиенты приезжали попариться в сауну. Там они напивались до чертиков, нюхали кокаин, обкуривались гашишем, а потом засовывали свои члены в нас исключительно для того, чтобы спустить сперму.

Хуже всего было, когда меня принуждали заниматься сексом с Татьяной и Эвелиной. Физически это было не больно, но противно. А в целом я испытывала физическую боль при каждом контакте, независимо от того, происходило это орально или вагинально.

Вас смутили мои слова? Это позже, во время суда, я научилась применять канцелярский язык. А в жизни мне приходилось слышать слова попроще, на букву «п», на букву «ж», на «ё» и «х». И естественно, на «б». В лучшем случае нас звали крысами, грязными противными крысами. Да мы и были ими. Мы были рабынями, достойными всяческого презрения. Даже не рабынями, а дырками, отверстиями для похотливых мужиков, втыкавших в нас свои твердые члены. Мы никогда не выходили на улицу, нас заперли в бане и только время от времени вывозили к клиентам либо в Вильнюс, либо в соседний городок. Еду, если можно называть едой бутерброды и консервы, мы получали по утрам. Чая и растворимого кофе у нас было до отвала, и мы пили их целый день. Но я пила не только чай. Я научилась пить водку и стала курить гашиш. Это меня оглушало, а от водки мне даже становилось весело. Я больше не бузила, не выражала протеста, и в ответ меня прекратили бить. Это было здорово.

Однажды, примерно через десять дней после моего появления в бане, Эвелина вернулась от клиента в прекрасном настроении. Я была удивлена. Обычно после таких вылазок мы очень уставали, это было тяжело морально. Для меня, например, было трудно видеть, как девушки моего возраста свободно разгуливают по улицам. Они смеялись чему-то, ели мороженое, болтали по мобильному и знать не знали, что в проезжающей мимо машине сидит их ровесница, которую продали в рабство.

Свобода, казалось, была рядом: открой дверцу машины – и беги. Но я не могла ее открыть. Откроешь – убьют. Вот и получалось, что свобода была такой же недосягаемой, как моя любимая звезда Альтаир в созвездии Орла. Когда-то я любила на нее смотреть и мечтать о будущем.

В Трудолюбовке мы имели обыкновение собираться по вечерам возле сельпо. Кто-нибудь из парней приносил с собой гитару и наигрывал на ней простенькие мелодии. Девчонки стояли рядом и болтали. Иногда мы пели хором. Моей любимой песней была песня об Альтаи-ре, далекой звезде, путь к которой длиннее жизни.

Как далек, как высок

Путь к созвездию Орла.

Если б ты, Альтаир,

К нам упасть могла…

Песня, конечно, грустная, но я полагала, что для меня в жизни нет ничего невозможного, что все мои мечты исполнятся. Я была уверена, что моя жизнь сложится лучше, чем у мамы и бабушки. Я буду счастливой и достигну звезды Альтаир…

Да, в Трудолюбовке мне казалось, что все еще впереди. Я многого хотела, я была жадной до жизни. А теперь я чувствовала, что жизнь кончилась. Она оборвалась в бане, за тысячу километров от родной деревни, в Литве. Впрочем, я и тут иногда мечтала о своей звезде Аль-таир, и тогда во мне вновь просыпалась надежда.

Когда Радик впервые повез меня в Вильнюс, я попыталась убежать, но у меня ничего не вышло. Перед поездкой Радик сомневался, стоит ли ему брать меня в город, но Татьяна с Эвелиной отсутствовали, так что у него не было выбора. Прежде чем мы отъехали, он пригрозил убить меня, если я опять совершу какую-нибудь глупость. Однако я все-таки решилась на побег.

Там, где остановилась машина, было много народу. До подъезда – около двадцати метров, и я рассчитывала, что мой план удастся. Я думала, люди на улице защитят меня. Я рванула в сторону от Радика и стала кричать о помощи, но мой крик остался без внимания. Возможно, прохожие не понимали по-русски, но, скорее всего, они просто не захотели связываться. Радик быстро поймал меня и поволок обратно в машину. Он что-то сказал по-литовски полицейскому, который был здесь же, на площади, и тот, равнодушно пожав плечами, отвернулся.

О том, что я получила в машине хорошую взбучку, рассказывать не стоит. Но это была прелюдия. Радик отвез меня домой и избил до крови. Потом он грубо изнасиловал меня. Насилие сопровождалось побоями. Хорошо еще, что дома не было Леандра и Марата…

После этого я два дня пролежала на матрасе и, соответственно, не могла обслужить ни одного клиента. Для Радика это был полный убыток, он орал на меня как оглашенный. «В следующий раз убью», – обещал он.

Естественно, он употреблял только мат, но повторять его слова я не могу. Я не хочу ругаться матом. Я сыта по горло всей этой грязью.

Жизнь в бане текла без особых изменений, но к клиентам меня старались не вывозить. Брали Татьяну и Эвелину, я считалась ненадежной, зачем же им рисковать. Иногда, когда погода была хорошей, я под присмотром Леандра или Радика гуляла по двору, а чаще отсыпалась после ночной работы. Потом я сидела на матрасе либо в кресле, курила и болтала с девчонками, если у них не было клиентов.

В тот вечер, когда Эвелина вернулась от клиента радостной, я лежала на матрасе и курила гашиш. Татьяна сидела в кресле, положив ноги на стол.

– Чего такая веселая? – удивилась она.

– Хочу с вами посплетничать, девки!

– Неужели у твоего клиента член не встал?

– Нет, но я услышала одну хорошую новость.

– Что за новость? – полюбопытствовала я, приподнимаясь с матраса.

– Радик с кем-то говорил о нас по телефону.

– Подумаешь, новость, – скептически заметила Татьяна. – Он с клиентами каждый день о нас говорит.

– Может, он хочет нас отпустить? – спросила я.

– Ну да, разбежалась! – ответила Эвелина, и я потеряла всякий интерес к разговору. Все другое легко было просчитать. Я снова легла, повернулась к стене и притворилась, что засыпаю.

– Они хотят отвезти нас в Швецию! – Эвелина бесцеремонно потрясла меня за плечо.

– В Швецию? – Это уже было интересно.

– А зачем им понадобилось везти нас в Швецию? – спросила Татьяна.

– Работать – зачем же еще.

– В казино? – задала я глупый вопрос.

– Наталья! Ну ты даешь! – закричали обе в один голос.

– Тут появятся новые девочки, а нам надо будет уехать, – сказала Эвелина.

– А почему бы нам не остаться здесь? – спросила я.

– Ну, знаешь, не мы решаем, – ответила Эвелина.

– Конечно, конечно, я и забыла, что мы рабы.

– А у рабов нет голоса, – печально сказала Татьяна.

– А мы можем что-то совместно предпринять, чтобы не ехать? – поинтересовалась я.

– Я возражать не стану, – быстро ответила Эвелина. – Я лучше уеду отсюда.

– Мне тоже надоело жить в этой бане, – поддержала ее Татьяна.

– Но здесь мы, по крайней мере, в относительной безопасности. Мы не знаем, что нас ждет в Швеции, – попыталась я образумить их.

Я боялась. Быть увезенной еще дальше мне казалось хуже, чем остаться в Литве. Я вспомнила, как Сергей говорил, что есть возможность получить работу няни в Швеции. Мне не понравилась эта идея, я хотела работать в казино или в баре. Как же давно это было… Швеция, Швеция – просто наваждение какое-то. Литва раньше входила в состав СССР, и хотя СССР уже давно не было, мне казалось, что Трудолюбовка не так уж далеко. Как бы то ни было, здесь я уже знала своих клиентов и знала, чего от них ожидать. Например, если Радик пребывал в плохом настроении, то ему нельзя было смотреть в глаза. В противном случае я могла получить пощечину, но это еще можно было стерпеть. С Маратом лучше вообще не разговаривать, молчать, и все. А если задашь ему какой-нибудь вопрос – пиши пропало. Танька вчера спросила о каком-то пустяке и получила по полной. Одна Эвелина странным образом всегда избегала порки.

– Это все потому, что вы не умеете перед ними расстилаться, – поучала она нас.

Эвелина вообще была самой опытной из нас, даже несмотря на то, что Татьяне довелось поработать проституткой в Москве. Эвелина была из Риги, столицы Латвии. Она понимала литовский язык и иногда помогала Марату с переводом. К Марату она попала тремя годами раньше. Ее продал дружок, в которого она была влюблена и с которым прожила вместе несколько месяцев. Ему надо было расплатиться за карточные долги, и он нуждался в деньгах. А раньше он обещал на ней жениться. Эвелина от него забеременела, и он знал об этом, но все равно продал. После того как Марат избил ее, с ней случился выкидыш.

В отличие от нас с Татьяной Эвелина получала деньги за свою работу. Сумма была небольшая. Из пятидесяти долларов за визит ей оставляли четвертую часть, то есть двенадцать с половиной долларов, и она их откладывала. Иногда Марат отвозил ее в город, и она покупала себе в магазинах одежду.

Мы о таком и мечтать не могли. Ни меня, ни Татьяну не выпускали в город просто так. И вдруг эта Швеция. Зачем нам туда ехать?

– Там цены выше, – пояснила Эвелина. – От восьмидесяти до ста долларов за полчаса.

– А ты была там раньше? – поинтересовалась я.

– Да, прошлым летом.

– Ну и как там?

– Тебя что, достопримечательности интересуют? Что ты там увидишь? – вставила Татьяна.

– Шведы добрые, – сказала Эвелина и задумалась на минутку. – Правда, там много выходцев из Азии и арабских стран, которые ходят в бордели. А они скуповаты.

– Ты имеешь в виду, что они обманывают и не платят? – уточнила Татьяна.

– Нет, но они приходят целой группой, и двое-трое пытаются пройти за полчаса, чтобы получить скидку.

– Да уж… – произнесла Татьяна.

Не успели мы закончить разговор, как вошел Леандр. Он тоже был в приподнятом настроении.

– Ты и ты, – он указал на нас с Татьяной, – прыгайте в машину. Сейчас поедем в Вильнюс.

Я хотела спросить про Сергея, но воздержалась. Какое это имеет значение? С Сергеем – всё. Если они решили что-то сделать с нами, вряд ли мы сможем повлиять на это решение.

Таня надела на себя симпатичную кофточку и джинсы, осмотрела себя в зеркале и накрасила губы. Вероятно, она осталась довольна собой. Я же, напротив, не собиралась приводить себя в порядок. Плевать на все! Для кого мне было стараться? Для клиентов? Они все равно не видели во мне человека, какое значение имел для них мой внешний вид? Главное, у меня была дырка, куда они могли совать свои члены. Я не меняла одежды и не причесывалась. Я выезжала в той же одежде, в которой лежала на матрасе, – в джинсах и сером вязаном пуловере.

На улице, несмотря на конец сентября, по-прежнему было тепло. Обычно я любила теплый сентябрь, его краски. В сентябрьские дни в Трудолюбовке я ходила в лес собирать грибы. Иногда я возвращалась домой с пустой корзинкой, но зато с букетами поздних цветов. Я наслаждалась свежим воздухом, который хорошо проветривал мозги и наполнял душу мечтами. После таких прогулок я чувствовала себя заново рожденной. Здесь, за воротами, деревьев не было, но воздух все равно был горьковатым, как и положено осенью.

Мы устроились на заднем сиденье, Радик сел за руль, Леандр рядом с ним. Прежде чем завести мотор, Радик достал из заднего кармана брюк пистолет и повертел его перед нами.

– Убью при малейшей попытке к бегству, – сказал он.

Леандр заржал. По моему телу пробежала дрожь. У меня не было никакого сомнения в том, что он сдержит обещание.

– Куда едем? – спросила Татьяна, рискуя получить в глаз.

Но ей, как ни странно, ответили:

– В одно местечко. Сделаем из вас, вонючих крыс, конфетки.

Теперь они заржали в два голоса. И чего они так развеселились? – подумала я

Через час мы въехали в Вильнюс. Машина покружила по улицам и наконец остановилась вблизи большой площади. Площадь была красивой. На ней было много магазинов, кафе и ресторанов. Люди сидели за столиками и наслаждались последними солнечными деньками.

Сначала мы отправились в салон-парикмахерскую. В салоне звучала приглушенная музыка. В кресле сидела девушка, над ее волосами колдовал мастер. Мне вдруг страшно захотелось коротко постричься. Мне захотелось, чтобы обо мне кто-то позаботился – ну, если не обо мне, то хотя бы о моих волосах. Мне захотелось почувствовать себя женщиной, а не существом с дыркой между ног.

Радик подошел к свободному мастеру, молодой женщине, и заговорил с ней на литовском языке. Потом он показал пальцем на меня. Я обрадовалась, что меня будут стричь первой. Татьяна пусть подождет.

Я уселась в кресле поудобней и расслабилась. Как это приятно – чувствовать себя человеком. К тому же парикмахерша старалась. Она помыла мне волосы и кончиками пальцев втерла в кожу головы какую-то мазь. Я наслаждалась каждым ее движением, каждым щелчком ножниц. О волосах я не жалела. Волосы вырастут, ничего страшного, да и короткая стрижка мне шла.

Когда женщина стала подсушивать мои волосы феном, я просто утонула в блаженстве. Теплый поток воздуха приятно щекотал кожу. Круглой щеткой она сделала мне укладку, и я стала похожа прямо на принцессу. Только темные круги под глазами и шрам над правой бровью, оставшийся после первой порки, напоминали о моей рабской принадлежности. Но я не хотела об этом думать. Во всяком случае, пока. Надо было насладиться блаженством в полную меру.

И я наслаждалась. После того как меня причесали, я осталась в салоне и стала ждать Татьяну. Я листала модные журналы, читала сплетни, знакомилась с рецептами блюд и предсказаниями астрологов.

Гороскоп мне обещал смену обстановки и скорое путешествие. Еще меня ждала любовь и встреча с единомышленником. Я вздохнула и посмотрела на Радика, который сидел рядом в кресле и читал спортивную газету.

После парикмахерской мы пошли в универсам за покупками. Радик катил корзину, а Татьяна брала с полок предметы гигиены.

– Черт вас побери, как же дорого вы стоите! – пожаловался он. – Неужели нельзя второй раз использовать эти ваши тампоны?

Услышав глупую шутку, Леандр загоготал. Им действительно было весело.

При выходе из универсама стоял фотоавтомат, и наши тюремщики сфотографировались, гримасничая, как дети. Мы с Татьяной стояли и ждали их, зная, что убежать не получится. Потом они заставили сфотографироваться и нас.

Забрав отпечатки, Леандр отнес их в фотоателье, которое находилось на узкой улочке вблизи площади.

– Нам надо подождать с часок, – удовлетворенно заявил он, вернувшись.

– Тогда пойдем посидим в кафе, – предложил Радик. – Крысы тоже могут выпить кофе.

Вероятно, расщедриться его заставила хорошая погода. Другое объяснение в голову не приходило.

Мы вошли в полутемное кафе, расположенное в подвале соседнего дома. Там было накурено, музыка грохала чересчур громко.

В последний раз я была в кафе в Питере. Это было так давно, в другой жизни. В жизни, от которой я отказалась, начав поиски работы в чужой стране.

Мы сели за столик, и нам с Татьяной принесли кофе. Радик и Леандр заказали себе пива.

Со стороны мы выглядели обычными парами, которые зашли в кафе передохнуть после магазина. Никто и предположить не мог, что мы были рабынями.

Я вздохнула и сделала глоток. Кофе был горячий и крепкий. Я закрыла глаза и расслабилась. В конце концов, нельзя же все время страдать…

Некоторое время спустя Леандр вскочил из-за стола и ушел. Обратно он вернулся с конвертом в руке.

– Готово, – объявил он. – Пошли.

– Я заказал еще пива, – сказал Радик. – Тебе тоже.

Я обрадовалась, что нам можно посидеть еще немного. Это было похоже на настоящую жизнь. Сидеть в кафе было для меня лучшим подарком.

– Посмотри, какой клевый топ, – сказала Татьяна, показывая фотографию в газете, которую листала.

Я посмотрела на фотографию. Молодая девушка лет четырнадцати, красивая, но слегка костлявая рекламировала топик, едва прикрывавший живот. Радик перегнулся через стол и тоже глянул на снимок.

– У, симпомпончик какой! – сказал он, облизывая губы. – Мммм!

– Дай-ка посмотреть! – не выдержал Леандр и отнял газету.

– Надо бы добыть побольше этих кривоссачек, они теперь хорошо котируются, – сказал он, полюбовавшись на девчонку.

– Марат этим занимается.

– Что ж нам тогда с вами делать? – обратился он ко мне.

«Отпустить нас! – хотела крикнуть я. – Отпустить меня!» Но произнести это вслух я не решилась.

– Ничего, на этих развалинах мы еще заработаем деньжат, – захохотал Радик.

Я поняла, что просто так они с нами не расстанутся. Тень взаправдашней жизни, которой я только что наслаждалась, исчезла. Действительность была ужасна.

Когда мужчины вылакали свое пиво, мы вышли из кафе, сели в машину и поехали обратно. В машине Леандр открыл конверт и вытащил оттуда два литовских паспорта. Один из них он показал мне. В паспорте была моя фотография, но имя и фамилия – не мои.

Я разразилась слезами. Я поняла, что меня сошлют в другой ад.

Глава десятая

Когда я открыла дверь в баню, меня оглушил громкий хохот. Смеялась девочка не старше пятнадцати лет, сидевшая с пожилым мужчиной; раньше я его никогда не видела. Мужчина что-то рассказывал ей, а она смеялась. С шумом поставив сумку, я прошла в свой угол и села на матрас. Таня, как обычно, уселась в кресле и закурила.

Мужчина замолчал и поднялся.

– Ну, пока, Оксана! – сказал он девушке. – Удачи.

– Когда ты придешь еще? – спросила она озабоченно.

– Скоро, – ответил он и ушел.

Я встала с матраса и подошла к новенькой. Таня продолжала курить.

Девушка с удивлением посмотрела на меня.

– Меня зовут Наташа, а тебя, как я понимаю, Оксана.

– Да.

– А я – Таня.

Девушка была совсем зеленая. У нее не было ни груди, ни талии. Детское личико с большими серыми глазами и круглыми щечками покрывала россыпь веснушек. Прямые рыжие волосы были подстрижены под ушами. Она скорее походила на упрямого мальчугана из мультфильма, чем на девчонку.

Я вздохнула. Вероятно, это одна из тех, кто заменит нас, когда мы уедем. Надо бы разъяснить ей ее положение, чтобы она не оказалась застигнутой врасплох. Марат и его банда придут через час, а может, и раньше. Но я не знала, с чего начать. А девушка продолжала вопрошающе смотреть на меня.

– Как ты сюда попала? – спросила я.

– Какое это имеет значение? – вмешалась Татьяна. – Оставь ее в покое.

– Нет, я хочу ей объяснить…

– Не суйся, – прервала меня Татьяна. – Мы и тебе пытались объяснить. Что – помогло?

– Ты не права, – возразила я. – Смотри, она совсем девочка. Это ужасно!

– А тебе было легче от того, что тебе восемнадцать?

– Мне семнадцать, – машинально поправила я.

– Я не маленькая, – возразила Оксана. – Мне скоро исполнится шестнадцать.

Я застонала. Что с ней будет? Как она переживет все это? Совсем ведь еще ребенок – а превратится в слив для спермы…

– Расскажи немного о себе, – попросила я.

– Что же мне рассказывать?

– Кто этот мужчина, который ушел? – спросила Татьяна.

– Мой дядя.

– Какая сволочь! – возмутилась Татьяна.

– Нет, он хороший. Он мне нравится.

– Что он тебе сказал? – спросила я.

– Что мы поедем в Вильнюс в гости к родственникам.

– А твои родители знают об этом?

Я видел, что Оксана с трудом сдерживает слезы. Но она все же сумела пересилить себя. А ей будет трудно принять положение, в которое она попала, подумала я. Она не из тех, кто готов смириться. В этом мы с ней похожи. Татьяна тоже не смирилась, хотя уже близка к этому. Она верит в то, что ее отпустят. Эвелина – другая. Хотя, кто знает, может, ее прежняя жизнь была хуже этой, и все эти россказни про несчастную любовь – всего лишь выдумка.

Мы сидели и слушали Оксану. Ее история тоже оказалась невеселой. Вообще, есть ли на свете хоть какая-нибудь справедливость? Почему у одних все, а другим, как этому бедному ребенку, не выпало и капельки счастья?

Оксана, как и я, вышла из бедной семьи. Семья была неполной, отец Оксаны умер от отравления алкоголем, когда ей было всего семь лет. Мать болела раком и не могла работать. Лекарства стоили очень дорого, и купить их они не могли. Большую часть дня Оксана проводила в школе – она не могла слышать, как мать кричит от боли.

– Я хорошо училась, – с гордостью сказала она. – Я думала, что сдам экзамены экстерном и пойду работать, заработаю деньги и куплю маме лекарства.

– Каждый по-своему верит в чудеса, – ядовито сказала Татьяна, но Оксана не заметила ее замечания.

К сожалению, учебу продолжить она не смогла. Матери становилось все хуже и хуже, за ней требовался постоянный уход. Тогда Оксанин дядя пообещал помочь найти работу. Он даже нанял сиделку и повез Оксану в Москву, где они встретились с Маратом, который пообещал дяде, что Оксана станет зарабатывать много денег.

– Дядя получил от него небольшой аванс и, значит, сможет купить лекарство для матери, – с гордостью сказала Оксана.

– Марат! – вскрикнула Татьяна. – Вот почему мы не видели его какое-то время.

– Вы его знаете?

– Еще бы!

Оксана обрадовалась:

– Он и вам помог с работой?

Мы с Татьяной переглянулись. Кто из нас осмелится рассказать ей правду, какими словами это сделать? После всех дней, проведенных вместе, мы понимали друг друга с полуслова. Конечно, Татьяна хотела, чтобы это сделала я.

– Ну, хорошо, – обратилась я к Татьяне, – если ты не можешь, я возьму на себя…

– Будь добра, – сказала она и отвернулась. – Думаю, у тебя лучше получится.

– О чем это вы? – удивилась Оксана.

Как же трудно было начать! Ведь, в сущности, мне придется сейчас рассказать о себе. О том, что делают со мной похотливые мужики, о том, что меня бьют, о том, что я живой труп и что только это спасает. Мое тело мне больше не принадлежит. Я ненавидела свое тело. И всякий раз, когда кто-то касался его, я… как бы это сказать… покидала оболочку. А теперь все это предстояло пережить Оксане.

– Оксана, – вздохнула я. – Твой дядя тебя продал. Прозвучало это нелепо.

Девушка недоуменно хлопала своими большими серыми глазами. Она ничего не поняла.

– Оксана, тебя продали в проститутки, – выдавила я наконец из себя проклятое слово.

– Что?

– Да, это так, – подтвердила Татьяна.

– Людей нельзя продать, – засмеялась Оксана. – Вы шутите.

– Нет, – ответила я серьезно. – Мы не шутим.

– Ты продана, – кивнула Татьяна.

– Нет, – сказала Оксана.

– К сожалению, это так. Меня тоже продали. Она может подтвердить, – кивнула я в сторону Татьяны.

Оксана сидела, словно испуганная птичка, и во все глаза смотрела на нас с Татьяной.

– Но я не хочу, – наивно сказала она.

– Я тоже не хотела и не хочу, – сказала я.

Она взглянула на меня, потом на Татьяну: может быть, мы все-таки шутим? Было видно, как она смущена.

– Я не понимаю, чем вы тут занимаетесь, – произнесла она после короткой паузы.

– Она вон тоже не понимает, – показала на меня Татьяна. – Она все еще не может с этим смириться.

– Да, с тем, что тебя используют, смириться трудно, – подтвердила я.

– Используют? Как?

– По-всякому, – ответила Татьяна. – Задействуют все дырки и отверстия.

– Хочешь, называй это использованием, хочешь – насилием, а хочешь – траханьем. Выбирай, что нравится.

– Вы тут трахаетесь?

– Трахаемся не мы – нас трахают, – пояснила Татьяна.

– А это большая разница, – сказала я.

– Вы проститутки? – удивленно спросила Оксана. Ее глаза расширились еще больше. Она не знала, как на все это реагировать. – А я… Я тоже буду…

Она была неглупой, эта девочка. Ключевые слова. Они пугали ее своей грубостью. Мы обе кивнули.

– Нет! – Оксана встала и направилась к двери. – Я не хочу.

– Мы тоже не хотели…

– Я не рабыня, мне плевать на то, что вы тут рассказали. Делайте, что хотите, а я ухожу.

Она распахнула дверь. Снаружи шел дождь, в баню ворвался порыв холодного воздуха. Мы увидели, как ее дядя садился в машину, за рулем сидел Радик. Дядя пожал руки Марату и Леандру и бросил недокуренную сигарету на землю.

– Дядя, подожди! – крикнула Оксана и побежала к машине. – Дядя!

Он увидел ее и испугался. Улыбка исчезла с его бледного лица. Он быстро сел в машину и с треском захлопнул за собой дверь. Машина тронулась и поехала со двора, пыхнув на Оксану выхлопными газами и обдав грязью из-под колес. Летнее цветастое платье девушки стало мокрым, но она не обратила на это никакого внимания. Девушка побежала за машиной. Ворота стали закрываться. Она подбежала к воротам, но те захлопнулись. Если бы она и успела проскочить, ей бы это не помогло. Но Оксана пока об этом не знала. Пока…

Девушка застучала по воротам своими кулачками.

– Дядя, дяденька, не оставляй меня здесь, – плача кричала она.

Марат и Леандр стояли во дворе и смеялись.

– Дядя! Помоги мне!

– Бедная девочка, – сказала я Татьяне. – Ей будет тяжело.

– Тебе тоже не легче.

– Лучше бы она перестала буянить. Боюсь, Марат отлупит ее как следует.

– Это уж точно…

– Пойду-ка я заберу ее…

– Тогда и тебе достанется, – предупредила Татьяна. Однако до ворот дойти я так и не успела.

– Ну, хватит, блин, с этим представлением, – заорал Марат, терпение которого лопнуло.

Оксана его не слышала. Она продолжала стучать. По всей видимости, Марат боялся, что соседям это не понравится. Решительным шагом он направился к воротам. Я замерла, почувствовала боль во всем теле. Я еще не забыла, как Марат отлупил меня в первый раз. А сейчас он будет бить эту девочку. Я точно знала, что сейчас произойдет. Сначала он схватит ее за волосы и бросит на землю, потом начнет пинать ногами в живот, пока та не потеряет сознание. После этого он изнасилует ее всеми возможными способами. Его грязный член она возьмет в рот без всякого сопротивления. К этому моменту она будет сломлена. И я оказалась права. Однако стоять и смотреть, как этот зверь избивает беззащитного ребенка, было пыткой.

– Прекрати! – закричала я и подбежала к ним. – Прекрати! Отпусти ее!

Радик попытался помешать мне, но я увернулась от него. Не думая ни о чем, я стала лупить Марата кулаками в спину. Он отпустил волосы Оксаны и повернулся ко мне. Я увидела его подернутые кровавым блеском глаза, его желтые зубы, оскаленные, как у пса. Я почувствовала противный запах, исходивший из его рта. Я увидела, как поднялась его рука, но я не отступила.

Потом они начали меня бить – Марат и Радик. Боли я не чувствовала. Я вспоминала про свою звезду Альта-ир. Я доберусь до нее, мне надо только выбраться из тела, оставив его здесь, на Земле. Я больше не нуждаюсь в теле. От него одни унижения, но и умереть сейчас я не могу, иначе эти звери примутся за маленькую девочку Оксану. Она была еще ребенком. Слабым, беззащитным ребенком.

– Ну, теперь хватит, – сказал Марат и сплюнул на меня. Радик последовал его примеру.

– Танька, крыса вонючая! Унеси ее, – зарычал Марат, пнул меня последний раз и ушел. – А ты, срань, поблагодари ее, что тебя не угрохал, – бросил он через плечо Оксане, перед тем как войти в дом.

Ко мне подошла Татьяна и попробовала поднять. Я закашляла кровью. Ноги меня не слушались, я встала на колени и заплакала. Слезы смешивались с дождем и кровью.

– Зачем ты это сделала? – упрекнула меня Татьяна.

– Они же хотели избить ее, – удалось мне выдавить между всхлипываниями.

– А вместо нее они избили тебя. Это что – лучше?

– Она же совсем ребенок, – простонала я. – Понимаешь, ребенок.

– Тебе все равно не спасти ее от битья.

– Я знаю. Но сегодня это удалось.

Опираясь на руку Татьяны, я побрела к бане. Оксана мне не помогала. Она стояла у ворот как вкопанная.

– Наташ, они бы могли тебя убить…

– Ну и что? Я бы избавилась от всего этого.

– Дурочка ты, жить все равно лучше, – вздохнула Татьяна.

В бане она положила меня, как обычно, на матрас и накрыла пледом.

– Достань из холодильника водки, – приказала она Оксане, которая тоже вошла.

Оксана сделала, как ей сказали, и протянула мне большой стакан водки. Я застонала. Пить водку не хотелось.

– За что они ее избили? – спросила Оксана.

– В противном случае они избили бы тебя, – сказала Татьяна. – Она защитила тебя.

– А меня за что бить?

– Чтобы ты перестала задавать глупые вопросы и делала то, что тебе скажут.

– И что же это?

– Ты станешь проституткой, как и мы, – мрачно ответила Татьяна.

– А если я откажусь?

– Ты же видела, что они сделали с Наташей.

В комнате повисла тишина. Я лежала на матрасе и едва могла дышать от боли, теперь она вцепилась в меня мертвой хваткой. Я понимала, что творилось в голове Оксаны. Конечно, она думала о том, есть ли какой-нибудь выход. Самое ужасное состояло в том, что выхода не было. Дальше будет хуже. Скоро появится эта троица – Марат, Радик и Леандр. Они изнасилуют ее по очереди или сразу втроем, а нас вынудят смотреть на это.

Я ошиблась только в одном – кроме наших тюремщиков пришли еще трое. Младшему было сорок, а старшему, вероятно, под шестьдесят. Они были уже пьяными, но с собой притащили спиртное.

– Где тут наша молодая п…? – радостно потер руки Марат. – Хиляй сюда, покажись дяденьке.

– Ни хрена себе, она действительно смачная девка, – сказал старший.

– Я же обещал, – ответил Марат.

– Фирма гарантирует качество, – заржал Радик.

– А мальчиков у вас не водится? – поинтересовался один из них.

– Закажешь, достанем к следующему разу.

– Было бы неплохо…

Меня чуть не вырвало от всего этого.

Оргия продолжалась до полуночи. Оксана плакала и кричала, но этим только больше распаляла насильников. Они ржали, как лошади, и трахали, трахали, трахали… Я тихо плакала в своем углу, лежа на матрасе. Помочь девочке я ничем не могла. Да у меня и не было сил.

В тот вечер были еще клиенты. Их обслуживала Татьяна. Меня не трогали, хотя это было слабым утешением. Я чувствовала себя виноватой в том, что не смогла спасти Оксану.

Глава одиннадцатая

Когда все ушли, я встала с матраса и уселась в кресло рядом с Татьяной. Она сидела молча и курила. Оксана лежала и едва дышала. Татьяна посмотрела на меня и сказала:

– Может, нам помыть ее?

– Это было бы хорошо, – ответила я, вспомнив, как подруги по несчастью мыли меня после первой ночи.

– Ты в силах помочь? – спросила Татьяна.

– Конечно.

Вдвоем мы осторожно подняли Оксану с матраса и потащили в сауну. Она была совсем безжизненной. В сауне мы положили ее на нижнюю полку и начали намыливать. Потом Таня полила ее теплой водой, и мы намыливали ее снова.

Мы ухаживали за Оксаной всю ночь. Сначала она ни на что не реагировала, только время от времени стонала. Глаза ее были открыты, но абсолютно ничего не выражали. Ей было бы лучше, если бы она поплакала или покричала, но она лежала как мертвая. Мы не могли утешить ее, сказать, что скоро все пройдет, как обычно говорят больным. Ничего не пройдет…

Вымыв Оксану, мы завернули ее в простыню и положили на матрас рядом с моим.

Спать я не могла, Татьяна тоже. Мы сидели в креслах, положив ноги на стол, и пили водку. Боль на время отступила – помогли таблетки, которые дала мне Татьяна. В сочетании с водкой они сотворили чудо. Таня курила гашиш.

– Куда, по-твоему, запропастилась Эвелина? – спросила я ее.

– У клиентов она, где ж еще?

– Ее нет уже второй день. Можно ли так долго задержаться у клиента?

– Может, ее отвезли в другой город или в другую страну, – равнодушно пожала плечами Татьяна. – Нам-то какое дело?

– А ты уверена, что с ней все в порядке?

Я удивилась равнодушию Тани. От клиентов нас привозили в тот же день, а Эвелины не было уже два дня, и никто о ней не беспокоился. А если я отброшу здесь копыта? Обо мне кто-нибудь вспомнит? Кому известно, где я нахожусь? Сергею? Но что ему до меня? Он получил свою тысячу баксов и был таков. Может быть, за это время ему удалось продать еще несколько девчонок, у этого подонка все схвачено. Мама? Мама тоже мало заботилась обо мне. Перед моим отъездом из деревни она меня почти не видела. Нашла какого-то мужика, такого же пьяницу, как сама. Они стали жить вместе, так что она, считай, вычеркнула меня из своей жизни. Бабушка… Бабушка, наверное, уже спохватилась. Я не успела сообщить ей, что собиралась ехать в Вильнюс работать в казино, как обещал Сергей. Она не знала, где я и что со мной. Это было ужасно. А теперь меня хотят увезти еще дальше, в Швецию. В холодную Швецию, которая находится где-то на севере и где не было никого, к кому я могла бы обратиться за помощью.

Страшно было ехать в совершенно чужую, незнакомую страну. В Литве говорили по-русски, многие помнили язык еще с советских времен, особенно пожилые, которые в основном и были нашими клиентами. Среди них встречались и русские, которым нравилось болтать с нами на родном языке. А как нам разговаривать с клиентами в Швеции? Я спросила об этом Татьяну, но она проявила полнейшее равнодушие.

– А зачем с ними разговаривать? – сказала она.

– Ну, если тебя попросят о чем-то… Как ты поймешь, чего он хочет?

– Мне это до лампочки, – ответила Татьяна.

– А они тебя отколотят за непонимание.

– Кто знает, как сложится, – философски заметила Татьяна.

– Я этого просто больше не выдержу, – всхлипнула я.

– Чего не выдержишь?

– Кулаков и пинков.

– А-а-а… Но что же делать?

Нет, я не хотела ехать в Швецию. Нужно снова попытаться бежать. Я сидела и размышляла, как это сделать. В конце концов я пришла к мысли, что лучшее решение – обратиться в полицию. Но как до нее добраться?

Как? При наличии сторожевой собаки во дворе, при запертых воротах и с моими сломанными ребрами перепрыгнуть через забор невозможно. К тому же ночи стали холодными. Нет, бежать исключается. Я снова подумала, и внезапно у меня родился план.

– Когда мы едем в Швецию? – спросила я у Татьяны.

– Может быть, завтра.

– А как ты думаешь, на чем мы поедем?

– Откуда я знаю? Вероятно, на пароходе.

– На пароходе? – удивилась я.

– Ну да. На пароходе или на пароме по Балтийскому морю.

– А-а-а… – разочарованно протянула я. Было бы лучше, если бы нас отправили самолетом. Как я представляла, в аэропорту можно было удрать и добежать до полиции. С парохода удрать сложнее.

– А ты уверена, что мы поплывем морем? – снова спросила я Татьяну.

– Эвелина рассказывала, что в Финляндию они плыли на пароме, а оттуда ехали в Швецию на машине. Она говорила, что там было много клиентов и все здорово платили.

Мы помолчали некоторое время. Я курила и думала. Хорошо, пусть мы поплывем на пароме, все равно будет шанс сбежать. На каком-то этапе появятся пограничники. Вряд ли нас повезут в Швецию нелегально. В таком случае можно будет обратиться к ним. К тому же паспорта у нас липовые. Вот было бы здорово, если Марата и его дружков схватят при въезде в страну! Я вспомнила, как это происходило в кино. Полиции всегда удавалось взять преступников. Не отпустят же они Марата, если я настучу на него? Но рассказывать Татьяне о том, что я собираюсь выдать Марата, было опасно.

И все-таки я решила частично посвятить Таню в свои планы. Бежать в одиночку было рискованно. Мне нужна была помощь со стороны надежного человека. На Татьяну, хоть и с некоторой натяжкой, я могла надеяться, а на Оксану – нет. Она была еще слишком мала и неопытна. Она могла выдать меня, если ее начнут бить, а вот Таня – я надеялась на это – меня не выдаст. Кроме того, я вообще не знала, поедет ли Оксана с нами. Скорее всего, ее оставят здесь.

– Тань, я думаю сбежать, – призналась я.

– Ну и дура, ты уже пробовала пару раз, и что?

– А ты хочешь ишачить на них до конца своей жизни? – удивилась я.

– Ну, мы им не понадобимся, когда постареем, – отмахнулась она. – Глядишь, нас и отпустят.

– Ты так считаешь? – Я с удивлением взглянула на подругу – неужели она так наивна?

Татьяна между тем продолжила:

– Не будут же они держать нас целую вечность! Для них это накладно – сама слышала, о чем в магазине говорили. А свежих девочек они всегда достанут.

– А тебе не приходило в голову, что они боятся, что мы пойдем и расскажем все в полиции?

– Чего, чего? – удивилась Татьяна.

– Выдадим их – вот чего! – рассердилась я.

– А я не собираюсь идти в полицию. Все равно потом меня найдут. Нет, я буду помалкивать в тряпочку.

– Да? А я вот не собираюсь молчать.

– Поступай как знаешь, – нахмурилась Татьяна. – Но я тебе не советую брыкаться.

– Тань, я бы на твоем месте не строила иллюзий.

– Ты от меня ничем не отличаешься.

– Погоди, не перебивай. Эти звери скорее попытаются отделаться от нас, чем мирно отпустить, – сказала я.

– Ты думаешь, они нас убьют?

– Убьют, не убьют, но перепродать другим могут.

– Какая разница, кто будет нашим хозяином: Марат или какой-нибудь другой? В любом случае ты должна будешь работать на своего сутенера.

– Я просто думаю, что в любом случае не выдержу больше.

– Ну, я видела старых баб, которые работали на улицах Москвы. Им было тридцать – тридцать пять лет… Выдержали же.

– Но я не хочу быть проституткой…

Меня одолели сомнения. Тот ли Татьяна человек, который в состоянии поддержать меня? Кажется, она лишена всякой воли к сопротивлению. Сколько времени она находится тут? Несколько месяцев? Неужели можно стать рабыней за такое короткое время? Я имею в виду – обрести рабскую психологию. Потом я подумала о себе самой. Что станет со мной, если мне не удастся сбежать? Я стану как она? Я буду зависимой от гашиша? Или я предпочту более сильные наркотики, чтобы заглушить все чувства? Мне стало страшно. А что, если я буду вынуждена вариться в этом дерьме годами?

Мне и раньше приходилось читать истории о продаже людей в рабство, но я подумать не могла, что такое может случиться со мной. Я даже полагала, что газетчики дают волю воображению. Какое такое рабство в наше время? И вот теперь я сама сижу в этой бане, где меня каждый день избивают и насилуют…

Нет, я ни за что тут не останусь, мне надо отсюда бежать. Татьяна, конечно, ненадежна, но у меня нет выхода. Пусть полуправдой, но я должна склонить ее к помощи.

– Таня, я боюсь… Что с нами будет в Швеции?

– То же, что и здесь. Нас будут продавать клиентам. Со всеми вытекающими… – Татьяна захихикала.

– Тань, они убьют нас, разрежут на кусочки и бросят в море. И никто не станет нас искать. Никто!

Татьяна посмотрела на меня через сигаретный дым. В ее глазах я увидела сомнение. Теперь она, кажется, стала понимать, что будущее сулит нам опасность.

– Они же не убийцы, они просто сутенеры, – растерянно проговорила она.

– Да что ты о них знаешь?

– Вообще-то, ничего. А ты?

– Еще меньше. Эвелина вот исчезла. Где она? Татьяна дрожащей рукой погасила сигарету.

– Что же нам делать?

– Надо пойти в полицию и обо всем рассказать.

– Что? В полицию? Никогда!

– Почему бы и нет? – удивилась я.

– Забудь! Здесь полиция такая же продажная, как везде.

Странно, что она не спросила, как я собираюсь добраться до полиции. Ну и пусть, так даже лучше. Прежде я должна внушить ей, что полиция не опаснее Марата. Если нас и посадят в тюрьму за переход границы по фальшивым паспортам, все равно это менее опасно, нежели ехать в чужую страну к чужим сутенерам. Главное, чтобы Татьяна перестала бояться полиции, как перестала бояться я, при этом условии мне будет легче предпринять следующий шаг.

– Полиция не может быть продажной, ведь это все-таки Европа!

– Ха-ха, Европа! – засмеялась Татьяна. – Литва тоже Европа. Вспомни дядьку, который привез тебя сюда, когда ты убежала в первый раз, – думаешь, он один знает о том, чем занимается Леандр? Да все знают, и все молчат. Ты думаешь, у этих зверей нет контакта с полицией? В Москве, где я работала, все сутенеры были в контакте с милицией. Менты трахали нас бесплатно. А ты болтаешь тут о Европе! Всем мужикам нужно только одно: дырку для своего члена! И им неважно, чья эта дырка.

Татьяна достала еще одну сигарету и задымила как паровоз. Я молчала и думала. Теперь я стала сомневаться в успешном осуществлении своего плана. Но попробовать все же надо.

– Тань, ты же видела, как они обращаются с ребенком, с Оксаной? Мы должны остановить их! – горячо зашептала я.

– Она не единственная. Переживет как-нибудь.

– Да, я знаю, я видела детей, занимающихся проституцией, в Питере… – Заметь, Марата там не было. Значит, это повсеместное явление.

– Но нельзя же использовать детей!

– Наташа, этого не изменить. Всегда найдутся мужики, которым нравятся дети… И есть дети, которые зарабатывают на этом деньги. У них, может быть, нет другого способа выжить.

– Но это же преступно! – сердито зашептала я. Мне не хотелось, чтобы Оксана нас услышала.

– Может быть… Но Марат и его дружки только посредники…

– Речь идет не о посредниках! Они же используют этих детей! – Я потеряла самообладание и повысила голос.

– Не кричи, – сказала Татьяна, – а то разбудишь наше дитё. Оксане надо отдохнуть. Так ей будет лучше.

– Таня, ну почему мир такой злой? – спросила я и заплакала, посмотрев на Оксану, которая спала в углу. Она действительно выглядела ребенком – свернулась клубочком под одеялом так, что ее почти не было видно. Что с ней станет, когда мы уедем? Кто ее поддержит, кто поможет ей?

– Наташ, тебе самой нужно было мозги включить, прежде чем ты сиганула в машину к Сергею, – с горечью произнесла Татьяна.

– Да, я дура, я знаю.

– Дура, вот именно. А я вот сама захотела стать проституткой.

– Ну, – возразила я, – захотела – это не совсем так. Тебя нельзя за это упрекать. Тебя жизнь заставила, не правда ли? Ты сама продавала свое тело и получала за это деньги. Но здесь ты ничего не получаешь. Только трепки!

– Здесь у меня есть еда и крыша над головой. Это лучше, чем ничего.

– Ты хочешь сказать, тебе тут нравится?

– Я ничего не хочу сказать! – негодующе ответила Таня.

После этого некоторое время она сидела молча. Ее можно было понять: она знала, если сбежишь и тебя поймают, последствия будут еще хуже прежних. Эти звери могут забить до смерти.

Я вздохнула. Действие болеутоляющих таблеток прекращалось, и боль снова напомнила о себе. Эти гады бьют главным образом по почкам, чтобы не оставлять следов. И по животу. Лицо они не трогают. Какому клиенту понравится проститутка с фингалом под глазом?

– Может, ты и права… – вдруг произнесла Татьяна. – Хотя… Ох, не знаю, что из этого получится…

Услышав это, я возликовала. Таня на моей стороне. Это означало, что нам, возможно, все удастся и я наконец окажусь на свободе! Или умру…

Татьяна подтвердила мои опасения:

– Они нас убьют, если что-то не сработает…

– Ты же сама говорила, что они не убийцы, а всего лишь сутенеры.

– Ммм…– промычала она с сомнением.

– Таня, нельзя сдаваться! Никогда. Ты в проигрыше в ту же секунду, как только сдашься. Надо бороться.

– Это ты начиталась книжек про пионеров и революционеров, а я другая. Я… я обыкновенная блядь.

– Ты не блядь, – возразила я. – Ты человек. Никогда не называй себя так.

– Я – человек? Ха-ха!

– Да, ты. И я, и Оксана. И, само собой, Эвелина. Если она еще живая.

– Вот Эвелинка-то точно блядь, – сказала Татьяна и нахмурилась. – Да и я тоже.

– Почему ты так плохо о себе думаешь?

– Я сама себя довела до такого. Я хотела денег, лучшей жизни…

– Вот именно. Ты хотела жить лучше! И этого хотят все.

Татьяна серьезно посмотрела на меня и погасила сигарету, потом ее взгляд обратился вовнутрь. Возможно, она впервые задумалась о том, что можно жить другой жизнью, отличной от той, какой она жила.

– Да, Наташ, все хотят жить лучше, – заявила она некоторое время спустя. – Конечно, ты права.

– Тебе здесь нравится?

– Это ты по поводу того, что меня здесь кормят и есть крыша над головой? Знаешь, в Москве, когда я стояла и мерзла на улице, я чувствовала себя свободной. Я сама решала, выходить мне на работу или нет. Да, у меня был сутенер, но с ним можно было договориться. И деньги у меня были. Я даже могла понемногу откладывать…

Я искренне жалела Татьяну. Я видела иногда, как она украдкой всхлипывает. В такие минуты она, наверное, думала о своем братишке, которого не видела уже тысячу лет и который понятия не имел, чем занимается его сестра. Проституткой она стала из-за него, она хотела создать для брата семью, она хотела забрать его из детдома, где с ним плохо обращались, где его били так же, как и нас здесь.

– Слушай, может, нам дадут немного денег в Швеции? – с надеждой в голосе вдруг спросила она.

– Наивная ты! – не выдержала я.

– Но ведь Эвелина говорила, что в Европе хорошо платят.

– Что ты заладила: Эвелина, Эвелина! Она работает на Марата. А мы с тобой – рабыни. И это большая разница.

– Сучка она!

В голосе Татьяны я услышала зависть. Вот ведь странный человек… Завидует Эвелине, которой повезло чуть больше, чем ей. Было бы чему завидовать! По сути, Эвелина была такой же рабыней, как и мы. Ее сутенер Марат распоряжался ее телом. Те двенадцать долларов, что он ей платил, – разве это деньги? Когда я сказала, что между ней и нами существует большая разница, я просто хотела склонить Татьяну к побегу. Как мне показалось, кое-чего я уже достигла. Но так ли это? На всякий случай я решила прощупать почву.

– Ладно, посмотрим еще, как будет в Швеции, – сказала я.

– Может, нам там удастся подзаработать деньжат! – обрадовалась Татьяна.

Ну вот, все ясно: она не борец. Я могу надеяться только на себя. Я должна. Что бы со мной ни случилось, в Швецию я не поеду.

Сухо пожелав Татьяне спокойной ночи, я легла на матрас в своем углу. В эту ночь мне приснилась бабушка. Она принесла мне глиняный кувшин, полный парного молока, и краюху свежего хлеба. Я села на деревянную скамейку перед нашим домом, стала есть хлеб, запивая его молоком. Я болтала ногами, и мои ноги не доставали до земли, потому что я была еще маленькая. Маленькая девочка пяти лет. Я была счастлива и смеялась. Я смеялась, а бабушка щипала меня за щеки и тоже улыбалась.

Глава двенадцатая

Разбудил меня громкий стук. Я открыла глаза. В дверях стоял Радик и колотил по двери кулаком. Вообще-то нас редко кто будил. Если быть точной, то произошло это всего один раз, когда три дня назад уехала Эвелина. Тогда Радик так же стоял на пороге и колотил кулаком в дверь. Потом он крикнул Эвелине, чтобы она через пятнадцать минут была готова. Эвелина собралась и уехала с Маратом на машине. Марат в тот же вечер вернулся, но без Эвелины. Мысль о том, что же с ней случилось, не оставляла меня все это время, и теперь я забеспокоилась с удвоенной силой.

Может, сегодня настала моя очередь исчезнуть? Сердце отчаянно запрыгало в груди, от страха я покрылась испариной.

– Ты и ты, – произнес Радик, показывая рукой на меня и Татьяну, – будьте готовы через час. Упакуйте всю одежду. Постельное белье тоже. Мы поедем.

Задавать вопросы было бесполезно, возражать тем более – в этом случае взбучка была гарантирована. Я встала с матраса – боль от побоев теперь была моим перманентным состоянием. Двигаться приходилось осторожно, без резких движений. Сначала я сложила плед, потом простыню и засунула их в чемодан. Потом пошла в туалет.

Ходить в туалет было для меня мучением. Каждый раз из ануса шла кровь. Я кусала губы, чтобы не закричать, но иногда не сдерживала крика. В этот раз крови было еще больше: у меня начались месячные. На пять дней раньше срока, но я все равно обрадовалась. Может быть, таким образом удастся избавиться от клиентов? Может быть, меня оставят в покое хоть на несколько дней? К тому же месячные говорили о том, что я не забеременела, и это было главное. Не хватало еще забеременеть! Одна только мысль об этом приводила меня в ужас. Что мне тогда делать?

– Наташа, – закричала Татьяна. – Ты что там делаешь?

– Что надо, то и делаю.

– Давай поторапливайся, а то не успеем.

– Подожди, мне нужно больше времени, – прокричала я в ответ. – У меня месячные!

– Все равно шевелись! Мне тоже надо привести себя в порядок! – В ее голосе почему-то слышалась злость.

Все мои вещи лежали в чемодане. В сущности, я и не вытаскивала их оттуда ни разу. Татьяна, когда я уходила в туалет, еще собиралась. На ее матрасе валялась куча трусов и топов. Но теперь она уже почти все упаковала. Осталась только пара джинсов, которые никак не хотели влезать, и Татьяна по этому поводу громко чертыхалась. Я поняла, что она боится ехать, так же как и я. В этом и была причина ее нервозности.

– Эти чертовы джинсы!

– Тань, иди и помойся. Я упакую твой чемодан, – предложила я.

Такой расстроенной я видела ее впервые. Обычно она ко всему была безразлична. Она почти не разговаривала, ела немного и чаще всего сидела в кресле, скуривая сигареты одну за другой. Теперь она впала в истерику.

Я подошла к ней и взяла джинсы из ее рук. Все в чемодане у нее лежало комом.

– Давай я все-таки переложу твои вещи, – твердо сказала я. – Иди мойся.

Она с благодарностью посмотрела на меня и тут же исчезла за дверью. Я слышала, как плеск воды заглушал ее всхлипывания.

– Вы куда собрались? – спросила Оксана, сидя на матрасе.

– Не знаю еще.

– Вы уезжаете?

– Вероятно.

– А куда?

– Нам говорили, что в Швецию, но на самом деле я не знаю куда.

– А вы надолго? – расстроилась Оксана.

– Откуда мне знать, девочка! Я ничего не знаю.

– А что я буду делать без вас?

Я не ответила. Я опасалась за нее. Но я не хотела показывать этого. В глазах щипало, но плакать было нельзя, потому что это могло испугать ее еще больше.

Оксана напоминала маленького птенца, завернутого в плед. Рыжие волосы растрепались, губы вздулись, глаза полны страха и боли. Страх был хуже боли. Из-за страха я не могла сопротивляться, когда меня изнасиловали в первый раз, страх парализовывал меня и в последующие дни. Однажды один клиент пожаловался на меня Марату, и тот тут же избил меня. Меня били практически каждый день, но все равно я каждый раз боялась этого. Страх превращает человека в раба, страх убивает все другие чувства, кроме одного: волю к тому, чтобы выжить. Выжить в надежде, что унижения когда-нибудь кончатся. Я – надеялась. Я знала, что рано или поздно мои страдания подойдут к концу. Не могут же они длиться вечно!

Я не знала, что ответить Оксане. Я стояла и упаковывала Татьянины вещи, аккуратно складывая их в чемодан. Каждую вещь я разглаживала руками. Я делала это механически, как привыкла обращаться со своей одеждой. В общежитии в Петербурге не было утюга, а ходить в неглаженой одежде было неудобно. Бабушка говорила, что нет ничего хуже неряшливой женщины и неза-стеленной кровати. Я вспомнила о ее белом, ручной вязки покрывале и белоснежных простынях и тяжело вздохнула. Чем теперь занимается бабушка? Вспоминает ли она обо мне?

Чтобы не разреветься, я прогнала мысль о бабушке и продолжила укладывать вещи Татьяны. Радик сказал, чтобы мы взяли с собой постельное белье. Я сняла с матраса Танину простыню и сложила ее. Под простыней лежал старый конверт. Я присела на корточки и открыла его. В конверте находилась фотография – кажется, семейная: маленькая девочка, мама, папа и мальчик на руках у отца. В девочке я узнала Татьяну. Как трогательно она выглядела с большими бантами в косичках! А мальчик был конечно же ее братом – тем самым, которого она хотела своим телом вызволить из детского дома, где его третировали.

– Так надолго вы уезжаете? – прервала мои мысли Оксана.

Я закрыла чемодан и обернулась к ней. Она по-прежнему сидела на матрасе.

– Маленькая моя…

Я подошла и села рядом. Я обняла ее за плечи, и она прижалась ко мне головой. Я не знала, что ей сказать. Я и в самом деле не знала, куда и насколько мы едем. Я не знала, вернемся ли мы вообще. Я ничего не знала. Я не распоряжалась своей жизнью. Я принадлежала сутенерам. Нет, не я – мое тело.

Оксана всхлипнула. На ум не приходило ни одного слова, которое могло бы ей помочь. Но я чувствовала необходимость сказать ей, что с ней могло случиться.

– Может быть, мы и вернемся, но я не уверена…

– Но куда вы едете?

– Я же сказала, возможно, в Швецию.

– А куда в Швецию?

– Вот это мне неизвестно.

– А вы не можете меня взять с собой? Я боюсь оставаться тут одна…

– От нас это не зависит…

– А от кого?

Глупая девочка… Она и сама могла догадаться, кто тут командует, но я понимала, что она хотела услышать это от меня. Я должна была подтвердить то, чего она боялась.

– Марат, Радик и Леандр, – ответила я со вздохом.

– А почему они командуют?

– Они сутенеры, зарабатывают деньги на том, что продают нас клиентам.

– Но я не хочу заниматься этим, – вскинула голову Оксана.

– Я тоже… Но… – Я замолчала. Мне нужно было подумать, как точнее выразиться: – Я была продана им… И тебя тоже продали…

– Нет!

Несмотря на наши разъяснения, она не хотела верить в свершившееся. Ей еще хуже, чем мне, подумала я. Меня продал Сергей, которого я, собственно, не знала. А ее продал собственный дядя, близкий родственник, который видел, как она росла. Возможно также, что после вчерашнего потрясения она просто забыла, что мы ей говорили. Придется объяснять все заново.

– Твой дядя, по-видимому, получил за тебя большие деньги, – сказала я. – Вероятно, тысячу долларов.

– Ты врешь. Он обещал найти для меня работу, чтобы я смогла купить маме лекарства.

– Я тоже верила, что буду работать в казино, а попала сюда. И никаких денег мне тут не платят.

– Они обманули дядю, эти гады! Я пожалуюсь на них в милицию!

Конечно, дядя отлично знал, куда и для чего он продал Оксану, подумала я. Иначе бы он не сбежал со двора, как последняя крыса. Он сделал это намеренно. На Украине, откуда Оксана родом, тысяча долларов – это огромная сумма. После того, что я пережила, я ничуть не удивляюсь тому, что люди за деньги могут пойти на какое угодно преступление. Даже на продажу собственной племянницы.

– Радик – тот, который маленького роста, – добрый. Вернее, добрее других. Он обычно не бьет. Держись к нему поближе. Может быть, Марат и Леандр уедут с нами, а Радик останется здесь.

В этом я и сама не была уверена. Я только слышала, как они болтали между собой на литовском. Я разобрала слова «Швеция», «нет», «да» и их имена. Из этого я сделала вывод, что Радик, скорее всего, с нами не поедет. В этом случае Оксане, считай, повезло. Радик все-таки был самый спокойный из них. А я со своей стороны постараюсь побыстрей связаться с полицией. Глядя на Оксану, я все больше утверждалась в мысли, что приняла правильное решение. В конце концов, этого птенчика надо спасать. Было также важно объяснить девочке, чтобы она не бузила так открыто, как я. Если она попытается сбежать, ее будут бить, как били меня. И еще вопрос, выживет ли она после побоев. Главное для нее – выжить и не сломаться, пока я не приведу свой план в исполнение.

– Я скоро вернусь и… буду помогать тебе оттуда, – пообещала я и обняла Оксану за плечи. – Верь мне.

Если не умру раньше, подумала я про себя. Если мой план удастся. Если я не попаду в тюрьму за нелегальный въезд в страну. «Если» было очень много, но о них я не хотела рассказывать Оксане. Чтобы выжить, ей нужна была надежда. Надежда должна оставаться всегда. Я знала, как это нелегко, но мысли должны иметь другое направление. Позитивное, что ли… Нельзя зацикливаться на унижениях. Мне, например, очень помогало думать о бабушке, а у Татьяны был маленький брат. Оксане тоже нужно иметь кого-то или что-то, чтобы об этом вспоминать. Причем вспоминать она должна не только о больной раком матери – от этого ей станет только еще хуже. Пусть лучше думает о том, что я либо вернусь обратно, либо буду помогать ей оттуда. Рано или поздно все будет хорошо.

– Я тебе верю, – тихо сказала Оксана.

– И еще. Всегда закрывай глаза, не смотри им в глаза.

– Кому?

– Мужикам – кому же еще! Клиентам.

Я вздохнула. Я хотела сказать «насильникам», но сдержалась. Ни к чему это. Оксана только еще больше испугается, а страх делу не помощник.

– Знаешь, есть много мужиков с гадкими фантазиями, – продолжала я. – Постарайся не думать об этом. Постарайся выбросить их из головы.

– Какие такие фантазии?

– Есть мужчины, которым хочется только одного – секса.

– И что же мне делать?

– Тебе ничего не надо делать. Просто постарайся потом все это забыть.

– А можно ли это забыть?

– Надо попытаться.

Я вздохнула, потому что была уверена, что такого забыть нельзя. Каждый раз, когда Марат бросал на меня свой тяжелый взгляд, страх разгорался во мне с новой силой. Более того, за последнее время он вырос до чудовищных размеров, что бы я ни говорила и как бы я ни хорохорилась. Страх вытеснил все чувства, какие у меня были, и я не была уверена до конца, что когда-нибудь смогу вернуться к нормальной жизни.

Днем раньше, когда Марат хотел поколотить Оксану, я думала, что я поборола страх, но это длилось недолго. Вечером страх снова дал о себе знать. Однако я могла дать Оксане хороший совет – научить ее тому, что я усвоила на собственном опыте.

– Поняла? Не смотри им в глаза…

– Ты уже говорила, – напомнила Оксана.

Я ничего не ответила. Останься мы здесь, я бы не смогла защитить ее. И все же я была рада, что мы поговорили.

– Наташка, ты веришь, что твоя проповедь ей поможет? – спросила Татьяна, появившаяся в предбаннике.

– Да, верю, – ответила я просто.

– Все это слова, пустая болтовня. «Не смотри им в глаза», – передразнила она меня. – Жди меня! Просто смешно!

Может, это и было смешно! Но как вылечить раны, сидящие глубоко в каждой из нас?

Мой доктор-психолог пытается объяснить поведение Марата дурным прошлым.

– Его, может быть, бил отец, – сказала она мне. – Или еще хуже: не исключено, что он был объектом сексуального насилия.

Но мне-то не легче от того, что он страдал в детстве. Какой толк в том, чтобы смотреть на мужчин другими глазами? Увидеть в мужчине достойную сожаления жертву? Какая же он жертва, если ежедневно брал меня силой и избивал?

– Если простить сердцем, можно понять и умом, – сказала мне докторша.

Это было похоже на строку из Библии. Я не верю в Бога и не думаю, что Марат или Радик верят в Него. Бабушка иногда рассказывала мне о Библии, но сама она никогда ее не читала. И она не ходила в церковь. Да и церкви-то поблизости не было. При советской власти все церкви разрушили. Те, что остались, использовали как склады. В них хранили картошку. В Петербурге были церкви, но ездить туда было слишком далеко. Правда, лет пять назад в соседней деревне построили храм, чьи золоченые купола только подчеркивали убожество прилегающих к нему домов, но бабушка туда не ходила.

– Кто-то же должен за коровами присмотреть, – ворчала она, когда я поинтересовалась, почему она ни разу не была на службе.

Тем не менее у нас в доме была пара икон, которые достались бабушке от соседки. Они стояли на полке в кухне. И еще бабушка всегда красила яйца и пекла куличи на Пасху. Мне нравились куличи и нравилось красить яйца. Когда мы готовились к Пасхе, бабушка рассказывала мне о рае и аде, об Адаме и Еве, об Иисусе и его Отце. Только я никак не могла взять в толк, почему Отец заставил страдать своего Сына на кресте, почему Он не помешал этому. Бабушка тоже не могла дать мне ответ. Я спрашивала ее, знала ли она еще какие-нибудь истории про Иисуса, но она отвечала отрицательно. Она знала только, что Иисус учил людей прощать друг друга и не делать друг другу зла.

Как я поняла, в Бога бабушка не верила. И я тоже не верю. Я не могу простить людей, которые сделали мне больно, которые видели во мне только тело, на котором они могли зарабатывать деньги. Я не такая добрая, как Христос, и не могу простить тех, кто меня унижал.

– Никогда, – сказала я докторше. – Никогда. Никогда я их не прощу. Если бы я была немного сильней физически, я бы отрезала их грязные члены и засунула им в задницу!

После моей вспышки докторша долго сидела и не знала, что сказать. Потом она сказала нечто такое, что я не могу забыть. Она сказала:

– Именно это делает нас, людей, похожими на Марата.

– Что именно?

– Гнев и желание мести. – Она посмотрела мне в глаза: – Ты хочешь быть такой же, как Марат?

Я не ответила. Я вообще ничего не хотела. Я хотела только, чтобы меня оставили в покое. У меня не было больше сил бороться. Я сидела в своей комнате в дурдоме, уставившись на вышитое вручную покрывало, похожее на бабушкино, и плакала. Я не хотела вспоминать, но воспоминания приходили сами.

Я помню, как провалился мой план обратиться в полицию. Я помню, как горько мне было, когда я оказалась на борту парома, плывущего в Швецию. Я лежала на кровати, утопив голову в подушку, и плакала. Простыня в каюте была чистой и белой, как снег, и приятно пахла. Как будто я очутилась в раю после вонючей бани но это ощущение мне нисколечко не помогло. Я впала в истерику.

Я хотела заявить на КПП о том, что паспорт не мой и что меня зовут вовсе не Надей Ковалевой. Но я не сделала этого. Я просто испугалась. Именно в тот момент, когда полицейский сравнивал мою внешность с фотографией в паспорте, я так испугалась, что не смогла произнести ни слова. Я стояла и улыбалась как дура, как полная дебилка. Страх, который я пыталась подавить в себе все время, пока мы ехали на морской вокзал, вылез из желудка и начал снова расти. Он рос и рос и заполнил все мое существо. У меня даже колени дрожали, так мне было страшно.

Полицейский спросил меня о чем-то по-литовски, но я не поняла. Тогда он снова посмотрел в паспорт и спросил на русском языке:

– Ты едешь только в Швецию или проследуешь дальше?

– Нет, – удалось мне выдавить из себя.

Он закрыл паспорт и отдал его мне. Я стояла и смотрела на него.

– Приятного путешествия, – сказал он и нажал на кнопку. Калитка открылась, и я оказалась на пароме.

Я не хотела идти, мне хотелось крикнуть, что у меня чужой паспорт, что меня продали в рабство, что я не хочу быть проституткой…

Но я промолчала. Я стояла на полусогнутых ногах и смотрела на полицейского. Не выпускай меня, помоги! – рвался из меня крик, но его никто не услышал.

Я положила паспорт в карман и послушно пошла в направлении нового ада. За мной следовала Татьяна потом Радик, с нами поехал все-таки он. Марат ждал нас на палубе.

– Ты опять бузишь, паршивая сволочь, – прошипел он. – Смотри, вышвырну ночью с палубы! В море тебя точно никто не найдет!

Я знала, что он может это сделать. Это не было пустой угрозой.

Глава тринадцатая

Двигатели судна работали ритмично, выбивая под нами в такт: Шве-ци-я, Шве-ци-я. Я сидела на койке и думала о том, что нас ждет в будущем. Мы плыли из Клайпеды в Карлсхамн, небольшой город на юге Швеции. Об этом сообщала брошюра, лежавшая на столе. Я полистала ее. Из брошюры я поняла, что мы должны прибыть туда утром. Всю ночь нам, по всей видимости, предстояло работать. Когда мы в сопровождении Марата шли в каюту на нижней палубе, на нас с Татьяной бросали похотливые взгляды дальнобойщики.

Я чувствовала себя усталой, выжатой как лимон и голодной. Я так устала, что не могла пошевелиться, а только сидела на койке, подобрав под себя ноги. К тому же я заболела морской болезнью.

Шве-ци-я, Шве-ци-я, стучали моторы, нагоняя на меня дремоту.

Дверь каюты открылась. В дверях стоял Марат и ухмылялся. Он смотрел на Татьяну. Таня сидела на своей койке и наводила марафет. Из обычной девчонки она превращалась в типичную проститутку. Темные тени наложенные на веки, делали ее глаза какими-то рысьими. Она взглянула на Марата и скривила накрашенные губы. Помады было столько, что губы казались грязными.

Марат перевел взгляд на меня, и я почувствовала, как внутри меня все сжалось. К счастью, я уже успела привести себя в порядок, иначе получила бы выволочку. Но мои нос и глаза свидетельствовали о том, что я плакала. Нос распух и покраснел, глаза тоже были красными.

– Ты чего расселась, блин, – зашипел на меня Марат, закрывая дверь.

– У меня месячные, – попыталась объяснить я и тут же получила пощечину.

– Да мне это по херу! Ты что, сука гребаная, возомнила себя в шикарном круизе? Пойдешь работать!

Татьяна продолжала краситься, не обращая внимания на эту сцену.

– А ты, так и быть, перекусишь сегодня за шведским столом, – повернулся к ней Марат.

Татьяна улыбнулась ему:

– А Наташа?

– А твоя Наташа будет хавать один хлеб!

Я сжалась, испугавшись, что Марат сейчас начнет меня избивать.

– Эй ты, – обратился он ко мне, – не забудь раскрасить свой поганый фейс! Ясно?

– Да, – закивала я.

– Готовьтесь, скоро приду, – сказал он и вышел. Татьяна сняла с себя футболку и натянула обтягивающую короткую юбку, а к ней – ярко-красный топ.

Я вздохнула и принялась краситься. Надо было успеть, пока Марат окончательно не рассвирепел. В лучшем случае он наградит меня ударом кулака в живот. В худшем – поставит на четвереньки и будет пинать ногой в живот. Это было страшно больно.

Дешевую косметику мы приобрели в Вильнюсе. Татьяна выбрала все по своему вкусу. Помада и тени были вызывающе яркими. Я не умела краситься, но от меня и не требовалось этого умения. Мне хотелось выглядеть как можно хуже, чтобы отпугнуть от себя клиентов. Через пять минут из зеркала на меня смотрела настоящая проститутка…

Я заплакала.

– Не плачь, – сказала Татьяна. – Ты сегодня в порядке. Марат посмотрит на тебя и, возможно, позволит поесть.

– Неужели ты не понимаешь, что я не хочу есть! – закричала я сквозь слезы.

– Не плачь, тушь потечет, – испугалась Татьяна. – Кончай реветь!

– А мне наплевать!

– Смотри, скоро появится Марат.

– А мне все до лампочки! – рыдала я.

– Пожалуйста, Наташа, перестань, – попросила Татьяна.

Она пошла в туалет, принесла рулон туалетной бумаги и подала его мне. Я оторвала большой кусок мягкой бумаги и стала вытирать глаза. Но от этого стало только хуже. В глазах щипало, краска размазались по всему лицу.

– Погоди, я помогу, – сказала Татьяна.

Она окунула кусочек бумаги в воду и начала осторожно протирать мое лицо.

– Вот будет, если Марат увидит такое. Он тебя убьет!

– Это было бы к лучшему, – всхлипнула я.

– Нет, – возразила Татьяна. – Все скоро устаканится, вот увидишь, – утешала она меня.

– Устаканится? – Я отвела ее руку в сторону и с удивлением посмотрела на нее.

– Вот именно. Правда, будет лучше.

– Ты считаешь, что…

«Может, Татьяна все же согласится бежать со мной?» – почему-то подумала я. Как же я обрадовалась. Не так уж и много надо человеку, чтобы почувствовать себя счастливым. Кусочек надежды, прикосновение руки…

– Нам теперь будет лучше, – повторила Татьяна.

– Теперь?

Сердце оборвалось. Ничего не изменится. Татьяна и не думала бежать. Ее мысли были заняты совсем другим.

– Наташ, наверное, нам в Швеции будут платить, – сказала она.

– Так ты это имела в виду?

– Получать деньги – что же в этом плохого? – произнесла она непонимающе.

В ответ я только застонала. Как же ей объяснить, что я не хочу быть проституткой? Не хочу! А Татьяна продолжала щебетать:

– Я смогу зарабатывать по пятьдесят – сто долларов в день, если постараюсь. За десять дней – это почти тысяча, а за сто – целых десять тысяч! За год я смогу скопить на небольшую квартирку! О, я буду счастлива!

Я с изумлением смотрела на нее: как можно быть такой тупой и верить, что ты заработаешь на квартиру? Если бы все было так просто, проституция считалась бы престижным занятием.

– Тань, неужели ты думаешь, что Марат будет давать тебе деньги? Да он их лучше себе возьмет, – я попыталась охладить ее энтузиазм.

– Насколько я знаю, сутенеры берут себе только половину денег, а остальное ты можешь оставить себе. Во всяком случае, так было в Москве, – ответила она.

– Что-то ты в Литве денег не получала…

Я и не заметила, как мы перешли к обсуждению вопроса об оплате нашего труда. Это было противно. Как я могла? Меня вынудили заниматься проституцией, а я как последняя блядь сижу и разглагольствую тут о деньгах. А в чем, собственно, разница между блядью и проституткой? Блядь – это самая последняя стадия унижения, а проститутка – это профессия?

Я вспомнила об одной книге какого-то классика, которого мы проходили в девятом классе школы. Классик описывал бордель, в котором жили проститутки, или девочки, как их называл писатель. Он, может, и жалел девочек, описывая, как они попали в бордель, а я нет. Я считала, что они сами виноваты, хотя многие были вынуждены работать в борделе, после того как оступились в жизни, забеременели или совершили еще какой-нибудь проступок. И судьба героини меня тогда волновала мало. Она была продана в бордель своим женихом, занятие которого состояло в том, чтобы покупать девушек в одном борделе и продавать в другой. Он был такой жадный, что не мог удержаться от того, чтобы не продать свою невесту, когда ему предложили за нее хорошую цену. Учительница объяснила нам, что женщины в царской России были полностью бесправны. Тогда я не подозревала, что меня ожидает та же участь, хотя Россия теперь не царская, а демократическая. Меня обманул Сергей, или как его там звать, и продал Марату. О, как я его ненавидела и как ненавидела теперь всех мужчин! Эти козлы пыхтят во время полового акта, стонут и пускают слюни от удовольствия… Меня до сих пор трясет при одной только мысли об этом.

– Когда ты выздоровеешь, ты все это забудешь и пойдешь дальше, – сказала мне докторша.

– Как так?

– Ты все это отбросишь.

– Это красивые слова, и только.

– Ты не должна винить себя, Наташа. Это не твоя вина, что ты попала в лапы к сутенерам.

– Я могла сопротивляться до последнего, но я этого не сделала. Я нисколько не сопротивлялась, когда меня трахали.

– Но ты и не могла сопротивляться, – сказала докторша.

– В полиции говорят, что могла.

– Ты имеешь в виду шведскую полицию, которая допрашивала тебя?

– Да.

Я вспомнила, как унизительно было отвечать на вопросы. Еще хуже было, что рядом находился переводчик-мужчина, который переводил со шведского. Если бы на его месте была женщина, возможно, мне было бы легче. Она бы лучше поняла бы меня.

В полиции задавали глупые вопросы о том, сопротивлялась ли я во время секса, испытывала ли я удовольствие.

– Но это не было сексом, это было изнасилование, – возмутилась я.

– Ты что-нибудь кричала? – поинтересовался толстый блондин в полицейской форме.

– «Нет» по-английски.

– Но ведь твои клиенты могли подумать, что ты кричишь от удовольствия…

– А ты бы закричал «нет» от удовольствия, если бы в твою жопу вставили член?

Полицейский с удивлением посмотрел на меня, потом склонил голову над протоколом и что-то застрочил.

– Понимали ли твои клиенты, что ты выражала протест, – слово «протест» он подчеркнул особо, – когда ты участвовала в групповом сексе?

Ну что мне было ответить? Я чувствовала себя беспомощной, мне было трудно объяснять что-либо человеку, который мне не верил.

– Хорошо, при изнасиловании было много участников?

– Да.

– Они держали тебя за руки или за плечи, чтобы ты не сопротивлялась?

– Они держали меня за руки, но не потому, что боялись встретить сопротивление. Они вообще не думали, что я могу сопротивляться.

– Тогда это не было изнасилованием, – заключил полицейский.

Я окаменела. Полиция мне не верила, никто мне не верил. Кто же поверит на слово проститутке? Быть вором или убийцей намного выгоднее, чем быть проституткой. Проститутка – это самое худшее в жизни. Я читала в глазах полицейских презрение. Такое же презрение читалось в глазах переводчика. Проститутка, блядь… Стоит ли принимать во внимание ее слова? Могла ли я надеяться, что когда-нибудь все это кончится?

Люди ненавидят таких людей, как я, – проституток. Женщины ненавидят нас за то, что мы представляем для них реальную угрозу. Они ревнуют нас, потому что их мужья идут к нам, вместо того чтобы испытывать удовольствие с ними. Мужчины ненавидят нас за то, что знаем их тайну. А тайна очень простая: похоть, и больше ничего.

Эвелина однажды рассказывала о клиенте, которого она хлестала плетью, а он от этого получал удовольствие. Ну и ну! Сделать больно мужику! Да я бы так его излупила, что он бы не выжил. Какое уж тут удовольствие…

Я вспомнила об одном клиенте, которого обслуживала в Швеции. Он привязал меня к спинке кровати и насиловал непрерывно в течение часа, но так и не смог спустить сперму. Тогда он стал бить меня. На губах его выступила пена. Я перепугалась тогда насмерть. Татьяна потом сказала, что он был больной человек. Она его тоже обслуживала, он всегда был жестоким…

В восемь часов пришел Марат и забрал нас из каюты. Он бросил на меня изучающий взгляд и, по всей видимости, остался доволен. Он четко проинструктировал нас, что делать и какую плату брать с клиентов. Мы должны были сидеть в баре и ловить клиентов сами. Они с Радиком будут сидеть поблизости и контролировать нас.

– За полчаса возьмете семьдесят баксов. Обычный минет – пятьдесят, трахаться в жопу – сто зелененьких.

– А если будет больше, чем полчаса? – спросила Татьяна.

– Двойная ставка.

Я молчала. Мне было до лампочки, сколько сегодня Марат заработает на моем теле. Я ждала только, когда мы пойдем ужинать. Я сильно проголодалась. С прошлого вечера во рту у меня не было ни крошки. Я была бы рада и корочке хлеба.

– Деньги берете до того. Никакой оплаты потом, – наставлял Марат.

Он достал бумажник и вытащил несколько банкнот. Таких денег я никогда не видела. На банкнотах был изображен молодой человек в парике и стояла цифра «100».

– Вам будут платить в шведских кронах. Это вот сто крон.– Он показал нам банкноту. – А вот эта бумажка – пятьсот крон. Вы берете семьдесят баксов или пятьсот крон. Русскую или литовскую валюту не брать. Понятно?

– Понятно, – кивнула Татьяна. – Помедлив, она спросила: – Я правда могу немного оставить себе?

– Третью часть из того, что окажется сверх пятисот долларов, – засмеялся он. – А теперь, суки, работать.

Мы вышли из каюты и пошли за Маратом. Татьяне разрешили поесть, как и обещали, в ресторане, где еду можно было брать на выбор и есть столько, сколько влезет. Она страшно обрадовалась. Марат оставил ее там, и мы пошли дальше. В кафе он посадил меня за столик и заказал бармену чашку чая и бутерброд. Себе он взял пиво и присоединился к Радику, который уже сидел в углу за другим столиком.

Бар был полон. Как я поняла, это были шоферы-дальнобойщики.

Марат и Радик завязали разговор с некоторыми из них. Я слышала, как они хохочут. Мужчины поворачивались в мою сторону и дырявили наглыми глазами. Я жадно ела бутерброд. Я была так голодна, что подобрала со стола все крошки. Чай тоже был неплохим, сладким, хотя его оказалось мало. Голода я не утолила.

Я вспомнила Татьяну. Она-то сегодня наестся до отвала… Внезапно меня пронзила мысль: а откуда она знала, что ей разрешат взять себе часть денег? Ведь она только уточнила у Марата, может ли она оставить какую-то часть себе. Она что, разговаривала с Мартом раньше? Если да, то когда? И что она такого сделала, чтобы получить такую привилегию?

Ко мне в душу заползло подозрение. Татьяна могла выдать Марату, что я собираюсь бежать. Вот почему они привели меня в кафе под своим надзором: она выдала меня им! Вот почему Марат угрожал выбросить меня за борт, когда мы садились на паром…

Почему она уговаривала меня накраситься? Ей, возможно, обещали за меня комиссионные, а она так любит деньги.

– Могу я предложить вам выпить? – прервал мои мрачные мысли мужчина лет пятидесяти. Он обратился ко мне по-английски.

Я взглянула на него. Крупный и крепкий, одет в клетчатую красно-коричневую рубашку с засученными рукавами, сверху – кожаная безрукавка, джинсы… Он выглядел добрым и даже скромным. Он-то не станет меня бить, подумала я.

Я повернула голову в сторону Марата – он одобрительно кивнул.

– О’кей, – ответила я. – Водки пятьдесят грамм, плиз!

Мужчина весело побежал к бару. Я вздохнула. Эвелина, кажется, была права, когда говорила, что с водкой все идет легче. Можно расслабиться, и боль не такая острая. Возможно, нужно было последовать ее совету.

Первая порция водки сотворила чудо. Делать минет мужику было не так противно. К тому же он принял душ и был чистый. На борту парома работать оказалось лучше, чем я думала. Большинство клиентов – шоферы, люди непритязательные – им бы стонов побольше. И все они были добрыми. Ни один меня не ударил и не потребовал чего-нибудь извращенного.

Я работала всю ночь без перерыва. Татьяна тоже. Сколько клиентов я обслужила, не помню, потому что под конец опьянела. Наверное, больше двадцати. После первого дальнобойщика я пыталась каждого нового клиента, прежде чем что-то сделать для него, раскрутить еще на водку. Еще я пила вино и пиво. Я не помню даже, как добралась до каюты и уснула.

Проснулась я от стука в дверь. Голова раскалывалась, внизу тоже болело. Я побежала в туалет, и там меня вырвало. Дверь открыла Татьяна. Я слышала, как с ней говорит Марат. Потом он начал считать деньги. Кажется, он остался доволен.

– В следующий раз получишь больше, – ободрил он ее. – Если эта сучка будет вести себя поприличней, ей тоже перепадет кое-что. – С издевательским смехом он покинул каюту.

Я вышла из туалета, когда Марат уже ушел.

– Сколько ты получила?

– Целых сто пятьдесят долларов! – радостно ответила Татьяна.

Как она могла радоваться? Сто пятьдесят долларов это, конечно, большие деньги, но я не хотела даже думать о деньгах. Я не была проституткой, как она. Я лучше ее, пыталась уговорить я саму себя.

– Скоро и ты получишь немного, – взбодрила она меня. – Только не бузи!

Я застонала. Я не знала, отчего мне так тошно – то ли от выпитого накануне, то ли от Татьяниных комментариев.

Глава четырнадцатая

С чемоданом в руке и головной болью, я следовала за Маратом и Татьяной по автомобильной палубе. Чувство дискомфорта усиливалось еще и от того, что я надышалась выхлопными газами. Паром уже причалил, носовой визир был открыт, и машины медленно скатывались на берег.

Я не выдержала и сплюнула на колесо грузовика, который стоял рядом с машиной Радика. Шофер высунулся из кабины и начал кричать на непонятном языке. Это был тот самый дядька, который вчера первым угостил меня рюмкой водки.

Я показала ему палец.

– Проститутка, – сказал он и сплюнул.

Я смолчала. Что ему возразить? Сказать, что я не проститутка, что меня заставили заниматься этим ремеслом? Или что он ничуть не лучше меня, раз воспользовался моими услугами? А может, надо было напомнить, что вчера он был добрее, когда у него стояло…

Радик завел двигатель, и я была вынуждена прыгнуть в машину. Мы выкатились на набережную и пристроились в очередь за другими машинами. У дальнобойщиков была своя очередь. Вообще-то я была рада, что мне не пришлось выяснять отношения с шофером, заплатившим мне вчера пятьсот крон. Сверх таксы он дал еще пятьдесят крон и сказал «дрикс». Что означало «дрикс», я не понимала. По-видимому, он имел в виду, чтобы я купила чего-нибудь попить. Сейчас мне как раз это и было нужно. Во рту пересохло, возможно, сказывалось похмелье.

Радик остановил машину у КПП и опустил боковое стекло. Пограничники были одеты в желтые жилеты. Один из них по-английски потребовал наши паспорта. Марат кивнул и достал наши паспорта из барсетки. Никакого подозрения они не вызвали. Осматривать машину пограничник не стал, хотя в багажнике лежало немного гашиша. Он даже не спросил, куда мы направляемся. Пожелав нам приятного путешествия, он дал знак, чтобы мы отъезжали.

Честно говоря, я надеялась, что паспортный контроль мы будем проходить сами, как в Клайпеде. Тогда, может быть, я и осмелилась бы заявить, что еду по фальшивому документу. Хотя… я плохо соображала с похмелья и вряд ли решилась бы на кардинальные действия.

Как только мы пересекли границу, Радик позвонил кому-то по мобильному телефону. Вероятно, он сообщил, что мы едем. Потом он что-то непонятное буркнул Марату. Но мне было не до этого. Я устала и хотела спать. Часы показывали начало одиннадцатого, а мы в бане после ночной работы обыкновенно спали до двух-трех дня. Так рано я уже давно не вставала.

Татьяна давно уже спала. Я положила голову на ее плечо и задремала, уснуть по-настоящему я не могла. Мне было плохо, я боялась. Что меня ожидало в Швеции? Неизвестность мучила. В бане я, по крайней мере, знала, что со мной могло произойти. Но что будет с нами здесь, в совершенно чужой стране?

Я открыла глаза и стала смотреть в окно. Вдоль дороги тянулся лес. От этого страх только увеличился. Я стала прислушиваться к тому, о чем говорили мужчины. К счастью, они говорили по-русски. Я узнала, что у Марата был свой человек в Стокгольме, который держал квартиру специально для проституток. Для таких, как я и Татьяна. Так что впереди меня ждало то же самое: постель.

Эвелина когда-то говорила нам, что мужчины в Швеции не такие грубые. Может, и так, но без тычков вряд ли обойдется. Я уже и не представляла, что может быть по-другому. Эвелина также рассказывала, что на Западе есть люксовые проститутки. У них якобы всего несколько клиентов, и им платят больше тысячи евро за сеанс. И никаких сутенеров у них нет. «Люксовые шлюхи» – так назвала их Эвелина. Я посмаковала про себя это слово. Куда лучше, чем слово «блядь», от которого во рту оставалось неприятное послевкусие, как после вчерашнего алкоголя. Фу, не рот, а помойка…

Я начала думать об Эвелине. Она была обычной девушкой – ни хорошей, ни плохой, но, конечно, не самой умной из тех, кого я встретила на своем пути. Ей бы и в голову не пришло учиться в институте, хотя это не означало, что она была глупой. Почему же она выбрала профессию проститутки? Ведь, пользуясь относительной свободой, она сто раз могла сбежать. И кстати, где она теперь? Если она вернется в баню, Оксане будет не так одиноко. Бедный ребенок, как она все это переживет?..

Радик свернул на заправочную станцию. Над ней висела вывеска с симпатичным зеленым медведем. Мы вышли из машины немного размяться. Пока Радик заправлял бак, Марат звонил по телефону.

Погода в Швеции была прекрасной. Светило солнце, было тепло, около пятнадцати градусов. Что меня удивило, так это чистый воздух, которым приятно было дышать. Возможно, это объяснялось тем, что рядом был лес. Высоченные сосны и ели теснились у самой дороги. А вообще лес от дороги отделял стальной забор. Я подумала, что лес тут частный и владелец не хочет, чтобы кто-то заходил на его территорию. Вот ведь странные люди!

Марат зашел в магазинчик и купил две банки кока-колы. Я взглянула на запотевшие жестянки, и у меня от жажды закружилась голова. Горло совсем пересохло. Мне было больно глотать, но я боялась попросить у Марата даже глоток. А Татьяна попросила.

– Я тоже хочу пить, – произнесла она.

Я молча уставилась на землю, зная, что ничего не получу. Может, в туалете была вода?

– Мне нужно в туалет, – сказала я.

– Выпей да отлей, – загоготал Радик. – Из-за такой мелочи так много возни.

– Я куплю банку, – сказал Марат и исчез в киоске. Я пошла в туалет, расположенный немного в стороне.

Странно, но в нем было чисто. Правда, пахло мочой – в точности, как от мужских членов, – но это можно было спокойно снести. Из крана бежала вода. Я плеснула немного воды в лицо, а потом сложила руки ковшиком и напилась. Вода была холодная и вкусная. Я пила и чувствовала, как ко мне возвращается жизнь. Головная боль отпустила, я набрала в легкие воздуха и почувствовала себя намного лучше.

– Поторопись, – крикнул Радик, когда я вышла на улицу.

Таня уже сидела в машине и наслаждалась колой. Весь салон пропах кока-колой. Я почувствовала, как у меня текут слюнки. Вот бы сделать глоточек, хоть самый маленький. Но просить об этом Татьяну я не хотела. Могла бы и сама догадаться предложить. А как бы я повела себя на ее месте – поделилась бы или нет? Не знаю…

Местность, по которой мы проезжали, была красивой, но однообразной. Лес за высоким забором. Лес, как тюрьма. Интересно, как чувствуют себя в таком лесу животные?

Там, где лес кончался, виднелись дома и – реже – деревни. Время от времени мы проезжали мимо небольших городов. Все аккуратно и ухожено. И пустынно.

Как люди могут здесь жить, думала я. И где вообще люди? Пока мы ехали, встречались только машины. Даже в небольших городах, которые мы проезжали за пять минут, людей было мало. Просто пустыня какая-то.

– Смотри-ка, кошка, – сказала Татьяна и показала на большую рыже-полосатую кошку, сидевшую на обочине дороги.

– Откуда она взялась? – удивилась я. – Кругом ни одного дома.

– Наверное, это дикая кошка.

– Не думаю, что тут водятся дикие кошки, – сказала я. Мне ли не знать, что дикими бывают только мужчины.

В два часа Марат захотел есть, и мы остановились в каком-то небольшом городке.

– «Вестервик», – прочитала я название на дорожном указателе. Если верить тому же указателю, до Стокгольма было недалеко.

– Пойдем в кафе и отдохнем, – предложил Радик, обращаясь к Марату. – Ты тоже можешь пойти с нами, – крикнул Марат Татьяне, когда уже вышел из машины.

Ей не надо было повторять дважды. Я наблюдала за ними из машины.

Трио было еще то. Марат и Радик были одеты в яркие тренировочные костюмы, на ногах – незашнурованные кроссовки. Они шли, раскачиваясь из стороны в сторону, и курили. Татьяна семенила сзади в своей короткой юбчонке. Высоченные каблуки подчеркивали кривизну ее ног.

Марат всеми способами пытался продемонстрировать мне, что я должна подчиниться ему, примиряясь со своим положением. Татьяну они уже выдрессировали.

Когда я рассказала об этом докторше, она выразилась по-научному:

– Татьяна является хорошим примером, подтверждающим теорию Филиппа Зимбардо.

– А что это за теория?

– О том, как внешняя среда влияет на поведение человека.

– Не верю я в ваши теории.

– Если хочешь, могу рассказать об экспериментах, которые проводил доктор Зимбардо тридцать лет тому назад.

Филипп Зимбардо – это звучало совсем уж по-иностранному. Докторша сказала, что он работал профессором при Стэнфордском университете. Его эксперименты известны всему миру. Если верить докторше, о Зимбар-до не слышал только ленивый. Как будто он Джон Лен-нон, сказала я назло ей.

Что меня раздражало в докторше, так это то, что она никогда на меня не сердилась, как бы я ни пыталась дразнить ее. Я даже пыталась ругаться матом, но она, не повышая голоса, пресекала меня. Она говорила со мной дружелюбно, смотрела сочувственно, а я ненавидела ее сочувствие. Ей не пришлось пройти через то, через что прошла я, для нее это были всего-навсего грязные рассказы. Моя жизнь, мои переживания были для нее лишь эпизодами из истории болезни.

Но, возвращаясь к Зимбардо, ее рассказ меня напугал. Оказывается, этот хрен проводил свои эксперименты в подвалах Стэнфордского университета. Он выбрал двадцать четыре студента и разбил их на две группы: одна группа играла роль заключенных, а другая – тюремщиков. Зимбардо хотел посмотреть, как среда – или, вернее, навязанная роль – влияет на поведение людей. Эксперимент должен был продолжаться две недели, но был остановлен через шесть дней, потому что все в нем пошло наперекосяк. «Тюремщики» через сутки стали мучить «заключенных» как морально, так и физически. Некоторые из «заключенных» стали доносить на своих товарищей, чтобы заслужить у «тюремщиков» право спокойно сходить в туалет или получить лучшую еду. Их не останавливало даже то, что объекты доноса могли подвергнуться пыткам.

Докторша объяснила мне, что Марат и Радик, так же как и «тюремщики» в эксперименте, имели над нами неограниченную власть. В стэнфордском эксперименте «тюремщиков» больше всего прельщала возможность унижать «заключенных» с целью утверждения над ними своей власти. В точности, как в нашей ситуации.

– Получается, Марат не виноват в том, что насиловал нас, унижал и продавал другим придуркам? – спросила я ее.

– Нет, ты не поняла, о чем я пытаюсь сказать. Я считаю, что Татьяна и Эвелина были хорошим примером того, как человек за небольшую льготу может пренебречь своими моральными принципами.

Докторша пояснила, что Татьяна сознательно добивалась определенных привилегий для облегчения своего положения. Получая эти привилегии, она, в своем представлении, поднималась по иерархической лестнице и чувствовала себя выше меня. Это помогало ей выжить.

Но все это болтовня. Я не верила докторше. Говорят, кто работает с психами, сам становится психом. А она и на самом деле была психом. Иначе как можно было прийти к таким дурацким объяснениям поведения Татьяны? Хотя, конечно, она была рада, что мне было хуже, чем ей. Я это отлично знала. Я же видела, как она посмотрела на меня, когда шла в кафе. Это был взгляд победительницы.

Когда все трое вошли в кафе, я заплакала, как ребенок. Я тоже была голодна и мне тоже хотелось кока-колы. Ведь я тоже была человеком! Я била кулаками в спинку переднего сиденья и кричала:

– Вы гады, проклятые суки!

Потом до меня дошло, что я осталась в машине одна.

Одна!

Бес всякого контроля!

Я перевела дыхание. Теперь я могу удрать. Сейчас, в эту минуту!

Как ни странно, особой радости я не испытывала. А если они из кафе увидят, как я убегаю? Они же наверняка убьют меня и тело закопают где-нибудь в лесу. Но, с другой стороны, мы же в городе. Достаточно спрятаться в каком-нибудь подъезде, и они меня не найдут.

Я взялась за рукоятку – дверь была закрыта. Может, заело, подумала я, и попробовала подергать рукоятку со стороны Татьяны. Но и там ничего не вышло. Тогда я переползла на переднее сиденье и начала дергать рукоятки там – машина была закрыта! И я не могла ее открыть!

Отчаявшись, я стала нажимать на все кнопки подряд. Ведь Радик, уходя, нажал на какую-то кнопку, прежде чем захлопнуть дверь. Где же эта проклятая кнопка, которая откроет мне путь к свободе?

Вдруг начала пищать сигнализация. Я так испугалась, что перестала соображать. Я заткнула уши руками и сидела на переднем сиденье, пока не подошел Радик и не открыл дверь. Он нажал на какую-то кнопку, чтобы выключить сигнализацию, и влепил мне пощечину.

– Ах ты, сучка! – прошипел он, опасаясь, что его услышит проходившая мимо женщина. – Если ты не дашь мне спокойно поесть, я из тебя сделаю котлету!

Я переползла обратно на заднее сиденье и сжалась в комок. Радик захлопнул дверь и пошел обратно в кафе заканчивать свой перекусон.

Я дрожала от жалости к самой себе. Почему это происходит со мной? Почему меня продали? Именно меня! И почему Татьяна так заважничала? Почему?

– Ты когда-нибудь видела мыльную оперу? – ответила докторша вопросом на мой вопрос. – Или хотя бы реалити-шоу?

– Почему ты спрашиваешь об этом? – удивилась я.

– Ты когда-нибудь задумывалась над тем, почему люди иногда ведут себя странно? Почему они плетут против своих друзей интриги, меняют партнеров и доносят на друзей?

– Нет.

– Ну, подумай, что движет этими людьми.

– Возможно, желание победить, – предположила я.

– И это тоже. А что еще?

Я задумалась: что же заставляет одних людей топтать других? Жажда власти? Попытка улучшить собственные условия жизни?

– Вот именно. Ты права. И этот импульс может принимать разные формы. Некоторые хотят обеспечить себе место под солнцем, а другие готовы продать собственную мать, чтобы сделать свою жизнь лучше.

– А если сделать жизнь лучше не получается, то что тогда? Надо продавать в рабство других?

– Нет, на это идут не так много людей. Но, к сожалению, много таких, которые пытаются добиться для себя привилегий за счет других.

– Привилегий?

– Да, привилегий.

– Что ты имеешь в виду?

– Это может принимать любые формы, но главное в том, чтобы привлечь к себе больше внимания, чем другие. Для этого кое-кто готов пойти на что угодно, в том числе и на то, что раньше им и в голову не могло прийти. Например, они готовы совершать поступки, противоречащие моральным принципам, в том числе их собственным.

– Но почему они это делают?

– Чтобы произвести лучшее впечатление на других, чтобы жить лучше, чем другие из их окружения.

– Ну и витиевато ты выражаешься! Говори проще, чтобы было понятно.

– Ну, – сказала докторша и подумала минутку, – в твоем случае это выглядит так. Татьяна, согласившись на условия Марата, получила более высокий статус, чем ты. Она прекратила сопротивление – внутреннее сопротивление. Ее наградили небольшими привилегиями вроде банки кока-колы или еды в кафе. Но это не все. Ее поощрили тем, что поставили рядом ее и твое тогдашнее положение и сравнили их. У нее положение оказалось лучше. Значит, она была лучше тебя.

– Лучше для кого?

– Лучше в ее собственных глазах. И это то, что считается важным для всякого индивидуума. Может даже, самым важным.

Я не исключаю, что она, эта моя докторша, была права. Когда Татьяна вернулась из кафе, где она обедала вместе с Маратом и Радиком, она выглядела счастливой и остаток пути со мной вообще не разговаривала. После этого отношения между нами резко ухудшились. Больше на нее я надеяться не могла. Я не сомневалась в том, что она уже проболталась Марату о моих планах побега в надежде на то, что ее еще раз наградят банкой кока-колы или какой-либо иной привилегией.

Глава пятнадцатая

Ближе к вечеру мы подъехали к Стокгольму. Большие дома различной окраски, освещение вдоль дороги, роскошные магазины – все, казалось, излучало счастье. Дома были высокие – такие же высокие, как в Петербурге. Но в отличие от серых бетонных коробок Питера они не выглядели пришедшими в упадок. Конечно же в этих домах жили богатые люди, у которых была приятная во всех отношениях жизнь. Это было видно издалека.

Меня снова охватила тоска по Трудолюбовке. Я вспомнила, как бабушка вечерами сидела дома и ждала меня. Она никогда не сидела без дела: то вязала к зиме носки или варежки, то штопала чулки, то вязала кружевные подстилки под цветочные горшки, которые стояли на подоконниках. Я обычно отказывалась надевать заштопанные колготки, и бабушка покупала новые. Но свои чулки она штопала по нескольку раз. Бабушка была чрезвычайно бережлива во всем, что касалось ее. Я даже не могу вспомнить, когда она в последний раз покупала себе новое платье или пальто. Кофты она вязала сама. Платьев, как она говорила, ей хватит по гроб жизни а туфли она надевала очень редко. Чаще всего она ходила в резиновых сапогах или галошах – и весной, и летом, и осенью. К коровам удобнее всего было ходить в сапогах. Я тоже их надевала, когда шла вместе с бабушкой на ферму.

В школу я конечно же носила туфли на высоких каблуках. Было не очень удобно шагать в них по неровной проселочной дороге, иногда каблуки застревали между камней или в глине, а про пыль я вообще не говорю. В школе я проскальзывала в туалет и мыла туфли, чтобы никто не заметил, какая грязная у меня обувь.

А тут на дорогах никакой глины и в помине нет. Все покрыто асфальтом – даже узкие, на одну машину, дороги, по которым мы ехали вдоль моря.

Когда мы приблизились к Стокгольму, шоссе стало широким. Красивые деревянные дома, разбросанные там и сям, исчезли, их сменили городские постройки, которые мне очень понравились. Чувствовалось, что Стокгольм – большой густонаселенный город, где живут всякие люди – и молодые, и старые, и богатые, и бедные. В этом городе было много мужчин, готовых выпускать сперму. Сперму, которая будет потом растекаться по моему телу или лицу или собираться в противные сгустки в презервативе. Эта сперма отвратительно пахла. Когда она засыхала, я соскребала ее ногтями, а презервативы выбрасывала в туалет, еле сдерживая рвотные позывы.

Мы остановились у светофора напротив белого здания сферической формы. В здании были круглые окна, и оно было похоже на космический корабль. По-видимому, это было какое-то спортивное сооружение. Оттуда выходили люди, преимущественно мужчины. Просто одетые, веселые, они шли и разговаривали между собой. Многие шли в сопровождении женщин. Женщины тоже были веселые. Глядя на этих мужчин, я подумала: почему, когда ими овладевает похоть, они превращаются в зверей? Почему они унижают нас, женщин, используя для слива своей спермы? Почему они называют нас проститутками, блядями, потаскухами, когда сами прибегают к нашим услугам? А потом они возвращаются домой, к своим женщинам. Вряд ли они трахают своих женщин такими же способами, какими трахают нас…

Я почувствовала, как к горлу опять подступила тошнота. Может, от моих невеселых мыслей, но, скорее всего, от голода. Последний раз я ела очень давно. Небольшой бутерброд на пароме – вот и все.

– Скоро будем на месте, – сказал Марат.

– Нормально, а то я уже опять проголодался, – кивнул Радик.

– Остановись у будки с сосисками, я куплю жратвы на вечер.

– Мне большой гамбургер с колой, – встрепенулась Татьяна.

Как я поняла, она демонстрировала мне: смотри, я в той же стае, мне разрешили заказать себе еду. Я изо всех сил сжала зубы. Сказать, что я тоже хочу есть? Да лучше умереть с голода, чем унижаться.

– Я тоже от гамбургера не откажусь, – сказал Радик. – И побольше картошки фри.

– Я тоже хочу фри, – опять возникла Татьяна.

Марат вылез из машины и пошел в киоск. Приятный запах жареного мяса с примесью лука и картошки ударил в нос.

Дразнящий запах жареного лука и жареного картофеля.

Я помнила этот запах. Я могу отличить его среди сотен, тысяч других. Это был запах моего дома. Жареная картошка с луком.

В Трудолюбовке, наигравшись на воздухе, я с волчьим аппетитом скорее бежала домой. Я бежала и знала, что бабушка уже стоит у плиты и на большой чугунной сковороде жарит нарезанный кругляшками картофель. Сковорода была без ручки, и бабушка использовала специальный прихват, чтобы обращаться с ней. Одной рукой она крутила сковороду, а другой рукой переворачивала картошку, чтобы та как следует поджарилась. Уже на пороге в нос мне ударял щекочущий запах. И только тогда я сполна ощущала, как же я хочу есть. Жареная картошка с луком была моим самым любимым блюдом.

Марат вернулся с большим бумажным пакетом. Из пакета исходили сумасшедшие запахи. У меня закружилась голова. Все втроем они стали разворачивать гамбургеры, завернутые в тонкую бумагу. Марат облизывал пальцы, вымазанные в соусе. Радик лакал кока-колу, Татьяна набивала рот хрустящей картошкой – одну пригоршню за другой.

Я думала, что вот-вот потеряю сознание, и вдруг услышала собственный голос:

– Пожалуйста, дайте и мне немного фри.

Неужели это сказала я? Я же не хотела. Мой мозг запрещал просить, но тело забастовало. Я не ела толком почти три дня. Я знала, что дети в Африке не едят месяцами и не умирают. Почему же я попросила поесть? Не знаю. Наверное, потому, что больше не могла терпеть голод. Я была готова сделать что угодно за пригоршню картофеля фри. Я была голодна.

Марат радостно посмотрел на меня:

– Вау! Крыса открыла пасть!

– Пожрать захотела, – сказал Радик.

– И попить, – добавил ехидно Марат.

– Что, крыса, проголодалась? – спросил Радик.

Я не отвечала. Я и не думала отвечать. Хотя нет, про себя я ответила им, что никакая я не крыса, но возражать вслух я не осмеливалась. Я хотела есть, и я была готова помалкивать в тряпочку, только бы получить немного еды.

– Попроси еще, – сказал Марат. Он явно наслаждался моим поражением.

– Пожалуйста, – попросила я.

– Нет, не так, – заржал Марат.

– Пожа-а-алуйста-а! – повторила я.

– Повторяй за мной: «Ты можешь трахнуть меня в жопу». Вот тогда ты, может, и получишь что-то.

– Ты можешь трахнуть меня в жопу, – покорно повторила я тихим голосом.

– Громче! – приказал Марат. Он уже больше не радовался, он рассердился.

– Ты можешь трахнуть меня в жопу, – сказала я погромче.

– За этим, блин, не заржавеет, будь спок, – сказал Марат. – Уже сегодня вечером исполню твое пожелание.

Радик захохотал, Татьяна тоже хмыкнула.

Я чувствовала себя, как настоящая проститутка, готовая продать свое тело за кусок хлеба. Нет, не только тело, я была готова и душу продать за кусочек хлеба! Мне хотелось есть! Как низко может пасть человек!

– Но ты же не продала свою душу, – изрекла докторша.

– Ты пытаешься меня утешить.

– Нет…

– Это твоя работа, тебе за это платят.

– Речь идет не об этом…

– Нет, именно об этом, ты тоже продала себя. Ты занимаешься со мной не потому, что тебе меня жаль, а потому, что ты получаешь за это зарплату!

Я заплакала, нет, я завыла, как собака. Я физически почувствовала, как во мне открылся какой-то шлюз, и вся грязь, которую я вобрала в себя в Швеции, стала прорываться наружу. Грязи было так много, и она хлынула так неожиданно, что я не поняла сначала, что происходит, а потом потонула в этом разрушительном хаосе воспоминаний. У меня сбилось дыхание, я не могла крикнуть, чтобы попросить о помощи, и я чувствовала, что иду ко дну. Дно устилали блевотина, сперма и кровь.

– Я есть хотела, – выла я. – Понимаешь ли ты, жирная манда?! Я умирала с голода! – кричала я на докторшу.

Потом я рухнула на пол и стала кататься с боку на бок. Я каталась и кричала, каталась и выла. Только теперь я поняла, в какой грязи извалялась, после того как продала свою душу за кусок хлеба. Мне было стыдно. Я не могла самой себе посмотреть в глаза. Я хотела уйти от самой себя.

В истерике я стала рвать ногтями кожу на руке. Я рвала и кусала ее, я хотела сбросить с себя кожу, как змея, я не хотела больше находиться в своей старой оболочке!

Докторша молча наблюдала за мной.

Потом она взяла с кровати белое вязаное покрывало и накинула его на меня. Она закутала меня и вышла из комнаты.

Я снова погрузилась в свои грязные, гадкие воспоминания. Все глубже, глубже…

Марат явно наслаждался моим поведением и со смехом бросил мне остатки своего гамбургера. Я обеими руками подобрала с пола обкусанный кусок и начала жадно есть. Гамбургер был мягкий и сочный, обильно политый соусом. На нем осталось еще немного мяса и лука. О, какое пиршество! Мясо было пропитано пряностями и восхитительно пахло. Чтобы растянуть удовольствие, я ела очень медленно. Я откусывала по капельке и жевала до бесконечности, пока кусочек не таял во рту. Потом откусывала еще и еще.

Я наслаждалась. Да, я хотела есть, но я до сих пор не могу понять, почему мне доставляло такое удовольствие поедать остатки этого гамбургера. Мне казалось, что ничего вкуснее я в жизни не ела.

Радик тоже бросил мне остатки своего гамбургера. Я подобрала и его и, как собака, немедленно отправила прямо в рот. Я уже не хотела растягивать удовольствие. Я устала от всего этого.

Проехав немного по кварталу, прилегающему к сферическому зданию, мы остановились у бежевого пятиэтажного кирпичного дома. Все дома на улице выглядели одинаково. В конце улицы, слегка поднимающейся вверх, я увидела парк. В парке был холм с подъемником для лыжников. Я удивилась – подъемник для лыжников посреди города! Примерно такой же подъемник был вблизи от нашей деревни, куда петербуржцы приезжали зимой кататься на лыжах.

На доме висела табличка с номером «13». Название улицы было очень длинное, и я не смогла его прочесть. Я испугалась, сердце упало куда-то в желудок. Не знаю, чего я ждала, но начало было малообещающее.

Мы поднимались по лестнице, а мне казалось, будто я спускаюсь в ад. Я не могла знать, сколько здесь пробуду, что со мной случится завтра, послезавтра, через год или через десять лет.

Квартира находилась на верхнем этаже. Чемодан сильно тянул вниз, и я запыхалась. Перед глазами мелькали таблички с фамилиями на дверях. Я пыталась прочесть фамилии, но не запомнила ни одной. Фамилии были странные, почти все заканчивались на «сон», и только одна отличалась от других: Салашвили.

Именно перед дверью с грузинской фамилией мы и остановились. Я почему-то не удивилась. Вряд ли у Марата были знакомые шведы. Он, как я поняла, языком не владел. Да и по-английски он знал всего несколько слов. На пароме он большей частью произносил «ноу» или «йес». Какие там иностранные языки – для него существовали только деньги и телки, и еще наркотики.

Марат дважды позвонил, и дверь открылась. За дверью стоял молодой человек не старше тридцати. Он также был одет в тренировочный костюм. Наверное, в Швеции все сутенеры носят спортивную одежду, подумала я. Из комнаты доносились взрывы смеха.

– Привет! – Парень протянул руку и поприветствовал сперва Марата, а потом Радика.

– Салют, Арон. – Марат дружески толкнул его в бок.

– Все хоккей? – поинтересовался Арон.

– Так точно, – ответил Марат, но в его голосе я уловила недовольство. Ничего хорошего это не предвещало. Когда Марат был чем-то недоволен, от него можно было ожидать чего угодно. Он мог даже наброситься с бранью на клиентов. Но хуже всего было нам. Очередное изнасилование – это еще цветочки. Не далее как на прошлой неделе он гасил окурки о мои пятки – так, чтобы следы ожогов не заметили клиенты.

Я не знала, что было причиной плохого настроения Марата, но в такие моменты лучше всего от него куда-нибудь спрятаться. Я поставила чемодан на пол и проскользнула в ванную, которая находилась в прихожей. Здесь я была в относительной безопасности. Ванная комната была огромная, кроме собственно ванны, в ней находились душевая кабина, унитаз и небольшая стиральная машина. Но даже при таком великолепии выглядела она не слишком привлекательно. Кафель был грязный, ручки не чищены со времен царя Гороха, полотенца имели неопределенный цвет, все было запущено и неприятно. Оглядевшись, я села на стульчак, чтобы передохнуть.

– Это что у тебя тут за праздник? – услышала я голос Марата.

Арон что-то пробормотал в ответ.

– Ну ты, вонючий козел, – закричал Марат. – Тебе платят, чтобы ты за блядями присматривал, а не пьянствовал тут!

Раздался звон разбитого стекла. Потом Арон стал просить о прощении. Я продолжала спокойно сидеть на стульчаке. Скоро Марат выдохнется. Не исключено, что он попросит сделать ему отсос, но это не самое страшное, что он мог придумать. Я уже научилась, делая минет, не дышать носом. Удалять привкус мочи я тоже научилась. Нужно было, прежде чем член окажется во рту, подумать о лимоне. Тогда сразу выделялось много слюны – оставалось только смочить член слюной и заглотить его. Тогда он не имел ни запаха, ни вкуса – по крайней мере, несколько минут.

Наихудшее наступало потом – сперма. Я с трудом переносила ее на своем лице. Еще хуже было ее глотать. Много раз я пыталась удержать ее во рту, а потом бежала в туалет, чтобы выплюнуть. Но однажды на меня как-то пожаловался клиент, и я получила трепку. После этого я уже не пыталась выплевывать сперму в туалет. Уже потом я засовывала глубоко в горло два пальца, чтобы вызвать рвоту. И это было освобождением. После этого я чувствовала себя сносно.

– Эй ты, дохлая крыса, ты куда, блин, запропастилась? – закричал Марат, прерывая мои размышления.

Я поняла, что он зовет меня. Пора… Внутри будто натянулись невидимые шнурки. Я знала, что меня ожидает. Телу – мучения, душе – еще одна смерть.

– Иди сюда!

В кино я видела, как люди любят друг друга. Смешней всего любовь показывали в старых советских фильмах. Когда мужчина собирался поцеловать женщину, начинала звучать романтическая музыка. Потом мужчина склонялся над лицом женщины, кадр затемнялся, а музыка звучала громче и драматичнее. В современных фильмах все было иначе. Там показывали обнаженное женское тело и покачивающееся над ним тело мужчины. Но я никогда не видела, чтобы при половом акте присутствовали зрители (я не имею в виду тех зрителей, что сидят в зале). Любовники пытались, по крайней мере, куда-нибудь спрятаться, чтобы их никто не увидел. В каком-то фильме на целующуюся парочку наткнулись посторонние, так герои в спешном порядке удрали по дождю прочь. Это было так романтично! После фильма я мечтала, чтобы меня во время дождя поцеловал красивый парень. При мысли об этом сладко потягивало в груди. Я надеялась, что когда-нибудь встречу свою настоящую любовь, и мы с моим избранником будем бегать под дождем, целуясь украдкой, когда рядом никого не окажется. Какое дело другим людям до моей любви – она должна быть моей и принадлежать только мне.

Секс для меня был продолжением любви, божественным ритуалом. Я мечтала, как мое тело соединится однажды с телом того, кого я полюблю. Я думала об этом, когда смотрела кино. Но действительность оказалась совсем непохожей на мои мечты.

Я встала и вышла из ванной. Теперь я уже не чувствовала себя в безопасности.

Комната, куда я вошла, была большой, но почти без мебели. Коричневый кожаный диван, кресло и журнальный столик, вот и все. Да, еще телевизор. Везде валялись банки из-под пива, старые газеты, пластиковые сумки и пакеты. На окнах не было занавесок, только жалюзи.

Марат стоял с опущенными брюками и массировал член. На диване сидели Радик и Арон. Рядом с ними какая-то молодая девушка. Татьяны не было.

– Поди ко мне, потаскушка. Быстро, сказал! Я приблизилась к Марату и опустила глаза.

– На колени, – приказал он.

Ослушаться я не смела. Сейчас он выпустит свою клейкую сперму мне в лицо. К этому я уже привыкла. Мошонка Марата сжалась в комок, движения стали быстрыми. Я слышал, как Радик подзадоривал его:

– Огонь! Пли!

Вот сейчас… Чтобы не чувствовать запаха спермы, я задержала дыхание. Я боялась, что меня вырвет. Такое уже было. Марат в этом случае начнет меня избивать. Зная вкусы Марата, я подняла лицо и широко открыла рот. Может, потом он даст банку кока-колы, подумала я.

Марат спустил. Сперма медленно потекла по моим щекам и губам, а потом стала капать с подбородка на грудь.

Радик захлопал в ладоши.

Я закрыла глаза и опустилась на пятки. Но экзекуция на этом не закончилась. Я почувствовала, как по голове потекла теплая жидкость. В комнате распространился запах мочи. Моча стекала на лицо, смешивалась с моими слезами и проливалась на пол. Вскоре подо мной образовалась большая лужа. Марат пнул меня ногой, и я упала в эту лужу мочи. Радик и Арон заржали.

Я лежала в луже мочи и впервые после унизительного обращения не плакала. Внутри было пусто. Ничего даже не колыхнулось. Никаких чувств не осталось. Я умерла и попала в ад. Это я точно знала. Живой человек в ад не попадает. Итак, я умерла.

Глава шестнадцатая

После того как Марат помочился на меня, странным образом все для меня стало проще. Я смирилась со своим рабским положением. Я прекратила думать о побеге и жила – а точнее сказать, существовала – в стокгольмской квартире где-то около «Глобуса». От Арона, который иногда рассказывал о Швеции, я узнала, что сферическое здание, которое мы проезжали, называется «Глобус».

Арон оказался неплохим парнем. В сущности, он был добрый. Он никогда не подавлял нас, давал нам кокаин и не просил за это деньги. У меня никаких денег по-прежнему не было, а Татьяне разрешили удерживать от заработка до двухсот долларов в день. Сигареты и кокаин она получала бесплатно. Я и не заметила, как без всякого сопротивления опускалась все глубже и глубже, на самое дно.

– Ты не должна упрекать в этом себя, – сказала докторша.

– Как же так? Я смирилась со всем, я предала саму себя… – Нет, ты этого не сделала.

– А что же я сделала?

– Ты приспосабливалась к ситуации.

– Я предала саму себя.

– Нет, наоборот. Ты приспосабливалась, чтобы выжить.

– Глотая наркотики?

– Это был твой способ выживания.

– Согласиться с рабством?

– И это тоже.

– А предательство?

– И предательство. Человек по своей природе хороший выживальщик.

– Если человек становится предателем, то он уже не человек, – возразила я.

– Нет, ты не права.

– Но я превратилась в подлую рабыню. Потаскуху! Тело с отверстием, куда вставляют грязные члены!

Все во мне застыло и окаменело. Я потеряла чувство времени. Я не знала, день сейчас или ночь. В Швеции я утратила интерес ко всему, и прежде всего к клиентам, которые шли круглые сутки: иногда приходилось обслуживать по пять, а иногда и по пятнадцать человек. Но я никогда их не считала. А для чего мне было это делать? Деньги я все равно за них не получала.

Деньги получала Татьяна. После того как ей стали платить, она сильно изменилась. Она хотела обслужить как можно больше клиентов. Иногда, когда я уставала, она забирала клиентов у меня. И она стала ко мне добрее. Каждое утро она пересчитывала заработанные бабки. Она была просто одержима.

– Таня, – спросила я ее как-то утром, когда мы лежали и отдыхали; утро было единственное время, когда мы были свободны. – Сколько денег ты заработала?

– Тридцать тысяч крон, – вздохнула она. – Марат, сучонок, оштрафовал меня в этот месяц почти на пятнадцать тысяч. Сказал, что клиенты пожаловались. И еще три тысячи я потратила на еду.

– А сколько стоит твоя мечта – квартира в Москве?

– Мне б хотя бы на краю Москвы, – вздохнула она. – Около пятнадцати тысяч долларов, то есть примерно четыреста тысяч крон.

Я подсчитала в уме и поняла, что Татьяне нужно работать четыре года, чтобы собрать такие деньги. Четыре года унижений… Выйду ли я на свободу к этому времени? Выживет ли Татьяна, каждый день принимая клиентов? Не надует ли ее Марат с деньгами? И даже если ей удастся собрать на квартиру деньги, будет ли она счастлива?

– Ты не представляешь, как я буду рада, когда у меня будет своя квартира, – продолжала щебетать Татьяна. – Маленькая-маленькая квартирка, и не важно, что она будет у черта на куличках.

– Таня, через четыре года ты станешь развалиной! Представь, одна в пустой квартире…

– Я не буду одинокой, – перебила она меня.

– Ты имеешь в виду, что найдешь мужика?

– Бррр! Ни за что на свете! Не думаю, что я полюблю когда-нибудь какого-нибудь мужчину!

И я тоже, подумала я. Я тоже не думаю, что смогу влюбиться в кого-нибудь после всего этого.

– Надеюсь, когда-нибудь это случится, – сказала моя докторша.

– Они мне все противны! – возразила я.

– Ты наверняка встретишь мужчину, в которого втрескаешься по уши и которого будешь любить.

– Нет, никогда ни один козел не дотронется до моего тела!

Для Татьяны секс не имел ничего общего с любовью. Она работала как вол, чтобы скопить деньги на квартиру. А я, получая деньги от клиентов, отдавала все Арону.

Как я уже сказала, Арону было где-то в районе тридцати. Он был склонен к полноте и лысоват. Большую часть дня он проводил на диване с пультом в руках, переключаясь с канала на канал.

Мы с Татьяной делили вторую комнату, а в третьей принимали клиентов. Если одновременно приходили два клиента, Арон отправлялся на кухню, и кто-то из нас занимал гостиную. Бывало и так, что клиенты сидели на кухне с Ароном и ждали своей очереди. Арон обычно трепался с ними о всякой всячине. Он хорошо знал шведский язык. В свободные часы он пересказывал нам местные сплетни, которые слышал от клиентов.

Что меня больше всего удивляло, так это шведский закон, согласно которому преследованию подлежали мужчины, которые искали сексуальных утех, а не женщины, предоставляющие такого рода услуги. В России все наоборот. Проституция запрещена, и штрафы платят проститутки. Татьяна рассказывала, как московские милиционеры получали от сутенеров большие деньги за крышевание проституток. А Арон говорил, что не так давно в Стокгольме был арестован высокопоставленный шведский чиновник, посетивший бордель. Чиновнику пришлось подать в отставку. В России, со слов Татьяны, многие высокопоставленные чиновники ходят к проституткам, и никто из них не был наказан.

– Они что, важные шишки, раз приходят к нам и не боятся наказания? – спросила я как-то у Арона.

– Нет, я так не думаю.

– А если кто-то пронюхает, что они ходят сюда?

– Кто? – удивился моему вопросу Арон. – Кто об этом узнает?

– К примеру, соседи, – сказала я, возрождая надежду. Может, кто-то из соседей заметит, что в квартиру к Арону слишком часто наведываются мужчины. Может, у кого-то возникнет подозрение, и бдительный сосед сообщит об этом в полицию.

– Чушь, тут на все плюют. Никому в Швеции дела нет до того, чем занимаются соседи.

Маленькая искра надежды так же быстро погасла, как и зажглась. Конечно, Арон прав. Если бы соседи поинтересовались, что происходит в квартире рядом с ними, они бы уже давно позвонили в полицию. Но ничего подобного не произошло.

Марат и Радик появлялись у нас каждый день. Обычно они приходили утром, когда было спокойно, и забирали деньги. Иногда они устраивали гулянку с наркотиками, водкой и сексом.

Чем они занимались в Швеции, где жили, я не имела никакого представления. Вероятно, ничем. Может быть, считали заработанные нами деньги. А жить они могли где угодно.

Я заметила, что Марат любит считать деньги. Сначала он старательно разглаживал банкноты: плевал на пальцы, разгибал углы, тер ногтем вызывающие сомнение пятнышки. Потом он сортировал банкноты по номиналу: пятьдесят крон – в одну кучку, стокроновики – в другую. Тысячные и двадцатки были редким трофеем в нашем деле, но он любил именно их – вероятно, потому, что они выплачивались самыми лучшими, самыми верными клиентами.

Клиентов он делил на две категории: постоянных тра-халей и залетных птиц. Залетные птицы редко приходили во второй раз. Мы для них были пикантным приключением. Именно они спешили опробовать экстремальные формы секса и хорошо его оплачивали. Для меня обслуживать их было мучением. Во мне они видели вещь, с которой можно сделать все что угодно.

У Татьяны была своя градация. Она тоже делила клиентов на две категории: на тех, кто давал ей чаевые, и на тех, кто не давал. Чаевые она оставляла себе и ради них была готова на все.

Я же различала извращенцев и нормальных. Извращенцы встречались не только среди залетных птиц. Их фантазии порой были ужасны. Помню одного из них. Он приходил обычно во время ленча, в темно-синем костюме и белой рубашке с запонками. Такой утонченный, такой интеллигентный на вид, но по своему естеству – настоящий дьявол. У него был потертый кожаный портфель, который он обычно клал на стол, разделявший мою и Татьянину кровать. Кроме наших кроватей и стола с одним стулом, в комнате больше ничего не было. Стол нам поставили после того, как один из клиентов оплатил игру в босса и секретаршу. Но этот гаденыш в темно-синем костюме в обычные игры играть не желал. Он доставал из портфеля металлическую линейку и бил меня сначала по пальцам руки, а потом по заднице. Потом он бил себя. Закончив самоистязание, он входил в меня через анус. При этом он называл меня Зигмундом Фрейдом.

– Зигмунд Фрейд был основателем психотерапии, – терпеливо объяснила мне докторша. – Именно он начал лечить психопатических пациентов, выслушивая их рассказы. Как раз то, чем мы с тобой занимаемся.

– А почему он называл Фрейдом меня? Он же со мной не разговаривал. Он орал на меня, бил линейкой и потом трахал.

– Фрейд был одним из первых, кто утверждал, что развитие человека влияет на его сексуальное поведение, так что твой клиент вряд ли одобрял теории Фрейда. В его случае они, кажется, полностью совпадали с реальностью.

– Что ты имеешь в виду? – переспросила я, не понимая ее.

– Я считаю, что в детстве он был жертвой сексуального насилия и уже взрослым пытался выместить обиду на других людях.

– Я не верю тебе, – возразила я. – У него просто голова не в порядке.

Вообще, у меня было много мужчин с больным воображением. И я по-прежнему не понимаю, как им могли прийти в голову такие фантазии. Например, кое-кому нравилось нюхать экскременты. Доходило до того, что от некоторых клиентов мне приходилось убегать. Я не могла поступить иначе, несмотря на то что они жаловались на меня Арону. Позже Марат задавал мне трепку, но к трепкам я уже привыкла.

Другая категория клиентов представляла собой обычных похотливых мужиков разного возраста и разных национальностей. Многие были у нас завсегдатаями. Я не скажу, что мне нравился какой-то клиент, но некоторые из них были лучше других.

Один мужчина был очень даже симпатичный. Ему было пятьдесят, но выглядел он моложе. Он имел обыкновение спускать почти сразу, не напрягая меня. Остальное время он лежал и гладил мое тело. Татьяну он никогда не покупал, и если я была занята, он шел в кухню и дожидался, пока я освобожусь. Ни с Ароном, ни с Татьяной он не разговаривал, просто сидел в кухне и молчал. Это он платил скомканными двадцатками. Разглаживая их, Марат обычно выдавал язвительные комментарии:

– Поди, член этого козла так же скукожен, как и эти бабки?

– Да нет, – включался в разговор Радик, – он просто мал, как и его бумажник.

– А мне один хрен, какая у него палка. Главное, чтобы она приносила бабки.

Я никогда не участвовала в этих дискуссиях. Это было неприятно. Так же неприятно, как смотреть порнофильмы или читать порнолитературу.

Однажды Марату пришла в голову идея сфотографировать нас с Татьяной.

– Какого хрена они сидят тут и лясы точат, пока ждут клиентов! Девки должны работать! – сказал он, пересчитывая деньги.

Арон в это время сидел и листал порножурнал.

– Опаньки, редакция дает триста крон за фотографию, – произнес он задумчиво. – Недурно!

– Ну как покажи! А что, клевая идея! – завелся Марат. – Сейчас сфоткаем наших шлюх, и бабки в кармане.

– Триста крон на улице не валяются. Деньги есть деньги, – с умным видом кивнул Радик.

– Да не, будет много возни, – возразил Арон. – Снимки-то проявлять надо. Могут на нас выйти.

– Кто ж теперь проявляет снимки, сраный ты козел! – засмеялся Марат. – Снимем их цифровиком.

– Мы можем дать объявление, – предложил Радик.

– Нет, вот это рискованно.

– Да ни хрена не рискованней, чем клеить объявления на столбах, как ты делаешь, – не соглашался Радик.

– Тогда нужно найти еще несколько мочедырок! – задумчиво произнес Марат.

– Поедем в Белград и притащим пару поблядушек. Они там уже всему научены. Тебе не придется их натаскивать, – захохотал Радик.

Мы были вынуждены присутствовать при разговоре, потому что Марат, когда приходил, всегда требовал составить ему компанию. Мы сидели и курили. Иногда Марат приходил с марихуаной, иногда приносил таблетки. Мне все больше и больше нравилось курить.

– Натащить не проблема, – сказал Марат. – Все бабы по натуре суки и требуют палку. Этих вот кобылок мы быстро объездили.

Все загоготали.

Мой главный мучитель сидел на диване и качал ногой. Я посмотрела на его остроносые ботинки с большой металлической пряжкой. Если он захочет избить меня, будет больно. Впрочем, ему больше не было надобности учить меня: я уже была вышколена. Я согласилась быть потаскушкой, мочедыркой, крысой. Я делала все, что мне говорили, я не думала о побеге и каждый день корячилась перед Маратом на коленях в «профилактических целях». Так он называл ежедневную порцию унижения. Больше всего ему нравилось, когда я раздевалась догола и ложилась перед ним на живот. Он ставил свою ногу в остроносом ботинке на мою голову и сильно прижимал ее к полу. Боли не было – ну, может, чуть-чуть. Но это было в высшей степени унизительно. Но все это я заслужила. Это было наказание за то, что я стремилась к лучшей жизни, отличной от той, которой жили мои бабушка и мама. Но спроси меня, как я представляю лучшую жизнь, я бы не ответила. Я не знала, чего я, собственно, хотела, когда не спешила уезжать из Питера, провалив экзамены в институт. Я просто не хотела оставаться в Трудолюбовке. Вот за это я и пострадала…

– Вполне типичное явление, когда жертвы преступления берут ответственность на себя, – заявила докторша. – Если женщина подвергается изнасилованию, то в большинстве случаев она считает виноватой себя и полагает, что совершила ошибку по собственному недомыслию. Часто женщина считает, что это она спровоцировала насильника. Думать так – очень деструктивно.

– Если это была не моя ошибка, то чья же тогда?

– Это была не твоя ошибка.

– Но чья же? – повторила я.

Докторша подумала минутку.

– Чтобы ответить на твой вопрос, мы должны сперва определить, что ты подразумеваешь под словом «ошибка». Скажи, за что ты себя упрекаешь?

Теперь наступила моя очередь подумать. Какую же ошибку я совершила, попав в лапы Марата? Я вспомнила Сергея.

– Сергей пообещал мне хорошо оплачиваемую работу, и я поверила ему.

– Это нельзя назвать ошибкой.

– Я хотела работать в казино, – сказала я и запнулась. Вот именно, казино. Вот где крылась моя главная ошибка. Я же знала, что казино притягивает проституток. Я видела это собственными глазами, когда искала работу в Питере. Почему же я не подумала об этом, когда Сергей обещал найти мне работу именно в казино? Почему я не спросила его адрес этого казино? Почему я не узнала, как звали его приятеля, не Радика, а другого, связанного с казино? Почему? «Потому что я во всем надеялась на него», – ответила я самой себе.

– На него – это на Сергея?

– Да.

– И что заставило тебя надеяться на него?

Я закрыла глаза и представила Сергея. Он был стильным, очень стильным. И каким-то образом он внушал чувство безопасности. Да, он производил впечатление безопасности и надежности. И я купилась на это. Меня обманул его внешний вид.

Я почти приблизилась к ответу, когда докторша неожиданно сменила тему разговора.

– Каков был твой отец? – спросила она.

Я с удивлением взглянула на нее: почему она этим заинтересовалась? Сергей не имел никакого отношения к моему отцу.

– Я не знаю, кто он, – ответила я и разрыдалась. Почему она спросила меня о нем? Сергей же не мог быть моим отцом. Ему было около сорока лет. Хотя по возрасту он вполне годился мне в отцы. Но нет, это невозможно, никаких аналогий. Он просто сразу привлек меня своим внешним видом, привлек как мужчина.

– Возможно, ты увидела в нем образ отца – именно то, чего тебе не хватало в детстве.

– Я не знаю, – ответила я честно. – Об этом я тогда не думала. Я просто доверяла ему. Хотя…

Я вспомнила, как закралось сомнение, что что-то не так, когда Сергей сообщил, что не поедет со мной в Минск. Почему я не обратила на это внимание?

– Ты настроена была ехать, и ты не хотела видеть подстерегавшую тебя опасность. Твой мозг не воспринимал сигналы опасности, – объяснила докторша.

– Я помню, что с самого начала Марат и Эвелина мне не понравились.

– Легко быть умным задним числом. Не кори себя за то, что поехала. Это не твоя ошибка.

– Так чья же, в конце концов?

– Ничья. Прими все, как есть. Не твоя вина, что ты неправильно оценила ситуацию. Тебе так хотелось создать свое будущее, тебя двигала вперед воля…

– Только не вперед, а назад, в ад, – поправила я ее.

– Есть пути и назад, но я тебе помогу, – пообещала докторша. – Только тебе самой надо захотеть начать жить снова.

Как же она поможет мне, размышляла я. Стану ли я смотреть на мужчин другими глазами? Буду ли я чувствовать себя человеком, а не ковриком для вытирания ног? Смогу ли я вообще полюбить другого человека?

Тогда я не верила в это. В больнице я не могла спокойно смотреть на себя в зеркале. И я сейчас не могу посмотреть себе в глаза. Бывают дни, когда я по-прежнему презираю себя, но… бывают и иные дни, когда я чувствую себя почти счастливой, когда я ощущаю, что вопреки всему живу. Что я, наконец, полностью свободна.

Но там, рядом с «Глобусом», я не очень-то задумывалась над тем, что когда-нибудь полюблю другого человека. Там главное было выжить, как сказала мне докторша, и я неосознанно боролась за эту возможность.

Глава семнадцатая

Чтобы заглушить страх, окрепший после недели проживания в запертой квартире, я начала регулярно нюхать кокаин, не отказывалась я и от марихуаны. Это радовало Марата. Он убедился в том, что я прекратила сопротивление. В качестве вознаграждения мне выдавалось столько зелья, сколько я хотела. Выпивку мне тоже не ограничивали. Каждый вечер перед наплывом клиентов, между тремя и четырьмя часами, я обычно садилась с Ароном и выпивала две-три рюмки алкоголя. Это меня здорово взбадривало.

После четырех мы работали беспрерывно. В обычные дни последний клиент уходил из квартиры в полночь, а в праздники и выходные приходилось пахать до пяти часов утра. Потом мы немного расслаблялись и перекусывали бутербродами, которые делал Арон. Прежде чем идти спать, я имела обыкновение выпить уже как следует. Выпивка играла для меня роль снотворного. Я выпивала и проваливалась в сон без сновидений, а иначе меня замучили бы кошмары.

– Вы, русские, странные люди, – сказал однажды Арон, когда мы сидели на кухне.

– В каком смысле? – спросила Татьяна.

– Вы почему меряете водку в граммах, а не сантилитрах или литрах.

– Столько просто не выпить, – отшутилась Татьяна. – Кто же пьет водку литрами?

– Но в граммах измеряют вес, а не объем, – возразил Арон.

– Какой-то ученый разговор вы затеяли, – засмеялась я. – Налей-ка мне еще водки, а балакать потом будете.

С каждым днем я пила все больше и больше, и это мне здорово помогало. Все эмоции притуплялись, работу я выполняла как автомат. После хорошей дозы мне было все равно, чем заниматься, – групповым сексом, сексом с Татьяной на глазах у похотливых самцов или чем-нибудь иным. Я только ждала момента, когда клиент заплатит и можно будет выскочить на кухню перехватить еще одну порцию порошка.

Арон был доволен. Марат рассказал ему о моей склонности к побегам, и первое время он контролировал меня круглыми сутками, но потом расслабился, убедившись в том, что дальше кухни я никуда не уходила.

После того как Марат разместил наши фотографии в порножурнале, клиентов прибавилось, и очереди стали постоянным явлением. Марат понимал, что таким образом он может потерять часть клиентов, и решил расширить бизнес. В конце ноября мы переехали в другую квартиру, побольше, расположенную в доме неподалеку.

Переезд произошел неожиданно. Как-то Марат приехал рано утром, когда мы еще спали, и, разбудив, начал поторапливать нас, чтобы мы упаковывали вещи в чемоданы. Арон помогал нам сворачивать постельные принадлежности и засовывать их в большие черные пластиковые мешки. Мы так торопились, что я даже не успела попрощаться с белым куполом «Глобуса», на который любила смотреть, стоя у окна. В мечтах я представляла «Глобус» космическим кораблем, приземлившимся, чтобы забрать меня отсюда. В один прекрасный день я взойду на его борт и улечу туда, где нет секса и страданий. Пусть после смерти, но я все равно улечу…

Ехать далеко не пришлось. Новая квартира находилась в доме на той же улице. Там было пять комнат и кухня. Обстановка в комнатах такая же спартанская. Никаких занавесок на окнах, никаких ковров или цветочных горшков на подоконниках. В двух комнатах стояли обычные кровати, в третьей, самой просторной, – два дивана, кресло и телевизор. Еще две комнаты пустовали. Жалюзи везде были опущены, и в комнатах царил полумрак. Существенное отличие от прежней квартиры состояло в том, что все вокруг блистало чистотой. Ванная была чисто вымыта, плита на кухне тоже блестела, и никаких запахов.

– Вот тут вы будете жить, – сказал Марат, – каждый в своей комнате. Чем не люкс? – загоготал он. – А ты, Арон, смотри, чтобы наши крысы сразу включились в работу!

Я вошла в меньшую из комнат и подняла жалюзи. Передо мной вырос белый купол «Глобуса». Странно, что я обрадовалась этому, я думала, что уже ничему обрадоваться не смогу.

Арон запер нас в квартире и пошел забирать оставшиеся вещи.

– Ну, Таня, что ты думаешь по этому поводу? – сказала я, когда за ним закрылась дверь. – Мы с тобой когда-нибудь освободимся от Марата?

– Надеюсь, – ответила она, но в ее голосе слышалось сомнение.

– Я тоже надеюсь, но у меня такое чувство, что это никогда не кончится.

– Ну, когда-нибудь кончится, – сказала Татьяна грустно.

– Иногда мне кажется, что семнадцать лет жизни в Трудолюбовке были всего лишь сном…

– А я уже и забыла свою прежнюю жизнь, – сказала Татьяна. – Хотя, ты знаешь, какие-то светлые моменты все равно помнятся. Например, я помню, как мама сказала мне о том, что у меня будет брат, братишка…

Слушая ее, я думала о том, сколько времени мы проживем в этой квартире. Сколько мы вообще проживем – год, два или три? А может быть, десять?

– Через десять лет я буду старухой, – сказала я. – Жизнь пройдет, будто корова языком слизнула.

– Ну, я не собираюсь торчать тут десять лет, – сказала Татьяна.

– Думаешь, освободишься раньше?

– Естественно, мне квартиру покупать. Я должна помочь моему брату.

– Тань, а почему тебе так важно вытащить брата из детдома? – удивилась я. – Ты же сама воспитывалась в детдоме, и ничего, не умерла. Почему тебе ради него нужно заниматься проституцией?

Татьяна не ответила. Вместо этого она побежала в туалет, а потом, судя по звукам, включила душ.

Я вздохнула и пошла на кухню. Кухня здесь была побольше и посветлее. В центре стоял круглый сосновый стол с шестью стульями, на которых лежали мягкие цветастые подстилки. Я открыла шкаф – там были все необходимые предметы: тарелки, чашки и ножи с вилками. На видном месте стояла банка с чайными пакетиками.

– Чаю хочешь? – позвала я Татьяну.

– Да, давай, – ответила она после некоторой паузы. Я поняла, что она плачет в ванной, и мне стало жалко ее. Возможно, с ее братом в детском доме произошло что-то ужасное, она ведь не посвящала меня в подробности. Я была не права, считая себя лучше Татьяны. То, что она сама выбрала проституцию как наиболее быстрый способ заработать деньги, вовсе не означало, что ей нравится это занятие. Мне стало стыдно.

Я достала из шкафа электрочайник и налила в него воду. На стол я поставила две чашки с блюдцами – одну голубую, другую желтую – и положила в них по пакетику с чаем. Через несколько минут чай был готов.

– Тань, иди сюда, – крикнула я.

Когда она зашла на кухню, глаза у нее были красные.

– Таня, прости меня…

– За что?

– За то, что обидела тебя.

– Да нет, ничего. Я просто подумала о братишке… Мы сидели друг напротив друга и молча пили чай. Татьяна через мое плечо смотрела в окно. Мне было ее жаль. И себя тоже. И мою бабушку.

Я вспомнила бабушку. Что она делает теперь? Как она себя чувствует? У нее болели ноги, и она уже не могла сама таскать воду. Кто ей помогает теперь? А кто колет дрова? Как она справляется там совершенно одна? И почему я не подумала об этом, когда отправлялась в Петербург? Почему я решила оставить мою бабулю одну в деревне? Я ее подвела. Вот за это, вероятно, и наказал меня Бог.

Вероятно, я подумала про Бога вслух, потому что Татьяна уставилась на меня с удивлением.

– Мне кажется, что Бога нет, – мрачно произнесла она. – А ты веришь в Бога?

– Не знаю. Раньше я не верила ни в какого Бога. Я была уверена в том, что каждый должен сам пробиваться в жизни и что только ленивые полагаются на помощь Бога.

– Слишком много в мире горя, чтобы Бог, если Он есть, был в состоянии всем помочь. Ему просто не успеть везде.

– Он не помогает, Он наказывает, карает…

– Что?

– Мне кажется, Бог наказал меня, – пояснила я свою мысль.

– Почему? Что-то я не поняла…

– А почему, по-твоему, я очутилась в этом дерьме?

– Да что ты такого сделала, Наташ? Ты что, убила кого-нибудь?

– Нет, не убила…

– Тогда за что Богу наказывать тебя? Я правда ничего не понимаю.

– За то, что я не подумала о своей бабушке, за то, что уехала из Трудолюбовки.

Татьяна внимательно посмотрела на меня. Было видно, что она о чем-то думает.

– За это нельзя наказывать, – сказала она строго.

– Ну, может быть…

– Если бы Бог был, Он должен был наказать Марата и Радика, но не тебя. Эти сволочи заслуживают того, чтобы живыми гореть в аду. Но они живут, и даже очень неплохо. И зарабатывают на нас хорошие бабки. Нет, я в Бога не верю! – Ее лицо исказилось от злости. Впервые я увидела Татьяну такой злой. – Я говорила тебе, что мои родители пили. Кажется, они пили все время, я не помню их в другом состоянии. Я была уже большой, когда родился братишка. Он громко кричал – почти круглые сутки, и папаша тряс его, чтобы заставить умолкнуть. Может, он тряс его слишком сильно, а может, и по другой причине, но братишка в три года стал умственно отсталым…

– Тань, ты что, вряд ли можно растрясти ребенка до такого состояния, чтобы он стал умственно отсталым, – сказала я. – Это генетика. Ты должна знать это из уроков биологии.

– Это ты учила биологию, а я и в школу-то почти не ходила. – Татьяна обиделась на меня и замолчала.

– Извини, пожалуйста, – попросила я. – Я больше не буду тебя прерывать.

– Однажды папаша так рассердился, что чуть не задушил Коленьку. Коля, мой братишка, плакал не умолкая. Вот отец и распустил руки, а мамы дома не было. Я страшно испугалась и стала тянуть папашу за брюки и бить его кулаками. Тогда он спустил штаны и… и… Татьяна начала всхлипывать. Дальше можно было не говорить, я и так все поняла, но ей все же хотелось выговориться.

– Самое ужасное, что он и потом приставал ко мне. Каждый раз, когда мамы не было дома, он наваливался на меня. Однажды я закричала, что обо всем расскажу маме. Тогда он избил меня, пригрозил выбросить из дому и пообещал вместо меня изнасиловать Колю…

Татьяна опять зарыдала. Я придвинула стул поближе к ней и стала гладить ее по голове. Она даже не плакала – выла по-собачьи.

– Никто никогда меня не утешал, – услышала я между всхлипываниями ее голос. – Никто. Я не помню, чтобы мама хоть разик погладила меня по голове. От нее я получала только зуботычины.

– Бедняжка, – я погладила ее по щекам, вытирая слезы.

– Ты счастливая, у тебя была бабушка, которая тебя любила. А меня никто не любил. Ты понимаешь? Никто на этой земле не любит меня!

– Нет, – возразила я. – Твой братик любит тебя наверняка. Ведь ты из-за него копишь деньги.

– Он еще мало чего соображает…

– И все равно тебя любит.

Татьяна перестала плакать, на лице ее появилась слабая улыбка.

– Ты права, он меня любит. И я буду работать вдвое больше, чтобы собрать нужную сумму.

– Таня, ты… Ты отсюда с деньгами не уедешь.

– Так ведь я уже скопила кое-что.

– Не верь Марату, он тебя обязательно надует. Он нехороший человек, злой.

– Я знаю, что он большая сволочь. Но он обещал…

– И ты веришь ему?

Татьяна вздохнула. Я больше ничего не успела сказать, потому что в квартиру вернулся Арон. Арон был добрым малым, но он мог сболтнуть Марату лишнего, и тогда нас ожидала порка.

– Чаи гоняете? – поинтересовался Арон из прихожей.

– Да, – ответила Татьяна. – Но здесь нет ни сахара, ни хлеба. Давай сходим в магазин.

– Уже поздно, скоро появятся первые клиенты, – засомневался Арон.

– Мы быстренько, успеем, – попыталась убедить его Татьяна.

Я поняла, что ей просто захотелось выйти на свежий воздух. Клиентам не нравятся заплаканные проститутки. А если кто-то из них пожалуется Марату, то он может наказать Татьяну и отобрать у нее деньги.

Арон с Татьяной вышли в ближайший магазин. Меня они боялись выпускать на улицу. На это существовал строгий запрет, и Арон, естественно, не рисковал.

Я подошла к окну и стала смотреть на «Глобус». Мой космический корабль стоял, укутанный туманом. На улице было серо и пустынно. Холодный ноябрьский ветер ударял в стекла. Ничего, будут еще солнечные дни.

Вскоре я услышала, как дверь открылась – вернулись Татьяна и Арон. Арон потащил на кухню пакеты с продуктами.

– Наташа, иди, помоги мне, – крикнул он.

Кем он был? Сторожем, который следит за двумя проститутками, за это ему платят деньги. Возможно, скоро нас станет больше, подумала я. Иначе зачем было переезжать в пятикомнатную квартиру?

Я вздохнула и пошла на кухню помогать Арону.

– Да, между прочим, я встретил по пути твоего любимого клиента, – сообщил он.

– У меня нет любимых клиентов, – отмахнулась я, вытаскивая пакеты с молоком, хлеб и масло.

– Ну тот, с кожаным портфелем, – засмеялся Арон. – Он работает в какой-то конторе в «Глобусе», но я не знаю точно, в какой. Представляешь, он увидел меня и рванул в сторону, как испуганный заяц.

– Извращенец чертов, – закричала и запустила в стену яйцо, которое только что достала из упаковки. Вниз по белому кафелю потек желток. Вытирать кафель я и не думала. Я бросилась в свою комнату и закрыла за собой дверь. Я не хотела больше видеть этого сучонка Арона с его поганенькой ухмылкой. Я не хотела больше ни с кем разговаривать, мне не хотелось больше ни есть, ни пить. И работать я больше тоже не буду. Я была сыта по горло работой.

Глава восемнадцатая

Моя забастовка длилась не больше часа. Когда появились первые клиенты, я была вынуждена приступить к своим обязанностям. Арон пригрозил позвонить Марату, и я сдалась. Кроме того, сыграла свою роль моя зависимость от курения. В какой-то момент меня так потянуло закурить, что я могла сделать все что угодно за одну затяжку.

Я вышла из своей комнаты и пошла на кухню. Часы показывали четыре. Снаружи уже стало темнеть. Татьяна зажгла свет и налила чай. Я взяла свою чашку и сидела молча. А что мне было говорить? Что я так быстро сдалась?

Татьяна протянула мне гашиш, я скрутила сигаретку, затянулась и почувствовала, как приятно закружилась голова. Я даже почувствовала себя счастливой. Теперь, когда я вспоминаю об этом, я понимаю, что именно курение гашиша помогло мне выжить в этой преисподней. Нюхать кокаин тоже было приятно, но он действовал не так расслабляюще. Я не знаю, стала бы я хронической наркоманкой, если бы задержалась там на длительное время, но тогда наркотики помогли мне избежать самоубийства.

В пять часов вечера потянулась вторая волна клиентов. Люди шли с работы домой. Странно, у многих наших клиентов дома были семьи. Зачем же они ходили к нам? Арон разъяснил, что многим шведам просто не хватает разнообразия. Их жизнь слишком монотонна и слишком хорошо организована. Никаких сюрпризов, ничего неожиданного. Мы для них были как перчик.

– А кроме того, многие из них верят, что они помогают вам, бедным русским девушкам, подзаработать деньжат.

– Ты врешь, – взорвалась я. – Это не может быть правдой!

– Нет, это так, – засмеялся Арон.

– Ты что, серьезно так считаешь? – спросила его Татьяна.

– Естественно, стал бы я шутить. Хотите, сами спросите. Они вам скажут, что занимаются благотворительной деятельностью.

– То есть они думают, что мы занимаемся проституцией добровольно, чтобы заработать деньги? – возмутилась я.

– Вот именно! – подтвердил Арон.

– Но меня же продали! – закричала я. – Я рабыня!

– А кто об этом знает? Многие клиенты думают, что ты получаешь удовольствие от этого занятия.

– Ты не в себе, что ли! – вспылила я и снова убежала в свою комнату. Плевать мне на этих трескоедов, но Арон, зачем же он подзуживает!

Татьяна принесла мне стакан воды, но я не хотела пить. Я закопалась в одеяло и отвернулась к стене. Было такое ощущение, что подруга по несчастью тоже обманывает меня, не принимая мою сторону.

В тот день я не работала. Хорошо еще, что в понедельник не так уж много клиентов. Иначе Арон настучал бы Марату, и все закончилось бы побоями.

На следующий день я работала как обычно, и эту тему мы больше не поднимали.

Спустя неделю приехал Радик и привез еще одну кровать, которую поставил в одну из пустующих комнат. В этой же комнате лежали сумки, которые бросил сюда Марат при переезде, я и забыла об их существовании. Под утро, когда клиенты ушли и все заснули, я зашла в комнату и открыла одну из сумок. В ней лежал тренировочный костюм, кроссовки и полотенце. Ничего интересного, подумала я, но на всякий случай засунула руку поглубже. На дне я нащупала твердый предмет, вытащила его и потеряла дар речи. Это оказался пистолет! Я испугалась и положила его обратно в сумку, закрыв ее на молнию.

Сердце бешено стучало в груди. Я на цыпочках прокралась в ванную и заперлась там. Однажды Радик и Ле-андр угрожали мне пистолетом, когда мы ездили в Вильнюс. Теперь я вспомнила об этом. Раз у них есть оружие, значит, они могут применить его. А если уже применяли? Я подумала об Эвелине, которая куда-то пропала. Мы-то с Татьяной считали, что ее перепродали другим сутенерам, но, может, ее убили? По моей спине покатились капли холодного пота. Я сидела на стульчаке и дышала как паровоз. Надо срочно что-то предпринять. Каким-то образом надо бежать отсюда. Просто так Марат меня никогда не отпустит. Надо его перехитрить. Надо придумать какой-нибудь план.

Я просидела в туалете больше часа, но так ничего и не придумала. Уставшая, с опухшими глазами, я пошла в свою комнату и заснула.

О своей находке Татьяне я ничего не сказала. Я боялась, что она проболтается Арону или, что еще хуже, выдаст меня Марату. Я решила удрать в одиночку. Татьяна была ненадежным партнером.

Пару дней спустя Марат появился с молодой девушкой. Она была небольшого роста, симпатичная, не старше семнадцати лет. Коротко стриженные темные волосы делали ее еще моложе. Глубоко сидящие кругленькие глазки придавали ей сходство с белкой.

Почему они выбирают девушек, которые выглядят детьми? Я вспомнила Оксану – она была костлявой и угловатой, в точности как эта девчонка.

Марат бросил вещи девушки на свободную кровать и сказал, что скоро приведет еще двоих.

– Гостиную будете использовать для приема клиентов, – предупредил он. – Арону хватит и кухни, – захохотал он.

Через полчаса Марат ушел. Странно, что он не избил новенькую. Может, она уже была вышколена, как шутили эти подонки?

Так оно и было. Девушку звали Ольга. Она, как и я, родилась и выросла в деревне, но ее деревня находилась под Москвой. Окончив восьмилетку, она поехала к тетке, которая жила в Москве, чтобы продолжить учение в столице. Тетка сожительствовала с каким-то мужчиной и занимала комнату в коммунальной квартире, в которой проживали еще три семьи. Оля спала на раскладушке в одной комнате с теткой и ее сожителем – жирной свиньей, как его назвала сама девушка.

Однажды ночью она проснулась оттого, что он пытался ее изнасиловать. Она хотела закричать, но он накрыл ее голову подушкой. Утром тетка ушла на работу, и Ольга осталась с ее хахалем. Разумеется, он опять изнасиловал ее.

Оставаться у тетки Ольга не могла. Но чтобы снять комнату, ей нужны были деньги. Она стала искать работу, взяла газету и стала названивать по объявлениям, в которых требовалась домашняя прислуга.

После многих вопросов – есть ли рекомендации, сколько лет и тому подобное – она поняла, что работу найти практически невозможно. Случайно она обратила внимание на объявление, в котором говорилось о том, что требуются няни в семьи за границей.

С бьющимся от волнения сердцем она набрала номер телефона и услышала дружелюбное приглашение прийти на собеседование следующим утром.

– А можно мне прийти сегодня? – спросила Ольга. – Мне нужно побыстрее, – пояснила она.

Ей разрешили, и она вприпрыжку побежала в посредническое бюро, находившееся на противоположном конце Москвы. Она молила Бога помочь ей. Она была уверена, что сожитель тетки не оставит ее в покое.

В бюро ее приняла приветливая женщина средних лет. Она спросила о родителях, записала адрес, по которому они жили, и адрес тетки, поинтересовалась номером школы, в которой Оля училась, и даже расспросила о школьных товарищах.

– У тебя нет рекомендаций, – объяснила она свой интерес. – Мы должны всем позвонить и узнать, что ты из себя представляешь, как ты себя ведешь в трудных ситуациях. Это очень важно. Работа за границей связана с психологическими проблемами. Многие тоскуют по дому и не хотят долго работать.

– Я обещаю, что не буду скучать по дому. Я останусь на столько, на сколько понадобится. Мне бы только уехать отсюда.

Ольга заплакала, когда рассказывала об этой женщине. Подумать только, как жестоко она ошиблась в ней!

– Я тебе с удовольствием помогу, – сказала женщина. – Есть только одно препятствие – ты несовершеннолетняя. Детям запрещено выезжать за границу без разрешения родителей.

– Может быть, найдется место в любом другом российском городе? – спросила Ольга. – Только бы уехать как можно дальше от Москвы!

Но женщина объяснила ей, что бюро работает исключительно на заграницу. Но потом она смягчилась и сказала, что попытается что-нибудь сделать.

Позвонив кому-то по телефону, она предложила Ольге такой вариант: ей сделают липовый паспорт, в котором изменят ее возраст и фамилию, но на изготовление такого паспорта потребуется несколько дней.

Ольга была готова ждать сколько угодно, только бы получить шанс уехать. Окрыленная, она побежала домой, упаковала все свои вещи, вынула несколько сотенных бумажек, которые тетка прятала в постельном белье в комоде, и была такова. Двое суток она бродила по московским улицам, ночуя на железнодорожных вокзалах, и в назначенное время пришла в посредническое бюро. Так началась ее дорога в ад.

Из Москвы она попала в лагерь в Белграде, куда, как на мясной рынок, свозили девушек со всей Восточной Европы. Туда приезжали сутенеры из разных стран и покупали живой товар. Цены в зависимости от возраста, степени вышколенности и опыта работы в сфере проституции варьировались от тысячи до полутора тысяч евро.

Вышколить, как я поняла из рассказа Ольги, означало совершенно сломить психику девушек. Их все время насиловали, били и заставляли употреблять наркотики, приучая к зависимости от них.

От рассказа Ольги по коже пробежал мороз. Ей выпала еще более тяжелая доля, чем мне. К тому же она была моложе меня. Я снова вспомнила про Оксану. Что с ней случилось? Где она была теперь? Ах, Оксана, бедная Оксана! Почему мужчины так обращаются с детьми? Почему? Почему мужчинам вообще нравится ходить к проституткам, которых они называют унизительными словами? Почему они не удовлетворяются своими женами, невестами и подругами, остающимися дома?

Когда мои клиенты расплачивались, в их бумажниках я видела фотографии женщин или детей. Иногда я ловила себя на том, что у меня сжималось сердце от зависти к этим женщинам. Им не довелось пережить то, что выпало мне. Я завидовала также их детям, у которых был отец, ведь у меня никогда не было отца. Я завидовала всем, кто никак не был связан с проституцией.

За что мне все это? Зачем вообще существует проституция?

– Вы, девки, представительницы самой древней профессии в мире, – шутил обыкновенно Арон, когда мы сидели на кухне и отдыхали после тяжелого дня.

– Он прав, – пояснила мне докторша. В античной Греции и в Римской империи были бордели, дома терпимости. В этих борделях работали женщины. А вот мужских борделей, куда могли бы ходить за удовлетворением своих сексуальных потребностей женщины, не было.

– Почему так?

– Бордели – это своего рода привилегии, которыми пользуются мужчины.

– А что, женщины не достойны привилегий?

– В нашем мире правят мужчины. А изначально власть они завоевали благодаря физической силе.

Странная это была теория. Что-то в рассуждениях докторши не сходилось. Но я не могла представить ей свои контраргументы. Хотя, будь я чуточку сильнее физически, я бы дала парочку хороших оплеух Марату и вышла бы из бани с гордо поднятой головой. И никто бы не заставил меня стать проституткой.

Глава девятнадцатая

Я не могу сказать точно, что заставило меня очнуться от того кошмара, в котором я прожила несколько месяцев подряд. Возможно, повлиял приезд Ольги. А может быть, сыграл свою роль пистолет, обнаруженный в сумке Марата. Я неожиданно осознала, что своей пассивностью я не только разрушаю свою душу, но и хороню навсегда свое будущее. Татьяна, по крайней мере, верила в мифическое освобождение, но со мной все было иначе.

После переезда на новую квартиру я потеряла всякое понятие о времени. В сущности, для меня не имело значения, пятница сегодня или понедельник, декабрь или январь. Клиенты шли и шли, и этому потоку не было конца. На погоду мне было наплевать, потому что я ни разу не вышла на улицу. К клиентам на дом ездила Татьяна в сопровождении Арона. Она же помогала ему делать покупки в магазинах. Меня из квартиры не выпускали. Марат мне не доверял. Временами я оставалась в квартире одна. Но это ничего не меняло – дверь закрывали на замок, и я не имела возможности ее открыть. Я могла бы выпрыгнуть из окна пятого этажа и разом покончить со всем этим, но на окнах не было рукояток. Однажды я подумала пустить в ход пистолет, но оказалось, что в нем нет патронов. Единственное что мне оставалось делать в пустой квартире, – это спать или смотреть в окно. И мне это нравилось.

Я стояла и смотрела на «Глобус», мой космический корабль, который должен был унести меня в другой мир, подальше от этой серой действительности. Все вокруг меня было серым: сутенеры, клиенты, дома, погода… Почти все время шли дожди. В небе нависали свинцовые облака, которые временами задевали за белый купол «Глобуса». Было такое ощущение, что я как будто отсиживаю бесконечный тюремный срок – наказание за мою излишнюю доверчивость к людям, за мою наивность и глупость.

Но в душе все же тлела искорка надежды. Что-то должно произойти. Не может же это длиться вечно. Что-то будет, я верила в это. И это произошло – приехала Ольга.

Ее появление встряхнуло меня. Так относиться к ребенку было не по-человечески. Невинное, всеми обманутое дитя! Что станет с Ольгой через месяц или два? Превратится в наркоманку, как мы с Татьяной? Станет психически ненормальной? А может, кончит жизнь самоубийством? Или согласится со своим положением и проработает много лет на Марата и К°?

В первый свой день здесь Ольга сидела как напуганный воробышек на своей кровати и вертела головой.

– Девочки, скажите что-нибудь, – жалобно попросила она.

– А что тебе сказать? – откликнулась Татьяна. – Ты тоже будешь работать.

– Работать? – вскрикнула я. – Ты это называешь работой?

– Эй, не бузите, старушки! – закричал из гостиной Арон. – Мне надо поспать.

– Это рабство ты называешь работой? – прошипела я, убавив голос.

– Работа как работа. Тут в Швеции намного лучше, чем в Москве. Здесь у меня, по крайней мере, крыша над головой.

– Они же тут над нами издеваются! Унижают!

– А, одна или две оплеухи не считаются. Какое же это издевательство? Тебя что, папаша никогда не бил?

– У меня не было отца, а мать пила, ты знаешь это. Я выросла с бабушкой.

– Вот видишь? – победоносно произнесла Татьяна. – Что, тебе лучше было тогда?

– Меня никто и никогда не бил. Никто не принуждал становиться на колени, – я опять сорвалась на крик. – Никто не вынуждал заниматься проституцией!

Ольга заплакала.

– Прости, Оля, я не хотела тебя обидеть, – обратилась я к ней.

– Какой ангел! Ты полагаешь, что я захотела стать проституткой по собственному желанию?

– Вообще-то да.

– У меня не было выбора, – возразила Татьяна. – Мне нужно было вытащить из детдома брата. Они там над ним издевались, избивали и… и…

Татьяна тоже разразилась слезами.

– У человека всегда есть выбор, – произнесла я.

– Так чего же ты тут сидишь? Иди, уходи отсюда.

Я замолчала.

– Ну, что же ты не уходишь?

– Ты хорошо знаешь. Я не могу…

– Ты только что сказала, что у человека всегда есть выбор. Твой выбор – выставлять свою п… на всеобщее обозрение. Причем совершенно бесплатно. Я-то хоть получаю за это деньги.

Татьяна была права. Ведь я могла и не делать этого, но… ценой избиения. Меня бы забили до смерти, и я бы тогда перестала быть рабыней. Но я выбрала жизнь, а значит, выбрала проституцию и рабство.

– Нет, – сказала мне докторша, – ты выбрала шанс выжить.

– Ты называешь этот ад жизнью?

– Нет, но ты же выжила. Теперь ты свободный человек.

– Я больше не человек. Я живой труп.

– Нет, ты не труп. – Докторша мягко дотронулась до моего плеча. – Труп совершенно безразличен к страданиям других. А ты не была такой.

Я подумала про Ольгу. Маленькая напуганная птичка… Мне было трудно заснуть в ту ночь. Я лежала и размышляла. Впервые за многие месяцы я думала так, что у меня раскалились мозги. Что-то нужно было придумать. Я должна, и все тут!

На первом месте стоял, конечно, побег. Добыть ключ от квартиры и удрать, когда все спят. Потом пойти в полицию, хотя тут была закавыка. Полиции я боялась. Я не знала местного языка, у меня не было денег, и я не знала дороги. Спрашивать кого-либо об этом на улице я опасалась. Но даже если мне удастся добраться до полиции, кто мне поверит, что я была рабыней? Никто.

Однажды Арон, пребывая в хорошем настроении, рассказал нам, что Швеция – благополучная и богатая страна. К тому же почти социалистическая. А в социалистической стране рабство было исключено. Это мы учили в школе.

Арон еще говорил, что в Швеции совсем нет бедных. Если у тебя нет работы, можно жить на социальное пособие в размере тысячи долларов в месяц. Тысяча долларов! Такую зарплату в России получают не все директора фирм. Это звучало как в сказке!

В этой стране, рассказывал нам Арон, всем одинаково хорошо. Образование бесплатное, медицинская помощь тоже почти бесплатная. Даже наркоманы могли получать бесплатные инъекции. Он не был уверен, что понял правильно, когда в одной газете прочитал, что один инвалид получал бонусные чеки на посещение проституток, ведь инвалидам тоже надо удовлетворять свои мужские потребности.

– Девки, вы, наверное, и представить не могли, – смеялся Арон, – что можно получить пособие на то, чтобы трахать проституток? Вот как государство может заботиться о своих гражданах!

Я не поверила Арону. Получать пособие и не работать – нет, такого быть просто не может. Откуда же тогда деньги берутся? Он, наверное, что-то недопонял.

– Между прочим, я тоже получаю социальное пособие, – неожиданно сказал Арон.

– Ты же работаешь на Марата, – с подозрением посмотрела на него Татьяна. – А пособие, по твоим словам, получают безработные.

– Глупые вы курицы, я же не говорю шведам, что работаю. Что я им скажу – что проституток пашу?

Слушая Арона, я поняла, что в полицию идти неразумно. Кто мне поверит, что нас ежедневно избивают в стране, где, если верить Арону, даже ребенка нельзя по заднице шлепнуть. А я им что расскажу? Что меня избили до крови за то, что я отказалась удовлетворить желание одного клиента, который сначала пописал на меня, а потом попросил слизать с тела его мочу?

Постепенно я стала склоняться к мысли о том, чтобы уговорить какого-нибудь клиента позвонить в русское посольство. Хоть я приехала в Швецию по липовому паспорту из Литвы, я все равно была российской гражданкой. Посольские должны помочь мне. Все-таки они наши, русские. Они должны поверить мне. Они могут разыскать мою бабушку. Да любой житель нашей деревни может подтвердить, что я – это я. Нет, посольские не могут бросить нас на произвол судьбы. Но как сообщить им, что мы находимся здесь? Как?

Я ворочалась в постели чуть ли не всю ночь, пока не заснула.

Бабушка была права, когда говорила, что утро вечера мудренее. На следующее утро решение пришло само по себе.

Когда я проснулась, у меня сильно болел низ живота. Когда я сходила по малой нужде, боль усилилась. И все время хотелось в туалет. От Арона скрыть это не удалось, и он обо всем доложил Марату.

– А ну-ка иди сюда, гребаная шлюшка, – крикнул тот из гостиной, где сидел и подсчитывал деньги.

Марат сидел в кресле, положив ноги на стол. Он курил и ничего не говорил.

Я стояла перед ним, потупив глаза, и тоже молчала.

– Какого хре-е-ена, – наконец сказал он и стукнул кулаком по подлокотнику, – какого хрена, блин, у тебя вдруг заболела твоя мокроссачка.

Сейчас он начнет меня бить, промелькнуло в голове. Я зажмурилась и стала ждать ударов.

– Едрена ма-а-ать! – продолжал рычать Марат, но пока не бил.

– Надо показать ее врачу, – предложил Арон.

– Врачу? – вскинулся Марат. – А ты знаешь, во что это обойдется?

– Да, но это все-таки лучше, чем получить жалобу от клиента. Ты же знаешь, каковы шведы, они тут же настучат в полицию, если у нее начнет капать промеж ног.

– Ну, бляха-муха! Да ее дешевле убить, – сказал Марат и сплюнул на пол. – Вот подлая тварь!

Я задрожала от страха, неожиданно вспомнив Эвелину. Она, прежде чем исчезнуть, тоже жаловалась на боли в животе. Выходит, ее точно убили?

– У меня есть один знакомый врач, он мог бы посмотреть ее. Может, она просто симулирует, – сказал Арон.

– Короче, звони ему прямо сейчас! – приказал Марат.

Арон начал искать номер телефона в своем мобильнике.

– Нашел! – вскричал он и защелкал по кнопкам. Я с напряжением ждала.

– Ну да, ну да… Мне нужна помощь… Проблемы с нашей телкой… Нет, нет, не у меня, а у нее… Он слушал некоторое время, а потом повернулся ко мне:

– Жжет?

– Да, – ответила я.

– Выделения? Что это за хреновина? Она сама знает? Ты знаешь, что это такое? – спросил он меня.

– Да, выделения у меня есть.

– И они дурно пахнут? – повторил он вопрос врача.

– Да.

Арон снова послушал.

– Подожди минутку, – сказал он в трубку, – я спрошу у босса. Нам надо ехать немедленно. – Это уже адресовалось Марату. – Через час он уедет и будет занят весь день.

– Ну, блин! Через час у меня встреча.

– Ты можешь отвезти нас туда, а обратно мы возьмем такси.

– Этой потаскушке хватит и метро. Ишь, придумал – такси!

Я не верила своим ушам: неужели я смогу выйти из квартиры? И смогу подышать свежим воздухом? А может, я смогу…

Я боялась даже думать об этом, чтобы не выдать своих мыслей. А вдруг подвернется случай сбежать? Не показывая своей радости, я попросила разрешения сбегать в туалет.

Слезы лились градом, когда я сходила по маленькому, – так было больно. Но я готова была вытерпеть любую боль, лишь бы у меня все получилось.

– Возьми мою куртку, – предложила Татьяна. – На улице холодно.

– Спасибо, не надо, у меня есть кофта.

– Не дури. Кто ходит в кофте в конце декабря! Конец декабря!

А я и не знала… Скоро Новый год… Прошло уже пять месяцев с тех пор, как я последний раз видела бабушку. Как она там? Жива ли? Я вдруг сильно забеспокоилась о бабушке. Зимой она часто недомогала, ныли суставы, болела спина. Я обычно сама колола дрова для бани и сама натаскивала воду из колодца. Как бы здорово было сейчас сходить в баню! Баня вылечила бы меня без всякого доктора. Бабушка говорила, что баня излечивает от всех болезней.

– У тебя красное лицо, – заметила Ольга. – У тебя температура?

– Больной обычно не чувствует температуры, – сказала Татьяна. – Она подошла ко мне и потрогала лоб. – Наташ, да у тебя жар! Возьми мою куртку и шарф, а то еще неизвестно, чем это кончится.

Я подумала, что она права. Если вдруг получится с побегом, то я хоть не буду зябнуть.

– Спасибо, Танюш…

Я взяла у нее куртку. Это был белый пуховик с капюшоном, явно великоватый для меня.

– Поторопись, зассыха! – закричал Марат. – Тут тебе, блин, не показ моды.

– Я подгоню машину к подъезду, – сказал Арон.

Я надела куртку и пошла за Маратом. Каждое движение отзывалось болью. Голова кружилась.

– Давай, давай, – шипел Марат, спускаясь по лестнице.

– Я не могу быстрее, – ответила я.

– Может, мне тебя на руках нести? – заржал он. – Как невесту?

Он смеялся громко, не опасаясь, что могут услышать соседи. Арон в этом отношении был куда осторожнее. После переезда он не позволял нам включать музыку на полную громкость. Он боялся, что соседи будут недовольны. Я никак не могла взять в толк: сам же говорил, что шведам все по барабану, они никогда не будут вмешиваться в чужую жизнь. Но однажды я услышала, как он говорил с Маратом:

– Ты понимаешь, Марат, после того как ты дал объявление, к нам в квартиру прут и прут…

– А ты что, не рад этому?

– Рад то рад, но соседи начнут подозревать…

– Соседи – твоя проблема, ты же, блин, в доле, так что сделай что-нибудь.

– Все я да я! Я и за телками слежу, я и в магазины хожу. Плати давай больше!

– Заткнись! Сказал, твоя проблема, значит, твоя! Как Арон решал проблему любопытных соседей, мне неизвестно. У нас с Татьяной порой было до пятнадцати клиентов в день, таким образом, поток в квартиру действительно не иссякал, и соседи не могли этого не заметить. Но… как и на прежнем месте, в полицию никто из них не обратился. У меня было такое впечатление, что никому до нас не было дела. Никому…

Спускаясь по лестнице, я читала фамилии. Андерссон, Свенссон, Бергквист… Иногда я стояла у окна и наблюдала, как наши соседи возвращаются с работы. Обычные люди, мужчины и женщины… Ну почему, почему они не проявляют интереса к тому, что в квартиру на пятом этаже без конца кто-то ходит. Вот бы кто-нибудь открыл бордель в нашей Трудолюбовке или в Красном Селе. Да об этом бы все узнали! А здесь… Что за равнодушные люди?

– Поторопись! – раздраженно прикрикнул Марат.

Я пошла побыстрее, чтобы не получить тычка. У подъезда Марат схватил меня за рукав и потащил к машине. Я чуть не упала.

В лицо пахнул холодом. Я набрала в легкие побольше воздуха. Каким же вкусным бывает уличный воздух! Несмотря на конец декабря, моросил дождик, люди прятались под зонтиками, и я не могла видеть их лица. Чужие люди в чужой стране… Никто не посмотрел в нашу сторону. Никто ничего не заподозрил. Да и почему кто-то должен был что-то подозревать?

Я чувствовала себя одинокой, брошенной в этом огромном городе, где никто не мог мне помочь. Дождевые капли собирались на моих бровях и струйками стекали по щекам, перемешиваясь со слезами, которых никто не замечал.

Глава двадцатая

Машина ехала, я сидела на заднем сиденье, положив руки между ног, и тяжело дышала. Возможно, у меня и в самом деле была высокая температура, потому что губы пересохли и растрескались. Низ живота пылал. Наверняка заразил кто-то из клиентов… Я даже знала, кто именно. Один противный тип, не пожелавший надеть презерватив. Я отказалась его принять, но он поговорил с Ароном и договорился с ним о двойной таксе. Я отмывалась потом почти четверть часа, но это не помогло.

Что за заразу я подхватила? Когда машину потряхивало на небольших неровностях, я кусала губы, чтобы не закричать от боли. Но я не хотела, чтобы это увидел Марат, я боялась, что он начнет меня бить. В последнее время он стал совсем уж невменяемым, даже Татьяне от него доставалось. Вероятно, он посчитал, что слишком расщедрился в отношении ее заработков, и поэтому искал всякие поводы, чтобы вымесить на ней зло. Может быть, у него с бизнесом возникли проблемы? Нет, навряд ли. Мы с Танькой работали беспрерывно и приносили ему хороший доход.

Сидя в машине, Марат то и дело поглядывал на часы. Я видела, что он был в подавленном состоянии.

– Когда доедем? – спросил он Арона.

– Минут через пятнадцать, – ответил тот.

– Твою мать! Времени нет ни хрена. Ладно, оставлю вас в клинике. Потом типа звякну. Может, смогу приехать за вами. Если нет, вернетесь на метро.

Телефон Марата звонил не умолкая, но он не отвечал. Сидевший за рулем Арон гнал машину, нарушая все правила, несколько раз ему сигналили.

– Тут ее паспорт и деньги. – Марат вытащил из кармана мой липовый паспорт и передал его Арону. – Короче, я сразу уеду.

Вот это да… Удрать от Арона было не так уж и трудно. Почему же я не подумала об этом варианте раньше? Надо было прикинуться, что я заболела, – они бы давно отвезли меня к врачу. Я бы убежала и спряталась. Но сейчас я не могу этого сделать. Было так больно, что я с трудом могла шевелиться.

Арон резко тормознул, чтобы не столкнуться с машиной впереди.

– Ну и козлы, эти шведы, ездить невозможно, – выругался он и просигналил водителю, пропустившему пешехода.

Пешеход, не спеша пересекавший улицу, остановился и посмотрел в нашу сторону.

– Твою ма-а-ть, – закричал Марат. – Он еще, блин, остановился. Мало мы им всыпали под Полтавой!

– Ага, – заржал Арон, – шведам русские всыпали. А я, между прочим, грузин, ты – армянин.

Не слушая их перепалки, я присмотрелась к пешеходу. Мне показалось, что я его где-то видела. Ну конечно же! Это Лейф, мой клиент, который имел обыкновение быстро спускать, а потом ласкал меня в оставшееся время. Он не мог разглядеть меня в машине, но я все равно вжалась в сиденье. Мне было стыдно из-за того, что я нахожусь в такой компании. Я боялась, что меня кто-то узнает, – пусть даже кто-нибудь из клиентов, использовавших мое тело.

– Гляди-ка, – Арон показал пальцем на Лейфа и заржал еще громче. – Это тот самый козел, который платит за услуги двадцатками.

– Выйди спроси, не надо ли ему сделать отсос, чтобы он попроворней переходил улицу. Да еще скажи, что у нас с собой его любимая шлюха, – захохотал Марат.

– Ну, блин, ты и юморист…

Неожиданно я почувствовала, как же сильно их ненавижу – Марата, Арона, Радика, Леандра, – всех. И естественно, Сергея. Сергея я ненавидела больше всех. Какая же я была глупая, что поверила ему! Попадись он мне сейчас, я бы задушила его собственными руками.

Когда я рассказала об этом докторше, она, как ни странно, обрадовалась:

– Как врач, я не могу призывать тебя к мести, но все-таки скажу – это хорошо, что к тебе вернулись сильные чувства. Это маленький шаг в правильном направлении.

– А в каком направлении? – поинтересовалась я.

– К выздоровлению. Твоя душа нуждается в лечении, Наташа. И результата можно достичь, отказавшись от самообвинений, признав, что все случившееся не было твоей виной.

– Слышала уже. Ты как попугай повторяешь, что это была не моя ошибка. Хорошо, пусть не моя ошибка, но я, тем не менее, жила в этой грязи несколько месяцев. За что? Почему я позволила им унижать себя? Почему я позволила им измываться над моим телом?

– А у тебя была возможность не позволить?

– Не-е-ет.

Я задумалась на минутку. Передо мной возникли звериные глаза Марата, его остроносые ботинки, которыми он меня пинал… Я все еще боялась его. Я боялась, что он вернется и будет пинать меня в живот, если я откажусь делать то, что он прикажет. А что, если Марата оправдают или дадут ему маленький срок? Полиция пытается уговорить меня выступить на суде в качестве свидетельницы. А что будет со мной после суда?

– Все будет хорошо, – утешила меня докторша. – Тебе не надо больше бояться.

– Но мне все равно страшно, – прошептала я.

– Это и есть ответ на вопрос, почему ты разрешала Марату унижать тебя.

– Я не понимаю.

– Ты боялась. Ты боялась, что он забьет тебя насмерть. Наполнив тебя страхом, они могли тебя контролировать. То, что ты считаешь унижением, можно расценивать и по-другому. Ты хотела выжить. Любыми средствами. Для того чтобы выжить, можно пойти на что угодно.

– Ты так считаешь?

– Да, многие из нас так поступают.

– Даже переступив через моральные границы?

– Вот именно.

– Нет, я тебе не верю. Я просто трусила, малодушничала.

– Ну вот, ты опять начинаешь обвинять себя. Мы же договорились, что ты больше не будешь делать этого.

Она сделала ударение на словах «не будешь». Я вздохнула. Ей легко говорить, но как простить саму себя?

– Каждому человеку присуще чувство страха. Страх – это инструмент, который помогает выживать. Если ты повстречаешься со львом, ведь ты постараешься убежать от него, верно?

– Угу, – ответила я. Я не понимала, куда она клонит. Марат ведь не был львом, хоть и обладал звериным взглядом.

– Если бы мы не испытывали страха, мы бы уже давно вымерли как род. Нас бы поели те же львы и тигры. Только страх с незапамятных времен позволяет нам выжить. Страх – это защитное средство ото всех опасностей.

– Очень умно! А я – обыкновенная трусиха. Меня подстилали под этих мерзавцев. Фу, как это было гадко!

– Нет, Наташа, ты храбрая девочка, ты предприняла несколько попыток бегства, ты защищала Оксану и Ольгу. И ты сама предприняла решающий шаг на пути к освобождению, несмотря на то что вовсе не была уверена в том, что все получится.

Она была права, моя докторша-психиатр. Я не была уверена в том, что у меня все выйдет. Но я не могла больше терпеть. Я чувствовала, что стою на краю пропасти. Перепрыгну – окажусь на свободе, нет – об этом даже думать не хотелось. Уж лучше погибнуть, чем возвращаться в эту вонючую, прокуренную квартиру.

Когда машина снова поехала, я стала смотреть по сторонам. Город большой, на улицах много людей, и это было отлично. В толпе затеряться намного легче. Рядом с «Глобусом», где мы жили, было не так уж много народу. Я даже подумала, что в Стокгольме вообще мало жителей, но, оказывается, это не так. У входа в магазины вообще была толчея. А, так скоро Рождество, вспомнила я. В кино я видела, как дети получают рождественские подарки, а у нас подарки получают на Новый год. Я вздохнула. Уж на что мы бедно жили, но бабушка всегда мне что-нибудь дарила. Она выбирала практичные вещи – варежки или шарфик. В последний раз я получила от нее настоящие тонкие колготки. Где она только их купила? Бедная бабушка! У нее было слабое сердце, и она очень переживала, что я уеду учиться и оставлю ее одну. Я обещала заботиться о ней, как заботилась обо мне она, когда я была маленькой. А теперь она, вероятно, думала, что я ее обманула. Нет, я должна убежать во что бы то ни стало, что бы со мной ни случилось…

Хорошо, что Татьяна дала мне теплую куртку. Без нее я бы замерзла…

Я старалась читать вывески, чтобы не пропустить русское посольство либо другое русское учреждение, где можно было бы попросить о защите. Посольство здесь точно должно быть, хотя Арон вряд ли проедет мимо. Надеяться на это было просто глупо, но я все равно надеялась.

В детстве я часто просила бабушку рассказать мне сказку о двенадцати зайчатах, которые хотели стать храбрыми. Волшебник сказал им, что в Новый год, ровно в полночь, они могут загадать любое желание и оно исполнится. Я тоже загадывала желания. Помнится, под Новый год я шептала про себя: «Хочу, чтобы у меня были настоящие папа и мама и чтобы они любили меня». Наверное, мое желание не исполнилось потому, что я засыпала раньше боя курантов. Но теперь я не упущу своего шанса. Мое единственное желание – убежать – должно исполниться. Я никогда не вернусь обратно. Пусть лучше Марат убьет меня.

– Вот, бля, нам надо на другую сторону улицы, – выругался Арон, когда мы выехали из длинного тоннеля. – Теперь надо крутиться.

– Твою мать, что ж ты раньше молчал? Тут нет левого поворота! – заорал Марат.

– Я не знал.

– Не знал, – передразнил Марат. – Ты что, не слышал, что у меня времени в обрез. Теперь придется до следующего перекрестка пилить.

Мой тюремщик был мрачнее тучи. Я вжалась в сиденье, чтобы ничем не напоминать о себе. Я боялась, что он прикажет Арону развернуться и везти меня назад.

У следующего светофора Арон был вынужден остановиться. Я снова стала читать вывески. По-шведски я не понимала, но я все еще надеялась увидеть что-нибудь, написанное кириллицей. И мои надежды сбылись. «Аэрофлот» – вдруг прочитала я, чуть не поперхнувшись от неожиданности. Может, мне показалось? Но нет – вот она, вывеска. Совсем близко. Сердце бешено заколотилось. Вместо русского посольства я могла обратиться в «Аэрофлот»!

На перекрестке Арон свернул, и дом, где находилось представительство «Аэрофлота», остался позади. Хорошо еще, мужчины не заметили, как я обернулась и посмотрела на него. «Аэрофлот» – вот мое спасение. Бежать надо туда. Там наверняка работают русские, и у них есть контакт с русским посольством. Они должны помочь мне!

– Здесь! – крикнул Арон, и машина остановилась.

– Где здесь, что-то я не вижу? – спросил Марат.

– Дальше проезда нет, надо идти вон к тем домам. Тут метров пятьдесят, не больше.

– Ладно, позвонишь мне, как только управитесь, – сказал Марат, пересаживаясь на водительское место. – А ты шевелись, крыса дохлая! – прикрикнул он на меня.

Машина резко рванула с места и исчезла. Я глубоко вздохнула и пошла за Ароном.

Приемная врача находилась всего лишь в квартале от представительства «Аэрофлота».

Глава двадцать первая

Дождь перестал, но воздух был влажный. Казалось, он был соткан из мелких капелек. Дышать было тяжело, к тому же меня знобило. Татьянина куртка не помогала. Арон схватил меня руку и широким размашистым шагом двинулся вперед. Я еле поспевала за ним. Каждый шаг отзывался невыносимой болью. Ноги дрожали, и от отчаяния я расплакалась. Как же я убегу, если идти даже не могу?

– Прекрати хныкать и поторопись!

Арон дернул меня за рукав, я споткнулась, потеряла равновесие и едва не упала.

– Ты что, не можешь идти? – спросил он, обернувшись.

– Не могу, – ответила я, переводя дыхание.

– Твою мать… Что же мне с тобой делать?

– Подожди минутку. Я отдохну.

– У нас время назначено через пять минут. Не успеем – всё!

– Ладно, пошли, – сказала я сквозь слезы.

– Ты что-то позеленела. Тебе плохо? – спросил Арон.

– Да. Подожди, дай постоять, голова кружится. Арон нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Вероятно, он не знал, что предпринять.

– Нам все-таки надо идти, – сказал он.

– Я не могу, – захныкала я.

– Давай, давай, пошли.

Я оперлась на его руку, и мы медленно пошли вперед. Народу вокруг было много, но мне от этого было не легче. Я чувствовала, что теряю сознание. Пришлось снова остановиться.

– Пойдем, осталось немного, – сказал Арон.

– Я не могу.

– Соберись, твое спасение находится в каких-то десяти метрах…

Он говорил о приемной врача, но я подумала совсем о другом. Арон прав, надо собраться, иначе как я доберусь до «Аэрофлота»?

Наконец мы вошли в подъезд и сели в лифт. Арон нажал на кнопку. Я прислонилась к стенке и размышляла. Меня мучила единственная мысль – как вырваться из приемной? Как обмануть этого парня, который на поверку оказался не таким уж плохим, – пока мы шли сюда, в голосе Арона даже слышалось сочувствие.

В лифте было зеркало. Я посмотрела на себя и испугалась. Худое лицо с выступающими скулами, темные круги под глазами, растрескавшиеся губы – это была не я. Как же я могла пасть так низко? Как я могла превратиться в такую шлюху? Хорошо еще, что лифт остановился, иначе я бы забилась в истерике.

В небольшой приемной Арон сразу подошел к стойке и начал говорить с медсестрой на шведском языке. Потом он извлек паспорт и показал на меня. Медсестра кивнула. Арон достал бумажник и заплатил за прием.

Я сидела на стуле, закрыв глаза. Было очень больно, я с трудом дышала. Куда мне в таком состоянии бежать? Нет, ничего не получится… Я поняла, что не справлюсь с этим. Придется отказаться от своей затеи. Чуда не произойдет… От обиды слезы полились в два ручья, но я даже не вытирала их.

– Пошли, – сказал Арон, помог мне встать и повел в другой конец коридора.

Там перед дверью уже стоял доктор и ждал меня. Он поздоровался и спросил, говорю ли я по-английски.

– Чуть-чуть, – ответила я на английском языке, надеясь избавиться от Арона как переводчика.

Мои надежды оправдались.

– Если у нас возникнут проблемы, я позову тебя, – сказал доктор Арону.

Осмотр занял довольно много времени, потом доктор позвал Арона.

– Обратитесь с ней к терапевту. У нее, возможно, воспаление легких, хотя я до конца не уверен. Температура высокая – тридцать девять. В остальном никакая опасность ей не угрожает – обычная инфекция мочевых путей, легко отделалась. Но ей нужен отдых. Несколько дней отдыха. Вот рецепт на антибиотик. Его нужно принимать семь дней. Только не прерывайте лечение.

Арон поблагодарил, и мы покинули приемную. Убегать уже не было сил.

Я остановилась и снова заплакала.

– Ты вообще не можешь идти? – спросил Арон.

– Не могу, ты же видишь.

Он подумал минутку, потом достал мобильный телефон и позвонил куда-то.

– Я заказал такси, – сказал он, закончив разговор. – Оно сейчас подъедет.

Всё, ловушка снова захлопнулась. Моя рождественская сказка так и осталась сказкой.

Я была в отчаянии, я не хотела возвращаться, я не могла больше быть рабыней!

– Эй, ты что опять ревешь? – услышала я голос Арона. – Я сбегаю в аптеку, как только вернемся домой.

Домой! Для меня это была тюрьма. Нет, хуже тюрьмы!

– У меня больше нет сил, – прошептала я.

– Нет проблем, по пути остановимся, и я куплю тебе таблетки, – Арон истолковал мои слова по-своему. – У них в Швеции отличные таблетки, они быстро помогают, почти сразу.

Я продолжала реветь. Свобода была так близко, всего в квартале от меня, и все-таки она оказалась недостижимой.

– Тебе не придется принимать клиентов сегодня, – пытался утешить меня Арон.

Я была не в состоянии отвечать. Я только плакала.

Такси подъехало через несколько минут, Арон помог мне сесть и попросил шофера остановиться у ближайшей аптеки.

Я сидела и непрестанно плакала. Почему я так не вовремя заболела, что не могла даже идти? Почему мир так несправедлив?

Почему?

В борделе дела шли полным ходом. Арона заменял Радик, на кухне сидел клиент, дожидавшийся своей очереди, Татьяна и Ольга, как всегда, пахали.

– Надо положить ее в отдельную комнату, – сказал Арон Радику, вышедшему в прихожую. – Она заболела.

– Да, ты прав, – рассмеялся Радик, – ей и вправду нужна отдельная комната. Клиент ее уже ждет.

– Я же сказал, что она больна, – заорал Арон. – Она может всех заразить.

– Я не боюсь заразиться, – заявил швед, появляясь из кухни. – Я просто посижу с ней некоторое время. Я заплачу за это.

Я удивленно посмотрела на него сквозь слезы. Это был Лейф. Тот самый Лейф, на которого сегодня рассердился Марат. Внезапно все звуки исчезли. Я впала в прострацию. Ничего в моей жизни не изменится, ничего… Попавшие в ад не возвращаются. Значит, такая моя судьба.

Я медленно прошла в свою комнату и, не снимая Та-тьяниной куртки, опустилась на кровать.

Лейф зашел следом и закрыл за собой дверь. Потом он взял стул и уселся рядом с кроватью.

– Прими свое лекарство, Наташа.

Я взглянула на него. В одной руке он держал стакан с водой, в другой – две таблетки. В его глазах светилось сочувствие. А я и не знала, что он говорит по-русски.

– Пожалуйста, выпей. Тебе сразу станет лучше.

– Я не хочу, чтобы мне стало лучше, – ответила я. – Я хочу умереть.

– Почему? – спросил он удивленно. – Скоро Рождество, и я купил тебе подарок.

Он достал из кармана маленький сверток, перевязанный золотистыми нитями.

– Это тебе тушь для глаз.

Я заплакала, я не просто заплакала – я зарыдала. Все мое тело затряслось в конвульсиях. Я не могла остановиться. Я плакала, как маленький ребенок, к которому наконец вернулся отец и принес с собой подарок. А между тем я не была ребенком, я была шлюхой, а Лейф не был моим отцом. У меня вообще никогда не было отца.

– Ты не хочешь принять от меня подарок? – озабоченно спросил он. – Я специально выбирал его для тебя. Я думал, ты будешь рада.

– Мне не надо подарков, я хочу умереть, ты понимаешь? – выдавила я из себя сквозь рыдания.

– Но почему?

Я не знаю, что на меня нашло, но я начала рассказывать обо всем, что со мной произошло.

Я рассказала про Сергея и бабушку. Я рассказала про Трудолюбовку и институт, в который не поступила. Я рассказала про Марата и Эвелину. Я рассказала, что меня продали за тысячу долларов Марату. Я рассказала также, что Эвелину, скорее всего, убили. Я рассказала про баню, где мы жили, про Оксану, про Леандра и про большую собаку, которая стерегла нас.

Лейф слушал меня не прерывая. Его лицо постепенно каменело, по нему трудно было прочесть, что он думал.

– Ты мне не веришь? – спросила я его. Он помедлил с ответом.

Меня охватила паника. Вот сейчас он пойдет к Арону и выложит все ему. Потом придет Марат и убьет меня.

И зачем только я это сделала? Зачем я доверилась совершенно постороннему человеку, мужчине? Зачем?

– Пожалуйста, Лейф, – заплакала я снова, – не говори ничего Арону. Я боюсь. Он придет и убьет меня. Пожалуйста, Лейф!

– Я ничего никому не скажу, – твердо сказал он.

– Правда? Это будет лучшим рождественским подарком для меня, – сказала я, взяла его руку и поцеловала. – Спасибо, Лейф.

В дверь постучал Арон:

– Полчаса прошло. Либо ты уходишь, либо платишь еще.

– Я пойду, – ответил Лейф.

Он нагнулся и поцеловал меня в лоб:

– Обещаю помочь тебе.

Лейф ушел, а я спряталась под одеяло. Температура не спадала, меня знобило. Я лежала и дрожала всем телом и думала, что скоро отдам концы.

Сквозь пелену я слышала, как пришел Марат и стал, как обычно, орать. Но мне было все равно. Приходила, кажется, Татьяна и давала мне таблетки. Она о чем-то спрашивала меня. Но я не отвечала. Через какое-то время я провалилась в сон.

Разбудили меня громкие мужские голоса. Я испугалась. Уже несколько раз случалось, что клиенты ссорились между собой и даже дрались. Неужели Ольга по недомыслию вляпалась в какое-то дело, подумала я?

Вдруг моя дверь распахнулась, и я увидела полицейских в форме. За ними маячило бледное и испуганное лицо Марата, потом мимо дверей провели Радика с заведенными за спину руками. Что-то кричали Татьяна и Ольга. Лица мелькали передо мной, как в калейдоскопе, но у меня не было сил сконцентрироваться.

Постепенно до меня дошло, что Лейф позвонил в полицию. Мелькнула мысль, что я теперь попаду в тюрьму, но и это было облегчением.

Наконец кошмар прошел.

Наконец он закончился.

Наконец-то.

Я заплакала. Столько, сколько я проплакала в течение этих суток, я никогда в жизни не плакала. Но в этот раз я плакала от счастья.

Эпилог

С тех пор как полиция нагрянула в квартиру рядом с «Глобусом», прошло два года.

Причиной облавы послужил анонимный телефонный звонок. Во время облавы были изъяты оружие и наркотики, а также деньги, очень большая сумма.

В квартире в момент облавы находились трое мужчин. Один из них имел вид на жительство в Швеции, но шведским гражданином не был. Двое других являлись гражданами прибалтийской страны.

Также в квартире находились три женщины. Младшей из них было шестнадцать лет, второй – восемнадцать, третьей – двадцать. У женщин отсутствовали документы, удостоверявшие их личность. Паспорта, найденные в квартире, оказались фальшивыми.

Восемнадцатилетняя женщина была серьезно больна, впоследствии ей оказали медицинскую помощь.

Все три женщины подвергались избиениям. На различных участках тела у них были обнаружены синяки.

Двое из мужчин, содержавших нелегальный бордель, получили необычно большие тюремные сроки. Третий был осужден на более мягкий срок. Преступления были доказаны благодаря свидетельским показаниям женщин, жертв работорговли.

Наташу на самом деле зовут иначе. Ей пришлось сменить фамилию, так как она до сих пор опасается мести. Когда я встретила ее в Петербурге, она выглядела как обычная студентка: длинные волосы, завязанные в хвост, не накрашена, одета в джинсы и куртку. Наташа производила впечатление веселой и открытой девушки. И все же глаза у нее были грустными. Она училась на психологическом факультете университета.

– Выбор для меня был естественным, – сказала она мне. – После всего того, что мне пришлось испытать, путь к нормальной жизни мне помогла найти доктор. Я ей очень благодарна за все, что она для меня сделала. И я хотела бы помочь другим девушкам, которые оказались в ситуации, аналогичной моей. А их много, я это знаю.

На руке у Наташи я увидела шрам. После того как она вернулась на родину, она пыталась покончить жизнь самоубийством.

Почти полгода Наташа провела в психиатрической больнице. Она не хотела больше жить, ее вера в людей была полностью разрушена. Также ей было очень трудно выступать свидетельницей против Марата, Радика и Арона. Сначала она не решалась на это.

– Благодаря моему доктору я поняла всю важность этого. Суд помог мне во многом разобраться. Да, я была вынуждена отвечать на неприятные вопросы их адвокатов, но это оказалось для меня полезным. Во время суда я заново пережила все то, что когда-то происходило со мной. С одной стороны, это было ужасно, но с другой – я начала избавляться от страха.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне было тяжело встретить Марата. Я его боялась и… боюсь по-прежнему. Но все-таки я смогла дать свидетельские показания. Я преодолела страх, рано или поздно я преодолею его окончательно. И я помогла другим девушкам. Марат не сможет сделать зла другим, пока сидит в тюрьме.

– Встречалась ли ты во время суда с Татьяной или Ольгой?

– Да, конечно.

– Знаешь ли ты, что с ними стало потом?

– Татьяна живет и работает в Москве. У нее есть комната в коммуналке, она живет вместе с братом. Он уже не такой маленький. Татьяна им гордится. Для нее все кончилось хорошо. Кажется, у нее есть в жизни то, ради чего стоит жить.

Наташа на минуту умолкла и сжала губы. Было очевидно, что она борется с собой, чтобы не заплакать.

– Может быть, оттого, что я пропала, умерла моя бабушка. Рядом не оказалось никого, кто ухаживал бы за ней… Она, должно быть, чувствовала, что со мной случилось что-то ужасное. Соседка рассказывала, что она очень беспокоилась за меня. Каждый вечер она ходила к автобусной остановке и ждала меня. А я так и не появилась. Нет, не так, – поправила она себя: – Я опоздала… Я не знала, что тут можно было сказать, а Наташа продолжила:

– Когда я узнала об этом, я не хотела больше жить… По ее лицу пробежала тень беспокойства. Я догадалась, что она думает о прошлом. Но я все-таки хотела удовлетворить свое любопытство.

– Встречала ли ты потом Ольгу или Оксану? Или Эвелину?

– Ни Эвелину, ни Оксану я больше не видела, но зато встретилась с Ольгой.

– Как она?

– К сожалению, она не справилась.

– А что с ней стало?

– Она не смогла вернуться в свою деревню, потому что ей было стыдно. Теперь она занимается проституцией в Москве. – Наташа вздохнула и добавила: – И она серьезно подсела на наркотики…

Я увидела, как ее глаза наполнились слезами.

– Надеюсь, у тебя все будет хорошо, Наташа. Она улыбнулась:

– Так и будет. Вечерами я работаю в кризисном центре, отвечаю на вопросы по телефону. У нас там горячая линия, по которой могут звонить все. Многие девушки попадают в тяжелые ситуации, они звонят и просят совета. Иногда им просто нужен кто-то, с кем можно поговорить. Я хочу и могу помочь им.

Я смотрела на молодую девушку, стоявшую передо мной, и любовалась ею. Она была мужественной и сильной, вопреки своему юному возрасту. Она была на два года моложе моей дочери, но прошла через такое, чего я никогда не пожелала бы своей девочке. И другим девочкам тоже. Никогда и никому.

Я и не заметила, как слезы покатились по моему лицу. Наташа положила свою руку на мою. Я почувствовала тепло, излучаемое ее маленькой рукой.

Я была ей очень благодарна. За то, что она есть, за то, что не сломалась и продолжала бороться за других девушек, чтобы они не попали в беду.

Огромное спасибо, Наташа, и всего тебе хорошего в жизни!

P. S. Интервью с автором

– Как родилась идея книги?

– Я была в Москве и встретилась с подругой Наташи. Она сказала, что Наташа пережила кошмарную историю. То, что она выжила, это чудо. Я связалась с Наташей, сославшись на ее подругу. Только благодаря этому Наташа согласилась разговаривать со мной. Обычно жертвы работорговли не рассказывают, что им пришлось пережить.

– Почему?

– Это связано с психологической травмой. А кроме того, им стыдно. Многие изнасилованные женщины неохотно делятся информацией. Особенно когда насильником является знакомый человек. Так что это очень чувствительная материя. Те, у кого есть дети, молчат, чтобы защитить их. Я встретилась с Наташей, не имея в виду писать книгу, я просто хотела помочь ей. Она была рабыней в Швеции, и я думала, что в чем-то могу поддержать ее. Когда мы познакомились, она была в возрасте моей дочери, даже младше ее, что произвело на меня неизгладимое впечатление. Нечто подобное могло случиться и с моей дочерью, никто не застрахован. После Наташиного рассказа я почувствовала, что каким-то образом нужно обратить на эту проблему внимание. Я считала, что ее история поможет людям понять все ужасы работорговли. Я профессиональный писатель, и это помогло мне уговорить Наташу вместе поработать над книгой, но при условии анонимности Наташи.

– Как шла работа над книгой?

– Наташа рассказывала мне свою историю, а я ее записала. Поскольку я писала на шведском языке, пришлось для Наташи делать русский перевод, чтобы она могла одобрить текст. Чтобы защитить ее личность, мы изменили место ее рождения, имя, не назвали вуз, в который она хотела поступить. Все остальное из ее жизни соответствует действительности. Нам пришлось подвергнуть цензуре часть того, что ей пришлось пережить. Это было бы просто ужасно для читателя. Там были вещи, которые могли оказаться не по силам читателю.

– Какие чувства возникали у вас при написании книги?

Это была самая трудная книга, которую мне пришлось писать. Я находилась в постоянном контакте с Наташей, а она страшилась всего и испытывала негативные чувства. Рассказывая о себе, она все время плакала. Я плакала тоже. Я полностью отключилась от внешнего мира. Было психологически очень тяжело. Это повлияло даже на мою семью и моих близких друзей. Общаться со мной нормальным образом было невозможно. Я до сих пор не могу понять, как преступники могли подвергнуть человека таким нечеловеческим страданиям.

– Как работа над книгой повлияла на вас лично?

– Она пробудила во мне сильные чувства. Я изменила свое отношение к проституции. Раньше я думала, что многие проблемы могла бы решить ее легализация, во всяком случае, хотя бы улучшить ситуацию. Во время работы над книгой я вступила в контакт с полицией и взяла интервью у проституток. Со временем я поняла, что легализация не поможет. Скорее она будет иметь противоположный эффект. В Германии и Голландии существуют легальные бордели, но работорговля все равно имеет место. Если разрешить бордели, работорговля только увеличится. Еще бы, ведь общество скажет «да» услугам проституток.

– Что можно сделать, чтобы побороть работорговлю?

– Я считаю, что лучше всего распространять о ней информацию и менять отношение к ней людей. Чтобы люди, которые видят или слышат что-либо подозрительное, не проходили мимо, а ставили в известность полицию. Я была в квартирах в Стокгольме, в которых держали Наташу. Слышимость там отличная. Естественно, соседи знали, что происходит, но делали вид, что не происходит ничего. Этого терпеть нельзя. Если бы люди узнали, какому террору подвергались девушки, они бы, несомненно, тут же позвонили в полицию.

* * *

Завершив работу над книгой, Вера Эфрон организовала группу волонтеров, чтобы оказывать помощь жертвам работорговли. Она проявляет высокую активность и помогает многим попавшим в беду девушкам.

Content

Эфрон Вера
Продана

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Эпилог

P. S. Интервью с автором