Татьяна Юрьевна Степанова

Умру вместе с тобой

© Степанова Т. Ю., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

…Кусок сумрачного сериала, снятого в соответствии с канонами новой искренности, ручной камерой, подрагивающей от правды жизни

Виктор Пелевин Бэтман Аполло

Глава 1

«…Даже светлые подвиги, это только…»

Одинцово. Николина Гора

Пятнадцать лет назад

Военный вертолет завис над лесом – и в мгновение ока переместился влево, приближаясь к низким корпусам школы искусств. В прошлом это была общеобразовательная школа, она пережила внушительный ремонт, внутреннюю перепланировку, отделку, но так и осталась в памяти Одинцова «школой с большой историей», которую сломать нельзя, несмотря на старые приземистые корпуса мрачного казарменного дизайна, ныне обшитые новомодными яркими панелями. Словно кубики на фоне соснового леса и других близлежащих строений – знаменитого пансионата Николиной Горы «Сосны», где в разные времена лечились от недугов сильные мира, принимая уникальные «жемчужные ванны», про которые еще со времен Политбюро ходили сплетни в народе, и проходили различные программы омоложения и восстановления половых функций в почти мистическом тайном отделе геронтологии.

Школа Одинцова, где учились дети и внуки тех, кто раньше месяцами и годами проживал на государственных дачах, а ныне обретался в поместьях и дворцах, преобразовалась в воскресную школу искусств, в которой новые дети – внуки и правнуки тех, прежних – занимались дизайном, йогой, балетом, корпели на уроках китайской каллиграфии, танцевали в большом зале – звуки вальса, звуки танго…

Выстрел!

Автоматная очередь!

С крыши школы искусств по военному вертолету, где сидели снайперы, палили из автомата. Стрелявшего не было видно: он прятался за огромными «тарелками» спутниковой связи, усеявшими крышу школы, словно грибы. Но вот он показался на миг – темная фигура, одетая в мешковатую куртку явно на несколько размеров больше. Лицо закрывала черная балаклава.

– Ближе! – сквозь гул винта кричал спецназовец пилоту, сжимая в руках оптическую винтовку и стараясь в краткие доли секунды поймать в прицел фигуру в черном.

Автоматная очередь!

Человек на крыше проорал что-то хрипло, торжествующе и поднял автомат вверх, поливая приближающийся вертолет очередями.

– Он нас достанет!

Снайпер на своих «качелях» болтался у борта вертолета. Он сделал глубокий вдох и…

Все произошло одновременно – выстрел снайперской винтовки и…

Человек в черном рванул на себе мешковатую куртку, открывая всего себя снайперской пуле, – словно почувствовал, что будет убит. Под курткой – жилет «смертника» с гранатами, аккуратно уложенными в «гнезда». Пилот ничего не мог сделать – никакого маневра не оставалось для вертолета, который был уже обречен. Снайперская пуля угодила смертнику прямо в сердце – меткий выстрел, но он же стал и роковым для всех них. Потому что в кармашке пояса «смертника» пряталась граната – прямо там, у сердца. И она взорвалась. И за ней сдетонировал весь пояс.

Взрыв был такой силы, что в пансионате «Сосны» задрожали стекла.

Куски арматуры, белые тарелки спутниковой связи, острые куски металла – все, все разом взметнулось в воздух, и взрывная волна принесла этот вихрь к ним. Вертолет швырнуло вверх, потом вниз. Вылетело лобовое стекло. Снайперу куском железа снесло полголовы, пилота ослепило – взорвался бензобак.

И вертолет завалился на бок, стремительно падая куда-то туда – за корпуса пансионата управделами, за сосновый бор, за вековые деревья, за теннисные корты, земляничные поляны, что в мае месяце еще не плодоносили – за леса, за горы, за тридевятое царство.

Упал.

Взорвался.

Те, кто стоял в оцеплении на удалении от школы искусств: спецназ, военные, – все эти такие бессильные сейчас антитеррористические силы видели вертолет. Его конец. Огненный шар над лесом.

И – столб дыма.

Видели все это и с террасы солярия пансионата «Сосны», где какой-то сильный мира – чин в распахнутом махровом халате (прямо с процедур), в семейных трусах, встрепанный, красный, потрясенный зрелищем авиакатастрофы, что-то орал в телефонную трубку почти ископаемого – еще с восьмидесятых – «старого доброго» телефона спецсвязи (еще с крутящимся диском, каких не встретишь больше, наверное, уже нигде в Москве и в стране – может, лишь на какой-то почте под Воркутой или же здесь, в кремлевских «Соснах», где панически боялись гаджетов и не доверяли мобильным телефонам (подслушают, расшифруют! Взломают хакеры!). А стоявший перед чином навытяжку офицер спецсвязи с катушкой телефонного провода, словно робот, крутил ручку катушки-лебедки, все удлиняя и удлиняя телефонный шнур, потому что чин то и дело выбегал на соседнюю террасу, стараясь рассмотреть сам лично, что там творится за лесом, где упал вертолет, что происходит у школы искусств, где в заложниках у террористов оказались дети.

Их – тех, кто взял в заложники школу, выслеживали несколько дней после устроенных ими взрывов на рейсовых автобусах в Москве и Подмосковье. Рано утром подозрительную машину остановил патруль ДПС на шоссе. И террористы его хладнокровно расстреляли в упор. А потом, преследуемые погоней, они очутились в Одинцове. Никто даже не думал, что они проникнут на территорию Николиной Горы, но это же дачный поселок, пусть и элитный, а не военная крепость.

Их было трое вначале.

– Сколько их сейчас? – орал в рацию генерал в форме без опознавательных знаков, командующий антитеррористической операцией. – Сколько их осталось?

Он стоял за бэтээром – оцепление протянули на удалении от здания школы. Десятки машин, фургоны спецназа, ГИБДД, полиция. Пригнали всех. Но удача пока никому не улыбнулась. И кто-то уже погиб там, в школе, при попытке вывести детей из здания.

– Двое или один! – отвечала рация. – Тот, кто на крыше, – мертв. Но внутри… Возможно, один погиб при первом штурме. Значит, еще один.

– Один? Точно?

– Или двое.

– Там мой муж! Сделайте же что-нибудь! Там мой муж!

Это истерически кричала молодая женщина в дорогом спортивном костюме, глубоко беременная, на восьмом месяце. Она вырвалась из рук спецназовца, который хотел передать ее врачам «Скорой», но не сумел. Потому что просто не мог с ней справиться: силы беременной утроились. Она била его по плечам, старалась вырваться:

– Там мой муж! Пустите меня!

– Уберите ее! Увезите отсюда! Нам только преждевременных родов тут не хватало! – цедил генерал в форме без опознавательных знаков в рацию. – Да кто она такая, господи?

– Она там занималась… там курсы для будущих матерей, в том флигеле… «Мать и дитя». Йога, что ли… Она там что-то забыла – вроде сумку, а муж за ней приехал и пошел туда за этим. А тут стрельба. Он там остался внутри вместе с преподавателями и детьми.

– Там женщины и дети. Племянница губернатора… она там тоже… балетный класс… Ей десять. И остальным примерно столько же. Там педагоги, преподавательница балетного класса… ее ребенок малолетний, она его взяла с собой, оставить было не с кем, как мы выяснили. Но кто там погиб во время штурма, при первой попытке, мы не знаем. Такой взрыв был… Но наши все там… никто не вышел… и педагоги, учителя…

– Этот… муж… узнали о нем – он не военный?

– Он местный муниципальный депутат. Из Одинцова. Его фамилия, кажется, Романов.

Генерал опустил рацию.

Кричащую женщину затолкали в «Скорую», которая развернулась и помчалась прочь от этого страшного места. Но остались еще «Скорые», другие машины. А там, вдали, в оцеплении – родственники, родители тех, кто был в школе.

Крики и плачь.

Рыдания…

Вой…

Они все ощущали запах гари от взорвавшегося вертолета. На место его падения уже поехали пожарные расчеты, но пламя и дым…

Пламя и дым…

Их ощущали и внутри захваченной школы.

Кто-то в ее стенах пел, хрипло орал молитву. Кто-то ликовал, призывая победу к своим и кары на головы всех врагов, пусть лишь сунутся сюда, в это место смерти.

Осколки стекла в школьном вестибюле на полу. Выбитое при штурме окно. Пятна крови. Лужи крови.

Человеческие останки, разбросанные взрывами гранат от стены к стене…

Первый штурм окончился крахом для штурмовавших. Они все остались здесь. Их было уже трудно опознать. Но двенадцать детей успели в этой кровавой каше выбежать из того флигеля, что на первом этаже. А те, кто остался на втором, уже не имели надежды.

Балетный класс. Майское солнце. Огромные зеркала в пол. Балетный станок.

Девочки, маленькие балерины в грязных юбочках, скорчившиеся в углу.

Избитая в кровь учительница балетных танцев – на полу. Она оттолкнула от себя человека в черной мешковатой куртке, когда он схватил ее за волосы, пытаясь поставить на колени. А тот ударил ее прикладом автомата в лицо, выбив зубы.

Пятилетний сын учительницы балета (тот малыш, которого в этот роковой воскресный день не с кем было оставить) сидел на полу. Каждый раз, когда он пытался подползти к матери, человек в черном отбрасывал его пинком ноги назад, словно надоедливого щенка.

Человек в черном сейчас был занят: он чутко прислушивался к внешним звукам, но не подходил к окнам. Он словно исполнял какой-то чудовищный ритуальный танец на теле мужчины, распростертого на полу.

Он топтал его ногами.

Он убивал его.

Удары кованого ботинка сыпались градом – в пах, в грудь, в живот, в голову.

Избиваемый Романов тридцать пять лет отроду не был ни атлетом, ни спецназовцем – он был гражданским. И он ничего толком не знал о контртеррористических операциях. И о методах борьбы…

Он просто пытался после каждого сокрушительного удара встать на ноги.

Он пытался подняться.

Он не желал умирать, словно червяк, раздавленный в пыли.

Удар в живот…

Вот он встал на колени, упершись в пол руками.

Удар в бок…

Избитая учительница балета закричала пронзительно:

– Не бейте его!

Удар…

Еще удар…

– Не бей его!

– Бери щенка в охапку, иди с ним к окну! – хрипло приказал человек в черном. – Гони свое стадо, женщина, к окнам! Эй, все вы, вставайте! Живо! Я кому сказал!

– Девочки, сидите, не вставайте! – закричала учительница своим подопечным балеринам. – Не подходите к окнам!

– Ты смерти ищешь, сука? Я тебя спрашиваю? Ты смерти ищешь?! Ну-ка встать! Все к окнам!

– Оставайтесь на месте! – из последних сил прохрипел Романов. – Они не станут тебе живым щитом!

– Встать! – заорал человек в черном, оборачиваясь к детям в углу балетного класса и их учительнице. – Встать всем! Все на подоконник!

Но они не покинули своего убежища, потому что их учительница с выбитыми прикладом зубами отчаянно замахала руками – нет, нет!

И тогда человек в черном вскинул автомат и прошил ее очередью.

Ее пятилетний сын быстро вскочил на ноги, ринулся к ней.

Романов в этом миг не ощущал ничего: ни боли, ни близости смерти. Избитое тело вдруг стало послушным, гибким, гуттаперчевым. И в сильном броске он швырнул себя на человека в черном.

Сшиб его с ног, выбивая из рук автомат.

Как это удалось?

Но автомат отлетел к стене.

А человек в черном шмякнулся навзничь, но тут же упруго, как барс, вскочил сначала на корточки, потом встал, выпрямился, рванул на себе куртку, под которой был надет на футболку такой же пояс – жилет смертника, где ждала своего часа не взрывчатка, нет, но боевые гранаты.

Он выхватил одну, сорвал чеку и швырнул в сторону Романова.

Граната упала на пол и…

Раз, два, три…

Взрыва нет…

Раз, три, пять…

Взрыва нет…

Романов подхватил гранату без чеки. Человек в черном впился в него взглядом, оценивая.

Три, пять семь…

Возвращаю подарок!

В следующую секунду Романов подмял под себя пятилетнего ребенка, закрывая его своим телом, прижимая к полу…

Успел еще крикнуть девочкам-балеринам в углу:

– Бегите! Скорей!!!

Топот маленьких ног. Террорист не успел среагировать на убегающих детей: граната без чеки поразила его как камень из пращи, ударилась о другую гранату в кармане-гнезде пояса смертника.

Доли секунды…

Удивление на бородатом лице… Ужас в глазах и…

Топот маленьких ног уже по коридору. Прочь! Балетный класс опустел.

А пояс смертника взорвался!

Вопль!

Алый фонтан!

Пороховой дым…

Осколки гранаты впились в тело Романова. Такая боль…

Последним усилием он притиснул кричащего мальчика к полу балетного класса, свято веря, что умирает не зря. Что, если уже и не суждено ему быть в этой жизни отцом своего ребенка, тогда он послужит щитом, оградой, броней ребенку чужому.

В этот миг он не боялся смерти.

Абсолютно.

И может, поэтому Смерть не взяла его.

Это было в мае в Одинцове. На Николиной Горе.

Потом наступило лето. Самое обычное. Для некоторых. А для других – с госпиталями, реанимацией, операциями, операциями – на ногах, на позвоночнике… И снова с госпиталями, реабилитационными центрами. Волнениями, волнениями, волнениями, тщетными надеждами на грядущее счастье.

И вот пришел дождливый октябрь. И они снова встретились.

Мужчина по фамилии Романов.

И пятилетний мальчик Феликс.

Романов приехал в детский центр при отделе семьи и детей Одинцовского управления соцзащиты. Он все еще с трудом передвигался на костылях. Перебитые осколками ноги слушались плохо. Но он ходил.

Феликса привела в игровую комнату няня. Мальчик был худенький, большеглазый, похожий на эльфа. И бесконечно одинокий.

Романова сопровождала молодая воспитательница из кризисного центра помощи детям. Пока они медленно шли по коридору, она говорила без умолку, взирая на Романова на костылях с неподдельным восхищением и затаенной жалостью.

– Мальчик постоянно спрашивал о вас все эти месяцы. Чуть ли не каждый день. Эти игрушки, что вы прислали… Он выбрал одну, он с ней не расстается. Даже когда спать ложится, кладет рядом. А вы… я все репортажи тогда смотрела. И передачи о вас. Какой же вы молодец! Герой! Как вы себя чувствуете?

– Лучше. – Романов ковылял, опираясь на костыли.

– Ой да, я понимаю, нужно время… Вы обязательно поправитесь! А по телевизору говорили о вас в том шоу, где ваша жена отвечала на вопросы… У вас же пополнение в семье. Кто родился – мальчик, девочка?

– Девочка. – Романов на миг остановился. Потом продолжил путь.

– Как же это хорошо! – восклицала восторженная молодая воспитательница. – А Феликс, знаете, он… он постоянно о вас спрашивал. Ах да, я уже это вам говорила.

– Что с его родными? С усыновлением?

– Пока никаких новостей. Мне кажется, к сожалению, их и не будет. Как мы выяснили, у мальчика никого нет, кроме тетки. Это старшая сестра его покойной матери.

– А отец?

– Никаких сведений. Мы искали. Но та фамилия, что записана у него в свидетельстве о рождении… ну, вы сами понимаете, когда нет отца, то… Он рос без отца. А его тетя… Она тоже бывшая балерина, как и его мать. Но там более сложный случай. Она после кордебалета так и не смогла найти себя. Пенсия в тридцать восемь лет – сами понимаете, что это для балерин. Там такая ситуация – алкоголь… увы… она пьет с тех пор, как ушла из театра. И у нее четырнадцатилетняя дочка. Им жить вдвоем особо не на что. Куда уж еще ребенка брать на усыновление. В общем-то, она не горит желанием взять Феликса.

В игровой комнате Феликс сидел на маленьком стуле, подвинутом к дивану. Нянечка усадила его туда. Романов медленно подошел к мальчику.

– Привет, Феликс.

Мальчик смотрел на него. В руках он сжимал пластмассовую фигурку из «Набора супергероев», присланного ему вместе с другими игрушками в качестве подарка. Фигурка Бэтмена в черном костюме и маске.

– Привет.

Романов тяжело опустился на диван, отложил костыли. Мальчик смотрел на них, потом взглянул на него.

– Я тебя ждал.

– Я пришел, как только смог. Не хотелось на инвалидной коляске приезжать.

– Я знаю. – Пятилетний Феликс сказал это серьезно, совсем по-взрослому. – Я знал, что ты придешь.

Он, как маленькая пташка, вспорхнул со своего стула и обнял Романова за шею. Крепко-крепко. Воспитательница отвернулась к окну, смахивая слезы: она была чувствительная особа.

– Ноги болят? – снова совсем по-взрослому спросил Феликс, не размыкая своих маленьких рук.

– Немножко.

– Я знал, что ты не умрешь. Я хотел с тобой тогда ехать в «Скорой». Или с мамой. Но маму же убили.

Романов молчал, обнимал это маленькое хрупкое тельце, что прижималось к нему так доверчиво.

– Твоя мама была очень храброй, Феликс.

– Да. Смотри, это вот бэтсканер, а это бэтрадар. – Феликс отстранился, не выскальзывая из его рук, и продемонстрировал Романову фигурку игрушечного Бэтмена.

– Твой новый приятель?

– Он в маске. Но я знаю, кто это. – Феликс очень серьезно смотрел на Романова. – Я все помню, что было там. Я не забыл.

– Ты тоже очень храбрый. Мама бы тобой гордилась.

– Забери меня отсюда, – тихо сказал пятилетний Феликс.

Воспитательница повернулась к ним.

– Я хочу быть с тобой. – Мальчик прошептал это. Но она услышала. – Я хочу быть с тобой всегда. Мне никто не нужен, кроме тебя.

Глава 2

Puttin on the Ritz

Золотой Берег. Западная Африка

Май. 1932 год

Барабаны в лесу. Барабаны во тьме. Там – там – бум – бум – бум! Доктор Сергей Мещерский услышал их сквозь сон и приказал себе проснуться. Но это было проблематично.

Бум-бум-бум! Тара-бум! Барабаны глухо рокотали в ночи в лесной чаще дождевого леса, что обступала их со всех сторон. Где-то в джунглях зрели гроздья гнева, и они все стали бы полными идиотами, если бы сорвали те гроздья, как тропический плод. Ну уж нет! А может, это только сон? Призрачная иллюзия?

– Серж Серже! Просыпаться! Вставать! Они приходить! Это не ашанти! Это люди леса!

Над ухом гудел густой бас. Сергей Мещерский открыл глаза и увидел Ахилла. Голый по пояс, без фельдшерского халата тот казался вырезанным из эбенового дерева великаном. Когда они только познакомились – доктор и фельдшер, Сергей Мещерский сразу же отринул обращение «мбвана» со стороны Ахилла: оно резало слух русского человека своей допотопной колониальностью. Он попросил Ахилла называть его на русский лад – по имени-отчеству. Так ведь зовут докторов в дражайшем Отечестве, откуда их с матерью выперли. Но имярек Сергей Сергеевич превратилось в устах старательного Ахилла в такое вот «Серж Серже». И Мещерский охотно откликался.

– Это не ашанти! – рокотал Ахилл. – Ашанти ссссс! Уходить, бежать! Они сами боятся. Это другие. Это люди леса!

Мещерский сел на походной кровати. Сколько же они выпили с Бенни вечером? Все так славно начиналось. В полевом госпитале никто не умирал вот уже пять дней, и они думали, что сволочная лихорадка и не менее сволочная дизентерия отступили. И Бенни решил наконец-то отметить свой тридцать третий день рождения, празднование которого все откладывал из-за запарки на лесозаготовках и эпидемии, разразившейся среди рабочих и администрации. Они пили вечером бренди. И Бенни горланил старинную английскую песенку «Вниз к мертвецам». Хрипловатый баритон его был пиратским, отчаянным. Бездна обаяния и дерзости…

И вот, нате вам – ночной набег диких лесных племен на лесозаготовительный лагерь. Африка полна сюрпризов, господа.

Мещерский потрогал подбородок – побриться он явно не успеет. И переодеться в чистое тоже. Он встал и глянул в зеркало. Ну и физиономия. И это практикующий врач! Это русский интеллигент, затерянный в дебрях Западной Африки. Рядом с зеркальцем на походном столике стояла фотография матери. Княгиня Вера Николаевна Мещерская. Он всегда поражался тому, какая у него великолепная мать.

– Да, Сереженька, чудо что за женщина. И такой характер. Знаете, мы все здесь, на чужбине, немножко влюблены в нее. Такие женщины, как Вера Николаевна, – редкость. Ваш отец был, наверное, счастливейшим человеком на свете, – это говаривал, вздыхая, Владимир Николаевич Унковский, которым Мещерский сам восхищался. Но порой поминал всуе и бранными словами за то, что тот втравил его в эту «африканскую авантюру».

Эмигрантская русская пресса писала о княгине Вере Николаевне: «Эта отважная амазонка, бежавшая по снегу от кровавых большевиков и спасшая своего сына». Об отце своем Сергей Мещерский вспоминал редко. Тот был старше матери на двадцать лет, собирал картины, больше интересовался молодыми подчиненными интендантского ведомства, чем женой. Он скончался от пневмонии в пятнадцатом году, так и не попав на передовую, инспектируя склады с провиантом в Гатчине.

Несмотря на свою редкую красоту, мать Сергея была в сущности, очень одинокой в жизни. Потому что все ее мечты и привязанности проходили как-то вскользь, мимо ее судьбы. Ну, например, тот случай на балу в тысяча девятьсот четвертом, за год до рождения Мещерского. Бал в русском посольстве в Стамбуле и мать, в свои восемнадцать танцующая весь вечер с офицером турецкого генерального штаба по имени Мустафа Кемаль. Вместе с семьей мать провела в Стамбуле восемь лет: дед Мещерского был послом. Она в совершенстве знала турецкий, говорила на четырех языках, что ей весьма пригодилось в жизни.

– Кемаль… Самый прекрасный из всех, кого я встречала. Синие глаза. Синие, как Эгейское море, – говорила мать, вспоминая, и всегда после этих слов про «синие глаза» выпивала бокал виски – безо льда, без содовой.

Они танцевали вдвоем весь тот вечер. Офицер турецкого генштаба приглашал ее. Они встречались еще дважды. Уже после бала. Тайно. А потом мать спешно была отослана семьей в Петербург. Ее сразу же выдали замуж за князя Мещерского. В общем-то, она не давала своего согласия, но… Это же было в четвертом году! Такая древность.

Мещерский знал из газет о дальнейшей судьбе офицера турецкого генштаба. Он получил прозвище Ататюрк после войны. Мустафа Кемаль Ататюрк стал мировой знаменитостью. Он преобразовывал Турцию, делая ее европейской державой. И он правда был феноменально красив. И он долго, очень долго не женился.

Или тот, другой, случай – уже в Месопотамии в двадцать первом. После их побега из большевистской России, за который их московская родня заплатила большевикам фамильным собранием картин эпохи Ренессанса, они очутились за границей – в Париже, без гроша. Вообще без ничего. И лишь решительный характер матери спас их от нищеты и позора: она устроилась переводчицей в Красный Крест. Она ведь знала турецкий язык. И по-английски, по-французски и по-немецки говорила свободно. И ее приняли с распростертыми объятиями и отправили в миссию на Ефрат – в крупный полевой госпиталь Красного Креста. В Месопотамии после войны и ухода турок начиналась большая заваруха с дележкой границ. Мать взяла его с собой туда, на Ефрат. И он в свои шестнадцать очутился в таком месте, о котором даже и в приключенческих романах Буссенара не читал.

Однажды вечером в госпиталь на мотоцикле, как вихрь, примчался молодой английский полковник. Он был загорелый, как черт, с соломенными волосами. И тоже голубоглазый. Его фамилия была Лоуренс…

У него загноилась ножевая рана на руке, и он приехал в госпиталь из мест, про которые не распространялся. Мещерский видел его в смотровой палатке – он там разделся перед врачами, снял пыльную рубашку. На его теле живого места не было от шрамов. Мещерский потом, позже, через несколько лет читал в газетах про этого полковника, которого журналисты называли Лоуренсом Аравийским, что он за свою жизнь получил тридцать две раны.

За ужином вечером полковник Лоуренс сел рядом с его матерью, и они мило и оживленно болтали. И мать была какой-то иной в тот вечер. Ее глаза сияли. Полковник Лоуренс провел в госпитале еще два дня, ему делали уколы против столбняка. Он активно интересовался происходящим и постоянно обращался к матери. И за ужином они опять сидели рядом. И потом вечером совершили прогулку на берег Ефрата. Юный Мещерский уже злился. Он видел, что мать… сильно увлечена. Очень сильно. Ночью он проснулся в их палатке. Постель матери была пуста. Только москитная вуаль, легкая, как паутина…

Он встал и пошел разбираться. Как мужчина, как ее сын. С этим чертовым английским полковником! Но у палатки полковника Лоуренса услышал их голоса.

Откинутый полог. Этот Лоуренс… у него было такое отчаянное лицо… А мать стояла боком, отвернувшись.

– Мне очень жаль… Но я… Не заставляйте меня унижаться, объясняя вам… Потому что солгать вам я не могу, а сказать так, как есть…

– Не надо, – ответила мать тихо. – Наверное, все это было просто ошибкой.

– Нет, только не ошибкой, – ответил полковник Лоуренс.

Мещерский, уже став врачом, потом часто думал о той ночи в Месопотамии. О том, как у них там не сложилось, хотя они оба этого желали. Он же видел, как они глядели друг на друга. Он много читал про этого Лоуренса Аравийского – и сплетен в прессе тоже. Это воплощение мужества и отваги, этот герой пустынь… Ну конечно же, тридцать две раны на теле, зверские пытки в турецком плену. Попробуйте это, испытайте. Разве вы останетесь целым? Здоровым? Разве вы сохраните в себе способности, которыми мужчины гордятся, ради которых они готовы умереть?

Мать, княгиня Вера Николаевна, смотрела на него с фотографии строго и ясно, словно предупреждая – не валяй дурака, мой сын. Она снова была в миссии Красного Креста – под Лахором. А он, Сергей Мещерский, околачивался здесь, на Золотом Берегу. Лечил! И слышал эти ритуальные чертовы барабаны.

– Они здесь, Серж Серже! – тревожно вещал великан фельдшер Ахилл. – А мистер Бенни – он ходить один! Они убивать его! Они убивать нас всех!

«А что вы хотели, батенька, это Африка…» — это многозначительно ехидным тоном говаривал Владимир Унковский – «русский доктор на просторах лесов и саванн». И выкладывал из походного чемодана номер эмигрантской газеты трехмесячной давности с главами поэмы Саши Черного «Кому в эмиграции жить хорошо». Вздевал пенсне на нос и декламировал стихи Саши Черного:

«В просторах вольной Африки – врач первый человек. Как шаха на носилочках внесут в село гвинейское. Навстречу население гремит в жестянки ржавые, приветствует врача!»

— Сашка Гликберг… Сидели мы с ним в кафе на Монмартре, Сереженька. Я как раз в отпуск приехал. Так он меня все расспрашивал: ну, как там ты в Африке, душа моя? Они ж поэты, как дети – все сразу в строку вставляют, всякое лыко. Вот, обессмертил теперь меня в своей поэме.

Как сыч в лесу таинственном один я там торчу!

За два-три года в Африке лишь раз от попугая я добился слова русского!

Попугай доктора Унковского улетел в дождевой лес в прошлом сезоне. А словцо он и правда русское знал. Крайне неприличное. Не при дамах сказанное. Но приводившее Бенни в дикий восторг.

Как шшшшшшшшшшшшаха на носилочках внесут…

И вынесут тоже. Вперед ногами.

– Где мистер Бенни, Ахилл? – спросил Мещерский, растерянно озирая палатку.

– У костра. Они его видеть. Он нарочно так – чтобы они его видеть! Он их не видеть, а они его – да!

Мещерский вышел в африканскую ночь.

Африка… дождевой лес… небо в алмазах. Где там Плеяды? Просека, которую прорубили лесозаготовители, вклинивалась в тело джунглей, словно что-то чужеродное. Эти великолепные деревья, что рабочие валили десятками так нещадно, истребляя всю эту красоту. Черное дерево, красное дерево. Мартышки визжали в кронах, оскорбляя их, призывая на их головы кары всех древних африканских лесных богов.

Все вырубят и разобьют плантации. Посадят какой-нибудь чертов кофе.

– А я не пью ваш кофе! – орал Бенни. – Я люблю чай с молоком!

Молока не было на лесозаготовках. И в конторе администрации пили виски и бренди. И чай. Английские традиции незыблемы даже в глухом лесу.

Лагерь лесозаготовителей терялся во тьме. Темнокожие рабочие прятались под навесами, большинство уже удрало, лишь заслышав боевые тамтамы. В больничной палатке оставалось двадцать шесть человек, подкошенных лихорадкой и дизентерией. Управляющего и его помощника вчера отправили на носилках в колониальную больницу. Из всей администрации остался лишь Бенни Фитцрой, начальник охраны администрации. У него вообще не было никаких подчиненных. Ну, в смысле, белых – «оброни». Он был один – их защитник и телохранитель.

Но Бенни Фитцрой, насколько Сергей Мещерский успел узнать его за те полтора года, которые они провели вместе в дебрях Западной Африки, стоил целого полка.

Совсем в юном возрасте новобранцем Бенни служил в Южно-Африканской бригаде и даже побывал в битве «у черта на колониальных куличках», как называл знаменитую битву при Махива семнадцатого года доктор Владимир Унковский. Армия не дисциплинировала его, а превратила в…

– Да это же сущий разбойник! – восклицал Унковский, не скрывая восхищения. – Я слышал в клубе сплетни, что он незаконнорожденный. И стыдится этого. Поэтому такая дикая бравада. Он сто раз жизнью готов рискнуть, лишь бы доказать всем этим колониальным снобам, что он лучше них. Ох уж эти англичане, Сереженька… Насмотрелся я на них здесь. Вижу, что он вас покорил, этот разбойник. Но вы-то русский князь, пусть и в изгнании, в эмиграции, потомок такого славного рода, аристократ, а он… Чертов сорвиголова!

– А вы… это… вы по каким болезням врач?

Это спросил Бенни Фитцрой при первом их знакомстве. Он был выше Мещерского на целую голову и шире в плечах. Его решительный подбородок украшала ямочка. А глаза – голубые, ледяные – смотрели на окружающий мир с холодным интересом. Яркий блондин, он не загорал даже на экваториальном солнце. Не носил дурацкого пробкового шлема, лишь изредка широкополую шляпу. И еще черный шелковый шейный платок. Хотя всегда его рубашка была расстегнута на груди, являя взору татуировку в память о битве при Махива.

– По интимным. Половым, – ответил Сергей Мещерский, встречая его взгляд и тоже надменно выпячивая свой подбородок. – Но я проходил ординатуру в инфекционных госпиталях в Бельгии, где учился.

«Чудная у вас специальность для Африки, Сереженька! Венерические заболевания! Да вас на руках носить будут! – сулил, как змей искуситель, доктор Владимир Унковский. – Там вам заплатят вдвое против того, что заработаете в какой-то заштатной бельгийской больнице. И там вы очень быстро превратитесь во врача общей практики. Я ведь тоже начинал как офтальмолог в Петербурге, а здесь, в Африке… чего только тут нет!»

— О! – сказал Бенни Фитцрой, услышав ответ. – Я заинтригован. Детка, а вы и триппер умеете лечить?

– Со всем моим удовольствием. На что жалуетесь?

Бенни Фитцрой фыркнул тогда, как леопард. И расплылся в улыбке.

Волчанка, грыжа, зобики, слоновая болезнь…

Саша Черный с подачи доктора Унковского перечислил в своей поэме экзотические болезни так старательно и с поэтическим стебом. Эти «зобики» наполняли сердце Сергея Мещерского щемящей нежностью.

А с Бенни Фитцроем они перешли на «ты». В английском языке это очень легко.

И вот сейчас Мещерский под звуки боевых тамтамов явился на помощь другу.

– Бенни! – закричал он в темноту. – Не сходи с ума!

И в следующий миг он повернулся и увидел его у костра, освещенного пламенем. Бенни стоял на свету, назло всем тамтамам. В руке – револьвер «уэбли-скотт». Дуло опущено к земле.

Фить! Фить!

Из темной чащи вылетело с десяток стрел и вонзилось в землю у ног Бенни Фитцроя.

– А вот какого черта так делать? А? – заорал он в темноту.

Фить! Фить! Новая порция стрел. И снова у его ног. И чуть ближе. В лесной чаще скрывались меткие стрелки. А наконечники у этих стрел были отравлены ядом змей и древесных лягушек, наполнявших ночные дождевые джунгли руладами и гимнами во славу природы.

– Вы чего вообще добиваетесь? Я вот сейчас рассержусь! Вы этого хотите?

Фить! Фить! Стрелы вонзились в землю у его правого ботинка.

«А вы думаете, эти люди будут вам рады? – спрашивал риторически доктор Владимир Унковский, созерцая варварские вырубки лесозаготовок, когда приезжал к ним с новой партией лекарств и медикаментов. – Их дом рушится. А мы незваные гости. Я вообще удивлен, как они сразу нас тут не прикончили в этом лесу. Попомните мои слова, когда-нибудь Африка заявит о себе. И даст всем нам такого пинка… Народы, боги, племена, даже магия их джу-джу-колдунов… Все то, чего мы не понимаем, а лишь разрушаем здесь».

– Подите к черту! – крикнул Бенни Фитцрой. – У меня тут больные в палатках. Ваши же соплеменники. Тут больница, тут вас лечат! Войны захотели, да? В лесу скучно стало? Да я вас всех в землю зарою, а не пропущу сюда! Ну, давайте, выходите! Ну, кто самый храбрый? Вот он я – один перед вами. Ну?

Фить! Стрела просвистела у самого его уха.

– Бенни! Не зли их! – крикнул Мещерский.

Что ж такое-то, господа? И что дальше – налет дикой лесной орды с копьями наперевес? А потом их обглоданные черепа на кольях вокруг какого-нибудь лесного идола, вытесанного из пня? Мы так не договаривались с колониальной администрацией при приеме на работу.

Бенни Фитцрой вскинул свой «уэбли-скотт». Он меткий стрелок, но он один, а там их, может, сотня, может, две.

– Неси патефон, детка!

– Что? – Мещерский подумал, что друг бредит.

– Давай живей, поворачивайся. Неси свой патефон. И ту пластинку про Ритц!

«У Бенни – жар, – грустно подумал Мещерский. – Я предупреждал его – надо регулярно пить пилюли».

– Патефон! Ахилл, неси музыкальную машину! – приказал Бенни Фитцрой и…

Сунул свой грозный «уэбли-скотт» в кобуру на поясе.

Ахилл исчез в палатке, затем возник с патефоном в руках. Мещерский привез эту чудо-машину с собой в Африку. И пластинки тоже. Они с Бенни заводили их после вечернего обхода больных.

Ахилл водрузил патефон на пень. Он относился к «музыкальной машине» с благоговением. Мещерский сбегал в палатку за пластинкой.

Puttin on the Ritz…

Самый модный фокстрот позапрошлого сезона.

Ставлю на Ритц…

Мещерский бешено закрутил ручку, заводя патефон.

Звуки фокстрота…

– Детка, давай сюда ко мне! – Бенни Фитцрой махнул рукой и начал на глазах таинственных, грозных, злых и враждебных джунглей, затихших при первых звуках Puttin on the Ritz, плясать… чарльстон.

Мещерский подошел к нему на ватных ногах. И встал на виду в свете костра. Дьявольский фокстрот словно подстегивал и его… Черт! И вот уже ватные ноги сами собой задвигались, попадая в ритм.

Умирать, так с музыкой.

Бенни схватил его за руку. Они танцевали уже парочкой в обнимку, словно на какой-то вечеринке, разгоряченные шампанским.

Тамтамы боевые озадаченно затихли. И тут… африканцы ведь крайне музыкальны и крайне восприимчивы к ритму – боевые тамтамы леса зарокотали вновь, уже полностью в такт модного фокстрота.

– Чертов Бенни, что ты вытворяешь?

– Это лучше, чем стрельба, детка.

– Наш русский путешественник Миклухо-Маклай, экспедицию которого к папуасам спонсировал мой двоюродный дед, в таких случаях перед аборигенами разувался, снимал ботинки и ложился спать.

– Русские фамилии очень сложные, детка. Но парень был умница.

Фокстрот закончился. Пластинка на патефоне крутилась и шипела. Потом стало так тихо, что у Мещерского снова мурашки побежали по коже. А затем в кустах раздался шорох. Было темно. В кустах кто-то возился.

И вот все стихло. Лес молчал.

– Там что-то есть, – сказал Бенни, всматриваясь. – На опушке. Вон там.

– Не ходи туда. Они, возможно, нас заманивают. Это ловушка.

– Они ушли, детка. А там, в кустах, что-то есть. Они что-то оставили нам, эти лесные бродяги. – Бенни бесстрашно двинулся вперед по просеке.

Мещерский всплеснул руками: ну что делать с этим англичанином! Он опять ринулся в палатку, схватил керосиновый фонарь, потом взял со стола шприц – хоть какое-то оружие. И бегом бросился догонять Бенни, отошедшего уже прилично от костра.

В свете фонаря они увидели на земле возле кустов что-то светлое. Рубашка. На земле лежал человек, одетый по-европейски – как путешественник. Рубашка и штаны в каких-то странных темных пятнах. Они наклонились к нему – заросшее бородой лицо, темные волосы. Глаза незнакомца закрыты. Мещерский пощупал его пульс.

– Он жив. Только без сознания. Надо отнести его в палатку.

Бенни легко поднял этого дюжего костистого мужика на руки.

– Свети, детка! Не хватало еще мне с ним споткнуться. И там его рюкзак, забери его.

Мещерский высоко вздел фонарь, поднял с земли мешок с лямками – весьма увесистый. И они поспешили назад в лагерь.

В палатке незнакомца уложили на походную койку. Мещерский осмотрел его – крови нет, ран нет. Он пощупал его лоб.

– У него сильный жар, Бенни.

Бенни внимательно осматривал одежду незнакомца.

– Ботинки американские, экипирован неплохо. – Он взял его за руку, осматривая ногти. – Вы можете говорить? Вы в безопасности.

– Бенни, он тебя не слышит. Я сейчас сделаю ему укол. Надо сбить температуру. И камфару вколю. – Мещерский включил спиртовку, поставил на нее металлический автоклав для стерилизации шприцов.

– У него кровь под ногтями. – Бенни разглядывал лицо незнакомца. – Из экспедиции, что ли? Тогда где остальные? Или он был один? Эти, из леса, они его не убили. Они его принесли сюда, знают, что здесь больница. А он болен. Но эта кровь у него на руках…

– Может, он с ними дрался?

– Тогда бы не принесли. Бросили бы в джунглях его труп. Или то, что осталось от трупа.

– Бенни, здесь, на Золотом Берегу, нет каннибалов.

Бенни Фицрой усмехнулся и деловито начал потрошить мешок незнакомца. В мешке что-то было. И он это вытащил. Что-то круглое, замотанное в грязную ткань. Мещерский вдруг поймал себя на мысли, что не хочет видеть, что там внутри. Он сделал незнакомцу сразу два укола. Затем чуть подождал и вколол камфару, чтобы поддержать сердце. Он пока еще не поставил диагноз.

Бенни засунул руку в мешок и достал блокноты, стянутые бечевкой, и пачку перевязанных писем.

– Письма на имя Вильяма Сибрука из Сент-Луиса. Он американец. Сибрук… Вилли Сибрук. – Бенни обернулся. – Слушай, детка, а я ведь что-то слышал в Аккре, когда ездил в оружейный магазин. В клубе болтали… какой-то скандал, связанный с этим Вилли Сибруком.

– Какой скандал? – Мещерский смотрел на градусник.

– Что-то невероятное, связанное с этим типом и оккультизмом.

– Оккультизмом?

– Черт его знает, кто он такой. В администрации говорили, что его хотели выдворить, даже писали министру по делам колоний. Он своим поведением якобы переходит все границы. Ему было предписано убраться из Аккры, и он исчез. Но не уехал. Он просто исчез. И вот теперь лесное племя, явившееся из тьмы, подкинуло его нам.

– Судя по его виду, он не голодал, состояние тела удовлетворительное. На бродягу не похож. Скорее на исследователя. А как это понимать – оккультист?

– Он дьяволопоклонник.

– Бенни, фи!

– Что фи, детка? Некоторые вещи надо называть своими именами, даже если и не веришь во всю эту чушь. Он где-то ползал несколько месяцев по здешним лесам. И племя не расправилось с ним, а позаботилось о нем. С чего бы это?

– Всем людям свойственно милосердие. – Мещерский решился на еще один укол этому Вилли Сибруку.

Бенни отложил перевязанную пачку писем и начал медленно разматывать тряпку, в которую был укутан неизвестный круглый предмет.

Мещерский протер руку Сибрука тампоном со спиртом и вколол иглу. И в этот миг Сибрук открыл глаза.

Он впился в Мещерского взглядом. Его глаза… такие блестящие… в них плескалось безумие…

– Плоть, – прохрипел он. – Плоть… в ней такая сила…

– О чем вы говорите? – Мещерский наклонился к нему.

– Сила… стоит только раз попробовать… могучая, всесокрушающая… это магия… это тьма…

Сибрук неожиданно сжал запястье Мещерского. По лицу его прошла судорога. Он оторвал свое объятое жаром тело от койки, приподнялся. Было нечто странное в том, как он двигался: его словно самого дергала вперед какая-то сила, как марионетку на веревках. Мгновение он глядел на них безумным невыразимым взглядом – нет, не на них, а куда-то мимо, словно видел что-то, чего они не замечали. И рухнул снова на подушку.

– Опять потерял сознание. – Мещерский достал стетоскоп, приложил к его груди. – Сильное сердцебиение, частый ритм.

Бенни откинул грязную тряпку и тихонько присвистнул.

Мещерский обернулся. И онемел. В первый миг ему показалось, что он видит… отрубленную человеческую голову. В следующее мгновение он понял, что это голова не человека, но деревянной статуи. Идола. Вырезанная из куска черного дерева очень натуралистично. Выпученные глаза, окрашенные белой краской со зрачками. Большой рот, застывший в усмешке.

– Лесной божок. – Мещерский хмыкнул. Он не хотел показывать Бенни, что испугался в первые минуты.

– Ты только взгляни на это, – очень тихо произнес Бенни.

И Мещерский, приглядевшись, с содроганием понял, что заставило Бенни Фитцроя нервничать.

Глава 3

Туман

Солнечногорск. Московская область

Наши дни. Октябрь

В кабине локомотива тихо играло радио. Машинист Коркин плохо разбирался – какое-то ретро, музыка чуть ли не из тридцатых. Но бодренькая, танцевальная, хулиганистая даже, как раз чтобы поддерживать тонус в сонные утренние часы перед осенним рассветом. Его помощник покачивал головой в такт музыке и даже притопывал ногой – 5.01 утра, еще и не то сделаешь, чтобы не задремать после ночи в пути.

Тяжелый грузовой поезд шел из Нижнего Новгорода в Санкт-Петербург транзитом через Москву. В Твери, до которой они еще не добрались, к составу, состоявшему из контейнеров-вагонов, должны были прицепить еще и рефрижераторы. Так что и во время остановки в Твери отдохнуть не удастся.

– Он ве ритц… он ве ритц. – Молодой помощник машиниста крутил головой, подпевая ретроприпеву.

– Что ты там бормочешь? – спросил машинист Коркин, закуривая сигарету.

– Фокстрот – не хилый такой музончик. – Помощник глянул на электронное табло. – Михал Михалыч, подъезжаем к Солнечногорску.

Машинист Коркин смотрел в лобовое окно локомотива. Туман. Это к теплу. Полотно железнодорожных путей стелилось перед локомотивом лентой, освещенное фонарями. Но за боковыми окнами кабины царствовала тьма.

Машинист Коркин не любил все эти пригородные подмосковные дачные станции. Суета сует. И вечные дачники, ползущие через пути в неположенных местах, несмотря ни на какие ограждения. Но сейчас всего пять утра. Впереди, как объявил диспетчер, только что прошла первая электричка до Клина. Встречная через семь минут – из Конакова. Товарные поезда пропускали по утрам сплошным потоком в «окно», открывавшееся в такие вот заповедные часы, когда прошли уже все ночные скорые поезда и «Сапсаны» пролетели, а пригородные электрички еще особо не навострили лыжи.

Впереди туман окрасился в грязно-желтый цвет. Свечение было тусклым, туман пропитывался электрическим светом. Станция…

Машинист Коркин эту самую станцию Солнечногорска встретил с полным неодобрением. Она не из тех, которые тяжелый товарняк пролетал мимо на большой скорости, заставляя трястись бетонные платформы. Станция в Солнечногорске старинная, с длинной историей и застроена бог знает чем.

Словно в ворота въезжаешь. Потому что по обеим сторонам путей на этой станции чуть ли не в середине девятнадцатого века какие-то умники-инженеры воздвигли две водонапорные башни. И они стоят до сих пор. И служат пакгаузами. Наверху их соединяет пешеходный железнодорожный мост через пути. И это место похоже на бутылочное горлышко – такое оно узкое, только рельсы, шпалы и эти «ворота».

Машинист Коркин сбросил скорость. Однако за ними, как уведомил его диспетчер, шел еще один товарный поезд. Поэтому в бутылочное горлышко между водонапорными башнями они въезжали все же не слишком медленно.

Машинист Коркин смотрел на приближающиеся водонапорные башни и мост. Окутанные теплым осенним туманом в свете железнодорожных фонарей, они представляли собой фантастическое зрелище.

Железная дорога порой поражает воображение.

Мост выплывал из тумана по мере того, как расстояние между ним и локомотивом сокращалось. Через три минуты мост окажется у них над головой, и они прогрохочут колесами между башнями, словно в горном ущелье.

В этот миг машинист Коркин взглянул на мост, отвлекаясь от панели приборов. Чугунная ограда моста частично была разобрана, местами вообще отсутствовала – на мосту с лета шел перманентный ремонт. Огромную зияющую дыру закрывала хлипкого вида сетчатая загородка, замотанная предупредительными лентами. Машинист Коркин видел все это очень ясно. Свет мощного фонаря над мостом освещал этот участок, вырывая из тумана небольшое пятно.

А все прочее виделось каким-то размытым, потерявшим четкие контуры.

Мост, насколько мог заметить в этот краткий миг машинист Коркин, был пуст в ранний утренний час. До него оставалось примерно метров тридцать. Их состав стучал колесами так ритмично. И музыка… эта ретромузыка все играла по радио…

И вдруг…

Из тумана на мосту возникла фигура.

Все, что произошло в следующие мгновения, машинист Коркин запомнил на всю жизнь.

Он ничего не смог сделать, даже рванув тормоз.

Тяжелый состав заскрежетал, загудел, но могучая центробежная сила все равно толкала его вперед.

Лязг металла…

Грохот…

За спиной Коркина пронзительно закричал помощник машиниста.

Локомотив, отчаянно пытаясь затормозить, все равно втащил состав в темное ущелье между водонапорными башнями.

И только потом, высекая колесами искры из рельс, остановился.

Глава 4

Станция

Солнечногорск

Наши дни

Катя, Екатерина Петровская – криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области – в это утро дала себе сто миллионов обещаний не опаздывать на работу. Ее ждала куча дел – брифинг руководства, а до него и после него ей предстояло написать информационные сообщения для новостных каналов, да и статьи о прошлых делах, былых расследованиях ждали с нетерпением своего часа. Так что она просто зашивалась и поклялась не опаздывать.

Одна нога здесь, другая там – Катя даже не успела дома позавтракать, вылетела пулей из квартиры, решив заскочить по пути в маленькое кафе, купить кофе с собой. Заскочила, заказала любимый с некоторых пор флэт уайт. И тут ее настиг звонок мобильного. Она подумала, что это ее начальник – шеф пресс-службы, решила, что он уже на месте и сейчас устроит ей разнос.

Однако она услышала совсем другой голос.

– Екатерина, здравствуйте, это Миронов.

– Володя?

Старшего лейтенанта Владимира Миронова Катя не слышала с тех самых пор, когда он еще служил в Красногорске. Они в те времена работали по памятному для Кати делу об отравлении животных в приютах, которое самым причудливым образом переплелось с делом Музея имени Пушкина и египетской коллекции. Позже они виделись только на совещаниях в Главке. Затем Володя перевелся в Солнечногорский УВД: он женился, и они с супругой, точнее, их родители купили им квартиру в Солнечногорске, где цены не в пример ниже красногорских. Миронов был у начальства на хорошем счету и, несмотря на молодость, получил в Солнечногорске должность замначальника уголовного розыска, о чем мечтал, потому что в Красногорске он работал сначала участковым, а затем в кадрах.

– Помните меня еще?

– Конечно! Как ваши дела?

– Ничего. Или как сажа бела. Екатерина, я тут вспоминал то наше прошлое дело[1]. Вы ведь любите все такое небанальное, странное в криминале. Необычное. Загадочное.

– А что случилось? – Катя сразу насторожилась.

– У нас ЧП на станции, на железной дороге. Самоубийство, как транспортная полиция считает. Все произошло сегодня утром в пять часов. Я сейчас на станции – тут до сих пор… ну, сами понимаете. Эта самоубийца… в общем, я ее знаю, и у меня в голове не укладывается. И есть некоторые обстоятельства. Очень странные. Меня тут особо никто не слушает: у них же своя юрисдикция, у транспортников. А нашим в УВД вмешиваться тоже неохота. Я подумал о вас, вы же криминальный журналист. Я не выпускал вас из виду все это время, читал ваши репортажи и мечтал еще раз с вами поработать. Не сможете приехать прямо сейчас в Солнечногорск?

Катя колебалась лишь секунду. И ответила согласием.

– На станции затор, электрички отменили из-за ЧП, и я думаю, на Ленинградском шоссе из-за этого пробки. Езжайте по новой дороге. По скоростной. Как подъедете к станции, позвоните, я вас встречу. Я буду здесь.

Катя схватила кофе и помчалась на стоянку за своей машиной. Крошка «Мерседес»-смарт. Коробочка на колесиках. Уже выруливая со стоянки, она позвонила своему начальнику – шефу пресс-центра. Так и так… Помните то дело Пушкинского музея? Этот Миронов умница, смышленый, он зря ничего такого не скажет. Значит, там и правда что-то необычное. Возможно, интересное дело – сенсация!

– А брифинг? – простонал шеф пресс-службы.

– Ну, вы уж сами как-нибудь. У вас яркий талант к публичным выступлениям.

– Нельзя же бросать всю важную работу, если вдруг забрезжила какая-то… чушь! – Шеф пререкался, но неуверенно. – Этот опер годами о себе не давал знать, сама говоришь, а тут…

– Значит, тем более что-то интересное. – Катя ехала уже по Садовому кольцу. – Он не стал бы зря звонить. Вы же сами ворчали на летучке вчера: материалы скучные, дела банальные, бытовуха. Мы погрязли в рутине. Нужно что-то свежее, неординарное.

– Не лови меня на словах. Ладно, я разрешаю. Ты уже, наверное, и так на пути туда, насколько я тебя знаю. Но если там какая-то… чушь, – он повысил начальственный голос, – будешь работать сутками напролет без отдыха.

– А, ладно, – легкомысленно согласилась Катя. – Спасибо. Вы лучший в мире шеф. Мудрый и дальновидный.

Лесть – лучшее оружие в мире мужчин, где женщина – молодая и себе на уме – пытается пробить себе дорогу. А уж в мире полиции и прочих силовых структур лесть – это ключ от всех дверей.

Платная дорога от Москвы до Клина всегда наполняла Катю радостью. Не в смысле того, что надо платить за езду, а в смысле комфорта, скорости и полного отсутствия пробок. На подъезде к станции Подсолнечная она, однако, попала в затор, уже съехав с платного автобана. Видно, ЧП на железной дороге нарушило привычный ритм городка. Катя позвонила Владимиру Миронову. Через четверть часа он встретил ее у платформы, откуда отправлялись электрички на Москву. Катя приткнула машину на стоянку у станции. Ее охватил мандраж: самоубийство на железной дороге – это всегда страшно и кроваво.

– Тело уже увезли в морг, – с ходу успокоил ее Миронов. – Товарный поезд отогнали в тупик. Все достали, ну, то, что осталось. Но там же обрабатывать надо колеса и… Зрелище было то еще, я вам скажу.

Катя разглядывала его – возмужал старлей после женитьбы. Она помнила его хрупким, решительным, рыжеволосыми и с веснушками. Он носил форму участкового и лез на рожон в таком деле, которое вызывало у коллег лишь печальные усмешки. И оказался прав. А сейчас он был в штатском, в легкой пуховой куртке. Рыжие волосы его потускнели, появились залысины. Веснушки почти пропали. На носу сидели круглые модные очки. Ну, совсем не типаж удалого замначальника уголовного розыска. Скорее аккуратный дотошный банковский клерк.

– Что случилось? – Она включила украдкой свой диктофон в сумке.

– Вроде как самоубийство. В сторону Твери шел товарный поезд. Подъезжал к станции. Вон там наш мост, он соединяет одну половину города с другой. Там сейчас ремонт ограды.

Катя увидела непрезентабельного вида старый железнодорожный мост, по которому сама ходила много раз, приезжая в Солнечногорск. Он покоился на серых страхолюдного вида тумбах – бывших водонапорных башнях. На мосту до сих пор суетились полицейские. И там была одна красноречивая деталь: часть ограды отсутствовала, и дыра зловеще и очень опасно зияла.

– Там что же, ограда обрушилась?

– Обрушилась загородка из рабицы. Ремонт ограды – я же говорю. Транспортники сказали мне, что женщина… самоубийца прыгнула с моста на пути прямо под поезд-товарняк.

Катя измерила глазами расстояние – да, мост высокий. Тем, кто был в кабине локомотива, не позавидуешь. Так невинные люди в единый миг становятся убийцами.

– Мрачное место. Но самоубийцы как раз такие и выбирают. Мосты, высокие здания, башни. Что вас смущает?

– Показания машиниста и его помощника. И потом, я знаю эту женщину. Я общался с ней лично два месяца назад.

– А кто она?

– Транспортная полиция так быстро установила ее личность, потому что ее сумка отлетела в сторону, не попала под поезд. Они еще тело не достали, а уже знали ее фамилию и имя. И у нас это прошло по дежурной сводке. А я как раз на сутках сегодня. Ее фамилия Полозова. Зовут Алла. Ей пятьдесят четыре года.

– Семья, муж? Возможно, причина там, семейные проблемы.

– Она не замужем. И никогда не была. И детей нет. Она два года назад похоронила мать – сама мне говорила. И жила после смерти матери в свое удовольствие. Отдыхала от забот.

– А по какому поводу вы ее знаете?

– Она, эта Полозова – менеджер-хостес в частном гостевом доме на Бутырских выселках. Там у пруда красивое место. Вокруг него построены гостевые дома – ну, отдых, барбекю, все такое. Отдыхающие приезжают, снимают дом. Целые компании. Иногда шумно, особенно летом. Два месяца назад там были разборки в одной компании – я выезжал. Ничего особенно. Просто мужики перепили и начали выяснять отношения. Полозова давала показания. Я с ней разговаривал. Там даже не стали дело возбуждать, все закончилось примирением сторон. Но я ее помню, эту женщину. Деловитая, словоохотливая. Такая бойкая дама. Очень приземленная. Простая женщина, чуть с хитрецой. Может, она и не совсем была довольна жизнью – жаловалась мне, что зарплата не очень. А ей хотелось съездить на море. Но чтобы руки на себя накладывать? Прыгать с моста… И потом, я когда начал вникать, я понял…

Миронов внезапно умолк. Он смотрел на мост между водонапорными башнями. Все это сооружение сейчас, когда сама смерть явила себя там, на фоне серого свинцового октябрьского неба, действительно имело какой-то угрожающий вид.

– В общем-то, она и не прыгала оттуда.

Катя ждала объяснений, но Миронов хранил молчание.

– Володя, как это понимать? Она же бросилась под поезд.

– Она не бросалась… то есть… На первый взгляд, это вроде так, но, по словам машиниста… Хотите услышать, что он говорит обо все этом?

– Да, конечно.

Миронов повернулся и пошел, указывая направление в глубину станции. Они перешли через пути. Катя оглянулась – платформа, на ней стеклянный куб нового дизайна, в нем кассы, туалеты и кафе. А в остальном вид прежний – ржавые гаражи вокруг и какие-то склады.

– Вы приехали сюда к транспортникам, потому что знали эту Полозову? – уточнила она.

– Да. Все же она проходила у нас по делу, пусть и материал был отказной. И потом меня сразу поразила эта весть о самоубийстве. Я же говорю – в голове не укладывается. Не тот она человек.

Они снова перешли через пути и направились в отстойник для вагонов, куда загнали злополучный товарняк. Катя увидела его – длинный грузовой поезд. Самый обычный с виду. Локомотив зеленого цвета с красными полосами. Возле его колес, согнувшись, копошились эксперты в специальных защитных костюмах. Катя ощутила прилив слабости. Ну же, ну… тела там уже нет, его извлекли и увезли. Но там немало еще грязной работы экспертам.

– Машинист и его помощник в шоке. Диспетчер их, естественно, отстранил. Поезд убрали из расписания. Они ждут новую бригаду, чтобы вести его дальше. Машинист сказал, он ничего не смог сделать, чтобы спасти ее. Локомотив протащил тело несколько метров уже между башнями.

Они подошли к кабине локомотива. В окно на них глянуло бледное лицо.

– Можно вас снова на пару слов обоих, – окликнул машинистов Миронов.

Они спустились. Мужчина лет сорока и его молодой помощник. Оба – краше в гроб кладут.

– Меня только что допросили, – сказал машинист Коркин. – Я им рассказал, что видел, но они думают, я спятил.

– Вы не спятили, – заверил его Миронов. – Не могли бы еще раз повторить для моей коллеги из нашего ГУВД области.

– Мы к станции подъехали. И Михал Михалыч ее увидел там, на мосту. Эту тетку. Я ее не видел. Был туман. То есть там не было тумана в этом месте у ограды – там фонарь ярко светил, – быстро затараторил помощник. – Но я ее не видел, я разговаривал с диспетчером. За нами шел еще один грузовик, и диспетчер мне это сообщил. Мы не могли сильно снижать скоростной режим. Но мы все же сбросили скорость. Там же такое место под мостом. Надо быть осторожным.

– Она появилась из тумана. Фонарь светил ярко – да, я это видел, – сказал машинист Коркин. – Я как раз смотрел на мост в этот миг. Она шла с той стороны, – он кивнул влево, – и там, рядом с ней, никого не было.

– Пять утра, – согласился Миронов, – пассажиров почти нет. Станция пуста.

– Не было с ней рядом вообще никого, – упрямо повторил машинист. – Я поклясться в этом готов. И вдруг она остановилась на секунду прямо под фонарем. А мы уже подъезжали.

– Она увидела поезд и прыгнула вниз, – подсказала Катя.

– Она не прыгала! – горячо и страстно возразил машинист.

– Но она же оказалась под колесами поезда.

– Она не сама прыгнула. Ее словно что-то толкнуло.

– Толкнуло? – недоуменно спросила Катя.

– Я это видел своими глазами. Ее словно толкнула какая-то сила на эту загородку из сетки. Тело так дернулось вперед. Она пыталась остановиться, понимаете? Она вытянула руки, но сила толчка была такой сильной, что она не смогла. Она упала на эту загородку, а это же фикция. И они полетели вниз вместе.

– Вы говорите, что ее кто-то толкнул…

– Не кто-то. Не было там никого рядом с ней. Я же не слепой. Она была одна там. И… ее что-то толкнуло. Какая-то невидимая сила.

Они все молчали.

– Эти ваши транспортники, наверное, считают, что у меня мозги поехали или что я притворяюсь, выгораживаю себя, – тихо сказал машинист Коркин. – Но я и на суде под присягой скажу. На мосту, кроме нее, никого не было. И она не прыгала под мой поезд. Ее что-то толкнуло. Нечто. Чего я не видел.

– Вам надо отдохнуть, успокоиться, – сказала Катя. – Возможно, позже, когда вы придете в себя, появится иная интерпретация событий.

– Нет. Я вам сказал, что видел. А ваше дело верить мне или нет.

– Да уж, неожиданно как-то и непонятно, – заметила Катя, когда они оставили несчастную поездную бригаду у локомотива и вернулись назад через пути к платформе на Москву. – Ну, он все же пережил сильнейший стресс.

– Да, конечно. И я бы ему не поверил, – Миронов кивнул, – если бы не знал эту Полозову.

– А какая невидимая сила может толкнуть человека под поезд? И при таких обстоятельствах, о которые описывает этот машинист?

Миронов пожал плечами.

– Гипноз.

– Да ну, бросьте. По-вашему, она производила впечатление человека, подверженного гипнотическому внушению?

– Нет. Простая, болтливая, любопытная, толстая, очень провинциальная. Вся такая – ну, кровь с молоком. И…

– Что?

– Живчик. В ней жизнь била ключом, в этой тетке. Она показания мне про драку давала взахлеб. Такая сплетница, такая сорока…

– Мало ли что в жизни у нее могло случиться за эти два месяца. Порой внешность и манеры обманчивы. Может, какой-то диагноз врачебный плохой. А что она делала в такую рань на станции? Пять утра.

– Она живет у Ленинградского шоссе, у нее квартира двухкомнатная. А там, откуда она шла, как раз ее работа. Этот самый гостевой дом на Бутырских выселках. Давайте подъедем с вами туда, побеседуем с персоналом.

Они дошли до стоянки и сели в Катину машину. Владимир Миронов указывал путь.

– Как ваша жизнь тут, на новом месте, Володя? – по пути поинтересовалась Катя. – Как дома?

– Да так.

– Не скучаете по Красногорску?

– Скучаю.

– Ваша жена из этих мест?

– Да. Она к матери уехала от меня, – пожаловался вдруг Миронов.

– Поссорились, что ли?

– Она говорит, что со мной невозможно жить.

– Ой, Володя… Вы на работе все время пропадаете, надо жене время уделять, особенно в первое время после свадьбы.

– Это из-за видеоигр.

– Игр?

– Она считает, что я погряз в них. Что виртуальная жизнь для меня значит больше, чем реальная.

Катя вспомнила былое: Миронов всегда был страстным любителем гаджетов, интернета. А теперь видеоигры. Но не мальчишка же он! Муж, глава семьи!

– Надо помириться с женой, – попросила она его. – Из-за таких пустяков расставаться. Видеоигры – да к черту их!

Миронов не ответил. Вздохнул. Они миновали плотную новую застройку многоэтажек. Свернули на тихую улочку частного сектора. Дальше – рощица, а в ней словно круглое зеркало живописный пруд. И на его берегах новые добротные частные дома, окруженные общим сплошным забором. Гостевые – для аренды.

Дом под крышей из металлочерепицы, на который уверенно указал Миронов, стоял ближе к дороге.

– Эта Полозова, она что же, пешком ходила до места работы? – спросила Катя. – Тут и транспорта никакого. Нет автобусных остановок. Место словно не в городе, будто это дача.

– Так и задумывали владельцы, когда покупали участки и строили гостевые дома. Полный релакс. Тихая гавань – выселки. Но до станции здесь недалеко. Это мы крутили по дороге и по микрорайону. А если напрямую, то через частный сектор и потом дворами. И сразу станция Подсолнечная. Минут пятнадцать пешком, не больше. Автобуса дольше прождешь порой.

Калитка в заборе и дверь гостевого дома были открыты. А на крыльце стояла полная женщина в стеганой куртке и брюках, всматривалась в незваных гостей. Владимир Миронов представился ей официально.

– Так только что следователь приезжал и полиция с железной дороги с ним, я все им сказала. То есть я даже не знаю, что сказать – я все мысли растеряла сразу, все слова. Они утверждают – Алла под поезд бросилась с моста. Это какая-то ошибка. Это несчастный случай. Там же этот чертов ремонт! Я сама через мост хожу. Там ограждение. Как она могла прыгнуть? Почему?

– А вы кто сами? – спросил ее Миронов.

– Я ее сменщица. Григорьева Анна Михайловна. Я хостес, присматриваю здесь за коттеджами.

– Почему она ушла так рано? – спросила Катя. – Пять часов утра. Обычно смена в отелях и гостевых домах дольше.

– Она отпросилась накануне. Она в Москву торопилась успеть в клинику. Рано утром.

– В клинику?

– Анализы. Они же с раннего утра. А ей ехать сколько на электричке. И еще она к врачу там записалась.

Катя глянула на Миронова – все же нелады со здоровьем были у этой несчастной.

– А что за клиника, вы не знаете?

– По нервным болезням какая-то. Платная. Здешние-то врачи ей уже не помогали.

– Что-то серьезное? Плохой диагноз?

– Лицевой нерв, – ответила менеджер. – Как она мучилась с ним, бедная. Чуть вспотеет, раз – и продуло. И нате вам. Это ж лицо. Все остальное-то укутать можно, а лицо как укутаешь? Дни теплые сейчас еще стоят. Но он ее даже летом донимал. Это ж больно очень – дергает, как зуб, когда нарывает. Вот она и нашла клинику какую-то хорошую в Москве. Она туда ехала. Хотела сесть на раннюю электричку до Москвы, чтобы уже к семи добраться, анализы сдать. Клиника-то эта тоже черт знает где – в Теплом Стане. Она мне так сказала.

– У вас сейчас много постояльцев? – спросил Миронов, кивая на гостевой дом.

– Полна коробочка. Вчера приехали – сегодня же пятница, потом выходные. Семья с детьми и какие-то их друзья. Весь дом сняли. И два других дома тоже заняты: в одном какой-то корпоратив, целая компания, а в другом спортсмены.

– Так что же она все тут бросила и отправилась к врачу? Или вы ее подменили? – уточнил Миронов.

– Я пришла к восьми. Что в этом такого – это уже утро, не ночь. И потом тут Динара оставалась на хозяйстве.

– Кто это?

– Динара наша, Исмаилова. Она в домах убирается.

– Она была здесь, когда Алла Полозова ушла?

– Да.

– Позовите ее, пожалуйста.

– Динара! – крикнула громко менеджер.

На крыльце появилась женщина – приземистая, темноволосая, лет тридцати пяти, азиатской внешности.

– Анна Михайловна, я тороплюсь на электричку. – Динара Исмаилова сжимала в руках большую сумку и не глядела на полицейских.

– Динара подрабатывает, – объяснила менеджер. – Она такая старательная.

– Сейчас сбой в железнодорожном расписании, – сообщил Миронов Исмаиловой. – Догадываетесь, наверное, почему. Электрички отменяют. Так что у вас есть пара минут побеседовать с нами.

– Я ничего не знаю.

– Но вы были с ней здесь в доме весь этот день и ночью тоже, – тихо заметила Катя. – Расскажите нам об этом дне, пожалуйста.

– Нечего рассказывать. Все было как обычно.

– Она от боли мучилась, да?

– От боли? От какой боли?

– Лицо, – подсказала ей менеджер.

– А, это… Нет. Она таблеток напилась. И в доме тепло. С чего болеть-то. А к врачу она еще раньше записалась. Потому и ушла так рано. Я за ней дверь закрыла и села внизу на ресепшене.

– Дом какой у вас большой, – заметила Катя. – Работы, наверное, много всегда.

– Это же мини-отель. Постояльцы. Гости. Работы полно. Грязи столько порой оставят в комнатах…

– Она с постояльцами общалась?

– Конечно. Они наверху в основном. А днем у пруда шашлыки жарили на мангале. То и дело к ней обращались – то это дай, то другое. Они же заказы загодя делают, ну, чтобы все было готово: растопка, угли, мангал. И из других домов тоже приходили. Один за солью прибежал. Не привезли с собой.

– Это кто же?

– С корпоратива. – Динара Исмаилова кивнула в сторону дальних домов у пруда.

– В прошлый раз, два месяца назад, у вас тут разборка была с дракой, – сказал Миронов. – Но я вас что-то не помню, Динара. Вы со мной не беседовали тогда по этому поводу.

– Алла мне говорила, что ее в полицию вызывали. Я тогда домой ездила. В отпуск.

– А где ваш дом? – спросила Катя.

– Алатау. Горы.

– Казахстан?

– Киргизия.

– Ваши гости поздно, наверное, угомонились? – спросил Миронов.

– В третьем часу уже спать ушли. Пьяные все. Детей-то раньше уложили. А сами здесь внизу сидели, пили у камина на той гостевой половине.

– А вы на ресепшене, да? А потом тоже спать легли?

– Да куда уж спать. Алла уходить рано собиралась, я на ее месте дежурить. Мы чаю попили. После она во двор выходила, потом вернулась.

– А зачем во двор?

– Дверь хлопала в сарае. – Динара указала в сторону сарая, стоявшего в дальнем конце участка. – У нас там весь инвентарь. Газонокосилка, мангалы, мебель садовая. Ветер, хотя не особо было ветрено ночью. Дверь хлопнула. Она пошла туда. Там было темно. Я вышла за ней и подсветку включила на участке. Она дверь закрыла на засов.

– В сараи наши лазают порой, – сухо сообщила менеджер. – Воруют, что плохо лежит. Может, и в этот раз. Я утром-то до приезда полиции туда сама пошла, когда Динара мне сказала. Дверь-то они заперли, а окно настежь. Сарай окнами на пруд, и там рябины растут за забором. Так что лазают туда. Но ничего не украли. Если и был кто, то его спугнули. А может, и окно тоже ветер распахнул. Вор-то – он тихий, не будет нарочно дверью хлопать, как из пушки, внимание привлекать. Ох… да какое это имеет сейчас значение… я просто болтаю тут языком, а сама… Как же это Алка, дорогая… Да не может такого быть! Вы проверьте все хорошенько! Там этот мост… ограда – это она обрушилась! Не могла Алка руки на себя наложить так вдруг.

– Ну, все, я пошла, – сказала сухо Динара и засеменила к калитке, таща свою сумку.

– Они-то к самоубийцам вообще плохо относятся, – шепотом известила менеджер, когда уборщица пропала из вида. – Даже разговаривать об этом не хотят. Табу это у них.

– Видите, все же у Полозовой имелись проблемы со здоровьем, – заметила Катя, когда они вернулись в машину. – Лицевой нерв – это, конечно, больно, неприятно, но не смертельно. Но могло и еще быть что-то. Она, возможно, просто об этом не говорила на работе. Она ведь нашла клинику платную. И анализы… Хотя это обычное дело – анализы при назначении любого лечения. И все же… Кроме нерва, могло быть что-то еще.

– Что, например? – спросил Миронов, глядя на гостевой дом.

– Судя по тому, как описал нам все происходящее машинист, это могла быть сильная судорога. Клоническая судорога… спазм… Или же эпилептический припадок. Все это вполне могло вызвать такие последствия, что она непроизвольно упала на загородку, и та не выдержала под ее весом. И они рухнули вниз.

– Она не упала. Машинист про другое говорил.

– Судорога могла ее толкнуть, эпилептический припадок тоже. Конечно, хорошо бы установить эту клинику, куда она направлялась. И точный диагноз.

– Это врачебная тайна. Мне никто не скажет, когда вердикт – самоубийство. – Миронов раздумывал секунду. – Давайте теперь в морг заедем. Что там патологоанатом нам сообщит.

Глава 5

Странности

– А я вам пока ничего конкретного сказать не могу, – заявила им строгая женщина-патологоанатом в морге при бюро судмедэкспертиз Солнечногорской городской больницы. – Тело привезли всего пару часов назад. И это железнодорожная авария. Что вы хотите? Там работы на несколько дней, учитывая, в каком состоянии труп. Я пошлю отчет о вскрытии в транспортный отдел и прокуратуру. Так уж и быть, копию – вам. А почему вас так интересует это самоубийство?

– Потерпевшая проходила у меня по проверочному материалу как свидетельница, – уклончиво ответил Владимир Миронов. – И она не производила впечатление человека, склонного к суициду.

– Нельзя составить себе мнение о человеке за один допрос, – возразила патологоанатом. – Дождитесь результатов экспертизы.

– Обратите внимание, если возможно, на наличие признаков каких-либо хронических заболеваний у нее.

– Да, конечно. Это стандартная процедура.

Катя поняла, что деловая и энергичная патологоанатом недвусмысленно указывает им на дверь. Но старлей Миронов делал вид, что ничего подобного не замечает. Какое-то время он выдерживал паузу, а потом вдруг спросил:

– А что с тем, другим телом?

Катя снова насторожилась. А это что еще такое? О чем он?

– Мы провели проверку.

– И?

– Исследование тоже.

– И каков результат?

– Посмертное изъятие.

Катя старалась не упустить ни слова. Солнечногорск дачный, ты полон сюрпризов.

– Но труп поступил в морг в нормальном состоянии, – констатировал Миронов.

– Да, там же все документы оформлялись. Все описано, в том числе и состояние тела при поступлении. Причина смерти – цирроз печени. Умерший страдал алкоголизмом. Его тело оказалось безхозным. За ним никто не обращался для организации похорон.

– Он лежал у вас в хранилище морга… сколько?

– Три месяца, – сухо отчеканила патологоанатом.

– И что вы установили по время исследования?

– Посмертное изъятие кожных покровов. У него удалены… срезаны мягкие ткани на обеих стопах – на подушечках больших пальцев и пятках.

– И когда это могло произойти?

– После поступления в морг. Конкретное время хирургического вмешательства вам никто не скажет.

– А это хирургическое вмешательство?

– Ну, я это так называю. Хотя такие действия с трупом мог совершить и не медик-профессионал.

– И какова реакция руководства больницы?

– Мы написали заявление в полицию – что вы спрашиваете, вам же это отлично известно? Здесь мы провели внутреннее расследование.

– И какой результат?

– Все сотрудники морга написали объяснительные. Эксперты-патологоанатомы тоже. И я писала, и мой помощник. И из ординатуры. Но у нас тут еще занятия проводились – студенты двух медицинских колледжей и института. Это большая группа. И они все посещали и морг, и прозекторскую.

– Судя по вашему лицу, это не все, – проницательно заметил старлей Миронов.

Катя, которая слушала и помалкивала, тоже отметила, что надменное лицо дамы-патологоанатома даже под слоем тонального крема покрылось красными пятнами от досады и уязвленной профессиональной гордости.

– Мы обнаружили еще один бесхозный труп с посмертными повреждениями.

– Второй?

– Тоже мужчина, моложе того, первого – двадцатилетний. Причина смерти – передозировка наркотиков. Он бомж.

– И у него тоже повреждены ступни?

– Ухо. У него удалено левое ухо.

– А когда он к вам поступил? Когда он умер?

– Примерно в то же самое время, что и первый. Три месяца назад – разница примерно неделя.

– Что за некрофил у вас завелся, коллега? – спросил Миронов.

– Это не некрофил. Это что-то другое.

– Если бы почку изъяли, сердце… можно еще говорить о посмертной торговле органами, хотя это как-то фантастично. Их же не так изымают. А тут ухо и… пятки?

– Это не изъятие органов, не посмертное донорство. И не некрофилия. Я же говорю вам – это что-то иное. С чем мы никогда не сталкивались.

– Напишите новое заявление, – сказал Миронов. – Теперь уж точно мы возбудим по этим фактам уголовное дело.

Патологоанатом кивнула. И вернулась в прозекторскую.

– Володя, а это что еще такое? – недоуменно спросила Катя.

– Это здешний кошмарик. Пока не понятно. К Полозовой это, конечно, никого отношения не имеет. Но у меня проверочный материал на руках, заявление главврача больницы. Поэтому я и спросил. А тут, оказывается, еще одного покойника нашли, у которого не все части тела на месте.

– Оба тела принадлежат мужчинам. И оба тела никто из родственников не забирал долгое время, как я поняла. Да, и это не посмертное изъятие органов.

– Хулиганство в морге. – Миронов скривился. – Может, кто-то решил таким способом поразвлечься. У медиков порой странные причуды и свой особый взгляд на мир мертвых.

Глава 6

Пятнадцать часов

Вернувшись из Солнечногорска, Катя поняла, что из увиденного, каким бы необычным оно ни казалось, шубы, в смысле репортажа для СМИ, не сошьешь. И что ей, в общем-то, в понедельник нечем отчитываться и перед шефом пресс-службы. Инцидент на станции – самоубийство, так, по крайней мере, заявлено официально. А показания машиниста Коркина вряд ли кто, кроме Миронова, вообще воспримет. Да и сам машинист явно не в себе. Вполне понятно, что он всеми силами ищет для себя оправданий, раз убил человека, пусть и неумышленно. Память и разум предлагают ему для этого некие фантастические рецепты.

Нечто… Чего я не видел… Это ее толкнуло…

Это посттравматический шок. Психика машиниста нуждается в коррекции.

Происшествие в морге с телами, у которых изъяты некоторые части, – зловещее, но пока ему нет объяснений. А когда они появятся, возможно, окажется, что это какой-то медик-практикант решил злобно пошутить, оттачивая хирургические навыки. Хулиганство…

Однако что-то все же Катю крайне беспокоило в увиденном и услышанном. Солнечногорск прежде представлялся ей сонным дачным подмосковным городком, где все такое банальное, привычное, даже криминальные происшествия. В субботу, когда она отдыхала дома, совершала утреннюю традиционную пробежку в Нескучном саду, пила кофе в маленьком кафе на Фрунзенской набережной у своего дома, лениво решала, кому из подруг позвонить и, может, посидеть где-нибудь в воскресенье, поболтать, а то ведь не виделись опять сто лет… И пока она дома занималась домашними делами – разобрала, наконец, летние вещи, спрятала их, достала все, что потеплее – осень ведь уже, октябрь. Пока загружала стиральную машину, протирала пыль, выбирала, какую бы книжку почитать на сон грядущий, напившись горячего шоколада, она…

И при этом она думала, что все это лишь начало какой-то истории – то, чему она стала свидетелем и чего так пока и не поняла. И что отчет ее шефу пресс-центра или вообще не родится на свет, или же включит в себя некие события, которые не за горами. Мрачные события…

Она не могла объяснить себе, откуда у нее такая уверенность. Но она привыкла прислушиваться к своему шестому чувству, не так уж и часто дававшему о себе знать. А тут вдруг оно настойчиво зазвонило, словно в невидимый колокольчик.

Нечто… Чего я не видел…

И я тоже…

Катя, подчиняясь этому внутреннему назойливому колокольчику, что все трезвонил так тревожно, не стала сама звонить кому-то из подружек, договариваться на воскресенье о встрече. Более того, она собрала свою сумку загодя. И поставила ее в прихожей у двери. Ночью пошел дождь. Нудный, нескончаемый, осенний. Катя слушала его в темноте в спальне, лежа в постели. Под шум дождя она и заснула. Ее разбудил звонок на мобильный. Электронные часы в спальне показывали девять утра.

– Привет, это снова я. – Катя услышала взволнованный голос Владимира Миронова. – Приезжайте. Если еще не потеряли интерес к нашей карусели. У нас убийство.

– Убийство?!

– Женщину убили в дачном поселке научных работников «Меридиан» – это семидесятый километр. Убийство без видимых причин. И она, эта жертва… в общем, сами увидите. Я уже на месте. Вас пропустят к месту происшествия, Катя.

– Я еду, Володя. Знаете, я… я как чувствовала.

– И я тоже, – ответил Миронов и дал отбой.

Катя наскоро приняла душ, оделась, махнула рукой на воскресный завтрак, схватила какую-то плюшку – пожевать в пути, пока едет туда, снова в Солнечногорск. Взяла ключи от машины, побежала на стоянку, прикидывая, хватит ли бензина в баке после пятничных поездок или надо заскочить срочно на заправку. Решила, что хватит. Села в свой «крохотун» – смарт.

И – опять скоростное шоссе до Клина. Съезд на Солнечногорск. Свобода. Полное отсутствие пробок. Навигатор вел ее на семидесятый километр к поселку «Меридиан». И вот она въехала в дачный, самый обычный с виду тихий подмосковный поселок, мокрый, ох, такой мокрый после ночного дождя. И первое, что увидела, – полицейские автомобили с мигалками, перегородившие дачную дорогу.

Она выскочила из машины, потрясая удостоверением, но местные были непоколебимы: мы вас не пустим. Назад! Мало ли что ведомственная пресса! Еще прессы тут не хватало!

– А где это? Где место происшествия? – не сдавалась Катя.

Но хмурые патрульные отворачивались, не вступали в разговоры. Тогда она позвонила Миронову.

– Я уже здесь.

– Мы все здесь. Сейчас я за вами приду.

– Меня не пропускают ваши. Это какой дом, что за улица?

– Это на берегу озера. Ее дом почти рядом.

Миронов пришел через пять минут – в старой куртке, кроссовках и джинсах, перепачканных бурой глиной. Он махнул патрульным, что-то сказал, и они с Катей двинулись в сторону хвойного леса. Дачи усеяли этот лес, как грибы. Было так тихо… Дачная жизнь в поселке замерла. В ненастье мало кто из дачников приехал провести выходные на вольном воздухе.

– Везде так в дачных поселках: как только отключают подачу воды на участки, так сразу тишь да глушь. Но она приехала. На свою погибель.

– Когда произошло убийство? – спросила Катя, скользя на мокрой хвое под ногами.

– Патологоанатом сказал – около пятнадцати часов назад. Ее убили вчера вечером где-то между восемью и девятью часами. И тело так и лежало там, на берегу озера. Убитую обнаружила утром ее знакомая. Она сегодня приехала на дачу. Пошла к ней, увидела, что калитка открыта. Она дошла до озера, там у них скамейка врыта. Место очень красивое. И нашла ее на берегу. Мертвой.

Миронов указал вперед. Забор. Крыша двухэтажной маленькой старой дачи. Они обошли ее. Там тоже стояла полицейская машина и сновали сотрудники уголовного розыска и эксперты. Прошли еще метров сто, открылось лесное озеро. Такое чудесное – темная вода, обрамленная хвойным бором. Глинистый берег. Скамейка, потемневшая от дождей, – два чурбачка и доска. С нее открывался великолепный вид на озеро. Среди деревьев виднелись крыши дачных домов.

А у скамейки – полно сотрудников полиции. Только нет желтой полицейской ленты, потому что место – простор и воля. Такое не огородишь.

Миронов провел Катю прямо к экспертам. И она увидела тело. Женщина лежала ничком. Она была одета просто, по-дачному: куртка, вытертые серые джинсы, старые кроссовки Nike. Катя еще не видела ее лица. Но ее поразили волосы женщины – густые, черные как смоль, блестящие. Одежда и волосы перепачканы глиной.

И вот эксперт осторожно повернул ее на бок.

– Афия Кофи Бадьянова-Асанте, – сказал Владимир Миронов. – Это ее имя. Ее вещи нашли в доме, сумку. Там права. Она приехала на своей машине.

Афия Кофи Бадьянова-Асанте…

Женщина была темнокожей. Ее лицо с тонкими точеными чертами поражало породистой красотой. Такой неповторимой особенной красотой обладают только женщины Африки.

– Она иностранка? – спросила Катя.

– Нет. Она не иностранка. Она гражданка России, хозяйка дачи. Ее знакомая, которая обнаружила тело, сказала нам, что ее отец был из Ганы, учился у нас здесь. А мать русская. Она давно построила эту дачу здесь, в научном кооперативе.

Афия Кофи выглядела лет на тридцать восемь. Катя не заметила крови ни на ее одежде, ни на лице.

– Дождь всю ночь лил. Дождь все смыл. – Миронов словно угадал ее мысли. – И кровь, и следы. Если таковые были. У нее черепно-мозговая травма. Ее ударили по голове чем-то тяжелым.

– И удар нанесли, когда тело было в положении лежа, – откликнулся эксперт, который надевал на кисти трупа пластиковые пакеты. – Очень сильный удар. Второго не потребовалось. Ей раскололи череп.

Катя тоже смотрела на руки убитой – темные тонкие пальцы и ногти, покрытые розовым прозрачным лаком. Идеальный маникюр. Но под ногтями – глина. Женщина царапала землю в агонии.

– Других повреждений вроде нет, – констатировал патологоанатом. – Но она же одета. Конкретно скажем уже при вскрытии. Ну все, мы забираем тело. Увозим.

Это он сказал не Миронову, а следователю. Катя, чье внимание было целиком поглощено ужасным зрелищем, лишь сейчас отвлеклась и увидела всех: и того же следователя, и сотрудников Солнечногорского УВД, и местное начальство. Миронов как раз подошел к начальнику УВД, тот что-то тихо ему приказывал. Миронов кивнул. Затем он повернул назад, оглянулся и кивнул незаметно Кате.

Тело Афии Кофи Бадьяновой-Асанте осторожно подняли, положили сначала на брезент, потом начали паковать в черный пластиковый мешок. Понесли от берега на руках – «Скорая» не могла сюда проехать, не увязнув в глине.

– Вы сейчас куда? – тихо спросила Катя, нагоняя Миронова, который явно звал ее с собой.

– Допрошу детально нашу единственную свидетельницу, ту, что тело нашла. Она ее приятельница давняя. Некая Журавлева Полина. С ней была истерика, когда мы приехали. Она так кричала. Все порывалась куда-то бежать, сводить с кем-то какие-то счеты.

– Какие счеты?

– Она утверждает, что знает, кто убил Афию. – Миронов повернул к даче за высоким синим забором.

Глава 7

Обвинение

Полина Журавлева поразила Катю своим видом. Ровесница Афии, она сейчас выглядела постаревшей лет на десять, нет… на тысячу лет. Растрепанные темные волосы, опухшее от слез лицо. Воплощение безграничного отчаяния и боли.

Она стояла в проеме калитки, распахнутой настежь, и словно ждала их. И этот проем калитки маленькой старой уютной подмосковной дачи, скрывающейся среди золотых кленов, яблонь и пламенеющих рябин, зиял, словно открытая рана.

– Я к нему ходила. Его нет. След простыл. Все заперто, – известила она их громко. – Но он был здесь вчера.

– Я же просил вас этого не делать, Полина, – сказал Владимир Миронов.

– Я не могу сидеть сложа руки, когда ее убили. Чего вы опять явились ко мне? Почему вы не ищете его? Не объявите его в розыск?

– Мне нужны от вас дополнительные сведения о вашей близкой подруге. – Миронов подошел к ней вплотную.

Катя держалась позади и пока не вмешивалась. Облик Журавлевой, внешне самой обычной молодой женщины, слегка полноватой, явно интеллигентной, ухоженной, не чурающейся моды (об этом говорила ее стильная спортивная одежда хороших марок), сейчас внушал тревогу. Угрозу. В мягких чертах ее округлого лица, женственного и миловидного, вместе с безысходностью, отчаянием и великой, почти физической болью читалась маниакальная решимость. На какие поступки?

– Пожалуйста, вам надо успокоиться. Ваши показания для нас чрезвычайно важны. Мы без них не можем двигаться дальше. А нам это необходимо. Вы понимаете?

– Да.

– Может, мы пройдем на участок и присядем?

– Нет. Разговаривайте здесь. Я должна оставаться тут.

Катя оглянулась – лесное озеро отсюда, от дачи Журавлевой, не разглядеть. Но зато видна проселочная дорога среди сосен. И поворот.

Она в своей калитке, как часовой. Чего она ждет?

— Как давно вы были знакомы с Афией? – спросил осторожно Миронов.

– Со школы. Мы вместе учились.

– А ваши матери, как вы сказали мне в прошлый раз…

– Они обе преподавали в Университете дружбы народов. В Лумумбе. Моя мама – русский язык для иностранцев. А Евгения Матвеевна, мама Афии – историю Африки и этнографию.

Журавлева отвечала четко, как автомат. И глядела не на них – мимо.

– И вы сейчас тоже преподаете в Университете дружбы народов?

– Да. Я преподаю в РУДН на подготовительном факультете филологию.

– А она где работала?

– Она искусствовед. Куратор в Музее Востока.

Катя вздрогнула. Как странно… Владимир Миронов объявился спустя столь долгое время, прошедшее с того памятного дела. И вот снова музей забрезжил. Совпадение ли это? Или наше с ним новое дело полно таких вот «странностей» и это совсем не случайно?

– Вы приехали на дачу сегодня утром? Вы договаривались с Афией? Вы знали, что она тоже на даче?

– Мы созванивались. У меня в субботу занятия. Она была свободна в выходные. Я, как приехала, сразу пошла к ней. А калитка открыта. И я решила, что она у озера на нашей скамейке. Так тихо, безлюдно по утрам. Слышно, как листья на воду падают.

– Но Афия приехала вчера. И, судя по всему, она пошла к озеру вечером где-то после восьми. Она и раньше так делала?

– Да. Она часто сидела там одна вечерами. Смотрела на луну. Как луна отражается в темной воде. Она сочиняла.

– Сочиняла? Что?

– Песни… или стихи… нет, это песни. Там всегда мелодия. На языке ашанти. Это ее второй родной язык, помимо русского. К народу ашанти принадлежал ее отец. И она научилась говорить на этом языке. У них поэтическая традиция… песни, гимны луне. Это так красиво. Полная импровизация. Ну, как рэгги Боба Марли. Очень разное и очень схожее одновременно.

– Ваши родители… их уже нет с вами? – спросила Катя.

– Тетя Женя умерла пять лет назад. Она Афию родила уже зрелой, после сорока. Отец Афии учился на медицинском факультете. Он должен был вернуться в Гану. Это бывший Золотой Берег. Он был племянником члена парламента и собирался реформировать систему здравоохранения. Тетя Женя не могла с ним поехать. Она была ученой, она всю себя отдавала университету. Они расстались. Отец Афии умер три года назад в Гане – они помогали Гвинее во время той страшной эпидемии… Эбола. Моя мама тоже умерла. Мы с Афией остались вдвоем. Она была мне сестрой.

– И каково иметь такую сестру? – снова спросила Катя.

– Это счастье. – Журавлева глянула на нее. – Это целый мир. Знаете, она сама все в себе искала – где одна ее половина, где другая. Она ведь была такой… ну, пекла блины на Масленицу. Такая мастерица! Таскала меня по всему Золотому кольцу. Зимой бегала на лыжах. Любила винегрет и селедку под шубой. А потом вдруг садилась и пела, что сочинила… луна, что смотрит на нас из воды, и лик ее светел, а кожа темна… Афия была особенной. Я всегда это знала. И он это знал. Это его к ней и привлекало. Распаляло его похоть.

– У Афии был мужчина? Мы сейчас не о нем говорим… О ком-то другом? – спросил Миронов.

– Время от времени бывали. Но не так все просто с этим такой женщине, как она. Здесь.

– Что вы хотите этим сказать?

– А то, что есть на самом деле. О чем стыдливо предпочитают умалчивать. О чем не говорят. Знаете, как на нее порой смотрели на улицах, в метро? Словно на чудного невиданного зверя. И все из-за ее внешности. Из-за ее темной кожи. И это при том, что африканцы, вообще темнокожие – они привычны и любимы – в кино, в музыке, на телеэкранах, в спорте. Но только не в быту. Бытовой расизм – вот что я имею в виду. – Журавлева повысила голос. – Только не говорите, что вы не знаете о таком явлении нашей жизни. Бытовой расизм. В метро – она мне говорила с усмешкой горькой – мужик в летах сразу встал, когда она села с ним рядом. И в магазинах во время шопинга порой она сталкивалась с тем, что продавщицы сначала говорили с ней как с иностранкой, а потом, когда узнавали, что она русская… только вот такая русская, с темной кожей, шептали за ее спиной «нарожали черт знает от кого». Это ее сопровождало всю жизнь со школы. Да что я не помню – в наше «счастливое советское детство» при совке тоже все так вот лгали, приукрашали, а за спиной шипели грязные расистские анекдоты про «отвалившийся хвост». Я дралась за нее тогда, в школе, когда только слышала такое в ее адрес. А сейчас как с этим бороться? Вон фильм сняли «Щелкунчик», где принца играет темнокожий актер. Так вал комментариев расистских в соцсетях от нашего великодушного доброго народа: мол, что это? Мол, хорошо, Гофман не дожил до такого позора, как «черный Щелкунчик». Когда такие откровенно расистские, фашистские комменты про «черного Щелкунчика», никто не возмущается из поборников скреп и духовности! Никто не осуждает. Стараются не замечать. Афия жила со всем этим. И сталкивалась постоянно. И это стало причиной ее смерти.

– Причиной смерти? – спросила Катя. – Вы постоянно говорите «он». Кто это?

Журавлева кивнула на соседние дома.

– Она его возбуждала. Он ее хотел. Он к ней клеился. Но это было грубо. Отвратительно. Он сам в душе расист. Но он хотел ее и злился при этом на себя. Она ведь красавица была. Вы ее видели. Царица ночи. А он домогался ее, как шлюху. Ну и схлопотал. И он осатанел. Это такая животная злоба… такая ненависть…

– Он ей угрожал? – спросил Миронов.

– Он слишком умный, чтобы угрожать, тем более при свидетелях. Но он при мне называл ее…

– Как?

– Черножопой. – В глазах Журавлевой сверкали слезы и бешенство. – Ее! Она знает четыре языка. Она всю себя посвятила музейной работе. Она интеллигент до мозга костей и потомок интеллигентов. В ней кровь вождей народа ашанти. А это род с пятисотлетней историей. А этот подонок называл ее черножопой. И в конце концов убил ее там, на озере.

– Вы обвиняете вашего соседа по даче в убийстве своей подруги? – спросил Миронов.

– Да. Да, да, да! А вы, полиция, слушаете мои обвинения. И толчете воду в ступе вместо того, чтобы объявить его в федеральный розыск. И думаете, я не знаю почему? Потому что он вам, возможно, не по зубам. У него связи. Покровители. Он из тех, кого вы предпочитаете не трогать, что бы они ни делали в последние годы – обольют ли выставку мочой, изобьют ли какого-то несогласного, явятся ли в кинотеатр срывать показ фильма. Вы их только пожурите легонько и отпустите – что я, не знаю, что ли? Это же на виду. Как полиция обходится с этими подонками сейчас. Ну, вроде ничего такого – подумаешь, облили картины мочой. Но это же из патриотических побуждений. А то, что они – фашисты… А кто тогда фашисты, если не они?! А вы – полиция – бездействуете. Вы забыли, что служите закону. Вы просто трусите. И ваше начальство трусит. И вот теперь – убийство. Афия поплатилась жизнью только за то, что не спала с этой расистской мразью. Что она единственная из всех – она, черная русская, в отличие от всех вас, белых русских, отважилась бросить прямо в глаза ему – этому подонку, что он фашист и что она его презирает и не боится.

В этот миг послышался шум мощного мотора. Из-за поворота показался громоздкий черный «Гелендваген». Глаза Полины Журавлевой расширились. Она оттолкнула с пути ошеломленную Катю и бросилась прямо наперерез сундуку на колесах, за рулем которого сидел мужчина.

Старший лейтенант Миронов ринулся за ней следом.

Глава 8

Ошейник

Черный джип резко затормозил – еще пара сантиметров, и он ударил бы Полину Журавлеву крылом.

– Сдурела, что ли?!

Катя, подбежавшая к машине, увидела за рулем мужчину – крепкого, на вид гораздо моложе Афии, бритоголового, с двойным подбородком и голубыми глазами – фарфоровыми, во взгляде что-то одновременно и младенческое, и холодное.

– Выходи из машины. Будь мужчиной. – Журавлева оперлась на капот. – Эй, вы, слушайте мои официальные обвинения. Я даю показания против него – я обвиняю его в убийстве моей подруги Афии Кофи Бадьяновой-Асанте.

Бритоголовый парень в джипе заморгал, высунулся из окна.

– Пьяная, что ли?

– Афию убили.

– Я… ты что несешь?!

– Выйдите из машины, – приказал Владимир Миронов. – Мы сотрудники полиции. Расследуем убийство вашей соседки Бадьяновой-Асанте. Назовите свое имя и фамилию.

– Прохоров Глеб. – Бритоголовый вышел из джипа. – А это… она убита?

– А то ты не знаешь. – Журавлева еле сдерживала себя. – Что ты строишь из себя?

– Заткнись ты! Скажите, чтобы она заткнулась.

– Это ты ее убил, урод! Фашист!

– Заткнись ты, либеральная шлюха!

– Твои дружки это писательнице Улицкой кричат. – Журавлева стиснула кулак. – Это не оскорбление, это комплимент из твоей поганой глотки. Думаешь, я не знаю, что у вас было с Афией? Она мне все рассказала. Ты ее домогался грязно. А она – не эти, ботва, хипстеры, которых вы лупите, когда вас ваши хозяева на них натравят. Афия умела дать отпор таким, как ты. И ты убил ее!

– Подождите, не кричите, – попросил Миронов Журавлеву. – Так он, Прохоров, ваш сосед по даче?

– Да. Чтоб он сгорел!

– Где вы живете? – спросил Миронов Прохорова.

Тот указал на дом за сплошным новым забором. Крыша строения из красного кирпича крыта металлочерепицей. На втором этаже в мансарде – большое окно. Дом добротный, хотя и наполовину невидимый, резко контрастирующий со старыми дачками-скворечниками научного поселка «Меридиан».

– Когда вы видели вашу соседку в последний раз? – задал новый вопрос Миронов.

– Давно. Я не помню. А что… она правда убита? Где?

– Скажи, скажи сам нам это. – Журавлева снова вмешалась. – Ты же не мог все так просто оставить. Ты снова начал к ней приставать. А когда она опять прогнала тебя, ты ее убил! А сейчас приехал взглянуть, что и как. Убийц всегда тянет на место преступления.

– Да заткнись ты, стерва! – заорал на Журавлеву Прохоров. – У нее не все дома, что вы ее слушаете! Она сама… это тебя она гнала, потому что ты как назойливая муха. Ты ее доставала своей болтовней! И она не знала, как тебя отшить. Она мне говорила, что вы… что ты…

Глеб Прохоров умолк, поняв что…

– А, так вы знакомы с вашей соседкой по даче гораздо ближе, чем кажется. В курсе таких вещей. – Катя решила вмешаться в этот крик на дороге.

Прохоров глянул на нее тяжело. И его лицо… оно дрогнуло, и на нем отразились замешательство, беспокойство и еще что-то… неуловимое, но крайне важное, что пока не поддавалось расшифровке. Катя поняла, что задела какую-то очень чувствительную струну этого типа. И еще она поняла, что он им лжет. И ложь скрыта в тех скудных косноязычных фразах, которые он так нехотя цедит. А что там, под этими фразами? Что под этой ложью?

Глеб Прохоров стоял, широко расставив ноги… в джинсах… в майке. Нет, не на дачной дороге перед ними. А на втором этаже своего загородного дома. И это было в июле. Жаркий, сладкий июль…

Три месяца назад.

Со второго этажа двор соседки был виден как на ладони. Грядки с клубникой. Кусты смородины. Клумба с оранжевыми настурциями. Солнце стояло в зените. И кругом было так тихо. Понедельник. Большинство соседей приезжали только на выходные. У Прохорова выпали свободные дни. И он пил, глушил пиво на даче, пялился в телик. Ждал звонков на мобильный. Но они не приходили. Время отпусков…

Он увидел соседку. Она шла к кустам смородины в купальнике. Купив недостроенный дом и занявшись его строительством и отделкой, Глеб Прохоров сначала думал, что его соседка иностранка. Или мигрантка. Потом он спросил в дачном магазине. И ему сказали. Про себя он отметил, что она… Афия… метиска, полукровка. И она была такой… Он никогда не видел прежде таких, как она. Он все чаще, когда бывал на даче, поднимался на второй этаж и тайком, как мальчишка, пялился на ее участок.

Афия шла мимо кустов черной смородины, и ее кожа… ее атласная темная кожа светилась, словно отражая солнечный свет. Вот она завела руки за спину и сняла бюстгальтер от купальника.

Прохоров отпрянул от окна. И ринулся за своим армейским полевым биноклем. Вернулся, припал к нему.

У нее была упругая грудь идеальной формы. Она вскинула руки вверх и потянулась. Как пантера.

Прохоров ощутил великий жар во всем теле. Стало даже больно. Никогда, никогда, никогда он не испытывал такого… вот такого… Как это назвать? Даже когда во второй день Нового года они завалились с приятелями в ночной клуб в Питере – это после крестного хода трезвенников, что проводился первого января, и им кликнули клич – надо поддержать, потому что народу-то маловато. Первого – кто трезвый? И там, в этой питерской дыре, вертевшаяся на шесте девка соскочила со сцены, уже совсем голая, после стриптиза, в одних серебряных бикини, и плюхнулась к нему на колени, заводя его, обнимая за шею, дыша сладкой малиной леденца. И он засунул в ее трусики на завязках свою руку с пятитысячной купюрой и ощутил, какая она влажная и горячая в промежности. Но даже тогда на пике он не испытывал такого жара… такого смятения, которое ощущал сейчас, подглядывая за этой черной… черной… черной…

Афия укрепила на старой яблоне шланг и надела насадку. Потом подошла к крану и открыла воду – импровизированный летний душ. Она вернулась и встала под прохладные струи воды. И сняла бикини.

Прохоров смотрел, как она моется. Как она моет себя. Орошает водой свое тело. Опустил бинокль. Прижал руку к низу живота, где расплывалось на джинсах влажное пятно. Если вот так, когда просто смотришь… то как же будет, когда с ней в постели… Как взрыв.

Он не находил себе места весь тот день. Он не пил пиво, не смотрел телик. Он не спал, не валялся на тахте среди стружек, недоделок ремонта. Он умирал.

И уже вечером часу в одиннадцатом, когда синие сумерки окутали дачи, пошел купаться на озеро. Бухнулся в воду, плавал, нырял. Плавал кролем на тот берег и обратно. Старался изнурить себя, чтобы устать. Чтобы уснуть дома бревном.

Из воды он увидел ее. Она появилась на берегу озера, когда взошла луна. И села на скамейку, врытую в землю. Первой мыслью Прохорова было – она знала, что он подглядывает за ней в бинокль. Поэтому и пришла, провоцируя, возбуждая его. Потом он решил, что нет – это совпадение. И какое! Сердце глухо билось. Он вышел на берег весь мокрый. Тоже голый, как и она там, на участке. Только в плавках.

– Добрый вечер.

– Вечер добрый. – Афия сидела на скамейке. Она оделась в короткие джинсовые шорты и простую белую майку. Прохоров не мог отвести взгляда от ее темных стройных ног. От ее груди – под майкой не было ничего. От ее лица – точеные черты. Высокие скулы. Глаза… какие у нее глаза, ресницы… боже…

– Как ваш ремонт? – спросила она дружелюбно.

– В процессе. Шумно да? Мешаю вам? – Он стоял перед ней, ощущая себя каким-то беззащитным – может, потому, что был мокрый, без одежды, и забыл, что надо полотенцем вытираться.

– Нет, что вы. Это же дача. Тут это нескончаемо.

– Не хотелось бы вас беспокоить, Афия.

– Знаете мое имя?

– Сказали в магазине. А я Глеб.

– Очень приятно. Добрые соседи – это подарок.

– Не пойдете купаться? – спросил он хрипло. Ему хотелось, чтобы она пошла в воду. И он бы тоже – снова. И они там вдвоем… и эта луна над ними…

– Нет, прохладно уже. А вы замерзли. Вас знобит.

Его била дрожь. Не от холода.

– Народа нет. Никто не купается. Понедельник. – Он нагнулся за полотенцем. – А в воскресенье все здесь, на озере. Поздно уже. Не надо вам тут быть так поздно одной. Я вас провожу домой.

Она удивленно подняла брови. И встала со скамейки. Они пошли рядом. Прохоров снова забыл про полотенце.

– Вы в отпуске здесь?

– Нет… то есть дни свободные. Выпали.

– А у меня неделя от отпуска.

– В магазине сказали – вы в музее работаете.

– Да. А вы любите музеи?

Прохоров молчал. Афия поглядывала на него искоса. Она была его старше. Гибкая, как тростник. Сильная. Чернокожая… Он все время повторял это про себя. Было что-то двойственное в том, какие эмоции вызвало в нем это слово – чернокожая… полукровка…

У ее калитки они распрощались в тот июльский вечер. И в ту ночь Прохоров глаз не сомкнул. А утром сел в машину и рванул в Солнечногорск. В самый дорогой винный магазин. Попросил у менеджера подобрать две бутылки красного – «классного, дорогого, самого лучшего, чтобы не стыдно было».

И день он этот не помнил совсем – все плыло как в тумане. И не подглядывал он за ней больше. А когда снова волшебные сумерки спустились с неба и все стало таким призрачным, таким романтичным – даже старый покосившийся сарай, оставшийся от прежних жильцов, даже разбитая дачная дорога, даже столбы с провисшими проводами и эти чертовы ласточки, ласточки, ласточки, что чертили небо, охотясь за мошками. Когда все стало таким неповторимым, уникальным, незабываемым, он побрился, надел чистую футболку, брюки цвета хаки, и не надел под них белья, как это делают в спецназе.

Он забрал бутылки и пошел к Афие. Она заметила его у калитки с крыльца. Спустилась, открыла, улыбаясь.

– Добрый вечер, Глеб.

– Вот… ну… вечер теплый. – Он путался в словах и робел и одновременно глядел на нее с вызовом. – Вот… тут у меня вино… вроде неплохое, сказали. Мы соседи… как-то надо отметить знакомство.

– Проходите, садитесь. – Она кивнула на дачный плетеный диванчик и стол под яблоней. – Вечер и правда чудесный. Я принесу фужеры.

Прохоров садиться не стал. Он достал из кармана защитных штанов швейцарский нож со штопором. И открыл обе бутылки. Афия вернулась с бокалами.

– О, какое вино. Бургундское… апелласьон. У вас тонкий вкус, Глеб.

– Не хвалите. Пока не попробовали. – Он смотрел на нее в упор.

Она отвела глаза. А он разлил вино по бокалам. Они выпили.

– Хорошее вино.

– Вы одна здесь?

– Одна. Подруга приезжала на свою дачу на выходные. Она славная, такая добрая. Но я устаю от нее смертельно. Надо постоянно разговаривать. Она не умеет молчать. Болтает, болтает…

– Я умею.

– Да? А что еще вы умеете?

– Многое.

Она улыбалась ему. А он сходил уже по ней с ума. Он ощущал аромат ее кожи.

– Вы спортом раньше занимались?

– Нет… так, ерунда. Качалка в клубе.

Она окинула его взглядом. Он налил им еще вина. И они снова выпили.

– Так чем вы занимаете в жизни?

– Так… разное. То то, то это.

– И многое умеете?

– Да.

– А что, например?

Прохоров поставил бокал с вином на дачный столик. Шагнул к ней, как в омут. И обнял ее за плечи.

– Я… все, что хочешь…

Она обернулась к нему. Что она думала?

– Все, что захочешь. – Он стиснул ее в объятиях. Нашел ее губы своими губами. Вот так в миг единый.

– Ты… да ты просто сумасшедший… дерзкий мальчишка, что ты делаешь? – Нет, она не гнала его, ее низкий мелодичный голос – как мед.

Одиночество ли было тому виной? Два бокала бургундского? Или он правда ей приглянулся? Или же она играла с ним в тот миг, как пантера?

– Ты… это… ты такая… не похожая ни на кого здесь. – Он бешено, страстно целовал ее шею, лицо, грудь. – Ты это… как из фильма… это… про рабов… про Африку… я пацаном смотрел… как черных… ну, это как вас, черных там всех… Как ошейники на шею вам…

Она напряглась. Она вся закаменела в его объятиях. Но еще не отталкивала его.

– Как вас там в цепях, в ошейниках… ошейник на такой шейке атласной. – Он бормотал уже бог весть что. – Как вас по лесу вели в рабство… и как плетьми вас… как били плетьми по этой вот твоей атласной коже… ох!

Она резко дернулась в его руках. Оттолкнула его – он как раз в этот безумный миг хотел вскинуть ее на руки. Но она с силой вырвалась из его объятий. И со всего размаха залепила ему пощечину.

Его лицо горело…

Оно горело даже здесь, сейчас, на этой осенней дачной дороге, где они, полиция, донимали его своими вопросами.

– Я не знаю, о чем вы говорите, – бросил Прохоров Кате отрывисто. – И по какому праву задерживаете меня.

– По праву расследования, – ответил ему Миронов. – Вы находились здесь на даче вчера?

– Нет. Вы же видите, я только что приехал.

– Мы этого не видим. Мы просто видим вас в вашей машине.

– Да не было меня здесь вчера!

– А где вы были вчера?

– Я… а какое вам дело?

– Вам лучше ответить, Прохоров.

– Да пошел ты… Чего ты ко мне вяжешься? – Прохоров шагнул к старлею. – Кто ты вообще здесь такой? Махнул ксивой… Ты вообще представляешь, с кем разговариваешь?

– Я представляю.

– Да тебя здесь через двадцать четыре часа не будет. Вышибут, если я… если мы…

– Если вы? – звонко, с ненавистью спросила Полина Журавлева. – Если вы свои связи подключите? Ну, давай, скажи нам, – что это за связи, кто ваши кураторы всемогущие. А мы, может, испугаемся, кондратий нас хватит. Скажи нам, кого бояться? Кто вас натравливает на людей? Кто заставляет гнилую мочу в банках копить перед походом на фотовыставку в музей?

Лицо Глеба Прохорова покрылось красными пятнами.

– Заткнись, ты, сука!

– Ты убил Афию! Вы посмотрите только на его рожу! Там же все написано!

– Ты на свою рожу глянь, стерва! У меня таких, как вы, – отсюда до Питера. И в очередь еще выстраиваются. На черта мне нужна была эта твоя Афия черножопа…

Прохоров глянул на Миронова, на Катю. И понял, что… слово не воробей.

Он рванул дверь джипа, плюхнулся за руль и дал газ, разворачивая машину. Явно собираясь покинуть их всех.

– Стой! – громко приказал Миронов.

Джип рванул с места. И все прибавлял скорость.

А Миронов рванул молнию на своей куртке, достал из кобуры табельный пистолет и с каменным, совершенно бесстрастным лицом, даже не целясь…

Выстрел!

С елей и сосен поселка «Меридиан» взметнулись галки, вопя, как проклятые.

Джип – пуля пробило правое заднее колесо – поехал юзом и на скорости едва не завалился в кювет.

Миронов, держа пистолет обеими руками, прошагал к нему, чуть не промаршировал.

– Выйди из машины. Руки на капот. Ну!

– Ты психованный? – Прохоров прохрипел это почти с изумлением.

– А ты думал, я церемониться с тобой буду? У меня дело об убийстве. Выходи из машины. Руки на капот. Или я выстрелю снова.

Прохоров вылез, повернулся, положил свои мощные руки на капот. Его ноздри раздувались. Но он молча снес и это унижение, и то, когда Миронов, подойдя и держа пистолет у его головы, обыскал его сзади. Ощупал всего.

– Пошел вперед до патрульной машины. В отделе встретишься со следователем. Давай, шевелись!

Прохоров зашагал по дачной дороге. Миронов шел за ним, опустив пистолет к земле.

Катя подумала про себя – да, этот парень… бывший красногорский участковый изменился. Он и раньше был отчаянным, но по-мальчишески. Немного даже по-детски. Но сейчас… Холодная бесстрастность, с которой он применил оружие, поражала. Он был похож на боевого робота в этот миг – Владимир Миронов в своих круглых модных очках и с манерами банковского клерка. Как в компьютерной игре… как в его обожаемой компьютерной игре…

Катя поняла, что не стоит недооценивать коллегу. И, несмотря на всю его внешнюю интеллигентность, на его пути лучше не вставать.

– Вот так с ним надо, – прошептала ей Полина Журавлева. – Давно пора. Речь не мальчика, но мужа…

– Полина, и вы тоже поедете с нами. Идемте, – кивнула ей Катя. – Следователь должен записать все, что вы рассказали в протокол. И мы напишем рапорты. Мы ведь тоже теперь слышали, как он назвал Афию.

Глава 9

Музей. Искусство и магия

Катя уехала из Солнечногорска, как только в дело вмешался следователь. Все это было очень небыстро – бесчисленные допросы после того, как патрульные привезли в УВД Прохорова и Журавлеву. Они с Мироновым написали рапорты о происшествии на дороге. Кроме того, Катя написала для следователя свой личный подробный рапорт о том, как она стала свидетельницей неподчинения Глеба Прохорова законным требованиям полиции и его попытке скрыться, в результате чего было правомерно применено табельное оружие. Катя написала этот рапорт от руки и поставила жирную точку. Она испытывала чувство удовлетворения. И вместе с тем…

Глеб Прохоров – убийца?

Развития событий предстояло ждать. Все утро понедельника в Главке Катя была как на иголках. Она доложила шефу пресс-центра о солнечногорских событиях. С самоубийством на станции – полный туман. Убийство в дачном поселке «Меридиан» раскрывают, расследуют. Уже задержали подозреваемого. Шеф выслушал с интересом.

– Убийство на национальной почве возможно? Так надо во все колокола бить. Занимайся только этим сейчас, – велел он великодушно. – Это должно стать сенсацией – в смысле раскрытия. И все вещи будем называть своими именами. Прямо, открыто. Без купюр.

Владимир Миронов позвонил в обед – с дороги. Он сказал, что едет в Главк, будет где-то через час. Что они со следователем еще вчера дозвонились в Музей Востока, где работала Афия. Там все впали в шок, когда узнали о ее гибели. Музей в понедельник закрыт для посетителей – выходной. Но Миронов договорился с ведущим куратором.

– Она встретит нас там. Я договорился с ней на три часа.

– Нас? Вы хотите, чтобы я пошла с вами в музей?

– Да. Было бы очень хорошо. Вы в таких вещах разбираетесь лучше меня, Катя. И это ведь совсем недалеко от ГУВД. Я вам позвоню, как буду на месте, вы спуститесь, и пойдем.

Они встретились в вестибюле Главка. Катя отметила, что Миронов для музея оделся официально, наверное, в свой лучший костюм. Они побрели пешком по Большой Никитской улице до Никитского бульвара, где располагался Музей Востока.

– Я вот думала, Володя, столько времени прошло, а у нас с вами дело снова коснулось музея, – заметила Катя.

– Ну, тогда я лишь по касательной к музейным делам прошел, как метеорит, – усмехнулся Миронов, оглядывая Никитскую улицу. – Зато сейчас хочу наверстать упущенное.

– Что там у вас по Прохорову? Приезжал кто-то в УВД права качать по поводу него?

– Приезжали. Вчера вечером. На нескольких машинах. А начальник УВД им сразу – убийство на национальной почве. Расизм. Они покрутились и быстренько так слиняли. Не хотят светиться. Это же не в кинотеатр заявиться, чтобы фильм срывать. Я худшего ожидал. А они сразу на попятный. Фактически бросили Прохорова. Я ждал, что они нам его алиби представят – мол, сорок сороков десятков тысяч его коллег и друзей видели его там-то и там-то, далеко от дач. Но нет. Поджали хвост, убрались.

– А сам Глеб Прохоров?

– Он замолчал. Отказался от показаний вообще. – Миронов сам умолк на секунду. – Я вчера наблюдал за ним в отделе. Он спросил, где убили Афию. Я сказал где – на скамейке у озера. И он как-то сразу… Что-то было у него с ней, это точно, Журавлева правду говорит. Что-то личное. И сейчас он… скорбит, что ли? Или переживает оттого, что убил ее? Если это он, конечно. Как можно вот так – грязно человека оскорблять и вместе с тем чувства испытывать?

– Можно, Володя. Вы жизнь плохо знаете. «Ненависть и любовь. Как можно их чувствовать вместе? Как – не знаю, а сам крестную муку терплю». Катулл, римский поэт.

Они свернули на бульвар и подошли к очень красивому большому желтому особняку с колоннадой – старой дворянской московской усадьбе, где располагался Музей Востока. Катя часто ходила мимо него. И каждый раз обращала внимание на красоту фасада. Но она не была в этом музее очень-очень давно.

– Куратор попросила нас зайти со служебного входа. – Миронов свернул в ворота. – Сегодня же выходной у них.

Они пересекли уютный музейный дворик, где во время «Ночи музеев» всегда располагается колоритный восточный базар с сувенирами, украшениями, книгами, альбомами, где в эту единственную ночь в году никто из музейщиков не спит, и все превращаются в веселых торговцев в цветных индийских сари и костюмах Ходжи Насреддина. Но сейчас дворик был пуст и тих. У служебного входа дежурил столь же тихий сотрудник. А женщина, встретившая их в фойе, облачилась в глубокий траур.

– Серафима Павловна Крыжовникова, старший куратор музея, – представилась она. – Это вы мне звонили?

– Я. – Миронов показал удостоверение. – Я расследую дело об убийстве Афии Бадьяновой-Асанте, вашей сотрудницы. А это моя коллега из ГУВД.

Серафима Крыжовникова – по возрасту ровесница Афии – была стройной брюнеткой с несколько тяжелыми классическими чертами лица. В черной водолазке и черных брюках. С агатовыми четками-ожерельем на шее. Очень стильная и крайне печальная.

– Мы все до сих пор отказываемся верить, – сказала она. – Я всех обзвонила, всех наших. Такое невосполнимое горе. Музей возьмет на себя ее похороны и расходы. Она была нашей коллегой, нашим соратником и другом. Мне даже говорить трудно, – она поднесла ладонь к лицу, – Афия была настоящий ученый, она обладала энциклопедическими знаниями в своей сфере. Редкий специалист. И она была очень светлый человек по жизни.

– Давно она работала в музее? – спросила Катя.

– Семь лет. Она сначала специализировалась по искусству Северной Африки и Ближнего Востока. У нас внушительная коллекция. Но мы все знали, что сердце Афии принадлежит другому предмету исследований.

– Какому?

– Западная Африка. Тропическая Африка. Вторая родина Афии. Ее отец был родом из Ганы.

– Да, нам об этом известно. А чем она занималась в последнее время здесь, в музее?

– Вы должны это сами увидеть. Эта выставка – гордость нашего музея, и она по-своему уникальна. Таких выставок здесь, в этих залах, до этого не проводилось никогда. Мы даже экспонатами не располагали. А тут такая коллекция!

– Коллекция?

– Из разных источников, но получилось единое целое. Мы готовили эту экспозицию почти полтора года. Нам помогали наши благотворители.

Серафима Крыжовникова повела их по анфиладе залов. И Катя поразилась – какой уютный и обстоятельный этот Музей Востока! Эхо их шагов отражается от витрин с персидскими коврами, средневековым оружием из Индии, доспехами самураев и бесценными вазами китайского фарфора…

– Какие отношения были у Афии с коллегами? – спросил Миронов. Самый тривиальный полицейский вопрос. Катю среди всего этого восточного волшебного великолепия он даже покоробил.

– Теплые. Дружеские. Деловые. Но это же музей.

– То есть?

– Споры неизбежны, – ответила Крыжовникова.

– Споры по поводу чего?

– Разный взгляд на разные события. На интерпретацию исторических фактов, на выводы, гипотезы, на происхождение артефактов. Все это выливалось в дискуссии на страницах нашего музейного научного журнала. Афия опубликовала в нем немало статей.

– А эта выставка, которую она готовила? – спросила Катя.

– Которую мы готовили. – Крыжовникова обернулась к ней.

– Как она называется?

– «Искусство и магия тропической Африки». Вот, пожалуйста, сюда, в эти залы. – Крыжовникова плавно повела рукой, указывая им путь в безлюдном музейном лабиринте.

– Но у вас же здесь Музей Востока.

– Да, но мы подумали, надо расширять границы, раздвигать горизонты. У нас в стране вообще такие выставки весьма редки. Проводилось несколько выставок из частных собраний в Музее частных коллекций. Но эту коллекцию предложили непосредственно нам, нашему музею. И мы решили, что грешно упускать такой шанс. Такие экспонаты.

– А кто вам предложил?

– Сразу несколько организаций, владельцев экспонатов и благотворительный фонд. И посольства, и частные коллекционеры. Их всех объединил фонд.

– Какой фонд?

– Фонд Романова.

– Кто-то из Романовых, потомков царя? – удивленно спросил Миронов.

– Фонд Валентина Романова – «Ассоциация инвесторов». При содействии комиссии по этнокультурному развитию и международным связям. А также при поддержке МИД. Дипломаты, бизнесмены, эксперты-консультанты, коллекционеры и посольства стран региона.

Катя слышала фамилию и имя Валентина Романова, его упоминали по телевизору, оно было на слуху в последнее время. Да и раньше. Всем знакома та история – та трагическая и героическая история, связанная с этим человеком, случившаяся много лет назад. Владимир Миронов о Романове слышал тоже. Он кивнул – понятно.

– А Афия?

– Она принимала самое деятельное участие в организации этой экспозиции. Это было ее любимое детище. Она столько сил этой выставке отдала.

– Выставка открыта для посетителей? – спросила Катя.

– Да, вот уже четыре месяца. Возможно, это несколько непривычно еще для нашего музея. Конечно, у экспозиции Рерихов или у выставки искусства Японии большая посещаемость. Но это редкая жемчужина в нашей большой музейной коллекции. И знатоки это ценят.

Они вошли в зал – небольшой, но тесно заставленный витринами и стендами, которые установили не только у стен, но и в центре зала. Катя ощутила слабый экзотический аромат, словно пропитавший здесь все. Низкий потолок, приглушенное освещение наверху и яркая подсветка витрин. А в витринах – фигуры, вырезанные из дерева, из кости. Вылепленные из глины. Отлитые из бронзы. Маски… Африканские маски…

– Вот это и есть истинный памятник Афие, – тихо произнесла Крыжовникова. – Кто же ее убил?

– Мы разбираемся, – ответил Миронов. – Задержали одного по подозрению. Фамилия Прохоров вам незнакома?

– Нет.

– А Журавлева?

– Полина? Это ее старая подруга еще со школы.

– Они были в хороших отношениях?

– Я не знаю. Наверное. А как же еще? Подруга приходила к ней сюда. Она преподает в Университете имени Лумумбы. У них были общие дела и насчет выставки тоже.

– Какие дела?

– Афия искала переводчика. Она сама говорит на одном из языков Ганы, Западной Африки. Но там же тьма языков, наречий. Она искала переводчика среди студентов университета. Есть вещи, которые не выразишь ни на английском, ни на французском. Только на местном языке. Чтобы глубже вникнуть в истинный смысл, который несет в себе каждый экспонат. Это же не только произведения искусства.

– А что еще? – спросила Катя, глядя на витрины.

– Есть и магические артефакты.

– Колдовские, что ли? – наивно спросил Миронов.

Серафима Крыжовникова усмехнулась.

– Можно сказать и так. Хотя Афию это раздражало. Она всегда несколько идеализировала Африку. Ну, как мы все в душе хотим видеть лишь светлые стороны места, где родились.

– Но Афия не родилась в Гане, насколько нам известно, – возразила Катя. – А она ездила туда?

– Ездила. И вернулась. Она прежде в основном путешествовала по Магрибу – Тунис, Марокко. Это была ее сфера деятельности вначале. И это туристические страны. Легко можно организовать тур. А Западная Африка – это другое. Она ездила в Гану к отцу. Но это было давно. И она особо не делилась своими впечатлениями.

– Ей там не понравилось? На ее второй родине? – прямо спросила Катя.

– Она не говорила об этом. Я же сказала – она старалась идеализировать Африку. И злилась, когда мы тут все взахлеб болтали о магии джу-джу, о фетишах, оберегах, которых немало здесь в витринах. Она, как ни странно, хотела, чтобы мы видели лишь культурную составляющую в этих редких и весьма любопытных экспонатах. Но мы отказывались смотреть так узко. Это же чудо. А ей казалось, что языческие аллюзии – они… примитивны. Даже оскорбительны.

– Оскорбительны?

– Она была крайне чувствительна в этом вопросе. Простите – я скажу прямо. Все, что касается цвета ее кожи и происхождения, Афию очень заботило. Хотя, уверяю вас, здесь, в этих стенах, никто никогда даже не…

– Скажите, а с кем-то из сотрудников музея она была особенно дружна? – перебила кураторшу Катя.

– Она общалась со всеми. Никого не выделяла.

– А мужчины? Приятели среди коллег?

– У нас в основном женское царство, – усмехнулась Серафима Крыжовникова. – За исключением нашего директора музея. Он очень ценил Афию как сотрудника. Как ученого.

– Она была не замужем, – заметил Миронов.

– Да. Я тоже не замужем. А какое это имеет сейчас значение?

Катя не нашлась, что ответить. И правда, какое?

Она шла мимо витрин. Фигурки, фигурки… Они влекли к себе. Маски, маски… они завораживали. От них было трудно отвести взгляд.

Женская фигурка с младенцем, вырезанная из эбенового дерева. Настоящая черная Мадонна. Нигерия.

Голова королевы. Из бронзы. Бенин.

Стул в виде крокодила. Мали.

Первопредок. Странная, причудливая, тревожная и какая-то нездешняя инопланетная скульптура. Получеловек-полунасекомое.

Мы все вышли из земли Африки… Наши корни там. Были ли мы муравьями или термитами, строителями дворцов и пирамид в саванне? Или бабочками, что живут один день…

– В традициях африканского искусства можно найти истоки авангарда. – Катя услышала голос Крыжовниковой у себя за спиной. – Африка влекла к себе Матисса, Пикассо, Модильяни и многих других. У нас же в африканском искусстве разбираются единицы. Поэтому научные работы Афии были так ценны для музея. Но она имела свой собственный взгляд на все это. Исключительно культурный аспект. А меня всегда интересовала подоплека создания всех этих артефактов.

– Подоплека? – Катя обернулась.

– Ритуальные магические особенности того или иного объекта искусства, выставленного здесь на всеобщее обозрение. Я настояла, чтобы в название выставки было добавлено слово «магия», хотя Афия противилась этому. Но как же? Это же целый пантеон богов, неизвестных нам. Джунгли, великий дождевой лес, алтарь природы. Желание человека задобрить одних богов и защититься от гнева других. Фетиши. Вот взгляните: птица-носорог, скульптура начала прошлого века. Гана. Золотой Берег. Но это символ плодородия. Женский символ. А это вот скульптура с Берега Слоновой Кости. – Крыжовникова указала на фигурку мужчины и женщины, изваянных с воздетыми руками. – Это древний ритуал вызывания дождя. У нас трубы прорвало в подвале музея, между прочим, как только эта фигурка очутилась здесь, на витрине.

– Серьезно? – спросил Миронов.

– Куда уж серьезнее. Такой потоп был.

Катя подошла к витрине в центре зала. На подставке – единственный экспонат. Катя смотрела на него. Какое странное чувство… Словно гроза собирается над лесом… Эта вещь… скульптура… Такой поразительный реализм в чертах. Даже страшный реализм и… эти глаза, выкрашенные белым, с темными бездонными зрачками…

И рот…

И этот ужасный шрам…

На витрине деревянная скульптура – голова человека в натуральную величину, вырезанная, выточенная с редким искусством из черного дерева. Поражали его глаза. И не только глаза.

Но лик темнокожего рассекал жуткий на вид шрам, словно по деревянному лицу ударили мачете или топором, пытаясь рассечь голову надвое, разрубить ее. Но крепкое дерево не поддалось, хотя оно было таким послушным в прошлом к резцу скульптора.

И еще одна вещь несказанно поразила Катю в этой словно отчлененной от тела лесного божества голове.

Она обернулась к Крыжовниковой, чтобы спросить ее об этом экспонате. Но Миронов успел задать свой вопрос первым:

– Так когда открылась выставка?

– Четыре месяца назад.

– И много народа присутствовало на открытии?

– Да, много. Был аншлаг.

– А кто? Не можете нам точно назвать?

– Мы снимали на видео открытие, – ответила Крыжовникова. – У нас есть на файле полный видеоотчет. Если хотите, можете взглянуть.

– Было бы неплохо.

– Пойдемте ко мне. Я найду флешку. – Она сделала приглашающий жест, уводя их из зала.

Катя последовала за ней. И на пороге оглянулась. Черный артефакт со шрамом смотрел им вслед.

Его рот… пасть… была открыта. Ухмылка… нет, что-то иное, что нельзя облечь в слова. Но почувствовать можно.

Только не ухмылка.

Что-то другое.

Кабинет Серафимы располагался в научном крыле. Просторный, уютнозахламленный. Огромное количество книг – на подоконнике, на стеллажах, на столах, заваленных рулонами бумаги, заставленных коробками. Среди всего этого милого сердцу научного безобразия приткнулись два ноутбука. Недопитая чашка кофе. Сумочка. Пудреница. Расшитые бисером кожаные марокканские туфли-бабуши с загнутыми носами. Множество фотографий в рамках. В вазе – букет увядших дачных астр.

Серафима открыла ящик стола, долго рылась в поисках флешки.

– Вот, – она наконец отыскала ее и подключила к ноутбуку, – сейчас увидите всех, кто был на открытии. Многих я, конечно, знаю, но некоторые гости и мне незнакомы.

На экране Катя увидела тот же самый музейный зал, но заполненный гостями, пришедшими на открытие выставки. Первая, на кого она обратила внимание, была, конечно, знаменитая Татьяна Метакса – зам генерального директора Музея Востока, которой Катя бесконечно восхищалась и о которой столько читала и слышала. Владимир Миронов Татьяну Метаксу тоже узнал. В ярких тибетских одеждах и украшениях, в своей знаменитой шапочке она выглядела потрясающе.

– И она была на открытии? – спросил Миронов. – Нам бы и с ней побеседовать.

– Татьяна Христофоровна сейчас в экспедиции в Бутане, – гордо ответила Серафима Крыжовникова. – Она ведет научные исследования. Вам придется подождать несколько недель до ее возвращения.

– А это кто рядом с ней? – спросила Катя.

– Это госпожа посол Республики Гана, а это вот его превосходительство посол Республики Камерун, – перечисляла Крыжовникова. – Рядом с ними Волков – бывший глава департамента Африки МИД. Он сам известный коллекционер и знаток африканского искусства. Это журналисты… А это Валентин Романов, глава фонда «Ассоциация инвесторов».

Катя узнала и Романова. Он же мелькал по телевизору. Мужчина лет пятидесяти. Со светлыми волосами, которые хорошо сохранились и если и поседели, то как-то незаметно для окружающих. Учитывая его геройское прошлое, он и выглядеть должен был как этакий супергерой – мускулистый и плечистый. Но он выглядел обычно. Черты лица твердые, во всем облике породистая интеллигентность. Катя поняла, что так привлекало к нему людей – не только та история со спасением детей из школы, захваченной террористами, но и его манера держаться просто и вместе с тем некая отстраненность, не холодная и не высокомерная, а свойственная скорее ученому, чем известному политику. Он был одет в хороший синий костюм и белую рубашку, и это все не выглядело дорогим, но шло ему, сидело на нем отлично.

Рядом с ним стоял очень красивый парень лет двадцати – шатен с ярко-синими глазами, похожий на прекрасного принца из сказки. В черных джинсах и черной байкерской куртке, он оживленно разговаривал с госпожой послом Республики Камерун и Афией, которая что-то объясняла, показывая на витрины с экспонатами. Кате показалось, что она и парня узнала, видела где-то его фото в интернете в статьях про Романова.

– Это его сын? – спросила она Крыжовникову.

– Да, тот, которого он усыновил тогда. Ну, помните, наверное, ту историю с террористами.

Парень в байкерской куртке держал за поручни инвалидное кресло. В кресле сидела девочка лет пятнадцати – с огромной головой и короткими ногами, недостающими до подножки. Она вертела своей огромной головой, и на лице ее появлялась гримаса. Потом она увидела африканскаую маску в витрине, явно испугалась ее вида. Занервничала, лицо ее исказилось. Синеглазый красавец наклонился к ней и что-то начал говорить, и девочка успокоилась. Глянула на него уже более осмысленно. А он извинился перед дамами, развернул кресло и покатил его к другой витрине, где были выставлены забавные фигурки животных.

– Это тоже дипломаты из МИД, но не знаю точно, кто именно. А это бизнесмены из Камеруна и Габона, они из числа наших дарителей, они приобретали и разыскивали для фонда предметы искусства, – перечисляла Крыжовникова, указывая на группу импозантных мужчин в дорогих костюмах – европейцев и африканцев, беседовавших между собой и обращавшихся к Романову. – Это их переводчик. И еще один переводчик.

– А это кто? – спросил Миронов, указывая на светловолосую девушку под тридцать в сером деловом костюме, с сумкой от Prada и в таких же дорогих туфлях на шпильке.

Девушка была стильная и носила модные круглые очки явно с простыми стеклами. Она не злоупотребляла косметикой, но ярко накрасила губы алым. Рядом с ней стояли два темнокожих джентльмена в безупречных костюмах с лондонской Бонд-стрит.

– Это Женя. Евгения Хохловская, – ответила Крыжовникова. – Она куратор выставки от фонда «Ассоциации инвесторов». Именно с ней мы контактировали все полтора года, когда готовили экспозицию. Она не то чтобы большой спец по Западной Африке, она занимается дизайном. Но она живо интересуется и африканским искусством, даже слушала курс лекций в парижском Музее искусства Африки. Так что нам она только помогала.

– Такая молодая, а уже бизнес-леди. – Миронов глядел на девушку одобрительно.

– Ну, между нами говоря, возможно, мы эту выставку, эти экспонаты и получили только благодаря ей, – заметила Крыжовникова. – Не подумайте, что я сплетничаю, но она родственница Романова, точнее, его приемного сына. Поэтому она работает в фонде. Родственные связи никто не отменит никогда. Они с Афией сблизились на почве подготовки выставки. Даже подружились. Афия говорила мне, что Женя – большая поклонница нашей Татьяны Христофоровны Метаксы. И это она настояла, чтобы фонд подарил эти бесценные экспонаты нам, Музею Востока, а не Пушкинскому музею частных коллекций. С них и так хватит.

На экране гости перемещались по залу. И вот к Евгении Хохловской и ее собеседникам, темнокожим джентльменам, подошел еще один человек в темном деловом костюме. Невысокий, рассеянный, немного забавный, чем-то очень похожий на актера Джека Лемонна.

– А это кто? – спросил Миронов.

– Это эксперт, консультант, его привлек фонд. Несколько наших экспонатов имеют очень длинную запутанную историю – как они попадали из Африки в Европу. А у этого эксперта связи с русским зарубежьем, тоже, кстати, родственные. И он сам много путешествовал по Африке. Он раньше занимался туристическим бизнесом. Его фамилия…

– Мещерский, – сказала Катя. – Это Сергей Мещерский.

Миронов глянул на нее. А Катя смотрела на Сережку Мещерского на экране ноутбука – своего давнего товарища и закадычного друга детства бывшего мужа. Да уж, по Африке он попутешествовал уж куда больше. И ей самой уже приходила в голову мысль, что надо бы ему позвонить и посоветоваться, когда у них дело такое наклевывается.

А тут на ловца и зверь.

Плюшевый.

Сережка Мещерский, надо же…

Глава 10

Гематома

– Сергей Мещерский нам поможет. Я его давно знаю, он мой друг. Я ему позвоню, – пообещала Катя, когда они с Владимиром Мироновым покинули Музей Востока.

– Он знал нашу жертву. – Миронов не выказывал особого энтузиазма.

– Афию многие знали. А Мещерский хорошо знает Африку, бывал там. Его и раньше приглашали консультантом, но не по африканским делам, а когда речь заходила о русском зарубежье. У него много родственников и знакомых – потомков эмигрантов первой волны после революции.

– Князья Мещерские? – Миронов смотрел на особняк Музея Востока. – А это вот бывшая усадьба Луниных, между прочим. А он там на видео такой…

– Рассеянный с улицы Бассейной. – Катя усмехнулась. – Пусть это вас не смущает. Сережка – человек сложный. Вы тоже непростой. Как вы там вчера на даче с пистолетом…

– Ну, хорошо, позвоните своему приятелю. Нам любая помощь в плюс.

И тут у Миронова самого зазвонил мобильный. Та самая нелюбезная и невозмутимая дама – патологоанатом из солнечногорского морга. Она сообщила, что заключение о вскрытии Афии Бадьяновой-Асанте готово.

– Я его пришлю вам по электронке. И официально – курьером.

– Что там? – спросил Миронов и включил громкую связь в телефоне, чтобы и Катя услышала.

– Закрытая черепно-мозговая травма. Удар единственный, большой силы, нанесен в затылочную область, когда тело находилось в положении лежа, – сухо чеканила патологоанатом. – Это и криминалисты при осмотре выявили, так что опровергать их я не буду. Все так и есть. Алкоголя, наркотиков в крови потерпевшей нет. Примерно за два часа до смерти она ужинала – я исследовала ее желудок. Курица, овощи. Судя по всему, убийца не входил с ней в контакт во время нападения. Следы борьбы отсутствуют. Так что экспертиза ДНК нам не поможет в будущем. Да, еще… у нее обширная гематома на спине. В области позвоночника практически между лопатками.

– Синяк? – переспросил Миронов. – Она, наверное, ударилась о скамейку, когда падала.

– Возможно. Но удар по голове ей был нанесен, когда она уже лежала. Я думаю, ее сбили с ног. Эта гематома… Знаете, в карате есть такой прием: сильный удар ногой при развороте. Я об этом подумала, когда читала отчет криминалистов и исследовала тело.

– Но по голове ее ударили не ногой?

– Нет. Был использован тяжелый предмет округлой формы. Возможно, камень. Или что-то металлическое, увесистое.

– На месте преступления предмет, которым ее убили, не нашли, – сказал Миронов Кате, когда разговор с патологоанатом завершился. – И камней никаких не нашли. Но там озеро, убийца мог все в воду бросить. Водолазов, что ли, вызывать? Так они камня не найдут в иле. И этот удар ногой в карате… Глеб Прохоров такой качок здоровый. Может, он и карате владеет. Ударил ее сначала ногой, а потом по голове.

Катя молчала.

– Не спросил у этой тетки из морга, как там судмедэкспертиза останков Полозовой продвигается. Но, судя по всему, никак. Пока отложили. Убийство важнее, чем самоубийство на станции – Миронов поправил свои модные очки. – Я тоже все вчерашний день наш вспоминаю. Вы сказали, как я там вчера с пушкой… Спасибо, что рапортом меня поддержали.

– Написала все, как было. А вы, Володя, действовали правильно. По обстоятельствам.

– А такие обстоятельства в этом научном поселке дачном – Журавлева ему «фашист!» А Прохоров ей – «либеральная шлюха!» И это соседи, Катя. Раньше из-за чего ссорились на дачах? Забор не так поставили, деревья чужой участок затеняют, песик лает, спать соседям мешает. А сейчас вот так. Кто бы сказал всем нам еще несколько лет назад, что мы доживем до такого? Словно мрак нас всех окутал. И никак не рассеется.

Они шли по бульвару.

– Вот жена от меня к матери уехала, потому что со мной жить невозможно, по ее словам, – продолжил свой монолог Миронов в неожиданном направлении, – что я дома все время в виртуале торчу. Игроман. Мол, бегу от реальности, видеоигры мне свет в окошке. Да, бегу я от реальности нашей и не скрываю этого. И многие, многие сейчас бегут от такой реальности. Кто куда. Кто пьет, кто колеса глотает. И среди полицейских тоже много таких беглецов. Что, мы не знаем, что ли? Потому что тошно смотреть на мир, каким он стал вокруг нас.

Катя молчала. Она проводила Миронова до метро. Вернулась в Главк и сразу же, не откладывая, решила позвонить Сергею Мещерскому.

А Владимир Миронов как только приехал в Солнечногорский УВД к вечеру, попросил в ИВС привести в кабинет для допросов Глеба Прохорова. И его привели. Угрюмый, он сел на привинченный стул.

– Вы когда-нибудь занимались карате или боевыми единоборствами?

– А что?

– Я вопрос вам задал, Прохоров.

– Единоборствами.

– Часто свои навыки на практике применяете? Когда в последний раз применили?

– А что это ты вдруг на вы со мной, старлей? Когда вчера из пушки палил, вроде на «ты» перешли. Или здесь все под запись у вас? Видеорегистратор работает. Поэтому все так цивильно?

– Поэтому.

– И убил бы меня вчера там?

– Ранил бы. Мне твои показания нужны по делу об убийстве. А мертвец не годен для допросов.

– Адвокат мне сегодня сказал – меня отпустят, как только срок задержания истечет.

– Я найду доказательства.

– Не найдешь, потому что их нет. – Прохоров глядел на него своими фарфоровыми голубыми глазами. – Так что я выйду скоро. И ты поосторожнее со мной.

– Или что? Дружков позовешь на подмогу? С арматурой, с кастетами на темной улице подстережете? Соратники бросили тебя.

– Можешь думать, что хочешь. Я тебе про себя и про нее ничего говорить не буду. – Прохоров умолк на секунду. – Это не твое дело, мент, как у меня с ней и что было. Я бы, может, ее на руках носил, если бы… Я тебе про другое скажу, и мне наплевать, что ты думаешь обо мне. Ее убили свои.

– То есть? Из музея, что ли, где она работала?

– Может, и из музея. Но свои и другие бывают.

– Какие другие?

– Черно… кожие.

Прохоров снова чуть не оговорился. Но удержался.

– Вы имеете в виду…

– Да, их самых. К ней кое-кто приезжал. Я видел.

– Кто?

– Ищи. – Прохоров криво усмехнулся. – Это ж работа твоя – искать. Это тебе не из табельного палить. А за пробитые колеса моей тачки с тебя мой адвокат по суду взыщет. Понял?

Глава 11

Зубы

Золотой Берег. Западная Африка

1932 г. Май

Таинственный незнакомец по имени Вилли Сибрук пошел на поправку на четвертый день. А уже на седьмой день встал с кровати и самостоятельно побрился, погрелся на солнце на раскладном стуле возле палатки и немного даже побродил по лагерю.

Сергей Мещерский наблюдал его как пациента и вынужден был признать, что более милого и дружелюбного собеседника в этих африканских джунглях он еще не встречал. Сибрук выразил горячую благодарность Мещерскому и Бенни Фитцрою за свое спасение и лечение. Но на все их вопросы отвечал вроде бы и весьма охотно, однако уклончиво. На прямой вопрос Бенни – где он путешествовал, в каких местах, Сибрук ответил, что заблудился в джунглях и попал к местным племенам, обитающим у подножия гор. Они удерживали его у себя несколько месяцев, пока он не заболел. Дальше он ничего не помнит, потому что был без памяти из-за сильного жара.

– Я пишу книгу, этнографическое исследование этих земель, – говорил он Сергею Мещерскому, когда они завтракали на свежем воздухе возле палатки. – Конечно, я не бог весть какой ученый, скорее дилетант-любитель, но все знаменитые путешественники были отчасти любителями, правда? И у меня есть своя область интересов.

– Какая же? – спрашивал Сибрука доктор Владимир Николаевич Унковский, приехавший на лесозаготовки с новой большой партией лекарств и медикаментов для снабжения полевого госпиталя.

– Этот лес и его тайны, – улыбался Сибрук, изящным жестом показывая на окружавшие просеку джунгли. – Деревья, люди, боги, звери, духи. Хочу написать книгу обо всем этом. Такую, которая еще не была написана. О том, о чем умалчивали до сих пор.

– О чем же умалчивали? – настойчиво спрашивал доктор Унковский.

«Знаете, Сережа, этот ваш спасенный… что-то не нравится он мне, – объявил Унковский Мещерскому в первый же день приезда после того, как сам по просьбе Мещерского осмотрел пациента. – И не в плане диагноза. Диагноз вы правильно ему поставили – семидневная лихорадка, финиковая болезнь. Сильный жар. Боли в суставах, мышцах и костях. Поэтому он так странно двигался на кровати в ночь, когда вы его нашли. И лечили вы его правильно. Он не нравится мне, потому что он… не знаю, как сказать. Он не производит впечатление безумца. Напротив. Все его суждения так логичны, так рациональны. Такой улыбчивый тип. Даже симпатичный. Он бороду сбрил – эти его усики щегольские. Я не психиатр, конечно. Но в нем все же есть что-то… ненормальное. И это не душевная болезнь. Это что-то тлетворное. От чего мне лично хочется держаться подальше».

«Вы, наверное, что-то в клубе о нем слышали в Аккре, – отвечал на это Мещерский. – Бенни тоже слышал. Сказал, что этот Сибрук – оккультист. Но он мой пациент, Владимир Николаевич».

«Большая часть окккультистов – просто мошенники, очковтиратели. Цирковые трюки и всегда напоказ. Но этот человек другой. Вы за эти дни, Сережа, не замечали за ним чего-то необычного?»

Мещерский покачал головой – нет. Он не стал упоминать Унковскому о странных фразах Сибрука в ту ночь, когда они нашли его. Он списал все это на бред, горячку. Он лишь отметил, что Сибрук вызывает у Унковского – человека, весьма приземленного, толстокожего и язвительного – сложные чувства, где превалируют осторожность и… страх? Но когда знаменитый на всю Африку, описанный в поэме Саши Черного русский доктор Унковский кого-то или чего-то боялся?

А вот великан-фельдшер Ахилл и точно боялся Вилли Сибрука. Мещерский вынужден был это признать, потому что сам видел реакцию Ахилла. Тот словно опасался прикоснуться к пациенту. И дело было не в страхе заразиться финиковой болезнью – она не опасна при контакте. Ахилл даже близко не желал подходить к Сибруку. И делал это с видимым усилием, когда они с Мещерским осматривали его. При этом он постоянно держался левой рукой за амулет в виде выточенной из дерева куриной лапы, висящий у него на шее. Еще больший страх Ахиллу почему-то внушал лесной божок – та самая голова, вырезанная из цельного куска черного дерева, обнаруженная Бенни в мешке Сибрука. Эту статуэтку они сразу же хотели вернуть Сибруку, как только он пришел в сознание. Но он лишь улыбнулся слабо и махнул рукой – ах, оставьте господа. Я понимаю, почему вы рылись в моих вещах. Черная голова, как окрестил ее про себя Мещерский, с тех пор и стояла в палатке на раскладном столике. Ахилл к этому столику даже не приближался.

А вот Бенни Фитцрой часто рассматривал статуэтку. Мещерский помнил и его первую реакцию, когда они только развернули ту грязную тряпку, в которую голова была завернута. На мужественном лице Бенни тогда была такая гримаса…

– Ты только взгляни на это, – прошептал тогда Бенни Фитцрой, он дотронулся до белых, местами пожелтевших зубов статуи. – Это же человеческие зубы.

Да, это были человеческие зубы, у кого-то вырванные – у живого или мертвеца – и старательно и аккуратно вживленные в черную древесину с помощью…

– Никакой проволоки нет. – Бенни осматривал рот… нет, ощеренную в оскале пасть Черной головы. – Как же их прикрепили? Клей какой-то, наверное, растительный. А это видишь, детка? Знаешь, что это такое?

Мещерский кивнул и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Потому что эти человеческие зубы статуи у черных деревянных десен были вымазаны бурым. И это бурое – не что иное, как засохшая кровь. Словно эта Черная голова… этот лесной бог ел… или его кормили мясом.

– Это какой-то ритуал, Бенни, – сказал он тогда. – Мало ли какие ритуалы у этих лесных племен, имен которых мы даже не знаем.

– Что это за дрянь? – брезгливо спросил Бенни Фитцрой у Вилли Сибрука, как только тот встал с койки.

И указал на Черную голову.

– Это большая редкость. Уникальная вещь. – Сибрук щурился на яркое солнце. – Я еще не решил, что с ней делать. Возможно, это станет моим подарком.

Этот разговор состоялся и как-то сразу выветрился из памяти. Потому что работы подвалило. Лихорадка в лагере пошла на убыль. Больничные палатки опустели, рабочие потихоньку возвращались на лесозаготовку. И просека, которую они прорубали в этих девственных лесах, ползла все дальше в джунгли. Они вгрызались в тело леса, как в зеленый пирог. Стучали топоры, визжали пилы. Лесорубы валили огромные комбретовые деревья, фикусы, пальмы. Все это не представляло особой ценности на рынке древесины и шло на дрова (как будто Африке нужно столько же дров, сколько и северу). Толстые стволы, падая под ударами топоров, ломали, губили пышный подлесок – весь этот первый ярус, где царствовали папоротники, бананы и лианы и было душно и сумрачно даже днем. И все это гнило, покрывалось мхом, пока снова не появлялись рабочие с волокушами и не растаскивали мусор, расчищая место для будущих плантаций. Сергею Мещерскому больно было смотреть, как гибнет этот великий девственный лес. Как сокрушаются его слава и сила. Как лесорубы в поисках ценных пород древесины добираются до красного и черного дерева, срубая все под корень на своем пути, как рушатся огромные деревья с величавыми и загадочными именами – дальбергия конвайн, дерево миботу, боконге, венге.

– Какое же это варварство! – сетовал и доктор Унковский. – И не надо убеждать себя, Сережа, что мы в этом не участвуем. Что мы врачи, нанятый персонал здесь, в колониях, и мы просто лечим тут людей. Нет, мы такие же варвары. Мы тоже лесорубы. Мы все здесь грабители и захватчики. Это разграбление. Нельзя разрушить то, что сохранялось столетия, тысячелетия нетронутым, и сказать – вот мы расчистили место и несем сюда свет цивилизации. Мы все изменим, преобразуем, сделаем привычным, удобным, прогрессивным – в нашем понимании. В Африке, Сережа, эти наши белые штучки не пройдут. Этот лес… он еще посчитается с нами. Он отплатит нам так, что мало не покажется. Увы…

Доктор Унковский уехал: его ждали с консультациями на других лесозаготовках, плантациях, селениях. И они остались одни. Но Вилли Сибрук пока не выказывал желания покинуть их и вернуться в Аккру – колониальную столицу Золотого Берега. Мещерский тоже пока не мог отпустить его: пациент нуждался в наблюдении еще несколько дней. Финиковая болезнь подвержена рецидивам.

Однажды вечером они сидели у костра, когда солнце уже зашло и работы прекратились. Полог больничной палатки был откинут. Мещерский стерилизовал шприцы в автоклаве на спиртовке.

– Бенни, я должен сделать тебе инъекцию. Ты совсем забросил таблетки. Не хочешь пилюли, будем колоться, – сказал он голосом строгого доктора.

Бенни пытался завести патефон – все ту же пластинку с фокстротом. Начал расстегивать пуговицы своей рубашки. Потом просто сдернул ее через голову. Повернулся к Мещерскому.

– Тебе нравится меня колоть, детка. Ну, истязай меня, эскулап.

Мещерский смотрел на его торс. Мускулы, сплошные несокрушимые мускулы. Бенни Фитцрой был великолепно сложен. Мещерский взял шприц и подошел к нему. Протер тампоном со спиртом предплечье. Бицепсы. Сколько же силы в Бенни Фитцрое, сколько энергии и красоты. На груди Бенни ниже татуировки – старый шрам, след от немецкого штыка, полученный в битве при Махива. И на боку – шрам, след от копья воинов массаи, там же, в битве при Махива. Мещерский сделал укол.

Вилли Сибрук наблюдал за ними через откинутый полог палатки.

Мещерский начал аккуратно убирать лекарства и шприцы. А Бенни, как был без рубашки, вернулся к костру и сел на раскладной стул напротив Сибрука. Мещерский слышал, как тот негромко спросил его:

– Больно было? – И усмехнулся. – Если вашему другу нравится делать вам инъекции, то вам, Бенни, нравится, когда он это делает с вами. Что-то не осознанное, да? Но порой причиняющее беспокойство и… радость? Нет? У меня за эти дни сложилось впечатление, что вы очень привязаны другу к другу.

– Да. И что вам до этого? – спросил Бенни Фитцрой.

– Ну, мне всегда было любопытно, что мужчины… нет, какой-то конкретный мужчина готов сделать… на что он готов пойти, на какие жертвы ради дружбы. Ради другого мужчины, своего товарища.

– Вы такой любопытный человек, Вилли?

– Да. Но кроме шуток. На что вы готовы пойти ради своего друга? Чем пожертвовать?

– Ну, если бы мы с ним влюбились в одну леди, я бы, пожалуй… уступил бы ее ему. Самоустранился. И сплясал на его свадьбе. Такая жертва сгодится?

Вилли Сибрук тихо рассмеялся и кивнул.

Сергей Мещерский слышал этот разговор. Он вышел из палатки. И подошел к патефону, начал вертеть ручку. Puttin on the Ritz. Это даже забавно… Бенни, оказывается, готов на жертвы ради него.

И в этот момент они услышали громкие крики со стороны навесов, где спали рабочие.

Шум. Голоса. Дикая тревога. Ужас.

Бенни Фитцрой вскочил на ноги, достал из кобуры свой «уэбли-скотт». Сергей Мещерский, как всегда, растерялся – снова лесные туземцы, которых они в прошлый раз даже не видели? Но сейчас не звучало никаких тамтамов.

Черный густой лес окружал их со всех сторон, и лишь пламя костров сдерживало тьму…

Они пошли на крик. Бенни с обнаженным торсом шел впереди – спокойно, со всем своим хладнокровием. Мещерский и Сибрук держались за ним – не надо, чтобы рабочие поняли, что и они тоже встревожены.

В свете костра и зажженных факелов они увидели, на что именно указывают рабочие. Это было дерево – совсем рядом с навесами. Комбретовое дерево. На одном из его нижних суков что-то висело. Словно игрушка на рождественской елке в дни детства Мещерского в России.

Но это была не игрушка.

В свете факелов Мещерский с содроганием увидел, что это нечто красное и белое… кость… ошметки плоти и… кровь…

Это была нижняя челюсть человека, выдранная из черепа и лишенная зубов.

Они ошарашенно смотрели на комбретовое дерево.

– Совсем свежий. – Бенни отнял у одного из рабочих палку, которой тот вооружился, и поддел страшную находку, сбросил ее на землю.

Рабочие в панике отпрянули назад.

– Этого не было, когда они ужинали. Это появилось только что. – Бенни внимательно оглядывал дерево и другие деревья и лес позади навесов. – Кто-то тайком пробрался в лагерь не далее как полчаса назад. Залез на дерево и повесил это на сук. Наши лесные невидимки? Вы что-то видели? – спросил он рабочих.

Те мотали головами, пятились, жались поближе к костру.

– Вас предупреждают, – сказал Вилли Сибрук.

– Кто? – спросил Мещерский.

– Они. Лес. Пока вас только предупреждают, чтобы вы не заходили дальше. А лучше бы совсем ушли отсюда. Будут и другие предупреждения.

– Похороните это, – приказал Бенни Фитцрой рабочим, указывая на вырванную человеческую челюсть, лишенную кожи и зубов и словно обглоданную.

Но никто из рабочих не хотел касаться жутких костей.

– Я сказал взять лопату и похоронить! – заорал Бенни и выстрелил из своего револьвера в воздух. – Ну! Остолбенели, что ли! Взять лопату! Похоронить!

Двое рабочих побежали за лопатами. Похороны состоялись за пределами лагеря на опушке. Они присутствовали все, словно неизвестный покойник (а человек, у которого вырвали челюсть, уж точно не жилец) был им всем близок и дорог. Пока рабочие копали ямку, Бенни стоял со своим револьвером на страже, озирая черные глухие молчаливые джунгли – ни криков ночных птиц, ни песен древесных лягушек, ничего.

Тишина.

Тьма.

Эта непроглядная тьма снилась Сергею Мещерскому той ночью. Крутилась, крутилась, крутилась черная пластинка под иглой патефона. И они все на ней, словно игрушечные фигурки, вырезанные из костей. Он проснулся в палатке от шума. Постель Бенни снова была пуста – тот даже и не ложился. Дежурил всю ночь по лагерю.

Спозаранку у административной палатки выстроилась длинная очередь рабочих, пожелавших немедленно получить расчет и свалить с лесозаготовок. Бенни Фитцрой стоял и мрачно созерцал эту новую напасть.

– Они уходят, да? – спросил Мещерский. – Они бегут. Сначала болезни, а теперь эта штука ужасная.

– Наймем других. – Бенни закусил губу. – В Африке всегда так, детка. Не надо этому поддаваться. Этот наш пришелец… этот Сибрук, он вдруг тоже засобирался. Уходит вместе с рабочими. Он сказал мне… короче, у него мозги набекрень, детка. Не слушай его особо. Он ждал, когда ты проснешься. Хочет и с тобой попрощаться.

В больничной палатке Вилли Сибрук собирал свой рюкзак.

– Вы нас покидаете? – спросил Мещерский с порога.

– Да. Время настало возвращаться к цивилизации. Я говорил вам, я хочу написать книгу о своем путешествии. И издать ее. Я должен успеть в Аккру на пароход. Я и так задержался. Хочу от всего сердца поблагодарить вас, Серж, за все, что вы сделали для меня. Вы замечательный врач. И я никогда не забуду того, как вы спасли меня здесь, в этом лесу. Я хочу сделать вам прощальный подарок. – Сибрук повернулся и указал на голову из черного дерева с человеческими зубами, что так и стояла на раскладном столике. – Этот артефакт, я хочу подарить его вам, Серж. Это очень ценная вещь. Редкая. Ей несколько веков. Здесь еще не было англичан, а были португальцы, но на Золотом Берегу этому артефакту уже поклонялись все местные племена. Это произведение искусства – да вы и сами видите, какова работа. Это стоит больших денег. В Европе, если захотите продать, антиквары вам дадут хорошую цену. Это мой подарок вам за мою спасенную вами жизнь.

– Нет, я не могу это принять, Вилли, что вы!

– Это мой подарок вам, Серж. – Вилли Сибрук взял его за руку и настойчиво заглянул в глаза. – От чистого сердца. От моего сердца.

Он забрал свой рюкзак и закинул его за спину. Улыбнулся Мещерскому. И покинул палатку.

Мещерский прошелся по палатке. Глянул на фотографию матери, княгини Веры Николаевны – а ты бы как на моем месте поступила, мама? Напишу тебе письмо. Расскажу, что у нас тут, на золотых берегах.

И в этот миг в палатку, словно буря, ворвался фельдшер Ахилл. Он бросил взгляд на раскладной столик с Черной головой, всплеснул своими могучими руками и заорал Мещерскому прямо в лицо:

– Он уходить! А это оставлять здесь!

– Ахилл, не кричи, он мне это подарил.

– Подарить? Вам? Вы это брать сейчас и бежать за ним! Отдавать!

– Ахилл, не глупи. Ты фельдшер, ты медик.

– Я медик, – громыхал Ахилл. – А вы, Серж Серже, не понимать! Я говорить вам – вы брать это и бежать за ним, отдавать! Сейчас!

– Сам возьми и беги, отдай, раз тебя этот божок так пугает.

– Я нет, я никогда… никогда не брать это в руки! Вы – брать и отдавать!

– Ахилл, ради бога, у меня от тебя мигрень. Нельзя быть таким суеверным трусом.

– Да, я бояться. А вы не понимать. Вы дурак!

– Что?

– Дурак! – завопил Ахилл. – Он вас обманывать! Он, этот страшный человек, не мочь так просто это бросать! Только отдать! Кому-то. И он отдать вам! А вы взять, как дурак! Они… из леса потому не убивать его, не есть, потому что он сам… он сам такой, как они! Людоед! И у него быть это с собой! Они бояться это! Они приносить его сюда нам, в лагерь, вместе с это в его мешке! Они избавляться от это! И он отдать это вам! Мы все пропасть здесь!

– Что за истерика? – В палатку вошел невозмутимый Бенни Фитцрой.

– Ахилл до смерти боится нашей Черной головы, которую Сибрук мне подарил. Ахилл же назвал его почему-то людоедом. – Мещерский покачал головой. – Ахилл, мне стыдно за тебя.

– А мне не стыдно. – Ахилл с отвращением пялился на артефакт. – Мистер Бенни, вы родиться в Африка. Мне вам объяснять? Тоже?

– Да брось ты, Ахилл. – Бенни Фитцрой потянулся, как леопард, всеми своими накаченными мускулами. – Я тебе бренди плесну. Выпей и умолкни.

Он достал из походного шкафчика бутылку, налил в стакан на три пальца. И протянул стакан испуганному, встревоженному великану-фельдшеру, словно плачущему ребенку, которому дают сладкий сироп, чтобы утихомирить.

Глава 12

Артефакт

«Конечно, Катюша, помогу, чем смогу. Так когда мы встречаемся?»

Это сказал Сергей Мещерский Кате в ответ на ее звонок и сбивчивый рассказ о событиях последних дней. Катя предложила встретиться завтра в десять в кафе «Кофемания» на Никитской – напротив ГУВД – и вместе снова отправиться в Музей Востока, благо он по вторникам открыт для посетителей.

На следующее утро она вылетела пулей из Главка, перебежала Большую Никитскую и направилась к Консерватории, во флигеле которой располагалось столь любимое ею кафе (оно всегда было популярным, но громкую славу на всю страну приобрело после знаменитой драки – кстати, тоже на национальной почве, – которую устроила парочка сермяжных футболистов, загремевших впоследствии в Бутырку).

Чинный зал «Кофемании», отделанный темным деревом. Тихое жужжание многочисленных посетителей за столиками. Катя любила это кафе. И не могла взять в толк: какие драки здесь, какое хулиганство, тем более на национальной почве?

Сергей Мещерский уже ждал ее за столиком у окна.

– Привет. Прости, что опоздала.

– Привет.

Он смотрел на нее, поставив подбородок на сцепленные ладони, уперев локти в стол. А Катя думала: сколько же они не виделись? Полгода? Больше?

– Сереженька, я… у нас такое дело… убийство…

– Подожди, дай на тебя посмотреть.

– Ну, смотри.

Катя сложила руки на коленях. Потом повернула голову в профиль.

– Так лучше?

Мещерский молчал. Мой друг, мой старый товарищ, дорогой мой человек… Столько есть что сказать тебе. Столько мы не виделись с тобой. И вот дурачимся, как дети. Катя быстро глянула на Мещерского. Он опустил глаза. Подошел официант. Они заказали кофе.

Катя решила сама прервать эту лирическую паузу и начала снова тихонько, подробно, с жаром рассказывать, что же «у них стряслось». Мещерский слушал, не перебивая.

– Ты когда из Африки вернулся? – спросила она, потому что он все молчал.

– Шесть месяцев назад.

– А потом тебя пригласили экспертом-консультантом по этому делу – коллекция, фонд Романова, Музей Востока, да?

– Не по коллекции. Только по одному единственному артефакту.

– Сережа…

– Что?

– А какая она – Африка?

Мещерский сел прямо. Какая она… Если закрыть глаза… Но хочется видеть Катю сейчас – такая она яркая, взволнованная, розовая, оживленная, рада встрече… Но если все же глаза закрыть…

Красная пыль, что окутывает вас с ног до головы, как только вы сворачиваете с асфальта на проселок. Тауншипы вдоль шоссе из Йоханнесбурга в Кейптаун – целые города хижин из ржавого железа, картона и глины. Мыс Доброй Надежды – настоящий край земли, и кафе на этом краю под парусиновыми зонтами от солнца. И лавочка, где сидит темнокожий старик и играет на банджо, продавая дешевые украшения из пренита и красной яшмы. Тенистые улочки Кейптауна, дома, выкрашенные так ярко и разноцветно, как перья попугая, с резными балконами на вторых этажах, с которых свистят, машут призывно руками, хохочут белозубые парни. Паб в Стелленбош, где горстка африканеров со слезами на глазах поет песни про бурскую войну, и другие пабы, где танцуют под регги и джаз. Прекрасные темнокожие женщины, очищающие бататы от грязи и апельсины от кожуры, дети с глазами ангелов, одетые в пестрое тряпье. Волшебное священное дерево макоре – африканская черешня, все еще встречающаяся в лесах далеко на севере, ближе к экватору. И баобабы – как привидения на пустынных равнинах. Замшевые валенки-угги, что продаются во всех придорожных супермаркетах, жаренная на закопченных сковородах саранча – уличное лакомство. Целые реки человеческого дерьма из разрушенной канализации, струящиеся по землям Зимбабве, впадающие в Лимпопо. Буш – пыльная, поросшая редкой травой и густым кустарником великая африканская плешь. И харизматичный невозмутимый рейнджер из сафари парка Гондвана – потомок буров по имени Клаус ван Баастенвандейклюфтгааанза, выпрыгивающий из зеленого «Лендровера», потому что его достали назойливые вопросы писклявой туристки: «А где же лев?» Как встарь берущий в руки винтовку классный красивый мужик, отправляющийся на поиски этого чертова льва по следам – и в буш, и к реке, к водопою. Ночь в буше, когда лишь Плеяды звезд над головой и глаза, очи, зенки горящие – там, и там, и вон там. И голоса дикой ночи. И как апофеоз – рев того самого льва, которого так искали и жаждали видеть днем на сафари, а он явился сам, незваный, из тьмы, повергая ищущих его в священный ужас. Так что все сразу уронили свои смартфоны на пол «Лендровера». И мгновенно притихли.

– Катя, надо увидеть самой. Туда надо ехать.

Катя кивнула – иного ответа от Сережки она и не ожидала. Они допили кофе и пошли в Музей Востока. На этот раз попали внутрь через главный вход и даже приобрели билеты. А потом Катя показала удостоверение охраннику на входе и попросила позвать Серафиму Крыжовникову – ведущего куратора, потому что они явились по делу об убийстве сотрудницы музея.

Но на зов явилась не Серафима, а полная женщина далеко за пятьдесят, одетая в яркое платье из цветного китайского атласа, немного манерная и весьма словоохотливая.

– Крыжовниковой сегодня нет, она занимается организацией похорон, – сообщила она. – Но нас всех предупредили, что полиция может вернуться. Я Надежда Викторовна Меер, куратор. Ах, я вас помню, вы были у нас как приглашенный эксперт. – Она смотрела на Мещерского. – А теперь что же, и полиция вас привлекла тоже?

– Убийство – это всегда очень серьезно, – ответил Мещерский сдержанно. – Катя, ну что мы будем смотреть?

– Выставку. Опять, – объявила Катя. – А ты мне по ходу кое-что пояснишь. Надежда Викторовна, проводите нас в африканский зал.

Они снова пошли через анфиладу музея.

– Жаль, что Крыжовниковой нет, – заметила Катя. – А когда похороны?

– Завтра, – ответила куратор. – Мы все пойдем. Это наш долг.

– Вы хорошо знали Афию?

– Нет. Не очень. Я занимаюсь искусством народов Сибири и Дальнего Востока. У нас далекие сферы интересов. Но я никогда бы не стала лицемерить, как…

– Как кто?

– Как наша Серафима, – тихо голосом сплетницы заявила куратор. – Конечно, это прекрасно, что она так озаботилась организацией похорон. Кто-то должен был все это взять на себя. Но Афия Кофи… она бы не желала такого для себя. Такого вот организатора. Такой лицемерной заботы.

– Почему?

– Когда человек – твой тайный враг, разве его приглашают на похороны?

– Серафима и Афия враждовали?

– Не открыто. Мы же все здесь интеллигентные люди. Научная среда. О, тот еще гадюшник. – Куратор Меер усмехнулась. – Они соперничали. Эта выставка – как лакмусовая бумажка была для обеих. Показать свои организаторские способности. Речь ведь шла о том, кто станет одним из замов директора музея в случае успеха. И они обе из кожи вон лезли. И постоянно ссорились. Каждая хотела продавить свое. Но повезло больше Афие. Потому что она всегда умела найти ходы, найти нужных людей, кто бы помог ей. Из ее среды – понимаете, о чем я? А у Серафимы такого нет. Таких возможностей. Таких связей. И она проиграла. И восприняла это, ну, скажем, крайне болезненно. Негативно. Это же речь почти о крахе большой карьеры. А потом вдруг раз – и Афию убили. И теперь все шлюзы снова открыты. Путь свободен. И выставка. Теперь она целиком принадлежит Серафиме.

– Что вы хотите всем этим сказать? – спросил Катя.

– Ничего. Ровным счетом ничего.

– Вы обвиняете Крыжовникову в…

– Нет. Я никого не обвиняю. И вообще я ничего не знаю больше. А вы полиция. Так не будьте наивными. Зрите в корень. Ну, вот этот зал. Смотрите. Посетителей с утра нет, так что все в вашем распоряжении. А мне, с вашего позволения, придется уйти – дела. Уж простите.

Катя не успела возразить – ей еще хотелось расспросить сплетницу-кураторшу. Но в этот момент у нее зазвонил мобильный. Это был Владимир Миронов.

– Катя, у меня к вам просьба большая. Позвоните Полине Журавлевой прямо сейчас. Помните, что нам в музее говорили о том, что Афия искала переводчиков с местных наречий? И помогала ей в этом ее подруга? Узнайте у Журавлевой все об этом. Это важно. И если она назовет вам этих людей, не могли бы вы подъехать туда, в Университет дружбы народов. Вы же в Москве, а я далеко. Нам надо установить контакты Афии с ее соплеменниками.

– Хорошо. Сейчас позвоню. А что случилось? Почему так срочно?

– Я вчера разговаривал с Прохоровым. Он утверждает, что ее убили свои. Ну, вы понимаете. Может, врет, конечно. Но он сказал, что видел кого-то у нее на даче. Но от других показаний отказывается.

Мещерский молча ждал, когда Катя закончит свои переговоры. Он медленно шел вдоль витрин с экспонатами. Они были одни в зале «Искусство и магия». Куратор Меер покинула их.

Катя нашла в телефоне номер мобильного Полины Журавлевой, который записала для себя еще в Солнечногорске. Позвонила.

– Есть новости? – спросила Журавлева тревожно, когда узнала, кто с ней говорит.

– Ну, какие-то новости есть.

– Отпустили этого мерзавца, да?

– Нет. Прохорова не отпустили. Я по другому вопросу к вам. Полина, нам стало известно, что вы помогали Афие искать переводчика среди студентов и аспирантов университета, которые говорят на местных наречиях Ганы. Афие это надо было для музейной выставки.

– Она просила меня, но это было давно. Месяцев пять назад.

– И вы нашли переводчиков в университете для нее?

– Нет. Она сама говорила на языке ашанти. Но ей нужны были те, кто говорит и на ашанти, и на языке эве, и на языке дагомба – это небольшие группы племен. Лесные и горные племена. Среди студентов не оказалось таких полиглотов. У нас вообще не так много студентов из Ганы. Она потом сказала мне, что все же нашла переводчиков, точнее, переводчицу – через «Авеню».

– Это какое-то агентство?

– Это кафе здесь у нас на Миклухо-Маклая, – ответила Полина Журавлева. – Недалеко от кампуса. Эфиопское кафе, но это своеобразный клуб, где собираются все выходцы из Африки, живущие в Москве и Подмосковье. Не только наши из университета, а все. Кто еще где-то учится или работает.

– Она назвала фамилию?

– Нет. Сказала лишь, что все в порядке. Я и не спрашивала больше – это же музейные дела. А при чем тут это все? Зачем вам?

– Мы все проверяем, Полина. Это обязанность полиции. Проверять все.

– Ну, тогда попробуйте узнать через это самое «Авеню».

Катя поблагодарила ее. И спрятала мобильный в сумку. Подошла к Мещерскому. Тот стоял у витрины с «первопредком» в виде насекомого.

– Дама в шелках намекнула нам на причастность Серафимы Крыжовниковой к убийству Афии, – понизив голос, заметила Катя. – Вот так прямо сразу – в лоб. И это здесь, в музее. Значит, тут все не так, как кажется на первый взгляд. Подводные камни. А ты что на это скажешь, Сережа?

– Я Крыжовникову видел всего дважды и плохо ее знаю. Меня пригласил фонд Романова, и я в основном с ним имел дело. И с Афией. Может, они соперничали и враждовали, но перед нами, приглашенными и всеми этими благотворителями, они не выносили сор из своей музейной избы.

– Нам вчера с Мироновым показали видео с открытия выставки. Вы там все есть. А с кем ты конкретно общался в фонде?

– С Женей Хохловской. Она вела все дела от фонда. Очень деловая.

– Она какая-то родственница Романова?

– Она двоюродная сестра его приемного сына Феликса. Его кузина. Ну, того, которого он усыновил после трагедии в школе на Николиной Горе.

– Очень красивый парень. Просто картинка. – Катя вспомнила парня в байкерской куртке. – И там еще на открытии с ним была девочка-инвалид.

– Это родная дочка Романова. Она больна от рождения. – Мещерский дотронулся до головы. – Но они молодцы. Они ее не прячут. Она все время с ними. Вот и на открытие выставки ее взяли с собой. Феликс так трогательно за ней ухаживает. Ничего показушного – вполне искренне. Он ее считает родной сестрой.

– А где же жена Романова?

– Насколько я слышал, она их бросила почти сразу. Сплетни старые живучи – вроде она его бросила после того, как он вышел из больницы и у них родилась эта дочка умственно-отсталая, а он заявил, что еще хочет взять приемного сына. Мол, жена не выдержала всего этого. И ушла. Они о ней никогда не говорят. Словно ее вычеркнули из жизни. Но так они – семья – всегда вместе.

– А эта Евгения Хохловская?

– Опять же слухи – у нее в детстве с родной матерью-алкоголичкой были проблемы. И Романов и в ее воспитании принял самое деятельное участие. Она намного старше Феликса. И знаешь, что мне показалось тогда? Она влюблена в Романова. Она пыталась это скрыть, но это было так пылко, что она не справлялась. Это выплескивалось наружу. Конечно, с точки зрения семейственной они никакие не родственники. Она просто его воспитанница. Но он… как бы это сказать… он всегда выглядел крайне смущенным, когда она проявляла чувства так открыто. Но по-моему, ее надежды тщетны, потому что тогда он не отвечал ей взаимностью. Старался как-то все это сгладить. Убрать от посторонних глаз.

– Не хочет пересудов, – заметила Катя. – У него такая блестящая политическая карьера, он умно распорядился своей славой победителя террористов.

– Может, он этого и не хотел сам. Обстоятельства так сложились. Жизнь позвала. В глазах общества он все эти годы настоящий герой после спасения детей в той школе. Был ранен, усыновил сироту, вырастил его. Политика сама взяла его в оборот. И за эти годы он стал тем, кем стал. На него возлагают определенные надежды и в будущем. Слышала, наверное, что о нем говорят и что ему прочат? Правда, неясно, насколько это возможно сейчас. Однако перемены все равно наступят. И возможно, именно он, Романов, будет востребован как никто. Ну а сейчас он только готовится к большому старту, как ракета. Использует все возможности, благотворительность в том числе. И международные связи. Его тоже разглядывают со всех сторон и там, и здесь. Эта история с выставкой, с подаренными музею его фондом экспонатами – она ведь тоже не случайна. Это его расчет, и весьма тонкий. Теперь вот интеллигенция, креативщики, пресса об этом говорят, пишут. Все в плюс, все пиар в копилку политического капитала.

– Сережа, а по какому артефакту тебя его фонд пригласил экспертом? – спросила Катя, хотя… ей показалось, что она уже знает… знает ответ.

– Эта скульптура.

Мещерский указал на голову, вырезанную из черного дерева, в прошлый раз так поразившую Катю.

– Знаешь, я так и думала. Он жуткий.

– Эта вещь прекрасна. – Мещерский подошел к витрине.

– У него человеческие зубы! Это не дерево. Это… это отвратительно.

– Человеческие зубы, да. – Мещерский все смотрел на артефакт. – Языческое искусство, Катя, надо принимать таким, какое оно есть. Каким оно было века, тысячелетия назад. Этот экспонат уникален. Не многие музеи мира могут похвастаться таким редким образчиком африканского искусства.

– Где вы его откопали?

– В Брюсселе. Он принадлежал антикварному дому Мерсье, они купили его в шестидесятых и с тех пор не продавали никому. Включили в свою коллекцию. Но у них сейчас дела пошли под откос, и они распродают коллекцию дома. Так что фонд Романова и несколько очень богатых нефтяных тузов из Габона подсуетились и купили это. Ну, фактически фонд Романова это сделал, выплатил львиную долю стоимости.

– А твоя роль какая во всем этом?

– Я помог не довести дело до аукциона, где ставки бы еще взлетели. Я также покопался в истории, в семейных архивах.

– И что? – Катя смотрела на артефакт. – Что ты нашел?

– А почему это тебя так беспокоит?

– Афия ведь тоже имела дела с этой вещью. Я поняла, что она в коллекции, наверное, самая ценная и…

– Что? – Мещерский усмехнулся.

– Самая страшная, Сережа. Она, эта… черная голова – страшная!

– Как ты ее назвала? Ее так мой дальний родственник называл в письме матери.

– Что насчет твоего дальнего родственника?

– Мещерский Сергей. – Мещерский помолчал секунду. – Мой тезка, только он Сергей Сергеевич. Его мать Вера Николаевна – ну, она моя прапрабабка по одной из наших многочисленных родственных линий, увезла его ребенком из России после революции. В эмиграции она пошла работать переводчицей в Красный Крест, и они с сыном в начале двадцатых были в Месопотамии в большом полевом госпитале. Он там подростком помогал врачам и нашел свое призвание в жизни. Красный Крест дал ему рекомендации, и по возвращении он поступил в Брюсселе на медицинский факультет. Денег, чтобы платить за обучение, у них с матерью не было, поэтому он выбрал направление, где студентам давали льготные субсидии – венерические болезни и инфекционные. Он проходил ординатуру в Бельгии в госпитале, где лечили и чуму, и проказу, и сифилис. А потом старый знакомый его матери – знаменитый русский врач Владимир Унковский – известная фигура в русской эмиграции, друг Ремизова и Саши Черного, пригласил его работать в Африке, где сам практиковал с двадцатых годов. Мещерского взяла на службу администрация английских колоний в Западной Африке – это Золотой Берег, нынешняя Гана. Он приехал туда в тридцатом году. Он там был колониальным врачом – ездил по плантациям, организовывал кампании по прививанию местного населения от оспы вместе с Унковским. Потом он лечил людей от лихорадки в полевом госпитале на лесозаготовках в отдаленных районах, фактически в джунглях. Подружился там с одним крутым англичанином по имени Бенни Фитцрой. Они стали очень дороги друг другу и вместе нашли в лесу Вилли Сибрука, представляешь?

– А кто такой этот Вилли Сибрук?

– Ну, это не менее колоритная фигура, чем доктор Унковский, которого Саша Черный описал в своих стихах. Вилли Сибрук был американским журналистом и этнографом. Но главным его призванием был оккультизм, черная магия. Фактически он был открытым сатанистом. Путешествовал по Гаити, писал книги, даже стал автором сценария одного немого фильма ужасов в тридцатом году. А затем поехал в Западную Африку. И там пропал без вести. В Америке его считали погибшим, но Мещерский со своим другом Бенни Фитцроем однажды ночью нашли его вблизи лагеря – его принесло к просеке какое-то неизвестное лесное племя, у которого он жил много месяцев. Сибрук был тяжело болен, и Мещерский его вылечил. И в благодарность Сибрук подарил ему эту вещь, которая у него хранилась. Где он взял этот артефакт – загадка, возможно, ограбил какое-то лесное святилище другого племени. И то племя, которое удерживало его, испытывало к этому артефакту благоговение и страх. Поэтому они не убили Сибрука. А он, когда вернулся из Западной Африки, написал о своем путешествии весьма шокирующую книгу, назвал ее «Путями джунглей». Она вызвала скандал и в Америке, и в Европе. Впоследствии он попал в дом умалишенных, а потом вообще покончил с собой.

Катя подумала – как странно он говорит, отрешенно – Мещерский… Мещерский вылечил, Мещерский подружился… Это его предок, но как же странно это слышать от Сережки… словно о себе и не о себе, о другом…

– Артефакт Сибрук подарил моему родственнику Сергею Сергеевичу Мещерскому, – повторил Сережа. – Но у того была короткая жизнь. И потом эту вещь забрал доктор Унковский. Все, что я тебе рассказал про Мещерского, Бенни и Сибрука, известно из письма, которое Мещерский послал матери Вере Николаевне в мае 1932 года. Я получил это письмо из нашего семейного архива, от родственников в Париже. А 30 июня 1932 года доктор Владимир Унковский вернулся из Африки в Европу. На похороны. Он привез артефакт с собой. И показал его Саше Черному, на того произвела впечатление Черная голова, ему понравилось ее название, созвучное с его собственным псевдонимом. И Унковский подарил артефакт ему. Это было в конце июля, когда они встретились. А 5 августа Саша Черный скоропостижно умер от сердечного приступа. Он помогал тушить пожар. Проявил себя геройски, на многое пошел ради спасения людей. Но сердце его не выдержало. И после его смерти Унковский снова забрал артефакт и положил его в банковский сейф. Он вернулся в Африку, где практиковал до начала шестидесятых. Уже будучи стариком он вернулся в Париж. Умер в шестьдесят четвертом. Но перед смертью продал артефакт брюссельским антикварам. Потому что мать Мещерского просила его избавиться от этой вещи. Вера Николаевна Мещерская пережила их всех и умерла в весьма преклонном возрасте в семидесятых. Но она сохранила архив. Письма сына и Унковского. И по этим письмам, в сущности, я и отыскал следы этой Черной головы для фонда Романова.

– Я так понимаю, Сережа, эта вещь приносит несчастья, – сказала Катя, глядя на скульптуру. – Знаешь, однажды у нас уже было дело, когда целая коллекция слыла проклятой[2] и…

– Нет, нет, ты не поняла. Не несчастья. Что бы ни происходило тогда, в тридцать втором году, там всегда был выбор, как поступить. Выбор мужчины. Совершать или не совершать какие-то поступки. Жертвовать чем-то или нет. Даже в случае с Сашей Черным и его отвагой на пожаре.

– Афия умерла, Сережа. Она имела дело с этой штукой.

– Афия имела с ней дело так же, как и остальные музейщики. Как Серафима Крыжовникова, как Меер. Как и я. Опосредованно. Этот артефакт приобрел Романов и его фонд. Фактически артефакт и сейчас их собственность, пока юридически не оформлены все дарственные документы музею.

– Но эту скульптуру пытались уничтожить! Ты что, не видишь шрам на этом деревянном лице? Это след от топора. Черную голову пытались разрубить пополам. Почему? Кто это сделал?

– Я не знаю, Катя. К Унковскому артефакт попал уже в таком виде. И я не понимаю, почему ты так встревожена сейчас.

– Я не встревожена. – Катя повернулась спиной к скульптуре, что улыбалась ей… нет, щерилась открытой пастью с человеческими зубами и пугала своим взглядом и этой раной на деревянном лице. – Просто долго смотреть на эту штуку тяжко.

– Африканское искусство – оно вообще такое, оно волнует. Вызывает сильные эмоции. Взывает к нашей прапамяти. К чему-то такому, что мы помним лишь во сне. Или в забытьи.

– Ладно, с этим пока ясно. Не все, но хоть какая-то часть. – Катя вздохнула. – А как Афия общалась с фондом Романова?

– Напрямую. И очень активно. Через Хохловскую.

– А при тебе они не приглашали переводчика со стороны? Африканца или африканку, которые говорили бы на местных языках Ганы?

– При мне – нет. Со стороны посольств имелись свои переводчики, но только на открытии выставки. И со стороны МИД. Но это официальные дипломатические каналы.

– Как бы нам разыскать эту Хохловскую, а? Вообще нам и с сотрудниками фонда надо пообщаться. Миронов наверняка захочет их допросить.

– У меня сохранились контактные телефоны фонда. Но они в моем ноутбуке. Подожди, давай здесь, в музее спросим.

– Хохловская? – удивленно откликнулась Надежда Меер, когда они отыскали ее через охрану музея и она снова предстала перед ними уже в вестибюле. – Она здесь сегодня. Работает в фондах. Музей дал ей разрешение, пусть она и не имеет никакого отношения к науке. Но мы благодарны родственнице самого Романова, как же… Такой щедрый дар. И на похороны Афии она собиралась, насколько я знаю. Я ей позвоню сейчас.

Шурша своим атласным китайским платьем, куратор Меер извлекла мобильный и набрала номер. Она защебетала, как пташка, высоким и восторженным голосом, в котором звенело язвительное подобострастие.

– Она отошла перекусить – в кондитерскую напротив музея, на бульваре, – сообщила Меер. – Сказала, что, если у полиции к ней вопросы, она все еще там. Это французская кондитерская на противоположной стороне. Вы не ошибетесь.

Глава 13

Влюбленная женщина

От старой доброй французской кондитерской – бывшего «места силы» на бульваре – остались только витрины, но в кафешке пахло хорошим свежим кофе. В зале было практически пусто. Только один столик – самый дальний – оказался занят. Катя узнала молодую женщину по имени Евгения Хохловская, которую видела в записи. Та сидела за чашкой кофе и тарелкой с надкушенным круассаном и… кажется, кипела от ярости как чайник.

На видео она выглядела куда лучше, скажем даже – счастливее, сейчас она была нервной, то и дело поглядывала на часики на запястье и грызла, как ребенок, ноготь большого пальца.

– Женя, здравствуйте, – окликнул ее Мещерский.

Серые глаза загорелись. И сразу погасли. Во взгляде Хохловской сквозило разочарование и досада. Небрежно подколотые сзади густые пепельные волосы. Анемичное безбровое лицо без косметики. Угловатая, очень худая фигура.

– Здравствуйте, по нашей просьбе вам звонила только что Надежда Меер, – сказала Катя, подходя к столику и официально представляясь. – Я по поводу убийства Афии Бадьяновой-Асанте. Идет расследование, и я бы хотела переговорить с вами, Евгения.

– Сергей, и вас тоже допрашивали? – Евгения указала на свободные стулья. – Садитесь.

– Со мной беседовали. Полиция запросила консультации по поводу экспонатов выставки.

– Я когда узнала в музее… в общем, это ужасно. Афия! Бедная! Это такой удар. Это несправедливо. Это… – Евгения поднесла руку к глазам. – Я, наверное, выплакалась уже. Сейчас как-то пусто все внутри. Кто ее убил?

– Мы пытаемся это установить. – Катя ответила дежурной фразой, но вложила в нее искренние чувства.

– Ее все любили. Мы ее все любили. Она была замечательной и такой непохожей на других. – Евгения Хохловская отодвинула чашку с кофе. – Я до сих пор не могу прийти в себя. Вся моя семья скорбит об Афие. Она столько сделала для фонда. Если бы не она, выставки в Музее Востока вообще могло бы не быть.

– Мне сказали в музее, что вы подружились с Афией, – осторожно заметила Катя.

– Мы очень хорошо общались, помогали друг другу вести дела. Дружба ли это? Нет, наверное. Афия была самодостаточным человеком, очень умным, тонким. Найдите ее убийцу!

– Мы постараемся, Евгения. А вы помогите нам, пожалуйста.

– Конечно, конечно. – Хохловская украдкой глянула на часики на хрупком запястье.

– Вы кого-то ждете?

– Нет… то есть ждала, но, наверное, это уже лишнее. Когда человек так безбожно опаздывает и даже не дает себе труда перезвонить, чтобы предупредить… Я в полном вашем распоряжении. Спрашивайте.

– Афия искала среди выходцев из Африки переводчика с местных языков Ганы. Вам что-нибудь известно об этом? Нашла она его или нет?

– Нашла. Афия всегда умела находить нужных людей. Очень умная девушка, немного такая… дреды, масса фенечек… одевалась всегда экстравагантно. Но она говорила на языках малых племен Золотого Берега и даже давала советы по поводу ритуальных назначений некоторых фигурок.

– А кто она? Где нам ее найти?

– Ее имя Изи. Фамилию мне Афия говорила, но я позабыла. Я не такой знаток Африки, как она. Изи из Ганы.

Катя замерла на секунду – такая удача. И так сразу!

– Она студентка Университета дружбы народов?

– Нет, кажется, нет. Она где-то училась, да… что-то связанное с сельским хозяйством. И еще она работала.

– Где? Кем?

– Где-то подрабатывала. Она вся такая, как ртуть. Как фейерверк. Живая. Прекрасно танцует. Кажется, она подрабатывала инструктором в школе танцев.

– А у вас, у фонда, нет ее контактов, телефона?

– Нет. Это все вела Афия.

– А вы сами как давно с ней виделись?

– Ой, давно. Я все хотела встретиться. Хотела, чтобы и Феликс приехал. Но у Афии все находились какие-то срочные дела, и она отказывалась. Но мы разговаривали по телефону.

– Феликс?

– Мой брат.

– Он тоже знал Афию?

– Да. Я же сказала – мы все ее знали. И любили.

– А когда в последний раз вы созванивались?

– Примерно дней за пять до… Ох, я просто говорить об этом не могу… о том, что она умерла, ее убили. Мы болтали с ней, ну, знаете, по-женски, чистый треп, и она так хотела увидеться… Но снова ничего не получилось, потому что в тот раз я была в дикой запарке. Да, еще, Афия жаловалась мне.

– На что?

– На свою помощницу по хозяйству. На домработницу. Они поссорились, и та бросила работу. А знаете, как сейчас трудно найти кого-то честного, кто вас не обворует.

Катя отметила про себя и это – что-то новое. У Афии, оказывается, имелась домработница. И она ушла незадолго до убийства.

– Домработница помогала ей где – в ее московской квартире или на даче тоже?

– В квартире, конечно. Дачка у Афии была весьма скромной, наследство матери. Она мне рассказывала. Садовое товарищество отнюдь не загородный особняк.

– Домработница тоже была мигранткой из Африки?

– Разве они будут здесь этим заниматься? Нет, какая-то обычная тетка.

– Имя, фамилия?

– Не знаю. Афия просто пожаловалась мне – мол, бросила дом, нагрубила и ушла. Какая-то скандалистка.

– А из-за чего произошла ссора?

– Наверное, из-за денег. Из-за чего сорятся с прислугой?

– Афия не выказывала в разговоре с вами каких-то опасений? Не говорила, что ей кто-то угрожает?

– Угрожает?

– Домогается ее, преследует?

– Нет.

– А у нее имелись приятели-мужчины?

– Ну, она же была очень красивая.

– Да, я это заметила. Так были у нее…

– Любовники?

Евгения Хохловская не закончила фразы. Ее взгляд в эту минуту лишь скользнул по Кате и устремился к двери. Катя обернулась и увидела на пороге мужчину среднего роста, широкоплечего, в деловом темном костюме. Она его тоже узнала – тот самый Валентин Романов, которого нет-нет да и показывали по телевизору, а в интернете то и дело обсуждали – бурно, с весьма многозначительными комментариями.

Герой…

Вот, оказывается, какими бывают реальные герои, когда они спускаются с телевизионного и властного олимпа и переступают порог маленькой кафешки на бульваре.

– Добрый день всем.

– Я тебя жду полтора часа.

– Я никак не мог вырваться.

– Ты даже не позвонил мне! Не соизволил.

– Женечка, я на совещании. Я же не могу сбежать с совещания, как школьник с урока, пусть и по уважительной причине. К тому же здесь, в центре, еще и не припаркуешься никак.

– А вы сами такие правила устроили.

– Женя, я ничего не устраивал.

– Это вот из полиции ко мне капитан по поводу убийства Афии. – Хохловская сделала неожиданно резкий жест в сторону притихшей Кати, созерцавшей Романова с затаенным любопытством.

– Здравствуйте, офицер. Привет, Сергей.

– Здравствуйте, Валентин Всеволодович. – Мещерский пожал протянутую ему Романовым руку.

Катя искоса глянула на Мещерского. И тот оценил бурю и накал этой внезапной встречи в кафе. Внезапной ли? Она же сказала, что кого-то ждет. Романова? И этот тон… О, прав был Сережка, когда намекнул, что Хохловская к Романову неровно дышит. Этот тон… ревнивой оскорбленной женщины… влюбленной и… вынужденной ждать. Влюбленной женщины, которую мучают неизвестностью. Любовник? Так они, правда, любовники? Она своего добилась? Тогда, четыре месяца назад, Мещерскому казалось, что Романов отверг эту девушку – свою воспитанницу. Но что Сережка, наивный простак, понимает в таких делах?

Катя смотрела на Романова во все глаза. Герой… победитель… тот, кто спас детей в школе на Николиной Горе. Столько трубили об этом когда-то. Давно. Потом забыли. И вот сейчас снова вспомнили. И про Романова снова говорят, только уже не просто как о человеке, вступившем в схватку с террористами в одиночку, когда ситуация казалась безвыходной, а как о, возможно, нашем будущем…

Для своих пятидесяти лет он смотрелся очень даже неплохо. Но все равно выглядел просто. Обычно. И не хромал он вовсе. Такой крепкий, уверенный в себе мужчина. Наверное, даже симпатичный. Но обычный, обычный!

– Женя, так я готов. Мы можем ехать, – сказал Романов, не присаживаясь за их столик.

– Мы должны ехать в больницу к Даше. – Хохловская сообщила это Мещерскому, как «своему человеку».

– А что с ней? Заболела? Валентин Всеволодович, что с вашей дочкой? – встревожился Мещерский.

– Ничего, просто пришлось ее на какое-то время поместить в клинику. Она стала очень беспокойной. Что бы мы ни делали, как бы ни старались, нашей домашней заботы ей сейчас не хватает. Нужна врачебная помощь, – ответил Романов.

Катя вспомнила девочку-подростка в инвалидном кресле. Больная дочь. Некоторые семьи, отчаявшись, сдают таких детей в специальные интернаты. А он не сдал ее. Столько лет… Но время идет… А выздоровления от таких недугов нет. И еще она отметила, что Романов явно хочет ретироваться из кафе как можно скорее. Ему, наверное, не слишком-то приятно, что посторонние люди стали свидетелями такой сцены между ним и его воспитанницей. Многозначительной сцены. Хотя вроде бы все в рамках приличия.

Все ли?

И словно в ответ на этот вопрос дверь в кафе грохнула об стену, потому что ее распахнули чуть ли не ударом ноги, обутой в тяжелый байкерский берц. И на пороге возник новый персонаж.

Катя узнала и его – тот красавец с видео, похожий на прекрасного принца из мультфильма «Русалочка». Феликс Романов. Как и четыре месяца назад, он был затянут в кожу байкерского прикида, словно и не раздевался с тех самых пор. И не умывался. Его лицо покрывала дорожная пыль. Темные волосы слиплись от пота и падали на лоб. Он держал под мышкой мотоциклетный шлем. А глаза его – синие, как сапфиры, – метали молнии.

Парень был чем-то разгневан, так же как и его кузина. Но увидев рядом с ней и Романовым чужих, Феликс сразу весь как-то подобрался. Словно взял себя в руки. На красивом лице его появилась улыбка. Какая-то странная. Кривая.

– Ты словно за кем-то гнался, дорогуша, – сказала ему Евгения Хохловская. – Вот уж не ждала тебя сегодня.

– А меня никто никогда не ждет. – Феликс подошел, громыхая по мраморному полу подкованными берцами, как легионер. – Вы тут обедаете?

– Это вот из полиции девушка, – сказал ему Романов. – По поводу смерти Афии. Мы все глубоко скорбим.

– Да. Мы все. – Феликс переложил свой шлем в другую руку, словно не знал, куда деть свои руки, когда они все уставились на него – вот так, в открытую. – Так что вы здесь – я не понял – на полицейском допросе?

– Феликс, привет. – Мещерский как-то попытался разрядить и эту ситуацию.

– А, привет, не увидел вас сначала… то есть увидел, но… отвлекся.

– Феликс, что за чушь ты несешь? – спросила Евгения Хохловская резко. – Здесь человек из полиции. Усек? Она подумает, что ты травы обкурился!

– Я не употребляю наркотики. – Феликс глянул прямо на Катю. – Это вы из полиции? Таких красивых стали брать на службу? Запишите себе в протокол – я чист в смысле допинга.

– Запишу. – Катя его разглядывала с великим интересом.

Красавец-парень! Такой сын у Романова, пусть и приемный! Но дерзкий.

– Что же ты не сказал мне, что поедешь сегодня к Даше в больницу? – спросил Феликс Романова, сразу как-то сбавив тон.

– Так получилось, спонтанно. Женя мне позвонила – у нее окно свободное в музее. Мы решили съездить в обед. Но я опоздал. А ты ведь был чем-то занят сегодня.

– Как же я могу быть занят, если ты зовешь меня? Чтобы не прийти на твой зов?

«Какая эпическая фраза, – подумала Катя. – И это не стеб. Феликс серьезен. Но так это вычурно звучит, театрально».

– Поехали с нами, в чем проблема? – Евгения Хохловская потянулась за сумкой. – Даша тебя обожает, она обрадуется.

Она встала из-за столика, оставив деньги официантке. Хотела взять Романова под руку, но тот повернулся к Феликсу.

– Пойдем.

– Валентин Всеволодович, одну минуту, – окликнула его Катя.

– Да?

– Раз уж так вышло и вы здесь. Я бы хотела спросить и вас об Афие Бадьяновой-Асанте.

– Это невосполнимая потеря, – сказал Романов, нахмурившись. – Кто ее убил? Как это произошло?

– На даче. Возможно, какой-то хулиган или расист. Но вероятны и другие мотивы. Мы разбираемся. Это дело необычное для нас.

– Я понимаю. Если с моей стороны нужна какая-то помощь, располагайте мной.

– Спасибо. Вы сами как давно видели Афию?

– Достаточно давно уже. Она помогала фонду организовывать выставку.

– Мы в курсе.

– Выставка открылась летом. И был большой банкет после открытия в ресторане. Собственно, с этого времени мы больше с Афией не виделись. Правда, она еще звонила мне несколько раз – в сентябре. По поводу юридических вопросов оформления экспонатов в дар музею. Юристы фонда работают над этим.

– А когда вы с ней общались в ходе подготовки выставки, в контакт с вами через нее входили какие-то ее знакомые из числа приезжих из Африки?

– Нет. Понимаете, для меня это все было в новинку. Я же никакой не спец по африканским делам, по искусству. Это вот к Сергею Мещерскому по этим вопросам обращайтесь. Он наш эксперт. «Ассоциация инвесторов», куда я вхожу, конечно, имеет деловые интересы в африканских странах. Но это бизнес, далекий от музейных дел. А выставка – это был такой благотворительный шаг. Мы собрали команду для этого. И все внесли свой вклад. Афия внесла огромный вклад. И я… я скорблю сейчас от всего сердца. Это великая утрата.

– Завтра похороны на Николо-Архангельском кладбище, – объявила Хохловская тихо. – Феликс, ты пойдешь со мной?

– Пойду, – ответил тот и положил руку на плечо Романова.

Они расстались. Романов очень тепло попрощался с Мещерским. А Катю снова заверил, что фонд окажет любую помощь правоохранительным органам в расследовании убийства.

– Странная какая сцена, правда? – спросила Катя, когда они с Мещерским тоже покинули кафе и стояли на бульваре, размышляя, что делать дальше. – По поводу Хохловской ты, кажется, прав. Между ней и Романовым явно что-то есть. Страсти и гормоны. По крайней мере, с ее стороны.

– Знаешь, все совсем не так, как было летом. – Мещерский хмыкнул. – Она дерганая какая-то. Начала на него кричать, как на мальчишку.

– Как на любовника, Сережа.

– Но он-то к ней холоден.

– Это потому, что мы там были – чужие. Оттого он и был так сдержан и скуп на слова.

– Нет. Когда у мужчины чувства к женщине, это всегда видно. – Мещерский смотрел на Катю. – А Романов и тогда, летом, был сдержан и как-то отстранялся все время, когда она к нему фактически… ну, приставала открыто. А сейчас вообще… И Феликс стал какой-то совсем другой.

– Строит из себя.

– Он не похож на себя прежнего. Знаешь, я ведь их видел вместе всех – до открытия выставки. Первый раз мы с Хохловской и Афией приехали в фонд к Романову. Сидели и ждали, у него какие-то шишки были в кабинете. И Феликс туда тоже приехал как домой. Офис находится в большом особняке, фонд – богатая организация. Возможно, в будущем, через несколько лет, это будет предвыборный штаб. Феликс ни о чем другом не говорил, только о своем приемном отце. Взахлеб! И с таким восхищением. Рассказывал мне, как они ездили с Романовым на рыбалку. Как до этого путешествовали по Камчатке вдвоем – в палатках, на вездеходах. Парень весь светился, как лампочка, от радости и гордости. И когда мы вошли в кабинет Романова – там у него множество фотографий, и он везде на них с Феликсом. Фотографии и маленького Феликса, и подростка. И взрослого уже. Я тогда понял, что они очень близки. Феликс его не называет отцом. Они скорее товарищи, единомышленники. Но такими отношениями любой отец мог бы гордиться. Такое уважение, восторг, поклонение. Феликс помнит события в школе искусств. Романов для него больше, чем приемный отец. Это идеал, понимаешь? А второй раз я их видел на благотворительном мероприятии, посвященном жертвам террактов и всем, кто оказался в сложной жизненной ситуации в связи с природными катаклизмами и военными конфликтами. Они приехали туда все вместе, и Дашу свою взяли с собой. Я тогда стал свидетелем, как бережно Феликс обращается со своей сестрой, как заботится о ней. Фактически нянька при больном ребенке. И это не показное, а настоящее, понимаешь? Настоящая привязанность. И Романов… его отец приемный, он гордился им и был благодарен. Они так смотрели друг на друга. Позавидовать можно – какая семья. Какая замечательная семья, пусть они и не родные. А сейчас что-то совсем другое.

– Сережа, времена меняются. И даже в идеальных семьях возникают коллизии, конфликты. Романов – человек харизматичный, известный на всю страну. Явно сильный характер. А Феликс – взрослый молодой парень. Двое мужчин – зрелый и молодой. У каждого свой взгляд, собственные амбиции. Речь о девочке зашла, о больной дочке Романова… Ей ведь пятнадцать, судя по видео. Сережа, это такой возраст, половое созревание. А рядом красивый парень в роли няньки. Мало ли что… она же неполного разума, как она реагирует? Может, поэтому ее в клинику поместили.

Мещерский не ответил.

– Слушай, а насчет Афии… у Романова с ней… ты ничего не замечал тогда, летом? – осторожно закинула удочку Катя.

– Нет.

– Афия красивее Хохловской. Намного.

– Нет, я ничего не замечал между ними. Афия вся была занята выставкой. Носилась, как смерч. Хотя да, она мило улыбалась Романову. Но ты тоже ему сейчас улыбалась. Такой уж человек. Он всех интересует.

– А Феликс? Он как относился к Афие?

– Нормально. Она же его намного старше. Но он умеет себя с женщинами вести. За словом в карман не лезет. Хорошее воспитание, манеры. У него, наверное, полно девушек. Афия же ему в матери годилась.

– А даже если бы что-то и было, ты бы не заметил. – Катя с досадой махнула рукой. – Ты вообще часто вещь в себе. Очевидного не видишь!

– Катя, ну кто же знал, что все так трагично обернется! Если бы я знал, конечно, смотрел бы в оба.

– Знаешь, что я решила? Давай прямо сейчас поедем на улицу Миклухо-Маклая, в кампус РУДН, найдем кафе «Авеню» и попытаемся там что-то узнать про Изи-переводчицу.

– Сейчас еще рано. – Мещерский глянул на часы. – Подобные кафе – это клубы землячеств, там собираются вечерами. Сейчас в «Лумумбе» лекции, семинары, а у кого-то работа, бизнес. Давай так – ты закончишь работу, я снова заеду за тобой, мы поужинаем где-нибудь и потом, часам к восьми вечера, двинем на Миклухо-Маклая.

Катя, хотя ей не терпелось, согласилась. В таких делах Сережка соображает лучше: у землячества выходцев из Африки свои правила и законы.

Глава 14

Ахилл. «Мне скучно, бес…»

В ожидании поездки в «Авеню» Катя в Главке время зря не теряла. Она снова позвонила Полине Журавлевой и спросила ее о домработнице Афии. И ответ Журавлевой ее удивил – та и понятия не имела, что Афия приглашала помощницу по хозяйству и рассталась с ней из-за скандала. Маленькая деталь, но Катя долго обдумывала ее, прежде чем набрать номер Владимира Миронова. Она позвонила ему и сообщила последние новости о музее, намеках куратора Меер, своих переговорах с Журавлевой и знакомстве с Евгенией Хохловской и ее семьей, о фонде Романова и его роли в приобретении экспонатов. Сказала, что они с Мещерским попытаются вечером отыскать следы Изи-переводчицы в кафе землячеств.

– Неплохо поработали, – хмыкнул Миронов. – И все в один день. Это ваш приятель Мещерский помог вам? Катя, только… он ведь тоже общался с Афией. Мы и его станем проверять на причастность.

– Володя, вы лучше проверьте информацию о домработнице, – холодно осадила его Катя. – Здесь одно из двух – либо Хохловская нам соврала, а я так не думаю. Либо Полина Журавлева была с Афией не в столь уж тесных, почти сестринских отношениях, раз ей Афия не говорила всего о себе. Опять же, вроде пустяк, но если она не сочла нужным сказать своей школьной подруге о домработнице, возможно, у нее были от Журавлевой и другие секреты. Более важные. Они общались с Полиной на даче. И Журавлева сейчас стоит за Афию горой. Однако… так ли уж важна была подруга для Афии? В той половине ее жизни, которая не касалась дачи и школьного прошлого? Прохоров тоже кричал во время ссоры, что Афия… что она порой тяготилась подругой. Хотя верить ему в этом нельзя. Видите, Володя, здесь все как-то зыбко.

– Я проверю насчет домработницы. Мы обыскали дачу Афии, и следователь получил ордер на обыск ее московской квартиры. Я читал протокол – ничего они там не нашли. На даче тоже не обнаружили ничего, представляющего интерес.

– Володя, а я все хочу вас про ее гаджеты спросить – вы же не могли пройти мимо этого. Ноутбук, мобильный, ее аккаунты, соцсети…

– Я сам все проверил. Ноутбук рабочий, в нем материалы посвящены музею, все аккуратно разложено по папкам, с файлами полный порядок. Электронная почта – исключительно деловая переписка с музейщиками, очень много писем на английском и французском. Ответы. Личного аккаунта ни на «Фейсбуке», ни в «ВКонтакте» она не имела. Однако очень активно писала посты на официальной странице Музея Востока – ей, видимо, там общения хватало.

– А ее мобильный? Вы его нашли?

– Нашли. Он был на даче, на террасе. Она его вечером к озеру не взяла. Там пароль, Катя. Доступ заблокирован. Что бы я ни делал, что бы наши спецы из отдела «К» ни делали, мы телефон так и не открыли. Она ведь говорила на каком-то местном языке Ганы, да? Могла запаролить какое-то слово из этого языка. Мы его никогда не найдем. Любые коды взлома бессильны. Могу предположить, что со своими респондентами Афия могла общаться в мессенджерах. Но мы этого не узнаем из-за ее пин-кода.

– А распечатка звонков?

– Пришла сегодня. Я просмотрел все звонки за последние четыре месяца. Исключительно деловые контакты: музей, фонд, МИД, справочные телефоны посольств Конго, Ганы, Кот д’Ивуар, Габона. Из личных – подруга Полина.

– А номер Серафимы Крыжовниковой есть в списке?

– Есть. Мобильный, тот, что указан официально на сайте музея. По поводу того, что вы мне сказали о намеках этой кураторши Меер… что Афия враждовала с Серафимой. Я сегодня весь день в «Меридиане» – мы опрашивали свидетелей здесь, в поселке. Так вот, в субботу во второй половине дня двое свидетелей видели на дороге поселка серебристую «Тойоту». Я разыскал по телефону и опросил всех дачников в поселке, кто приезжал на выходные и у кого есть такая машина. Ну, это могла быть машина кого-то из них, но все уверяют, что приехали еще утром и сидели на участках, а потом вспоминают вдруг – кто за пивом гонял, кто в Солнечногорск по магазинам. Обычное дело. Однако, как мы установили, именно у Серафимы Крыжовниковой есть машина марки «Тойота» серебристого цвета. Когда точно Афия приехала на дачу, мы так и не поняли – показания путаные. Но во второй половине дня она уже точно была на даче. Теоретически Серафима могла встретиться с ней незадолго до убийства.

Сергей Мещерский объявился, как и обещал, в четверть седьмого. Они с Катей поужинали снова в «Кофемании» – а где же еще? И на его машине поехали на улицу Миклухо-Маклая в кампус Университета дружбы народов.

Отыскали кафе «Авеню» легко. Если когда-то этот клуб землячеств и знал славные времена, то они прошли. «Авеню» оказалось маленькой студенческой столовой. И народу там даже вечером было немного. Изящные, задумчивые темнокожие юноши смотрели футбол на большом экране на кирпичной стене, но больше отвлекались на свои смартфоны. Девушки-студентки оккупировали угловой столик с полосатыми, как шкура зебры, диванчиками – вот и все землячество.

– Уехали многие, – ответил на вопрос Мещерского бармен за стойкой. – И мы помещение сменили, раз клиенты разъехались. Когда есть Париж и Сорбонна, когда есть Мюнхен, что делать здесь? Там можно зацепиться, найти работу, осесть. А здесь что у нас? Нет перспектив для них.

– Изи из Ганы, – спросила Катя. – Не знаете такую?

– Изи… многих так звали. – Бармен пожал плечами.

– Она, возможно, общалась с Афией Бадьяновой-Асанте. Была переводчицей.

Бармен указал глазами на стайку темнокожих студенток за столиком с «зебрами».

– Изи? Вы ее искать? – ответила на вопрос Кати одна из них – бойкая на вид.

– Да, она нам очень нужна.

– Афия из музея? Так ее убивать! Мне позвонили из посольства. Они знать об этом. Я глава замлячества стран Гвинейский залив. Это расизм! Вы искать убийцу?

– Мы ищем убийцу Афии. Я из полиции. – Катя показала главе землячества удостоверение. – Афия здесь нашла переводчицу для Музея Востока, которая говорила на языках лесных племен.

– Изи Фрияпонг. – На лицо студентки легла какая-то тень. – Это Изи Фрияпонг.

– А где мне ее найти? Она здесь учится с вами?

– Нет. Она не учиться. Здесь никогда не учиться. Она бросать и там, где учиться. И мы ее здесь не видеть давно.

– Как давно?

– Месяц, два. Она сюда не приезжать.

– Она ведь подрабатывает в какой-то школе танцев?

– Танцевать, да… Только не школа. А Царь.

– Что?

– Цаааарь. – Студентка протянула это слово и перевела на английский. – Tzar club.

– Клуб?

– Ночь. – Студентка оглянулась на своих подруг, которые делали вид, что заняты едой, и потом скосила глаза на окно кафе и еле заметно кивнула Кате.

Катя глянула в окно – рядом с кафе «Авеню» сейчас стояло несколько дорогих иномарок.

Они с Мещерским вышли из кафе.

– Дипломатические номера на одной машине, – шепнул тот. – Девушка говорила нам о каком-то ночном клубе «Царь» – глянем в интернете.

Две иномарки развернулись и уехали, а одна – новая черная «БМВ» – осталась. Катя оглянулась на освещенное окно кафе «Авеню» – оно ведь располагалось прямо в здании кампуса, и занавески на окнах были такие трогательные, домашние, кружевные. Студентка – глава землячеств подошла к окну. Заметив, что Катя смотрит, она снова едва заметно кивнула.

Катя и Мещерский подошли к «БМВ». Стекло опущено, негромкая музыка. Фокстрот Puttin on the Ritz в исполнении Эллы Фитцжеральд.

За рулем сидел темнокожий мужчина лет сорока в дорогом костюме и белоснежной рубашке. Мужественный, в стиле Идриса Эльбы. Кате показалось, что она уже видела его раньше… на том видео с открытия выставки. Она оглянулась на Мещерского. Но тот на мужчину смотрел как на незнакомца. И как-то странно. Очень пристально. Может, тоже пытался вспомнить, кто это?

Катя решила идти ва-банк, снова выхватила из сумки удостоверение и сунула его в открытое окно «БМВ».

– Добрый вечер, я из полиции, капитан Петровская, по поводу убийства Афии Бадьяновой-Асанте и розыска Изи Фрияпонг. – Она была готова перевести эту фразу на английский, если темнокожий денди не говорит по-русски.

Но тот медленно повернул голову, окинул ее взглядом и так же неторопливо вылез из машины. У Кати перехватило дух. Гигант. Двухметровый гигант. И сложен, как Геркулес. Нет, она не видела его на том видео из музея. Она ошиблась. А почему Сережка смотрит на него так странно?

– Добрый вечер, – сказал мужчина практически без всякого акцента глубоким басом. – О смерти дорогой Афии я знаю от сотрудников нашего посольства.

– А кто вы? – тихо спросила Катя. Она как-то смешалась под его взглядом.

– Кофи Ассанте. Ахилл. Бизнесмен. Я здесь в Москве по делам бизнеса.

– Ахилл? – переспросил Мещерский. – Необычное имя для уроженца Ганы.

– В честь деда. – Ахилл повернулся к нему. Он нависал над ними, как гора.

– У вас фамилия и второе родовое имя, как у Афии. Вы не родственники с ней?

– Мой дед имел девять жен и семь наложниц. Много детей родилось. Возможно, она была моя двоюродная кузина. По линии отца. Она же русская по матери.

– Знаете, в одном старом письме тридцать второго года из семейного архива я читал о человеке по имени Ахилл с Золотого Берега. Он работал вместе с колониальными врачами в полевом госпитале в джунглях на лесозаготовках. – Мещерский говорил очень медленно, словно подбирал слова. – Он был фельдшер.

– Мой дед прожил сто пять лет, – ответил Ахилл.

– Фельдшер. Mganga mdobo.

– Суахили? Говорите на нем?

– Очень плохо. А вы прекрасно говорите по-русски, Ахилл.

– Я учился здесь. Потом стажировался – институт Гамалеи.

– Вы врач?

– Я бизнесмен. А кто вы?

– Я тоже бизнесмен. Мещерский Сергей.

Ахилл Асанте окинул его взглядом – Мещерский был так мал ростом в сравнении с ним. И даже высокая Катя казалась себе низкорослой на фоне великана, словно изваянного из эбенового дерева.

– Скупаете семейные архивы?

– Афия работала со мной как с приглашенным экспертом в ходе подготовки выставки искусства Африки.

Ахилл усмехнулся. Он изучал их. В основном – Мещерского.

– В Западной Африке, насколько я знаю, есть традиция, когда дети из знатных родов – некоторые из детей вождей и шаманов джу-джу – идут учиться в европейских университетах по медицинской специальности. – Мещерский осторожно подбирал слова. – Ваш дед не был пионером в этом деле?

– Джу-джу? – Ахилл усмехнулся. – А что вы знаете о джу-джу?

– Очень немногое. Это же тайный культ.

– Тайный культ… как это по-русски звучит… Я вообще люблю ваш язык. Говорят, язык можно понять только через литературу, через стихи. Пушкин, да? «Мне скучно, бес…»

Катя вздрогнула. Вот уж не ожидала она услышать «Сцену из Фауста» возле крохотного кафе землячеств в кампусе «Лумумбы».

– Мне скучно, бес… Что делать, Фауст? Таков вам положен предел. Его ж никто не преступает. Вся тварь разумная скучает… – Ахилл оперся спиной на дверь «БМВ». – Пушкин ваш бог. Но в нем наша кровь. Кровь Африки.

– Вы знаете Изи Фрияпонг? – спросила Катя громко, потому что смысл беседы от нее ускользал.

– Она сюда приезжала. Мы все сюда заходим время от времени.

– Она работает в ночном клубе «Царь»?

– Ну, поищите ее там.

– А вы… Ахилл, вы… если вы родственник Афии…

Темнокожий красавец смотрел на нее, потом глянул на Мещерского.

– А что у вас здесь за бизнес? – не отступала Катя. – Это как-то связано с фондом Романова «Ассоциация инвесторов»?

– Нет. Я даже не слышал про такую ассоциацию.

– Ладно. А что тогда у вас?

– Дела с институтом Гамалеи. Мы хотим провести закупки некоторых лекарств для нашего региона.

– В Институте эпидемиологии и микробилологии? – переспросил Мещерский. – Эбола? Вакцина?

– О, сейчас все говорят об Эболе… после тех страшных двух лет, когда эпидемия бушевала. Да, да, да… Вакцина сейчас проходит испытания. И показала хорошие результаты. Значит, этот препарат имеет хорошее коммерческое будущее. Мы в этом заинтересованы.

– Афия как-то помогала вам в этом? – спросила Катя.

– Нет. Ее сфера – искусство.

– Но вы общались с ней.

– Здесь все общаются. – Ахилл кивнул на окна кафе. – Мы здесь далеко… как это у вас говорится – от Отечества… и его дым… мы все сюда приходим, мы чувствуем его здесь – дым Отечества. Но Афия в большей степени была вашей, чем нашей.

– Я должна записать ваши контактные данные, – сказала Катя. – Возможно, у нас еще появятся вопросы к вам, Ахилл.

Он очень вежливо протянул ей свою визитку.

– Я буду рад встрече.

– Колоритный какой тип, Сережа, поразительный! – заявила Катя, когда они покинули кампус. – Я прямо растерялась перед ним. Он такой… Слушай, а о чем вы с ним говорили, я как-то не очень врубилась. При чем здесь письмо тридцать второго года?

– Катя, давай сейчас поедем прямо в этот клуб «Царь», я нашел его адрес, – ответил Мещерский. – Там программа уже началась. Самое время встретиться с этой Изи Фрияпонг.

Глава 15

Ускользающая нереальность

Огни…

Sixteen tons… джаз времен Platters…

Сверкающий неоном подиум…

Ночной клуб «Царь» встретил Катю и Сергея Мещерского бурлеском. Было даже странно, что в унылой полумертвой Москве, скованной запретами и почти сектантским морализаторством «скреп», еще сохранились такие места, где жизнь, грех и разное веселое безобразие так и били ключом.

– Мы ее уволили. Мы уволили эту чертову Изи Фрияпонг. Заочно!

Это объявил Кате менеджер клуба – явно не главный, а средней руки. Его все же удалось выудить из утробы «Царя», как Иону из «чрева китова», после долгих препирательств с охраной, которая и к утверждениям Кати о том, что она сотрудник полиции, и даже к ее «корочке» отнеслась поначалу крайне скептически.

– Мужчина – бесплатно, дама – платите взнос, – гудели охранники, преграждая путь именно Кате. – У нас не благотворительное заведение.

– Стриптиз-клуб, – соглашалась Катя. – Мне плевать на вашу программу, пригласите сюда менеджера. Немедленно!

Она старалась вести себя так, как ведет себя в подобных ситуациях прославленный полковник Гущин. Но его не было с ней. А она, увы, не имела той харизмы и того напора, какими обладал полковник. И поэтому она просто гневно требовала, топала ногой и дергала Мещерского за рукав каждый раз, когда тот извлекал кредитку и пытался заплатить за нее, чтобы покончить со всем этим «недоразумением на входе».

И все же Катя добилась своего. А то! Где наша не пропадала? Охранники устали ругаться и позвали наконец менеджера. Тот прибежал, выслушал, мигнул и пригласил их в клуб – не на пороге же такие дела обсуждать. И они «узрели бурлеск». А затем пошли номера у шеста. А джаз – фонограмма из золотого века – все гремел, только теперь это была песенка Battle of Jariсho.

– Она не явилась на работу. – Менеджер развел руками. – И на звонки не отвечает. Послала нас. И мы ее уволили. Жаль, конечно, номер – она была интересной девочкой, эта Изи, и привлекала клиентов. Но что же делать, если она такая прогульщица?

– А когда она должна была выступать и не явилась? – спросила Катя.

– В воскресенье. У нее выступления всю ночь до утра. Сорвала нам программу. Пришлось срочно замену искать. А девочки этого не любят. Они же не проститутки, они артистки. Пусть это и стриптиз. И сегодня она тоже не явилась работать. И администрация ее заочно уволила. Так что по поводу Изи Фрияпонг теперь не к нам.

– Где она живет, не знаете?

– Понятия не имею. Она приезжала на машине откуда из-за города. И клиентов, ну, которые к ней подкатывали после программы, никогда в свою тачку не сажала. Мы этого вообще здесь в клубе не поощряем. У нас не бордель и не дом свиданий. Это увеселительное заведение.

– Поздно уже, – объявил Мещерский, когда они сели в машину и смотрели на переливающуюся неоном вывеску ночного клуба на Ленинградском проспекте. – День какой сегодня – начали в музее, закончили стриптизом.

– Надо искать эту девицу. Пусть Миронов этим займется. – Катя чувствовала усталость и разочарование. Ниточка раз – и оборвалась… Впрочем, она и не ждала, что все сложится слишком уж гладко.

– Сейчас отвезу тебя домой. – Мещерский вырулил с парковки клуба.

– Сережа, я тебя еще у кафе на кампусе спрашивала: о чем это вы говорили с этим парнем поразительным? С Ахиллом?

– Ты же слышала наш разговор.

– И не поняла. Что-то про джу-джу… Я вспомнила, кто мне впервые об этом сказал – Серафима Крыжовникова. «Магия джу-джу»… это насчет двойственности экспонатов выставки. Что такое джу-джу?

– Культ в Западной Африке. В который не посвящают чужих.

– Типа вуду, что ли?

– Говорят, что хуже намного.

– А ты на суахили слово произнес – мганга. «Идет великий мганга», как в старом фильме.

– Мганга – это врачеватель. Я тогда сказал Ахиллу – «фельдшер» на суахили. Есть и другое значение – колдун, знахарь, врачеватель.

– Как джу-джу?

– Нет. Это разные вещи, Катя.

– Но это колдуны.

– И колдуны в Африке разные.

– Сереженька, а ты не все мне сказал.

– То есть?

– Ну, судя по той вашей беседе с Ахиллом. Вы… вы в какой-то момент стали похожи на заговорщиков. Вам понятно, о чем вы толкуете, а мне – нет.

– Катя, я не совсем тебя понимаю.

– Знаешь, я сама еще не очень понимаю. Это как ускользающая нереальность… Надо только форму отыскать, в которую ее облечь. Отыскать точные слова.

– Что ты хочешь знать? Спрашивай.

– Насчет того типа из тридцать второго года – Вилли Сибрука. Ты и о нем мне не все рассказал.

– А что тебя интересует по поводу Вилли Сибрука?

– О чем была его книга? Та, что вызвала такой скандал.

– «Путями джунглей»? О его путешествии по дебрям Западной Африки. Об опыте, полученном в качестве этнографа, путешественника. И да – как оккультиста тоже.

– И про магию джу-джу там что-то написано?

– Ну, нет, он прямо этот культ так не называл тогда. Но из контекста ясно, что он попал к людям, которые практиковали культ джу-джу и поклонялись демонам леса.

– Расскажи мне про этот африканский культ, что знаешь.

– Все очень смутно, о чем в интернете болтают. Точно никто не знает. Есть несколько роликов на «Ютьюбе». Вполне невинных внешне. Самый известный заговор – на деньги, на богатство. Про вуду больше известно. И Сибрук вуду активно изучал. Возможно, он и на Золотой Берег тогда приехал, чтобы изучить джу-джу как вуду. И он, вполне вероятно, кое-что разузнал. Сейчас о культе известно, что джу-джу – это в буквальном смысле – «бросок» или «дар», а точнее – передача дара. Колдуны дарят друг другу или выбранному человеку какой-то магический объект. Эту вещь нельзя просто бросить или оставить. Она всегда предусматривает владение или передачу. Ну, это и в других колдовских практиках есть – дар колдуна. Но в джу-джу – это основа. Якобы именно в момент передачи магического объекта высвобождается вся энергия джу-джу. Высвобождаются злые силы, которые могут быть использованы по-разному. Для убийства в основном. Почти никогда для врачевания, лечения – для мести, убийства, смерти.

– Сибрук подарил твоему прадеду Мещерскому тот артефакт. Черную голову?

– Да, подарил.

– Вот так просто – в благодарность за лечение?

– Катя, чего ты от меня добиваешься?

– Ничего. Я спрашиваю. Ты и правда так думаешь? Что это был просто подарок от известного сатаниста?

– Может, Сибрук хотел посмотреть, что из этого выйдет. Каковы будут последствия. Таким способом он хотел для себя что-то понять – укрепиться или разочароваться в своей вере. В те вещи, в которые он верил. Или не верил. Если считать его просто шарлатаном и скандальным журналистом.

– Что еще там, в этой книге «Путями джунглей»? Он описал этот эпизод с Мещерским?

– Нет.

– А что он там написал? Какой опыт он получил у лесных племен?

– Опыт каннибализма.

Катя смотрела на Мещерского.

– Он описал, как стал участником одного тайного ритуала, где в ритуальных целях колдун и члены тайного культа совершили акт людоедства. Он подробно описал свои впечатления. Впечатления белого… Вкус мяса… каково это было на вкус. Поэтому эта книга вызвала такой дикий скандал. Его в Америке упекли в сумасшедший дом. Правда, не за книгу.

– А за что?

– Пережитое так сильно сказалось на психике Сибрука, ну то, что он стал людоедом… что он… потом не мог удержаться. Официально было установлено – есть полицейские материалы об этом, что он крал в госпиталях Нью-Йорка части человеческих тел у покойников, которых… ну, которых не сразу хоронили, потому что не было родственников или средств на похороны. Полиция считала, что Сибрук крал части человеческих тел именно из-за своей патологической склонности к людоедству. Но дело в том, что в джу-джу части тел – это всегда сильнейший магический артефакт для магических обрядов. Это и сейчас распространено в Африке, немало есть случаев похищения частей тел у покойников, причем это не похоже на кражу органов. Есть целый список, что пригодно для магии джу-джу. Особенно ценны части тел альбиносов – по всей Африке сейчас целая серия убийств таких несчастных. Ценны так же части тел самоубийц. И… белых, европейцев. Учитывая все это – все, что так живуче даже в наше время, можно предположить, что тогда Сибрук, практикуя джу-джу, был не просто людоедом-маньяком с больной психикой, а использовал краденые части тел для магических ритуалов, которые… Катя, что ты на меня так смотришь?!

Ускользающая нереальность…

– Катя, кому ты звонишь? Сейчас час ночи!

– Алло, Володя, это я… простите, что так поздно. Дело не терпит отлагательств. Слушайте меня внимательно и пока ни о чем не спрашивайте, просто слушайте меня. Необходимо проверить, были ли еще где-то в области или в Москве случаи похищения частей тел, подобные тому, что произошло в солнечногорском морге. Помните? Необходимо срочно это проверить!

– Катя, что случилось? – спросил старший лейтенант Миронов, и голос его не был сонным.

– Открываются некие новые обстоятельства в наших делах, как мне кажется. Проверьте, пожалуйста. Сделайте так, как я прошу.

– Хорошо, проверю. Запрошу сейчас базу данных – я сегодня на сутках дежурю. Узнаю, как вы просите.

Катя бессильно уронила руку, в которой был зажат мобильный, на колени. Она ощущала, как к горлу ее подкатывает тошнота.

Глава 16

«Оспопрививание»

Золотой Берег. Западная Африка

Май. 1932 г.

День вакцинации населения подкрался как-то незаметно – Сергей Мещерский вечером лишь глянул на календарь и начал спешно собираться. И вот на рассвете они с Бенни Фитцроем покинули лагерь лесозаготовок и в сопровождении двух носильщиков, нагруженных саквояжами с медицинскими инструментами и лекарствами, двинулись в путь в деревню народа ашанти, лежащую на юге, на расчищенной под плантации равнине, что заняла место древнего дождевого девственного леса. Бенни не просто составил компанию Мещерскому в этом путешествии, но имел четкую цель – договориться с племенными вождями о наеме новых рабочих на лесозаготовки взамен сбежавших.

Они шли по просеке все утро, и местность менялась прямо на их глазах – лес остался позади, потянулась сплошная вырубка с пнями от больших деревьев, где уже выжигали нижний ярус джунглей с помощью направленного огня. Пепел поднимался в воздух от малейшего дуновения ветра, и в горле першило. Но зеленый ковер растительности затягивал выжженные поляны на удивление быстро. Лес не хотел сдаваться, искал пути выживания. Но их с каждым шагом в направлении деревни становилось все меньше – вот открылись плантации с саженцами какао-бобов. Мещерский оглядывал молодые побеги, что смотрелись сейчас так жалко и беззащитно, и думал, как через десять лет здесь все же снова вырастут деревья – пусть эти самые какао-бобы, но это ведь тоже флора. Или нет? Это лишь плантации, коммерческая собственность. Это шоколад… шоколад на корню.

Возле плантаций какао администрация начала строительство фактории и конторы, и здесь Мещерского и Бенни ждал грузовик Morris-Commercial – колониальная модель, не старый, но уже вдрызг разбитый на дорогах Африки. Из Аккры на этом рыдване доставили вакцину против оспы и «дары» населению. Тем, кто в деревне согласится добровольно прививаться, полагались в виде поощрения от колониальной администрации кастрюли, плошки, пустые канистры из-под горючего, жестянки от армейских английских консервов, железные тазы словом, все, что так ценится в деревенском хозяйстве.

На грузовике, грохоча жестью подарков и подпрыгивая на неимоверных ухабах, они и въехали в деревню – скопище глинобитных хижин, крытых травой и тростником, где их уже ждали три племенных вождя, весьма недовольный жизнью сельский колдун в травяной юбке и деревянной маске и шумная толпа любопытных.

Сергей Мещерский, выгружаясь из Morris-Commercial и слушая, как Бенни Фитцрой – на этот раз застегнутый на все пуговицы, чопорный, хладнокровный – ну такой весь из себя типичный «англичанин в колониях» начинает сложные переговоры с местными на смеси обрывков всех известных ему наречий – тсонга, суахили, ашанти, эве, пытался вспомнить: а как там, у Саши Черного в его поэме в стихах про доктора Унковского описано такое вот действо:

Вождь лучшую мне хижину отводит средь селения, страж в очередь покорную для оспопрививания сгоняет весь народ…

Хижину с дырявой крышей им выделили на окраине деревни, и народу собралось на удивление много. Желающих получить таз или кастрюльку было хоть отбавляй, и они и правда выстроились в длинную очередь и стоически переносили это самое «оспопрививание», которое Сергей Мещерский начал с короткой просветительской лекции о том, что оспа смертельно опасна и прививки необходимо делать всем, всем, всем.

Кроме получающих прививку, к нему в очередь лезли и просто больные, приковылявшие из окрестных деревень и плантаций. И Мещерский в паузах между «оспопрививанием» обрабатывал ужасные трофические язвы, вскрывал нарывы, выковыривал личинки паразитов, смазывал плохо заживающие в тропическом климате порезы, подбирал порошки «от живота» и мазь от боли в суставах. Ставил градусники тем, у кого был жар и возникало подозрение на лихорадку денге. Давал осторожные акушерские советы беременным женщинам, распахивающим перед ним куски пестрой ткани, служившие юбками и выставляющим огромные голые животы, способные выносить сразу тройню. Он промывал борной глаза тем, кто страдал трахомой, давал присыпку младенцам, обрабатывал карболкой чесоточных. Он втирал ртутную мазь, разводил марганцовку, накладывал повязки. Он лечил.

Бенни, закончив переговоры с вождями, добившись обещания в самые ближайшие дни прислать на лесозаготовки новых рабочих, явился в хижину и наблюдал, как Мещерский делает свою работу. Уже через пять минут он послал к чертям свой колониальный образ застегнутого на все пуговицы англичанина – «мбвана» и начал помогать так активно, как только умел он один – Бенни Фитцрой.

Сверкая голубыми глазами, весь порывистый, грозный, щедрый, яркий, как летняя гроза, он убеждал и распоряжался, уговаривал и приказывал. Стыдил тех, кто боялся уколов и «колдовства белых», утешал тех, кто плакал от боли, собирал толпу, как пастырь собирает овец, и успевал при этом зажигать керосиновые примусы, на которых кипятились шприцы в автоклавах, вскрывать упаковки с ампулами с вакциной, отбивать горлышко у пузырьков, если пробки сидели в этих пузырьках слишком туго, вручать подарки уже привитым и делать еще сто тысяч дел сразу, так что «оспопрививание» воистину стало массовым в этот незабываемый день.

Когда вечернее солнце – оранжевый спелый апельсин – уже садилось, как птица в гнездо, в кроны комбретовых деревьев, они наконец закончили «вакцинацию населения».

Толпа разошлась. И они остались одни. Сели напротив друг друга на раскладные стулья позади хижины возле густых кустов, сплошь покрытых белыми цветами, что благоухали, как сад Гефсиманский на вечерней заре.

– Славный денек, – подвел итог Бенни. – Я впечатлен. А ты что такой кислый, детка?

– С ног валюсь.

– Тебе надо выпить. – Бенни отстегнул от пояса с патронташем фляжку, что уравновешивала его «уэбли-скотт», и протянул Мещерскому.

Тот глотнул бренди. По телу заструилось живительное тепло. Он глотнул еще. И передал фляжку Бенни. Тот тоже прилично глотнул.

– Не все нам здесь разрушать, как упрекаешь нас ты и этот твой док Унковский, – изрек Бенни философски. – Видишь, есть и светлая сторона в насильственном насаждении цивилизации среди дикости и варварства. Прививки от оспы, дети не будут умирать в болячках. Какие-то жертвы стоит принести ради этого. Всем.

– Я слышал твой разговор с Сибруком, – усмехнулся Мещерский, чувствуя, что бренди ударяет ему в усталые, похожие сейчас на студень мозги. – Что и ты жертвовать готов. Мол, если нам с тобой понравится одна девушка, ты ее мне уступишь и спляшешь на моей свадьбе. Это так мило с твоей стороны.

– Спляшу. Только у нас в лесу в лагере нет девушек, – усмехнулся Бенни.

– Ну, где-то они есть. На другие места, что, твои намерения не распространяются?

– В Кейптауне. Девочки в Кейптауне. Я там родился, детка. Закончим с вырубками и махнем туда, а?

– Легко, – Мещерский поманил пальцами, – фляжечку мне опять передайте, pleeeeease…

Снова основательно глотнули бренди.

– А ты что, хочешь жениться, детка?

– Нет. А ты?

– Я… – Бенни выпрямился на своем стуле. Рубашка на его широкой груди была снова расстегнута, и виднелась татуировка в честь битвы при Махива, которую Сергей Мещерский все так жаждал рассмотреть вблизи. – Я все смотрю на одну фотографию.

– Какую?

– В нашей палатке. У тебя очень красивая мать.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Хочу сказать, что твоя мать – красавица. В такую женщину можно влюбиться без памяти. Бросить все к ее ногам. Сгореть.

– Моей матери сорок шесть лет, Бенни.

– А мне тридцать три. И мне всегда нравились женщины старше.

– Ты пьян.

– Возможно. Поэтому предельно откровенен с тобой, детка. Твоя мать… если бы мы с ней встретились, я бы сделал ей предложение на второй день знакомства.

– Еще чего.

– И не принял бы отказа.

– Ты напился!

– Не принял бы отказа. Завоевал бы ее, как завоевывают царство.

– Пошел к черту!

– Женился бы на ней.

– Это невозможно.

– Почему?

– Потому что это невозможно, Бенни.

– Ну, почему? Потому что я бастард? Незаконнорожденный из Кейптауна?

Мещерский глянул на друга. Если минуту назад ему еще казалось, что Бенни Фитцрой шутит. Ведь порой неясно, когда он шутит, когда серьезен, где чувства, а где черный британский юмор, – то сейчас… сейчас он был уверен, что Бенни не шутит с ним.

– Это совершенно ни при чем. Черт, я не это вовсе имел в виду.

– А что ты имел в виду?

– Просто это невозможно – и все.

– Почему?

– Потому что я… я этого тебе не позволю. Я этого не хочу. – Мещерский ощутил, как пылает его лицо, как румянец… чертов румянец…

– А что ты сделаешь? Вызовешь меня на дуэль? Это так по-русски, да? Стреляться с пяти шагов?

– Я… Бенни, я…

ВЫСТРЕЛ!

Он прогремел как гром. С крон деревьев, вереща и ухая, сорвались попугаи и птицы-носороги.

Мещерскому показалось, что Бенни Фитцрой выстрелил ему прямо в лицо.

И на долю секунды он решил, что убит. Что его больше нет.

А потом понял, что он жив. Только словно оглох и ослеп…

Но нет…

Что-то шлепнулось на землю прямо к его ногам.

Мещерский вскочил на ноги.

Бенни Фитцрой сидел перед ним со своим револьвером в руке. Поднес дуло к губам. Как все произошло – как он его выхватил из кобуры, Мещерский даже не увидел… как молния…

У ног Мещерского на земле валялась толстая, пестрая, коричнево-желтая змея. Змеища с расплющенной выстрелом треугольной башкой.

– Кассава, – сказал Бенни и указал дулом на куст, усеянный белыми благоуханными цветами. – Вон на той ветке.

Мещерский глянул на ветку. Она все еще качалась. Почти у самой его шеи, там, где он сидел на раскладном стуле.

– Кассава, – прошептал он ошалело.

Одна из самых ядовитых змей леса. Коричневая гадюка. Смерть…

– И снова надо выпить. – Бенни Фитцрой как ни в чем не бывало сунул свой «уэбли-скотт» назад в кобуру и протянул Мещерскому фляжку.

– Ты меня спас, Бенни.

– Пей, детка.

– Ты меня спас. – Мещерский все смотрел на змею с пулей в башке. – Она бы укусила меня… ты спас мне жизнь!

– Сядь и успокойся. Это просто змея. Здесь их полно.

– Это лес, Бенни.

– Что?

– Помнишь, что произошло в тот вечер? Сибрук сказал – это предупреждение. Он сказал – вас предупреждают. Лес. Будут и другие предупреждения.

– Лес далеко. Мы в деревне, а кругом плантации какао.

Бенни поднялся, ногой отшвырнул в кусты мертвую кассаву, потом протянул руку Мещерскому. И когда тот взял его за руку, как напуганный ребенок, крепко сжал его руку в своем кулаке.

– Я не позволю ничему плохому случиться, детка. Я всегда буду рядом с тобой. Положись на меня.

Глава 17

Плоть

Катя спала этой ночью скверно. И видела во сне серый непроглядный туман. Такой же, что царил на железнодорожной станции Солнечногорска, когда там произошла авария. В тот день наяву Катя этого тумана не видела, потому что приехала на станцию днем – лишь слышала от машинистов: туман, туман, туман…

И вот он приснился ей. И окутал ее во сне.

Утром в Главке она с нетерпением ждала звонка от Владимира Миронова. Открыла на смартфоне Ютьюб и набрала ju-ju. Поисковик скупо выдал всего три частных видео и несколько нервных новоcтных репортажей. Катя просмотрела одно видео. Съемка явно на мобильный. Группа темнокожих мужчин в просторных цветных одеждах и шапочках кружит вокруг толстого дерева – виден лишь ствол его – узловатый, мощный, с большим дуплом у корней. Мужчины обматывают ствол дерева узкими полосами белого полотна, словно бинтами. Ставят лестницу, лезут выше и опять обматывают. Женщины подходят, несут пластиковые тазы, ставят рядом с деревом. Мужчины разводят у корней возле самого дупла небольшой костерок. Затем группа мужчин тащит за ноги живую визжащую свинью. Ее заносят в дупло. Женщина стоит рядом, держа таз наготове. Кто-то хрипит, изображение резко дергается, словно у снимающего выбивают смартфон из рук. Конец ролика.

Все это как-то далеко… там…

Не здесь…

– Катя, я проверил. У нас большая проблема.

Это позвонил Миронов. Катя, все еще глядя на экран, провела по нему, отвечая на звонок.

– Есть еще случаи, да?

– Есть. Два случая в Москве в августе и сентябре. Морги при больницах… вот их номера. У одной жертвы срезана кожа на шее – сзади, в области шейных позвонков. У второго – удалены зубы.

– Зубы?!

– На нижней челюсти – два передних и оба клыка. Четыре зуба. Причем это были явно здоровые зубы, потому что на верхней челюсти зубы с пломбами, и они целы.

– Это все?

– Нет. Есть еще два случая – в Калуге и Обнинске. В Калуге у жертвы опять удалены зубы, и снова на нижней челюсти – оба клыка и два соседних. В Обнинске у жертвы удален большой палец на правой ноге. И левый мизинец на руке. Жертвы во всех случаях, как и в нашем, мужчины, возраст разный – двадцать восемь, тридцать три, сорок и сорок два. Те, у кого удалены зубы, это самоубийцы.

– Самоубийцы?

– В Москве двадцативосьмилетний парень бросился под поезд метро. В Калуге мужчина покончил с собой, повесился в квартире. Двое других – один дальнобойщик из Молдавии – жертва ДТП, его сбила машина. Второй умер от гепатита, алкаш. Их всех не забирали родственники для похорон. У двоих родственников вообще не обнаружилось, от алкаша отказались, не стали хоронить. По поводу дальнобойщика не очень понятно, видно, хотели его на родину отправить, но все в деньги уперлось. В Москве проводилось внутреннее расследование в клиниках. Они написали заявление в прокуратуру, в Калуге и Обнинске то же самое. Но случаи в каждом конкретном морге больше не повторялись. Поэтому все зависло.

– Август, сентябрь, октябрь, – посчитала Катя. – Это продолжается вот уже три месяца. А выставку в музее открыли в июле…

– При чем здесь выставка в музее?

– Я вам расскажу все при встрече. Значит, две жертвы – самоубийцы… особо ценятся части тела самоубийц…

– Катя, о чем вы?

– Володя, в Солнечногорском морге есть труп самоубийцы. Кстати, как там дела с судмедэкспертизой по Полозовой со станции?

– Завершилась, все сделали. И прислали мне копию отчета, как обещали. Но я ее еще не смотрел. И там с похоронами все нормально будет. Пусть у Полозовой нет родственников, но ее коллеги по работе из фирмы, что владеют гостевыми домами, собрали деньги. Похороны послезавтра. Конечно, там будет закрытый гроб.

– Закрытый гроб… Володя, я приеду где-то часа через полтора в Солнечногорск. Вы же были на сутках? Дождитесь меня, пожалуйста, не уходите домой. Морг при больнице, какой у него график работы?

– С девяти до двух – для родственников умерших и патологоанатомов. Затем работают только патологоанатомы и сотрудники похоронных агентств. Морг закрывается в восемь вечера. Могут быть задержки, если срочная судмедэкспертиза. Если какие-то ЧП ночью, его, естественно, тоже открывают для приема покойников.

– Там, конечно, нет камер наблюдения внутри?

– Нет. Есть лишь в прозекторской.

– Володя, вы такой спец по этой технике. Надо поставить скрытую камеру. Сегодня. Чтобы работала ночью. И завтрашней ночью. Перед тем, как труп Полозовой отправится на кладбище.

– Я все еще не понимаю, но… камеру поставить сейчас?

– Прямо сейчас, не откладывая. И чтобы вы… мы видели… Она же самоубийца.

– Но мы же с вами тогда, на станции… Помните показания машинистов? Мы усомнились в том, что это суицид.

– Но официально по документам больницы – это суицид. И в морге знают только это. Володя, сделайте, как я прошу! Пожалуйста. Я уже еду к вам. Я постараюсь все объяснить при встрече.

Глава 18

Морг

– Слишком экзотично. И разрозненно.

Владимир Миронов объявил это, выслушав Катю. За окном смеркалось. Они заперлись в тесном холодном кабинете Миронова в Солнечногорском УВД. На столе Миронова – включенный ноутбук, он в режиме реального времени показывает работу скрытой беспроводной камеры. Катя пока не смотрела туда. Не могла себя заставить. А Миронов то и дело поворачивался к ноутбуку – следил. Но говорил, однако, совсем противоположные вещи.

– Да, экзотично. И не очень убедительно. Какой-то чокнутый этнограф в тридцать втором году побывал у какого-то племени каннибалов. И потом свихнулся и крал мясо мертвых в моргах. Написал книгу. Подарил скульптуру русскому врачу-эмигранту. Поклонялся дьяволу или каким-то там демонам леса. Вот я сейчас набрал «джу-джу» в поисковике. – Миронов смотрел на обшарпанные панельные многоэтажки, окружающие Солнечногорский УВД – серые монолиты в сгущающихся мокрых октябрьских сумерках, обычные дома с исписанными граффити подъездами, разбитыми лифтами и кое-как покрашенными почтовыми ящиками. – Вот я набрал и ничего – какая-то чушь. Видеоролик – что-то сожгли эти наши далекие африканские друзья, угли сгребают, толкут в порошок. Один садится на стул, ему надрезы делают на коже – лоб, запястья, плечи, колени, живот и втирают порошок, этот пепел в раны. Это все, что я вижу.

– Не показано на видео, что именно они сожгли и растирают в порошок. – Катя указала на ноутбук. – А камеру вы все-таки поставили. Спасибо.

– Я сам вместе с сотрудником по спецтехнике ездил в больницу. Дальше электрощита я не пошел – там же патологоанатомы работают сегодня, и охрана меня знает. В щите мы поколдовали – свет там помигал у них. Но это же больница, я не могу там все отключить и подсоединиться. Пришлось импровизировать. Техник наш прошел туда под видом сотрудника Мособлэнерго. Камеру удалось поставить в коридоре, ведущему к хранилищу. В самом хранилище-холодильнике это невозможно. И еще хочу сказать вам – это нереально, что кто-то посторонний проникает в морги – здесь, в Москве, в Калуге. Это просто нереально. Этого быть не может. Даже пусть они все там сто раз оккультисты шизанутые. Может, Сибруку тогда, в тридцатых, это удавалось – сейчас у нас это исключено полностью. Я уверен, что в каждом случае действуют свои. Кто-то из сотрудников больницы, морга, похоронного агентства или же патологоанатомы. Или, возможно, медики-студенты, которые приходят на занятия по анатомии. Они что же, тоже связаны с черной магией джу-джу?

– Нет. Я согласна, что все разрозненно. И звучит слишком фантастично. Но… Володя, это просто не может быть совпадением. Таких совпадений не бывает. Связь есть, пусть пока и призрачная.

– Ладно, спать не будем этой ночью. Поглядим. – Миронов смотрел на экран ноутбука. – Делаю это только потому, что вы меня попросили. Как и вы сделали, приехали, когда я вас просил там, на станции. Морг закрывается в восемь. Поедем к закрытию. Давайте кофе крепкий сейчас заварим в термос. Он нам с вами пригодится, Катя.

Она слушала его и ощущала все ту же тошноту где-то внутри.

В восемь вечера они подъехали к городской больнице. Морг располагался на отшибе. Они припарковались метрах в пятидесяти от здания. Их окружала темнота. Сквозь голые сучья деревьев ярко светились окна больницы: хирургия, операционные, приемный покой. Но вот свет в окнах начал гаснуть. Ночь вступала в свои права. Ноутбук, на который выводилась «картинка» с беспроводных камер, Владимир Миронов приткнул на приборную панель к лобовому стеклу машины. На заднем сиденье работал второй резервный ноутбук, тоже подключенный к камерам.

Катя нехотя взглянула на экран. Длинный мертвый коридор морга. Серая мгла. Таймер камеры показывает реальное время.

– От заката до рассвета, – хмыкнул Миронов и опустил боковое стекло, впуская в салон стылую сырость ночи. – Если кто-то из наших в управлении узнает, что я по ночам морг стал караулить, то…

– Разве в компьютерных играх, которые вы любите, нет таких фантастических сцен? Считайте, что мы с вами в виртуале. За гранью возможного.

Миронов отвинтил колпак у большого термоса, достал пластиковые стаканы и плеснул Кате горячего черного кофе.

– Пейте.

Прошло полтора часа. Почти все окна городской больницы погасли. Светился лишь приемный покой. Катя чувствовала, что свет успокаивает ее. Меньше тьмы…

Прошло еще полтора часа. Катя вылезла из машины. Тело онемело и затекло от долгого сидения. Миронов был неподвижен, как статуя: откинувшись на сиденье на подголовник, он следил взглядом за монитором.

Внезапно он резко дернулся и буквально прилип к экрану ноутбука.

– Что там? – прошептала Катя.

Миронов показал на монитор.

Катя села в салон, закрыла дверь. Серая мгла на мониторе и… силуэт. Он двигался. Кто-то медленно и осторожно шел по длинному коридору морга к хранилищу.

Время на таймере 00.08.

– Это женщина, – шепнул Миронов.

Да, судя по фигуре и походке, это была женщина, одетая в мешковатую куртку и больничные брюки. На плече ее – увесистая сумка, не дамская, а скорее такая, с которыми ходят сантехники. Она направлялась к хранилищу.

– У нее дреды? Она африканка? – Катя вглядывалась в силуэт. Он как-то расплывался, словно прятался от них.

– Нет, какие дреды… волосы темные, но… Все, пошли. – Миронов выскочил из машины. – Катя, берите ноутбук. Он нам еще пригодится.

Катя схватила ноутбук. Они стремглав побежали к зданию морга, обогнули его. Миронов вел ее к черному ходу, туда, куда подъезжают закрытые авто с покойниками. Катя дернула дверь.

– Здесь заперто!

Миронов достал из кармана своей модной куртки и вставил отмычку в замок двери. Клацнуло, он нажал, повернул и бесшумно открыл дверь. Как заправский домушник.

Внутри в помещении свет не горел. Его выключили. Катя смотрела на экран ноутбука, который несла, как щит, словно защищаясь им… от чего? Там, на экране, женщина подошла к двери хранилища. Она стояла спиной. И они опять не могли ее разглядеть. Она достала что-то из кармана куртки – ключи? И открыла дверь.

– Сюда. – Миронов распахнул дверь в освещенный коридор. Здесь горели потолочные светильники, и было светло как днем. Но духу это Кате не прибавило. Она ощущала, как бешено колотится в груди сердце.

Новая дверь преградила им путь. Но она не была заперта.

– Она уже в хранилище, внутри, – шепотом сообщила Катя, глядя на экран. – Она туда вошла.

Миронов махнул ей, и они свернули в новый коридор. И Катя поняла вдруг – этот тот самый. А вон и та дверь в дальнем его конце. Железная. Они тихо приблизились к ней. Миронов достал из кобуры под курткой пистолет. Нажал на ручку. Заперто!

– Она закрылась изнутри, – шепнула Катя.

Миронов снова извлек свои отмычки. Засунул в замок, повернул одной рукой. Замок не поддался. Ему пришлось снова сунуть пистолет в кобуру. И взяться за отмычку обеими руками, действуя ею уже не как ключом, а как рычагом.

И вот снова что-то тихо клацнуло. Миронов потянул тяжелую дверь на себя, и она открылась. Они заглянули в хранилище.

Камеры-холодильники обширного помещения, теряющегося во тьме. В хранилище горела лишь одна единственная лампа под потолком. В ее тусклом свете они увидели высокую худую женщину – темноволосую. На какой-то миг Кате показалось, что это Серафима Крыжовникова!

Женщина держала в руках клочок бумаги и словно сверялась с ним, глядя на номера морозильных камер. Вот она с силой выдвинула одну из них. Подняла простыню, заглянула. И задвинула каталку назад в морозильник.

Полозова – жертва железнодорожной аварии… труп расчленен… и здесь не те части, которые она ищет…

Катя вцепилась в ноутбук так, что у нее побелели костяшки пальцев. Все это выглядело каким-то страшным диким бредом… безумием…

Женщина переместилась к соседней камере и выкатила лоток с останками. Откинула простыню.

Она так и стояла к ним спиной, но затем, сбрасывая куртку на пол и сдергивая с плеча сумку, повернулась в профиль. Быстро достала из сумки нож и плоскогубцы.

На каталке перед ней лежала половина женского трупа.

Колеса товарного поезда отрезали ноги по самые бедра, раздробили левую руку, плечо. С головы был содран скальп. Женщина рукой в резиновой перчатке ухватила труп за подбородок и с силой сунула лезвие ножа между зубами мертвой, нажала, налегла на рукоятку, раскрывая рот. Затем взяла в правую руку плоскогубцы и…

В эту минуту Миронов налетел на нее как смерч. Схватил за плечи, поворачивая ее лицо к свету той единственной проклятой лампы – этого солнца мертвецов.

Женщина неистово завизжала, обернулась и с размаху ударила его зажатыми в кулаке плоскогубцами. Он отпрянул. А она размахнулась и попыталась ударить его снова и снова.

И в этот миг Катя увидела ее лицо. Это была совсем незнакомая им женщина лет сорока – бледная, изможденная, какая-то остервенелая.

– Полиция! Мы полиция! – закричала Катя, потрясая ноутбуком. Она и бросить его не могла на пол, чтобы прийти на помощь Миронову. – Стоять! Не двигаться!

Миронов с силой толкнул женщину, и она упала спиной на каталку, прямо на труп с распяленным ртом. Но когда он подскочил и схватил ее за робу, за «грудки», она снова громко визжа, ударила его плоскогубцами и достала – он отлетел к стене, ударился. Вскочил. Он почему-то не вытаскивал сейчас свой пистолет. Может быть, оттого, что они и так были среди мертвецов?

Женщина бросилась прочь. Она бежала вдоль морозильных камер. Миронов догнал ее уже у второго выхода из хранилища, ударил в спину, сбил с ног. Она визжала, отбиваясь от него, как фурия. А он повернул ее к свету, прижимая коленом к полу, не давая подняться, схватил за подбородок, словно пытаясь лучше разглядеть…

– Ты… ты же отсюда… я тебя знаю… видел… ты из похоронного агентства. Сидишь на регистрации… весь этот ваш ритуал – «не говорите до свидания, только прощайте». Ты это говоришь родственникам покойников? Это, а? Что же ты сейчас делаешь, тварь? Что ты творишь? Говори, ну! Отвечай! – Он рванул ее за робу, приподнимая и одновременно коленом нажимая ей на пах. – Отвечай мне! Что ты творишь? Что ты у нее хотела забрать? Что?! Говори! Что хотела вырвать? Зубы? Отвечай мне!

– Не лапай меня!!! Отпусти!

– Что ты хотела вырвать у мертвой? Что? Зубы? Отвечай или не выйдешь отсюда живой, тварь!

– Язык!

– Зачем тебе ее язык?! А те два случая раньше – ухо и подошвы?! У двух мертвецов? Это тоже ты? Отвечай! – Миронов схватил ее за горло.

– Я… мне… мне платят… платят за это… берут… покупают…

– Кто? Кто тебе заплатил? Кто скупает мясо мертвых? Говори! Кто?

– Она мне заплатила…

– Кто она? – Миронов рывком выхватил мобильный, продолжая удерживать женщину одной рукой за горло и сдавливая его так, что она уже хрипела под ним. – Эта, да? Смотри сюда! Это она тебя наняла? Эта, из музея?! Темнокожая?

Катя поняла, что он показывает ей фото Афии. И что он вот-вот сломает ей гортань.

– Она… да…

– Она? Она к тебе приезжала?

– Она… нет, не она… тоже такая же… из них, только моложе. Молодая!

Миронов оттолкнул ее. И встал над ней. Женщина схватилась за горло. Она хрипела, тяжело дышала. Начала отползать к холодильникам, глядя на них, на каталку, где лежала половина трупа Полозовой.

– Говори все. Говори здесь, если хочешь отсюда выйти живой, – прошипел Миронов. – Фамилия твоя?

– Сав… Савкина.

– Работаешь в похоронном агентстве?

– Да.

– Кто тебе заплатил?

– Я же сказала – девка молодая… с косичками, из этих… она ко мне на улице подошла как-то летом. Сказала, что… есть один бизнес.

– Бизнес???

– Спросила, нужны ли мне деньги. А кому не нужны?

– Сколько она заплатила?

– По двадцать пять тысяч. Сказала – никакого риска. Только те, от кого отказались родственники. И кто завис здесь, в морге. Кто ждет погребения за счет государства. Ее только мужики интересовали. Не старики. Она сказала, что ей нужно от них.

– Ухо левое и подошвы?

– Да, да! Сказала, что, если вдруг появится труп самоубийцы… заплатит мне вдвое – пятьдесят тысяч. И не важно, какой пол – главное, что самоубийца. Она попросила язык… Там же не видно, есть он или нет… не видно при кремации.

– Не видно?!

– Челюсть платком подвязывают. В рот не заглядывают.

– Когда ты заказчицу видела в последний раз?

– В сентябре.

– Врешь! Труп этот только неделю здесь!

– Говорю – в сентябре! Я ей позвонила. Она мне мобильный свой оставила – мол, если вдруг самоубийца. А тут эта баба со станции. И без родственников. Я ждала, когда эти, из бюро экспертиз, все с ней закончат. Я позвонила по номеру…

– Как ты обращалась к заказчице? Как ее имя?

– Не знаю. Я просто позвонила, и она ответила. Я сказала, что у нас то, что ее интересует. Только надо пождать. Что я все сделаю, как только можно будет. Пусть готовит пятьдесят косых для меня.

– Когда ты ей звонила? Время?

– В субботу. Днем.

– И разговаривала именно с ней?

– Да, да! У нее акцент такой. Ни с чем не спутаешь. Она же мигрантка из Африки. Я сказала, что позвоню опять, как только заберу то, что ей надо.

– А ключи от всех дверей? Откуда они у тебя?

– Я сделала дубликаты. Наши из похоронного ключи вечно по столам разбрасывают.

– Савкина, ты чудовище. Ты монстр.

– А ты меня чуть не убил, мент. – Регистраторша похоронного бюро Савкина вся подобралась в своем углу, словно готовилась к прыжку. – Поймал меня, да? Ну, гордись. Медаль теперь тебе дадут, орден повесят, мент. Я, значит, чудовище… А ты знаешь, почему я на все это пошла? Почему согласилась?

– Потому что сто тысяч своих серебреников отрабатывала!

– Да мне эти деньги нужны как воздух, чтобы мужа… мужика моего… пусть не спасти, не вылечить, а хотя бы от смертных мук уберечь! – заорала Савкина истерически. – Рак в последней стадии – метастазы в кости уже проросли. И все отказались, из больницы сказали – забирайте домой. Мы его держать не можем. Кончился мой мужик как семьянин, как добытчик. С работы еще год назад уволили, как узнали. А у нас двое детей. Муж по ночам от боли кричит. Еще полгода назад говорили – пересадка нужна костного мозга, это может помочь. А ты знаешь, мент, сколько такая операция стоит? Сколько стоят уход, сиделка? Нет у меня таких денег. И не было никогда. И не будет никогда, хоть на работе пополам разорвись! Я в морге до двух работаю, я даже не могу куда-то еще устроиться, потому что бегом домой, а там я уже и сиделка, и медсестра, и ночи не сплю! И слышу, как он, муж мой, по ночам зубами скрипит и кричит от боли! В школе сыновей моих травят, насмехаются за то, что они в обносках ходят, кроссовки латаные, формы на физкультуру нет, носки я им штопаю! Что мы нищие! А она мне, эта, из Африки, деньги предложила. Живые деньги. И я их взяла и сделала то, что ей нужно. И не спрашивала, зачем ей все это. И не спрошу. Потому что на ее деньги мужику моему препарат месяц кололи, потому что у него гемоглобин падает, гемоглобин как сквозь решето у ракового! И я эту девку не осуждаю – ты бы ее видел, мент. У нее на каждом пальце по такому вот золотому кольцу и цепочка на шее золотая, и часы золотые как у олигарха! Вот как они живут там – в этой своей Африке. В сто раз лучше нашего! Как она одета, машины здесь напрокат берет. Какие у нее духи! Не то, что от меня, мертвечиной воняет, от меня – русской побирушки! Посмотри на меня, мент, погляди на нас – как мы живем и что жрем! А мертвым ничего уже не нужно! И если у них есть то, чем они могут поделиться со мной, чтобы я мужу лекарства купила, я это у них заберу, из глотки вырву!

Миронов отстегнул с пояса наручники.

– Руки давай сюда.

Она медленно поднялась с пола.

– У меня муж умирает. – Она оглянулась на Катю. – Умирает дома. Мальчишкам моим десять и двенадцать. Как же они с ним без меня?

– Руки сюда, – повторил Миронов, готовясь защелкнуть у нее на запястьях наручники.

– У меня муж дома умирает от рака! Беспомощный! А лекарства ему как же? Обезболивающее? Кто в больницу пойдет, ухаживать за ним? У нас никого нет. А детей куда теперь? Кто их возьмет? – Савкина обращалась к Кате. – Я же никого не убила. Не ограбила. А покойникам – какая разница, как в печку, в крематорий – с ухом или без.

Миронов наклонился к ней, собираясь ее заковать. Но она внезапно с дикой злобой ударила его в грудь сцепленными руками и снова бросилась бежать к выходу из этого страшного места.

Вот сейчас он достанет пистолет и выстрелит. И не промахнется… Катя подумала об этом с ужасом.

Но Миронов и в этот раз стрелять не стал. Догнал ее уже у самой двери и шарахнул с силой об эту дверь, так что она закричала от боли. А он заломил ей руки за спину, защелкнул наручники и поволок ее за шиворот из хранилища.

– Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу вас!! Ненавижу!! – кричала Савкина.

И эхо гулко отзывалось на ее истошные крики в мертвом коридоре, залитом мертвым белесым светом флуоресцентных ламп.

Глава 19

Экспертиза

И она все кричала, кричала, проклинала их – и в машине по дороге из морга, и в полиции… И ее вопли наполняли УВД, словно мутная дождевая вода дырявую бочку. И некуда было скрыться тем, кто все это «расследовал по горячим следам». И уши руками не закроешь.

Катя слышала безумные проклятия, доносившиеся из дежурной части, у Миронова в кабинете. Ноутбук, подключенный к камерам, все еще работал, демонстрируя, как там, в морге, бестолково суетится приехавшая опергруппа, ошарашенная всем происшедшим.

Владимир Миронов, с грохотом открыв дверь кабинета, захлопнул ее за собой с силой, словно пытаясь хоть так заглушить крики. Швырнул на стол мобильник, отнятый у Савкиной.

– Сейчас звонили по номеру, что ей дала Изи Фрияпонг. Это ведь она ей платила. Все глухо. А код номера мобильного – это код Ганы.

Я ЖЕ НИКОГО НЕ УБИЛА, НЕ ОГРАБИЛА! У МЕНЯ МУЖ ПРИ СМЕРТИ! КТО ЕМУ УКОЛ ОБЕЗБОЛИВАЮЩЕГО УТРОМ СДЕЛАЕТ?! ОН ЖЕ ПОДОХНЕТ ИЗ-ЗА ВАС!

Миронов выключил камеру, переключился на интернет и кликнул вслепую на какую-то ссылку:

Громкие звуки хита восьмидесятых. Тако – Puttin on the Ritz…

Миронов снова кликнул, чтобы только заткнуть фокстрот. Какой-то канал на «Ютьюбе» из «недавно запущенных». Блогер в роли оракула. И кадры из старых телевизионных репортажей. Школа искусства в Одинцове на Николиной Горе сразу после того, как все там тогда закончилось. Спецназ, военные, «Скорые», журналисты, врачи. Носилки, а на них Валентин Романов. Его окровавленное лицо. Рядом с носилками на руках медбрата «Скорой» пятилетний Феликс, чумазый от пороховой гари, вырывается из рук, выскальзывает, как угорь, бежит к носилкам, к Романову…

…«Оглядываясь на эти события пятнадцатилетней давности, что мы видим перед собой сейчас? Всматриваясь в лицо этого человека, героя в истинном смысле этого слова, сопереживая ему и восхищаясь им, о чем мы думали тогда? На что надеялись? Что изменилось в нас самих с тех пор? Можем ли мы сказать теперь – мы уже не те, что были раньше? Можем ли мы сказать, что мы… глубоко несчастны? Да, мы несчастны. Потому что никогда прежде мы не были так далеки друг от друга, как сейчас. Так озлоблены, разобщены, отравлены, словно ядом, ненавистью, тотальной травлей, недоверием, доносами, страхом за будущее. Огрызаясь на все и на всех, замыкаясь, отгораживаясь от мира, заползая в щель, мы уже начинаем поедать, жрать друг друга. И если наше прошлое – это «пионеры-вампиры», как у писателя Иванова, сосущие кровь сограждан на совковом «Пищеблоке», а наше будущее – это живые, ходячие «квази-мертвецы» как у писателя Лукьяненко, в каком безвременье, в каком глухом лесу заблудились мы все, как Данте, на середине жизненного пути? Да, мы несчастны! И чувствуем это. Даже те, кто слушает сейчас эти мои слова с глухой злобой и неприятием, и те, кто, как страус, прячет голову в песок, убегая о реальности, забивая на все в наивном пофигизме, даже они кожей, утробой своей ощущают эту глухую неизбывную тоску полного отсутствия надежд, безвременья, «ликвидации будущего», что окутала нас всех. И никакие гремучие столичные празднества с «устрицами и сырами», никакие обещания и лживо-бодрые реляции уже не заглушат этой тоски. Отупев от телевизионного визга, оглохнув от лязга танковых гусениц по брусчатке, мы все равно слышим это глубоко внутри себя – как отзвук, как эхо. Как гром! И задаем себе вопрос: а когда же это закончится? И кто, кто будет способен исправить все, что наворочено за эти годы, разрушено, растоптано, уничтожено? Все, чем мы жили последние три десятка лет, что мы, в сущности, одобряли тогда и уже считали практически своим, неизменным, устоявшимся, но, к несчастью, не умели ценить и отстаивать. Кто придет залечивать наши раны и врачевать гнойные язвы нынешней ненависти, шовинизма и злобы? Кому это под силу? Кто придет исцелять нашу тайную боль, о которой мы уже не говорим с посторонними вслух? Кто изгонит наш страх? Мы не видим способного на это ни у правых, ни у левых. Ни у либералов, ни у консерваторов, ни у окостенелых имперских патриотов. Ни у тех, кто рвется на баррикады под знаменами анархии и еще большего разрушения, ни у тех, кто корчит из себя «охранителей скреп и традиций», размахивает нагайками, разгоняя митинги. Мы не видим этого у хамелеонов-политиканов и у провластных параноиков, осатаневших от запретов. Мы не видим этого у тех, кто заглядывает в чужие рты и кубышки, постоянно уличая других в том, «кто сколько наворовал» и «кто чем владеет». Мы говорим себе – только герою это под силу. Но разве остались еще герои, когда все кругом до самого горизонта так зачищено, вытравлено на корню? Да, все чаще мы обращаем свои взоры на него… На этого человека, спасшего детей в той школе, о которой мы все знаем и помним. Потому что в нем самом и его поступке мы не сомневаемся, хотя мы сомневаемся – а дадут ли, позволят ли ему что-то сделать? Ну, наверное, не сейчас… Да, сейчас это невозможно. И через год, два, три – тоже. Но время же все равно не остановить. И пробьет час, когда стране и нам всем потребуется тот, кто уже доказал, на что он способен, кто на своей шкуре испытал, что такое боль, и потеря, и сострадание, и мужество, и отвага, и милосердие. И он не станет преемником… Потому что мы уже нахлебались и этого – вот так нахлебались. Он не станет вождем всех народов, не станет нашим царем-самодержцем. Не будет «сильной рукой», способной лишь держать хлыст и пряник и показывать кукиш миру. Потому что и этого нам уже достаточно! Он станет нашим врачом… Целителем… Если мы сами еще сохранили в себе хоть какой-то иммунитет против лжи и насилия. Против несвободы, против холопства. Если мы сами в себе сохранили способность выздороветь…»

Романов смотрел на них с экрана ноутбука. Три часа ночи. Солнечногорский УВД.

Миронов выключил ноутбук.

– Изи Фрияпонг разговаривала с Савкиной в субботу, – произнес он устало. – А в воскресенье и понедельник ее в ночном клубе и след простыл. Значит ли это, что она убила Афию и теперь скрывается?

– Может, она уже покинула страну? – спросила Катя.

– Отправим запрос насчет этого. Хотя я в этом сомневаюсь. Ее надо искать здесь. Ведь то, что ей надо, тоже здесь, у нас. И она… в общем-то, она человек заметный. Дело о надругательствах над трупами пока выделяется следствием в отдельное производство. Следователь запросил мою копию судмедэкспертизы останков Полозовой. Надо хотя бы глянуть, что там и как. – Миронов достал из сейфа документы. Начал читать.

Катя ощущала себя какой-то чудной – глиняной или стеклянной. Толкни сама себя и разобьешься. Была ли это усталость? Или шок от увиденного в морге?

Миронов неожиданно откинулся на стуле, словно прочитанное в заключении патологоанатома…

Жертва железнодорожной аварии… То, что мы видели там на каталке – это ведь далеко не все…

— Катя, слушайте, что патологоанатом пишет: «хронических патологий не выявлено». Это по поводу ее здоровья. И кроме всего прочего, что поезд натворил – «обширная гематома на спине».

– Она же упала на рельсы.

– Да, но… практически теми же словами описано, как и у Афии – «обширная гематома на спине в области позвоночника между лопатками».

– С Афией эксперт предположил удар ногой по спине, как в карате. Но на мосту… Помните, что машинист нам сказал? Там же никого не было рядом с Полозовой. И он в этом готов был нам поклясться.

Миронов читал заключение экспертизы. Вытащил из сейфа копию заключения по Афие. Сравнил.

– Мы уже тогда усомнились в том, что это суицид, – осторожно сказала Катя. – Но как-то это все… Это все… вообще никак не складывается. Это не может быть связано, потому что… Если опираться только на это заключение по поводу похожих гематом, то… Что же это, ее могли убить только потому, что для каких-то магических ритуалов потребовался ее язык? Но она же в этом случае не самоубийца. Это же обман. Кто-то сам себя хотел обмануть, что ли – выдать убийство за суицид, чтобы там потом что-то с магией нахимичить? Но это людей так можно обмануть, но не…

– С демонами джу-джу такие штуки не пройдут? Это вы хотите сказать? – Миронов хмыкнул. – Да, что-то непонятное. Совсем непонятное. Может, Полозова сама о рельсы спиной ударилась, хотя…

– Машинист нам сказал – «ее что-то толкнуло, какая-то сила. Невидимая».

– И как нам теперь относиться к словам машиниста? – спросил Миронов. – Вот сейчас, после всего, что мы узнали? После той сцены в морге?

– Я пока не знаю.

Катя и правда этого не знала. А воображение свое просто выключила, как ту чертову камеру. Как Миронов свой ноутбук.

Глава 20

Трещина

Трещина змеилась по всему стеклу витрины – длинная, не менее двух метров, похожая на реку с притоками. Вот только куда текла та река?

Может, потому, что Катя еще не отошла от ночного шока с ужасами морга, она восприняла трещину, этот знак, болезненно.

Владимир Миронов назначил ей и Мещерскому встречу в Музее Востока в четыре часа дня.

– О музейных делах и об экспонатах после смерти Афии больше всех известно Серафиме Кыжовниковой. О джу-джу тоже, раз она это упоминала. И насчет серебристой «Тойоты» ее пора спросить. Не она ли посещала Афию на даче накануне убийства? Так что после мертвецкой у нас снова культурная программа. Я приеду в Москву, как только здесь немного разгребем. И вот что, Катя, пригласите своего приятеля Мещерского. Пора мне с ним познакомиться.

Так что в музей – опять – они явились втроем. Миронов к Мещерскому отнесся сдержанно – Катя видела: он оценивает его. Мещерский тоже держался несколько отстраненно. Катя успела рассказать ему по телефону о ночных событиях. И он был потрясен, хотя старался выглядеть спокойным.

– Все дела о похищении частей тел в моргах решено объединить, – известил их Миронов, пока они шли через внутренний дворик музея к служебному входу. – Я думаю, каждый раз Изи Фрияпонг договаривалась отдельно на месте с кем-то, кто там работает и имеет доступ к покойникам. Но это долгие поиски. В первую очередь нам необходимо разыскать ее. Я утром заехал в гостевой дом, где Полозова работала менеджером-хостес. Разговаривал с их уборщицей Динарой, она там всем сейчас заправляет. Она сказала – никто из выходцев из Африки никогда у них в гостевых домах на озере не останавливался и не приезжал к постояльцам. И Полозову она никогда с африканцами не видела. Она расплакалась – у них ведь похороны завтра. Спросила меня: при чем вообще здесь мигранты? Она ведь сама приезжая. Так что реагирует на все это остро.

– Старший куратор занята. У нас ЧП в выставочном зале, – сухо объявил им охранник музея на просьбу вызвать по рации Серафиму Крыжовникову в вестибюль. – Она не может сейчас оставить зал. Он закрыт для посетителей, там работают наши сотрудники.

– А что произошло? – спросила Катя. – Где?

– Я же говорю – ЧП. В зале нашей новой выставки искусства Африки. – Охранник хмурился. – Но раз вы полиция и приехали по поводу убийства, идите туда. Я не могу вас не пропустить.

В залах Музея Востока на этот раз было много школьных экскурсий – старшеклассники с экскурсоводами наводнили «индийский зал» с чучелом боевого слона. Однако двери африканского зала были закрыты, и возле них дежурил еще один охранник, который после переговоров по рации двери эти для них приоткрыл.

Сначала они увидели рабочих, суетившихся в центре зала среди витрин. Затем Серафиму Крыжовникову.

А потом их взору предстало это.

Самая большая витрина, за которой хранились экспонаты, была повреждена. Трещина рассекала ее наискось от нижнего левого до верхнего правого угла. Две скульптуры сброшены со своих бархатных подставок – фигурка птицы-носорога. Женский символ. И фигурка Первопредка – получеловека-полунасекомого.

Катя ощутила знакомый холодок внутри. Обернулась – треснувшая витрина находилась как раз напротив отдельной витрины со скульптурой Черная голова. И глаза головы были устремлены прямо на трещину – белые, холодные, с темными агатовыми бездонными зрачками.

– Попытка кражи? Злоумышленник? – спросил Миронов, когда они подошли к Серафиме и поздоровались.

– Нет. К большому нашему облегчению, нет, это не кража. Мы все пленки видеокамер просмотрели ночные. Здесь никого не было, никто не входил. Стекло треснуло само.

– Как это само? – спросила Катя тревожно.

– Видимо, случился перекос при монтаже витрины, когда выставку готовили. Неправильно установили. Тут же вес немалый у стекла и всей конструкции. – Серафима выглядела обеспокоенной и раздосадованной. – Опять напортачили! Из-за перекоса стекло не выдержало и треснуло. Так наш техник-инженер говорит. Как еще совсем не обрушилось? Риск есть. Поэтому мы все здесь закрыли от посетителей. И сейчас начнем демонтировать. Надо все заново ставить, весь экран. А это опять расходы для музея.

– А скульптуры почему валяются? – снова спросила Катя.

– Ну, наверное, всю конструкцию повело, тряхнуло. Они и упали. У нас специально мягкий покров сделан – многослойная ткань. Они, к счастью, из дерева. Крепкие. Это же не хрупкий фарфор.

Катя глянула на Мещерского. Тот помалкивал. Разглядывал трещину на стекле.

Тогда Катя, собравшись с духом, подошла к витрине с Черной головой. Не то чтобы она трусила, боялась, однако теперь она разглядывала эту вещь с каким-то новым чувством. Почти фанатичным придирчивым вниманием. Великолепная работа… Есть ли портретное сходство? Скорее нет. Пусть это и голова человека, но и одновременно это не человек. Трещина ведь присутствует и здесь… Эта глубокая трещина-рана наискось через все темное лицо, выточенное из эбенового дерева. След топора… Трещина проходит через лоб, переносицу, щеку. Но не задевает открытого… оскаленного рта. Да, это не усмешка, это оскал. И эти человеческие зубы…

Катя приблизила свое лицо к стеклу, к самому его лицу…

Зубы… они же уже есть у тебя… зачем тебе еще?

Ей показалось, что у основания зубов возле черных десен что-то есть, какие-то бурые вкрапления, пятна…

– Серафима Павловна, как прошли похороны Афии? – громко спросил Владимир Миронов.

Катя вздрогнула. И повернулась. Серафима махнула рукой рабочим – оставьте нас на пару минут.

– Хорошо. Если уместно так говорить о похоронах.

– Музей присутствовал. А от фонда кто-то был?

– Хохловская приехала.

– Одна? – спросил Сергей Мещерский. – Феликс вроде бы хотел.

– Он не был. Между прочим, вас, Сергей, мы тоже ждали, – холодно ответила Серафима.

– А вы нам не все сказали в прошлый раз, – заметил Миронов.

– Чего же я вам такого не сказала?

– Того, что вы приезжали к Афие в субботу на дачу на своей машине. Серебристая «Тойота».

Это был выстрел наугад, однако… он попал в цель.

– Я… я была тогда слишком расстроена… потерялась как-то… Откуда вы узнали?

– Вы личность заметная, Серафима. И когда вы навещаете свою коллегу, с которой конфликтовали, и делаете это в день убийства, вы заметны вдвойне.

– Кто вам сказал, что мы с Афией конфликтовали?! Это ложь!

– Музей, – Миронов усмехнулся, – это как дворец, набитый сокровищами. Полный пересудов, слухов, интриг. Вы же сами мне сказали в прошлый раз – споры неизбежны.

– Споры, да! Это же наука!

– Зачем вы приехали к Афие в субботу? В какое время это было?

– Днем. Около пяти. Да, я действительно отправилась к ней.

– Вы знаете, где ее дача?

– Я приезжала к ней раньше – несколько лет назад, когда мы… когда мы с ней… когда мы пытались дружить.

– Но дружба не заладилась, – Миронов кивнул, – научные разногласия… понимаю. Так что вы не поделили с ней? Зачем поехали?

– В пятницу вечером мне позвонили из Министерства культуры. Выставка понравилась, наделала шуму. В общем, нашу работу… мою работу оценили. Мне предложили должность второго заместителя директора музея. Этот вопрос давно висит – быть или не быть второму замдиректора. Наш первый замдиректор – личность широко известная. Знаменитость. Ну, если хотите, это местные интриги. Так это и называйте. Но наша выставка как-то сдвинула этот вопрос с мертвой точки. И мне предложили пост. Однако с условием, что я лично уговорю Афию уступить мне его, не поднимать волну, не оспаривать назначение. Потому что в музее… что скрывать, наше руководство считало, что она была более приемлема, более достойна этого поста. Они всегда держали ее сторону против меня. А Министерство культуры поддержало меня. Но кто хочет скандала в музейном сообществе? Никто. И я его не хочу. Поэтому я согласилась попытаться уладить все с Афией сама. Пообещать ей… Возможности ведь есть всегда. В Минкульте торопили – все должно было решиться на следующей неделе. Поэтому я поехала к Афие на дачу. Она говорила, что отправится туда в выходные. Укрывать свои чертовы розы от грядущих морозов.

– И каков был результат вашей встречи?

– Она выслушала меня. И ничего не ответила. – Серафима вздохнула. – Она вообще была какой-то взвинченной. Искала, на ком сорвать досаду. Но нет, нет, не из-за наших музейных интриг. Это просто домработница ее достала.

– Домработница?

– Она мне сама пожаловалась. Да и я видела ее мельком, когда парковала у забора машину. Они там что-то выясняли на повышенных тонах. А потом эта баба склочная вылетела с участка. Кричала, что она этого так не оставит, что Афия – аферистка, обманщица.

– Домработница была африканкой?

– Нет, что вы. Обычная такая тетка. Откуда-то из Средней Азии. Орала на Афию. Оскорбляла ее – кричала, что ушла, потому что ее вера не позволяет служить развратницам.

– Развратницам? Как это понимать?

– Я спросила Афию, в чем дело. Она сказала, что эта женщина просто дура. Что она сама бросила у нее работу дома, ушла, а теперь требует денег, которых Афия ей не заплатила.

– А что, домработница из Москвы явилась к ней права качать или она местная?

– Понятия не имею. Эта баба вылетела как пробка. Я стала объяснять Афие, зачем я приехала, но она была расстроена и зла. Взвинчена. Начала мне дерзить. Так что разговора не получилось. И я уехала восвояси.

– Полтора часа езды до Солнечногорска, полтора обратно, и вот так – ноль? – хмыкнул Миронов. – Что-то не верится, Серафима, что вы так просто отступаете.

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что вы были в Солнечногорске в субботу. И там Афию убили.

– Вы не имеете права меня обвинять!

– Вас никто не обвиняет. Но вся эта проблема… эта ваша музейная коллизия, она же разрешилась со смертью Афии. Теперь и улаживать ничего не нужно. Вы станете вторым замдиректора. Если только мы, полиция…

– Что вы сделаете?

– Не начнем рассматривать вас в качестве главной подозреваемой.

– Вы не посмеете. Я ничего не сделала. Разве это повод убивать?

– Поводы разные бывают. А тут такая карьера. И потом выставка теперь целиком ваша. Все эти вещи, делайте с ними что хотите. – Миронов обвел рукой витрины. – Двойственные штучки, да? Вы же сами нам в прошлый раз сказали. Не просто скульптуры, но и разная там колдовская хрень…

– О чем вы говорите?

– Так, размышляю. Про джу-джу тут слышу с разных сторон. И такое, что волосы дыбом.

Серафима выпрямилась. Усмехнулась. Помолчала секунду, а потом сказала:

– Не стройте из себя идиота. Это просто смешно.

– А нам вот не очень смешно, – ответил Миронов. – Ну ладно, это пока оставим за кадром. Джу-джу культ… Насчет домработницы, вы могли бы ее узнать?

– Не знаю. Я ее видела всего пару минут. Когда она скандалила.

– Опишите ее.

– Такая средних лет, темноволосая. Откуда-то из Средней Азии. Ну, обычная женщина. Рабочий класс. Только рассерженный рабочий класс.

– А как понимать ее слова по поводу развратниц?

– Не знаю. В сердцах, наверное, это крикнула.

– Мы вас спрашивали в прошлый раз – вы уклонились от ответа. У Афии были мужчины?

– Ну, она же не монашка.

– Вы с кем-то ее видели? Кто это был? Кто-то из музея?

– Это был один ее соплеменник из Ганы. Очень импозантный. Я их видела в кафе вместе. Но это было летом.

– Крупный такой, высокий. Как Ахилл из «Илиады»? – спросила Катя быстро.

– Если таков Ахилл, каков же был Гектор? – усмехнулась Серафима. – Ну да, что-то в этом роде. Хотя, возможно, это и не роман был, а чисто деловые отношения. Они же все-таки земляки, пусть и наполовину. Но она об этом не распространялась. И не зацикливалась особо, потому что были и другие.

– Другие? Кто?

– Она же не зря так пылко и активно сотрудничала с фондом Романова, – усмехнулась Серафима тонко. – Когда женщина так увлечена работой, что просто горит как свечка, возникает вопрос: а только ли работой она увлечена или у нее какой-то другой, более личный интерес?

– Вы говорите о Валентине Романове? – прямо спросил Миронов, отбрасывая все церемонии.

– Феликс тоже очень красивый мальчик, – снова усмехнулась Серафима и повернулась к ним спиной, направляясь к рабочим, распахнувшим двери и с шумом и грохотом внесшим в зал крепежные рамы и фурнитуру для монтажа новой витрины. – Хохловская сегодня здесь у нас опять сидит во флигеле, где старые диорамы. Надеется там откопать шедевры конструктивизма среди хлама, что хранится в запасниках. Пойдите, поспрашивайте ее об Афие в этом ключе. Интересно, что она вам скажет?

Глава 21

Castlevania

– Если Серафима нам правду сказала, то она просила Афию о жертве. Пожертвовать карьерой, договориться. Но еще раньше куратор Меер намекала нам на то, что в этой подковерной музейной битве Серафима Афие проиграла. В музее хотели видеть в числе руководства Афию. Серафима, возможно, воспользовалась связями в Министерстве культуры. Но это все равно долгая интрига. Если бы музей выступил против и Афия открыто начала оспаривать назначение, то вряд ли бы у Серафимы что-то получилось. – Сергей Мещерский словно размышлял вслух, когда они снова шли через музейный двор, направляясь к флигелю диорам. – То есть даже сейчас очевидно – приносить какие-то жертвы Афия явно не собиралась. И она умерла.

Они с Мироновым отстали – Миронов начал дотошно расспрашивать Мещерского о джу-джу. Катя обогнала их и открыла дверь флигеля. Длинный коридор. Она на миг замешкалась. Что же это, она после той ночи в морге стала еще и коридоров бояться? В коридор выходили белые двустворчатые двери. Никого из музейщиков не было видно. Стояла тишина. И в этой тишине звучали негромкие голоса.

Катя подошла к дальней двери. Та была приоткрыта. Она заглянула и увидела большой зал со старыми стенными шкафами, стеллажами, где хранились пыльные папки, пожелтевшие рулоны картона, стояли раскрашенные фанерные щиты возле стен, громоздились ящики, полные стружки. Среди всего этого хаоса приткнулся стол, за которым сидела Евгения Хохловская – ее было едва видно из-за горы громоздких чертежных папок. Рядом стоял Феликс – на этот раз без своего байкерского прикида, одетый в рваные джинсы, серую футболку и кожаную потертую косуху.

– Жень, послушай меня. Оставь его в покое.

Катя, хотевшая было постучать и войти к ним, замерла возле двери.

– Не твое дело.

– Не будет этого никогда. Того, что ты хочешь.

– Отвали.

– Это все ни к чему. Ты только измучаешься. Сломаешься. Он ведь на тебе все равно никогда не женится.

– Не лезь не в свое дело. И откуда ты все это знаешь?

– Он мне сам так сказал.

– Вы, значит, обсуждаете меня за моей спиной?

– Нет. Просто я не хочу, чтобы ты зря страдала. Он мне сказал… обещал, что перемен не будет. Все останется как прежде.

– А я не страдаю. С чего ты взял? Разве любовь, когда она есть, это несчастье?

– Ты все это себе просто придумала. Это глюк, Женя.

– Это ты несчастный. А не я. Посмотри на себя. Это ты несчастный! А я счастлива. Я, по крайней мере, могу родить ему здорового ребенка. Его родного ребенка.

– Это ему сейчас не нужно.

– Мужчине это нужно всегда, Феликс. И с годами только…

– Не ему. У него есть я.

– Ты… Я вот все смотрю на вас с ним в последнее время. Что там у вас происходит, а?

– Ничего.

– Даже Даша-бедняжка это почувствовала. С ее-то мозгами. Как мошка, которую гнетет атмосфера.

– Мы с ним в выходные заберем Дашу домой, – сказал Феликс. – Тогда в больнице, когда мы к ней приехали… в общем, нечего ей там больше делать. Я ему сказал, что надо ее вернуть. Я сам опять буду о ней заботиться.

– Как великодушно. И он, конечно, согласился, прослезился. И вы там собираетесь снова быть втроем – дома. Семья… А я… я, значит, больше не в счет?

– Жень, тебе надо от него отстать. Просто отстать. Найти себе кого-то другого, – тихо сказал Феликс. – Ты славный человечек, классная девчонка, и я тебя люблю и уважаю. Поэтому я прошу тебя – образумься. Не нужно всего этого… Все равно ведь никакой свадьбы не будет. Ты не станешь его женой.

– Это мы с ним будем решать такие вещи. Я и он.

– Нет, Женя. Это решать мне. И я уже решил. Так что ты лучше отойди в сторону.

– Или что? Что будет, если не отойду?

Голоса в коридоре – вошли Мещерский и Миронов. Мещерский остался у входа во флигель, а Миронов подошел к Кате и громко постучал в белую створку.

Когда они вошли – вдвоем, Катя не увидела на лицах Хохловской и Феликса следов этой тихой бури, что разыгралась только что. Лицо Хохловской, искусно подкрашенное на этот раз, выглядело нарочито безмятежным. Феликс был очень красив, как всегда.

Владимир Миронов официально представился.

– Как продвигается ваше расследование? – спросила Хохловская. – Есть какие-то новости?

– Немало новостей. Поэтому снова мы здесь в музее, – ответил Миронов и глянул на Феликса. – Ух ты, Castlevania! Фанат, да?

Castlevania – это была надпись на футболке Феликса. Катя и внимания-то не обратила, а вот Миронов сразу заметно оживился.

– Давно уже не фанатею. – Феликс усмехнулся. – А вы что же… из клана Бельмонт? Лорд теней в рядах полиции?

– Было такое, но давно. А какой у тебя был уровень?

– Нечем похвастаться.

– На Twitch заходишь?

– Редко сейчас.

– Kingdom Hearts? Или Call of Duty?

– Да на «колу» сейчас одни лузеры торчат!

– Это точно. – Миронов еще шире заулыбался. – Тогда встретимся на Fortnite.

Катя поняла лишь, что они беседуют сейчас про видеоигры. Королевская битва… И Миронов прямо родственную душу нашел! Это был некий их общий тайный язык, подобный языкам племен дагомбо и эве. И они отлично друг друга понимали.

– Феликс, вы общались с Афией? – громко спросила Катя, чтобы положить конец этой игровой тарабарщине и выяснить то, зачем они и пришли. Серафима послала их к Хохловской. Но раз Феликс здесь – ему и ответ держать.

– Да, я же говорил вам уже.

– Я имею в виду личные отношения.

Хохловская глянула на кузена. И улыбнулась уголком рта. А Катя, узрев эту усмешку, подумала: если на свете есть Валентин Романов, кому нужен юный Феликс? Рядом с таким мужчиной, как Романов, остальные все «лорды теней», в тени его героического образа. Не это ли хочет сказать Женя Хохловская?

– Мы общались с ней как приятели. – Феликс нахмурился.

– В ночном клубе «Царь» с ней не бывал? – по-свойски спросил Миронов.

– Нет. Я не ходок по ночным клубам.

Хохловская снова глянула на кузена.

– Там, как мы установили, работала Изи Фрияпонг, которая сотрудничала с Афией в качестве переводчицы для работы над выставкой в музее, – объяснил Миронов. – Поэтому мы подумали, что вы… вы же, Женя, знаете Изи.

– Она работала в ночном клубе? – спросила Хохловская.

– Она танцевала в стриптизе.

– В стриптизе? Она же студентка! Училась на агронома здесь.

– Это Афия вам так сказала?

– Да. – Хохловская кивнула. – А что Изи сама вам говорит?

– Мы ее до сих пор не нашли. Кстати, не знаете, где она может быть?

– Нет. Феликс, ты ведь помнишь Изи… Кто бы мог подумать, что она стриптизерша!

Феликс не ответил кузине. И Катя поняла, что он не искренен с ними – вот сейчас, в этот самый миг.

– Простите, но я должен это спросить. – Миронов обращался к ним обоим. – Романов – известный человек. В каком-то роде он звезда. Ну, типа Бэтмена, что ли… Такие люди всех привлекают к себе. И это реальность. В общем-то, это нормально. Скажите, Афия не была увлечена им?

– Нет, – быстро, резко ответила Хохловская. И ее бледное анемичное личико вдруг пошло красными пятнами.

– Она с ним кокетничала, – почти одновременно с ней ответил Феликс. – Женщина. Что вы хотите? Женское сердце – воск.

– Как забавно вы назвали Валентина, – Хохловская уже справилась с собой, но лицо ее по-прежнему горело, – Бэтмен, Робин и… Женщина-кошка… Мяяяяу!

– Женечка, если кто и был прекрасной Женщиной-кошкой, то это Афия. – Феликс улыбался. – Это такая ролевая игра.

– А в ролевых играх есть место ревности? – спросила Катя.

Она обращалась к Хохловской, но та ничего не ответила, словно и не слышала вопроса на засыпку.

Глава 22

Кошмар

Северо-Восточный округ. Москва

2.37

Дежурный патрульный наряд, работавший в районе ВДНХ, срочно вызвали в больницу на улице Касаткина: «Скорая» доставила туда пьяницу, избитого в драке в баре, и тот, не смирившись, дебоширил уже в приемном покое с врачами, пытавшимися его скрутить. С пьянчугой полицейские разбирались до половины третьего ночи: урезонивали, ждали, пока ему сделают уколы, наложат швы и перевяжут, а затем затолкали в дежурную машину, чтобы вести в отделение полиции составлять протокол. Он в конце-концов уснул на заднем сиденье полицейского «Форда», и патрульные решили не торопиться – объехать всю территорию больницы, следуя уже обычным маршрутом.

В чахлом больничном сквере царила тьма. В отдалении светились два окна на втором этаже приземистого здания. Это был больничный морг. Полицейская машина медленно ехала мимо. Радио негромко играло: «дискотека восьмидесятых» – Тако Puttin on the Ritz.

И ВДРУГ…

С грохотом и звоном вылетело окно на втором этаже морга. И вместе со стеклом из окна вылетел человек в зеленой медицинской робе и брюках, кричащий так громко и страшно, что патрульные в машине разом оглохли, а задержанный дебошир проснулся.

ААААААААААААААААААААА!!!

Человек в робе с силой ударился о крышу полицейской машины, затем о капот и скатился на асфальт. Он продолжал бешено, отчаянно кричать. Видимо, при ударе он что-то сломал себе, и его крик то и дело срывался на истошный визг боли. Он приподнялся на руках и, как ящерица, извиваясь и волоча сломанные ноги, предпринял попытку уползти прочь – подальше от осколков, подальше от морга.

Выскочившие из машины патрульные видели, как незнакомец пытается спрятаться. Забиться под полицейскую машину.

И при этом он продолжал страшно и дико орать. Шлепнулся грудью на асфальт, перекатился на спину, визжа и махая руками, словно от чего-то бешено отбиваясь.

– Уберите это от меня!! Оно меня заживо жрет! Вы что, не видите? Уберите ЭТО!! Спасите!!! Оно мне кишки сейчас вырвет! ОООООООООООО!

Патрульные подбежали к нему. Рядом с ним никого и ничего не было. А он все орал и бился об асфальт, умоляя их «убрать это». А потом пронзительно завизжал, словно его проткнули насквозь. Перевернулся на бок и изрыгнул из себя сгусток черной крови.

Катю в пять утра разбудил звонок Владимира Миронова.

После музея они попрощались с Мещерским, и оба вернулись в Главк. Миронов пробыл там, в Управлении уголовного розыска, до самого вечера, отправляя запросы и обговаривая с операми в отделе убийств детали солнечногорского дела. Катя ушла домой, а Миронов еще работал в Главке. И вот пять утра, он звонит.

– Катя, не стану даже извиняться, что разбудил. Дело архисрочное. Вам надо сейчас поехать в больницу на улице Касаткина. Пожалуйста! Это та самая больница, где в морге был один из случаев похищения частей трупа – у дальнобойщика, жертвы ДТП. Помните, я говорил?

– Да, конечно. А что случилось? – Катя спросонья соображала плохо.

– Там еще один случай. До этого нам неизвестный. Но там что-то непонятное совсем. Его, этого похитителя тел, задержали. Он сам признался, что вытворял с трупами. Однако… Катя, там вообще что-то непонятное. Они – Москва, сейчас все там. Разбираются на месте. Морг осматривают. Нам сообщили сразу, потому что у нас дело уголовное возбуждено. Но пока я туда доберусь, сами понимаете – поздно будет, так что отправляйтесь вы сейчас же. И возьмите Мещерского с собой обязательно, потому что… потому что там… они там все в растерянности. В шоке!

– А что за новый случай? Что на этот раз похищено у мертвеца?

– Голова.

— Голова?!

– Да! Это опять жертва ДТП, парень разбился на ВДНХ на мотороллере, он там работал в пиццерии, развозил заказы и попал в аварию. Он кореец. И он – альбинос. Белый альбинос-азиат. Его тело в закрытом гробу уже отправили родственникам в Тюмень для погребения. И гроб больше не открывали. И похороны уже прошли. И мы бы так и не узнали ничего о похищении. Если бы этот тип… похоронщик… сам, сам во всем не признался!

– Володя, я одеваюсь и еду. А где он, этот похоронщик? В отделе полиции на ВДНХ?

– Нет, он себе ноги сломал, когда выпрыгнул из окна морга, он пока в самой больнице. И с ним что-то дикое творится, мне коллеги сказали из отделения. Патрульные такого никогда не видели. Он все время кричит, как сумасшедший, вопит, что она… она его заживо жрет.

– Кто?

Миронов не ответил. Он молчал.

Катя заверила его, что выезжает немедленно и Мещерского возьмет с собой. И она сразу же позвонила Мещерскому и…

Звонок…

Сергей Мещерский услышал его сквозь сон и приказал себе проснуться.

Где-то… где-то… где-то зрели гроздья гнева, и они все были бы полными идиотами, если бы сорвали те гроздья как тропический плод.

Он сел на кровати. Потрогал подбородок – побриться он уже явно не успеет. Он встал и глянул в зеркало…

И взял заполошно трезвонящий мобильный.

На улице Касаткина они сначала подъехали к больничному моргу. В утренних сумерках полыхали синие огни полицейских машин. Катя наблюдала все это молча. А затем они развернулись и поехали к приемному покою. Там она сразу предъявила удостоверение и даже сказать еще ничего не успела, как дежурный врач, вышедший на шум, замахал руками, словно сам отгонял от себя стаю каких-то невидимых существ.

– Да, да, я понял. Полиция, да, конечно! Слава богу, вы опять приехали! У нас никогда такого не было. Это дикость какая-то!

– Из вашего морга у покойника была похищена голова.

– Да, да! Тут такие слухи уже…

– А где он? Задержанный?

– Его не стали помещать в реанимацию. Это и не нужно ему. Ему сделали рентген. У него переломы ног в результате падения. Но больше ничего. Никаких других ран, повреждений. Мы его пока поместили в инфекционный бокс.

– Он что, заразен? – спросил Мещерский.

– Нет. Но он пугает больных! – воскликнул врач. – Мы его в таком состоянии не можем поместить в палату в травматологии. Ему сделали уже два укола теразина, но ничего не помогает. Психиатрическая служба его не может забрать, потому что он лежачий, ноги-то в гипсе. У нас нет даже смирительной рубашки, мы его простынями связали, потому что он…

– Он такой буйный? Агрессивный? – снова спросил Мещерский.

– Он все время пытается – даже на сломанных ногах – уползти, сбежать. Он до смерти чем-то напуган! И он так дико кричит.

Врач сам повел их в инфекционный бокс – ему, несмотря на шок и волнение, хотелось узнать, что скажет полиция.

Подходя к боксу, они услышали доносящиеся из-за его двери безумные вопли. Врач открыл дверь.

– УБЕРИТЕ ЭТООООООООООО!!! УБЕРИТЕ ЭТО ОТ МЕНЯ!!! ОНО МНЕ ПЕЧЕНЬ ВЫЕЛО!!!

На больничной кровати извивался и бился мужчина, спеленатый, словно мумия, простынями. Катя видела его бледное, искаженное судорогой лицо и даже не могла определить возраст мужчины. Вроде нестарый. Нет, даже напротив – молодой, но…

– Тест на наркотики сделали? – тихо спросил Мещерский врача.

– Первое, что сделали. Взяли анализы. Он явно наркоман со стажем. У него все бедра исколоты. Он это скрывал здесь, на работе – понимаете? В вены на руках не кололся. Но на этот раз в тестах ничего – ни на героин, ни на кокс, ни на все прочее. Все чисто. Но у него что-то с кровью. И мы пока не можем определить, что это такое.

– УБЕРИТЕ!! СНИМИТЕ С МЕНЯ!!!

Катя не видела ничего, хотя воображение ее сейчас было настолько обострено и настроено, словно радар, что она была готова увидеть что угодно. Но ничего не было – только кровать, этот безумный, его простыни, гипс и…

– ОНО МНЕ ГОРЛО ПЕРЕГРЫЗЕТ!! СПАСИТЕ МЕНЯ!!

Что-то невидимое… какая-то сила… Катя вспомнила слова машиниста на станции Подсолнечная.

Сергей Мещерский подошел к визжащему в панике парню, наклонился и… с силой надавил ему руками на грудь, одновременно натягивая простыни.

– Я это держу… видишь? Я это держу, — сказал он громко. – Я это не выпущу. Я держу это очень крепко. Чувствуешь?

Безумный испуганный взгляд впился в него. Парень словно оценивал происходящее. Потом судорожно кивнул. Глянул на Катю.

– Ты санитар морга? – Она отбросила все церемонии. – Тебе заплатили, чтобы ты забирал у покойников то, что тебе заказали. Да?

Снова кивок.

– Кто тебя нанял? Это была женщина? Мигрантка из Африки?

Кивок.

– С дредами? Молодая женщина?

Кивок.

– В первый раз ты ей отдал кусок кожи с шеи трупа мужчины, с позвоночника? Она это попросила сама?

Кивок.

– Ты ей звонил?

– Да. – Голос хриплый, каркающий, словно у говорившего и точно были повреждены, перегрызены связки.

– Когда?

– Тогда, в сентябре… и сейчас.

– Когда точно сейчас?

– В суб… субботу… я забрал и позвонил.

– Забрал… отчленил голову у альбиноса, у корейца, разбившегося на мотоцикле?

– Да. Она… она мне сказала еще раньше: если когда-нибудь в морг поступит альбинос, настоящий… любой – азиат или европеец, заплатит сто тысяч. И даст еще это…

– Как зовут женщину?

– Изи.

– Ты отдал ей голову альбиноса?

– Да.

– Тогда, в субботу?

– Да!

– Когда вы встретились? В какое время?

– Ночью, здесь, у парка. Часа в три. Она приехала по моему звонку сразу. И дала денег.

– И больше ты ее не видел?

– Нет.

– А что произошло сегодня ночью?

Он молчал.

– Ты выпрыгнул из окна морга. Что произошло? Кто тебя так напугал?

Он скосил глаза. В них плескался ужас. Он безумно пялился на руки Мещерского, продолжающие сжимать его грудь.

– Сама не видишь, что ли? Ты не видишь это? Смотри! – прошипел он Кате.

Она собралась с духом.

– Вижу. Но хочу, чтобы ты сам это описал.

– Это голова… зубы, как бритва… клыки…

Катя ощутила, что ей не хватает воздуха в этом инфекционном боксе, полном какой-то странной невидимой заразы, которая уже поразила их всех.

– Голова из черного дерева? – прошептала она. – Белые глаза… зубы?

– Ты дура, что ли, слепая!! – неистово завизжал санитар морга и дернулся в своих путах. – Какое на хрен дерево!! Она же живая, эта башка! Та самая, которую я у него отрезал!! Голова альбиноса! И она меня сейчас заживо жрет на ваших глазах!!

Раздался какой-то всхлип. Это дежурный врач, видевший-перевидевший немало на своем веку, зажал рот рукой, пытаясь изо всех сил сдержать рвотный спазм.

– Ты на чем сидишь? – Мещерский наклонился над безумцем. – Героин, да? Мне можешь сказать. Я же ее держу… а то выпущу…

— Нет, не отпускай! Мне тогда конец! Герыч, да! Я с весны на нем.

– А она… она тебе давала что-нибудь? Что-то, кроме денег?

Кивок и безумный взгляд.

– Не говорила, что это круче в сто раз герыча?

– Сказала, да! Первый раз – крохи какие-то. Но было хорошо… улетал просто.

– А в субботу она, эта Изи, дала тебе что-то опять, да?

– Да, да!

– Порошок?

– Нет, как жвачка… сказала, надо жевать, держать за щекой.

– И ты сегодня это попробовал?

Сильная судорога внезапно выгнула тело безумца дугой. Он издал дикий нечеловеческий вопль и начал снова орать уже что-то нечленораздельное. Страшное.

– Сделайте ему двойную дозу теразина. Еще, скорее! – Мещерский обернулся к врачу.

Тот кинулся за медсестрой. Мещерский не отпускал санитара морга, пока укол не сделали. И на этот раз двойная доза успокоительного, способная свалить слона, сделала свое дело.

Безумец утих. Впал в забытье.

– Что же это такое? – спросил врач потрясенно. – Мы никогда ничего подобного не видели. И эти жуткие вещи, которые он там в морге вытворял… это же… это же неописуемо!

– Знаете что, доктор. Возьмите его кровь снова на анализ. – Мещерский о чем-то сосредоточенно думал. – Наверное, здесь у вас нет таких тестов. Тогда отправьте на биоэкспертизу. Надо проверить, нет ли в его крови следов табернантеина.

– Никогда не слышал о таком.

– Это производное от алкалоида ибоги.

Глава 23

Ибога

– Изи Фрияпонг мы в федеральный розыск объявили, – объявил Кате Владимир Миронов, когда после долгого и суматошного дня они снова встретились все втроем.

Миронов из Солнечногорска утром поехал прямо в больницу на улицу Касаткина, затем в УВД Северо-Восточного округа и в отдел полиции ВДНХ. Он сам лично беседовал и с патрульными, и с врачами, и руководством УВД. Вот только главный фигурант оказался для него недосягаем.

Катя от всех этих событий, нарастающих словно снежный ком, ощущала себя какой-то съежившейся, как шагреневая кожа. Перед глазами ее мелькали картины: запеленутый, словно мумия, санитар морга, бьющийся на кровати, орущий, что его пожирают заживо, трещина на стекле музейной витрины и безумный взгляд белых глаз черноликой скульптуры, устремленный на нее. Когда в разгаре этих видений Мещерский самым будничным тоном предложил ей «встретиться в кафе», она едва не сорвалась на него. Но удержалась. Нервы, нервы… Нервы надо лечить.

Миронов тоже быстренько согласился «на кафе». Господи, они с Мещерским ели там, как молотилки! Это была та самая бывшая французская кондитерская на бульваре напротив Музея Востока, поразившая в первое посещение Катю своим безлюдьем. И опять здесь, кроме них, никого не было. Но это и хорошо, потому что как обсуждать такие вещи, о которых они шептались, когда за соседним столиком жуют круассаны клиенты кафе?

– Миграционная служба подтвердила, что на самом деле есть такая Изи Фрияпонг, документы не липовые, она въехала в страну два года назад. Цель – учеба в Сельскохозяйственном университете имени Тимирязева, – сообщил Миронов, набивая рот пирогом с курицей и запивая его капучино из большой кружки. – Я позвонил на факультет, но эти агрономы ответили, что Фрияпонг проучилась всего год и не сдала экзамены за первый семестр второго года. Они ее отчислили. В картотеке факультета ее адрес – квартира, которую она снимала недалеко от Тимирязевки. Но там хозяйка ее тоже уже год как не видела – она съехала. А до этого в квартире собирались шумные компании, много выходцев из Африки. Клуб землячества почище той вашей кафешки в кампусе «Лумумбы». В «Царь» она устроилась стриптизершей семь месяцев назад, и там ею были ох как довольны. Но она и оттуда слиняла без предупреждения – вы это сами узнали. Адрес, который она дала бухгалтерии клуба, липовый – Щербинка, но там ни дома с таким номером нет, ни квартиры. Мы сейчас об Фрияпонг точно знаем две вещи: в субботу в три часа ночи она встречалась в парке с этим шизоидом из морга. Левин его фамилия. И получила от него выполненный заказ – голову мертвеца-альбиноса. А днем в субботу ей звонила Савкина из солнечногорского морга с обещанием добыть язык якобы самоубийцы. В субботу вечером убили Афию… И по логике вещей путь Фрияпонг должен был бы пролегать через Солнечногорск. Однако с этих пор Фрияпонг словно в воду канула. Странно, что она не выходит с Савкиной на связь – мобильник той мы изъяли, ждем звонка, однако ничего пока. А ведь «заказ» большую ценность для этого чертова джу-джу представляет. Его не так просто добыть. Фрияпонг непременно бы за этим заказом к Савкиной явилась – вон она среди ночи в парк помчалась к санитару морга Левину. Значит, что-то ее удерживает сейчас от контактов со своей сетью поставщиков из моргов. Не то ли, что она совершила убийство Афии? И какова была роль Афии во всей этой истории? Пока мы этого не знаем. Но в одном я уверен абсолютно – такие вещи, что творит Фрияпонг, в одиночку не провернешь. Надо искать людей в моргах – таких, как Савкина, отчаявшихся, нуждающихся в средствах, либо наркоманов, алкашей, надо договариваться, надо хранить где-то все это! Надо как-то из страны вывозить. Не здесь же они эти снадобья колдовские изготовляют. Их же нельзя вот так просто размолоть, размесить, да?

– Существует ритуал, очень сложный, – ответил Мещерский. – Его всегда проводят колдуны джу-джу. Только они. И это местное действо. Ничего конкретного никто об этих ритуалах не знает. Но здесь это сделать невозможно. Это же тайное общество, пусть и оккультное. Там свои правила, свой жесткий кодекс поведения. Отсюда, от нас поставляются только «ингридиенты» – туда, в Западную Африку.

– Тем более когда – есть канал поставки и вывоза. И Фрияпонг лишь звено в этой цепи. Пусть она и вертела всем, но есть и другие. Афия, возможно, тоже была одной из них.

– Поверить не могу, – возразила Катя. – Вспомните, что о ней говорили нам все: и коллеги в музее, и ее подруга.

– А куратор Меер вам рассказывала другое, и с Серафимой Крыжовниковой ничего непонятно пока. И что там с этим фондом, и что у семейки Романова было с Афией. – Миронов сделал глоток кофе. – Слова, слова, слова… А в реале – вон головы мертвецам отчленяют!

– Что там, в больнице? – спросил Мещерский.

– Мне с этим Левиным поговорить так и не удалось. Он спит.

– Спит?

– Они ему большую дозу снотворного вкололи. Москва пока не знает, что делать с этой историей. Да, там есть уже один подтвержденный эпизод с похищением части трупа – тот, первый. И Левин в этом признался. А насчет головы… Головы альбиноса-то нет! Левин ее отдал. Трупа, чтобы все проверить, тоже нет. Его отправили в Тюмень и уже кремировали. Сам Левин в боксе в смирительных путах, оклемается – путь ему в психушку, а не в тюрьму. Кстати, там врач дежурный прибежал ко мне – все восклицал: «Какой гениальный у вас эксперт-криминалист»! Это он о вас, Сергей. Катя мне рассказала, как вы управились с этим Левиным… И доктор тоже поражен.

– Ты там как колдун действовал, Сережа, – заметила Катя. – Как этот – «идет великий мганга». Я на какой-то миг даже поверила, что ты тоже… что-то там видишь, когда он так кричал, а ты сказал, что «держишь это».

– Колдуны – целители в Африке, я не про джу-джу сейчас говорю, а про лечение, они и врачи, и психиатры, и психотерапевты, – ответил Мещерский. – Наши психиатры тоже ведь не спорят с безумцами. Спор бесполезен, когда у человека шок, истерика. Вот только в чем причина этого шока?

– Ты врачу сказал сделать анализы на какой-то там… я название забыла.

– О, напомнили. – Миронов вытащил мобильный. – Этот доктор мне дал свой номер, просил вам его передать – «эксперту полиции», чтобы вы ему обязательно позвонили. Он с вами хочет посоветоваться. Давайте, звоните ему, Сергей.

Мещерский глянул на номер и набрал со своего телефона.

– Мещерский. Доктор, мы были у вас сегодня рано утром насчет Левина. Он до сих пор в инфекционном боксе?

– Да! Хорошо, что вы позвонили, я очень ждал вашего звонка.

Мещерский не включал громкую связь в кафе, но они буквально прильнули к нему, стараясь не упустить, расслышать.

– Что там с анализами крови?

– Вы были правы – высокая концентрация табернантеина! – выпалил врач. – Никогда с этим не встречался, а уж нариков я повидал. Я по поводу ибоги только в интернете сейчас прочел. Та еще штука. Что нам делать с Левиным? Как выводить его из этого состояния? Что давать?

– Ну, я же не медик. Я просто предположил, что может быть такое. Я знаю лишь, что все зависит от концентрации ибоги и ее производных. Судя по Левину, там большая доза была. Бред и подобное состояние могут продлиться до двух дней. Потом все уйдет. Держите его на снотворном сегодня и следующие сутки. А там уже по патологии.

Врач горячо поблагодарил и заверил, что еще позвонит «полицейскому эксперту», если что.

– Что за ибога такая? – спросил Миронов.

– Один из самых сильных галлюциногенов, – ответил Мещерский. – Практически не имеет аналогов. Вообще это такое растение в Западной Африке. В малых дозах лесные племена дают его при инициации и как стимулирующее средство. В больших дозах это адский галлюциноген. Ибога плохо изучена с точки зрения фармакологии. И это одна из составных частей тайного культа джу-джу. Поэтому о ней не особо распространяются.

– Он же нам сказал, что Изи дала ему что-то дважды, – вспомнила Катя. – Первый раз был улет, а второй… что-то типа жвачки… Ты поэтому сразу про ибогу подумал?

– В общем-то, да.

– Но это было… пусть это и галлюциноген, но… у него такие видения… странные, если не сказать больше.

– Ибога этим и отличается от всех других галлюциногенов. По описаниям, все видения у тех, кто принимал ибогу, связаны с миром мертвых. С мертвецами. И ни с чем другим. Почему это происходит, никто не знает. Видимо, дело в химическом составе. У Левина галлюцинация наложилась на его впечатления от собственных действий в морге. Это же не так просто для любой психики – голову мертвеца ночью отпиливать.

Кате казалось, что такие простые слова насчет «химического состава» объясняют отнюдь не все. Далеко не все.

Но она сама не могла найти слов, чтобы возразить и…

Ладно, пусть это будет галлюциноген… ибога… И все, что было – лишь бред на ее почве…

Дура слепая! Ты что, сама не видишь, что ли???

Она закрыла глаза. И тут же открыла, потому что увидела его искаженное гримасой ужаса лицо там, в боксе, и то другое лицо – темное, рассеченное шрамом от топора…

— Мы не двинемся дальше, пока не разыщем Фрияпонг, – в какой уже раз повторил Миронов. – Нам надо понять, какова роль Афии во всем этом. И еще необходимо отыскать канал вывоза всей этой колдовской хрени.

– А все-таки кого видел Глеб Прохоров у Афии на даче? Ведь он вам сказал – кто-то у нее был. Только он отказался сказать, кого именно он видел.

Катя выдала это просто так – лишь бы что-то сболтнуть, заполнить паузы. Мысли ее были заняты не дачником Прохоровым, а собственным видением и дикой галлюцинацией Левина.

Даже если это всего лишь галлюцинация, то…

Миронов допил свой капучино. Аккуратно вытер губы салфеткой. И поднялся.

– Наизнанку его выверну, – объявил он самым спокойным и вежливым тоном, – если и дальше будет со мной в эту молчанку играть.

И вернувшись поздно вечером в УВД после Москвы и Главка, обещание свое Владимир Миронов сдержал.

Он спустился в изолятор временного содержания и приказал открыть камеру, где Глеб Прохоров ожидал долгожданного выхода на свободу. До окончания продленного судьей срока задержания оставалось всего десять часов.

Миронов вывел его из камеры, приказал завести руки назад и заковал в наручники, сообщив охране ИВС, что забирает задержанного в кабинет розыска. Когда они шли по коридору, где Миронов предварительно выключил камеру наблюдения, он неожиданно резко толкнул Прохорова в туалет – служебный, запиравшийся обычно на ключ, но сейчас им лично открытый.

Захлопнул дверь и, не давая Прохорову опомниться, резким ударом в ноги сбил его на пол. Схватил за ухо и за куртку и поволок в туалетную кабинку к унитазу. Прохоров взвыл – он пытался вырваться, сучил ногами, но Миронов рванул его вверх, приподнимая над унитазом, а затем – вниз, макая головой.

– Как вы с нами, так и мы с вами. Хлебай! – прошипел Миронов, низко наклоняясь к нему. – И ты все мне скажешь или захлебнешься, – рванул снова вверх. – Скажешь ведь, да?

– Ты покойник! – Прохоров фыркал и отплевывался. – Убью, сволочь!

– Тогда пей зеленую тушь. – Миронов снова с силой макнул его головой в унитаз и опять рванул. – Скажешь?

– Сволочь! Ты меня утопишь!

– Скажешь, я спрашиваю?

– Да! Не надо больше!

– Кто приезжал к Афие? Кого ты видел? Когда это было?

– Девка! Девка к ней приезжала молодая! Темно… кожая… разряжена вся в пух. Они поссорились.

– Когда она приезжала к Афие?

– В понедельник! В прошлый понедельник. Я на этих выходных не был там, я клянусь! Но я был на тех. И она была… Афия, приехала в воскресенье. У них понедельник в музее выходной. Она осталась. И я… я напился в хлам. Поговорить с ней хотел… Прощения попросить!

– Не лги.

– Я хотел попросить у нее прощения! – взревел Прохоров. Вода из унитаза стекала по его лицу, которое побагровело от стыда и унижения. – Она мне нравилась… сильно нравилась… Я не мог так больше, я хотел к ней зайти, когда никого не будет на этих чертовых дачах. В понедельник! Но явилась эта девка с дредами. И они там сначала разговаривали на участке. А потом стали ссориться. Афия ее прогнала прочь. А та ей средний палец показала. Села в тачку и уехала. И Афия тоже сразу домой сорвалась. Я не успел.

– Ваши участки не граничат. Как ты мог все видеть? Там же забор. Ты врешь.

– Я со второго этажа глядел. У меня бинокль.

– Ты подглядывал за Афией? – хмыкнул Миронов, не ослабляя хватки. – Ну ты даешь. Что еще ты видел?

– Ничего. Разве этого мало? Эта девка с дредами чего-то требовала. Афия ее прогнала. А потом ее убили. Это они – кто же еще!

– На какой машине приехала эта девица? Марка?

– «Кореец», стандарт. Фирма каршеринга, ну, которая с оранжевой полосой.

Миронов отпустил Прохорова, и тот тяжело отвалился от унитаза, опершись спиной о кафельную стену кабины. Он пытался подняться на ноги. Но в узкой кабине было не развернуться со скованными назад руками.

– Ты все равно покойник, мент, – прошипел он, прожигая Миронова взглядом. – Ты нас плохо знаешь.

Миронов достал из кармана мобильный и сфотографировал его – мокрого, рядом с толчком.

– А давай пошлем это милое селфи прямо сейчас твоим дружкам. – Он улыбнулся Прохорову. – Диктуй адрес. Пусть и они порадуются, как ты активно сотрудничаешь с полицией.

Глава 24

Село Рогачево

Катя снова спала ночью плохо. Что-то ползло из углов музейного зала, в котором она судорожно озиралась по сторонам – во сне. Только стены зала представляли собой стволы деревьев, словно лес, древний лес заявил свои права на это место и воцарился там, где его не должно было быть. С глянцевых зеленых листьев капала вода, замшелые стволы обвивали лианы, и почва под ногами представляла собой месиво из перегноя и красной глины. Вот что-то с шумом сорвалось с ветки… с бархатной музейной подставки… захлопало деревянными крыльями и скрылось в чаще. Птица-носорог. Женский символ, фигурка, выточенная… А под ногами шуршало – в перегной и глину неистово закапывался деревянный человек-богомол – тот самый первопредок… Все, все старалось скрыться, убежать, спрятаться. Схорониться от чего-то, что было уже здесь. Совсем близко. И Катя это чувствовала. Только она не видела этого, как ни вглядывалась в стволы деревьев… в стеклянные витрины, покрытые трещинами, словно паутиной… в этот страшный лес, что явился…

Проснувшись, она распотрошила аптечку, проглотила таблетку и запила ее кофе без кофеина. При мысли о еде мутило.

Владимир Миронов позвонил ей около полудня. Сообщил, что с раннего утра они с оперативниками проверяли фирму каршеринга. И оказалось, что этот след оказался верным. Изи Фрияпонг только за этот месяц, октябрь, брала разные машины в аренду пять раз.

– Савкина из морга, помните, кричала нам, какая эта Изи по сравнению с ней – и духи у нее дорогие, и тачки напрокат берет. И Глеб Прохоров ее видел на арендованной машине у Афии. – Миронов лаконично рассказал Кате о показаниях Прохорова, опуская подробности допроса.

– Но в клубе «Царь» нам про каршеринг ничего не сказали, говорили, что Изи приезжает на машине откуда-то из-за города, – заметила Катя. – Хотя она могла и свой автомобиль иметь.

– На ее имя никаких машин не зарегистрировано. Последний раз она арендовала автомобиль в фирме, где мы сейчас все проверяем, в прошлую пятницу. Аренда была оформлена на три дня. И она оставила машину в Рогачево.

– В Дмитрове?

– Машина была ею возвращена в воскресенье. Сотрудник филиала фирмы забрал ее со стоянки в центре Рогачева в десять часов утра. И больше Изи Фрияпонг к ним пока за арендой не обращалась.

– Она до сих пор в этом Рогачеве, по-вашему?

– Село не город. Это даже не Дмитров. Я сейчас еду прямо туда.

– Я с вами! То есть я тоже поеду отсюда в это село Рогачево. Там и встретимся, – быстро сказала Катя. – Можно взять с собой Мещерского? Если мы ее задержим там… вдруг она вообще с нами откажется общаться, сославшись формально на незнание языка. А Сергей – он хоть что-то смыслит в африканских языках. И потом, она же…

– Что? – спросил Миронов.

– Ничего, просто я подумала… Так можно взять с собой Сережу?

– Даже нужно. Ну все, встречаемся в Рогачеве, как доберемся туда. Звоните мне – я буду на стоянке в центре села.

Катя позвонила Мещерскому. Жалобно попросила его: поедем со мной, а? А то мне что-то тревожно, Сережка… Я что-то совсем, совсем расклеилась. Мещерский сказал, что у него были намечены дела, но он все отложит, раз она так беспокойна и взволнована. И приедет через полчаса.

Вот так.

Есть ли у вас такие друзья? Такие золотые сердца?

Катя – была ли тому виной таблетка успокоительного – ощутила, как слезы… Ну все, все, реветь еще не хватало в припадке сентиментальной благодарности! Она же знает давно: Сережка Мещерский – вот такой человек… Сокровище.

Таким ли был его предок Сергей Мещерский – сын Веры Николаевны? Катя вдруг вспомнила о нем. И что тогда случилось в лесу на том Золотом Берегу? Наверное, этого никогда уже не узнаешь… Если есть всего одно письмо в семейном архиве да книжка сумасшедшего сатаниста Сибрука, в которой он про это не написал, но зато написал про другое…

В машине Мещерского по дороге в Дмитров Катя спросила то, что давно уже хотела спросить:

– Сереж, а как, по-твоему, Изи Фрияпонг – она тоже колдунья джу-джу?

Он глянул на нее.

– Она бывшая студентка Тимирязевки и стриптизерша, Катя.

– То есть этого не может быть, чтобы она, как настоящая ведьма…

– Допускаю, что она могла участвовать у себя дома в каких-то тайных ритуалах. Это же языческий культ. У него есть последователи, и иногда целые семьи привержены ему… Но у тебя очень однобокое представление обо всем этом. Гана сейчас вполне благополучная страна Западной Африки. Хорошие дома, дороги, туризм. Конечно, эпидемия Эболы, что бушевала там недавно, в этом регионе, наложила свой отпечаток на все. Но волна эпидемии спала.

Село Рогачево располагалось на полпути между Дмитровом и Клином. Мещерский свернул на «вторую бетонку», и вскоре их взору открылась главная дорожная примета – огромный многокупольный храм, достопримечательность этого старинного торгового подмосковного села с богатой историей. Они свернули на Рогачевское шоссе и въехали в село. Катя позвонила Миронову. Он был уже на месте. Село оказалось очень симпатичным и обжитым. Имелся даже «Трактир» на проезжей дороге, вдоль которой тянулись добротные дома за глухими заборами. Были и «замки». Стоянка располагалась позади собора – вокруг приземистые двухэтажные торговые павильоны: «Продукты», «Автозапчасти», «Парное мясо».

И было как-то непривычно темно для трех часов дня – с севера надвигалась низкая облачность, накрывая собой поля и леса, добираясь до села.

Владимир Миронов сидел в машине солнечногорского розыска. Увидел их, подъезжающих к стоянке, махнул рукой, вышел и направился в магазин «Продукты».

В тесном магазинчике торговали всем: и едой, и тем, что «для дома и сада», и «химией», и лампочками, и фигурками садовых гномов, что таращились на Катю с нижних полок.

– Мы ищем одну женщину, – обратился Миронов, предъявляя удостоверение, к хозяину магазина, стоявшему за кассой. – Она оставила машину каршеринга здесь у вас перед магазином утром в воскресенье.

– Я в воскресенье не работаю. У меня человек для этого нанят, – равнодушно ответил торговец.

– Жаль. А я думал… женщина-иностранка. Такая заметная. Ярко одевается. Она африканка. Вряд ли у вас таких много в Рогачеве.

– Африканка? Знаю ее. И видел не раз здесь. – Торговец окинул их взглядом. – А чего это полиция к ней?

– Проблемы с машиной каршеринга.

– Угнала, что ли, тачку? Да бросьте. Такая обеспеченная молодая женщина. На черта ей наши развалюхи?

– Когда вы ее видели? – спросил Миронов. – Не в воскресенье?

– Я же сказал, я в воскресенье дома с семьей. Она заходила ко мне в магазин в среду.

– В среду?

– Приехала под вечер. Зашла, купила то-се, чипсы, курицу гриль, мешок угля для камина. Да, еще бутылку джина взяла. Тоже ведь дорогой он, джин-то. Одета как модель. И сама – картинка. И по-русски говорит, правда, с акцентом. Такая девушка самостоятельная. И потом она ко мне еще приехала – уже поздно было, я магазин закрывал в десятом часу. Она приехала и спросила, нет ли у меня брикетов льда в морозильниках.

– Льда? – переспросил Мещерский.

– Ну да. Я сказал, что нет.

– Лед, что же, для вечеринки ей потребовался? – удивился Миронов.

Торговец только хмыкнул.

– А на какой машине она приезжала в среду?

– Иномарка серебристая. Такая солидная.

– Она здесь, в Рогачеве, где-то живет?

– Нет, я здесь всех знаю. Она дачу снимает в окрестностях. Причем не садовый скворечник, а приличную, по всему видно.

– Она вам не говорила, где именно?

– Нет. Я и не спрашивал. Зачем мне? Только…

– Что?

– Лед-то ей потребовался для холодильника. А это значит, свет отключили там у них. Это здесь часто бывает в дачных поселках. Я по кабельному слышал потом вечером – обрыв проводов устранили в районе Жужева. А там два дачных кооператива. Должно быть, где-то там она.

– Ладно, спасибо вам большое, – поблагодарил Миронов.

– Пожалуйста. Только насчет угона тачек вы мне зря лапшу вешаете, – снова хмыкнул торговец. – Я что, дурачок, что ли? Вы же за ней уже тогда в среду следили.

– Мы не следили.

– Рассказывайте сказки, я на границе служил. Такие вещи, как «наружка», секу с лету. Она-то приехала ко мне в магазин, а вы-то за ней. Точнее, у нее на хвосте.

– За ней кто-то следил? – спросила Катя.

– А то вы сами не знаете кто. Темная такая тачка. Темно было, я водителя-то не рассмотрел, конечно, но хвост сразу отметил. Она, эта красотка из Африки, от меня на своей машине, а ваша «наружка» за ней хвостом.

Они покинули магазин.

– Теперь в Жужево, – скомандовал Миронов. – Надо только по карте глянуть и по навигатору.

– А как понимать его слова о слежке? – спросила Катя.

– Может, ему почудилось.

– А если не почудилось?

– Ну уж точно, не мы следили.

– А кто тогда?

– Я же вам сказал – эта Изи, она не одна такими делами здесь занимается. Это целая сеть. Свои могли следить.

– А зачем следить своим? Раз она в этой сети работала, выполняла все, доставала в моргах… зачем им следить за ней?

– Найдем ее – спросим. – Миронов сел в машину, включил навигатор и достал планшет, ища карту местности.

Они долго и подробно изучали Жужево.

– Если два садовых кооператива, нам лучше разделиться, – заметила Катя. – Вы осмотрите один, опросите дачников, а мы с Сережей будем осматривать другой. Так быстрее. А то темнеет уже.

И они разделились. Мещерский какое-то время ехал по Рогачевскому шоссе, а затем свернул на дачную дорогу.

В поселке было тихо как в могиле. Ни голосов, ни шума машин, ни звуков ремонта. Заборы, заборы… Осень… Катя поняла, что все их усилия тщетны. В этом лабиринте они не найдут Изи Фрияпонг. Они крутились по дачным улицам, пока совсем не выбились из сил.

Сумерки накатывали. С неба сеяла какая-то морось. Они выехали из дачного поселка, впереди раскинулось огромное поле. Когда-то там сажали картофель, но сейчас это был пустырь. Мещерский вглядывался в серую мглу. Поле окаймлял темный хвойный лес.

– Катя, там два дома. Во-он там, на удалении, – сказал он. – Место весьма уединенное. Я, когда мы тут кружили по дачам, подумал, что Изи вряд ли хотела бы иметь близкое соседство. Давай осмотрим те дома. Все равно больше-то ничего не остается.

Они начали по кругу объезжать картофельное поле. И вот дома приблизились. Первый выглядел давно заброшенным. Хорошая дача, но пустует, окна заколочены щитами. А у второго дома, расположенного практически у самого леса, новенький глухой забор из струганых досок. И Катя…

– Сереж, как странно, тут калитки нет. И ворот тоже!

И правда – узкая подъездная дорога, засыпанная щебенкой, заросшая сухой травой, подходила прямо к забору двухэтажного дома с балконом, скрывавшемуся среди вековых сосен. И по логике вещей именно сюда, на подъездную дорогу, должны смотреть калитка и ворота. Но их не было.

Мещерский остановился. Они вышли.

Сплошной забор. Высокий. Что там за ним – не разглядеть.

– Если нет выезда здесь, значит, он в другом месте, пошли. – Мещерский направился вдоль забора.

Они завернули за угол. Лес подступал к самому забору, однако имелся расчищенный пятачок, засыпанный новой щебенкой, и… лесная узкая дорога, нет, почти тропа, по которой не всякая машина проедет.

Они подошли. И увидели то, что искали – ворота. Калитки не было вообще.

Катя оглянулась – какой-то угол здесь глухой. Скрытый от посторонних глаз. Она громко постучала в ворота. Никто им не ответил. Тогда она потянула створку на себя и…

Ворота легко открылись. За ними – участок. Пустой. Кусты, все заросло, и дом… Ворота под своей тяжестью начали сами собой закрываться.

Катя хотела было удержать их и направиться к дому, как вдруг Мещерский схватил ее за руку.

– Подожди, осторожнее, тут следы колес.

Она глянула себе под ноги. На мокрой земле, смешанной с перегноем и сосновыми иглами, – глубокая колея, словно здесь колеса сильно буксовали. Этот след, как шрам, пересекал маленькую расчищенную площадку и уводил туда, к тропе и…

– Катя, там машина! – воскликнул Мещерский. – Вон, вон там, среди деревьев, смотри!

Что-то мерцало в лесу в сумерках. И они медленно пошли туда. И вдруг…

Катя ощутила этот страшный тяжелый запах. Его ни с чем нельзя спутать. Запах смерти. Запах гнилой мертвой плоти.

Среди деревьев их взорам предстала серебристая иномарка с выбитым боковым стеклом.

А рядом с ней они увидели ЭТО.

Глава 25

Изи

Женщина с дредами лежала у колес, словно и она в последнем усилии, в агонии пыталась уползти, спрятаться, забиться под машину.

То, что перед ними Изи Фрияпонг, которую они так никогда и не увидели живой, Катя поняла сразу. Яркая, как тропическая бабочка… Так об Изи сказала Хохловская. И правда, одежды на Изи Фрияпонг – короткий пуховичок, длинный свитер и слаксы – были яркие: кислотно-розовые, фиолетовые, желтые.

Но в остальном…

У нее была раздроблена челюсть, и белые зубы дико щерились в кровавом месиве, делая ее лицо ужасным, словно разбитая ритуальная маска.

Катя замотала рот шарфом. Судя по трупному запаху и признакам разложения, Изи Фрияпонг убили несколько дней назад.

Мещерский забрал из трясущихся рук Кати мобильный, сам позвонил Миронову, и тот приехал из другого садового кооператива через четверть часа. Уже смеркалось, когда они начали осторожно, стараясь ничего не трогать, осматривать это место в лесу. Миронов включил карманный фонарь, осветил машину. Кроме бокового, у нее было выбито и лобовое стекло. Он сунулся в салон.

– Там кровь на приборной доске и на сиденье, – объявил он, – а машина стоит к лесу задом, к дому передом. Она выезжала с участка, даже не успела развернуться.

Они пошли к дому, к воротам, держась полоски дерна. Миронов светил под ноги. У самых ворот увидели осколки стекол. Миронов потрогал створки.

– Ворота открыты, хотя вот проем для замка. Но его в воротах нет. Она откуда-то приехала, открыла ворота, села в машину, чтобы въехать, и тут на нее произошло нападение. Вот следы от колес. Тут участок влажной грязи. – Миронов сосредоточенно смотрел на пятачок рядом с квадратом новой щебенки. – И кроме следов машины, никаких других следов. А они должны были быть, если бы убийца подбежал к машине, выбил стекло сбоку и нанес ей удар.

Они снова по лесной дороге вернулись назад, к машине Изи. Миронов наклонился над трупом.

– У нее черепная травма. Смотрите, на лбу около волос – кожа рассечена. Какой же силы второй удар!

– Тут тоже грязь, но следов вокруг машины нет, – заметил Мещерский, оглядывая темную стену леса, казалось, придвинувшуюся к ним почти вплотную.

– Вот следы… нет, это ее. У нее ботильоны на ногах. – Миронов выпрямился. – След каблука. Размер следа маленький, как у нее. Размер тридцать пятый примерно. Она с такой ужасной травмой лица выскочила из машины, возможно, попыталась бежать, и тут убийца ударил ее снова, однако… да, следов его нет. А опять же, должны быть, если он ее бил по голове, он же приблизился к ней вплотную для этого. Как же иначе?

– Чем же ее так били?

– Что-то тяжелое. Дубинка? Бита?

– А это что тогда?

Мещерский указал на участок земли возле левого крыла машины.

И Катя в желтом пятне фонаря, направленного туда Мироновым, увидела на черной земле длинный узкий след. Словно змея проползла… Часть его была как-то смазана, словно его пытались стереть или протащили что-то.

Миронов снова сунулся в салон машины. Это была «Вольво». Торговец в магазине не солгал им насчет солидности иномарки, на которой ездила Изи Фрияпонг.

– Ключи в замке зажигания. Да, точно, она пыталась покинуть машину. Убежать в лес.

Миронов снова наклонился к Изи и осторожно обыскал карманы пуховика. Достал ключницу с ключами.

– Наверное, это от дома.

– А где ее сумка? – через силу… через тошноту спросила Катя.

– На полу у пассажирского сиденья. Свалилась. – Миронов достал из салона сумку.

Prada… Как и у Хохловской…

Катя с трудом заставила себя глядеть на тело. На шее мертвой – золотые медальоны. Катя наклонилась, чтобы лучше их рассмотреть. На толстых золотых цепочках – медальон в виде знака луны, один в виде куриной лапы и третий – черный клык, оправленный в золото.

Миронов тем временем открыл сумку, достал права и паспорт.

– Теперь мы точно знаем, что перед нами Изи Фрияпонг, – произнес он тихо. – Документы на ее имя. И фото… только она так изуродована…

– Ее что-то сильно напугало, – сказала Катя вдруг – она и сама этого от себя не ожидала. – Я знаю… чувствую, она была вне себя от страха… Смотрите, как машина стоит – она даже не пыталась развернуться, чтобы ехать нормально. Она просто удирала в панике – ехала вот так задом. Но ее все равно догнали. Но если убийца бежал за машиной и подбежал к ней, ударил, где же его следы?

Они ей не ответили. Но Катю в этот раз такое молчание не устраивало.

– Где следы? – повторила она, повышая голос. – Сережа, почему ты мне не отвечаешь? Где следы, которые должны быть тут везде, на этой грязи?

– Катя, пойди, сядь в мою машину. Тебе надо успокоиться, – тихо ответил Мещерский. – Давай я тебя провожу, побудешь там пока.

– Не трогай меня. Не обращайся со мной как с больной, ненормальной!

Катя оттолкнула его.

– Владимир, вызывайте своих коллег, – обратился Мещерский к Миронову, который тоже выглядел каким-то заторможенным.

– Да… сейчас… я позвоню в Дмитров, в УВД. – Миронов все смотрел на Изи. – Только давайте сначала сами осмотрим ее дом.

Глава 26

Дерево макоре

Золотой Берег. Западная Африка

Май. 1932 г.

В последний день мая доктор Владимир Унковский снова посетил лесозаготовки и привез вместе с медикаментами почту. А также Изи.

О медсестре и помощнице Унковского давно ходили сплетни, и они подтвердились. Двадцатипятилетняя Изи была на шестом месяце беременности. Сергей Мещерский смотрел на нее и улыбался, подшучивая над старшим коллегой. Тот лишь крякал в ответ смущенно, поправлял пенсне на носу и сразу переводил разговор на другую тему.

Изи была веселой девушкой, пухленькой, крепко сбитой, шустрой и шла по жизни легко, с высоко поднятой головой, украшенной перевитыми, как змейки, и уложенными на голове косичками. Однако сейчас Изи была сама строгость и деловитость – в просторном накрахмаленном белом платье медсестры, в сияющей белизной сестринской косынке, босая и проворная, она помогала доктору Унковскому в смотровой палатке. А помощь требовалась, потому что это был «день очков» – когда Унковский, воскрешая петербургские воспоминания о своей первой специальности офтальмолога, проверял зрение у пациентов, стекавшихся к полевому госпиталю со всех окрестных деревень. Из-за неграмотности местных обычные таблицы с буквами алфавита он не использовал, а показывал пациентам картинки с разными животными – крупные, мелкие, микроскопические. И пациенты узнавали льва и слона, гиену и бегемота, щурились и просили «выписать очки» под одобрительный гул очереди в смотровую палатку, ибо «очки» считались здесь, на Золотом Берегу, вещью почти мистической по своей силе, престижной и страшно дорогой. За оправу со стеклами отдавали двух куриц! А это не шутка.

Очередь за очками не рассеялась, даже когда с небес хлынул сильный тропический ливень, сразу остановивший все работы на лесозаготовке. Рабочие вернулись в шалаши на просеке. Стихли стук топоров и визг пил. За последние полторы недели в окрестностях полевого госпиталя все очень изменилось. Рабочие, заново нанятые Бенни Фитцроем в деревне, взялись за работу с удвоенной силой. Просека уходила уже далеко в джунгли. Вокруг госпиталя тоже практически все расчистили. Даже опушка, на которой они нашли Вилли Сибрука, уже стала местом сплошной вырубки. И там тарахтел пригнанный с плантаций трактор, к которому привязывали волокуши из сучьев и валежника.

В окрестностях госпиталя рабочие обнаружили несколько больших деревьев с очень ценной древесиной. Их осмотрели и пометили к вырубке, прикидывая, сколько на этих лесных красавцах можно заработать. Все вокруг превращалось в пустыню с пнями и штабелями дров. Древний дождевой лес умирал.

Сергей Мещерский сидел в палатке и разбирал почту. Среди газет, привезенных Унковским из Аккры, оказалось письмо от матери. Вера Николаевна нечасто писала сыну, но на этот раз ответила очень быстро. И Мещерский был рад этому. Он сидел за походной конторкой, уставленной склянками и пузырьками с лекарствами, читал письмо.

В палатку, спасаясь от ливня, зашел Бенни Фитцрой. Увидел ворох газет на конторке, письмо в руках Мещерского. Прислонился спиной к столбу, поддерживающему палатку, положив руки на пояс с патронташем.

– Хорошие новости? – спросил он.

– Да, ответ получил от матери. – Мещерский не оглядывался, но знал, куда устремлен взгляд Бенни – фотография стояла на прежнем месте. – Она и про тебя пишет. Вот… «Очень рада, что у тебя такой замечательный товарищ – этот отважный и великодушный молодой человек. Только очень прошу вас обоих быть осторожными и не рисковать, подвергая свою жизнь опасности. И если твой друг Бенни всегда так рискует собой, твоя обязанность, Сережа, удерживать его и всегда помнить, что я беспокоюсь о вас с ним». Это я описал ей ту ночь, когда мы нашли Сибрука и ты стоял под градом стрел и не стал стрелять в ответ, а уладил все миром с этим лесным племенем.

– Прочти… переведи еще раз. Хочу еще раз услышать.

– Бенни. – Мещерский повернулся к нему. – Это не я – детка. Это ты как ребенок.

– Ладно. Пусть. Только прочти еще раз. Пожалуйста.

Мещерский прочел.

– Богиня, – сказал Бенни Фитцрой. – Все. Я пропал.

– Ты ее совсем не знаешь.

– Не важно. Я знаю тебя. Она лучше.

– Так не бывает. Это только в книжках, в кинематографе такая сумасшедшая страсть. Наш писатель Достоевский описал, как герой влюбляется в женщину, взглянув на ее портрет. Но он назвал свой роман «Идиот».

– Ладно. Ну, скажи еще раз, что я сумасшедший англичанин.

– Это все потому, что мы отрезаны здесь, в лесу, от цивилизации, – назидательно изрек Мещерский. – Я тебе как врач это говорю. Ты все это время ведешь себя как джентльмен с местными женщинами. Не как другие в Аккре, кто имеет чуть ли не гаремы. Вон и Унковский туда же со своей юной Изи. А ты никогда не позволял себе такого с местными. И я тебя уважаю за это. Но как врач, я должен сказать, что долгое воздержание… оно… Ты здоровый молодой мужчина. Сильный мужчина. Если постоянно давить в себе свою природу, это приводит к таким горячечным фантазиям… несбыточным грезам.

– Даже не стану тебе на это отвечать. А насчет несбыточных грез – ты меня плохо знаешь, детка.

Мещерский выпрямился на стуле. Желание уколоть, уязвить Бенни Фитцроя росло в нем.

– В каком именно госпитале она сейчас? – спросил Бенни после паузы.

Мещерский протянул ему конверт.

– Лахор. – Бенни глянул на штемпель и обратный адрес. – Радж. Британская Индия.

– Ваша английская колония – это ты хочешь сказать. Она довольна госпиталем. Только работы очень много. Она переводит все документы с английского для штаб-квартиры Красного Креста в Женеве. Там, в Лахоре, кстати… я в газетах прочел – сейчас этот ваш прославленный герой… Лоуренс Аравийский. Не нужен стал герой, сплавили его туда, в тропическую глушь. Пишут в прессе, что он закончил свой перевод «Одиссеи» и сейчас инспектирует там какие-то захудалые казармы.

– А что с этим Лоуренсом?

– Ничего. Так.

– Нет, говори.

– Они встречались. На Евфрате. Правда, это было давно. – Мещерский выдал за правду то, что было лишь миражом пустыни.

– Убью, – сказал Бенни холодно и спокойно. – Эта женщина моя.

– Угу. Как же. А он тебе ее не уступит.

– Убью. – Бенни шарахнул по столбу кулаком. – Слушай… здесь работы осталось на полмесяца. Из Аккры – пароход до Кейптауна.

– И что?

– К черту мой Кейптаун. У нас же целый отпуск! Из Кейптауна пароходом до Карачи. А там поездом до Лахора.

– Бенни, у тебя опять температура.

– Я хочу ее увидеть.

– Прекрати это.

– Я должен ее увидеть!

– Бенни, речь идет о моей матери!

– Она станет моей женой.

– Бенни… о, черт… я знаю, ты это нарочно! Ты меня просто дразнишь!

– Что ты сказал?

– Что слышал! Ты меня дразнишь! Изводишь! Это все нарочно, чтобы я…

– Значит, ты не веришь мне, что я ее люблю?

– Нет!

– Ты мне не веришь? Ты считаешь, что я могу вот так проявлять неуважение к женщине, которую я боготворю?

– Ты просто бредишь и дразнишь меня!

Бенни медленно достал из кобуры свой «уэбли-скотт». На этот раз Мещерский видел, как он сделал это. «Переломил», проверяя патроны.

– У меня нет иного способа доказать, что я честен перед ней. И честен с тобой.

И в следующий миг он вскинул руку и приставил револьвер к виску. Все дальнейшее произошло одновременно. Мещерский вскочил, едва не опрокинув и конторку и столик раскладной, с которого пялилась на них Черная голова, о которой они все забыли среди забот, работы, странствий и страсти, что обрушилась на них, как ливень на лес. Черная голова наблюдала, ощерив свой зубастый рот, и, казалось, искренне забавлялась…

Бенни нажал на курок.

– Нет! – закричал Мещерский.

Щелчок. Револьвер дал осечку. Бенни вновь потянул за курок и…

– Я верю тебе!

Лицо Бенни было спокойным. На нем застыла холодная решимость. Мещерский подумал, что он никогда не видел своего друга таким.

– Опусти пистолет! Я тебе верю!

– Ты ей напишешь, что через полтора месяца мы приедем в Лахор?

– Да. Напишу.

– И ты представишь меня ей?

– Да. Представлю. Только отдай мне сейчас пистолет.

Бени Фитцрой опустил руку и протянул ему револьвер рукояткой. Мещерский взял его и… не знал, куда деть. Положил на столик рядом с Черной головой.

– Со мной никогда такого не было, – произнес Бенни. – Я сам не знаю, что это. И как это случилось. Одно я знаю – эта женщина предназначена мне судьбой.

Мещерский молчал. Они словно плавали в тишине, как в воде. Ливень прекратился, и небо, видное за распахнутым пологом палатки, очистилось от туч. А потом в лесу снова завизжали пилы, застучали топоры дровосеков.

– Я все сделаю для ее счастья. – Бенни был очень серьезен. – Там, в Индии, можно найти хорошую работу, даже лучше, чем здесь. Я посвящу себя ей. Она ни в чем не будет нуждаться. Конечно, мне нечем удивить вас… раз вы были так богаты там, в России… Но я постараюсь. Сдохну, а сделаю. И ты увидишь…

– Увижу.

Мещерский представил себе их вместе. Ее и его. Может, конечно, не на второй день, но он ее добьется. Завоюет. Потому что невозможно устоять перед ним. Перед ним – таким, какой он сейчас. Как можно не влюбиться в Бенни Фитцроя?

– Бенни, а как же я?

Бенни смотрел на него. А он…

И в этот миг тень пронеслась мимо палатки.

Топот ног.

Мимо их палатки что есть духу мчался рабочий.

И еще один.

А за ним другой.

Они неслись прочь, словно какая-то сила гналась за ними. И ужас был написан на их лицах. Но никто, никто не кричал. Никто не издавал ни звука.

Бенни выскочил наружу. Мещерский за ним. Они ничего не понимали. На них бежала уже целая толпа – не со стороны просеки, а с поляны, где пометили к вырубке деревья с ценной древесиной. Люди бежали, побросав топоры. Мещерский пытался кого-то удержать, чтобы спросить: – Что происходит? Его отшвырнули в сторону. Едва с ног не сбили.

Никто ничего не объяснял. Все просто убегали. И это было страшно… Мещерский подумал – стряслась какая-то ужасная катастрофа. И это произошло только что – вот сейчас, пока они там, в палатке разыгрывали свою трагикомедию, спорили, выясняли отношения, чуть ли не стрелялись в припадке благородства…

А тем временем что-то произошло.

Нечто такое, что у всех этих в панике бегущих людей даже нет слов, чтобы это описать.

Бенни ринулся навстречу бегущим. Мещерский за ним.

Они добежали до поляны и увидели жалкую кучку рабочих, сгрудившихся у ее края. А в центре поляны возвышалось над лесом и вырубкой гигантское дерево макоре – африканская черешня. Ее мощные корни взрывали землю, а толстый ствол уходил в высь, и крона походила на купол.

Дерево было столь величественно и прекрасно, что при виде его захватывало дух. Оно царствовало здесь сотни лет, пока на его могучем узловатом стволе не появились зарубки от железных топоров. Однако сейчас все зарубки были аккуратно замотаны широкими полосами, свитыми из сухой травы и сухих лиан, словно грязно-желтыми бинтами. Эти бинты походили на погребальные пелены и обвивали ствол на высоте человеческого роста. От дождя они намокли и источали какой-то гнилостный и одновременно терпкий запах.

А на нижнем суку дерева макоре – довольно высоко над землей – висел человек, вздернутый, как на дыбе, за связанные за спиной руки. Импровизированная веревка была свита из крепких толстых лиан. А ноги его опутала те же погребальная пелена из сухой травы. Человек был голый, его темная кожа блестела от дождевых капель, что уже высыхали под солнцем. Это был один из рабочих. Мещерский узнал его – он сам лечил его от дизентерии всего три недели назад.

Рот и нижнюю челюсть несчастного крепко обвязали все теми же погребальными грязно-желтыми пеленами, так что он не мог кричать, а лишь глухо стонал, извиваясь всем телом от дикой боли.

Его живот был наполовину распорот, а наполовину лишь взрезан. И от судорожных толчков, когда он бился, повешенный над землей, рана расходилась на животе все дальше, дальше, глубже.

Кровь текла из раны на землю, на корни великого священного дерева макоре.

Он истекал кровью на глазах у тех, кто остался на поляне. Бился в своих путах, стонал, мычал. Повязка из травы сползла с его подбородка, и он страшно закричал. И эхо леса подхватило этот вопль, унося его далеко, далеко в чащу.

– Лестницу сюда! – крикнул Бенни Фитцрой. – Помогите мне его снять!

Никто из рабочих не двинулся с места. Часть вообще, словно тени, метнулась по вырубке к лагерю.

– Лестницу несите! Он же умирает, – крикнул и Мещерский.

Они бормотали что-то на ломаном английском – испуганно: нельзя трогать, нет, нет! Это знак… это жертва… нельзя трогать жертву… никогда, иначе…

АААААААААААААААААА!

Несчастный заорал от боли, дернулся, и его ужасная рана на животе разошлась еще сильнее. Кровь хлынула на корни дерева макоре потоком, орошая их, кормя, питая этот лес и его богов.

– Вон там лестница! – Бенни указал Мещерскому на груду валежника, возле которого валялась самодельная лестница.

Они бросились за ней, подтащили к стволу дерева макоре. Поставили.

– Держи его за ноги крепко, не давай дергаться, – скомандовал Бенни. – А я его сниму оттуда. Его повесили здесь во время дождя. Поймали, утащили в лес, вспороли живот и повесили.

Он быстро начал подниматься по лестнице. Мещерский тоже залез на нижнюю ступень и дотянулся до босых ног несчастного, который орал от боли так, что его было слышно уже в лагере. – Да помогите же нам! – взмолился Мещерский. – Он же умирает!

И снова никто не двинулся с места. Лишь ропот прошел – смерть, это смерть… не трогайте…

Мещерский обхватил ноги повешенного, стараясь держать его так крепко, как только мог, чтобы он не бился и не усугублял своего состояния, обезумев от страданий.

Это жертва… знак… чем больше страданий, криков, чем больше боли и крови… тем лучше… тем угоднее богам… демонам… богам-демонам… без разницы… без разбора… без оглядки на боль…

Бенни, балансируя на лестнице, достал из кармана складной нож и начал пилить эти чертовы толстые лианы одной рукой, другой он обхватил тело несчастного. Он пилил, потом резко дернул эту чертову веревку, изо всех сил стараясь порвать ее и снять раненого. Потом он отпустил его, выпрямился, стремясь дернуть лианы сильнее уже обеими руками.

Стрела вылетела из лесной чащи и вонзилась ему в грудь.

Бенни пошатнулся и упал с лестницы к подножию дерева макоре. От рывка веревка из лиан порвалась, и раненый, громко крича, тоже свалился на землю. Его вспоротый живот лопнул, и внутренности вывалились наружу, смешавшись с грязью и мокрой листвой. Он умер сразу.

А Мещерский…

Он так и стоял на нижней ступени лестницы, глядя, как…

Он спрыгнул.

Тьма…

В этой тьме не было ни леса, ни дерева, ни людей.

Был только Бенни Фитцрой со стрелой в груди.

С неимоверным усилием Бенни Фитцрой встал. Его левая рука висела как плеть. Он сломал ее при падении.

Он схватился правой рукой за древко стрелы и вырвал ее из груди.

Он бы снова упал.

Но Мещерский подхватил его.

Глава 27

Погоня

Они вернулись к воротам – Миронов медленно потянул за створку, и они вошли на участок. Катя то и дело оглядывалась – ей казалось, что Изи… Изи Фрияпонг… нет, не восстанет сейчас с земли, как оживший мертвец, со своим изуродованным лицом и окровавленной челюстью, но… Да нет же! Никто не крадется за ними по пятам в этой осенней темноте. Не слышно ничего в этой тьме, что окутала здесь все.

Когда Миронов зажег карманный фонарик и осветил участок, Катя увидела лишь кусты, заросли у забора и двухэтажный дом из красного кирпича. Солидную дачу со спутниковой тарелкой на крыше.

– Заперто. – Миронов подергал дверь дома, доставая ключи, что забрал у Изи. – Она так и не успела войти в дом. Откуда-то приехала. Последним, кто ее видел живой, был тот шизоид из морга Левин. А вечером в воскресенье у нее было выступление в «Царе», и она туда не явилась, даже не позвонила. Танцовщицы приезжают за час до начала программы – а она начинается в девять. Плюс дорога отсюда до Москвы. Ее убили в воскресенье в интервале между пятью утра и шестью часами вечера.

Он открыл дверь ключом, и они вошли.

– Холодно, – сказал Мещерский. – Здесь не топлено.

Миронов нашел выключатель и зажег свет. Терраса с большим окном, закрытым изнутри роль-ставнями. Мебель довольно старая, вид необжитой. Дальше – две большие комнаты. В одной громоздилась старая дачная мебель, словно ее стащили сюда со всего дома. Тут же ванная с душевой кабиной, бойлер. Рядом кухня – котел, плита, старый холодильник и…

– Взгляните-ка сюда. – Миронов указал на то, что стояло в ряд возле холодильника.

Это были три морозильные камеры.

Миронов и Мещерский подошли к ним. Катя осталась в дверях кухни, заставить себя не смогла. Миронов открыл одну из морозильных камер.

– Контейнер желтый, герметический. – Он наклонился, начал открывать.

Катя шагнула через порог кухни назад.

– Ох! – не выдержал и Мещерский. – Голова… она там…

Миронов захлопнул контейнер, чтобы голова альбиноса из столичного морга больше не смотрела на них мертвыми остекленевшими глазами.

– Тогда не сходится, – сказал он хрипло. – Она привезла это сюда, значит, она приехала сюда утром в воскресенье. Оставила машину каршеринга на стоянке возле магазина. И опять уехала уже на «Вольво». И вернулась. Промежуток времени убийства сужается – одно ясно, это случилось до шести часов вечера в воскресенье.

Вторая морозильная камера оказалась пустой. А в третьей был еще один контейнер – синий, тоже герметичный. Миронов открыл и его.

– Вот зачем она ездила, – прошептал Мещерский. – А вы про это не знали. Уехала, привезла это. Снова уехала куда-то и вернулась.

– Что там? – спросила Катя. – Что там еще?!

– Часть скальпа. Волосы очень светлые, возможно, это тоже альбинос, – ответил Миронов. – Где-то еще есть один морг и еще один покойник. Неизвестный нам.

Катя ухватилась за стену, нашарила выключатель – тьма, тьма, тьма… Пошла прочь от меня!!!

Свет в комнате вспыхнул ярко. И комната оказалась обжитой. Раскладной неубранный диван с хорошим постельным бельем, телевизор на стене, столик, уставленный дорогой косметикой. Дачная и спортивная одежда хороших фирм, дорогая обувь – все в хаотическом, чисто женском беспорядке. У кресла-качалки – большая коробка, и там танцевальные наряды. Все так обычно… милый дачный бедлам…

Катя отвернулась к стене и…

На нее смотрела цветная фотография, пришпиленная кнопкой.

Деревенская площадь, вокруг пышная тропическая растительность. Крыша – навес на врытых столбах, под ним толпа зрителей. А на первом плане школьный оркестр из девочек старших классов – духовой оркестр. Трубы, валторна, два тромбона, флейты. Девочкам-африканкам лет пятнадцать-шестнадцать. А за пультом пухленькая девчушка помоложе с косичками-дредами в коротком школьном зеленом сарафане и белоснежной сорочке. Размахивает руками перед пюпитром, дирижирует. На пюпитре – ноты. Школьный девичий оркестр. Сельский праздник. Где-то там… на Золотом Берегу. Изи в роли дирижера…

И в это мгновение Катя что-то услышала. Шум за стенами этого дома.

Шум…

Цепляясь за стену, она на ватных ногах подошла к окну.

Желтый квадрат падающего света – за ним тьма.

Шум машины, что остановилась по ту сторону забора – там, где подъездная дорога, но нет ворот.

– Кто-то приехал, слышите? Закройте эти чертовы морозилки! Идите оба сюда. Кто-то приехал к Изи, которой нет!

Мещерский крепко сзади сжал Катины плечи – она и не услышала, как он вошел в комнату. Она что, совсем спятила, что ли, прислушиваясь, как радар, к звукам этого дома – извне и снаружи – и не слыша того, что рядом с ней?

– Тихо, не кричи так, тебя услышат.

Миронов тоже вошел и сразу погасил свет в комнате. Они смотрели в окно. Из кустов вышла тень.

– Некто уже на участке, – шепнул Мещерский. – Только как попал? Там же забор сплошной, а ворота позади дома.

Миронов достал пистолет.

– Ждем здесь или выходим?

– Надо выйти. – Мещерский прислушивался. – Вон он… тень… смотрит на дом. Или это кто-то еще?

Миронов метнулся к входной двери, на ходу выключая свет и на террасе. В электрическом свете они здесь в доме как на ладони – в комнатах ведь нет ставень.

Мещерский побежал за ним. Катя… она пошла тоже. Что там, снаружи? Кто? Кто-то приехал к мертвой Изи в гости? Или это мертвые гости явились? Джу-джу, не вуду, а намного хуже… Хотя куда уж хуже…

Она заставила себя пройти через кухню, мимо этих проклятых морозилок.

Спасите меня! Она меня заживо жрет! Она мне печень выест! Какое, к черту, дерево! Она же живая!!

— Стой! Полиция! Стой, не то буду стрелять!

Крик Миронова придал Кате сил. Он один там… Чем ему может помочь Сережка, если что?

Она выскочила из дома. Увидела, как Миронов и Мещерский бегут через участок к кустам, к забору. Вот кусты словно поглотили их, будто этот лес, окружающий тихую дачу, испытывал голод и алчно требовал насыщения…

– Черт! Здесь калитка в кустах! Вот как замаскирована!

Это крикнул Миронов, и Катя ринулась туда, в кусты – к ним.

Рев мотора, визг тормозов.

Когда она выбралась через деревянную узкую калитку и густые заросли на подъездную дорогу, то увидела лишь свет – алые габаритные огни.

– Он нас услышал и побежал к машине, которую оставил там. – Мещерский указал ей вперед. – Садись, едем!

– А Миронов?

– Он догонит нас. Его тачка с той стороны, у ворот – ты что, забыла? Он побежал за ней.

– Я все помню, Сережа. – Катя ни жива ни мертва полезла в машину Мещерского. – А кто… кто это был, там, на участке?

– Я его не разглядел. А машина темная, большая. Кажется, и стекла тонированные. Пристегнись!

Они развернулись, и Мещерский сразу прибавил скорость. Они вылетели на дачную дорогу, проложенную мимо картофельного поля.

– Вон он впереди! Оторвался прилично! – Мещерский все прибавлял скорость, крутя руль и объезжая ухабы.

Сзади послышался вой полицейской сирены. Катя оглянулась – Миронов. И мигалку поставил уже на крышу.

Это сумасшедшая гонка по сельским дорогам в окрестностях села Рогачево…

Красные габаритные огни впереди то приближались, то удалялись с устрашающей быстротой. Тот, за кем они гнались, пытался оторваться. Однако оторваться можно было от них – от нее, обессиленной от страха и какого-то еще более мощного и необъяснимого чувства… утратившей разом весь свой привычный репортерский азарт и апломб. И от Мещерского, который никогда прежде не участвовал в таких безумных ралли. Но не от Миронова.

Он обогнал их на своей раздолбанной полицейской машине, обошел на вираже, как профи. Полицейская сирена выла. Он сделал рукой жест «Ножницы», поравнявшись с ними на миг. И Мещерский понял его и еще прибавил газу. До Рогачевского шоссе было уже совсем близко, и надо было делать что-то сейчас – на этих сельских колдобинах.

Мещерский выжал сто сорок, и они догнали того, за кем гнались – черный багажник, красные огни, тонированное заднее стекло. Дорогая иномарка – Катя наконец увидела ее в свете одинокого придорожного фонаря и… Мещерский резко крутанул руль вправо, прижимая иномарку к обочине, но та вывернулась. И в этот миг обогнавший их на бешеной скорости Миронов тоже крутанулся вправо, грозя столкновением и…

Тот, кого они преследовали, резко взял влево и съехал в кювет на обочину встречки, машина пролетела еще метров двадцать и зарылась бампером в какую-то канаву. Миронов тоже не удержался, хотя и резко сбавил скорость. Полицейская машина ударила иномарку сзади.

Скрежет…

Фары погасли.

– Выходи из машины! – закричал Миронов, вылетая со своим пистолетом, который он снова держал, как боевой робот, обеими руками. – Выходи так, чтобы я видел тебя! Руки!

Что-то дребезжало…

Потом упало…

Это покатился и свалился в траву дорогой литой колесный диск, соскочивший…

– Выходи из машины, ну!

Из машины кто-то медленно вылез. Тень…

Мещерский только сейчас вспомнил про дальний свет и включил его, освещая иномарку.

Они увидели высокую мощную фигуру в белом.

Катя вспомнила тот видеоролик на «Ютьюбе» про джу-джу, когда пеленали дерево. И такая же белая фигура… белые одежды… что-то вроде жреца или колдуна… тот, кто держал визжающую свинью… жертвенную свинью за ноги так легко и так жестоко перед тем, как у снимавшего все это выбили из рук мобильный…

Перед ними в свете фар стоял Ахилл Кофи Ассанте.

В дорогом белом спортивном костюме от Гуччи.

– Поднимите руки! – скомандовал Миронов и осторожно приблизился к нему. Обыскал. – Назовите себя.

– Ахилл Кофе Асанте. Я иностранный гражданин.

Катя подумала, что при своем росте и силе Ахилл способен легко, как цыплятам, свернуть им шеи всем троим, даже несмотря на мироновский пистолет.

– Вы разбили мой «БМВ», – густым басом добавил Ахилл.

– А вы убили Изи Фрияпонг. И явились забрать то, что она насобирала для вас и вашего дьявольского культа. Я же слышал о вас. – Миронов кивнул на Катю, которая пряталась за спину невысокого Мещерского. – Бизнесмен да? По медицинским вопросам насчет вакцины Эболы. Коммерческие интересы. А еще какая у вас здесь коммерция? Мертвецы, а? Альбиносы, самоубийцы, белые молодые мужики, которых не хватится родня. И все части потом пойдут в дело, да? А так цивильно – все под видом медицинских поставок. Это же канал. Канал вывоза того, что вас на самом деле здесь интересует.

– Вы несете какой-то несусветный вздор, – ответил Ахилл. Он смотрел на Катю, узнал ее. – Я вас не понимаю.

– Переводчик нужен, да? А у нас есть. – Миронов кивнул на Мещерского. Потом кивнул Кате. – Заберите из машины его ключи. И посмотрите, что в бардачке.

Катя нехотя занялась обыском машины. В бардачке лежала барсетка из крокодиловой кожи. Она передала ее Миронову вместе с ключами от «БМВ», которые вытащила из замка зажигания. В барсетке были документы, паспорт, права. И связка ключей. Миронов теперь держал пистолет в одной руке, а все остальное разложил на багажнике.

– Ключи у вас от ее дома? И от калитки? Здорово вы ее в кустах запрятали.

– Что с Изи? – спросил Ахилл.

– А то вы не знаете.

– Где она?

– Там, где вы ее оставили. Сами место назовите.

– Я ее не убивал.

– Неужели? А кто же тогда ее убил? Кому еще нужна вся эта ваша колдовская хрень, за которую вы платите полоумным в моргах такие деньги?

«Не сходится… – подумала Катя. – Убил в воскресенье, имея уже все на руках, и ключи от дома в том числе. И у Изи ее ключи были в кармане. Он их тоже не взял. Труп бросил. И что, приехал через столько дней за тем, что в морозильных камерах? Или он не знал, что там, в морозилке, и товар уже на месте? Так почему сам не проверил дом, не посмотрел? Нет, ничего не сходится. И Миронов сам это знает. Он просто на него орет. Давит. Только это бесполезно».

— Я никого не убивал, – ответил Ахилл, непоколебимый, как скала. – И я не понимаю сути ваших обвинений. И ваших сомнений в характере моей коммерческой деятельности. Вы можете запросить о моих контактах Институт имени Гамалеи. Когда вы меня доставите в полицейский участок, я сразу свяжусь с нашим консулом. И через час дипломаты из посольства привезут мой дипломатический паспорт. И на этом все закончится.

– Дипломатический паспорт не спасет это уродское дело от огласки. Все газеты напишут утром, все каналы раструбят – перекрыт канал поставок частей трупов для тайного культа джу-джу, которым занимались мигранты из Африки под вашим руководством – дипломат вы там или коммерсант. Мы объявим, что вы подозреваетесь в убийстве, по крайней мере, двух человек – в убийстве Афии тоже. Мы назовем вещи своими именами и вытащим на свет этот ваш чертов культ с колдунами и ведьмами. И уже не как полицейский, а как человек человеку я хочу вам сказать, что это… все, что вы творите, – это деградация. Регресс. Это возвращение в каменный век. И это позор для человека образованного и цивилизованного. Позор для общества, для мест, где все это культивируется и процветает.

– Да вы на себя посмотрите. – Ахилл разгневался моментально, а еще миг назад был спокоен и невозмутим. – У нас, значит, деградация – в Африке, да? Это вы имеете в виду, господин полицейский? А у вас что? Мы там все мракобесы, а вы кто? Мы возвращаемся в каменный век, а вы в средневековье. Вы посмотрите на себя, как вы живете здесь, как вы изменились. У нас там два года бушевала эпидемия Эболы. Вы знаете, что это такое? Она сделала то, что не сделали даже гражданская война и колонизация в прошлом. Народ так страдал, что регресс… он стал неизбежен. Он наступил. А вы? Вы-то какой чумой заразились здесь? Что с вами-то произошло за эти годы? Откуда в вас столько злобы и ненависти? Вы взгляните на себя, какие вы сейчас! Я приезжал сюда семь и десять лет назад – я могу сравнить. Так что не вам указывать мне и оскорблять меня. Те времена, когда нас безнаказанно оскорбляли, унижали, грабили, когда набивали нами трюмы кораблей и везли, продавали в рабство, давно прошли. И нас продавали в рабство чужаки, а вы здесь, в своей стране, в своем Отечестве – я знаю вашу историю – вы сами торговали своими соотечественниками при крепостном праве. Продавали, как рабов, друг другу своих же русских, христиан, православных. Детей продавали, женщин, мужиков, стариков. Проигрывали в карты. Баба за пару борзых и младенец за пару щенков легавых. А, не было такого с вами? Черный юмор ваших «Мертвых душ» нигде так не понимают, как у нас в Африке на бывшем Невольничьем берегу. И никто, никто не возражал против рабства: ни ваши аристократы, ни ваши поэты, ни ваша Церковь. И никто не покаялся за проданных в рабство крепостных детей. И отменили все это практически одновременно у вас, и у нас, так что вы здесь недалеко ушли от нас – там. И не вам говорить о деградации.

– Это демагогия, – отрезал Миронов. – Вы задержаны по подозрению в убийстве Изи Фрияпонг и организации канала вывоза и скупки частей тел покойников. Вы проедете с нами в полицейское управление. И у вас, конечно, есть право связаться с вашим консулом.

Глава 28

Суеверие

– Дипломаты приехали. Он гражданин Ганы, но у него еще и нигерийский дипломатический паспорт. И дело теперь забирает Следственный комитет, раз жертва убийства – иностранная гражданка и на месте задержан тоже иностранный гражданин.

Это сообщил Владимир Миронов, отыскав Катю возле дежурной части Дмитровского УВД и протягивая ей картонный стакан кофе. Часы показывали половину восьмого утра. В Дмитров приехали сотрудники Солнечногорского УВД и Главка. Сергея Мещерского Катя по-тихому сплавила домой. Она вообще не желала, чтобы он светился здесь сейчас в этом профессиональном бедламе.

– Раз забирают, пусть забирают, – изрек Миронов, прихлебывая кофе. – Пусть колупаются сами. Я что-то не очень люблю последнее время Следственный комитет. Вот не фанат его, и все. Так что они сами по себе, а я сам по себе. Что найдут – их. А что мы обнаружили – все наше.

– Сколько еще Ахилл пробудет здесь, как вы думаете? – Катя обожгла кофе губы.

– Недолго. Пока утрясут всю эту дипломатическую бюрократию. Затем они его заберут. И я думаю, уже сегодня ночью он улетит из страны.

– Пока все утрясают, можно мне с ним поговорить?

– Пойдемте. Он в ИВС.

– Нет, Володя. Я хочу поговорить с ним одна. – Катя поставила недопитый стакан кофе на подоконник. – Вы затронули очень чувствительную струну в перепалке с ним. Он вам этого не простит. А нам все же надо с ним поговорить. Он ключевой свидетель.

– Да он канал вывоза, он организатор всего этого уродства. Это же очевидно! Он всем заправляет. И он прикончил их всех.

– Насчет канала вывоза я с вами согласна. И то, что он лидер, это тоже очевидно. А вот в остальном масса нестыковок. И вы сами это знаете. Вы просто еще не отошли от лихорадки погони. А он на вас разгневан. Так что лучше дайте мне с ним поговорить.

– Джу-джу не боитесь? – усмехнулся Миронов криво. – Возьмет и нашлет на вас порчу, если он и правда колдун.

Катя открыла дверь дежурной части, чтобы пройти в ИВС.

Джу-джу… джу-джу… джжжжжжжжжжжж…

– Я запишу беседу на диктофон. – Она обернулась к Миронову.

Тот попросил дежурного по ИВС открыть камеру с задержанным.

Ахилл Кофи Ассанте сидел на стуле и смотрел в зарешеченное окно. На белом спортивном костюме от Гуччи – следы пыли.

– Дипломаты за вами приехали, привезли ваш дипломатический паспорт, – сообщила Катя, когда дверь за ней закрылась и они остались с глазу на глаз.

Ахилл поднялся. Он возвышался, как гора. Катя подумала – редко когда встретишь такого статного и красивого мужчину… настоящего мужчину с такой гордой царственной осанкой…

– Вот ваша визитка. – Она протянула ему карточку. – В прошлый раз вы сказали, что будете рады нашей встрече.

Ахилл взял визитку. Усмехнулся.

– В отличие от моих коллег я не верю, что это вы убили Изи Фрияпонг. – Катя смотрела на него. – Но в остальном-то ведь все правда. И если честно – у меня волосы дыбом от всего этого.

– Ваши волосы в порядке. – Он снова усмехнулся. Его густой бас словно обволакивал. – Рад, что вы верите мне. Потому что Изи я, правда, не убивал.

– Они звонили в Институт микробиологии. Там подтвердили, что вы обращались к ним по поводу партий вакцин против Эболы. И вас там знают, вы там стажировались десять лет назад.

– Я за этим, собственно, и приехал. За образцами вакцины.

– Нет. Не только за этим. Судя по тому, что мы нашли в доме Изи в морозильных камерах, в контейнерах. Вы же врач, микробиолог… Как же можно все это совмещать? Я искренне не понимаю, объясните мне, пожалуйста.

– Больных Эболой видели, хотя бы по телевизору?

– В интернете. Ужасно. Это ужасно.

– Когда эпидемией захвачены целые области, регионы, даже страны… Когда помощи нет и все бегут прочь. Когда люди поджигают села, если пришла весть, что там всего один заболевший. Когда врываются в больницы, в инфекционные стационары и все громят, убивают больных. Когда полиция и армия тоже бегут в страхе заразиться. Когда пограничники на рубежах палят в тех, кто ползет по земле, пытаясь хотя бы уползти… палят, убивают, хотя не получали команды стрелять. Когда все в таком хаосе и люди умирают тысячами… Нет помощи ни от кого. И от бога тоже нет. И тогда люди обращаются к старым, проверенным веками средствам. К своим старым богам. Против страха есть только одно лекарство – страх. Страх того, что все, что ты делаешь – например, когда врываешься в больницу и убиваешь больного, вернется к тебе стократно. Потому что родственники убитого не пойдут в полицию, которая убежала из города, где бушует Эбола, а пойдут к колдуну джу-джу. И он накажет. Это в мозгах, понимаете? В крови, в душе, понимаете меня? И это вылезает наружу. Это обостряется во время бедствий и несчастий. И бороться с этим в тот момент, когда страх царит вокруг, бесполезно. Приходишь к мысли, что навести хоть какой-то порядок можно лишь при помощи ответного страха.

– Призвать на помощь джу-джу? Древний культ?

– А это помогает, знаете ли. И на этой почве возникают целые философские идеи – мол, а что в этом такого? Да, древний культ. Пусть это и жестоко. И не цивилизованно. Но нашу землю и наш народ веками беспощадно грабили и продолжают это делать – лезут, как тараканы: алмазы, нефть, какао, уран, полезные ископаемые, золото… Так черт с ней, с этой вашей цивилизацией. Мы возьмем лишь то, что нам надо. А главное-то оставим свое, возродим. И если от нас столько всего забирали на протяжении столетий, то и мы теперь можем что-то забрать. Потому что у вас… у вас тоже есть то, что представляет для нас интерес. Коммерческий, культовый, сакральный. Ваша плоть… ваша кровь. Расплатитесь с нами хотя бы так. Этим.

– Я сейчас читала в интернете перед беседой с вами – джу-джу контролирует трафик по поставке секс-рабынь в разные страны. Изи танцевала стриптиз…

– Она сама так захотела. Она вообще-то приехала сюда учиться. Но это показалось ей скучным. Пресным. Она всегда сама выбирала себе занятия по душе.

– Она была привержена культу?

– Ее прабабка, говорят, была сильной колдуньей… ведьмой, как вы это называете. Это лишь легенда – якобы она мечтала стать врачом, даже работала в госпитале медсестрой. Но на ее глазах произошла ужасная трагедия – и медицина не помогла. И христианский бог не вмешался, не спас, хотя она горячо молилась о помощи. И тогда она разочаровалась во всех этих придумках белых. И вернулась к своим корням.

– А Афия? – тихо спросила Катя.

– Она вообще к этому никакого отношения не имела.

– Разве? Изи, как мы узнали, приезжала к Афии на дачу. И они о чем-то серьезно разговаривали на повышенных тонах, поссорились. И Афия ее прогнала.

– И что?

– Я вот подумала… Знаете, в Музее Востока появился один редкий экспонат. Голова из черного дерева с человеческими зубами. Ее когда-то вытащил на свет из темного леса некий Вилли Сибрук – сатанист и каннибал, писатель. Как мне представляется, это не просто скульптура. Нам в музее объяснили – каждый артефакт имеет двойственную природу. Это еще и предмет культа, поклонения. И мне кажется, эта вещь из музея – не что иное, как некий очень ценный и могущественный в глазах последователей джу-джу артефакт. И для того чтобы завладеть им, можно пойти на все – на сговор с сотрудницей музея, с тем чтобы она попыталась украсть его и… Но Афия отказалась. И поэтому ее убили.

– Вы хотите сказать, что Изи уговаривала Афию украсть из музея скульптуру?

– Да. Мне так кажется. Потому что для вас – это не просто скульптура.

– Это просто кусок дерева. – Ахилл заявил это низким басом. – Я видел ее, ходил на выставку. Да, это ценная вещь, семнадцатый век. Но там, на выставке, есть гораздо более ценные экспонаты. И Афия это знала прекрасно.

– Но Сибрук забрал ее у какого-то племени и подарил… отдал… а в вашем джу-джу передача артефакта – это символ зла и освобождение…

– Да бросьте вы эти глупости. Кто тут вообще мракобес-язычник? Вы или я? – Ахилл засмеялся. – Вы послушайте себя, офицер. Женщина, послушай ты себя! Что ты плетешь? Да Сибрук был псих! Не все дома были у него. – Ахилл постучал по стене кулаком. – Нет никого дома – понимаете? Книжонку эту его я читал. Чушь! Он все выдумал. Кто что ему, белому, в те времена, в тридцатые годы, рассказал бы? Кто? О таких вещах, которые мы даже сами не очень-то обсуждаем? Кто бы ему что открыл – этому дураку? Да быть такого не могло. Белым о таких вещах вообще не говорят. Или врут. А они все глотают и потом пишут свои глупые книжонки.

– Но из-за чего-то Изи все же поссорилась с Афией, – настаивала Катя. – Ладно, пусть она не требовала от нее кражи артефакта из музея. Но чего-то ведь она хотела? Возможно, она угрожала ей, потому что Афия узнала о ваших художествах в моргах. И грозилась все рассказать.

– Кому? Полиции? Вам? Даже если бы она узнала, догадалась… а она не знала, уверяю вас… она бы не стала доносить.

– Вы с ней были любовниками? – прямо, не таясь, спросила Катя.

– У меня три жены. – Ахилл глядел на нее с высоты своего роста. – Я сделал предложение Афии. Но она не могла смириться, что я многоженец. Вы ее здесь испортили. Она была сама мисс Независимость. Хотя… она всегда считала себя неким естественным мостом… Объясняла мне – мол, не надо заставлять себя принимать что-то одно вопреки другому, одну культуру, один менталитет вопреки другому менталитету. Все уже здесь смешано, надо лишь понять это. И принять. Не осуждать. Этакое одиночество полукровки. Мечта… У нас были попытки стать друг для друга… в общем, стать кем-то. И я даже подумывал: не развестись ли мне с моими прекрасными женами по старому обычаю. Когда сто женщин не нужны, а нужна лишь одна. Гордая. Красивая. Достойная. Умная. Я не убивал Афию, так же как и не убивал Изи. И я бы все отдал, чтобы узнать, кто ее убил. Если переводить на ваш язык символов – демоны уже спущены с цепи. Они ее убийцу найдут.

– Нам-то подскажите, где искать, – тихонько проникновенно попросила Катя. Она ощущала себя странно наедине с ним. С этим Ахиллом. Не принимая категорически того, что он говорил и делал, она… она не находила в себе сил осуждать его. Его спокойный глубокий бас действовал гипнотически.

– Пожалуйста, подскажите мне, – повторила она умоляюще.

Он глянул на потолок, словно читал ответ там.

– Сначала я подумал, что Афию убила Изи, – произнес он очень тихо. – А теперь не знаю.

– А почему вы это подумали?

– Они же и правда крупно рассорились. Только это не в русле вашей нелепой версии про кражу из музея.

– А в русле чего?

– Ревность. Что еще возможно у женщин?

– Ревность к кому?

– Один смазливый пацан, – с усмешкой произнес Ахилл. – Я их видел втроем.

– Где?

– Все там же, где я в прошлый раз советовал вам поискать Изи. В «Царе». Изи так неожиданно пропала и не отвечала на звонки после убийства Афии, что я заволновался и подумал… девочки дошли до края. Изи теперь скрывается даже от меня, своего друга.

– И поэтому вы ночью поехали в Рогачево, где она снимала дом?

– Да.

– У вас же ключи и от дома, и от калитки. Это же база у вас там по хранению…

– Вот полицейский – с вами по-человечески, а вы сразу допрос с пристрастием. И обвинения.

– Нет, нет, простите. Я не буду об этом больше. Это и так очевидно. Пожалуйста! Ну, пожалуйста, Ахилл! Ради вашей любимой Афии!

Он снова усмехнулся печально.

– Вы пользуетесь тем, что сами привлекательны, а я слаб перед красивыми женщинами. Я, как бывший президент Зума, не смогу ограничить себя тремя… пятью… восемью женами. В «Царе» в тот вечер мы договорились встретиться с Изи, я приехал на ее выступление. А тут Афия, и с ней этот парень, красавчик. Он был сильно пьян и чем-то расстроен, все порывался уйти. Афия его удерживала, играла роль этакой заботливой мамочки… Позвала Изи к ним за столик после ее номера. И та сразу завелась, села к парню на колени, обняла его. И он там, в этом их женском обществе, был весь вечер. А потом они уехали все втроем. Я с Изи хотел переговорить о делах, но она и меня послала, мерзавка, сказала – потом, сейчас я занята, до того ей этот пьяный красавчик понравился.

– А когда это было? – спросила Катя.

– Ровно за неделю до убийства Афии. В те выходные. Ночь с субботы на воскресенье.

Глава 29

Герой

– Умный мужик. Прикрылся насмешливым скептицизмом – мол, все это бред, суеверия. И в общем-то, косвенно признался, что он главный во всей этой истории с моргами, – сказал Владимир Миронов, прослушав запись на диктофоне беседы Кати и Ахилла Кофи Ассанте. – Этот его скептицизм как броня. Начни мы опровергать, сами станем выглядеть как суеверные болваны. Но все это может быть искусная ложь. Все, что он здесь вам наговорил. Но нам его уже не достать с его диппаспортом. Пусть следствие с ним мучается, запросы в Нигерию направляет, если они захотят на него свалить все это дело.

– А мы на него все валить не собираемся, да? – Катя выключила диктофон. – Слышали, что он насчет клуба «Царь» заявил?

– Нетрудно догадаться, кого он имел в виду и кто там был с Афией и Изи тогда. А он ведь нам соврал по поводу этого… Я же его спрашивал при вас и при Хохловской.

Катя, конечно, знала, кого Миронов имеет в виду.

– Все равно надо взглянуть на пленки камер в клубе, – заметила она. – Вдруг там что-то интересное выплывет о вечере, про который Феликс нам солгал.

Из Дмитрова они вернулись в Москву на разбитой в аварии полицейской машине Миронова – оторванный бампер, слепая фара. Миронов этого словно и не замечал. Зато это заметили охранники на парковке ночного клуба и начали возражать: у нас тут не свалка металлолома! Миронов просто вежливо послал их, сунул удостоверение и объявил, что он по делу об убийстве их танцовщицы и, если через пять минут к нему не явится начальник охраны клуба, «Царь» ждут крупные неприятности.

Уже в зале они еще полчаса ждали, когда для них отыщут пленки за позапрошлые выходные. Видеозапись оказалась длинной – столик почти у самого подиума для выступлений стриптизерш отлично попадал в кадр.

– Вот они, явились, садятся. – Миронов смотрел на экран клубного ноутбука. – Пришли вдвоем. По крайней мере, хоть в этом Ахилл нас не развел. Феликс-то и правда в стельку, на ногах еле стоит. А она его опекает… точно как мамочка заботливая…

Катя видела таймер записи – Афия и Феликс пришли в ночной клуб в одиннадцать вечера. Феликс был очень пьян – размахивал руками, то и дело подзывал официантку и заказывал все новые коктейли. Пил, опрокидывая в себя бокал за бокалом спиртное, как воду. Афия что-то ему говорила, словно увещевала. А он размахивал руками, даже в грудь кулаком себя ударил, как Кинг-Конг, потом начал что-то ей объяснять, словно жаловался. Встал, хотел было идти, но Афия поймала его за руку, усадила, снова начала уговаривать. А потом отчаянно кому-то замахала рукой, и через пять минут в кадре у их столика появилась Изи Фрияпонг.

Серебристый плащ в пол. Видно, она только что закончила свой танец на подиуме. Катя все пыталась рассмотреть ее лицо, чтобы запомнить ее – не той, страшной, мертвой, изуродованной убийцей, а настоящей. Но Изи, как нарочно, в камеру не смотрела. Отворачивалась. Она что-то сказала им обоим, потом отошла. И появилась уже через час, окончив все свои выступления в эту ночь – все в том же наряде и с бутылкой шампанского в руках.

Она грациозно и нагло забралась на колени Феликса, обвила его шею рукой. Афия ей что-то сказала, но Изи лишь засмеялась, тряхнув своими дредами. Официант принес еще выпивку – ей и Феликсу. И, выпив бокал, Феликс потянулся к Изи. А она страстно поцеловала его в губы.

И потом все тормошила его, целовала, смеялась, запрокидываясь, короче, соблазняла его собой и…

Удивительно, но Афия в это время в кадр не попадала. Может, покинула столик, дав им побыть наедине?

А потом она снова возникла в кадре и уселась напротив. Затем они поднялись. Феликс допился до того, что практически уже не мог идти сам. Изи подхватила его, закинула его руку себе на плечо, но он, видно, был тяжел для нее. И тогда Афия тоже стала ей помогать. Вдвоем с трудом они повели пьяного Феликса к выходу.

– Интересно, сотрудники Музея Востока по ночам часто посещают стриптиз-клубы? – хмыкнул Миронов. – Катя, вы лучше знакомы с музейными нравами. Так как?

– Согласна, необычное место для Афии. – Катя смотрела на экран. – У меня такое ощущение, что они пришли туда, потому что там Изи. Словно Афия ею хотела подбодрить Феликса… утешить его. Здесь, на пленке, каких-то признаков ревности между ними из-за Феликса не видно. Афия скорее заботится о нем. Да, Изи в своем обычном амплуа. Она так привыкла с клиентами. И кажется, Феликс ей понравился. Или она Афие стремиться угодить? Нет, признаков соперничества между женщинами я не вижу здесь. Может, оно позднее проявилось? Они обе Феликса словно утешают – каждая по-своему. Словно пытаются успокоить, отвлечь. Он им что-то рассказывает – видите, как они его слушают. Что он им рассказывает? Почему он так расстроен? Так пьян? В общем, мне кажется, тоже нетрудно догадаться – он переживает из-за Романова.

– Из-за своего приемного отца?

– Он ревнует Романова к своей кузине Жене Хохловской. Я и в первый раз это в кафе заметила. А второй раз он ей прямо сказал – я слышала – оставь его в покое. Мне кажется, он поэтому здесь такой… он словно в глубоком отчаянии, посмотрите на его лицо. Он не хочет, чтобы Романов женился на Хохловской. И позже он ей сказал, что этого не будет никогда. Я совершенно случайно слышала их разговор во флигеле для диорам.

– А что он может иметь против брака… хотя она же вроде как воспитанница Романова… Но она уже взрослая, ей под тридцать. И они не родственники никакие. Так что она сама решает такие вещи. А что Феликс? Его какое дело?

– Он Романова боготворит. Это видно. Мне Сережа Мещерский сказал – Романов для Феликса больше чем приемный отец. Он его идеал. Пример для подражания. Обожаемая личность. Он очень много для него в жизни значит. И он вряд ли хочет, чтобы молодая женщина… жена заняла в сердце Романова его место. Это же естественно. Ревность.

– Но здесь на пленке не Хохловская. Здесь Изи и Афия. И обе они убиты. – Миронов позвонил по номеру начальнику охраны клуба, который тот им дал. – Я пленку эту пока изымать не буду. Но вы ее сохраните, возможно, она понадобится следователям.

Они шли на стоянку к разбитой полицейской машине.

– Нам надо об этом поговорить с Романовым – о том, что Феликс нам солгал, – объявил Миронов задумчиво. – Что он сам обо всем этом скажет? Видимой причины убивать у Феликса их обеих нет. Но факт остается фактом – они обе убиты, а он с ними общался, он и сам этого не отрицает. Но про клуб почему-то соврал. Я завтра позвоню в фонд Романова и попрошу его о встрече. И вы, Катя, пожалуйста, будьте со мной там. В любом случае мне нужен будет свидетель этого разговора. Романов все же человек очень известный. И я… я его уважаю. Очень уважаю. Если его приемный сынок лжет, я просто не хочу, чтобы… Короче, надо с ним сначала поговорить, прежде чем впутывать его сына в дело об убийстве.

– Хорошо, если он согласится нас завтра принять, я с вами. – Катя кивнула. – Романов и для вас герой, как я вижу. Не только для Феликса.

– То, что он тогда сделал в школе, не сделал никто ни до него, ни после. И чем больше проходит времени с тех пор, тем это ярче видно. Если уж быть совсем откровенным – он мне нравится как человек и политик. За ним бы я пошел. Да, вот за ним. Ни за кем другим. Это дело, которое мы сейчас расследуем, оно запутанное и… какое-то ненормальное, фантастичное. И очень-очень темное. Так вот, я не хочу, чтобы из-за каких-то пустых беспочвенных подозрений на имя Романова была брошена тень в связи с этим делом.

– Я вас понимаю, Володя. И то, что это дело не совсем нормальное, я тоже чувствую. – Катя вздохнула. – Там, в доме Изи, я вела себя непростительно. Непрофессионально. Истерически. Прошу извинить меня за это.

– Я сам там струсил, – признался Миронов. – И в морге тоже. Кстати, про дом… Дачу эту дмитровские коллеги «пробили» – дом Изи Фрияпонг снимала на свое имя у стариков-пенсионеров. Они оба бывшие бизнесмены, сейчас он тяжко болен, они на своей даче уже два года как не были. Даже не в курсе, что их арендаторша там забор новый построила – ворота сзади у леса и калитка в кустах замаскирована. А машина у Изи по доверенности. Владелец – торговая фирма из ЮАР, занимающаяся поставками африканского чая ройбуш. Они сказали, что им сейчас транспорт не нужен и сдавали машину в аренду мигрантам из Африки.

Активность Миронова распространилась и на следующее утро. Ровно в девять он переступил порог пресс-центра ГУВД – без звонка и сообщил Кате, которая только явилась на работу, что в десять их ждет у себя в офисе в фонде Валентин Романов, которому Миронов сумел дозвониться вечером.

– Никаких отговорок с его стороны, сказал – приходите, раз надо. – Миронов оглядывал кабинет пресс-центра. – Так что нам пора, туда опаздывать нельзя.

Катя и сама это понимала. До Озерковской набережной, где располагался фонд, они доехали на такси.

– Вчера вечером закончили вскрытие, – сообщил Миронов. – У Изи две травмы – челюстно-лицевая, которую мы с вами видели, и закрытая черепно-мозговая, ставшая причиной смерти. Удар большой силы неизвестным предметом.

– И следов никаких вокруг машины.

– Патологоанатом обнаружил осколки стекла в ее челюсти. Это что-то совсем уж непонятное.

– Почему? – Катя тревожно смотрела на него.

– А как они туда могли попасть? Я это спросил у эксперта. Он мне – при ударе в челюсть. То есть как же это? Там же окно автомобиля. Надо было сначала его разбить дубинкой или битой и только потом ударить Изи. А получается, что удар произошел одновременно – выбили стекло и раздробили челюсть, так что часть выбитых осколков оказалась глубоко в ране.

– Я не совсем понимаю.

– Да я сам не понимаю. Но патологоанатом сказал – только так это возможно.

Фонд Романова занимал четырехэтажный отремонтированный особняк, расположенный у моста напротив Дома музыки и Павелецкого вокзала, с окнами на мост, на канал и Москву-реку. Внизу сидел пенсионер-охранник, никаких там крутых ЧОПОв – секъюрити. Он пропустил Миронова и Катю, указав на лестницу – второй этаж, там приемная и кабинет. Внутри в особняке в стиле модерн все было со вкусом отреставрировано. Они прошли мимо большого зала-библиотеки, еще одного зала, больше напоминающего биржу с брокерами. Миновали небольшой конференц-зал и попали в приемную.

– Да, да, Валентин Всеволодович ждет вас, он меня предупредил, – за столом суетилась и что-то искала среди папок пожилая полная секретарша с ниткой искусственного жемчуга вокруг увядшей шеи. – Никак найти не могу… куда я их дела, только что положила… очки…

– Вот они. – Катя увидела очки и вытащила из-под папки. – Пожалуйста.

– Спасибо огромное. Никак сама не разберусь здесь. Я всего три дня в приемной. Прежний секретарь – такой был умница, молодой, все с ноутбуком, с телефоном, все по-современному, а в бумагах хаос. Он уволился на прошлой неделе. За границу уехал, у него родители-дипломаты. Так что теперь я тут, оххх! А где же мой блокнот? Надо время посещения записать, вы же из полиции.

Оставив болтливую секретаршу продолжать свои поиски, они вошли в кабинет. Романов стоял спиной к ним у панорамного окна. Кабинет – очень простой, пустой, светлый с минимумом обстановки. Не как нынешние кабинеты чинуш с иконами, портретами «государей» и книжными шкафами с фальшивыми книгами-обманками в золоченых переплетах. Катя увидела много фотографий в рамках на столе и на консоли у стены. Романов с известными людьми страны – все хотели сделать селфи с настоящим героем. И Романов с Феликсом – дома, на отдыхе, в горах, на сплаве по реке, на футбольном матче. В этом Мещерский оказался прав. Это здесь осталось неизменным с лета, с подготовки музейной экспозиции, а в остальном же…

– Добрый день, Валентин Всеволодович, – поздоровался Миронов.

Романов обернулся.

– Здравствуйте, проходите, садитесь. – Он указал на кресла в углу кабинета.

Катя уселась сразу, Миронов с любопытством озирался.

– Я думал, у вас окна на Кремль и на золотые купола с крестами, как сейчас у них у всех, – хмыкнул он. – А вы здесь, на Озерковской набережной, в бывшей промзоне, в особняке промышленника Реутова.

– Интересуетесь историей архитектуры, лейтенант? – Романов улыбнулся Кате. И она растаяла сразу – герой, герой улыбается вам! Пусть внешне он и обычный человек, но как же мало в нашей жизни таких «обычных героев».

– Читаю в интернете. Интересно. Взгляну на твой дом и скажу, кто ты.

– Здесь аренда по карману, – ответил Романов. – Что деньги на ветер пускать. Есть вещи более важные, чем представительские расходы.

– Я много читал про ваш фонд. Сколько вы делаете всего. И дети больные, и клиники, и центр катастроф, и помощь. Все зачтется.

– Вы сказали по телефону, что с Феликсом какая-то проблема возникла.

– У нас еще одно убийство, Валентин Всеволодович.

– Еще одно? – Романов нахмурился. – А кого убили?

– Некую Изи Фрияпонг, уроженку Ганы. Это имя вам неизвестно?

– Нет.

– Афия Бадьянова-Асанте приглашала ее в качестве переводчицы для работы над выставкой в музее, эта Изи знала редкие языки малочисленных племен. Афия вам не говорила об этом?

– Она в такие детали меня не посвящала. Музейная работа была целиком на ней. Я и фонд не вмешивались. Я в этом ничего не понимаю.

– Евгения Хохловская рассказала нам об Изи. Она ее знала. И ваш Феликс тоже знал Изи Фрияпонг.

– Да? Но это же молодежь, они общались между собой.

– Валентин Всеволодович, обе – Изи и Афия – убиты. И ваш приемный сын знал их и общался с обеими. Причем он общался с ними не только летом, когда готовилась выставка, но и сейчас – за неделю до убийства Афии. Он был вместе с ними в ночном клубе «Царь». И понимаете, в чем штука – он мне соврал, когда я спросил его про этот ночной клуб. Вот, это было при моей коллеге, она тоже слышала. – Миронов кивнул на Катю. – Феликс нам солгал.

– Может, он просто забыл?

– Забыл, что посещал ночной клуб, напился там в компании двух красивых женщин, покинул клуб вместе с ними? И все это было за неделю до того, как одну из них убили? А сейчас убили и вторую.

– Феликс часто употребляет алкоголь? – спросила Катя.

– Нет, что вы. Он вообще не пьет. Я пью больше. Черт возьми, я могу выпить в компании, а он – нет. И дома никогда… У нас же Даша, он много времени проводит с ней. Она… она нездорова с рождения. Она такие вещи, как алкоголь, сразу чувствует. Я всегда сам об этом помню, я взрослый мужик… А Феликс – нет, он не пьет вообще.

– Значит, что-то его заставило так много выпить: плохое настроение, печаль, расстройство, – не отступала Катя.

– Какое расстройство?

– Ну, такое, например, что он переживает и волнуется из-за вас.

– Из-за меня? – Романов снова нахмурился. – Что вы имеете в виду?

– Вы же его идеал. С тех самых пор, как вы спасли его. Это видно. – Катя подбирала слова. – Он относится к вам не только, как к приемному отцу, но как… как к герою… Как и мы все. Только у Феликса это во сто крат сильнее, наверное.

– Мы никогда с ним не обсуждали такие возвышенные материи.

– Потому что вы семья, близкие люди. А посторонним это сразу бросается в глаза. Феликс не желает делить вас ни с кем.

– Что за чушь? С кем меня делить? – Романов внезапно вспыхнул. – О чем вы говорите?

– Мне показалось, что он сильно ревнует вас к Евгении, своей родственнице. А она… простите, но этого тоже не спрячешь, она интересуется вами как мужчиной.

– Вы это все в кафе тогда заметили?

– В общем, да.

– Вы такая проницательная?

– Это бросалось в глаза. Ее отношение к вам.

– У меня нет и не было никаких отношений с Женей. И быть не могло.

– Но Феликс…

– И быть не могло, – повторил Романов сухо, даже излишне резко.

– Но ее чувства к вам очевидны. И Феликса это тревожит и беспокоит.

– Хорошо, я поговорю с ним об этом. Я также поговорю с ним про ночной клуб. И узнаю, почему он соврал полицейским.

– И пусть он не отпирается. Там пленки, видеозапись, – заметил Миронов. – И он на них с Изи и Афией вместе. Спросите его, куда они пошли после клуба в ту ночь. Хотелось бы это знать. В любом случае мне придется его допросить об этом. И пусть лучше он перестанет врать. Это же очень серьезно – дело об убийствах. Оно и вас коснулось, Валентин Всеволодович. А я…

– Что – вы?

– Я вас уважаю. Преклоняюсь. Может, настанет время – голосовать за вас приду на выборы. И я не хочу, чтобы в связи с нашим расследованием какая-то сволочь трепала бы ваше имя… Понимаете, о чем я?

– Понимаю. Спасибо, конечно, за обещание голосовать. – Романов усмехнулся.

– Некоторые думают, что только вы еще можете помочь всем нам. Все исправить. Я бы хотел на это надеяться.

– Там, на видеозаписи из клуба, – Катя решила вернуть беседу в привычное полицейское русло, лишенное сантиментов, – Феликс жалуется Изи и Афие… они его обе утешают. Там нет ничего пошлого, хоть это и ночной стриптиз-клуб. Они обе в ту ночь помогли вашему приемному сыну в час отчаяния.

– Я безмерно скорблю по Афие, – ответил Романов. – И эта вторая девушка… как жаль и ее. Но я уверяю вас – Феликс тут абсолютно ни при чем!

– Да мы просто разбираемся, – ответил Миронов и вздохнул. – Все так запутано в этом деле. Сам черт ногу сломит – и музей, и какие-то сатанисты из Африки, и мигранты, и еще такое, что ни в сказке сказать. Это очень громкое, резонансное дело будет, если огласку получит. А если узнают, что вы и ваши близкие в нем замешаны, то вообще. Такие козыри против вас появятся, если что. И я последний человек буду в полиции, если позволю им эти козыри против вас получить.

– Спасибо вам, лейтенант. – Романов смотрел на Миронова. – Ежели уволят – приходите. Нам люди нужны.

Глава 30

Семь покрывал

Серафима Крыжовникова оглядывала свои владения. Зал африканского искусства в Музее Востока был все еще закрыт для посетителей. В этот день рабочие привезли новую витрину – толстое стекло в заводской упаковке. Они распаковали его и ушли обедать. А Серафима осталась в зале одна, закрыв двери на ключ. Сигнализация отключена, камеры не работают, потому что музейные витрины отсоединили от датчиков и обесточили. Серафима ощущала себя стражем и хранителем в этот недолгий момент полного одиночества в зале Искусства и Магии.

Выставка… Сколько же сил, нервов, эмоций, надежд они отдали ей. Кое-кто даже поплатился жизнью. Но она-то жива. И все это теперь принадлежит ей целиком и полностью. Этого у нее никто уже не отнимет. И даже глупый ученый совет при музее, что соберется вскоре обсуждать ее назначение на такой ответственный пост, предложенный Министерством культуры… Пусть болтают. Она уже укрепила свои позиции и попытается упрочить их еще больше. Надо лишь не отступать и не трусить. Надо делать, надо рисковать и да… жертвовать чем-то ради намеченной цели.

Было так тихо и пусто в музейном зале…

Этот низкий потолок… эта подсветка… Как же темно, хотя свет горит…

Где-то далеко, далеко, далеко зрели гроздья гнева… Но она бы… она бы все равно сорвала эти гроздья, как тот виноград, что был зелен и незрел…

Она стояла посреди музейного зала. Одна. Высокая, статная, одетая во все черное, с ниткой агатовых бус на шее. Она ярко накрасила губы. А теперь поднесла руку ко рту и начала медленно стирать алую помаду.

Красную, как кровь…

Где-то далеко-далеко ритмично и глухо били ритуальные барабаны… Где-то в лесу, в самой чаще, что давно уже стала ничем, обратившись в пепел, оставив после себя лишь память. Или это кровь стучит в висках?

Ритуальные барабаны – это не всегда угроза, смерть, это еще и танец. Как тот, знаменитый… когда семь покрывал падают, являя взору…

Серафима медленно приблизилась к витрине с Черной головой. И положила руки на стекло. Затем все так же медленно потянула витрину вверх, открывая.

Пусть и не на серебряном блюде эта голова…

Но семь покрывал… когда танцуешь, кружишься и уже не видишь света, не отличаешь его от тьмы… Тот особый миг, когда пять покрывал уже сброшено. И лишь два покрывала остаются, чтобы скрыть, спрятать самое главное, сокровенное, тайное… Пять уже сброшено в этом вечном древнем танце, но два еще остаются, и они так тяжелы, так непрозрачны…

Голова… пусть и не на серебряном блюде… И ОН никого не крестил… Там все совсем, совсем по-другому…

Серафима осторожно провела пальцами по деревянной щеке статуи, словно лаская глубокую рану, что рассекала это мертвое черное лицо. Она коснулась выточенного из дерева лба, тронула глаза, ощущая под подушечками пальцев их выпуклость и шероховатость вырезанных из дерева зрачков. Ее пальцы скользнули вниз, она провела ими по широким губам, и ее рука замерла возле пожелтевших человеческих зубов, которых ей всегда, всегда, всегда хотелось коснуться.

Но она не смела…

Тогда еще не смела, а сейчас…

Семь покрывал… кто-то танцует в пыли, топча ее босыми ногами, и пять пестрых жалких тряпок… пять покрывал валяются на земле, но два покрывала все еще здесь…

Музеи сами порой не знают, что они хранят в своих недрах. Можно лишь догадываться и верить. Страшиться, грезить и почитать…

Пусть и не на серебряном блюде это перед ней сейчас…

Но она танцует и тянется, тянется к тем гроздьям гнева, что горьки на вкус и, возможно, смертельны. Но так трудно сопротивляться искушению все это испытать, попробовать, познать!

Серафима закрыла глаза и низко наклонилась к черному лицу, что будто звало, притягивало ее к себе. Всегда. Всегда. Наверное, даже во снах.

Она на миг открыла глаза и увидела это прямо перед собой – зрачки, шрам от топора, зубы, у самых десен испачканные бурым, древним, страшным на вкус.

И тогда она тихо застонала от вожделения и прильнула к мертвым деревянным губам в поцелуе. Ее язык жадно скользнул между мертвыми зубами, и она ощутила их остроту. Она ласкала в поцелуе этот мертвый рот. Ей хотелось впиться в него зубами…

Семь покрывал…

Вот и еще одно спало. Осталось еще одно. Последнее.

За дверью послышались мужские голоса. Серафима резко выпрямилась, отпрянула. Рот ее горел, словно она отведала яда из этих уст.

Что-то глухо стукнуло за ее спиной.

Она обернулась – в музейной витрине, что напротив, снова свалилась с подставки фигурка. Птица-носорог. Женский символ.

Наверное, она задела витрину, когда отпрянула, хотя она не помнила этого момента, совершенно не помнила.

В замке дверей повернулся ключ – в музейный зал вошли техник-инженер и рабочие в синих спецовках.

Глава 31

Домработница

– Домработницу Афии мы так и не нашли и, честно говоря, не знаем, где ее искать. – Поздно вечером Миронов позвонил Кате. – Единственная зацепка – она приезжала к ней на дачу. И я не думаю, что она такой путь из Москвы проделала. Может, она местная, из Солнечногорска? Завтра после обеда я думаю съездить в «Меридиан». Поспрашивать там – может, кто-то видел эту бабу или знал, что у Афии есть помощница по хозяйству. Может, кто-то еще, кроме Серафимы, слышал ту ссору.

– Я с вами, я тоже поеду. – Катя сказала это, чтобы подбодрить его. В затею она верила слабо: если уж закадычная подруга Афии Полина Журавлева не знала про домработницу, хотя они соседи по даче, что говорить об остальных обитателях «Меридиана»?

Однако в два часа дня она уже выходила из своей машины возле Солнечногорского УВД. Дежурный сообщил ей, что Миронов во внутреннем дворе – возле вещдоков, машины, рядом с которой они нашли Изи Фрияпонг. Катя прошла через дежурную часть во внутренний двор УВД. Миронов стоял возле иномарки с разбитыми стеклами и задумчиво созерцал ее.

– Анализы показывают, что в крови Изи была незначительная доза табернантеина. Эта самая ибога. Она ее не только Левину дала попробовать, но и сама употребляла. Может, ей привиделось что-то?

– Ее же зверски убили. – Катя покачала головой. – Нет, на этот раз ибога ни при чем. Это она свою смерть увидела там в лесу.

– Как же все-таки стекла попали в ее рану на челюсти? – Миронов обошел машину. – Эксперт сказал – одновременно, один удар и по стеклу, и по ее лицу.

– Может, что-то бросили?

– Что? – Он трогал осколки, торчащие из рамы стекла со стороны водителя.

– Ну, я не знаю… что-то… Я вот подумала, Володя… Те гематомы у Афии и у Полозовой со станции. Эта Полозова мне покоя не дает. Она вообще вроде как совсем не из этой оперы. Но! – Катя снова подбирала слова, словно лестницу для себя мастерила, чтобы куда-то взойти, вскарабкаться. – Но… она жертва культа джу-джу, пусть и мертвая. Убить ее и выдать это за самоубийство те, кто исповедовал этот культ, например, Изи или наш недосягаемый Ахилл, не могли. Это для них святотатство. И в сатанинских культах такого просто не может быть. Значит, ее убили…

– Что, просто так?

– Не просто так… Может, на ней отрабатывали какой-то особый метод убийства?

– То есть?

– Мне Сережа сказал про джу-джу – это означает «бросок» и еще «дар». Какой-то предмет культа, артефакт дарят… ну, я вам это говорила. Но точный перевод – это «бросок». Так вот… может, что-то бросили там, на мосту, в Полозову, так что толкнули ее на ту неукрепленную ограду? И здесь с Изи – тоже что-то бросили, так что и стекло разбилось, и челюсть ей раздробили.

– А вы представляете себе, какой силы должен быть этот бросок?

– Нет.

– Очень большая сила нужна. И что за предмет? Мы его должны были бы найти в машине Изи. Но нет ничего.

– Может, убийца его забрал?

– Если бы забрал, он бы подошел к машине, а следов нет.

– Да, нет следов… я вот думаю… а что, если это нечто типа бумеранга? Само вернулось потом.

– Не смешите меня. Какой еще бумеранг. Мы не в Австралии во времена Буссенара.

– Ну тогда эти… как там они называются – в фильмах такие штучки бросают, диски. Разные там люди Икс, мутанты…

– Чакры, что ли? Так у них края, как бритва. Чакра застряла бы в теле жертвы намертво. И потом, это все только в фильмах. Это киношные понты. Мутанты… До чего мы скоро дойдем?

– Вам с вашими любимыми видеоиграми лучше знать, – сухо отрезала Катя. Она обиделась, потому что ее умозаключения высмеяли. – Так мы едем в дачный поселок?

И, приехав в «Меридиан», она окончательно убедилась, что уж точно это не их с Мироновым день. Зарядил частый осенний противный дождь. А в такую погоду никаких дачников, увы…

Они долго, нудно, тщетно объезжали дачные улицы, мечтая встретить хоть какую-то живую душу. Никого.

– Без толку все, – сказала Катя. – Сезон закончен. Домработницу тут весной надо искать.

– Магазин еще работает здешний. – Миронов посмотрел на часы. – Заглянем туда – и домой.

В непогоду быстро смеркалось. И покупателей в магазине было шаром покати. Пожилая одинокая продавщица грустно смотрела маленький телевизор под потолком.

– Полиция? Ну как, нашли убийцу Афии? Ох, бедняжка, как же ее нам всем жалко. Такой славный человек, такой добрый! Я и маму ее хорошо знала. Я здесь уже двенадцать лет торгую в поселке. Такая семья была – интеллигентная, вежливая, обходительная. Одно слово – ученые!

– Мы ищем одну женщину. Она предположительно из Средней Азии и работала у Афии помощницей по хозяйству. И сюда приезжала, в поселок, – объявил Миронов.

– В поселок? Зачем? – удивленно спросила продавщица.

– Вроде поссорились они из-за денег или из-за чего-то еще.

– Быть такого не может. Чего им ссориться? Они люди хорошие.

– А вы что-то знаете про эту помощницу Афии? – быстро спросила Катя.

– Конечно, знаю. – Пожилая продавщица удивленно моргала. – Я же ее сама порекомендовала Афие!

Катя без сил оперлась на витрину. Вот так… Удача – она тоже может обухом по голове…

– Кто она такая? Где живет? – воскликнул Миронов. И он не верил ушам своим.

– Она у моей соседки, то есть у ее дочери убирается. Дочка обеспеченная, у нее муж в какой-то фирме, они дом свой имеют – коттедж в Химках. Хвалили ее очень. Афия как-то пришла сюда в магазин усталая, жаловалась – на работе кручусь, дома бардак и на даче черт ногу сломит. Я ей и говорю – есть хорошая женщина, у моих знакомых убирается. Сейчас же все по рекомендации прислугу ищут. Кого-то с улицы в дом ведь не впустишь. Я спросила у соседки, та у дочери. Они мне телефон дали этой женщины. Я его дала Афие.

– Когда?

– Летом еще. В августе.

– А как имя этой домработницы?

– Ой, я забыла, восточное такое. Зулейка…

– Какой адрес у вашей соседки?

– Как у меня… погодите, у меня же тот телефон сохранился в записной книжке. Сейчас найду вам. – Продавщица полезла в свою сумку. – Вот она, книжица моя. А вот и телефоны на буквы «д». Тут даже два! Я вспомнила – эта женщина не любит, чтобы ей на мобильный звонили, деньги ее тратили. Она в какой-то фирме убирается – там есть телефоны, так что она просит, чтобы звонили туда – на фирму днем и с ней договаривались.

Миронов записал для себя оба телефона. Они горячо поблагодарили продавщицу. Миронов едва не расцеловал ее.

Плюхнулись в машину Кати и…

Миронов смотрел на клочок бумаги с номерами.

И внезапно он выхватил свой смартфон. Лихорадочно пролистал список контактов и…

– Этот телефон… черт…

– Что? – Катя не понимала искренне.

– Знаете, что это за номер? Это же… Ах ты, зараза… все же как на ладони было! Это же номер ресепшена гостевого дома на Бутырских выселках! Катя, гоните туда что есть духа!

И они погнали. А дождь уже хлестал что есть силы. И сумерки сгущались над Солнечногорском.

– Либо менеджер это, либо та уборщица, с которой я разговаривал – Динара. – Миронов был как на иголках. – Все, сворачивайте. Вон они, выселки, вон пруд, а вон и гостевой дом.

– Нет, я не убираюсь в частных домах, – гордо ответила им менеджер-хостес, та самая, с которой они разговаривали сразу после ЧП на станции. – Это Динара у нас подрабатывает. Да, это ее мобильный номер.

– А где она сейчас?

– Только что ушла. Ее смена закончилась.

– Где она живет?

– На Спортивной, только она могла на электричку пойти до Москвы. У нее же клиенты все там, в Москве.

– То есть на станцию? – уточнила Катя.

– Да.

– А она тем же путем ходит, что и Полозова? – спросил Миронов.

– Ну, вы же сами местный – других путей здесь нет. Либо автобус ждать до станции, либо пешком через дворы и частный сектор. И тот мост чертов. Там, кстати, ограду сделали новую.

– Когда точно она ушла?

– Четверть часа назад, только что перед вами. А что такое? Зачем вам Динара понадобилась?

– Нам надо срочно с ней побеседовать. – Миронов уже тянул Катю к машине.

– Слушайте, нам придется разделиться. Раз она и так, и так могла – и на автобус, и пешком. Далеко она все равно не ушла. Я пойду дворами к станции, может, догоню ее. А вы езжайте по дороге до автобусной остановки. Вдруг она стоит, автобуса ждет.

– Володя, сначала просто позвоните ей и узнайте, где она точно.

Он набрал номер Динары.

«Абонент временно недоступен».

– Здесь прием плохой. Ладно, я еще потом попытаюсь. И позвоню вам. – Миронов выскочил из машины под дождь. – Все, я напрямик к станции. А вы – по дороге. Увидите остановку через полкилометра. Если ее там нет, значит, просто разворачивайтесь назад.

Катя кивнула.

– Вы промокните до нитки.

– Ничего, не сахарный. – Миронов захлопнул дверь машины.

Катя смотрела, на «дворники», стирающие потоки дождевой воды с лобового стекла. Она медленно поехала по дороге, следя, чтобы рейсовый автобус не обогнал ее. Но автобусы не ходили. И машины были редки, и встречные тоже. Впереди показалась автобусная остановка. Дорожные фонари еще не включились, но сквозь пелену дождя и ранних сумерек Катя разглядела одинокую фигуру под зонтом. Она жалась под навес и пыталась отгородиться от дождя зонтом. Катя, если честно, совсем не помнила эту самую Динару из гостевого дома, они и беседовали-то с ней пять минут тогда. Но, подъехав совсем близко, она увидела, что на остановке – женщина в пальто-дутике и кроссовках. Катя остановилась на обочине и хотела уже выйти, чтобы спросить, не Динара ли перед ней, как вдруг…

Слева по дороге ее машину обогнал грузовик, и в этот миг из-за железного короба остановки к женщине с зонтом метнулась фигура в темном. Все случилось так быстро! Силуэт в пелене дождя… Он появился позади женщины и с силой толкнул ее прямо на дорогу под машину!

Вопль…

Это закричала женщина с зонтом, когда грузовик ударил ее капотом, и она отлетела назад к остановке.

Это закричала и Катя – так громко, что сорвала голос. А фигура в темном резко метнулась назад за железный короб. Грузовик остановился в пяти метрах, водитель выскочил, побежал к женщине. Зонт ее отлетел на середину шоссе, и встречная машина смяла его.

Катя бросилась за нападавшим. Она плохо помнила себя в тот момент. Дождь хлестал ее по лицу. Остановка – за ней скопище старых полуразвалившихся торговых павильонов. Здесь когда-то был «фермерский рынок», сейчас же все пришло в запустение.

Сзади кричал водитель грузовика: «Я не виноват! Вы это видели? Видели?» Катя побежала в проход между павильонами – ближайший к остановке. Гулкие шаги впереди. Кто-то убегал. И она, как ни старалась, не могла догнать беглеца.

Задыхаясь, она остановилась. Она вся вымокла под дождем, но не замечала этого. Слушала. Чутко настороженно прислушивалась. Шаги… нет… ничего, глухо… Она обогнула павильоны. Пелена дождя, ничего не видно в ней.

Тогда она побежала назад к остановке. Водитель суетился возле тела сбитой женщины. Звонил по мобильному в «Скорую».

– Полиция! – крикнула ему Катя. – Продолжайте звонить!

Она опустилась на колени рядом с женщиной. Лишь сейчас она разглядела ее лицо. Да, она из Средней Азии, темноволосая, средних лет… Динара ли это? Она не помнила ее совсем! Она приложила пальцы к ее шее – пульс бился. Женщина была жива, вот она дернулась всем телом и глухо застонала, а потом закричала от боли.

«Скорая помощь» приехала через двадцать минут. И вместе с ней со стороны Выселок примчался Владимир Миронов, которому Катя позвонила, коротко все сообщив. Он успел уже добраться к тому моменту до станции и повернул назад. Дождевая вода стекала по его лицу. Но он тоже не замечал ничего, кроме…

– Это она – Динара, – сказал он тихо Кате, когда врачи начали укладывать женщину на носилки и грузить в «Скорую». – Динара, вы слышите меня? Динара, пожалуйста… Кто-то хотел вас убить. Кто-то убил вашу коллегу по гостевому дому Аллу Полозову. Почему? Кто?

Глаза Динары были закрыты. Из угла рта показалась тонкая струйка крови.

– Вы работали у Афии Бадьяновой из музея, ее тоже убили. – Миронов низко наклонился над носилками. – Вы ушли от Афии, поссорившись. Из-за чего? Что случилось?

Динара открыла глаза. Она бессмысленно смотрела на Миронова.

– Это я… помните меня? Я приходил, разговаривал с вами, я полицейский здешний.

– Полицейский… мигранты… мы вас все боимся, менты… – прошептала Динара. – Чуть что, сразу мигранты…

– Почему вы бросили работу у Афии? Что случилось? Вас что-то напугало? – не отступал Миронов.

– Я… я видела… это плохое дело… плохая ночь… скверно это… так не годится поступать, – прошептала Динара. – Я сказала ей… я ей рассказала, а она рассказала мне – она тоже видела… тоже такая мерзость… Мы прислуга… с нами они даже не считаются, а мы все, все видели…

– Что вы видели? Что вы рассказали? Кому? Афии?

Динара коротко вздохнула и затихла. Сердце в груди Кати оборвалось – она решила, что женщина умерла.

– Обморок. Болевой шок. Отстаньте вы от нее, – зло бросил им фельдшер «Скорой». – У нее множественные переломы, травма головы. Не скоро она снова станет отвечать на ваши вопросы.

Глава 32

Секреты

– Нас кто-то опередил. – Владимир Миронов только в десятом часу вечера решился покинуть центральную клиническую больницу Солнечногорска, где в это время врачи оперировали Динару. Никаких прогнозов врачи не давали – «состояние тяжелое, кроме переломов ребер и таза – внутреннее кровотечение».

– Этот кто-то снова явился в Солнечногорск. Или он до сих пор здесь. – Миронов провел по лбу рукой. – Два убийства и покушение на убийство совершены здесь. И лишь Изи убили в Рогачево. Но она тоже сюда приезжала. Катя, мне кажется, что здесь какие-то секреты… Вот здесь, у нас в Солнечногорске, пусть это и дико звучит. Только что это за секреты? Кто-то словно пытается или разгадать их, или сохранить в тайне.

– Что нам сказала Динара? – Катя снова и снова вспоминала слова домработницы. – Если честно, я не поняла. О каком-то скверном деле, плохом, как она выразилась.

– Что-то из культа джу-джу? Она ведь у Афии работала.

– Но Афия, по словам Ахилла, к культу отношения не имела.

– Верьте ему больше. Она была куратором выставки, где все эти артефакты. И тот, который вам покоя не дает.

– Да, она была куратором. Но Динара на выставку не ходила. Если она что-то и видела, то не там. И потом, помните, что она еще сказала – она рассказала об этом… я так поняла, что Афии…

– И я так понял, а кому же еще?

– Тогда почему они поссорились и Динара ушла, бросила работу? Ее слова дословно: «Я ей сказала, а она рассказала, что тоже видела». То есть Афия тоже что-то видела? Или нет? И потом Динара о прислуге сказала – мол, на прислугу они… кто? Не обращают внимания, а прислуга видела все.

– Может, она просто бредила – болевой шок?

– Или в ее словах есть смысл, но мы не понимаем. Но, заметьте, убийца толкнул ее под машину. То есть способ убийства такой же, как и на станции, когда Полозову что-то толкнуло на загородку.

– Но там никого не было. Словно круг заколдованный! И при чем тут вообще Полозова? Она с Афией даже не была знакома! Но части ее тела хотели забрать для этого чертова культа и… Катя, я не понимаю… Я уже ни черта не понимаю.

– Нам надо успокоиться. – Катю саму била дрожь, она сняла мокрую куртку, садясь в машину и включая обогрев. – Так на нервах методом угадывания мы все равно ни к чему не придем.

– Вы нападавшего не разглядели?

– Нет. Силуэт в дожде. Он появился так неожиданно. Мгновенно. Он быстрый, ловкий. Во что-то темное одет – может, в дождевик. И на голове что-то, так что лица не видно. Я его не догнала, Володя. А что вам водитель грузовика сказал? Что он видел?

– Может, и к лучшему, что не догнали. – Миронов тоже скинул с себя мокрую куртку, но у него и весь свитер промок. – Ни перед чем не остановится такой. Водитель убеждал, что он не виноват, эта женщина сама бросилась под колеса. Почти слово в слово, как и показания машиниста тогда на станции. Он нападавшего не видел. Его видели только вы, Катя. Я вот думаю: а если это кто-то из компании Изи – Ахилла? Наверняка мы не всех знаем. Колдун-невидимка…

– Динара сказала – мигранты… чуть что, сразу мигранты. Полицейский стереотип. Давайте я вас домой довезу. Надо отдохнуть. Собраться с мыслями. Мы уже ничего не соображаем.

– Хорошо. Только через «Меридиан».

– Почему? – Она смотрела на него недоуменно.

– Не знаю, вдруг подумал – стоит съездить туда снова… Там ее дача, а они все были у нее на даче.

– Это потому, что Глеба Прохорова выпустили? – тихо спросила Катя.

– Нет… и да… Я не знаю. Давайте снова поедем туда, а?

– Хорошо. – Катя включила зажигание.

Темное шоссе в стороне от федеральной трассы. Миронов показывал путь. Лес, лес, темный лес по обеим сторонам дороги, затем они свернули на «вторую бетонку» и попали в полосу хаотичной стройки и ремонта. Снова свернули, уже на дачный проселок. И въехали в «Меридиан», который покинули лишь днем. Катя не знала причины, почему Миронов так стремится туда вернуться. Было ли это предчувствие? Или какой-то голос звал его из темноты? В целях экономии освещение в поселке на осенне-зимний период было отключено. И тьма окутала их.

Фары освещали жалкий клочок грязи впереди…

Сплетение ветвей, голые сучья…

Темный дом, в одночасье ставший мертвым, заброшенным.

– Стоп! Остановитесь! – Миронов вдруг резко схватил Катю за руку, выворачивая руль так, что машина съехала в кювет на дачной дороге.

– Володя, тихо, тихо! Успокойтесь!

– Вон ее дом… Афии, – шепнул он. – И там свет.

– Где?

– В окне мелькнул.

Катя смотрела во тьму – забор дачи Афии сплошной, ничего не увидишь, только второй этаж дома… И внезапно она увидела, как в окне второго этажа мелькнуло пятнышко света, словно желтый мазок по стеклу.

– Фонарь, – прошептал Миронов, вышел из машины, достал пистолет. – В доме кто-то есть.

Они тихо пошли к калитке, та оказалась не запертой. На участок – по дорожке среди кустов к дому, на крыльцо…

– Замок взломан. – Миронов осторожно потянул дверь на себя, после того как ощупал замок. – Катя, держитесь позади меня. Все. Входим. Осторожно. Он там, внутри.

Дверь заскрипела.

Они вошли на темную террасу. И замерли, прислушиваясь. Катя никогда не была в доме Афии и сейчас споткнулась сразу о…

В тусклом свете осенней луны, показавшейся из-за туч и заглянувшей в окно террасы, они увидели полный разгром – вещи валялись по полу, все было разбросано, раскидано, словно здесь, на террасе, что-то лихорадочно искали.

Наверху на втором этаже послышался какой-то звук.

Миронов указал на лестницу наверх. Выставил пистолет и начал подниматься. Катя… ни жива ни мертва ползла следом за ним по ступенькам. Ей так хотелось включить свет в этом чертовом доме, где смерть, магия, колдовство, жестокость и еще что-то… да, еще что-то свили свое гнездо после гибели хозяйки…

Так ей мерещилось в тот момент…

На ступеньке она снова обо что-то споткнулась и едва не грохнулась, но судорожно вцепилась в перила. И тот, кто был наверху, услышал шум.

Свет! Яркий свет фонаря ударил им прямо в лицо!

И Миронов выстрелил! Навскидку в это яркое пятно света.

Приглушенный вопль!

Миронов, как тигр, прыгнул на три ступеньки вверх.

– Полиция! Стоять на месте!

Звон разбитого стекла.

Тот, кто был там, наверху, погасил фонарь и выбил стекло, но не прыгнул со второго этажа, мечась, как в ловушке, в спальне Афии. Миронов настиг его, сбил на пол и…

Фонарь отлетел на середину комнаты. Катя бросилась к нему, схватила, включила.

Кто-то истошно истерически визжал. И это был женский яростный визг.

– Журавлева! – орал Миронов. – Полина Журавлева! Ты что здесь забыла, в ее доме! Отвечай!

Подруга… верная подруга, о которой они все успели как-то позабыть в эти дни…

Женщина билась и хрипела, пытаясь вырваться из рук Миронова. Ударила его и едва не выбила пистолет. Катя направила свет фонаря на дерущихся на полу. Темный плащ… мокрый от дождя… черные шнурованные ботинки… темные всклокоченные волосы…

– Это не Журавлева!

Катя подскочила и схватила женщину за волосы, поворачивая ее голову к фонарю. Миронов с силой притиснул ее всем своим весом к полу.

Перед ними была Серафима Крыжовникова.

– Вы?!

– Отпустите меня!

На щеке Серафимы – кровавая ссадина. Катя содрогнулась – это же след от пули, Миронов выстрелил на свет и так точно, что едва не попал ей в голову. Чуть-чуть не хватило, а то бы…

– Вставайте, Серафима, – сказала Катя. – Что вы здесь делаете, в доме у Афии?

Серафима завозилась на полу. Миронов отпустил ее. Она повернулась, встав на четвереньки. Миронов держал ее под прицелом.

– Черный дождевик. Мокрый, – констатировал он. – За что ты хотела ее убить?

Серафима поднялась. Она закрыла лицо рукой от направленного на нее света фонаря, который Катя держала в руке.

– Глазам больно, погасите.

Катя чуть отвела фонарь.

– За что вы ее хотели убить? – повторил Миронов.

– Я никого не убивала! Я же уже сказала вам, я не убивала Афию!

– Не ее, о ней речь позже. Несколько часов назад, там, на дороге у автобусной остановки!

– Какая еще автобусная остановка?

– На шоссе. Ее домработница!

– Вы что, ненормальный? Вы в меня стреляли!

– А вы пытались совершить убийство.

– Да не убивала я никого! Какая еще домработница?! Что вы хотите на меня повесить? – Куратор музея уже кричала истерически.

– Сюда вы зачем забрались? Зачем взломали замок на двери? Что искали? – спросила Катя.

Она все пыталась сосредоточиться и понять, Серафиму ли она видела возле остановки в пелене дождя. Высокая… сильная… ловкая… черный плащ – дождевик, она всегда в черном… Она ли это была?

– Я хотела посмотреть… просто поискать… найти…

– Что найти? – Катя снова направила фонарь ей в лицо. И все-таки это, кажется, она… Ее истерика сейчас притворная. Она просто лихорадочно ищет выход, потому что они поймали ее… пусть и не с поличным, но поймали…

— Она же была здесь перед смертью, это последнее место, где она была. Афия… Здесь, на даче. Я искала в музее… но там ничего нет. Вы, полиция шарили в ее компьютере, но вы же не понимаете, вам не дано. Вы не нашли этого. Тогда я попыталась найти это сама.

– Что? Что найти?

– Тайну. – Серафима понизила голос до шепота.

– Какую тайну? – вмешался Миронов. – Прекратите говорить загадками.

– А я не скажу вам. – Она вдруг зло усмехнулась. – Вы что о себе возомнили? Тупые, недалекие менты… Вы что о себе возомнили, а? Я подам на вас жалобу. Я подниму на ноги весь музей, всю общественность!

– Мы вас поймали в чужом доме, который вы взломали, как вор. – Катя светила ей прямо в лицо. – Вы пытались скрыться. Вы здесь что-то искали и хотели что-то украсть. А четыре часа назад вы толкнули под машину домработницу Афии на автобусной остановке. Чтобы она не рассказала то, что ей известно! Ту самую тайну?

– Я не толкала никого под машину! – закричала Серафима. – Да вы что? Вы на самом деле хотите обвинить меня в убийствах?

– В вашем случае обвинение обосновано, Серафима.

– Нет, нет… ну, послушайте меня, ну, извините, я нагрубила вам сейчас. Я извиняюсь. Да, я проникла сюда в ее дом. Но это ради науки! Это только ради науки, ради музея!

– Расскажите правду, – потребовал Миронов.

– Я хотела найти ее записи. Ее заметки… Переводы… она же нашла переводчицу со всех этих редких языков. Это же не просто так, поймите! И она не на компьютере, не на планшете это делала. Она писала от руки… это как сочинять стихи… писала свои заметки – в тетрадь, в блокнот, я ищу это. Переводы, ее записи.

– О чем?

– О том, что она отрицала вслух. – Серафима опустила голову, устав от бьющего в глаза света. – Над чем она потешалась так фальшиво. О чем она лгала нам всем в музее. Эти экспонаты… они… они же полны тайн.

– Двойственность? – спросила Катя. – Вы говорили это нам. Предмет культуры и предмет культа. Культа джу-джу, да?

– Афия всегда уходила от этих тем. Я пыталась с ней по-хорошему, как коллега, как бывшая подруга. Но она всегда ускользала, как лисица, и еще смеялась надо мной. Она хотела все это лишь для себя одной. Она жаждала тайны не меньше, чем я. Но она мастерски скрывала свою страсть к таким вещам.

– К оккультным вещам и артефактам? – спросила Катя. – К Черной голове?

– Там много всего, – тихо произнесла Серафима. – Это Африка… И этот ритуал. Это древний ритуал. И он скрыт от посторонних глаз. Исследователям, музейщикам, науке – всем нам, европейцам, белым, это запретно. Это старое табу. Там, в Африке, крепко держатся старых заветов. И никогда не расскажут правды. Никогда не откроют истину обо всем этом. Это тайна от нас, понимаете? И нам заказаны ключи от нее, чтобы мы там не обещали, ни сулили, каких-бы денег ни платили, какие бы научные и журналистские расследования не проводили. Да, наши деньги возьмут и покажут нам разную чушь. И скажут – это так и есть. Но это все ложь. Ширма. И еще посмеются над нами за спиной. Это очень старые тайны. И они охраняются хорошо. Всеми. Потому что это как щит… возможно, последний щит… Это как месть. Афия же была наполовину там, с ними – в душе, в мыслях, в чувствах своих, понимаете? Она ощущала себя неким двойственным существом, симбиозом культур, она всегда прислушивалась к тому, чего я, например, услышать не могла. И она это хотела постигнуть. Поэтому она тоже искала. Артефакты – это мертвые предметы без проведения ритуала. А он подобен поэтической традиции, песне. Все эти заклинания, молитвы, сакральные слова, символы. Знаки. Все очень строго и четко. И нельзя ничего перепутать или нарушить. И необходима также основа…

– Основа ритуала? Плоть мертвых? – спросила Катя.

Серафима глянула на нее. Ее глаза внезапно округлились, зрачки расширились, она стиснула кулаки и прижала их к груди, словно пытаясь удержать там что-то, что рвалось наружу…

– Плоть… в ней такая сила… стоит лишь раз попробовать… это магия… это тьма!

— Попробовать что? – резко спросил Миронов.

Серафима медленно опустила руки.

– Я не знаю, – ответила она, выражение ее лица опять изменилось, что-то ушло, отступило в тень. – Я пыталась это найти в ее записках, в ее блокноте. Но я ничего не нашла здесь. Никаких записей. Я все здесь обыскала. Я думала, может, она привезла это с собой сюда, чтобы поработать в тишине на природе. Но здесь этого нет. Может, это было лишь в ее голове?

– Или вообще ничего не было.

– Я не только для себя хотела это найти. Но и для музея тоже.

– Только вот про музей не надо. Оккультные тайны – это ведь что-то очень интимное, правда, Серафима? – спросил Миронов. – Это сродни мастурбации, это тайком, только для собственного удовлетворения. А еще идиотом меня называли там, в музейном зале.

– Раз выследили меня здесь, значит, не идиот.

– А там?

– Где?

– На автобусной остановке?

– Да не была я ни на какой автобусной остановке! Я приехала сюда. Хотела ночью это сделать, когда никого нет кругом.

– Ваш плащ насквозь промок от дождя.

– Это потому, что у меня колесо спустило прямо на Ленинградке. Чертово колесо. Я его меняла под дождем!

– И кто-то вам помог? Кто-то остановился?

– Кто сейчас остановится?

– Значит, алиби нет.

– Я никого не убивала. Я не убийца. Я ученый. Я просто пыталась найти ответы, которые важны. Это же великое чудо. Пусть и страшное. Но это нечто невероятное.

– Большой секрет?

– Тайна.

– А если ничего нет? Все – мираж?

– А тогда почему ее убили? – спросила Серафима. – Почему убили Афию?

Они забрали ее из дома. И отвезли в УВД. Миронов оформил протокол задержания. Причина – проникновение в чужой дом, подозрение на покушение на кражу. Пока только так.

Он спросил у Кати:

– Ну как, это она была там, на остановке?

– Не знаю.

– Многое сходится в вашем описании.

– Да… только, Володя, я честно не знаю. Скажи я «да» сейчас – вы посчитаете это дело раскрытым?

– Только не я. Следователь.

– Тогда я промолчу.

– Для следствия пока и случай с домработницей – всего лишь дорожная авария, наезд, – объявил Миронов, помолчав. – Так пока будет лучше.

– Надо подождать. Может, Динара придет в себя. Расспросим ее подробно.

– А если не придет в себя? У нее черепная травма. Ей же операцию делают, как инсультнику. Кто поручится, какой будет результат?

Обо всем этом Катя думала на обратном пути в Москву. Она ехала очень медленно. И все время пыталась сосредоточиться только на дороге. Но получалось это у нее неважно. И состояние свое она не в силах была описать: усталость, опустошение, страх, потерянность, растерянность, полное непонимание происходящего, неспособность свести хоть какие-то концы с концами… Где эти концы? Ну где?

Она спала, ощущая себя в какой-то яме, вырытой в темном, древнем, непроходимом лесу – яме-ловушке, выкопанной неизвестно кем и для кого. Для зверя ли свирепого или чудовища лесного? Шел дождь. Тропический ливень. И со стен ямы текло. Она наполнялась мутной водой. И Катя плавала в ней, барахталась, а со стен валились первопредки: люди-сколопендры, люди-богомолы, люди-термиты. Катя кричала, она уже захлебывалась в грязной жиже, в этом первобытном бульоне. И кто-то подполз к яме. Заглянул в нее сверху.

Темное лицо, рассеченное шрамом…

Белые глаза, выпуклые черные зрачки…

Зубы… Они клацнули, сомкнулись, словно в предвкушении ночного пира.

Катя проснулась от своего крика.

Постель вся промокла от пота. Подушка влажная, простыня тоже. И ночная шелковая комбинация – хоть выжимай. Катя стянула ее через голову. И сразу пошла в душ.

И здесь ливень…

Горячий…

Закутавшись в махровый халат, она прошла на кухню и лишь тогда глянула на таймер духовки – время восемь утра. Она набрала номер Сергея Мещерского.

– Сережа…

– Да… Кать, это ты? – осипший со сна Сережка Мещерский.

– Я.

– Что еще стряслось?

– У нас еще одна попытка убийства. И еще один задержанный. То есть еще одна. Серафима из музея.

– Катя, давай все по порядку.

– Не могу по порядку. Где он, этот порядок?! Сереж, мне страшно… я боюсь… Не хочу быть сейчас одна.

– Хорошо, я сейчас к тебе приеду. Только соберусь быстро.

Катя всхлипнула. Заплакала, уже не таясь. Золотое сердце… Великодушный… отважный… У кого еще есть такие друзья? У кого еще были такие друзья? Такие, как он?

Катя чувствовала себя абсолютно опустошенной и морально, и физически. Она написала шефу, что сегодня занята расследованием и в пресс-центре не появится.

Мещерский приехал через сорок минут. И не с пустыми руками – купил в «Азбуке вкуса» свежих горячих круассанов, плюшек, улиток с корицей.

Катя, нахохлившись, закутавшись в свой махровый халат, бледная, растрепанная, сидела за столом. А он начал хлопотать. Типа, надо сначала позавтракать, успокоиться, взять себя в руки, а потом ты мне все, все расскажешь…

Он уговаривал ее, как ребенка.

Но Катя не слушала его.

Она думала сейчас о другом.

О тайне.

– Сережа, подожди, оставь все. Сядь.

– Только кофеварку включу.

– Нет. Подожди. Серафима нам сказала о тайне. Сережа, а она есть?

– О чем ты?

– О нашем деле. Обо всем этом. Это – вот так все, как мы видим? Или правда там есть что-то еще? Какая-то тайна?

– Катя, у тебя разгулялось воображение. Это дело об убийствах. Да, очень необычное. Связанное с вещами, с которыми мы не сталкивались. Но это криминальный случай.

– Но ты ведь тоже мне не все говоришь.

– О ком?

– О Сергее Мещерском. – Катя смотрела на него. – О твоем первопредке…

– Я же тебе все о нем рассказал.

– Не все. Ты не сказал самого главного. Что с ним случилось? Что случилось с ними со всеми? Что произошло в тридцать втором году?

Глава 33

Что с ними стало… Что было… Что сейчас…

Золотой Берег. Западная Африка

Май. 1932 г.

С неимоверным усилием Бенни Фитцрой встал. Его левая рука висела, как плеть. Он сломал ее при падении.

Он схватился правой рукой за древко стрелы и вырвал ее из груди.

Он бы снова упал. Но Мещерский подхватил его.

Закинул его руку себе на шею, держа его со всей силой, на которую был способен. Глянул на рану на груди – на рубашке расплывалось кровавое пятно. Стрела попала в правую сторону грудины, ближе к плечу, и Мещерский надеялся, что сердце не задето. Он глянул под ноги, где валялась стрела. Ее наконечник и древко до середины густо обмазаны черным, словно смолой. Но это была не смола.

Бенни стиснул зубы и попробовал идти сам, но его повело в сторону, и он опять едва не упал. И тогда Мещерский снова собрал все свои силы, приподнял его и взвалил себе не плечо.

Шаг… еще шаг… еще, еще… Он нес Бенни на себе, хотя колени его подгибались.

– Все хорошо… все будет хорошо… Бенни, я с тобой… сейчас мы придем… Совсем немного осталось…

Кровь из раны Бенни заливала его.

– Ты все сделал правильно… я бы так не смог… А ты сделал… И все будет хорошо, обещаю… А потом – пароходом до Кейптауна. И ты покажешь его мне, свой город… А потом пароходом до Карачи и поездом… туда, к ней… Она полюбит тебя… Она обязательно тебя полюбит… Она, наверное, всю жизнь ждала именно тебя… Бенни!

Как же долог этот путь…

И помощи им нет…

Мещерский увидел, как к ним бегут Ахилл и доктор Унковский.

Вместе они дотащили Бенни до смотровой палатки, уложили на походную кровать. Мещерский ножницами разрезал на нем рубашку, снял.

Рана зияла. И там, среди крови, было что-то темное, словно смола.

– Изи, неси кислородные подушки! – закричала доктор Унковский, бросая ей ключи.

Изи со всех ног кинулась к походному шкафу с медикаментами, открыла его ключами, достала две кислородные подушки.

– Дай ему сразу кислород, – велел Мещерский. Он осматривал рану. Унковский подал ему дезинфицирующее средство в бутылке и скальпель. Мещерский залил рану дезинфекционным раствором, затем со скальпелем наклонился над Бенни.

– Потерпи… я быстро…

Бенни смотрел на него, не отрываясь. На лице его, на лбу, на висках – крупные капли пота. Он прерывисто дышал.

Мещерский скальпелем рассек рану вдоль. Бенни заскрипел зубами. Мещерский видел отчетливо на его выпуклой широкой груди ту татуировку, что так хотел рассмотреть вблизи… И вот близко это теперь – перед ним – герб, а в нем вырванный с корнями английский дуб и… сломанная стрела.

Он снова залил рану и всю грудь Бенни дезинфицирующим раствором, стараясь уничтожить то, что внушало ему такой ужас. Начал тщательно обрабатывать. Внешне все было вроде чисто. Промытая обработанная рана.

– Сердечная мышца не задета, – сказал Унковский. – Но в остальном… о боже…

По лицу Бенни прошла судорога, он жадно дышал, словно его легким не хватало воздуха.

– Яд, – прошептал Унковский. – И мы не знаем его природу. Растительный, или животный, или трупный… Стрела была отравлена?

– Да. – Мещерский встал.

Ему хотелось закрыть глаза, завыть, заорать, но вместо этого он с яростью ударил по столу, сбрасывая на пол папки с отчетами о вакцинации, склянки, чернильницу, часы. Ему казалось, что разрушение хоть как-то облегчит их боль, ту, которую он ощущал сейчас вместе с Бенни.

– Рана плохая, задеты сосуды, – прошептал Унковский. – Яд уже там, внутри.

Бенни тяжело дышал. Его голубые глаза блестели. Он был весь мокрый от пота.

– Изи, кислород! – снова приказал Мещерский.

Но это не помогло. Словно невидимые пальцы все плотнее сжимали горло Бенни Фитцроя.

– Яд в первую очередь поражает дыхательную систему. – Унковский сам паниковал. – Сережа, он умирает.

– Изи, неси лоток. Будешь держать его, – сказал Мещерский.

Он открыл пузырек с перекисью водорода и набрал в рот, прополоскал, выплюнул, затем сделал это снова.

Унковский при виде этого изменился в лице.

– Сережа, Сережа, я прошу вас! – Он схватил его за плечо, разворачивая к себе. – Сережа, это не поможет! Не делайте этого!

– Одно это и может помочь. Вы сами это знаете.

– Нет! Это же не змеиный укус! Подумайте сами! Это не змея его укусила! Это боевая рана, глубокая. Яд уже там. И вы… вы не сможете!

– Я смогу. Я попытаюсь.

– Вы сами умрете! Кто даст гарантии, что… Сережа, я умоляю вас! Есть разные способы самопожертвования и героизма, но они должны быть оправданы! А то, что вы хотите сделать, это… это не поможет! Отбросьте эмоции! Думайте как врач, как профессионал!

– Я думаю и делаю что нужно, что должен. – Мещерский наклонился к Бенни.

– Да вы сами погибнете! – не выдержал Унковский. – Вы умрете!

– По-вашему, я буду спокойно смотреть, как он умирает? Как уходит все самое дорогое, что я имею в жизни?

Мещерский крепко сжал руку Бенни и потянулся к его ране.

И Бенни понял. Все же он был очень сильным, этот Бенни Фитцрой. Преодолевая сопротивление Мещерского, он поднял свою здоровую руку и оттолкнул его от себя.

– Нет! Не смей!

– Бенни!

– Нет! Не надо этого, детка…

– Владимир Николаевич, держите ему руку!

Унковский сам всплеснул руками, однако схватил Бенни за руку, не давая ему возможности снова отбросить от себя Мещерского. Изи ухватила его за плечи. По ее темному испуганному лицу катились слезы. А губы двигались – Мещерский понял, что она молится. За Бенни, за него, за них всех.

– Нет, Изи, подставляй лоток!

Мещерский прильнул губами к груди Бенни Фитцроя, к его кровавой ране и начал высасывать из нее яд, яд, кровь…

Сплюнул в лоток, что держала Изи в трясущихся руках. Прильнул к ране снова, высасывая. Сплюнул опять.

Тело Бенни расслабилось. И Унковский отпустил его руку. Мещерский почувствовал, как Бенни обнимает его. Его пальцы запутались в его волосах.

– Детка… зачем ты это…

– Пароходом до Карачи… поездом до Лахора… И я тебя ей представлю. И потом все будет… все будет у вас… Будет счастье, слышишь? Если бы она была моложе, у меня бы родился брат или сестра… Я не против… А ты?

– И я не против. – Бенни смотрел на него. Этот взгляд…

Мещерский ощутил во рту легкое жжение. И словно губы онемели…

Он снова прильнул к ране, высасывая из нее все, все. Сплюнул, сделал это снова. И опять. И еще раз. И еще.

Сильная судорога свела тело Бенни Фитцроя. Он захрипел. Его мускулы одеревенели. Он судорожно хватал воздух ртом. Он уже задыхался.

Мещерский выпрямился. Его рот горел. Сильное жжение было на верхнем небе и на десне. Возможно, там была повреждена слизистая. На его висках выступил обильный пот.

Унковский увидел это и побелел как мел.

Наверное, потому, что яд попал в тело Мещерского через рот, а не через рану, первые признаки отравления и удушья наступили гораздо быстрее, чем у Бенни.

Мещерский попытался сконцентрироваться, но все плыло, двоилось перед его глазами: Изи… лоток в ее руках, полный темных сгустков… доктор Унковский, сорвавший с носа пенсне и…

Его тело словно сломалось пополам. И он рухнул на Бенни Фитцроя.

А потом могучая смертная судорога смяла его, и он упал с кровати на пол, хватаясь руками за горло, которое словно забило мокрой лесной грязью пополам с палой листвой.

Изи уронила лоток и бросилась вон из палатки.

Унковский и Ахилл остались до конца.

Бенни Фитцрой умер первым. А через семь минут после него умер Сергей Мещерский.

Хлынул тропический ливень.

Доктор Унковский вышел из палатки. И встал под струи дождя. Он плакал.

Дождь не прекращался всю ночь.

Доктор Унковский при свете керосинового фонаря составил отчет…

Свой сухой докторский отчет колониальной администрации о смерти на лесозаготовках.

Ахилл под дождем таскал поленья дров, хворост, сучья, складывая их четырехугольником, как велел ему Унковский, в огромный погребальный костер. Он рубил поваленные деревья топором так остервенело, что и просека, и притихший дождевой лес впитывали его ярость.

На рассвете дождь перестал.

Ахилл зашел в палатку. Подошел к столику, на котором стояла Черная голова. Он плюнул прямо в белые вытаращенные глаза. И с размаха ударил топором по деревянному лицу. Однако не рассек голову надвое, как хотел, несмотря на всю свою силу. Лезвие топора застряло в статуе.

– Не надо, Ахилл. Оставь. Это уже не поможет, – тихо сказал ему Унковский. – Это все теперь совсем не важно. Да и раньше никакой роли не играло. Нам надо отдать им наш последний долг. Помоги мне уложить тела на костер.

Розовая заря над лесом…

Розовая, чистая, юная, вечная заря…

Дерево венге, дерево боконге, дерево миботу, дальбергия конвайн, комбретовое дерево – их смолистая древесина, облитая керосином, была послушна огню, даже несмотря на окружающую сырость и хлябь после ливня.

Ахилл и Унковский уложили их рядом.

Сергей Мещерский. Бенни Фитцрой.

Их погребальный костер горел долго.

Когда он уже догорал, на закате дня рабочие наконец-то осмелились приблизиться к этим необычным похоронам.

– Нам надо собрать весь пепел, Ахилл, – сказал Унковский, вытирая с заплаканного лица сажу. – Ты поможешь мне?

– Я помогать вам, док.

Пепел… Он кружился в воздухе, словно снег.

Ничего, кроме пепла…

Ничего нет…

Ничего не осталось…

Катя чувствовала его вкус во рту…

Горький такой вкус…

И губы словно онемели…

– Очень мало известно о том, что произошло с ними в тридцать втором году, – сказал Сергей Мещерский. – На лесозаготовках произошло убийство одного из рабочих – его принесло в жертву разгневанное лесное племя. Бенни Фитцрой пытался его спасти, но был ранен отравленной стрелой. Он умирал, и не существовало другого способа спасти его, как только высосать яд из раны. Хотя это тоже было обречено… Это же не змеиный укус. Но Мещерский, его верный товарищ, попытался сделать невозможное. Он начал высасывать яд из раны. И тоже отравился. Они умерли оба в один день, в один час. Доктор Владимир Унковский присутствовал при их кремации. У Бенни не нашлось родственников, да и прах было не разделить. Поэтому он забрал прах и привез его в Европу. Мать Мещерского Вера Николаевна приехала в Париж, узнав о гибели сына. Она похоронила их обоих в одной могиле на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Там они и лежат.

Пепел…

И губы словно онемели…

Катя обвила шею Сергея Мещерского руками. Прижалась к нему.

Невозможно потерять его…

Невозможно даже слышать, что «Мещерский мертв».

Глава 34

Закрытая дверь

Все кончилось тем, что открыли бутылку вина.

Хоть было и рано еще пить – не вечер. И вроде как не к месту. Но они открыли бутылку красного.

Сергей Мещерский выпил совсем немного, лишь пригубил. А Катя выпила все остальное. И затем открыла еще одну бутылку – белого.

Ей все казалось – они поднимают какой-то прощальный тост, погребальный за кого-то. За них? Проживших так мало, ушедших навсегда в тридцать втором году? Она спросила даже, нет ли фотографий Сергея Мещерского-врача? И его друга Бенни Фитцроя? Мещерский сказал – к сожалению, никаких их фотографий он не нашел в архивах. Сохранилось лишь фото княгини Веры Николаевны Мещерской. Матери. Он достал свой планшет и показал Кате снимок. Вера Мещерская была женщиной редкой, удивительной красоты. Ради такой женщины можно пройти полмира, свернуть горы.

Бросить все к ее ногам… Влюбиться без памяти… Сгореть…

Катя совсем ослабела от вина. Мещерский возился на кухне, пытаясь что-то приготовить на обед, а она вернулась в спальню. Свернулась клубочком на кровати и уснула. Не видела больше во сне ту гнусную яму с мутной водой. Но лес… он шелестел мокрой листвой на ветру, и она отчетливо слышала этот шелест. Этот шепот. В нем не было угрозы. Только печаль…

Вечером Мещерский разбудил ее и покормил – ужасное варево, он пытался соорудить веганский карри. Затем Катя снова забралась под одеяло, жалобно попросив его не уезжать, побыть с ней еще. Он погладил ее по голове, как ребенка. И опять забормотал, что надо успокоиться, взять себя в руки. Ну, дело такое – нервное, эмоциональное, убийства… Но это уже было и раньше. Катя не стала возражать, что «такого вообще никогда еще не было». И копаться в себе, в своих настроениях ей больше не хотелось. Она притворилась, что засыпает. Потом и правда опять уснула. Уже после полуночи, пробираясь тихо, как мышка, в душ и туалет, она узрела Мещерского на диване в гостиной. Подложив под голову комковатую подушку, уронив на пол смартфон с какой-то видеоигрой, он спал на боку, поджав ноги, словно ему места не хватало на большом диване. Катя укрыла его пледом.

Их разбудил звонок по мобильному.

Было ранее утро – только что рассвело.

Катя схватила телефон, увидела, что это Миронов спозаранку. И ощутила дрожь. Что там еще? Ну что?

– Я всю ночь не спал, – объявил Миронов. – Не могу это описать… Какое-то чувство дикой тревоги. Я раньше никогда ни фобиями, ни депрессиями не страдал. Переживал, конечно, однако… Я вчера весь день допрашивал Серафиму Крыжовникову в ИВС. Толку никакого. Она стоит на своем. На том, что рассказала нам в доме. Я так и так прикидывал – Серафима могла убить Афию и попытаться убить ее домработницу Динару. Хотя она сама о ней нам сказала – помните, в музее? Нелогично, да? Хотела от себя подозрения отвести? Она ведь приезжала тогда, в субботу, в день убийства, к Афии. И если она видела там домработницу, то и Динара ее видела. И она бы нам это рассказала. А так Серафима заранее совершила свой первый ход конем. Да, она могла совершить два убийства. Но она не могла расправиться с Изи. Она точно о ней ничего не знала, ей было известно лишь то, что Афия нашла переводчицу.

– Изи приходила в музей как переводчик. И Серафима могла ее там увидеть и узнать все о ней, – возразила Катя. – Так что не сбрасывайте и третье убийство.

– Все равно выпадает Полозова из Гостевого дома.

– Может, с гематомами это просто совпадение.

– Что-то я не верю в совпадения. Да и вы не верите, Катя. Сами меня в этом убедили. Единственная наша нить сейчас – это Динара. Я только что перед вами звонил в больницу. Операция прошла, она в реанимации. Состояние тяжелое, и опять никаких гарантий мне врач не дал. Делают что могут. А мы…

– Володя, а вы где сейчас? – осторожно спросила Катя, услышав в телефоне шум, явно дорожный.

– Я на Садовом кольце, сейчас сверну на Комсомольский проспект. Если тачка подо мной не развалится на части. Меня уже дважды гаишники останавливали – призрак мотосвалки… Я за вами не смогу заскочить, тут одностороннее движение, нет поворотов.

– А куда вы едете?

– Помните, кто нам первый сказал про домработницу Афии?

– Серафима.

– Нет. Хохловская. – Миронов помолчал. – Женечка вам сказала о ней. Я хочу с ней встретиться не в музее, а приватно. Может, еще что расскажет интересного, а?

– Сейчас семь утра!

– Логично было бы застать ее дома в постели. Теплой. – Миронов усмехнулся. – Не думаю, что она у Романова сейчас. В их семейном загородном доме в Одинцове ей… вроде как и места теперь нет, судя по тому, что вы слышали. Значит, она у себя. Она недалеко от вас живет – переулок у метро «Фрунзенская». Это квартира ее матери.

– Володя, я буду готова через пять минут… мы будем готовы. Подхватите нас на Комсомольском, мы выйдем туда, на проспект. Какой переулок?

– Несвижский.

Катя дала отбой и кинулась в комнату, растормошила Мещерского на диване.

Вот так… только так в этом деле – либо прострация, либо лихорадка. Какая-то имитация деятельности…

Через десять минут они уже стояли на проспекте. Еще через пять минут рядом с ними остановилась разбитая патрульная машина Миронова – без бампера и фары. Он оглядел их, прищурившись – утро, парочка голубков. Все ясно? Катя не стала вдаваться в подробности, пусть старлей думает что хочет.

Еще через пять минут они въехали в Несвижский переулок и остановились перед панельной многоэтажкой, напротив уродливой кирпичной стены с какой-то трубой.

– Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро. – Миронов отбарабанил по рулю ритм. – Надеюсь, за такой короткий срок Женечка не нашла замены Романову и сейчас одна дома.

– Не стоит быть слишком фамильярным, – осадил его Мещерский.

– Почему? У меня к этой девице сложное отношение. Тоже типа ревности. Если Романов все же станет нашим новым президентом. Когда-нибудь… Я почему-то не хотел бы иметь Женечку в роли первой леди. В ней мало покоя. Сплошной надрыв.

– Она просто сильно влюблена. Вы-то, лейтенант, любили когда-нибудь?

– Стараюсь не воспоминать об этом, когда я на работе. – Миронов вышел из машины и кивнул. – Итак, идем в гости.

И тут…

Дверь подъезда многоэтажки с грохотом распахнулась. И они узрели Евгению Хохловскую. И в каком виде!

Она явно успела набросить на себя первое, что ей попалось – длинное пальто песочного цвета. Пальто распахнулось, а под ним – шелковая куртка от пижамы, домашние шорты и надетые на босу ногу кроссовки. Она была растрепана, без косметики. С каким-то диким выражением лица. Прижимала к груди свою сумку. Со всех ног бросилась прочь от дома по пустынному переулку к проспекту.

Они так и застыли. Катя не успела даже окликнуть ее – Хохловская метнулась за угол дома. Бежать за ней?

– В машину! – скомандовал Миронов. – Это еще что за спринт по утрам?

Когда они вырулили из переулка, то на углу стали свидетелями еще одной странной сцены – Хохловская бешено жестикулировала на обочине проспекта, пытаясь остановить такси. Но все ехали мимо. Она даже что-то хрипло кричала – так отчаянно…

А затем вообще бросилась чуть ли не под колеса едущего мимо такси, так что машина с визгом затормозила, таксист высунулся, тоже крича, ругаясь, но она рванула дверь и плюхнулась на заднее сиденье. Видимо, она уговорила таксиста, и через минуту такси с места в карьер понеслось по проспекту. Миронов поехал за ним.

– Куда мы? – спросил Мещерский.

Это знала лишь Хохловская, которую они преследовали.

Катя поняла лишь, что они мчатся куда-то за Воробьевы горы – мимо «Лужников», по набережной, мимо Новодевичьего монастыря и парка, на Третье кольцо и сразу на съезд с него – через мост, на ту сторону Москвы-реки, потом поворот на улицу Косыгина.

У старой добротной девятиэтажки времен семидесятых Хохловская выскочила из такси и бросилась к подъезду. Они тоже вышли из машины и побежали за ней. Дверь еще не успела закрыться – Миронов рванул ее. Они услышали быстрый топот – Хохловская, пренебрегая лифтом, бежала пешком по лестнице. Второй этаж, третий, четвертый. Они поднимались за ней следом. И тут снова услышали ее заполошный отчаянный крик:

– Открой мне! Открой дверь! Не смей этого делать! Нет! Открой мне!!

Они увидели ее на площадке четвертого этажа у двери в квартиру – она бешено лупила по ней кулаками, орала и пинала дверь ногой.

– Женя! – окликнула ее потрясенная Катя.

Хохловская обернулась к ним – лицо ее опухло от слез. Она смотрела на них – казалось, она их даже не узнала в этот миг. А потом она истошно закричала:

– Помогите мне! Ломайте дверь!!

– Что случилось? – спросил Мещерский.

– Ломайте! Выбейте эту чертову дверь! Сейчас! Помогите же мне! Не стойте, как болваны! Он умирает там!!

Дверь старой квартиры заперли изнутри. Но к счастью, она была ни железной, ни бронированной.

Миронов ударил по ней плечом, Мещерский кулаком. А потом они вдвоем поднажали, чуть отступили и… под отчаянные крики Хохловской с размаху выбили ее с косяка.

Глава 35

Редкость. Цвет – алый

– Что это за место? В чью квартиру мы сломали дверь?

– Это его… то есть его матери, они жили здесь, когда он был маленький!

Евгения Хохловская оттолкнула с дороги Миронова, что вопрошал, озирая квартиру, и понеслась по коридору, как вихрь.

Коридор, узкий и длинный, две комнаты, вид нежилой, запущенный, пыльный, сумрачный. Но Катя даже не успела оглядеться – Хохловская рванула дверь ванной и испустила пронзительный вопль.

Феликс – полуголый – лежал в ванне, полной воды. И вода, и пол, и кафель – все было алое от крови. Он вскрыл себе вены.

Сергей Мещерский бросился к нему первым – сунул руку в воду и выдернул затычку, спуская воду. Затем приложил пальцы к шее Феликса, прощупывая пульс.

– Он еще жив! Надо остановить кровотечение, наложить жгуты! – Он сорвал с крючка полотенце.

Катя видела запястья Феликса – он взрезал их вдоль. И этот длинный разрез внушал Кате страх. Мещерский попытался обмотать полотенцем предплечье, и в этот миг Феликс словно очнулся от глубокого сна. Окровавленной рукой он с силой оттолкнул Мещерского от себя.

– Нет! Не смей!

– Держите ему руки! – крикнул Мещерский. – Полотенце не годится, нужен нормальный жгут – ремень или галстук! Ищите скорей! И в «Скорую» звоните! Не стойте столбом!

Катя начала набирать на мобильном, звонить в «Скорую». Руки не слушались.

– Адрес! Женя, какой точный адрес?!

Миронов ринулся в комнату на поиски ремня или галстука. Он распахнул старый платяной шкаф. Тот был полупустым – на вешалке висел лишь байкерский костюм Феликса, кожаное пальто, длинная темная куртка – дождевик. На полке лежал мотоциклетный шлем, а внизу валялся какой-то старый хлам – чемодан и что-то похожее на темные шланги, свернутые спиралью – так в тот миг показалось Кате. И еще там были какие-то деревянные палки.

Но на штанге на двери шкафа Катя увидела два старых кожаных ремня и пояса от женских платьев. Наверное, они так и висели здесь с тех пор, когда еще мать Феликса была жива и пользовалась этим шкафом – это явно была ее комната.

На комоде – фотография в рамке… Балерина в балетной пачке… Его мать…

Миронов сорвал ремни и все пояса и бросился в ванную.

– Держи. – Он сунул все это Мещерскому. – Черт, я не умею накладывать эти жгуты!

– Я умею. – Мещерский старался сохранить хладнокровие. – Катя, помоги мне.

Вдвоем они наложили первый жгут на правую руку Феликса – на предплечье выше разреза, ближе к локтю. Мещерский с силой затянул жгут.

– Почему он это сделал? – Миронов смотрел на Хохловскую. – Почему захотел покончить с собой?

– Я не знаю.

– Он же вас предупредил. Вы же узнали, что он здесь.

– Я не знала точно! Я просто подумала, что он в квартире матери. Дома в Одинцове… там бы он не позволил себе умереть… там же Даша! Он бы никогда не сделал такого у нее на глазах. Он забился в эту нору! Он и не жил здесь никогда с тех самых пор!

– Но он сообщил вам, поэтому вы ринулись его спасти. Он позвонил, или это был мейл? Мейл, да? Что он написал? Почему он это сделал? Телефон мне сюда ваш, быстро!

Хохловская сунула ему телефон. В эту минуту Мещерский и Катя как раз пытались наложить и затянуть второй жгут на левой руке Феликса.

– «Что я сделал, то сделал. И это только я. Не хочу с этим жить. Все свое возьму с собой. Женя, прости меня. И прощай».

Миронов прочел последний мейл Феликса своей кузине.

– Что он сделал? – спросил он тихо.

– Я не знаю!

– Что такого он сделал?!

– Не получается туго, – закричал Мещерский. – Кровотечение не останавливается! Надо что-то подложить в жгут и закрутить как рычаг – что угодно – на кухне любой предмет с длинной ручкой или короткую палку! Ищите скорей! Разбираться будете потом!

– Там в шкафу какие-то палки, я видела. – Катя – вся окровавленная – вскочила на ноги и побежала в комнату к шкафу. – Сережа, я сейчас принесу!

Она увидела это опять – что-то похожее на свернутый шланг. Но, приглядевшись, вдруг поняла, что это не палки никакие, а полированные рукоятки от… Она схватилась за эту деревяшку, потянула на себя и почувствовала, как черная свернутая змея словно пришла в движение, расправляя свои кольца и распрямляясь, таща за собой нечто тяжелое и увесистое и…

Это было что-то наподобие длинного хлыста или кнута с полированной рукояткой и тяжелым грузом на конце в форме просверленного металлического диска. Катя недоуменно смотрела на эту штуку.

Кто-то хрипло выдохнул за ее спиной. Миронов. Невыразимым взглядом он смотрел на этот кнут.

– Castlevania…

– Что? – Катю испугал ее вид. Он словно призрака узрел.

– Черт… я же говорил с ним…

– Видеоигра?! А это? Это что такое?!

Миронов наклонился и поднял со дна шкафа еще один точно такой же кнут с металлическим диском. Взвесил его на руке. Медленно вышел в длинный коридор квартиры с выбитой с косяков дверью. Он встал у самой двери, держа странный кнут в руке, опущенным вниз. И вдруг сделал рукой такое движение… быстрое… и вроде как даже легкое… Кнут змеей взмыл верх и сшиб сначала потолочный светильник, а затем металлический диск с силой ударил в кухонную дверь со стеклянной вставкой, что располагалась рядом с ванной – расстояние было не менее восьми метров. Удар оказался такой силы, что кухонная дверь треснула пополам, а стекло осыпалось осколками.

– Вы что там, все с ума посходили?! – заревел Мещерский. Катя никогда не видела, не слышала, не наблюдала его в таком бешенстве. – Он же умирает! Кровь из него уходит!! Тащите то, что я просил!!!

Катя, топча осколки, бросилась на кухню, открыла ящики и нашла там деревянные мешалки для салата – у них были длинные тонкие ручки. Она схватила их – сойдут как рычаг для жгута. Ворвалась в ванну, и вдвоем они подсунули деревяшки в узел и начали закручивать так сильно, что предплечье Феликса посинело.

И в этот миг в дверях послышались голоса: «Какой разгром! Да что тут у вас? Где больной?»

Это приехали врачи «Скорой».

И все снова засуетились вокруг Феликса.

Катя в этой суматохе смотрела на Миронова. Он держал ужасный кнут под мышкой и звонил по телефону в Главк:

– Дежурную группу сюда немедленно. Экспертов. Необходим полный осмотр и обыск квартиры. Подозреваемого везут в больницу, я еду с ним.

Феликса на носилках уже грузили в машину «Скорой», когда приехала опергруппа из ГУВД области. Миронов коротко ввел их в курс дела. Со страшным кнутом он так и не расстался, словно хотел иметь эту улику всегда при себе.

Они все вчетвером, вместе с Хохловской, поехали из Несвижского переулка следом за «Скорой», включившей сирену. В приемном покое Феликса на каталке сразу повезли в операционную. Катя мечтала лишь об одном – зайти в туалет больничный и вымыть свои окровавленные руки и лицо. И Мещерский был весь окровавленный, как вурдалак. Но внезапно…

– Стойте, подождите! Не уезжайте! – В приемный покой выбежал дежурный врач.

– Он умер? – спросил Миронов.

– Он жив, но тест показал, у него редкая группа крови – четвертая, отрицательный резус. У нас нет запаса. Мы позвонили – нам привезут, но это займет час. А у него нет этого времени. Катастрофическая кровопотеря. Мы вынуждены срочно использовать кровь других групп с отрицательным резусом для переливания, а это всегда чревато. И в его положении может угрожать жизни. Вы… кто-то из вас знает свою группу крови? Может, быть у вас…

Хохловская зажала рот рукой и зарыдала в голос. Катя чувствовала опустошение… вот так… все напрасно… Как они ни старались спасти его…

– У меня четвертая, отрицательныая, – сказал Миронов. – Я стану его донором. Этот смазливый подонок… он нужен мне живым!

Прошло немало времени, прежде чем он…

Прежде чем он как бы проснулся наяву и сначала даже не понял, где он и что с ним. Так бывает при большой потере крови, а из него ее выкачали прилично для донорства. Словно сон… все как сон и экстаз. И полет – высоко, далеко, а потом он падал, падал и ударился о больничную кровать.

Еще пару минут он плохо соображал, но догадался, что его без сознания тоже перевезли в реанимацию. Рядом на расстоянии вытянутой руки на больничной кровати лежал Феликс. Его глаза были открыты.

Живой.

Владимир Миронов приподнялся, оглядел себя – вместо одежды зеленая больничная роба, которую выдают донорам. Рука забинтована туго. Руки Феликса тоже забинтованы до самых локтей. Миронов сел на кровати.

– Что ты сделал?

– Ты знаешь.

– Ты их убил?

– Да. Ты теперь вроде как мой брат по крови… Зря ты это. – Феликс шептал еле слышно.

– Ты убил Афию и Изи Фрияпонг?

– Да.

– А остальных?

Феликс глянул на него.

– Всех. Всех, сколько у вас есть.

– За что?

– Считай, что это голоса…

– Какие голоса?!

– Или духи… духи мне нашептали… Все эти музейные штуки, они же опасные. Она говорила мне – они не просто так сделаны, они опасные…

– Кто тебе это говорил? Афия?

– Нет… Та, другая… из музея… Она сама похожа на ведьму.

– Серафима?

Феликс закрыл глаза.

– Какое первое убийство ты совершил? Где? Назови место.

– Я не помню… у меня памяти уже нет. Это все твоя чертова кровь… Она не нужна мне, твоя кровь, слышишь, ты? Зачем ты полез? Хочешь тоже стать героем? – Феликс пытался сам приподняться, но у него не было сил. – Герой только один. Единственный и неповторимый. А на тебя мне плевать… Дал бы мне уйти, было бы самому меньше волокиты с расследованием.

– Ты хотел стать Лордом Теней? – спросил Миронов. – В Castlevania сыграть с ними, только в реале, не в виртуале?

Феликс смотрел в потолок.

Потом закрыл глаза.

Притворился.

Или и вправду снова потерял сознание.

Глава 36

Предупреждение

Это было очень долгое ожидание – сначала в приемном покое, а затем в коридоре у закрытых дверей реанимации. Из цепких лап смерти так просто не вырвешься.

Сергей Мещерский тихо утешал плачущую Женю Хохловскую. А Катя не находила слов для ее утешения… нет…

Она погуглила украдкой на смартфоне – Castlevania. И прочитала массу сведений об этой популярной видеоигре – и про создание, и про новые версии. И про сюжет – про вампиров из клана Бельмонт и какого-то Лорда Теней… И самое главное – что символом игры и дома Бельмонт является кнут против разной нечисти, которым герои и игроки приканчивают тех, кто встал у них на пути.

Видеоигра, разыгранная Феликсом в реальности?

Это отдавало какой-то запредельной дичью. Ну абсолютным бредом.

Но те штуки у него в шкафу – ужасные смертоносные кнуты, которыми и были расколоты черепа жертв… и причинены те самые гематомы. И никто не приближался к несчастной Алле Полозовой на том железнодорожном мосту. Машинист поезда сказал им сущую правду – рядом с ней никого не было в тот миг, когда увесистый диск с невероятной силой толкнул ее на загородку.

Катя ведь сама в коридоре квартиры Феликса видела, как используют кнут. И это расстояние до кухонной двери… И к машине Изи не было нужды приближаться, имея в руках такое оружие. Поэтому и не осталось там следов…

Но все равно это отдавало какой-то запредельной дикостью.

Когда Женя Хохловская перестала рыдать, Катя решила, что пора и ей поговорить с ней. Откладывать этот разговор до официального допроса не имело смысла.

– Женя, почему Феликс хотел себя убить?

– Я же сказала вам, я не знаю! Я сама все бы отдала, чтобы узнать это.

– Все бы отдали? А у нас версия, почему он пытался это сделать. Хотите, я изложу ее вам?

Женя молчала.

– Вы нам неправду сказали про ночной клуб «Царь» в прошлый раз. А Феликс нам просто солгал. Он был там вместе с Афией и ее приятельницей Изи Фрияпонг. И случилось это незадолго до их убийств. Ничего не хотите мне об этом сообщить?

– Я же там с ними не была.

– Но Феликс вам мог что-то рассказать. Он же… он же вас известил о том, что собирается сделать с собой. Значит, вы ему близки и дороги, как родной человек. И потом, Афия… вы же с ней разговаривали по телефону незадолго до ее смерти. Вы нам сами об этом сказали. Она еще насчет домработницы жаловалась вам… Вы не вдавались в подробности в тот раз. А о чем все же шла речь?

Женя снова всхлипнула.

– Об этом клубе «Царь» как раз и шла.

– Рассказывайте. Что сказала вам Афия? Дословно.

– Да ничего такого. Она просто была возмущена и рассержена. Говорила, как люди глупы… как они принимают одно за другое по своей глупости и нетерпимости. Делают ошибочные выводы… И переполняют их ненависть и злоба, хотя повода для этого нет. Она имела в виду свою домработницу. Та их застала в квартире утром, когда явилась убираться – всех троих.

– Кого?

– Афию, Изи и Феликса. Он накануне поздно вечером пришел к Афие в музей. Он вообще-то искал меня, но я в тот день уехала рано. И он меня не застал. Он сильно выпил тогда – мне Афия так сказала. И он был в отчаянии, просто никакой.

– Почему?

– Да я не знаю! Это вы у него спрашивайте. Афия мне сказала по телефону, что она встревожилась из-за него. Он же на мотоцикле приехал и в таком невменяемом состоянии пытался снова сесть на мотоцикл. Он бы разбился насмерть. Она ему это и сказала – мол, что ты делаешь, опомнись! А он ей – а, все равно, никто обо мне не заплачет. Она сильно испугалась за него. Захотела как-то его подбодрить, отвлечь – сказала: хватит киснуть, дурачок, лучше поехали в клуб. Там Изи сегодня всю ночь танцует. А она такая заводная девчонка. Она привезла его на такси в клуб, и там они были уже вместе с Изи. И он там еще добавил спиртного. И они с Изи на ее машине привезли его домой к Афие – в ее квартиру. Не бросать же было его на улице, такого пьяного? Они его раздели и уложили в кровать в спальне. А сами сидели на кухне, разговаривали. Но потом им и самим смертельно спать захотелось. И они решили лечь. Изи без комплексов – она легла в кровать рядом с Феликсом. Афия сказала мне, что легла на диван в комнате, но он мягкий, а у нее спина этого не выдерживает. У нее на кровати ортопедический матрас. И она потом под утро тоже перекочевала к ним на кровать. Они там и спали все втроем. А эта домработница явилась рано утром. У нее ключи, ей Афия дала запасные, она же убиралась у нее, когда Афия была в музее. Она увидела их всех троих в одной постели, Феликс – полуголый, они тоже раздетые. И она начала на них орать, как базарная торговка, что они развратницы, что это грех – в постели втроем, что ее вера ей запрещает служить таким вот язычницам чернокожим… Это ее дословные слова – Афия мне их привела. И домработница хлопнула дверью. Облила их всех грязью, даже не разобравшись.

– Те штуки… кнут, который был у него в шкафу. Вы знаете, что это такое?

– Это из видеоигры. Разная дребедень. – Женя махнула рукой. – Он подростком подсел на видеоигры. Они там с Валентином отрывались… из лука стреляли и копья метали, как викинги… Ну и это тоже, наверное. Кнутом пластиковые баклажки с водой сбивали с пня. Как дети… Но Романов говорил – разные бывают в жизни ситуации. Они же оба не забыли с Феликсом ту школу… Так вот он говорил – надо быть готовым. И даже если нет оружия, надо учиться использовать что-то еще. Они и на палках сражались, – как Робин Гуд… Да мало ли…

Катя внимательно ее слушала. Хотела было кое-что уточнить, но в этот момент приехал Валентин Романов.

Без сомнения, Женя его вызвала. В этом хаосе разве они могли уследить, кому она звонила?

Романов был бледен. Он пытался казаться спокойным, но это ему не удавалось. Хохловская бросилась к нему. Он ее обнял. Она зашептала ему – пересказывала события утра. Они сели поодаль. Потом Романов встал. Повернулся к ним с Мещерским лицом. Кате казалось, он что-то хочет им сказать. Но в этот момент в коридор у реанимации высыпали медсестры. Они сразу же узнали Романова. И дежурный врач выглянул. И тоже, конечно, его узнал.

А потом из реанимации вышел Владимир Миронов – в одной футболке, с забинтованной рукой. Он был тоже бледен и слаб после своего донорства. Но, увидев Романова, выпрямился.

– Феликс жив. Его жизни ничего не угрожает.

– Ой. – Хохловская села на стул. – Ой… спасибо вам… если бы не вы все…

– Феликс признался в убийствах. – Миронов глядел на Романова. – У меня его официальное признание.

Кате показалось, что в коридоре сейчас гром грянет. Но нет – тишина. Гробовая.

– Этого не может быть, – сказал Романов.

– Но это так. Я хочу спросить вас: у Феликса есть машина?

– Нет. У него мотоцикл.

– А у вас, конечно, есть машина?

– Да.

– Марка, цвет?

– «БМВ». Черный.

– И Феликсу вы разрешали пользоваться ею?

– Он нечасто ею пользовался.

– А у вас какая машина, Женя? – Миронов обернулся к Хохловской.

– «Шкода»… черная… Но она в гараже. Я редко вожу. Боюсь водить по Москве.

– Феликс имел к ней доступ?

Женя молчала. Глянула на Романова, словно ища у него поддержки.

– Я сам с ним поговорю. Сейчас. – Романов ринулся к дверям реанимации.

Но Миронов преградил ему путь.

– Нет.

– Я хочу его увидеть!

– Это невозможно.

– Я должен его увидеть!

– Он подозреваемый по делу о трех убийствах и покушении в совершении четвертого. Здесь, у реанимации я выставляю круглосуточный полицейский пост. Никто не будет иметь доступ к нему, кроме медперсонала.

И точно – загромыхали шаги по коридору. Приехали патрульные в бронежилетах и оперативники. Пост у реанимации встал на дежурство.

– Это какая-то чудовищная ошибка, – сказал Валентин Романов. – Он… Феликс… мой мальчик… он бы никогда…

Катя в первый раз в жизни видела, как в реальности, не в кино, а в нашем больном несчастном мире отчаяние и мрак спускаются с небес и окутывают… побеждают, повергают в прах даже героев… тех, кто без страха и упрека… тех, которые не ради славы и богатств… – Феликсу, когда его подлечат, потребуется адвокат, – объявил Миронов. – Вы уж займитесь этим, Валентин Всеволодович. Его из больницы переведут в тюрьму. И это надолго.

А потом слабым срывающимся голосом он посулил страшные кары персоналу больницы: врачам, медсестрам и нянечкам, если те только посмеют слить информацию журналистам о том, что произошло и кто находится у них в реанимации. Он угрожал чуть ли не расстрелом, а они смотрели на него, как на ненормального. Дежурный врач шепнул Кате, что надо дома дать «герою из полиции» успокоительного. И сунул украдкой пачку таблеток. Мол, это все последствия донорства, так тоже бывает… нервы…

– Я вас в Солнечногорск не пущу, – известила Катя Миронова, когда они покинули наконец больницу. – Из вас столько крови взяли! Вам нужен полноценный отдых. И не возражайте. Иначе мы с Сережкой вас просто свяжем!

Мещерский за все это время не проронил ни слова. Он о чем-то сосредоточенно думал. Но с Катей не делился. За руль разбитой полицейской машины Миронова он сел сам. И они с грехом пополам уже ночью добрались до Фрунзенской набережной, где все и началось. Подняли Миронова в квартиру – он совсем ослабел. И сгрузили его на Катин диван в гостиной. Вот так – сегодня ты, а завтра я…

Катя снова попросила Сережку остаться. И он остался. Молчаливый и задумчивый. Явно не впечатленный громким задержанием.

Утром Миронов все еще спал. И Мещерский запретил его будить и даже выключил звук у всех их мобильных. Катя оставила его на кухне – он снова варганил какое-то варево на завтрак. «Диетическое» – вроде как «мультизерновую» кашу из хлопьев. «Миронову нужна сейчас здоровая пища».

Катя выпила кофе и поехала на работу. Узнавать новости. Но их пока не было. Все словно подвисло. И тогда она…

Она снова отправилась в Музей Востока.

Объяснить себе этого не могла – почему, зачем? Одно она знала – Серафиму Крыжовникову выпустили из ИВС.

– Африканский зал уже открыли? – спросила Катя у охранника, предъявляя удостоверение на служебном входе. Тот и так ее узнал. Зачастили к ним полицейские.

– Нет еще. Куратор Крыжовникова сейчас как раз там.

Катя шла по музейным залам знакомым путем. Толкнула двери зала «Искусство и Магия».

Треснувшую витрину уже заменили. И все было вроде как обычно. Как прежде. Стул в виде крокодила. Мали. Принцесса. Бенин. Первопредок…

Серафима стояла возле витрины с Черной головой. Катя не удивилась этому – здесь ее место теперь…

– Подозрения в совершении убийств с вас сняты, – объявила она Серафиме. – И вы опять на работе. Снова на своем посту.

– Что же вы одна ко мне явились? – ледяным тоном поинтересовалась Серафима. – А где ваш безумный напарник?

– Он занят.

– Он в меня стрелял там, в доме.

– Вы его вынудили. Мы пока не выдвигаем против вас обвинения в незаконном проникновении в дом Афии и попытке кражи, но вы… вы должны подтвердить свое намерение сотрудничать с нами.

– Сотрудничать с вами? – Серафима смотрела на нее странно. – А что же все-таки приключилось с вашим напарником?

– Я же сказала – он занят. Служба.

– Он меня чуть не убил.

И тут Катя заметила, что зажившая ссадина на щеке Серафимы рдеет, хотя и обильно намазана тональным кремом.

– Думаете, я забуду об этом? Нет, мы этого никогда ему не забудем. – Серафима положила руку на витрину, словно объединяя себя с Черной головой. – Такие вещи не прощают, правда? За такие вещи всегда наступает расплата.

Катя хотела было повернуться и уйти, однако… что-то мешало ей это сделать. Может быть, взгляд этих белых вытаращенных глаз… и эта ухмылка… шрам…

– Если это предупреждение, угроза, то вы… вы не можете угрожать никому и ничем. Вы же не нашли ключа, хоть и искали его там, на даче… Если он вообще есть – тот ключ. В чем я лично очень сомневаюсь. И потом, вы не владелица этой скульптуры. Владелец – фонд Романова. А вы просто музейный хранитель. Пешка. Вы – пешка, Серафима.

– Сегодня утром у юристов окончательно подписаны документы, передающие нашему музею право собственности на все экспонаты. Фонд Романова подписал все бумаги. Он щедрый даритель. И теперь это все наше. Дар состоялся. Это все принадлежит музею. – Серафима любовно погладила витрину. – А у вашего напарника с пистолетом будет печальный конец. Вот увидите… Потому что есть вещи, которые мы не прощаем никому.

Глава 37

Хронология

Вечером, вернувшись с работы, Катя первым делом спросила Мещерского, открывшего ей дверь:

– Как он?

Мещерский шепотом сообщил: Миронов спал, потом проснулся и на какое-то время «уподобился урагану» – названивал по телефонам, узнавал, распоряжался, ругался, доказывал. Порывался куда-то ехать. Но его шатало из стороны в сторону, и голова у него кружилась. Вконец обессилев, он снова уснул.

Они шептались в холле, как заговорщики: «Нельзя его отпускать никуда сегодня, а завтра посмотрим». Катя собралась немедленно извлечь из морозилки курицу и «сварить горячего бульона – ему полезно». На цыпочках они поплыли на кухню, но не удержались, заглянули в комнату – Миронов лежал на диване на высокой подушке. Он смотрел на них.

– Как дела, Володя? – спросила Катя, подходя и садясь у него в ногах.

– Нормально. Спасибо вам и Сергею за хлопоты. Я сейчас соберусь и поеду домой.

– Нет. – Катя взяла его за руку. – Пожалуйста, останьтесь.

– Не хочу вам мешать здесь.

– Останьтесь, – попросил и Мещерский. – Впереди важные дела, большие события. Вам силы потребуются.

Катя вглядывалась в бледное лицо Миронова и… не то чтобы она нервничала по поводу слов Серафимы… однако… странное какое-то чувство… хрупкости… словно то музейное стекло снова дало трещину и растаяло, как лед, открывая нездешние дали… пылающий костер, запах керосина… и пепел… ничего, кроме пепла…

– Феликс пробудет в клинике еще несколько дней. – Миронов снова откинулся на подушки. – Я звонил в больницу. Никаких следственных действий врачи с ним не разрешают, пока он в реанимации, да и потом велят ждать улучшения состояния – он на снотворном, на успокоительном. Врач мне – была же попытка суицида, возможен рецидив. Надо, чтобы время прошло. Я не стал спорить… я… я вообще пока не уверен на сто процентов. Такие улики мы нашли, и он сам признался. Но он не конкретен в деталях.

– То есть? – спросил Мещерский.

– Он сказал про Изи и Афию. А вот про Полозову и Динару – такое ощущение, что он про них не знает.

Катя молчала.

– Но эти штуки, кнуты – все перевесят как улика. Любые нестыковки. Эксперты ими уже занялись. Там, правда, нет ни следов крови, ни следов костного вещества, ну, это и понятно – убрал за собой все, подчистил. Я звонил в больницу насчет Динары – она до сих пор в реанимации.

– Она все равно Феликса не опознает, – заметила Катя. – Я тоже сказать не могу, он был на остановке или не он, так же, как и насчет Серафимы. Она…

– Что?

– Она не в себе, говорит странные вещи. – Катя тут же обругала себя, зачем вообще упомянула сейчас куратора музея. Но чувство тревоги после ее слов нарастало… Отгоняя от себя «всю эту чушь», Катя все равно в душе испытывала какой-то необъяснимый трепет.

– Феликс не может не знать про домработницу Динару, – заметила она, помолчав. – Динара ему знакома хотя бы потому, что это она устроила скандал тогда в квартире Афии, увидев Феликса вместе с ней и Изи в постели. Хохловская нам это подтвердила. И как раз связь Афия – Изи – Динара для Феликса налицо. Но это не причина убивать! Это какой-то абсурд. В чем была в той ситуации – пусть и двусмысленной и неправильно понятой Динарой – угроза для Феликса? В чем тайна? Динара приняла одно за другое, однако… Что-то тут не так. Помните, что она шептала нам там, на остановке? «Я видела и рассказала ей. А она тоже видела». И что-то про скверное плохое дело. То есть сама Динара имела в виду этот случай в квартире утром. Кому она рассказала об этом? Мы до сих пор считали, что она сказала об этом Афии. Но они ведь поссорились крупно. А если не ей, то кому?

– И кому, по-вашему?

– Надо обратиться к хронологии убийств. Фактов много. Но хронология – это нечто упорядоченное, да, Сереж? – Катя обернулась к Мещерскому. – Ты у нас с логикой дружишь. Так вот, единственный логический ряд – это хронология убийств. Первое преступление, которое совершили предположительно при помощи подобного кнута – это убийство Аллы Полозовой на станции. Это было рано утром в пятницу. А до этого Полозова дежурила сутки. Но ведь это случилось уже почти через неделю после того, как Афия и Изи провели ночь в клубе в компании Феликса и привезли его домой и после того, как их там застала Динара и устроила скандал. Все это произошло в ночь с субботы на воскресенье и утром в воскресенье. Афию убили в следующую субботу, то есть на следующий день после Аллы Полозовой. Между собой они не были знакомы. Однако Алла знала Динару по работе в гостевом доме. Еще через несколько дней убили Изи, которая в общем-то скрывалась, ее и нам-то было не так легко найти. А еще через несколько дней попытались устранить Динару.

– А до этого в день убийства Афии к ней вдруг на дачу явилась Серафима, – вспомнил Миронов. – И она ведь тоже общалась с Феликсом. Он сам мне в этом признался. Хотя у нас об этом вообще никакой информации. Она ему говорила про опасные артефакты.

– Кроме Серафимы, на дачу к Афие приезжала Изи, ее видел Глеб Прохоров, – продолжила Катя, – и вспомним, что он сказал – они поссорились. А ведь до этого они были дружны. Феликса вместе из депрессии вытаскивали, беседовали, время в клубе проводили. Что же случилось, из-за чего такие внезапные перемены в отношениях? Почему они поругались, а Изи уехала в гневе? И по времени когда это было? На наделе после того, как они провели ночь в клубе «Царь». Я сначала думала, что Изи склоняла Афию украсть из музея статую, которая для Изи как последовательницы культа джу-джу очень ценна. Но Ахилл меня высмеял за эту версию. Тогда в чем была причина их ссоры? Итак, согласно хронологии, между всеми основными событиями – примерно неделя. Первой прикончили смотрительницу Гостевого дома. Так вот я все думаю сейчас… Может, мы начали не с того конца? Может, какие-то события произошли там, в гостевом доме, когда Полозова дежурила как хостес? Нечто, что она могла там увидеть. И что ее поразило и рассердило. И заставило рассказать об этом Динаре, когда та, в свою очередь, начала ей жаловаться на свою хозяйку, обвинив ту в распутстве, которого, в общем, тоже не было.

– Как мираж все, – хмыкнул Мещерский.

– Динара сказала: «Они на прислугу не обращают внимание». Она имела в виду всех троих: Феликса, Изи и Афию. Но, может, и кого-то еще?

– Поехали прямо сейчас. – Миронов рванулся с дивана.

– Куда? – Катя даже испугалась.

– В гостевой дом на эти чертовы выселки. Поднимем всех там на ноги. Узнаем, в какие дни точно за эти три недели Полозова и Динара работали в одно и то же время.

– Поедем обязательно, только завтра, – мягко урезонил Мещерский. – Прямо с утра. А сейчас…

Он как фокусник извлек из-за спины бутылку вина и штопор.

– Красное. При кровопотере нет лучшего средства для восстановления сил. – Он откупорил бутылку, приоткрыл окно спальни и вылил успокоительное, которое Катя тайно намешала Миронову по совету врача. Щедро плеснул в чашку красного вина и протянул Миронову.

Тот выпил вино залпом, как воду. И его бледные щеки сразу порозовели.

Мещерский налил ему еще.

А потом они с Катей удалились на кухню – варить питательный куриный бульон. А когда торжественно внесли его в супнице спустя час, Владимир Миронов уже крепко спал. И даже во сне более уже не походил на бледное привидение солнечногорских лесов, долин, полей и холмов.

Утром на разбитой полицейской машине они все втроем отправились снова в Солнечногорск, в гостевой дом на Бутырские выселки. Тот пустовал – будни. Встретила их на ресепшене все та же менеджер-хостес, что и в первый раз.

– Прямо напасть на нас, – пожаловалась она им. – Сначала с Аллой беда, а теперь вот и Динару машина сшибла. Как проклятие какое-то. Словно колдовство.

— Нам надо посмотреть ваш график работы за октябрь, – объявил Миронов. Чувствовал он себя все еще слабым, но крепился изо всех сил. – За последние три недели. Когда они работали здесь в доме обе – Полозова и уборщица.

– Они менялись часто. – Менеджер пожала полными плечами и включила старый компьютер. – У Динары ведь клиенты были свои. Вот график… значит тогда, перед тем как Алка… ох, даже говорить об этом до сих пор не могу. – Менеджер вздохнула. – Значит, они обе работали в четверг. Ну, и в пятницу тоже – только утром, потому что Алла-то рано ушла, а Динара уже при вас. А до этого вместе работали еще во вторник. На той же неделе. Ну и в среду. Здесь уже по графику – обе до одиннадцати.

Катя прикинула в уме – вторник, среда. Это уже после той ночи в «Царе» на выходных. И после скандала, который Динара устроила Афии. И кажется, в среду к Афии на дачу заявилась Изи. А потом накануне убийства – Серафима.

– Во все другие дни октября у них был разный график, – сообщила менеджер. – Они вместе не дежурили.

Итак, если Полозова и увидела что-то здесь, в гостевом доме, и рассказала об этом Динаре, то это произошло во вторник или в среду утром.

Миронов подумал о том же.

– А кто снимал гостевой дом в четверг, пятницу и в понедельник, вторник, среду? – спросил он. – У вас есть данные?

– Ну, когда Алка с моста-то… я говорила уже вам. У нас тут полная коробочка была – и в других гостевых домах тоже. Корпоратив какой-то фирмы торговой, и еще семья с детьми. Они все с вечера четверга заселились. А в понедельник… вообще никого не было.

– Никого?

– Нет. – Менеджер снова печально покачала головой. – В понедельник все либо уезжают утром рано, либо вообще никого нет. Не бронируют. Начало недели – это мертвый сезон.

– А во вторник, среду?

– Тоже никого. Тоже мертвый сезон.

Катя чувствовала разочарование. Все ни к чему. Это просто обманка…

– Но у вас есть какая-то книга записи клиентов, бронирования, компьютерный список? – не отступал Миронов.

– Мы паспорта у наших гостей не спрашиваем, – гордо отчеканила менеджер. – Это гостевой дом, а не казарма. Это для души. Мало ли кто сюда приезжает в тишину, к пруду, на природу? И мужья с чужими женами, и любовники. Мы не отель на час – это не наш профиль, но к гостям относимся с пониманием и в частную жизнь не лезем. Поэтому нам документы их ни к чему.

– А лист бронирования, оплаты?

– Через booking нас можно забронировать, пожалуйста, мы там в списке, – снова гордо ответила менеджер. – Онлайн.

– А собственная бухгалтерия, учет? Вы же отчитываетесь о прибыли, налоги платите. У вас должен быть список оплаты за номера.

Она смотрела на него, как на надоедливого овода – волооооооокий такой взгляд, коровий: ну что ты ко мне пристал?

– Ладно, сейчас документы подниму. – Она полезла в стол за папками, полными квитанций. – В понедельник никакой брони. И оплаты соответственно. А во вторник… есть… надо же… Сняли гостевой дом. Только не этот.

– А какой? – спросила Катя.

– Во-о-он тот, что у самого пруда. – Менеджер указала на третий по счету коттедж, самый крайний – он казался намного больше остальных, с верандой и беседкой с мангалом для шашлыков. – Его у нас редко бронируют. Он дороже остальных. Его отделали заново внутри зимой – ну, евроремонт.

– А кто его снял во вторник? – спросил Миронов.

– Не знаю. Я не работала на той неделе вообще. Здесь за главную Алла была. Оплата проведена через нашу кассу – наличные, не картой. Обычно тот коттедж большие компании снимают. Он у нас чаще всего под корпоративы идет.

– И там тогда был корпоратив? Во вторник? Среди недели?

– Я понятия не имею. Вот здесь оплата наличными, по факту вселения, без предоплаты. Дом арендован полностью, а не то чтобы этаж сняли или комнату. Нет, все целиком. Часы заезда – с двенадцати во вторник, время освобождения помещения – одиннадцать утра в среду. Потом в доме произведена уборка, ну, это все как водится.

Катя поняла, что в гостевом доме они больше ничего не добьются. Единственная, кто может пролить свет на эти факты, – это уборщица Динара.

Покидая выселки, они оглянулись – за монолитным забором виднелись лишь крыши коттеджей. Крыша коттеджа у пруда сияла медью.

Глава 38

Мещерский и духи. Церемония

Лахор. 1932 г.

(Что, в общем-то, невероятно)

Они оставили Миронова в УВД и во второй половине дня на автобусе вернулись из Солнечногорска в Москву. Кате не хотелось расставаться с Мещерским, но необходимо было заглянуть в Главк, узнать в управлении розыска последние новости о Феликсе и его содержании в больнице под стражей. Она выбрала компромисс – предложила пообедать вместе, как обычно, в «Кофемании» напротив Главка. Они сели на открытой веранде кафе – октябрьский день выдался теплым и погожим, и веранду еще не убрали. Пообедали, обсуждая последние события – в основном говорила Катя, Мещерский отделывался лишь короткими замечаниями. Все о чем-то думал. О своем.

После обеда Катя уже готова была бежать через Никитскую улицу в Главк, как вдруг заметила, что Мещерский куда-то пристально смотрит.

У памятника Чайковскому остановился черный «Мерседес» с дипломатическими номерами. Когда они с ним поравнялись, машина посигналила. А затем медленно опустилось затемненное стекло со стороны водителя.

Фокстрот. Тот самый… В исполнении Эллы Фитцжеральд.

Из машины на них смотрел Ахилл Кофи Ассанте.

Катя остановилась как вкопанная.

– Вы не улетели?!

– У меня не выросли крылья. – Он произнес это своим глубоким басом. – Добрый вечер.

Вот тебе и наши расчеты… вот тебе и его дипломатический паспорт…

— Отчего мне так знакомо ваше лицо? – спросил Ахилл Мещерского. – Я давно хотел вас спросить об этом.

– И мне тоже казалось, я вас видел раньше. Может, мы в Африке где-то встречались?

Ахилл усмехнулся. Помолчал.

– Хотите пройти церемонию? – спросил он.

– Да, – ответил Мещерский.

– Сережа, Сережа, подожди… Какую еще церемонию? – всполошилась Катя.

– Вы же хотите знать, кто убил Афию, Изи? – Ахилл глядел на них, склонив голову набок, снова словно изучая. – Чем гадать, лучше спросить их самих. Они сами расскажут вам все.

– В джу-джу и такое возможно? – резко спросила Катя. – Вызывать мертвых?

– Духи не знают невозможного. Это мы, люди, порой теряемся в догадках – что возможно, что нет. Что было на самом деле, а что должно было случиться, но не произошло, потому что…

– Почему?

– Потому что был сделан осознанный выбор. Тот, что меняет все. На который не все способны. Только те, кто не боится отдавать. Жертвовать.

– Где пройдет церемония? – спросил Мещерский. – Когда?

– Сейчас. Садитесь в машину. Здесь недалеко.

Мещерский открыл дверь «Мерседеса». Сердце Кати упало, но она… Разве могла она отпустить его одного? Пусть это какое-то новое безумие, но в этом деле уже столько безумствовали, что… Может, так и нужно для этого дела? Не слишком заморачиваться насчет реалий?

Ахилл проехал всего несколько сотен метров вверх по Большой Никитской – через площадь, мимо посольств – и свернул в Скатерный переулок. Дом – старый, доходный, отреставрированный недавно, наполовину пустой, с непроданными дорогими квартирами. Ахилл привел их на третий этаж. Катя еще в машине заметила, что одет он на этот раз не в костюм, а в просторные пестрые национальные одежды типа туники, и… круглая шапочка на голове, словно митра.

В пятикомнатной квартире – никакой мебели, белые стены. В одной из комнат – циновка из пальмовых листьев и низкий столик. Ахилл сделал приглашающий жест и сел прямо на пол, на циновку. Мещерский последовал его примеру. Катя опустилась на колени, уперлась руками в них. Она зорко следила за Ахиллом. Он вытащил из складок одежды кожаный мешочек и высыпал из него черный пепел в медную плошку, стоящую на столике.

– Какую часть тела покойника вы сожгли на этот раз? – спросила Катя. – Палец? Язык?!

Ахилл молча достал из складок одежды маленькую бутылку из выдолбленной тыквы и, выдернув пробку, налил из нее немного черной вязкой жидкости на дно медной плошки.

– А это что, настой ибоги? – еще резче спросила Катя. Она вспомнила больницу. И как тот нарик из морга орал, что его пожирают заживо, что нет спасения от…

– Он может отказаться, это его выбор. – Ахилл глянул на Мещерского.

– Сережа, одумайся! Зачем тебе все это нужно?!

– Катя, помолчи. – Мещерский протянул Ахиллу руку.

И тот снова полез в складки своей одежды, достал небольшой складной нож и сделал на тыльной стороне ладони Мещерского надрез. А затем наклонился и сделал надрез у него на лбу у самых корней волос. Окунул пальцы в черный пепел и жижу, коснулся маленькой раны, смешивая пепел с кровью, что-то шепча, словно напевая.

Мещерский закрыл глаза.

– Сережа, Сереженька…

Катя звала его откуда-то издалека. Уже издалека.

Он открыл глаза – солнце слепило. И он увидел… себя. Да, себя, только моложе на несколько лет. И в каком-то странном костюме из бежевой мятой фланели, какие носили в тридцатых европейцы на жарком юге.

Поезд набирал ход. И паровоз… да, паровоз, исторгая черный дым, издал оглушительный гудок. Мимо окна мелькали равнины, сожженные палящим солнцем. Мещерский стоял у окна вагона-ресторана – английского вагона, а рядом с ним высокий парень лет тридцати – яркий блондин с потрясающими голубыми глазами, статный, широкоплечий, атлетически сложенный. Его решительный подбородок украшала ямочка. Он снял пиджак от светлого старомодного костюма и остался лишь в белой рубашке с засученными рукавами – запонки отстегнуты. Он подставлял лицо ветру в открытое окно вагона-ресторана. Мещерский сел за столик, придвинул к себе тарелку риса с шафраном и кебабом и тоном строгого доктора объявил своему другу, что надо есть, есть, питаться, а не мечтать! Что нельзя вот так дни напролет сходить с ума – не есть, не спать, не иронизировать, не шутить, не читать газет, не отвечать на вопросы, а гореть, гореть, гореть, как спичка! Полыхать, как чертов факел!

Официант в тюрбане принес на серебряном подносе чайник, молочник, чашки. Блондин с голубыми глазами сел за столик напротив Мещерского. Но так и не стал пить свой любимый чай с молоком. Все смотрел в окно и на часы. Все ждал, когда поезд домчит их до цели.

И вот – вокзал. Вокзал города Лахора… Поезд медленно шел вдоль перрона под звуки Colonel Bogey March – так, как его исполняли в тридцатые, когда до «моста через реку Квай» было еще далеко. Патефонный марш, стократно усиленный вокзальным громкоговорителем Лахора, этакой черной трубой на столбе.

Colonel Bogey March…

Они сошли под него с поезда Карачи – Лахор. И сразу направились в привокзальную транспортную контору, где арендовали за баснословную сумму старый драндулет Morris – с открытым верхом и чуть ли не с клаксоном!

Город Лахор поглотил их – все полетело мимо, мимо: Монтгомери-Холл, старый рынок Толинтон, грандиозная лахорская мечеть, площади, улицы… Ох, в их сумрачной паутине они, конечно, сразу заблудились и сбавили ход, отчаянно сигналя и медленно просачиваясь на машине сквозь плотную толпу уличных торговцев, нищих, дервишей, факиров, паломников, сипаев, зевак. Но потом вырулили на загородную дорогу и помчались, как ветер.

Холмы Пенджаба на горизонте…

Тенистый парк…

Стена, увитая бугенвиллеями. Ворота и медная табличка с названием места. Красный Крест… госпиталь…

Пальмовая аллея и в конце ее грандиозные корпуса госпиталя Майо с башнями. Они оставили машину с багажом у ворот, и пошли по алее. И тут Мещерский увидел ее.

По аллее навстречу им шла высокая, стройная, хрупкая женщина средних лет, с темными волосами.

Глаза… ее глаза…

Ее лицо…

Ее удивительная красота и что-то еще – то, что гораздо ценнее красоты…

Одета она была очень просто, но стильно – в белую рубашку и светлые широкие полотняные брюки, которые в тридцать втором году женщины еще не слишком признавали. Ее тонкую талию стягивал бежевый кушак, а на голове была тропическая белая шляпа от солнца с легкой вуалью, которую она подняла и приколола, чтобы та не мешала ей.

– Мама! – Мещерский крикнул и услышал свой голос. – Мама, вот и мы! Ты получила нашу телеграмму из порта? – Потом он перешел на английский. – Мама, разреши тебе представить – это мой друг Бенни. Бенни Фитцрой. Он так гнал всю дорогу машину! Он водит, как гонщик. Ему не терпелось с тобой познакомиться.

Княгиня Вера Николаевна Мещерская смотрела на них с улыбкой. И протянула к ним руки. Мещерский бросился к ней и обнял ее крепко. Оглянулся. Бенни Фитцрой стоял, словно завороженный, не сводил с нее глаз. А потом медленно подошел. Он был выше высокой Веры Николаевны – сильный, мужественный и… сейчас такой тихий-тихий. Взволнованный до крайности, хотя он по своей врожденной английской привычке старался показать, что спокоен, ну Абсолютно, Тотально Бесстрастен…

Как же, бесстрастен…

Как вулкан подо льдом… ах, эти англичане…

– Бенни, здравствуйте! А я вас таким и представляла по письму Сережи. – Вера Николаевна Мещерская улыбнулась ему и протянула руку для рукопожатия, как эмансипе. – Как я рада! Боже, как же я рада вам обоим, дорогие мои!

Бенни Фитцрой взял ее руку в свои. Поднес к губам. Вежливый старомодный жест. Поцелуй. Но он так долго не отрывал своих пересохших губ от ее руки, склонившись к ней в этом поцелуе. У Веры Николаевны порозовели щеки.

Вот он отпустил ее руку. Но смотрел на нее так, что она сначала удивилась втихомолку, а потом снова смущенно улыбнулась ему. А он все не отрывал от нее своего взора. И был как во сне…

Они вдвоем рядом пошли по аллее. Мещерский видел – мать Вера Николаевна что-то говорила Бенни, показывая на корпуса госпиталя Майо. А он отвечал. И улыбался. Потом становился очень серьезным и все смотрел, смотрел на нее, словно никак не мог наглядеться. Уже не на фотографию в их старой палатке в дождевом лесу. А наяву, в реальности. На закате дня.

Мещерский отстал. Они уходили все дальше, дальше. Два человека, которых он любил так сильно, что…

Слезы… они навернулись сами собой…

Лицо Кати – взволнованное, в смятении. Он увидел его над собой. Он лежал на циновке из пальмовых листьев.

– Сережа… Сереженька…

Он вытер глаза. Сел. Он не чувствовал ни слабости, ни головокружения. Надо же, расплакался, как ребенок…

– Ты не отвечал на мои вопросы. – Катя заглянула ему в глаза. – Ты был как в трансе. Как ты?

– Нормально. Все в порядке.

– Ну и кто же убил Афию? – низким басом спросил Ахилл.

– Я видел только себя и… – Мещерский запнулся. – Когда видишь самого себя, это шизофрения.

– Это не шизофрения, – Ахилл наклонился к нему, – это духи.

– Демоны? – бросила зло Катя. – Это все ваш чертов культ! А еще насмехались надо мной. Суеверной называли. Вы сами как оборотень, Ахилл! Не поймешь вас.

– И не надо понимать. Так спокойнее. – Он глянул на Катю. – Все трехмерно в этом мире: пространство, материя, демоны, боги, духи – как эманация. Возможно, до демонов и богов мы еще не доросли, – он усмехнулся, – а духи… они порой откликаются на наш зов. Когда очень этого захочешь. Так что же вы видели?

– Вещи, которые никогда не происходили. Не могли произойти. Что-то вроде мечты.

– Духи. – Ахилл вздохнул. – Так бывает. Они показывают то, что хотят сами. Они порой и сами сожалеют о чем-то. Что должно было случиться, назначенное кому-то судьбой, однако не произошло. Но ничего исправить уже невозможно. Просто сами люди выбрали свой путь и совершили то, что совершили. Есть разные виды деяний, хороших и плохих. И разные виды героизма и самопожертвования… Но дорога, которую мы выбираем, принадлежит не духам, не демонам, не богам, а нам.

Он помолчал. А потом добавил:

– Афия, наверное, хочет, чтобы вы сами нашли ее убийцу. И сделали свой собственный выбор.

Он снова помолчал. А потом спросил:

– И вообще, что такое есть смерть?

Лахор… 1932 год… Colonel Bogey march.

Глава 39

Тайна

Сергея Мещерского в этот вечер Катя не отпустила. И на работу не вернулась. Как только они покинули квартиру в Скатерном переулке, она поймала такси и снова повезла Мещерского к себе домой. Он твердил: «Все нормально, ну что ты в самом деле?» А сердце Кати было не на месте.

Дома она первым делом продезинфицировала ранки на его руке и лбу. Они не кровоточили и быстро заживали – прямо на глазах. Но и это ее не успокоило. Если тот раствор из тыквы был настоем ибоги, то… Сережка, конечно, знает больше обо всем этом и о действии того настоя… Но он попал прямо ему в кровь и, возможно, вызвал те видения, галлюцинации, которые…

Катя много раз за этот вечер собиралась снова спросить его: а что именно он видел? Но каждый раз она не смела – это было бы словно перейти какую-то черту, которую не следует переступать.

Она постелила ему на диване. И даже сунула градусник – ей все мерещилось, что у Мещерского начнется какая-то тропическая лихорадка, жар… Но все было относительно нормально. И Мещерский не выглядел слабым или неадекватным. Он был лишь бледен и не особо разговорчив. Однако мягко принимал Катины хлопоты и заботу.

Градусник показал 36,3…

– Ахилл не улетел домой. – Катя убрала градусник на место в ящик комода. – Сережа, он не просто циничный деляга, каким так хочет казаться, которому все бизнес – в том числе и поставки человеческих останков для культа. А он ведь нас почти в этом убедил… Он колдун, да?

– Может, и так.

– Да, я помню, ты говорил – и колдуны в Африке разные. Ахилл не улетел, потому что его здесь что-то крепко держит. И это не сеть поставщиков. Сейчас, когда он под следствием, все это бессмысленно и опасно. И он не дурак. Должен был бы сразу смыться, как мы думали. А он здесь. Это значит, его как магнитом держит. И я думаю, что этот магнит там, в музее. Это тот артефакт. Скульптура, про которую он мне говорил, что для него это просто «кусок дерева». Он лжет нам в глаза. Зачем ты согласился пройти церемонию?

Мещерский не ответил.

– Ты же сам знаешь, что этого не надо было делать – не следовало доверять Ахиллу себя так слепо.

– Я не слепо себя ему доверил.

Катя помолчала. Связь… она ведь чувствовала – между Мещерским и этим парнем, щеголяющим то в дорогом европейском костюме, то в национальных африканских одеждах… колдуном… и точно есть какие-то крепкие нити. В чем их природа?

– Когда ты впал в забытье там, в квартире, – она осторожно подбирала слова, – у тебя было такое странное лицо… Я всяких ужасов ждала. Но ты выглядел радостным и печальным одновременно. Ничего темного, страшного… но в конце ты… словно какие-то вещи, события тебя…

Мещерский лег на диван.

– Я же сказал, эти события никогда не происходили.

– И это все снова ибога, да? – тихо спросила Катя. – Он втер тебе в кровь раствор пепла из… ох, я даже думать не могу об этом спокойно, и ибоги?

– Будем считать, что так. Хотя у ибоги действие иное. Знаешь, в тот момент это был я… и не я. Но как-то все совместилось, переплелось. Словно что-то сдвинулось, какие-то рамки. – Мещерский посмотрел на Катю. – Ты успокойся. Не думай об этом больше.

– Легко сказать. – Катя покачала головой. – Ладно, давай к другим темам… Что ближе к реалу. Я вот все думаю о Феликсе. И я не верю, так же как и Миронов, что это он всех убил. Он не на все сто процентов уверен, а я даже не на пятьдесят. И еще – судя по тому, что последней, с кем Феликс общался перед своим неудавшимся самоубийством, была Хохловская, то… это не из-за нее и Романова он был в таком отчаянии в ту ночь в клубе. Есть какая-то другая причина. Иной повод. И мы его не знаем. А расскажет ли он нам сам об этом? Парень словно взвалил на себя какой-то непосильный груз. И не выдержал его тяжести.

Мещерский кивнул. Но обсуждать это не стал. И Катя решила оставить его в покое. Теперь он нуждался в отдыхе. Они все: Миронов, Катя, он, Мещерский словно шли по какому-то кругу, где каждый испытывал стрессы, страдания и каждому требовалась помощь других.

Уже на рассвете она снова тихонько заглянула в комнату – как он там. Мещерский сидел на широком подоконнике – не спал, смотрел на Москву-реку из окна. И естественно, Катя проспала, возможно, потому, что не видела никаких снов в эту ночь. К счастью. Ее разбудил звонок по мобильному, время было половина девятого.

Владимир Миронов.

– Мне только что из Главка звонили, из управления розыска. Романов вчера вечером приезжал туда. Искал меня. Не знает или забыл, что я в Солнечногорске работаю. Опера передали – его сразу принял замначальника ГУВД. А он им сказал, что хотел со мной поговорить, поблагодарить меня за спасение Феликса, за то, что я стал его донором. – Миронов усмехнулся. – Они ему – он по званию всего старлей – то есть я. Не дорос еще, мол, до таких высот. До таких кругов общения с национальным героем. В розыске сказали – начальство не знало, как себя с Романовым вести. И приемный сын под арестом, и – самое главное – насчет его будущего, президентских амбиций. Боятся проколоться – все это ведь как мираж еще. Амбиции-то… Открыто он сам, лично ни о чем таком не заявлял. Вроде к нему в верхах терпимы пока, как к герою. Хотя кто скажет – у нас же сегодня терпимы, а завтра, чтобы не высовывался, со свету сживать начнут, травить, гнобить, зачищать. Потому что политический противник. И еще какой будет, если что… Я хотел было сейчас в Москву ехать, встретиться с ним, раз он так меня искал… Но не поеду.

– Почему? – спросила Катя.

– Потому что есть более важные, неотложные дела. Здесь, в Солнечногорске. Она пришла в себя. Мне сейчас врач позвонил – я его просил, как только ей хоть немного станет получше, чтобы он сразу известил меня.

– Динара?

– Да. Приезжайте, Катя, как можно скорее. Нам надо ее вместе допросить. Она пока все еще в реанимации, но врач сказал – у них появится свободное окно после десяти, после всех утренних дел врачебных. И нас к ней пустят на несколько минут.

– Все, уже собираюсь и еду. То есть мы с Сережей…

– Да, конечно, – согласился Миронов, чуть помедлив. – Куда же без нашего эксперта?

В Центральной клинической больнице Солнечногорска, куда они добрались снова по дублеру Ленинградки, они встретились с ним уже возле реанимации.

Динара Исмаилова, – вся в синяках и ссадинах, опутанная проводами медицинских приборов, не открыла глаз, когда врач реанимации провел их к ней и сказал, что у них не более десяти минут.

– Динара, это я. – Миронов наклонился к ней. – Вы помните меня?

Ее веки дрогнули, по смуглому лицу прошел тик, и она вяло и как-то отрешенно глянула на него.

– Динара, вы помните, что с вами случилось?

– Нет… то есть да… авария.

– Вы видели того, кто вас толкнул под машину?

– Нет… я никогда бы сама не прыгнула… я же не она… меня толкнули в спину!

– Да, вы живы, и все хорошо, вы поправитесь, – заверила ее Катя.

Динара словно от великой усталости закрыла глаза.

– Вы работали помощницей по хозяйству у Афии Бадьяновой-Асанте – сотрудницы музея. Но вы от нее ушли после ссоры. Почему? – спросил Миронов.

– Мне вера запрещает служить таким, как она.

– Каким?

– Распутным женщинам.

– Вы увидели Афию в компании мужчины и женщины в двусмысленной ситуации?

– В койке… в постели одной, – шептала Динара. – Этот парень и ее товарка, тоже из этих, из Африки… Я остолбенела, как вошла – они спали в одной кровати! А ведь такая интеллигентная на первый взгляд, из музея, и такой стыд… Разве я могла такое стерпеть? Не убежать сразу от этого разврата?

– Но вы потом приезжали к Афии на дачу.

– Я знаю, где ее дача… она же мне не заплатила всего, что должна… А почему я ей – такой – должна деньги отдавать, что своим горбом… заработала там…

– И вы про этот случай кому-то рассказали, да? – спросил Миронов. – Кому?

– А почему я должна хранить чьи-то секреты? – Динара глянула на него в упор. – Когда они так непотребно ведут себя… А я… я целомудренная женщина, я знаю, что такое женский долг, пусть я и прислуга их. Я сказала ей.

– Кому? Назовите этого человека.

– Алле. Полозовой Алле, которая… ну, вы знаете, вы же расспрашивали меня о ней.

– Вашей коллеге из гостевого дома. Вы ей рассказали об этом случае. А она ведь тоже вам что-то рассказала, да?

– Я… я устала…

– Еще минуту, Динара. Пожалуйста, это очень важно. Что вам рассказала Полозова? Она ведь тоже что-то видела, что ей не понравилось.

– Это стыдное дело, – прошептала Динара. – Не хочу об этом говорить. Не могу. Вы – мужчина. Нам нельзя с мужчинами говорить о таких вещах.

– Динара, расскажите мне. – Катя опустилась на колени у ее больничной кровати, тоже наклонилась к ней, к самым ее губам. – Это очень важно, поймите. От этого зависит ваша жизнь.

– Она тоже видела… там, в доме, который на берегу. – Динара поморщилась. – Это было в среду, когда все гости прежние разъехались. Я убиралась, а она пошла туда – понесла набор для мини-холодильника, ну, чтобы все было как надо…

– Для кого?

– Они приехали на машине. Во вторник. Гости. Сняли тот дом. Он большой, дорогой, но не поскупились, сняли на двоих… Заплатили наличными.

– Их было двое?

– Да… на машине на черной… Он и парень молодой… Такой симпатичный… А его, старшего, я, конечно, узнала, он же такой известный…

Катя ощутила, как холод, знакомый холод, прошел по ее телу.

– А парень? – спросила она шепотом.

– Такой деловой… светловолосый… его помощник или секретарь… в общем, его… тоже из обслуги…

– Динара, Динара, пожалуйста, продолжайте, что вы видели там, в гостевом доме?

– Я – ничего… это она, Алка, ей все неймется. Она и набор для мини-холодильника им понесла, потому что ей было любопытно, она же его узнала, он же такой… и по телевизору о нем… и он такой мужчина… Она думала, что они у пруда, они же вроде как порыбачить приехали в тишине, как он нам сказал на ресепшене, когда дом снимал. Но их не было у пруда, они были в доме, просто она… она, думая, что их нет там, открыла дверь своим ключом и вошла. И увидела…

– Что она увидела?

– Они были в спальне… голые… ну, это… стыдное грязное дело, – прошептала Динара еле слышно. – Мужеложество… Она… Алка сказала мне – они были в постели… Она сказала – ее как громом поразило, и она выскочила оттуда. Но они увидели ее. Он не стал ничего объяснять. Они просто собрались и уехали сразу.

– Вы узнали этого человека, Динара. Назовите нам его. Кто это был?

– Этот, из школы… что тогда спас детей от террористов… Такой мужчина… герой… мы же его и там, у меня дома, все знаем… И надо же…

Миронов повернулся и вышел из реанимации.

Когда они с Мещерским вышли вслед за ним, – он стоял у стены, повернувшись к ним спиной. И Катя не хотела сейчас увидеть его лицо.

Ее и саму не держали ноги. Ей хотелось сесть на стул. Или опереться на руку Мещерского. Но она не могла допустить такой слабости, такой преступной слабости в этот решающий момент.

У Миронова зазвонил телефон.

– Старший лейтенант Миронов, это снова дежурный по ГУВД. Вчера вечером, перед тем как уехать, Валентин Романов оставил вам конверт запечатанный. Я еще удивился. Он оставил конверт именно вам, у меня в дежурной части. А потом вдруг вернулся через пару минут и забрал его.

Они все молчали, слушая разговор по громкой связи, что включил Миронов.

– Он написал вам записку, старлей, – недоверчивым тоном добавил дежурный.

– Она у вас?

– Да.

– Прочтите мне записку.

– «Жду вас у себя дома. Приезжайте, когда сможете».

– Это все?

– Тут еще приписка. Как постскриптум.

– Что?

– «Впереди – вечность». – Дежурный смущенно и недоуменно хмыкнул.

Глава 40

Пепел

Сильный запах бензина…

Катя почувствовала его, как только они подошли к ЭТОМУ ДОМУ.

Там, в Солнечногорске, когда Владимир Миронов изменился на их глазах до неузнаваемости… стал весь серый… холодный, как лед… непроницаемый, неживой, словно картонный персонаж своих любимых видеоигр – только одно измерение, одна плоскость… одна цель, одна жажда… Там, в Солнечногорске, Катя сначала просто уговаривала его, а потом и чуть ли не умоляла на коленях, чтобы он поднял всех и в Солнечногорске, и в Одинцове, и в Главке, чтобы сообщил, вызвал оперативников, начальство, спецназ. Чтобы не ехал, не смел ехать туда к нему один, как вознамерился.

Но Миронов не звонил никому и никуда.

Разбитая патрульная машина возле больницы – без бампера, без фары, на которой он продолжал ездить…

Он сел за руль. А Катя, охрипнув от уговоров, от крика, тоже в конце-концов забралась в эту развалюху.

– Сережа, возвращайся в Москву.

Мещерский обошел машину и открыл дверь с другой стороны.

– Нет, ты с нами не поедешь!

Он полез в машину – на заднее сиденье рядом с ней.

Катя почти с яростью его отпихнула.

– Нет! Ты туда с нами не поедешь. Это наша работа. Мы – полиция. Это наша обязанность. А ты… пожалуйста, останься. Ну, останься! Я прошу тебя!

– Катя, я не могу остаться. – Мещерский глянул в зеркало, откуда Миронов холодно, отрешенно наблюдал за ним. – Вы готовы к встрече с тем, кто убил столь многих?

Миронов достал из кобуры пистолет. И сунул его сзади за ремень под куртку.

Они поехали в Одинцово. Где все когда-то начиналось. Адрес Миронов знал наизусть, точный адрес они «пробили» сразу, как только Феликс очутился в реанимации.

Коттеджный поселок бизнес-класса находился в стороне от Николиной Горы. Хорошее комфортабельное жилье без излишеств. Участки приличные. Ограда и охрана по периметру всей территории, а внутри – все без заборов. Цивилизованно.

Дом из красного кирпича стоял у самого леса – последний на улице. Соседние дома только еще строились. В других коттеджах двери были закрыты и виднелись таблички – «продается».

Из всех передач о нем Катя знала, что он всегда жил в Одинцове, но в этот новый коттеджный поселок они, видно, переехали совсем недавно. Мещерский спросил, готов ли Миронов к встрече с ним… Сама Катя не ощущала себя готовой. О нет! Все произошло так вдруг! Но и страха она не испытывала. Она ощущала лишь тупую боль в сердце. Отчаяние.

Почему так больно?

Так хочется, чтобы ничего этого не было никогда…

Почему ей сейчас хочется, чтобы все вернулось к началу… И лучше бы Динара, эта сплетница, умерла там, под колесами машины, и они бы не узнали того, что узнали…

Почему ей хочется этого?! Страшно в этом признаться, что она желает смерти человека, лишь бы только…

Почему она так боится услышать правду?!

Первое, что ее поразило в этом доме из красного кирпича, к которому они подъехали, включив полицейскую сирену, это забаррикадированная снаружи входная дверь.

Со стороны подъездной дороги – дверь с широким пандусом, как в клиниках. Снаружи к ней были придвинуты разные вещи, вытащенные на широкую веранду, окружавшую дом: садовая мебель, скамейки, стулья. Катя подумала, что эта баррикада должна препятствовать тем, кто попытается проникнуть в дом. Потому что и металлические рольставни на всех окнах нижнего этажа тоже были опущены.

Однако, ощутив этот запах… сильный запах бензина, она вдруг поняла, что входную дверь заложили так нелепо – снаружи именно для того, чтобы нельзя было выбраться изнутри дома.

Миронов вышел из машины и достал пистолет.

– Держаться за мной.

Он медленно пошел к дому по дорожке, оглядывая закрытые ставнями окна.

– Может, там никого нет? – спросил Мещерский.

Катя указала на…

Это была еще одна деталь, что поразила ее в этом месте. На углу дома, метрах в тридцати от него, стоял складной садовый стул. А на нем, прижатый камнем из альпийской горки, покоился плотный конверт.

Они осторожно приблизились к этому стулу. Миронов сбросил камень, забрал конверт, хотел сразу его вскрыть, но…

Катя снова указала вперед.

Отсюда, с угла, было отлично видно задний дворик-патио, выложенный плиткой, и тыльную часть дома с большими раздвижными стеклянными дверями. Распахнутые настежь, они словно приглашали, заманивали внутрь.

Они все так же медленно и осторожно начали огибать дом и приближаться к дверям.

И здесь тоже эта широкая веранда и пандус…

Запах бензина стал особенно сильным. И еще Катя ощутила запах горелого пластика – сначала едва заметный, но он тоже усиливался.

Вдруг что-то заскрипело.

На веранду медленно выкатилось инвалидное кресло. А в нем сидела та девочка, которую Катя когда-то видела на видеофайлах об открытии выставки в Музее Востока. Пятнадцатилетняя дочка Валентина Романова. Она сидела в своем кресле и смотрела на них. Катя заметила, что она вся мокрая, и одежда, и волосы ее промокли насквозь, вода ручьем стекала с нее на деревянный пол веранды.

Затем в дверях появился Валентин Романов. И встал за креслом дочери.

Встал так, что она закрывала его от них.

Миронов вскинул пистолет – он был в боевой стойке, держа его обеими руками. Он взял Романова на прицел.

– Отойди от нее!

Романов смотрел на них.

– Отойди от дочери!

Романов положил руки на ручки инвалидного кресла.

– Что, теперь ее взял живым щитом от нас? – крикнул Миронов хрипло. – Как те, в школе, да?!

Катя видела – Романов вроде безоружен. Но она не обманывалась на его счет. Этот человек способен на многое. Он это уже доказал… на великое… на страшное… на то, чем восхищаются… и на то, что невозможно простить.

– Закрываешься дочкой от нас? – снова крикнул Миронов. – Что же ты… вот так в конце измельчал, а?! Ты же не трус.

– И ты не трус, парень. Поэтому я и хотел говорить только с тобой обо всем об этом.

– Об убийствах? О том, как ты их всех убил, чтобы никто не узнал, кто ты… кто ты есть на самом деле?!

– Феликс не виновен. Вы его отпустите. Там, в конверте, мое официальное признание. Считайте, что явка с повинной. Я хотел оставить это у вас в управлении, но потом решил, что разговора – нашего с тобой, парень, не избежать. И лучше, если ты все узнаешь от меня, прежде чем все это закончится.

– Феликс догадался, да? И взял все на себя. Он хотел пожертвовать собой ради тебя! Своего приемного отца! Вернуть долг тебе, человеку, который так много для него значил!

– Да, он обо всем догадался. После того как вы явились ко мне в офис со своими вопросами про ночной клуб… я сказал ему, что есть пленки, видео, где он с ними – с этими женщинами. Что его будут дотошно допрашивать и ему… нам с ним надо быть готовыми, чтобы знать, что говорить полиции. Я не думал, что он… я не думал, что он возьмет все на себя и захочет уйти… умереть с этим! Я бы никогда ему этого не позволил. Да я бы… я бы всю кровь отдал за него…

Катя смотрела на него.

Наш герой… наш прославленный герой…

Лучше бы они никогда не узнали эту постыдную тайну…

Почему наши иллюзии, симпатии, привязанности так сильны, что мы, расставаясь с ними, словно сдираем с себя кожу… какая же это мука…

Дочка Романова Даша оглянулась на отца. На ее лице была тревожная гримаса, она издала какой-то приглушенный звук. Романов положил ладонь ей на голову. И она утихла.

И в этот момент Катя ощутила запах дыма. Он шел со стороны дома. Что-то горело внутри… там уже разгорался пожар. И вот она увидела этот дым – еще прозрачный, он вырвался откуда-то – с крыши, что ли…

– Звони пожарным. Сейчас же, – одними губами прошелестела она Мещерскому.

– Феликс боготворит тебя! – крикнул Миронов. – Он любит тебя. А я… я, может, не меньше его тебя любил и преклонялся перед тобой, твоим поступком тогда, когда ты один… один все сделал там, в школе вопреки всему. Спас их, рискнул, пожертвовал собой, – когда все остальные растерялись, оказались бессильны. И там, наверху… Они ведь уже хотят об этом забыть. И чтобы мы забыли о той школе. Вымарывают, вычеркивают, словно этого не было никогда. Но это было! Это было со всеми нами! И ты… ты стал символом всего этого. Нашим Символом… Нашим Всем. И что же ты теперь?! Что же такое ты теперь?! Кем ты стал?!

– Я никаких жертв ни от кого не приму, – сказал Романов. – Я сам отвечу за то, что сделал. Это все надо прекратить.

– Прекратить? Это ты говоришь нам? Сейчас? После того как прикончил их всех? После того как толкнул мигрантку под машину, чтобы она тоже не рассказала?! После того как ты… эти кнуты из Castlevania, из игры, которой твой Феликс увлекался – это же не ножом ударить, не задушить, да?… Так чисто – на расстоянии, и рук не замараешь! Бэтмен в своем репертуаре? Зорро чертов, да?!

– Ничего бы не произошло, если бы она не позвонила мне и не потребовала денег от фонда, не пригрозила все рассказать, что узнала в клубе, от него… от Феликса. Он… он рассказал им о нас… он сходил с ума от ревности. Он напился, утратил контроль и проговорился.

– Вам позвонила Афия? – громко спросила Катя.

– Нет, та, другая… Изи… Она позвонила мне прямо вечером в воскресенье. Узнала мой номер от Афии. Сказала – вы же известный политик, национальная гордость, говорят, что вы, возможно, даже будущий президент этой страны, где я всего лишь мигрантка, иностранка. Но вы же гей. Феликс сказал нам это. Он признался, что вы с ним уже полтора года как вместе, а сейчас у вас новый любовник.

– Ваш прежний секретарь? – Миронов держал его на прицеле. – Это вы с ним приехали в гостевой дом в Солнечногорск? Оторваться на природе вдали от любопытных глаз. Секретарь тоже мертв? Ты и его убил?!

– Он жив. – Романов смотрел на них. – Он уехал к родителям. Они дипломаты в Аргентине. Проверьте – он начал работать там в нашем посольстве.

– А, значит, только простых убивал… не своего круга. Только прислугу любопытную с длинным языком типа Полозовой и уборщицы из гостевого дома – одна вас засекла, а другая сболтнула. И этих двух – Афию и Изи…

– Я должен вам объяснить одну вещь. – Романов говорил тихо, словно вынуждая их подойти вплотную к веранде. – Я никогда не думал, что это во мне есть. Никогда. Я, возможно, считал себя не тем, кто я есть на самом деле. Феликс… его обожание, его поклонение, его восторг, его ревность, его постоянное стремление все время быть со мной, возле меня… я всегда воспринимал это как данность. Я думал сначала – это особенности его натуры, странности подросткового возраста. Но он вырос, стал совершеннолетним, стал мужчиной. И он осознал природу своих чувств. И он… он был так настойчив. Что я… Я не устоял перед ним. Перед его желаниями. Там очень хрупкая грань была… в этих наших отношениях в последнее время… Она вдруг сломалась, когда он стал мужчиной. Конечно, это моя вина. Целиком моя вина. Но видно, и во мне это было всегда – эти склонности. Феликс только открыл их. А потом эта моя глупая интрижка на стороне… И он впал в отчаяние – ревновал меня, бешено ревновал. Он страдал. Я считал, что… мы с моим новым уедем на пару дней, Феликс остынет, образумится, а потом все закончится, вернется в привычное русло. Этот гостевой дом на озере… мне о нем Афия сказала, кстати… Это от нее я узнал – мол, тихое живописное место для отдыха, она хвалила Солнечногорк. У нее ведь в тех местах дача от матери еще, и она там все знала. Я не думал, что они… что эта ее вторая половинка Изи Фрияпонг станет такой шантажисткой, наглой и безжалостной. Изи позвонила мне вечером в воскресенье. Сказала, что Феликс проговорился им в клубе о нас, а она все записала на мобильный, весь его покаянный ревнивый спич… И теперь, если я и мой фонд не заплатим ей… им… у них ведь бизнес здесь какой-то африканский, и на его развитие деньги нужны, и немалые… Если я и фонд не заплатим, то все сведения о моей личной жизни она огласит прессе. Сольет в газеты и на телевидение. И понравится ли российскому народу, что его национальный герой и, возможно, будущий президент – такой вот, как я – гей? Она смеялась надо мной по телефону, эта Изи… ей было страшно весело. Она презирала меня. А я… тогда еще, в воскресенье, хотел заплатить ей… Я правда хотел ей заплатить. Откупиться. Заткнуть ей рот деньгами. И Афии тоже. Изи сказала, что она и ее подключит, что они на пару начнут меня разводить на деньги.

– Изи с этим предложением приезжала к Афие на дачу, – сказала Катя: все вдруг встало на свои места в этом деле. – Но Афия отказалась. Она отказалась вас шантажировать, слышите вы? Она прогнала Изи прочь. А вы убили ее!

– Я бы никого не убил. Если бы… если бы потом, уже после этого звонка, там, в гостевом доме не стряслась новая катастрофа… эта любопытная баба… она заявилась вдруг, открыла дверь своим ключом и застукала нас в постели. Комментарии, как говорится, излишни. У нее было такое лицо, что я сразу вспомнил слова Изи: мне не простят этого… Никто никогда ни за что мне не простит моей слабости. И на всем можно будет ставить крест, если только это выплывет наружу. Если они расскажут обо мне. Ничего не будет – все, все покатится в тартарары.

– И вы решили всех убрать. Всех, кто знал. – Миронов смотрел на него. – Первой – Полозову, затем остальных.

– Я вернулся в гостевой дом ночью в четверг. Попал на территорию через забор. Я хотел заманить ее в сарай, эту женщину. И убить там, тихо. Но не получилось. А в доме было много постояльцев. Я выжидал, искал момент. Рано утром она вдруг сама вышла с сумкой и пошла одна… Я догнал ее на железнодорожном мосту.

– Один взмах этого чертового хлыста – и все как ты хотел, да?

– Даже слишком легко. – Романов смотрел на них. – Было бы труднее, я бы, наверное, остановился сразу. Но вышло все очень просто. А потом, на следующий вечер, я поехал к Афии, я следил за ней от самого дома. Она отправилась на дачу, Афия часто проводила там выходные. Я опять ждал момента, и он представился, она вечером пошла одна на озеро… села на скамейку, было темно. Я окликнул ее. Она не успела обернуться, только поднялась со скамьи… Изи мне пришлось долго искать и тоже следить за ней от клуба. Она разъезжала на разных машинах, брала напрокат. Но я выследил и ее. И думал, что все закончилось. Но вы явились ко мне. И я понял по вашим вопросам, что вы копаете, и что вы уже близко, и рано или поздно вы… Я вспомнил, что в гостевом доме была еще одна… Когда мы приезжали туда с моим секретарем, там была еще одна женщина – уборщица. Я не знал, что она видела, я просто не хотел уже рисковать. Я убрал ее.

– Она жива, – сказала Катя. – От нее мы все и узнали.

В этот миг из дома вырвались густые клубы черного дыма. А затем со звоном лопнуло стекло в окне наверху. И пламя…

Где-то далеко на шоссе у ворот поселка послышался вой пожарной сирены.

– Выходи, сгоришь! – крикнул Миронов. – И дочь сгорит. Выходите оттуда!

Романов не двинулся с места.

– Вы отпустите Феликса?

– Конечно, его отпустят! – закричала и Катя. – Пожалуйста, выйдите из дома! Девочка… ваш дочка… ради нее!

Пылающая головешка – часть пластиковой рамы окна – упала рядом с Мироновым. Он обернулся к Кате, сунул ей в руки тот самый невскрытый конверт.

– Отойдите подальше.

Мещерский потянул Катю за куртку, она попятилась, прижимая конверт к груди. Очень сильно пахло гарью. Пламя пробивалось сквозь крышу – комнаты дома, облитые бензином, полыхали изнутри.

– Я знаю, что ты хочешь всем этим сказать, – крикнул Миронов. – Зачем ты поджег свой дом. Можно совершить подвиг в нашем дражайшем Отечестве, спасти детей, пожертвовать собой, но если при этом ты – гей, то подвиг твой и жертву твою втопчут в грязь, и найдется какой-нибудь сучий расстрига, который завизжит, что «геев надо в печке сжигать живьем». Но ты же сам убил людей! Ты спасал собственную шкуру, свою репутацию и политические амбиции. Чем ты лучше этого сучьего гомофоба?

Искры летели по воздуху, сыпались ошметки горящего пластика. Все превращалось в ад. Пожарная сирена звучала уже совсем близко.

– Пожалуйста, выйдите из дома! – закричала что есть сил Катя. – Я прошу вас! Ради того, что вы сделали, ради того, за что мы все вас так любили… Феликса вы спасли тогда. И сейчас вы его тоже спасаете. Но она же тоже ваша дочь! Спасите и ее!

Романов с силой толкнул кресло дочери по пандусу вниз – прочь от горящего дома. Кресло покатилось, покатилось… Несколько искр упало на одежду девочки и на ее волосы, но то, что она была мокрой – наверное, специально облита водой, – спасло ее.

Мещерский бросился к ней, Катя тоже. Мещерский схватил инвалидное кресло за поручни и бегом покатил его прочь от дома, как можно дальше.

А Катя…

Она застыла на месте. Потому что видела, как Владимир Миронов вздернул вверх свой пистолет, прицелился и…

– Знаешь, что с тобой в тюрьме будет? Знаешь, что они сделают с тобой в тюрьме?

– В курсе.

– А сгореть заживо еще хуже. Куда мне стрелять – в сердце или в лоб?

– Куда хочешь. – Романов стоял перед ним – открытый выстрелу.

Миронов нажал на курок, но в это время Катя с криком ударила его плечом – в плечо, стараясь выбить, помешать…

– Не смей! Не стреляй в него!

ВЫСТРЕЛ!

Пуля пробила насквозь Романову правое плечо. Фонтан крови!

Он зажал рану левой рукой, а затем повернулся и шагнул в свой дом, горящий, словно погребальный костер.

Пожарная машина остановилась у ворот – из нее сыпались пожарные, разворачивали шланги.

– Он сгорит! – кричала Катя. – Он там, в доме! Он сгорит там! Спасите его!

Пожарные побежали к горящему дому через участок, но Миронов, который был ближе всех, опередил их.

Катя не успела его удержать. Не успела даже что-то сказать ему – он обернулся – его взгляд…

Кате он потом снился по ночам…

В некоторых поступках нет логики… возможно, нет и смысла… Но они запоминаются на всю жизнь тем, кто видел, кто был свидетелем этого. Потому что милосердие и человечность… и осознанный выбор… они, как зеленые ростки мертвых деревьев, прорастают даже сквозь погребальный пепел…

Миронов бросился в дом вслед за Романовым. И Катя увидела их там, в дыму, в ревущем огне за стеклянными дверями. Романов уже задыхался от дыма, он упал на колени, а Миронов подхватил его, поднял и… взвалил себе на плечо, чтобы вынести наружу.

Грохот. Звон стекол. Треск.

Газ взорвался в объятом пламенем доме.

И от взрыва рухнула крыша…

Погребая их там обоих.

Навсегда.

Глава 41

«Одиночество полукровки»

Кате все казалось, что они не договорили с ним…

Что она не дослушала его…

В чем-то самом главном, в том, что не касалось этого дела.

И одновременно было сермяжной правдой всех этих событий.

Что Володя Миронов, как и Сергей Мещерский и Бенни Фитцрой – те, из тридцать второго года – ушел слишком рано…

Когда казалось, что все еще впереди.

И столько времени в запасе…

И какую церемонию провести вновь, каких духов призвать, чтобы обернуть это самое время вспять? Чтобы они, погибшие, и сами терзались, горевали от того, что назначенное судьбой не случилось. Потому что был сделан самый главный жизненный выбор. Добровольно.

Или о выборе, о нашем пути нельзя горевать? А надо принимать его как данность?

Не все ведь способны на жертву. Не все, только избранные. И духи принимают это как данность. Это как алмаз в их железной короне, запачканной жертвенной кровью…

Катя в память о Володе Миронове занималась судьбой девочки Даши – дочери того, другого, о котором она, может, и не горевала, но…

Слезы лились из ее глаз всякий раз, когда она думала о том, как они остались там, в огне, вместе.

И погребальный пепел было уже не разделить…

Катя провела с больной девочкой несколько дней в центре социальной защиты. Сергей Мещерский помогал ей и Жене Хохловской, оформлявшей документы на опекунство. Хохловская словно состарилась в одночасье. Когда она забирала Дашу из центра, вместе с ней рядом был Феликс. Его выпустили из больницы, зазалатав все раны. И сняли все обвинения.

Но Катя не хотела с ним разговаривать.

Дело о хищении из моргов частей тел покойных в Следственном комитете шло своим чередом. Там предстояло еще много работы.

А Сергей Мещерский все говорил, что только время лечит. Что это единственный наш доктор на все времена, исцеляющий то, что другим неподвластно.

Но так ли это?

С этим самым «временем», как и раньше, у Кати были свои проблемы. И в этот раз время представлялось ей толстым стеклом некой тайной витрины, за которой, если постараться, можно было разглядеть…

Да, успеть разглядеть это…

Пока по стеклу снова не поползла трещина, разделяя, отсекая, перечеркивая…

Но пока все еще представлялось единым целым. Происходящим одновременно – только в разных временных плоскостях. Словно некие границы и правда сдвинулись. И несоединимое вдруг соединилось.

На могиле Афии, заваленной венками, ее верная подруга Полина Журавлева поставила свою любимую фотографию – Афии на снимке было восемнадцать. Они только окончили школу. И Полина часто возвращалась в тот далекий день их общей юности в своих воспоминаниях.

А когда она выпрямилась, то увидела идущего по алее Николо-Архангельского кладбища Глеба Прохорова. Он нес букет роз. Четное число.

Подошел к могиле Афии.

Молча встал рядом с Полиной.

И та впервые ничего ему не сказала, не стала кричать, что он «расист и фашист».

В зале выставки «Искусство и магия» в Музее Востока Серафима Крыжовникова тайно радовалась тому, что сегодня наконец снова понедельник. И нет этих пошлых зевак, музей закрыт для посторонних. Для непосвященных. И она здесь одна. Совершенно одна… С ним…

Чье имя она, в общем-то, так и не узнала. Пока.

Но чей темный деревянный лик она поклялась хранить как зеницу ока, пока смерть не разлучит их.

Но что есть смерть, а?

Что такое есть смерть, мой Господин?

Серафима положила ладони на витрину, откуда он смотрел на нее своими белыми всевидящими очами.

И поблагодарила его.

Из семи покрывал осталось только одно – седьмое. И она пока не находила мужества в своем женском сердце, чтобы приоткрыть и его.

И внезапно она увидела в зале Ахилла Кофи Ассанте – того самого, что прежде встречала с Афией. Он вошел в сопровождении дипломатов нигерийского посольства и директора Музея Востока.

– Наших африканских коллег интересует знаменитый артефакт Черная голова, – объявил директор музея.

Ахилл и дипломаты подошли к витрине, а директор отвел Серафиму в сторону.

– Это представители одной из наших ведущих зарубежных благотворительных организаций – фонда «Душа Африки», а это его нынешний председатель Ахилл Ассанте, очень известная личность в странах Гвинейского залива – меценат, врач, глава Совета духовного наследия Ассоциации коренных племен Золотого Берега, духовный лидер.

– Колдун? – спросила Серафима с нарочитой наивностью.

– Духовный лидер, – повторил директор музея. – Сейчас там приняты такие названия. Только вот незадача – скандал с неким уголовным делом. Ну да они дипломаты, и у него самого дипломатическая неприкосновенность. Нас все это не должно останавливать, потому что «Душа Африки» в качестве партнера нам необходима на будущее.

– Что им нужно?

– Они хотят, чтобы наш артефакт был выставлен в порядке музейного обмена на всеафриканском музейном фестивале в Аккре.

Ахилл Кофи Ассанте подошел к ним. Он слышал последние слова директора музея.

– Да, мы были бы счастливы, если бы ваш музей согласился на выставочный обмен, – произнес он глубоким басом, глядя на Серафиму.

– Вы хотите вернуть артефакт в Африку, домой?

– Только на какое-то время.

– Это невозможно. Я категорически против. У нас здесь собственная выставка.

Директор музея тактично повел дипломатов по залу, словно давая им время все обсудить и найти консенсус.

– Я против, – повторила Серафима Крыжовникова.

– Только на время фестиваля, – повторил Ахилл. Он смотрел ей в глаза, и ей казалось, что он гипнотизирует ее. И еще она ощущала – вот странность, – что они в чем-то очень похожи. Одного поля ягоды.

– Ну а если в обмен на тайны? – тихо спросил Ахилл.

– Какие тайны?

Он смотрел на нее пристально. И в его взгляде не было просьбы. Лишь спокойная уверенность, что она согласиться.

Серафима Крыжовникова оглянулась на витрину, откуда ОН взирал на нее, на них, на мир с редкой невозмутимостью. Она словно спрашивала совета. И ей показалось, она услышала ЕГО ответ. И еще ей показалось, что они с этим темнокожим великаном Ахиллом – одного поля ягоды – все же договорятся. Пусть и не сразу. Пусть и вдали от чужих, любопытных глаз.

А в зале кабаре «Казанова»…

В знаменитом некогда на весь Париж русском эмигрантском кабаре «Казанова», пережившем в тридцать втором году великий крах и банкротство, но уже осенью кое-как восставшем, как некий русский Феникс, из пепла – потрепанным, обветшавшим, утратившим былой лоск, но все еще живым, пригодным, чтобы развлекаться и развлекать…

В кабаре «Казанова», где теперь, в октябре 1932 года, собирались одни лишь русские эмигранты, потому что Париж разом охладел ко всему русскому… сидел с рюмкой водки доктор Владимир Николаевич Унковский – один как перст на Монмартре.

Этакое одиночество…

Всегда вечное наше русское одиночество и оторванность…

Этот приезд в Европу из Африки был для Унковского чередой похорон и прощаний. Но вот и эта скорбная череда вроде как окончилась. Вечером он проводил на поезд до Стамбула княгиню Веру Николаевну Мещерскую. Они вдвоем приехали на вокзал прямо с кладбища Сен-Женевьев-де-Буа, где Вера Николаевна в глубоком трауре долго стояла на могиле. На их общей могиле – сына и его верного товарища.

Вера Николаевна через Стамбул и Каир возвращалась в свой далекий госпиталь. Поездом до Стамбула, поездом до Каира, на пароходе через Суэцкий канал и океанские дали в Карачи, а потом в Лахор.

Унковский знал, что она уже не оправится от своей потери и никогда не будет прежней, но он видел – она держится. Держится из последних сил. Она ведь всегда привыкла держаться.

А сам Унковский купил билет на утренний поезд до Марселя, оттуда пароходом через Гибралтар – назад в Аккру, на Золотой Берег.

Домой…

Странно, но даже после всех этих трагических событий и великих потерь он воспринимал Африку как свой дом. И принимал ее в своем сердце – со всем, что есть: с хорошим, плохим, великим, ужасным, прекрасным, неповторимым, жестоким, трагическим, повергающим сердце в трепет, а ум в смятение, вселяющим восторг, пугающим до дрожи, заставляющим как нигде в мире помнить о милосердии…

О человечности. О терпимости. О доброте....

О своем долге. О клятве Гиппократа…

О малыше Изи, который вот-вот должен был появиться на свет там, дома, куда Унковский так хотел вернуться.

Крохотная полукровка родится…

Владимир Унковский думал о своем ребенке с нежностью.

В полутемном зале незаполненного даже на треть кабаре «Казанова», некогда бывшим самым модным местом Парижа, внезапно вспыхнула хрустальная потолочная люстра, освещая эстраду. И к роялю пошел Вертинский.

В афишках кабаре значилось – «Последние концерты Александра Вертинского перед отъездом в Палестину. Спешите видеть!»

Вертинский давно расстался со своим костюмом печального Пьеро – здесь, в «Казанове», он выступал во фраке – высокий, нескладный, набриолиненный, с густо напудренным лицом и сильно подведенными глазами.

Он встал к роялю и начал петь. А они слушали и пили водку. Он спел и про «в бананово-лимонном Сингапуре» – танго Магнолия, и «кривой и пьяный» и «в голубых пижамах»…

Вскидывая свои худые руки вверх, перебирая нервными длинными пальцами, он пел. Кто-то крикнул из зала – «То, что я должен сказать», покорнейше просим вас!

– Просим!.. Просим!.. – доносилось из зала.

И Вертинский запел эту свою старую песню.

Доктор Унковский не слушал его, он думал о них… о том, какие они были молодые, как жили, как рисковали… Как они рисковали собой, эти мальчики… Как они были бесконечно прекрасны, великодушны, добры, влюбчивы, отважны… Какие они были пылкие, храбрые – каждый по-своему.

И в этот момент Вертинский повысил голос, уже не выпевая, а почти декламируя, чтобы его слышали в самых дальних ложах «Казановы»:

И сказать этим…

Тут он сделал долгую паузу, снова поднимая свои худые руки в балетном красноречиво-изломанном жесте, выкидывая вопреки поговорке из собственной песни слово, но добиваясь своей паузой гораздо большего эффекта…

Что в бездарной стране даже светлые подвиги – это только ступени в бесконечные пропасти…

– Ты чего тут поешь?! – взревел, вскакивая из-за стола, кто-то из бесконечно бывших, верноподданных, в потрепанной казачьей черкеске с пустыми газырями.

– Содомит! Морду напудрил!

– Побойтесь бога, какой он вам содомит? – откликнулись с другого конца зала кабаре.

Из-за столиков начали вскакивать, размахивать руками. Кто-то уже схватил бутылку, чтобы крушить зеркала…

А другой вскочил на стол и заревел, захрипел надсадно:

– Бооооооже царяяяя храниииии! Сиииильный держаааавный! Цааарствуй над нааааааами!!

– Да заткните вы его!!

Расторопный управляющий кабаре, привыкший к подобному, незаметно сделал знак джазу, скрывавшемуся до поры до времени за широким бархатным занавесом.

И джаз грянул, стараясь перекрыть весь этот междоусобный гвалт.

Джаз громко заиграл фокстрот.

Тот самый.

Самый модный – позапрошлого сезона.

Примечания

1

Владимир Миронов вспоминает расследование, описанное в романе Т. Степановой «Девять воплощений кошки». (Прим. ред.)

2

Катя говорит о расследовании, описанном в романе Т. Степановой «Девять воплощений кошки». (Прим. ред.)

Content

Татьяна Юрьевна Степанова
Умру вместе с тобой

Глава 1 «…Даже светлые подвиги, это только…»

Глава 2 Puttin on the Ritz

Глава 3 Туман

Глава 4 Станция

Глава 5 Странности

Глава 6 Пятнадцать часов

Глава 7 Обвинение

Глава 8 Ошейник

Глава 9 Музей. Искусство и магия

Глава 10 Гематома

Глава 11 Зубы

Глава 12 Артефакт

Глава 13 Влюбленная женщина

Глава 14 Ахилл. «Мне скучно, бес…»

Глава 15 Ускользающая нереальность

Глава 16 «Оспопрививание»

Глава 17 Плоть

Глава 18 Морг

Глава 19 Экспертиза

Глава 20 Трещина

Глава 21 Castlevania

Глава 22 Кошмар

Глава 23 Ибога

Глава 24 Село Рогачево

Глава 25 Изи

Глава 26 Дерево макоре

Глава 27 Погоня

Глава 28 Суеверие

Глава 29 Герой

Глава 30 Семь покрывал

Глава 31 Домработница

Глава 32 Секреты

Глава 33 Что с ними стало… Что было… Что сейчас…

Глава 34 Закрытая дверь

Глава 35 Редкость. Цвет – алый

Глава 36 Предупреждение

Глава 37 Хронология

Глава 38 Мещерский и духи. Церемония

Глава 39 Тайна

Глава 40 Пепел

Глава 41 «Одиночество полукровки»

Примечания