Современный польский, чешский и словацкий детектив

ПРЕДИСЛОВИЕ

Едва ли следует, начиная разговор о четырех романах, представляющих в этом сборнике современный детектив Польши и Чехословакии, очередной раз останавливаться на самом определении жанра — сегодня публикация детектива не требует сколько-нибудь оправдательной аргументации: это жанр, пользующийся огромной читательской популярностью совсем не в силу своей принципиальной «развлекательности». «В детективной, как и во всей художественной литературе, — говорится в предисловии к сборнику «Современный английский детектив», вышедшему в издательстве «Прогресс» в 1971 году, — существует эстетическая градация. Есть писатели серьезные, талантливые, маститые, есть авторы рангом пониже, есть беллетристы и вовсе третьестепенные, чья «продукция» вообще находится за гранью художественного творчества. Обращение к детективному жанру само по себе отнюдь не предполагает отхода от литературы». Замечание это представляется очень верным, не может сегодня вызвать возражений и для доказательства его правомочности нет нужды обращаться к опыту Эдгара По или Честертона. Нравственная, познавательная и занимательная функции детектива интересно были рассмотрены в цитируемом предисловии на примере трех современных английских детективов. И тем не менее хотелось бы затронуть также еще одну проблему, касающуюся самой природы жанра.

Существует классическая, по-своему прямо детективная история, связанная с судьбой последнего незавершенного романа Чарлза Диккенса «Тайна Эдвина Друда». Диккенс умер 9 июня 1870 года, до последнего дня он работал над романом «Тайна Эдвина Друда», который публиковался отдельными выпусками с апреля по сентябрь 1870 года: три выпуска — к моменту смерти писателя, три, оказавшиеся готовыми в рукописи, — позже. А предполагалось, что весь роман выйдет в двадцати выпусках, Но сверх опубликованного в бумагах покойного писателя не смогли обнаружить ни одной строки, относящейся к этому роману, ни одного черного наброска. То есть роман завершен не был. А ведь «Тайна Эдвина Друда» -книга с детективным, загадочным сюжетом, сам Диккенс говорил с гордостью, что напал на «совершенно новую и очень любопытную идею, которую нелегко будет разгадать, богатую, но трудную для воплощения», считал, что драматизм о самых первых страниц будет непрерывно возрастать…

Но все сюжетные линии, разумеется, сходились к финалу: приготовленную неожиданность, разгадку «тайны» писатель унес в могилу.

Итак, сперва о Диккенсе. В работе известного английского исследователя начала нынешнего века, бывшего в свое время президентом Диккенсовского общества, Дж.-К. Уолтерса «Ключи к роману Диккенса «Тайна Эдвина Друда» блистательно разработана гипотеза, раскрывающая «идею» романа. Уолтерс проанализировал роман Диккенса очень тщательно и непредвзято, его гипотеза, основанная на глубокой внутренней логике развития сюжета, позволила ему совершенно естественно открыть приготовленную для читателя «неожиданность», его аргументы безупречны и кажутся неопровержимыми. Впрочем, Статья Уолтерса сама по себе так интересна и увлекательна, что я настоятельно советую не знающим ее открыть двадцать седьмой том собрания сочинений Диккенса [1], в приложении к которому она напечатана полностью.

Итак, тайна романа была раскрыта, роман «дописан». Но ведь он тем не менее автором не был окончен, написан лишь до половины — что из того, что добросовестный и вдумчивый исследователь «нелегко», но все-таки разгадал его «тайну», логически безупречно сконструировал развязку, «свел» все сюжетные линии и, как некий Кювье, восстановил по одной кости весь скелет! А сам Диккенс, величие которого, конечно же, не в сюжетной изобретательности и зашифрованных «неожиданностях»? А диккенсовский юмор, любовь и доброта к людям, неужели и это тоже можно сконструировать и «разгадать»?

Разумеется, нет. Как бы изощренно и тщательно мы ни продолжали анализировать известную нам половину романа об Эдвине Друде привлекая обширный диккенсовский материал из других его произведений, мы голоса его героев не услышим, того, что и как им предстояло сказать во второй половине романа, не узнаем. Но дело здесь не в том, что никакой серьезный исследователь никогда не стал бы и пытаться делать эту обреченную на неуспех работу (она может вдохновить только литературного ремесленника), дело в том, что в конкретном случае и самому Диккенсу голоса его героев словно бы были не так уж и нужны. Диккенс писал детектив, его интересовала тайна, он приготовил «неожиданность», он заранее все точно даже не предвидел, а знал! Отсюда так восхищающая Уолтерса законченность, сюжета, замысла, безупречная завершенность; в, этом, наконец, и причина успеха работы Уолтерса: одна только основанная на добросовестном художественном анализе логика и дала исследователю возможность дописать роман такого писателя, как Диккенс.

Внимательный анализ романа дает право утверждать, что все подобранные Диккенсом детали не случайны, служат определенной цели и непременно «отыгрываются». Каждое из «ружей», развешанных писателем в начале романа, должно было выстрелить в его финале. Это законы жанра, а задача, которую автор себе ставил, была именно в точном следовании этим законам. Исследователю или читателю, у которых судьба похитила вторую половину так увлекшей их книги, остается лишь одно за другим снимать со стен эти ружья и стрелять из них, не огорчаясь и холостыми выстрелами («холостые» тоже подброшены специально и потому они тоже неслучайны!), — они означают лишь то, что следующее «ружье» непременно заряжено!

Сюжет в детективе становится шахматной задачей — перед нами, несомненно, особый жанр — нам предлагают виртуозное мастерство ведения заранее продуманной интриги, блестяще скрываемые «неожиданности», «узнавания» и т. п. Такие «узнавания» немыслимы без точно найденных деталей, несущих чисто сюжетные функции. Деталь сюжета в детективе поворачивает действие, причем на нее не направлен «луч света», наоборот, найдя ее, автор тут же стремится возможно тщательнее ее спрятать, окружая деталями действительно случайными, пустыми и никому не нужными, потом он снова и снова как бы ненароком будет обращаться к той детали, она необходима, она движет все действие, но закон жанра требует ее тайны… Так единственное бревно в молевом сплаве держит гигантский, все растущий затор из бревен — найди его, выбей — и вся грохочущая громада разом рухнет…

Речь идет о самой природе жанра, разумеется, живого, зависящего от времени, несомненной специфики и творческой индивидуальности автора. И тем не менее очень интересно, что романы, с которыми предстоит познакомиться читателям этого сборника, несмотря на всю их современность и такое важное, проникающее их нравственное отношение к самому факту преступления, написаны, а вернее сказать, исходят именно из только что рассмотренной классической традиции. Авторы как бы приглашают своего читателя идти тем же путем, что и следователь, «фальшивые сигналы» и «ловушки», которые расставляют сюжеты всех четырех романов, необычайно заманчивы. И коль попадаются в них профессиональные работники милиции и следственных органов, то тем более «ловится» на них читатель. Но перед нами не просто демонстрация мастерства писателей, работающих в традиции жанра, «закручивание» сюжета дает возможность увидеть весьма широкую картину жизни и, несмотря на стремительно разворачивающуюся ее панораму и неминуемую при этом поверхностность изображения действительности, позволяет представить себе достаточно определенно бытовой и социальный разрез современной жизни, ставшей «плацдармом», на котором разворачивается действие романов.

Это и что-то неуловимо новое в самом облике Варшавы, Праги и Братиславы, во взаимоотношениях меж людьми и в отношении к самому факту преступления, расследованием которого занимаются герои романов, и, что особенно важно, в несомненном контакте, который возникает между героями и читателем, активно сопереживающим им в их деле. Как бы ни были тяжелы и явственны следы войны — в облике городов и судьбах людей, о которых идет речь в романах Пивоварчика, Блахия, Фикера и Вага, еще более несомненны для их читателя изменения, происшедшие в судьбах этих городов и людей за первое послевоенное десятилетие строительства новой жизни. Реалистически точная фиксация, с одной стороны, наследия войны, а с другой-несомненности глубоких социальных преобразований последних лет и придает романам сборника особый колорит — определяет их своеобразие, решаемое по-своему в каждом из романов.

Загадочный и страшный взрыв в почтовым вагоне, стоивший трех человеческих жизней, превративший в пыль и пепел двадцать миллионов бумажных крон, транспортируемых из Национального банка, — начало романа Э. Фикера «Операция «C-L» — открывает в финале романа преступника, для которого сам факт чудовищности его преступления принципиально обоснован. Его бунт против человеческой нравственности и морали, оправданный, по его мнению, тем, что существует еще более страшное преступление — война, трансформирует его собственную личность, попытка отвечать злом на зло неминуемо оканчивается внутренним поражением, ибо не только не способна зло остановить, но его удесятеряет. Как видите, мысль романа достаточно серьезна и глубока, а меж тем Э. Фикер нигде ее не декларирует. Непонятная нормальному человеческому сознанию логика преступления, раскрытие и осмысление которого происходят только в финале, затрудняет работу следствия, новые и новые жертвы — следы, оставляемые преступником, не укладываются в традиционные схемы, и потому путь, которым идет расследование, ведя за собой читателя, вовлекая его в эту работу, приводит к самостоятельному и несомненному осуждению чудовищной позиции преступника.

Эдуард Фикер — известный чешский прозаик, основоположник (вместе с Эмилем Вахеком) современного чешского детектива, не открывает «карт» до самого финала, но сама логика интриги при всей ее запутанности становится как бы своеобразным художественным компонентом произведения, а ее самостоятельное постижение читателем и ведет к активному пониманию глубоко нравственной мысли романа. Завладев вниманием читателя, пригласив его к раскрытию тайны сюжета, автор идет еще дальше: читатель теперь уже вместе с героями, происходящее с ними перестает быть и для него игрой в раскрытие тайны — это жизнь, в которой не должно быть места злу и безнравственности.

Совсем другой характер преступления в романе Юрая Вага «Катастрофа на шоссе», диктующий иной детективный ход, тем не менее открывает все то же столкновение нормального человеческого мышления с ощущениями человека, бьющегося в паутине, из которой у него уже нет сил выбраться, хотя у него и своя собственная логика. Следствие, не учитывающее именно этот кажущийся алогизм, непременно попадает в тупик, ибо все те же «фальшивые сигналы» и «ловушки» выдают только логику схематическую, тогда как путь раскрытия истины неотделим от попытки прежде всего понять внутренние субъективные побуждения индивидуальных человеческих поступков личности…

Все четыре включенных в сборник романа при всем отличии самого характера раскрываемого преступления и конкретного жизненного материала, лежащего в основе сюжета, демонстрируют общий ход ведения следствия, в котором, как уже говорилось, участвует и читатель. Это путь вполне традиционный в детективной литературе, герои романа — работники милиции и следственных органов — являют собой не просто разные условно-психологические типы, столкновение которых в сюжете в конечном счете помогает раскрыть истину. Это живые люди, современники, мягкий юмор авторов по отношению к героям, некоторая, словно бы стесняющаяся серьезности разговора, ирония по отношению к жанру порой заставляют даже забывать о нем. Криминалистический гений Карличека в «Операции «C-L» с его, казалось бы, нелогическими прозрениями корректируется вполне четкой работой капитана Калаша, безупречная логика которого порой заводит его просто в тупик. Так же и герои «Катастрофы на шоссе» -лейтенант Лазинский и капитан Шимчик — люди не просто с различным жизненным опытом, но и с непохожим подходом к одним и тем же явлениям. С другой стороны, полковник в «Открытом окне» Анджея Пивоварчика, скорее всего, лишь профессионал более высокого класса, чем его сотрудники, из-за своей молодости, некоего легкомыслия и различных индивидуальных качеств бесконечно попадающие в сомнительные ситуации.

Очень близок полковнику по характеру и капитан, герой романа К. Блахия «Ночное следствие», который также выступает и в роли рассказчика.

Впрочем, на первый взгляд может все-таки показаться, что перед нами традиционные герои детектива и непохожесть их меж собой восходит к их давним предшественникам — скажем, Шерлоку Холмсу и доктору Ватсону, диалог меж которыми, по сути, и движет сюжет в таком классическом детективе; можно искать литературные прототипы героев, вспоминая чудаковатость Эркюля Пуаро или невозмутимую прозаичность Мегрэ. Но это только на первый, поверхностный взгляд, потому что перед нами даже не просто наши современники, но совершенно реальные, укорененные в конкретной действительности люди, жизнь и пафос которых именно в связи с этим очень близки и понятны читателю. Их дело для них никак не хобби и не просто профессиональный долг, они сталкиваются с явлениями настолько чуждыми миру, в котором живут, что борьба с ними становится прежде всего их нравственной обязанностью. Все же остальное, что связано с литературной традицией, укладывается, естественно, в рамки жанра, подчиняясь его специфике и законам и тем не менее выдвигая на первый план совершенно конкретный, сознательно исторический контекст.

Роман А. Пивоварчика «Открытое окно» кажется порой даже несколько перегруженным материалом, словно бы не имеющим отношения к самой детективной пружине действия: мир филателистов, в который один за другим погружаются герои романа — от наивных простачков до мрачных маньяков и дельцов включительно, — с его удивительными страстями— несомненной питательной средой для мошенничества, приводящего в конечном счете к преступлению. Мир этот завораживает и сбивает с толку не только героев романа — молодого лейтенанта и его самоуверенного и несколько экзальтированного коллегу. Он завораживает и читателя, охотно проглатывающего пустую «наживку», уводящую его все дальше от истинного преступника. Читатель уже погружен в это бытие филателистов, в атмосферу полуобменов, полуобманов, сделок, купли-продажи, но в то же время перед ним мир истинного коллекционирования, лихорадки, страсти, которой заболевают чуть ли не все сотрудники Главного управления милиции города Варшавы. Ирония автора — стихия романа А. Пивоварчика — по отношению к страстям своих героев своеобразно окрашивает все повествование, в том числе и саму детективную пружину — поиск преступника, открывает героев с неожиданной стороны, рождает к ним симпатию и сочувствие. Так написан у А. Пивоварчика напичканный идеями Юлек — начальник криминалистической лаборатории, а в романе Э. Фикера уже упоминавшийся лейтенант Карличек с его странностями, самоуглубленностью и несомненным дарованием.

Польский детектив в сборнике представляет и «Ночное следствие» Казимежа Блахия. Очередное расследование приводит работников следствия в старинный замок. Мрачен замок, мрачны и загадочны его обитатели. Детективная линия сюжета здесь тесно переплетена с исторической: виртуозно распутываемая история старинного рода помогает добраться до истины, выявить преступника.

Напряжение сюжета все время нарастает, и совершенно неожиданно наступает развязка.

Герои романов с которыми познакомится читатель, — не преступники, а те, кто их обезвреживает, и потому так важно, чтобы спутники, которых авторы выбирают читателю в его увлекательном путешествии, вызывали у него несомненную симпатию и интерес, — даже тогда, когда он вслед за ними попадает впросак. Истина дается героям этих романов трудно, но тем она дороже. Тем более, что «ловушка» может обернуться смертью и для того, кто идет по следу, и для того, кому она была предназначена.

А путешествие, которое предстоит читателю сборника, несомненно, увлекательно и полно неожиданностей, ибо очень уж непрост путь, которым идут Карличек и Калаш, чуть было совсем не впавшие в отчаяние от невозможности связать несоединимые, казалось бы, нити, явно ведущие тем не менее к преступнику; путь, который выбрали лейтенант Лазинский и капитан Шимчик в «Катастрофе на шоссе», долго пытавшиеся спасти того, кого спасти уже было невозможно — так глубоко он завяз в своем прошлом; и путь, который избирает капитан, возглавляющий следственную группу, долго и мучительно распутывающий тугой клубок событий в «Ночном следствии», и филателистический океан, в котором, кажется, совсем безуспешно барахтаются капитан Глеб и НД, и только вмешательство их шефа-полковника решает в конечном счете дело.

«Я не принадлежу к представителям человеческого стада. Жизнь, к счастью, уберегла меня от этого. И это ваша беда, а не моя…» Эти слова первой страницы письма, полученного капитаном Калашем — героем романа «Операция «C-L», — от человека, которого он безуспешно пытался обнаружить и которому с полным основанием приписывает страшные преступления, — «хвастливая, дышащая ненавистью и наглостью исповедь». Автор письма убежден в безнаказанности, он грозит и заносится, не понимая, что игра его проиграна уже в самом начале, даже не потому, что рано или поздно он будет разоблачен, а потому, что зло и безнравственность, оправдываемые любыми конкретными и «личными» соображениями, противоестественны и обречены. В этом смысле героям романов, ведущим борьбу со злом и безнравственностью в обличье хитрого и ловкого противника, обеспечены сочувствие и живой интерес читателя.

Ф. Светов

Анджей Пивоварчик

ОТКРЫТОЕ ОКНО

Перевод с польского Л. Васильева

ГЛАВА 1

Однажды — это было в мае 1959 года — меня вызвал к себе полковник. Он решил поручить мне, по его словам, необыкновенно интересное дело.

— С сегодняшнего дня, Глеб, ты будешь собирать… марки, — посасывая погасшую трубку, сказал полковник. — Будешь собирать старые почтовые марки, то есть объекты фи-ла-те-лии, — многозначительно подчеркнул он. — Это тебе вменяется в обязанность. Так вот, познакомься с филателией, а через час я объясню, в чем дело.

— Но, полковник, почему именно я должен возиться с марками? У нас в управлении столько настоящих филателистов. Поручик Емёла, например, или майор Ковальский, — пытался возразить я.

Полковник встал, выпрямился, насколько ему позволяла комплекция, и, выйдя из-за стола, подошел к креслу, в котором я сидел.

— У поручика Емёлы и майора Ковальского свои задания.

— Но ведь есть и другие, — прервал я его.

— Есть, — ответил полковник, — но… — заколебался он на миг. — Надо, чтобы делом, о котором я тебе скажу позже, занялся человек рассудительный, хладнокровный, способный увлечься, сохраняя при этом чувство меры и здравый ум. Говорят, филателия весьма сложный и опасный вид коллекционирования. Думаю, что отличным противоядием для всех филателистов была бы…

— Знаю, полковник, рыбная ловля, — подсказал я, вставая. — Разрешите идти?

— Да… Хотя… погоди. У тебя в кабинете я видел жестяную банку из-под кофе. Она тебе нужна?

— Нет… Кстати, завтра моя мама будет сажать в палисаднике петунию, и я могу вам преподнести желанную банку вместе с дождевыми червями.

— Вот это я понимаю! Ты самый смекалистый в нашем отделе! -обрадовался полковник. — Разумеется, банка нужна для наживки. Но о том, чтобы твоя мама… Попроси ее от моего имени и заранее поблагодари… Явишься ко мне с докладом, — он взглянул на свои старомодные часы, — через час. Я жду протоколы. А пока менее важные следственные дела передай в секретариат. Остальные отложи… Ну и, прошу тебя, не забудь о… банке, — добавил он на всякий случай.

«Эх, если бы все могли по таким пустякам радоваться, как наш полковник!» — подумал я, выходя из кабинета. Перед моими глазами стояла его приземистая тучная фигура с торчащим брюшком, маленькими, насквозь пронизывающими подчиненных глазками и пухлыми румяными щеками с ямочками, которые никак не вязались с его обликом громовержца.

«С сегодняшнего дня ты будешь собирать марки… Это тебе вменяется в обязанность…» Остановившись в коридоре массивного здания Главного управления милиции, я задумался. С чего же начать?…

А впрочем… как говорится, не боги горшки обжигают. Да и кто в юные годы не был филателистом? Я предался воспоминаниям. Началось все с того, что я наклеивал в тетрадь марки со старых конвертов из домашнего архива с портретами Марии Терезии, Франца Иосифа, бородатых Романовых. Затем пошли разноцветные марки с размазанными почтовыми штемпелями: американские — с портретами президента Вашингтона, китайские — с джонками, японские — с Фудзиямой, Среднего Конго — с леопардом и, что звучало в равной степени гордо и экзотично, «Колония Оранжевой реки». Ко всеобщей зависти моих товарищей…

«Ну что ж, придется вспомнить школьные годы!» — твердо сказал я себе и направился к Яде, в главную канцелярию.

В комнате пухленькой Яди, как всегда, царило вавилонское столпотворение. Трезвонили телефоны. Тут сталкивались самые противоречивые указания всех больших и маленьких начальников. Сослуживцы-«просители» старались перекричать друг друга. А Ядя, подобно олимпийской чемпионке на длинные дистанции, уверенно плыла в потоке служебных дел. Я с трудом протиснулся к ее столу — у всех были только сверхсрочные вопросы — и, склонившись, шепнул ей на ухо, которое случайно оказалось свободным:

— Ядя, дай немного марок со старых конвертов.

Ядя на минуту потеряла дар речи.

— И… ты тоже?… Глеб, побойся бога! Ты здоров? Слушай, поставь-ка лучше градусник или… прими аспирин…

— Это… Понимаешь, служебное дело. Приказ полковника, — объяснил я.

— Ну уж! Знаем мы… Приказ полковника!… У всех у вас только служебные дела. Здоровые жеребцы, а возитесь с марками, как дети… — Ядя схватила телефонную трубку и, не обращая внимания на чей-то раздраженный голос, продолжала: — С утра сюда заглядывал Емёла и забрал все, что пришло сегодня. А завтра очередь майора Ковальского. Послезавтра берет свою долю уборщица, у нее сын собирает марки. Запишись на очередь и, возможно, на будущей неделе получишь. Или иди к Емёле, может быть, он поделится с тобой… Алло!… Главная канцелярия слушает!…

Да, положение было не из блестящих. Тем не менее я внес свою фамилию в список охотников за марками и решил зайти к Емёле. Ждать целую неделю я не мог, ведь полковник дал всего час на ознакомление с предметом!

Я поднялся на второй этаж.

Поручик Емёла только что закончил допрос толстого валютчика и, выслушав мою просьбу, поморщился. Постучав карандашом по столу и проведя рукой по лысине, он заговорил:

— Все слетаются на мои марки, как мухи на мед. Что я вам, простите, Филателистическое агентство, что ли? Нет у меня марок! Никаких марок ты от меня не получишь! Они мне самому нужны! К тому же… дочка начала собирать. — Он выдвинул один из ящиков письменного стола и с головой ушел в изучение бумаг. — Знаешь что, зайди к Ковальскому. Это все, что я могу тебе, как своему старому другу, посоветовать. Можешь ему передать, что я согласен, чтобы он дал тебе марок на семь с половиной франков по каталогу Цумштейна. Он когда-то взял у меня чистую серию бельгийской «Зимней помощи» со святым Мартином. Два года не отдает.

Не солоно хлебавши я вышел. Все же познания мои расширились. Из разговора я понял, что существует Филателистическое агентство, что есть какие-то бельгийские марки с изображением святого Мартина, цена которых определяется по каталогу Цумштейна в швейцарских франках.

— Похоже, дело пахнет валютой! — пробормотал я себе под нос, направляясь к майору Ковальскому.

— Меня прислал к тебе Емёла по поводу семи с половиной франков, которые ты ему должен за «Святого Мартина»… — начал я заранее подготовленную фразу, чтобы не попасть впросак.

Голубоглазый Ковальский расплылся в приветливой улыбке:

— И что? Емёла передал тебе права на мой долг? Прекрасно! — Он рассмеялся, будто услышал редкую остроту. — Твой Емёла уже четыре года пристает со своим «Святым Мартином». — Тут Ковальский посерьезнел. — Ты, мой дорогой, пятый или шестой, кто приходит ко мне по этому поводу. А дело обстоит так: на марке высшего номинала, то есть на десятой в этой серии, за пять плюс пять, «Святой Мартин» на коне, штемпель был вытравлен. И этого не мог не заметить Емёла. Он ведь не первоклассник. Ответственный сотрудник управления, филателист обязан знать: таких марок сотни, да что там говорить — тысячи. И они оцениваются в лучшем случае… в тридцать процентов стоимости, указанной в каталоге. Он же получил от меня бельгийский «противотуберкулезный» блок 1942 года и «Парусник» голландской олимпиады. Ты думаешь, этот голубой «Парусник» легко достать? Конечно, можно достать, но только в целой серии. А с тех пор цены на олимпийские марки во всем мире возросли втрое или вчетверо! Ведь это были марки с двойной тематикой: «Парусник» является дополнением коллекции марок о флоте, а также дополнением к маркам о спорте, в связи с олимпиадой. В сущности, Емёла сам должен мне от двух до трех франков! Вот как обстоит дело в действительности… Ну а ты что собираешь, Глеб?

Ковальский впился в меня своими маленькими голубыми глазками, и я на миг почувствовал себя преступником, которому следователь морочит голову непонятными терминами, а потом задает коварный вопрос.

— Что? Что я собираю?… Корабли!… — выпалил я не раздумывая.

— Корабли?… Как это кстати! У меня есть для обмена последняя серия «Торгового флота» Израиля, чистая и гашеная. И есть большие испанские «Каравеллы», выпущенные к пятисотлетию высадки Колумба в западном полушарии. А что ты можешь предложить? Ты после работы свободен? Я бы охотно зашел к тебе домой.

«Да, они оба помешаны на марках: и Ковальский и Емёла, — пришел я к выводу, покидая кабинет майора. — Очевидно, есть в этом что-то такое, что сводит с ума даже вполне нормальных людей. И не идет ни в какое сравнение, скажем, с… рыбной ловлей!»

Вскоре, сдав большую часть дел в секретариат, я сообщил секретарю нашего отдела Кристине о распоряжении полковника. Не в пример Яде Кристина, которой было не привыкать к экстравагантным идеям полковника, узнав, что мне поручено какое-то дело, связанное с марками, промолчала.

— Можешь зайти. Старик уже получил из лаборатории протоколы и ждет тебя, — сказала она, кивнув на плотно закрытые двери кабинета.

Полковник сидел за столом, сняв китель, и, держа в руке увеличительное стекло, с весьма серьезным видом рассматривал… марки!

— Иди-ка скорее сюда, Глеб! Посмотри, как красиво! Ты видел что-либо подобное? Босния и Герцеговина! Это еще до первой мировой войны. Я знаю те места, когда-то меня носило по Балканам. Только тогда я был помоложе. Да, годы летят… Присмотрись, на этой фиолетовой марке за два галлера — Мостар, столица Герцеговины. Вот где был табачок! Куда нам после второй мировой войны до такого табака! — Он с грустью посмотрел на свою трубку. — А эта коричневая марка за двадцать пять галлеров разве не хороша? Вот здесь, смотри, мечеть Бея в Сараеве. Если от нее свернуть вправо, сразу попадешь в старый турецкий район города. А там дальше — Бахчисарай и Казанджилук. Но что вы, молодежь, знаете об этом?… Была в ходу после этой войны такая русская песня: «Под звездами балканскими». Знаешь, Глеб, какое там бывает небо? Совсем не такое, как у нас. Там уже преддверие Востока… Это надо видеть! Никакой кинофильм не покажет тебе этого. И никакая фотография не передаст, никакое писательское перо с этим не справится.

Я стоял у стола и восхищенно рассматривал через лупу марки. «Расчувствовался полковник, прямо как я с моей «Колонией Оранжевой реки», — подумал я.

Полковник любовно поглаживал внушительных размеров кляссер [2], совершенно забыв о своих рыбах. Конечно, наша дружеская беседа не могла продолжаться вечно. Как-никак мы ведь были сотрудниками Главного управления милиции, а не туристами, шатающимися по горам Герцеговины.

Наконец мой бесценный шеф захлопнул кляссер и, указав на кресло, предложил мне сесть.

— Час назад, разговаривая с тобой, Глеб, я думал, что это происшествие не волк, в лес не убежит. Однако говорят, как раз может убежать… Почему? Сам я мало разбираюсь в марках и не могу определить, так это или не так… Речь идет о вещах, к которым мы относимся, как правило, с пренебрежением, но которые за границей представляют ценность. Можно ожидать, что преступник или преступники попытаются их вывезти…

Полковник говорил все это весьма серьезно, машинально посасывая погасшую трубку. Затем он открыл новенький скоросшиватель с надписью: «Следствие по делу NN, статья 225, §1».

Из надписи явствовало, что преступник неизвестен, а номер статьи уголовного кодекса свидетельствовал о том, что мне придется расследовать дело об убийстве.

— В папке — протоколы. — Полковник пододвинул ко мне скоросшиватель. — Убит некий коллекционер. Произошло это сегодня ночью. Пропала ценная коллекция марок под названием «10 копеек за лот» или первая «Польша». Кроме того, добычей убийцы стал всемирно известный экземпляр марки, называющейся «Десять краковских крон». Что это такое, я понятия не имею. Более подробно обо всем узнаешь, поговорив с НД.

Буквы НД обозначали два слова: «наш друг». Так в управлении называли начальника криминалистической лаборатории. Я не виделся с НД около двух недель, и меня обрадовала перспектива встречи с ним.

Я взял из скоросшивателя первую из лежавших там фотографий. На снимке форматом 13х18 сантиметров были видны часть письменного стола, кресло и между креслом и книжным шкафом тело мужчины лет шестидесяти.

— Есть ли у вас, полковник, другие данные, кроме материалов, находящихся в этой папке?

— Я же сказал, что более подробно тебе объяснит НД!

— А как относительно кляссера с марками, что у вас на столе?

Полковник набил погасшую трубку и стукнул ладонью по кляссеру.

— Эта коллекция марок неизвестно почему находится в нашем архиве. Возьмешь кляссер с собой, он должен помочь тебе войти в среду коллекционеров. Там определенно обнаружатся следы. У Кристины на столе лежит пачка каталогов, которые я утром получил из Филателистического агентства. Возьми их, они тебе пригодятся. Если понадобятся деньги, на мою помощь не рассчитывай. Никаких счетов я подписывать не буду! Комбинируй сам… Здесь, в кляссере, есть две марки с надписью «За лот», которые, кажется, представляют определенную ценность. Можешь их продать. Но помни, кляссер является государственной собственностью. Правда, ты можешь распоряжаться марками: покупать, продавать, обменивать. Но все в пределах сегодняшней стоимости. После окончания следствия все должно быть сдано обратно в архив, чтобы и другие в случае надобности нашли кляссер в надлежащем состоянии…

Протестовать я не мог. Приказ был абсолютно ясен, а полковник не терпел возражений. Единственной моей реакцией на перспективу нанести ущерб государственному достоянию во время сделок по купле и продаже марок был вопрос:

— А вы… вы, полковник, значит, тоже собираете марки? Ну, эти, с рыбками?

— Откуда ты это взял? — спросил он спокойно, не заметив моей колкости.

— Судя по рассказу о марках Боснии и Герцеговины…

— Э-э… нет. Не собираю и не буду собирать, — сказал он не очень решительно. — Кстати, а ты видел марки с рыбками?

Я ответил, что в воскресном приложении к какой-то газете читал заметку о выпуске марок с изображением рыб.

— Итак, — полковник поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен, — остальную информацию ты получишь в лаборатории. НД будет ждать тебя в пять. А пока возьми мою машину и поезжай в Филателистическое агентство. Директор агентства предупрежден о твоем визите и сказал, что охотно поговорит с тобой… Но ни слова о том, что случилось. Речь идет не о недоверии, а о сохранении тайны. Преступник или преступники могут пронюхать о наших действиях, и это будет им только на руку… Думаю, что за неделю мы справимся, а?

— Я не столь оптимистичен.

— Ну, для таких гениальных офицеров, какими считают себя мои подчиненные, это дело… нескольких часов! А вот розыск пропавших марок, как я предвижу, может затянуться на десять, ну, максимум на двенадцать дней!

Мой бесценный шеф, как всегда, определял сроки не с запасом, а… наоборот!

— Дай-ка мне, рыбка моя, бумагу или конверт побольше, — сказал я Кристине, выйдя из кабинета полковника.

— Не съел он тебя? Когда ему привезли из лаборатории протоколы, он был страшно зол… На него всегда так действуют убийства, — добавила черноволосая и стройная Кристина.

Я завернул кляссер в бумагу, опасаясь, что в коридоре могу столкнуться с Ковальским. Как я и предвидел, майор Ковальский вырос передо мной словно из-под земли.

— Видишь ли, я уже освободился и после четырех в твоем распоряжении, — сказал он.

«Вот только зачем ты мне будешь нужен? — подумал я. — Но лучше все-таки не восстанавливать его против себя».

— Мне очень жаль, но, сам понимаешь, служба — не дружба… Мне надо пообедать, а потом познакомиться с одним делом в Западном районе. Это может затянуться допоздна. Если не до самого утра, — врал я.

— Жаль, очень жаль. Завтра у меня вечер занят. Я договорился об одной встрече в Клубе филателистов, Ты бываешь там, Глеб?

— Увы! Не знаю… нового адреса.

— Ну, а на Ясной улице ведь бывал?

Я утвердительно кивнул. И правда, когда-то я бывал в банке на Ясной улице в связи с расследованием дела о валютчиках…

Ковальский взял меня за пуговицу и не собирался отпускать.

— Да, кое-что ты знаешь. Но страшно отстаешь в развитии… Собрания клуба недавно перенесены с Ясной в зал на Средместье. Вторник, четверг и воскресенье. Как всегда, с аукционом. Точный адрес: улица Золотая, дом 2.

— Я как раз собирался спросить у тебя адрес, — виновато признался я.

— В Клубе филателистов я помогу тебе, Глеб. У меня там есть знакомые…

К счастью, разговор с майором Ковальским прервало появление Емёлы. Как только он показался в конце коридора, Ковальский вспомнил о… срочном телефонном звонке. Они не выносили друг друга. Теперь-то я знал, что причина их неприязни — сложнейшие филателистические счеты.

Я вернулся в свой кабинет.

Откровенно говоря, я по-прежнему не представлял, с чего начать.

Снова вытащив кляссер, я присмотрелся к маркам, на которые полковник обратил мое внимание. Ведь марки, подобные этим, и были якобы причиной убийства…

Два маленьких прямоугольных лоскутка бумаги имели темно-розовый фон с гербом Королевства Польского, белым русским орлом и надписью по обеим сторонам рисунка: «10 коп. за лот». Внизу, под гербом, надпись по-польски: «Za Lot kop. 10». Первая марка погашена штемпелем 323. На второй марке стоял штемпель 237.

Обе марки я положил в целлофановый пакетик и спустился вниз пообедать.

Шофер служебной «варшавы» взялся, пока я обедаю, отвезти ко мне домой, на Горносленскую, кляссер и пачку каталогов, которые я хотел просмотреть вечером.

«Варшава» вернулась как раз вовремя. Я сразу же направился в Филателистическое агентство.

ГЛАВА 2

Как сказал полковник, директор агентства был предупрежден о моем визите. Когда я появился в его кабинете, он вышел из-за стола мне навстречу, гостеприимно предложил кресло. Это был уже немолодой, седовласый мужчина с приятной улыбкой. Стены кабинета, да и стены коридора, были увешаны планшетами с марками. К сожалению, у меня не было времени внимательно рассмотреть их.

— Итак, капитан, насколько я понял со слов вашего начальника, вы хотите ознакомиться с филателией и, кроме того, вас интересует работа агентства. Нашей задачей в основном является покупка и продажа марок различных достоинств… Мне, правда, трудно судить, что вас интересует и в какой степени вы знакомы с наукой о почтовых марках…

— Мои знания весьма скромны. Я полнейший профан в этом деле. Меня интересует абсолютно все, — ответил я.

— Ба! — воскликнул директор. — Обо всем рассказать невозможно. Слишком велика тема. Даже после многих лет коллекционирования и торговли марками иногда попадаешь в такие ситуации, что чувствуешь себя прямо первоклассником… Вы в школе собирали марки?

— Разумеется. Кто же тогда не собирал? — ответил я. — Но с той поры много воды утекло. Помню только, что марки делятся на гашеные и чистые, с зубцами и без зубцов. Есть марки разных колониальных стран, за которые в школьные годы мы готовы были отдать полжизни…

— Ну а говорят ли вам что-нибудь названия «Гвиана» или «Маврикий»? — прервал меня директор.

— Более или менее. Знаю, что такие марки существовали.

— А вы можете назвать их стоимость?

Поскольку на этот вопрос я не мог ответить, директор подошел к шкафу и вынул оттуда небольшую книжечку.

— Посмотрите, пожалуйста: это «The Rarest Stamps» — «Самые редкие марки мира». В этой книге даны репродукции редчайших марок, их описание и цена, за которую они были проданы последний раз.

Директор пересел в кресло поближе ко мне и, листая книжку, начал объяснять:

— Вот, обратите внимание, это «Маврикий». Маврикий — британская колония, остров к востоку от Мадагаскара. Марка оранжево-красная, с портретом королевы Виктории, год выпуска — 1848-й. Стоит она около тридцати тысяч долларов… А здесь марка с гербом Швеции, также оранжево-красная, 1855 года. Эта марка должна быть зеленовато-голубого цвета. Как марка-ошибка, считается наиболее ценным экземпляром из всех марок Европы. В последний раз она была продана за сорок тысяч долларов… Видите, дырявый, неровно обрезанный кусочек красной бумаги, на котором ничего нельзя рассмотреть. Это и есть знаменитая «Гвиана». Стоит она сто тысяч долларов. Кто является ее владельцем — неизвестно. Это, как пишут, одна из наиболее охраняемых тайн мира!

Я был всем этим буквально ошеломлен. То, что марки имеют какую-то ценность, я знал. Но что их цена на мировом рынке достигает сотен тысяч, что за них платят такие огромные суммы, было для меня новостью.

Закончив просмотр «The Rarest Stamps», я спросил:

— Скажите, как часто подобные марки встречаются в оборотах вашего агентства?

— В мире нет другой страны, которая была бы так разорена, как наша. Во время второй мировой войны немцы с присущей им педантичностью разграбили наши коллекции… До войны у нас было двадцать девять полотен Рембрандта, а осталось всего только три… То же самое и, пожалуй, даже в большей степени произошло с марками. Об этом мало кто знает. Подумаешь, маленький клочок бумаги. Экземпляров, указанных в «The Rarest Stamps», у нас давно нет. Агентство обменивает марки средней стоимости и совсем недорогие, а также продает марки новых выпусков…

Многое из того, что говорил директор, я записывал в блокнот. Кое-что могло пригодиться. Он посвящал меня в тайны предмета, который для расследования преступления я должен был знать.

— Представляете ли вы, капитан, сколько сейчас в мире филателистов? Число их превышает пятьдесят миллионов! Филателисты — это подданные своеобразной мировой державы, располагающей собственными кодексом законов и сводом правил, которые всех их объединяют… Да-да, это весьма серьезная держава! Кто об этом не знает, тот не поймет проблем филателии!

Как и подобает каждому. настоящему директору, он, кроме своей отрасли, ничего иного в мире не замечал и считал свое агентство чрезвычайно важным звеном народного хозяйства…

Прошел час с момента моего появления в стенах агентства, директор заканчивал свою речь:

— В самом деле, — говорил он, — коллекционирование марок имеет определенное общегосударственное значение. Между людьми всего мира возникают взаимосвязи. Обмен марками приводит к сближению народов. Благодаря обмену мы знакомимся с историей, культурой, фауной, флорой, фольклором, которые отображены на марках. Коллекции марок, даже если они не представляют большой денежной ценности, интересны со всех точек зрения.

— А если бы появилась какая-нибудь исключительно ценная коллекция, то может ли ее обладатель попытаться переслать или вывезти наиболее ценные экземпляры марок за пределы страны? — спросил я.

— Вообще — да. Но… если бы появилась! — скептически произнес он.

Мы поговорили еще минут пятнадцать, после чего я решил уйти, чтобы… окончательно не потерять рассудка. Оказалось, что филателия — это мир подлинных чудес и открытий.

Директор весьма любезно распрощался со мной.

Планшеты с многочисленными марками, на которые я теперь посматривал, проходя по коридору, не содержали ничего интересного. Среди них не было экземпляров, указанных в «The Rarest Stamps».

До встречи с НД в его лаборатории, находящейся на другом конце города, оставался целый час, и я решил сначала заглянуть в. один из филателистических магазинов.

Может быть, мне удастся приобрести треугольную «Ньясу» с жирафом или «Верблюдов» Судана, не говоря уже об экзотической «Колонии Оранжевой реки», которая вызывала в юные годы восторг в моем пылком сердце?

Предстоящее расследование и разговор с директором создавали ореол вокруг марок, они манили и влекли меня.

Я шел по знойному Средместью к трамвайной остановке и через несколько минут оказался на площади Старого Мяста. Солнечные часы показывали четыре, когда я остановился перед филателистическим магазином. К сожалению, он был закрыт. «Переучет» — оповещала бездушная табличка. За большой витриной в магазине копошилось несколько человек. На прилавке высились груды кляссеров. В витрине привлекали внимание разноцветные марки, они были недоступны и оттого казались еще прекраснее…

Я заговорил с мужчиной, который остановился; рядом и, так же как и я„ тоскующим взором рассматривал витрину. Он был немолод, среднего роста, его внешность, интеллигентное лицо вызывали доверие.

— Мне нужны новинки, чтобы послать моим корреспондентам в Соединенные Штаты, — доверительно сообщил он мне, едва мы начали разговор. — Нет ли у вас случайно серии «Грибы»? Я бы охотно приобрел… Мы, не торопясь, шли по улице.

— К сожалению, у меня с собой нет дублей, — ответил я, чтобы поддержать беседу. Меня заинтересовала личность этого первого — если не считать моих коллег по управлению — встреченного мною заядлого филателиста.

— Ну и жара! Может, выпьем лимонаду? — предложил мой собеседник, остановившись у входа в кафе.

У меня еще был час свободного времени, и я согласился. Вскоре мы сидели в прохладном помещении кафе.

— Будьте добры, два стакана лимонаду и две порции шоколадного мороженого, — заказал мой собеседник, — А что вы… собираете? — спросил он, обращаясь ко мне точь-в-точь как майор Ковальский.

Я усмехнулся про себя.

— Главным образом… «Корабли»!

С одинаковым успехом я мог бы заявить, что моей страстью являются марки с грибами или национальными костюмами, и это в равной мере соответствовало бы истине.

Меня интересовал образ мышления этого одержимого коллекционера.

Мой собеседник вынул из кожаной папки кляссер:

— Посмотрите. Может, найдете здесь что-нибудь для себя.

Мое внимание привлекли несколько американских марок с датой: 1492 — 1892. Некоторые образцы из этой серии я видел в «The Rarest Stamps».

— А нет ли у вас полной серии?

Мой собеседник заколебался, посмотрел вокруг, потом вынул из бумажника маленький кляссер:

— Полного комплекта в Польше вы не достанете, — ответил он. — Но здесь у меня есть долларовый и трехдолларовый номиналы из этой серии. На улице не валяются…

На первой, горизонтального формата, красной марке Изабелла Испанская принимала рапорт Колумба. На второй, зеленой, было изображено возвращение Христофора Колумба из третьей американской экспедиции… С минуту я присматривался к зубцам и штемпелю. Состояние обеих марок было безупречным.

— Подлинность гарантирована. За обе — пятьдесят тысяч франков, по Иверу. Если хотите, можем проверить, — предложил мой собеседник, доставая из папки каталог.

Я на всякий случай проверил и тут же спросил:

— Пятьдесят тысяч? Сколько же это будет наличными в нашей валюте?…

— Недорого… Обычно десять грошей за франк. Всего около пятисот злотых, — пояснил он.

— А какова стоимость по каталогу польских марок «За лот»?

— Ровно двадцать тысяч. Это цена неповрежденных экземпляров, — полистав каталог, ответил собеседник.

Чтобы поразить его и не остаться в долгу, я полез в свой бумажник.

— Вот две марки! Со штемпелями 237 и 323.

— Дубли? -взял он в руки целлофановый конвертик.

— Разумеется! — не мог я не похвастать… Собеседник проверил обе марки на свет, рассмотрел их через лупу, подумал, закусив губу, и предложил:

— Если вас интересуют корабли, а ведь не может быть коллекции кораблей без «Четырехсотлетия Колумба», я охотно пойду на обмен.

— Это значит, что в случае моего согласия я должен доплатить вам сумму, равнозначную десяти тысячам франков? Ведь две марки «За лот» стоят сорок тысяч, а ваши «Колумбы» пятьдесят?

— Нет… Мы будем в расчете, — сказал собеседник. — Меня очень интересуют «За лот». Ну а эти «Колумбы» тоже в цене. Это вам, конечно, известно?

Положение, в котором я неожиданно очутился, меня забавляло… Собеседник ждал ответа. При более близком знакомстве он казался мне еще симпатичнее.

— Эх, риск — благородное дело! — искренне засмеялся я, протягивая ему обе марки «За лот».

— Ну что ж! Мои «Колумбы» переходят к вам. Не знаю, правильно ли я поступаю. Ну, да… риск — благородное дело, как вы только что сказали!

Я спрятал два солидной стоимости «Колумба». Их нельзя было сравнить с раритетами из «The Rarest Stamps». Вот так, посмеиваясь над своим приключением, я начал собирать марки! Причем обмен и продажа происходили в рамках полученных мною указаний.

— Вы бываете в клубе?

Я не мог сказать «да». Но не следовало и отрицать, и я нашел уклончивый ответ:

— Как раз собирался зайти в ближайшее воскресенье.

— Ну, тогда мы определенно встретимся, — сделал вывод мой новый знакомый.

Очевидно, мы оба в равной степени были довольны нашей непредвиденной сделкой… К сожалению, у меня уже не оставалось времени. Солнечные часы на углу дома показывали пять.

— Спасибо! Мы обязательно встретимся в клубе! — сказал я, платя по счету.

— Весьма приятно было познакомиться! — услыхал я уже в дверях.

Через минуту, поймав свободное такси, я мчался в сторону Средместья, а через десять минут был в лаборатории НД.

Пройдя через опустевший секретариат, я постучал в сверкающую белой краской дверь.

Увидев меня, НД поднялся из-за огромного письменного стола. У него было усталое лицо, но темные круги под глазами от недосыпания, о чудо, делали его на десять лет моложе.

— Ну как дела, Глеб? Все работаешь в одиночку? С чем возишься? С чеками? С валютой? С бриллиантами?

— Нет… Не угадал. С сегодняшнего утра… с марками!

— Фью-у-у! — свистнул НД. — Ну, брат, туго же тебе приходится! Постой, видно, твой старик навязал тебе эту историю в Западном районе?!

— Да. И тот же старик направил меня к тебе. Говорят, ты всегда все знаешь, даже можешь предсказать, что будет ровно через год в шестнадцать ноль-ноль! Ты ведь был на месте преступления?

— Можете у себя, в своем Главном управлении, насмехаться сколько угодно, — улыбнулся НД. — Все равно без лаборатории вы как слепые котята!

— Осторожно! А то передам твои слова старику!

— Э-э, не пугай пуганого!… Слушай, — посерьезнев, обратился ко мне НД, — а ты… марки не собираешь?

— Постольку поскольку!

— Впрочем, если бы собирал, то я бы об этом уже прослышал. Потому-то я и подсказал твою кандидатуру старику.

— Благодарю. Постараюсь отплатить тебе той же монетой!

— Посмотрим, удастся ли…

Мы еще с минуту пикировались, после чего НД похвастался новейшим карманным магнитофоном (с помощью которого незаметно для меня записал на пленку наш разговор) и перешел к делу:

— Начать следует с азов!… Так вот, понимаешь, филателия — это безумие. Рыбную ловлю, которой увлекается твой старик, можно еще вытерпеть. В Соединенных Штатах Америки, кажется, насчитывается двадцать два миллиона филателистов, в Западной Германии — полтора миллиона. У нас среди взрослых, зарегистрированных в обществах, — около ста тысяч. Незарегистрированных наверняка в два раза больше, да еще с гаком…

— Знаю, к чему подробности! — прервал я его.

— Откуда ты знаешь? Скажи сразу. Если собираешь…

— Не бойся. Я был у директора Филателистического агентства, и он мне кое-что разъяснил.

— Ага! Итак… — продолжал, успокоившись, НД, — куда бы ты ни бросил камень, везде филателисты! У меня в лаборатории эта инфекция тоже начала распространяться. Впрочем, поветрие проникло сюда из Главного управления… Поэтому, если говорить о преступлении в Западном районе, то, принимая во внимание мотивы убийства, для раскрытия дела необходим человек спокойный и рассудительный… Корни этого дела уходят в сорок восьмой год. Тогда это закрутилось, а теперь распутается или может распутаться… Почему я сам, лично, поехал в Западный район? И почему своевременно не связался с вами? Потому что когда сюда позвонили из районного комиссариата милиции с просьбой прислать экспертов-криминалистов, то на мой вопрос, о ком идет речь, я получил ответ, что дело касается самого известного в Варшаве филателиста! Если бы я послал туда кого-нибудь из своих парней, то, вместо того чтобы проводить тщательное обследование, они сразу бы начали копаться в марках. То же самое было бы и с твоими коллегами по управлению. И они намертво запутали бы расследование. Сам я к маркам не притрагивался. После того как убрали труп, комната была заперта и опечатана…

— При этом, надо полагать, ты плотно закрыл окно, чтобы ничего не сдуло ветром, — язвительно добавил я.

К моему изумлению, НД позеленел и вскочил со стула.

— Откуда ты знаешь, что… нет?! А, черт побери!

— Разумеется, это только мы, в Главном управлении, слепые котята, — съязвил я.

— Только не умничай! — огрызнулся НД. — Конь о четырех ногах и тот спотыкается. Да, — припомнил он, — комната находится на втором этаже…

— …и окно выходит на улицу, точнее, в палисадник. И рядом — раскидистое дерево вровень со вторым этажом. Чтобы легче было залезть… — с удовольствием поддразнивал я его, так как НД, надо сказать, был чересчур самоуверен.

— Если ты уже побывал там, то не играй в прятки, а скажи сразу! — разозлился вдруг НД. — Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось. Я даже не представляю, где этот дом, — успокоил я его. — Кстати, о марках. У тебя нет случайно лишнего пинцетика?

НД сунул руку в ящик стола и достал вполне подходящий пинцет.

— Если подойдет, можешь взять. В тебе, Глеб, сокрыты необыкновенные таланты. Тебе должны предложить должность укротителя диких зверей или тореадора. Ты один раздразнишь лучше, чем сотня других… А тут дело действительно серьезное. Очевидно, старик тебе сказал, что в Западном районе пропала коллекция марок «За лот» и экземпляр «Десять краковских крон».

О том, что существует марка «За лот», я уже знал. Даже обменял «За лот» на «Колумба». А вот «Десять краковских крон» я никогда не видел.

— А что такое «Десять краковских крон»? — полюбопытствовал я.

— Ты что, в школу не ходил, что ли?… Это просто… «Десять крон»!

— С одинаковым успехом ты можешь сказать: «Пятнадцать крон», и уровень моих знаний от этого не изменится. Твои «Десять…» ничего мне не говорят.

— Тебе еще нужно учиться читать по букварю! НД поднял телефонную трубку и, дав какое-то задание, продолжил рассказ:

— Понимаешь, в тысяча девятьсот сорок восьмом году не было раскрыто одно дело. В те годы в сейфах Национального банка хранились коллекции почтовых марок, не имевшие владельцев. Часть альбомов было решено передать Почтовому музею, При пересылке они пропали… Кому в те годы было до марок? Кражу зарегистрировали и забыли про нее. В музее за это десятилетие штат сотрудников дважды сменился, и об этом случае там никто не помнит. Я утром говорил по телефону с Вроцлавом, где находится Почтовый музей… В Варшаве живет Олесь Кригер, один из немногих, кто в те годы видел эту коллекцию марок «За лот» и «Десять краковских крон». Олесь Кригер — наш медицинский эксперт. Он был на месте убийства, осмотрел труп, полистал альбомы с марками и пришел к выводу, что это происшествие находится в прямой связи с той нераскрытой пропажей…

— А как был убит коллекционер? — спросил я, чтобы перейти наконец к делу.

— Как? До того просто, почти гениально! Убитому коллекционеру врачами был назначен курс уколов. Уколы делал студент-медик из студенческого общества, члены его подрабатывают на процедурах. Этот студент приезжал ежедневно, и больной сам, как правило, открывал ему входную дверь, проводил к себе в комнату, а после укола провожал до двери. Жена убитого и старая служанка иногда видели студента, но очень редко. Вчера около четырех часов они обе вышли из дому. Очевидно, за домом наблюдали, так как вскоре кто-то позвонил студентам, и сказал, что приезжать не надо, так как инъекцию якобы сделает лечащий врач. Убитый был скрягой, и у студента, уже собравшегося к нему, это не вызвало подозрений.

— Конечно, о том, кто звонил, ничего не известно?

— Тот, кто звонил, отрекомендовался врачом. По показаниям студента, голос звонившего был низкий и, вероятно, нарочито измененный. Впрочем, расспросишь студента сам. Его фамилию и адрес найдешь в бумагах, которые передал тебе старик.

— Значит, — продолжал я, — так называемый врач появился в доме после ухода жены и служанки. Сказал, что пришел вместо студента, и…

— И проявил при этом необычайное хладнокровие, — продолжал НД. — Видимо, он был приглашен в комнату, приготовил шприц, а затем… ввел пациенту яд, состав которого нам пока неизвестен.

— А какое лекарство вводил студент?

— Строфантин.

Как рассказал дальше НД, жена и служанка вообще не слышали о том, чтобы покойный вызывал врача. Версия, что он доверил незнакомому человеку сделать себе укол, выглядела нелепой. Кто-то должен был прибывшего рекомендовать. Или же прибывший мог рекомендовать себя сам, по телефону.

— Тот, кто там побывал, не оставил никаких следов. Действовал все время в перчатках, по крайней мере после укола, ибо, пока его жертва была жива, это вызвало бы подозрение… Ящики стола были открыты ключами, всегда лежавшими на столе. По словам вдовы, покойный прятал ключи, только когда уходил из дому.

— А ампула? Или вата?

— Их, конечно, убийца унес с собой, — ответил НД. За дверями кабинета послышались шаги, это по просьбе НД принесли каталоги из библиотеки.

— Это, как видишь, американский каталог Скотта, — пояснил НД. — А вот здесь, в разделе «Польша», есть нужная нам рубрика: «Десять крон», цвет фиолетовый, светлый или темный. Речь идет о доплатной австрийской марке, надпечатанной в 1918 году почтовым ведомством Кракова, на марке черная надпись: «Польская почта». Всего таких марок было пятнадцать штук… Таким образом, полный комплект польских марок могут иметь самое большее только пятнадцать человек. Пятнадцать из пятидесяти миллионов свихнувшихся филателистов! Короче: «Десять краковских крон» — это уникальная марка!

НД протянул руку к телефонному аппарату, переключил на прием громкоговоритель и, набрав номер, спросил:

— Это ты, Олесь? Привет, как дела?

Я слушал его разговор с хирургом, доктором Александром Кригером.

— Дела идут… Тебе что-нибудь нужно, Юлек?

— Видишь ли, тебе известно о марках все, что с ними про исходит на земле, под землей, во вселенной и вне ее…

— Ты хочешь встретиться с почтовыми работниками рая?

— Мерси, пока нет… Скажи, Олесь, сколько примерно может стоить марка «Десять краковских крон», надпечатка на австрийской доплатной?

Голос на том конце провода посерьезнел.

— Я ведь тебе вчера говорил…

— Да, но у меня сидит один из моих друзей, новичок в этом деле, необходимо, чтобы он сам услышал.

— Так вот к сведению твоих друзей: теоретически — не менее пятидесяти тысяч. Теоретически потому, что «Десять краковских крон» появляется в продаже раз в двадцать пять лет. Изюминки такого сорта уплыли от нас задолго до сентября тридцать девятого года. Во время войны гестапо тоже кол-лек-ци-о-ни-ро-ва-ло. Я знаю случай, когда владелец одного такого экземпляра был отправлен в Освенцим. Рейхсбанк продал Швейцарии два экземпляра «Десять крон» за валюту… Есть еще вопросы?

— Нет, спасибо, Олесь! Будь здоров!

— Взаимно! — закончил беседу доктор.

— Теперь уразумел? Вот так-то, — удовлетворенно произнес НД. — А если говорить о коллекции марок «За лот», то, по утверждениям вдовы, в комнате убитого коллекционера их было тысяча двести шестьдесят три… Помножь эту цифру на две с половиной тысячи злотых за штуку, то есть на цену одной марки по каталогу… Завтра и послезавтра я буду занят. Но сейчас, если хочешь, поеду с тобой на место преступления. Да… открытое окно. Как я допустил такое! — добавил он, злясь на себя.

Было ясно, что из разговоров с доктором Кригером НД знает о марках гораздо больше, чем я узнал за всю мою жизнь. Так как доктор, заядлый филателист, уже побывал на квартире сразу же после убийства и грабежа и осмотрел то, что осталось в альбомах, я решил просить его о помощи: мне необходимо было связаться с ним лично.

— Подожди, — сказал НД. — Я это организую. Он опять набрал телефон Кригера.

— Слушай, Олесь! Есть человек, который хочет угостить нас ужином. Сегодня. В девять в «Бристоле». Подходит?

Упрашивать доктора не потребовалось.

Таким образом, хоть я и не собирался, но вынужден был в связи с убийством коллекционера раскошеливаться.

— Половину расходов я беру на себя, — рассмеялся НД. — Половину расходов на минеральную воду, — уточнил он, чтобы у меня не было никаких иллюзий.

ГЛАВА 3

Когда мы подъехали к вилле, солнце уже садилось. По асфальтированному шоссе, протянувшемуся вдоль Вислы, мчались мотоциклы. По Висле, королеве польских рек, плыли парусные лодки, недалеко от берега усердно тренировались, видимо, еще неопытные гребцы «шестерки».

— Жаль, что нет времени, — сказал НД и зашагал напрямик к улице, сбегающей к Висле. — Рванул бы я сейчас кролем стометровку. — Он с тоской оглянулся на реку. — Как думаешь, Глеб, доплыву до того берега и обратно?

Я пожал плечами.

— На всякий случай позвони патрулю речной милиции, что бы там знали, в каком месте тебя из воды вытаскивать… Зачем осложнять людям жизнь, заставлять их тратить массу времени на поиски твоего трупа?

— Думаешь, я уже ни на что не способен? — Он лихо перемахнул через груду камней.

Но прыжок был уже не тот, что случалось нам делать когда-то в партизанском отряде. Много лет утекло с той поры. НД пока еще не оброс бюрократическим жирком. Старался избегать всевозможных совещаний и конференций, где переливают из пустого в порожнее.

Если удавалось затащить его на какое-то совещание, то он сидел и уныло смотрел в потолок с таким несчастным видом, словно проиграл судебный процесс. Особенностью НД были его так называемые и д е и…

То, что он так заинтересовался убийством коллекционера (хотя это и не входило в его обязанности), объяснялось и необычным характером преступления, и тем, что… окно осталось открытым!

Мы шли по насыпи к вилле, красная труба которой уже виднелась из-за деревьев.

— Как ты думаешь, преступник после убийства пошел прямиком к Висле, где мог сесть в автобус или уехать на своей машине? — спросил я.

— Думаю, что нет. Это было бы слишком рискованно, — отозвался НД. — В то время дня улица была для него гораздо безопаснее. Во-первых, идущий напрямик через поле человек слишком заметен. Во-вторых, когда было совершено преступление, шел дождь, а преступник явно из тех людей, которые хорошенько все обдумывают, прежде чем что-то делают. На земле отпечатались бы следы. На тротуаре в дождь следов не остается… А, чтоб его… Ведь я и вправду оставил окно открытым!

Мы вышли на улицу, где находилась вилла. Уже видна была каменная ограда, отделявшая дом и палисадник от тротуара.

Пробраться в комнату через окно особого труда не составляло, так как калитка из железных прутьев вполне могла заменить лестницу.

— Открытое окно еще не факт, что туда кто-то пробрался, тем более снаружи, — буркнул я, сам сомневаясь в своих словах.

— А я уверен, что только самый последний кретин не воспользовался бы такой возможностью! — отрезал НД. — Мы заперли комнату и опечатали дверь, то есть не только изолировали комнату, но тем самым и обезопасили кого-то от вдовы и служанки! И он оказался бы идиотом, если бы не заметил этого.

— Каркаешь…

Я не договорил, так как НД вдруг уронил спичечный коробок. Мы находились в двух шагах от ограды, как раз напротив калитки. Я хотел нагнуться за спичками, но НД остановил меня:

— Не трогай и молчи…

Он сунул в рот сигарету и, когда мы проходили мимо калитки, остановился и стал рыться в карманах. Затем, как бы спохватившись, вернулся назад и поднял с тротуара коробок. Прикурил, спрятал спички в карман и, поравнявшись со мной, со злостью прошипел:

— Он уже побывал там. Я видел следы. По калитке он влез на ограду, а затем через окно в комнату. Мы должны сделать вид, что не заметили этого. Пойдем осмотрим комнату…

Я осторожно оглянулся. Из любого дома на другой стороне улицы, спрятавшись за штору, можно наблюдать из окна за тем, что происходит возле виллы и в интересующей нас комнате.

Сначала на резкий пронзительный звонок никакого ответа не последовало, и только минуту спустя раздались шаркающие шаги.

— Кто там? — послышалось из-за двери.

— Это вдова, — шепнул НД. — Кажется, она одна… Откройте, пожалуйста! Узнаете мой голос? — громко сказал НД.

Дверь беззвучно открылась, и мы очутились в темной прихожей. Пожилая женщина, высокая и худая, одетая в черное платье, протянула руку к выключателю. Вверху тускло заблестела лампочка. Но и после этого в прихожей ничуть не стало светлее.

— Похороны завтра. Тело мужа находится в морге, — слабым голосом проговорила вдова.

— Да, какой прискорбный, трагический случай, — сочувственно ответил НД.

— Вы что-нибудь уже узнали? Я чем-нибудь могу вам помочь?…

Она все еще не предлагала нам пройти и,. казалось, загораживала дверь одной из комнат.

— Мы хотим попросить у вас ключ от комнаты, нам надо войти туда, — сказал НД.

В этот момент за запертой дверью пустой, с открытым окном комнаты, где было совершено преступление, зазвонил телефон.

— Ох!… Что мне делать с телефоном? Звонят и звонят. А я ведь не имею права сорвать печати. Раньше никогда так часто не звонили. — Озабоченная вдова прошла на кухню и вернулась с ключом. — Скажите, можно отвечать на телефонные звонки?

— Пожалуйста, — разрешил НД.

Я снял шнурки с печатью, а НД, всунув ключ в замочную скважину, безуспешно пытался открыть дверь.

— Вы случайно не ошиблись? Это тот самый ключ? — спросил НД, не скрывая досады.

Я осмотрел снятые шнурки: они были целы. С этой стороны, через дверь, никто входить в комнату не пробовал. НД не слушал заверений вдовы, что другого ключа нет. Он наклонился к замочной скважине и посветил спичкой.

— Взгляни, — сказал он мне. — Ты в замках разбираешься лучше меня!

Я посмотрел. Изнутри в замочной скважине торчал… другой ключ! С первого взгляда он был почти незаметен. Открыть дверь с нашей стороны неспециалисту было невозможно.

— Кажется, заело, — солгал я.

— Ладно… придем завтра, — решил НД. — Нужно будет вызвать нашего слесаря, он откроет замок, не повредив двери.

Разговор по-прежнему велся в полумраке прихожей. Вдова даже и не собиралась приглашать нас в другую комнату.

— Так как я должен выехать к командировку, — сказал вдове НД, — то расследование убийства и грабежа будет вести вот этот товарищ, — указал он на меня.

— Дело ваше… — ответила вдова. — Утром мы со служанкой поедем на кладбище, к полудню вернемся.

— Значит, к этому времени я и приеду, — уточнил я.

— Хорошо, я буду вас ждать…

Меня так и подмывало заглянуть в комнату. Замок можно было открыть любым куском проволоки. Но поскольку ходом событий руководил НД, я не мог нарушать его планы. К тому же он многозначительно намекнул мне, что надо молчать.

Мы уже собирались уходить, когда дверь квартиры открылась и вошла сутулая женщина. Это была служанка.

— А-а, это вы? -сказала она, увидев НД. — Добрый вечер! Ночью, после того как на санитарной машине увезли тело нашего хозяина, вы забыли закрыть в комнате окно. Я хотела пойти туда, чтобы закрыть, и уже взяла ключ, но хозяйка не позволила, потому что дверь опечатана. А потом через окно в комнату, наверно, пробрался кот. И хозяйничал почти до утра,

По лицу НД было видно, что в душе он клянет себя.

— Завтра мы закроем окно, — отрезал он. — Испортился замок, и необходимо вызвать слесаря.

— Замком столько лет не пользовались… — вздохнула вдова. — Муж не запирал дверь. Только ящики стола.

— Но мы завтра поедем на похороны. Как же слесарь придет без нас? — заметила служанка.

— Не беспокойся, Анеля, они придут после полудня. Я уже договорилась с этим гражданином, — успокоила ее вдова, указав на меня. — Он подождет, пока мы вернемся.

— Да, конечно, — подтвердил я.

Здесь больше делать было нечего. НД толкал меня в бок, давая понять, что надо уходить побыстрее.

— До свидания! Примите наши соболезнования…

— До свидания, — ответили обе женщины.

— Вот так история! Влез по калитке на ограду, с ограды — в окно и хозяйничал там, как у себя дома! -говорил НД, шагая в направлении, противоположном тому, откуда мы пришли.

— Вероятно, он наблюдал за тем, что происходило в вилле после убийства, — начал я свои рассуждения, — видел скорую помощь, прибытие сотрудников милиции, твой приезд, твоего Олеся и машину, увозившую тело убитого. Наконец он заметил, что дверь опечатали… Послушай, ты случайно с ним в сговоре не состоял? Ведь окно-то и сейчас открыто?

Весь передернувшись, НД взглянул на меня, но ничего не ответил. Мы быстро шли к площади Коммуны.

— По всему видно, что он чертовски хитер, — продолжал я. — Все у него шло удивительно гладко. Ему невероятно повезло. А раз так, то аппетит у него разыгрался!

— Ты прав, — отозвался НД. — И именно поэтому в вилле произвели повторную кражу. Пропали марки или серии марок, но какие — мы еще не знаем. Именно в этом, без сомнения, и состояла цель его возвращения… Чувствую, что он где-то здесь, затаился поблизости!

— Потому ты и хотел, чтобы мы скорее ушли?

— Да. Потому что… я уверен, что в течение ближайших часов преступника удастся схватить.

— Ключ?

— Разумеется. Окно, телефонные звонки и ключ, — перечислил НД. — Окно по-прежнему открыто, на телефонные звонки не отвечают, ключ в замке пока не заметили…

— И он думает, что никто из домашних доступа в комнату не имеет, — дополнил я. — Но как раз в отношении ключа он просчитался.

— Да, — подтвердил НД. — Значит, надо организовать засаду. Ключ как бы играет роль крючка. Если они попались на этот крючок, думает преступник, то уже знают о повторной краже и догадались, что я собираюсь забраться в комнату в третий раз. Войти в комнату им помешал ключ. Вскоре приедет оперативная группа, поднимется суматоха, будут искать следы, осматривать ограду, в комнате загорится свет, окно закроют и дом будет взят под наблюдение… Наш спокойный уход убедит его в том, что нам даже в голову не пришло посмотреть в замочную скважину… Ты прав, Глеб. Его жадность по мере успехов стала возрастать. Он появится в комнате в третий раз! Он не успел выбрать из альбомов все ценное, что было собрано почти за сто лет.

— Почему ты сказал «почти за сто лет»?

— Так говорила вдова… Но сейчас это не имеет значения. О марках поговорим потом. Теперь надо ловить этого сукина сына. У меня есть… и д е я!

Мы остановились у пивного киоска на площади Коммуны. Рядом с нами два довольно развязных парня угощались крепким портвейном.

— Ох, как спать хочется! — зевнул НД.

— И мне. — Я тоже зевнул.

Мы разыгрывали эту сцену на случай, если преступник вздумает пойти за нами или станет расспрашивать о нас. А вдруг он стоит сейчас на другой стороне площади и смотрит, что мы будем делать дальше?

Мы еще позевали, затем НД купил в соседнем киоске вечерний выпуск «Экспресса».

— Мы, Глеб, пойдем сейчас в разные стороны, а через полтора часа ты постараешься вернуться к вилле, — шептал НД, заглядывая в газету. — Луна взойдет не раньше половины одиннадцатого. Для преступника погода сегодня неблагоприятная: нет ни единой тучки. Поэтому он появится в промежутке между наступлением темноты и восходом луны. Ты должен попасть в виллу раньше него. Я же отправлюсь в комендатуру и организую одно мероприятие, которое его обманет…

Просматривая газету, НД продолжал инструктировать меня усталым, безразличным тоном, который не мог вызвать никаких подозрений. План его был великолепен. Зевая, я усердно кивал головой.

— Итак, Глеб, если у тебя нет замечаний, то давай посередине площади, на виду у всех, пожмем друг другу руки и разойдемся, — закончил НД.

Мы попрощались.

Через несколько минут НД сел в автобус, направлявшийся в центр города. Я поехал в трамвае, идущем в противоположную сторону.

Если преступник был в этот момент на площади, то наш отъезд укрепит его намерение осуществить задуманное.

На последней остановке я вышел из вагона и не спеша направился к Висле. Вдали на улицах зажглись первые вечерние огни. Шагая по тропинке через поле, я думал: «Зачем я утром надел новый костюм? Не известно, что с ним станет. Ведь, чтобы забраться в комнату, мне придется лезть через ограду. Кроме того… эта скотина, преступник, наверняка не заморыш. И в случае стычки он, несомненно, пойдет на все. У него может оказаться оружие… Надо будет захватить его врасплох, когда он начнет упаковывать альбомы. На фотографии было видно, что в шкафу, возле которого лежал труп, полно альбомов… Нет! Альбомы он упаковывать не станет. Лишняя тяжесть будет для него помехой. Скорее всего он постарается выбрать наиболее ценные марки (если до сих пор не выбрал то, что ему нужно)… Может, еще не все выбрал? Иначе зачем ему понадобилось оставлять изнутри ключ в замке, а затем звонить по телефону и ждать, не поднимут ли трубку?…»

У меня еще было время, я присел на кучу щебня и опять задумался.

«Если засада даст результат и мы схватим преступника, то дело будет закрыто на два дня раньше, чем наметил мой бесценный шеф. Мы выясним личность преступника, его знакомства и связи, «накроем», или, говоря нормальным языком, арестуем сообщников (если они есть), и я, выполнив очередное задание, со спокойной совестью начну… собирать марки!»

— Захватили, заманили тебя марки. Держись! — пробормотал я.

И, встав, потихоньку пошел по ухабистой дороге, в конце которой начиналась улица, ведущая к вилле. Вокруг было пустынно и тихо. Я не видел никаких оснований скрываться, тайком пробираться от дерева к дереву.

Время приближалось к десяти вечера. Согласно плану, через несколько минут НД должен начать операцию, создающую видимость облавы.

Если преступник затаился где-то рядом, то патруль отрежет ему путь к ограде виллы, отвлечет его внимание и даст мне возможность незаметно пробраться в комнату. План операции предусматривал, что, несмотря на тщательные поиски, никто не должен быть задержан.

«Как только я увижу, что ты на ограде и пробрался в комнату, — говорил мне НД во время нашего совещания на площади Коммуны, — меня тут же «поймают», поднимут шум, а затем увезут. Потом я вернусь к вилле. Пока преступник поймет, что ему ничего не грозит и что облава не связана с его особой, пройдет минут пятнадцать. Тогда он приступит к делу…»

Я стоял, прижавшись к забору, метрах в пятидесяти от виллы и от калитки, по которой мне нужно было карабкаться на верх ограды. Время от времени поглядывал на часы.

Облава запаздывала…

Было уже четверть одиннадцатого, когда на соседней улице поднялась суматоха. Раздались звуки сирены, и послышались громкие крики. Кто-то, вынырнув из-за угла, убегал…

Я без труда узнал фигуру НД. Он бежал к забору. Когда он пробежал мимо, я без колебаний бросился за ним. За нами с отчаянным криком гнались два или три участника облавы.

Улица осветилась фарами мотоциклов. Фары то гасли, то загорались, с тем чтобы дать возможность посторонним лицам, если они находятся поблизости, уйти… НД пробежал мимо калитки и дал знак, что путь свободен.

Пока участники облавы старались «искать» и ничего не найти, я без труда влез на ограду и прополз в темноте к окну. Было уж совсем простым делом ухватиться за подоконник, подтянуться и спрыгнуть в комнату на мягкий ковер.

— Помогите! Спасите! — орал на улице НД.

Я, согнувшись, сидел в комнате у окна. В это время должны были схватить НД, надеть ему наручники, а затем, по его же замыслу, отвезти под конвоем подальше от виллы.

Мне было слышно, как подъехал один, затем второй мотоцикл. Возле дома поднялась суматоха. Я услышал голос знакомого сержанта:

— Давай, лапы, негодяй! Я отучу тебя хулиганить!

— Помогите! — орал мнимый хулиган.

Но его крики, видимо, никого не трогали, и в ближайших домах открывать окна не спешили.

Вскоре на улице опять стало тихо.

Обхватив руками колени, я уселся поудобнее. Нужно, чтобы глаза привыкли к темноте…

Рядом, у левой стены, стоял большой тяжелый шкаф с полуоткрытыми дверцами. А я помнил, что на фотоснимке дверцы были закрыты! Напротив, за портьерой, темнела дверь, ведущая в прихожую. В правом от меня углу комнаты виднелись очертания столика и кресел. Правую стену, не известную мне по фотографии, от пола до потолка закрывали стеллажи с книгами. Там же, направо, на расстоянии протянутой руки, стоял массивный письменный стол, который как бы загораживал угол комнаты. Место за письменным столом было единственным, где я мог расположиться так, чтобы меня не было видно и чтобы я был как можно ближе к окну. Место за портьерой у двери не годилось: тогда между мною и окном было бы около шести метров…

Моя задача заключалась в том, чтобы позволить убийце и грабителю забраться в комнату, а затем свалить его приемом джиу-джитсу.

Не вставая, согнувшись, я передвинулся к письменному столу. Я хотел определить, достаточно ли велико пространство между тумбами стола (куда сидящий за столом обычно протягивает ноги) или же мне расположиться в углу, за креслом.

И в комнате и во всем доме стояла полная тишина. Жильцы первого этажа спали. Их не встревожила разыгранная нами облава. Вдова и служанка тоже спали, а если и не спали, то уж определенно находились в своих постелях.

Вдруг на ограде дома что-то зашуршало… Я замер… Шорох повторился.

Согнувшись между креслом и столом, я весь напрягся. За моими плечами был угол комнаты.

Удобнее всего будет прыгнуть на него сзади, в тот момент, когда он встанет возле шкафа и начнет освещать фонариком корешки альбомов.

Шорох больше не повторился. Мои нервы понемногу успокаивались. Я расслабил мышцы и выбрал для себя место поудобнее, оставаясь в полусогнутом положении.

Думал ли я, бегая в коротких штанишках и радуясь экзотической «Колонии Оранжевой реки» и «Ньясам» с жирафом, что, став взрослым дядей, буду сторожить коллекцию старых марок? Бес его знает, сколько в этом шкафу в альбомах лежит разноцветных «Колоний Оранжевой реки»? Сколько «Ньяс» с жирафом, сколько «Средних Конго» с готовящимся к прыжку леопардом, сколько идущих по пустыни верблюдов на марках Судана, сколько пирамид Хеопса и сфинксов на марках Египта?…

А может… может, здесь есть и экземпляры марок, репродукции которых я видел в «The Rarest Stamps»? Определенно! Несомненно! Иначе не было бы убийства!

Ожидание начало надоедать, и в голову лезла всякая чепуха: «Как приятно иметь у себя дома хотя бы сотую часть тех марок, что находятся здесь. Рассматривая их, совершишь незабываемое путешествие по чужим, экзотическим странам…»

Между тем мне начал досаждать лежавший в кармане пинцет, он запутался в подкладке и колол бедро. Мои мускулы постепенно деревенели. Кругом стояла полная тишина…

…Если бы можно было закурить!… А может быть, там, с другой стороны стола, посреди комнаты лежит кот? Тот самый, о котором вспоминала служанка. Наверно, он залез днем через открытое окно, уснул, а теперь проснулся…

Я чуточку приподнялся, чтоб вытащить из кармана злосчастный пинцет, и взглянул через стол. Едва я успел подумать, что кот, очевидно, испугался и прыгает на меня, как страшный удар по голове вверг меня в пучину мрака.

ГЛАВА 4

— Я принесла тебе кляссер с марками и пинцет, как ты просил, — сказала мама, едва переступив порог палаты, где я лежал. — Вот тебе еще компот трех сортов и пирожки, специально для тебя испекла. Ты меня извини, но просьбу о каталогах я не выполнила — в мои годы тяжеловато их тащить. Поэтому я связалась по телефону с твоим шефом и попросила его захватить каталоги, когда он поедет к тебе…

«Связалась по телефону с твоим шефом!» — Эта типично служебная фраза, произнесенная мамой, окончательно отогнала послеобеденную дрему и заставила меня улыбнуться.

— За кляссер спасибо. А шефу ты звонила напрасно. Не нужно было его беспокоить.

— Нужно или не нужно, мне лучше знать. Он без конца впутывает тебя в какие-то истории. Кстати, вчера вечером я просматривала твой альбом. Там в середине я обнаружила «Ньясу», она очень похожа на ту марку, которая когда-то пропала у тебя в школе — помнишь, из-за нее была целая трагедия?…

Я взглянул на измученное, побледневшее лицо мамы. Оно напомнило мне «Портрет пожилой женщины» Уистлера из Лувра. Когда-то даже была такая марка фиолетового цвета, выпущенная в 1934 или 1935 году в США. Маме нужен отдых, а ей пришлось, очевидно, целыми днями просиживать в больничном коридоре. Как будто и в самом деле что-то случилось!

Но мама, усевшись поудобнее на стуле, забросала меня вопросами.

— Слушай, почему у тебя в казенном кляссере не все марки с зубцами? Это, наверно, дефектные, как ты мне когда-то говорил?

Меня распирала гордость коллекционера.

— Нет, дорогая, не все марки без зубцов являются дефектными. Есть марки совсем без зубцов. Их называют беззубцовыми, или отрезными, так как их не отрывают от листа, а отрезают ножницами, — объяснял я с видом заправского знатока.

— А что такое блок?

— Блок — это одна или несколько марок, отпечатанных на отдельном листе бумаги, обычно с надписями, посвященными знаменательным событиям.

— А какие марки дороже — гашеные или чистые?

— Какие?… (А про себя подумал: «Что-то ты, дорогая мамочка, начинаешь чересчур интересоваться филателией!») В принципе более дорогими считаются неиспользованные марки, так как за них нужно платить полную цену, например шестьдесят грошей за марку. Ту же марку, но со штемпелем мы можем получить даром, с конверта присланного нам письма… А вообще говоря, в марках я понимаю не больше, чем свинья в апельсинах!

Меня немного забавляли неожиданная тема беседы и серьезное выражение маминого лица.

— Если ты не разбираешься в марках, то зачем тебя понесло на эту виллу? Полковник умывает руки и заявляет, что тебя подговорил твой дорогой Юлек!

Так обычно мама называла НД.

— А он не пострадал в этой авантюре? — спросил я.

— Юлек? Не беспокойся! У него никогда даже волос с головы не упадет! Свои идеи он проверяет на таких простофилях, как ты!

— Не говори так. Это была наша общая идея, — твердо заявил я.

— Так я и поверю! Два сапога пара!… Прямо близнецы сиамские!

Я пожал плечами: «Ворчи, ворчи, мне это не мешает».

В больнице меня держали буквально под стеклянным колпаком. Я совершенно не знал, что же случилось на самом деле в ту злополучную ночь. Все, что произошло с того момента, когда огромный кот неожиданно прыгнул мне на голову, было для меня покрыто мраком.

— Вы, капитан, должны запастись терпением и соблюдать дисциплину, — укоризненно говорил доктор Кригер.

В этой больнице он не работал, но по дружбе и, уж конечно, по просьбе НД наблюдал за ходом моего лечения.

— Скоро вы обо всем узнаете. Трагедии не было и нет!

Эти слова я услышал на следующий день, после того как пришел в сознание. Голова болела, все было как в тумане. Говорил я с трудом. Но со вчерашнего дня чувствовал себя лучше и мог свободно разговаривать.

— Мы сняли запрет на связь с городом, — заявил мне утром доктор Кригер. — И вам, капитан, можно даже позвонить по телефону.

Я немедленно воспользовался этим и позвонил полковнику. Увы, мой бесценный шеф рявкнул, что у него совещание, но он обо мне помнит.

— …И вообще, капитан, я сейчас занят, — раздраженно ответил полковник, когда я попытался узнать об участи НД. — Прошу не морочить мне голову!

Ну что ж, это в его стиле. У него такие настроения бывали!

Я положил трубку. Стараясь не замечать насмешливого взгляда доктора Кригера. Слушая мой разговор с полковником, он ухмылялся с видом заговорщика:

— Терпение, еще немножечко терпения, капитан!…

«Прошу не морочить мне голову!» Я мог бы обидеться, начать строить всевозможные догадки, если бы впервые столкнулся с моим драгоценным шефом. И если бы не был убежден в том, что доктор Кригер по-настоящему заботится о моем здоровье.

Моя дорогая мама, снабдив меня рядом ценных, с ее точки зрения, советов, собиралась уходить.

— Раз ты уже встаешь и, как сам говоришь, у тебя нет ничего серьезного, то банки с компотом я поставлю на окно. Следи, чтобы их не сбросило ветром. Пирожки с черешней — в коробке, творожный пудинг — в пергаментной бумаге, клубника — в коробке из-под монпансье. Если ты их не съешь — испортятся. — Она взглянула в окно. — О, я исчезаю. Приехал твой старый нудный шеф и привез с собой Юлека. Будь здоров!… И пожалуйста, не позволяй себя втянуть в новую авантюру… — добавила она с порога.

Вскоре дверь палаты приоткрылась, и заглянула медсестра:

— Доктор Кригер оказал, что вопрос о приеме посетителей вы будете решать сами… Прибыли двое. Если они вас будут раздражать или наскучат вам, нажмите три раза кнопку звонка.

— Будьте уверены, если мне станет с ними скучно, то звонком воспользуюсь. В ту же минуту в комнату вкатилась кругленькая фигура полковника в штатском. Мой бесценный шеф, зажав в руке букет гвоздики, переступал с ноги на ногу и не знал, как себя вести.

— Кхм, кхм!… -откашлялся он. — Как дела, Глеб? Мой дорогой… Ну и стукнули тебя по головке!… Вот тебе каталоги, а вот гвоздика. Я решил дать тебе внеочередной отпуск… — Он был явно смущен и даже заикался.

— Разрешите доложить, постепенно поправляюсь, полковник! — ответил я сухо.

— Фу ты! -вылез вперед НД. — А в городе уже говорят, что нужно заказывать венки. Да он совсем здоров! Я-то знаю об этом от доктора Кригера. Симулирует. Хочет всю вину свалить на нас!

— Успокойся ты… всезнайка, — резко оборвал я его. — Ты еще станешь утверждать, что полковник был автором идиотской идеи о засаде в вилле?!

— Вы только послушайте, полковник, выходит, он залез туда по моему настоянию. Подумаешь! Оказывается, я еще виноват в том, что ваши офицеры такие неженки?

— Прошу вас не забывать, что оценка качеств моих офицеров находится в моей компетенции, — официальным тоном изрек полковник.

— Совершенно верно, но…

Они могли, не смотря друг другу в глаза, препираться до бесконечности, если бы я, опершись спиной о стенку, не начал разговор по существу.

— Разрешите вам сказать, что, когда я выглянул из-под стола там, в комнате, на меня неожиданно прыгнул какой-то кот… Я охотно выслушал бы, что произошло потом.

— Вот видите, я же говорил, с ним все в порядке! И жалеть его нечего, — воскликнул НД. — Разрешите, полковник… Так вот… понимаешь… — продолжал он, усаживаясь на кровать, — после того как твои пятки мелькнули в окне и ты оказался в комнате, меня «поймали». Затем, согласно плану, облава была свернута. Во время прочесывания местности оперативники, конечно, никого и ничего не обнаружили. Я вернулся к вилле и стал наблюдать за оградой… Через полчаса выяснилось, что мы переборщили. Преступник или вообще лезть туда не думал и телефонные звонки в комнате были случайными, либо мы его спугнули и в эту ночь он уже не придет. А может быть, он только собирался. А это мне вовсе не улыбалось, так как я был страшно голоден и устал… Я размышлял, как связаться с тобой, но тут увидел, что ты выглянул из окна и, очевидно, собираешься вылезать оттуда…

— Вот как! Ты очень наблюдателен! Так, значит, это был я?

— Не перебивай… Я хотел подойти ближе, но в эту минуту от площади Коммуны подъехала автомашина. Свет ее фар скользнул по стене виллы, на миг осветив окно. Я предположил, что это соучастники преступника, которые могут испортить нам всю игру. Я побежал, чтобы зайти к ним с тыла. «Нужно повредить машину, например разбить камнем хотя бы переднее стекло. Если даже они и улизнут, то путь машины с разбитым стеклом легко будет проследить…» Но и это был холостой выстрел. Подозрительный «мерседес» оказался машиной известного профессора. Потом я это проверил. А фары осветили окно потому, что колеса машины подскочили на выбоине…

— Догадываюсь, что было дальше, — прервал я НД. — Пока ты бежал к машине, убийца, который ударил меня, выбрался из окна, спрыгнул с ограды и скрылся. Так?

— Да. Я понял, что именно он выглядывал в окно. У меня волосы встали дыбом. Я полез на ограду, спеша тебе на помощь.

— Спасибо! Ты вовремя собрался помогать! Да ведь за это время он мог меня четвертовать!

— Лучше поздно, чем никогда, — примирительно заметил мой неоценимый шеф.

— Совершенно верно, — подхватил НД. — Итак, — продолжал он, — твой кот — это всего-навсего окантованный жестью старый альбом для фотографий. А тип, за которым мы охотились, в момент, когда ты влезал в комнату, уже торчал за портьерой. Он ждал. И как только ты высунул голову из-за стола, элегантно ударил тебя лежавшим поблизости альбомом… Разумеется, до твоего прихода он вытащил из шкафов все, что ему было нужно.

— Как дважды два четыре он получит высшую меру наказания, — решительно вмешался полковник. — В данном случае, принимая во внимание совершенное им убийство, да еще покушение на Глеба, не может быть никаких смягчающих обстоятельств: он действовал хладнокровно и обдуманно.

— Все-таки любопытно, почему он меня не убил?

— Он не знал, кто ты. Когда ты полз по ограде, то выронил бумажник со служебным удостоверением. Я нашел бумажник во дворе, у ограды. Зато в кармане у тебя осталась справка о выписке из психиатрической больницы. Справку он прочитал и бросил возле тебя.

— Да, действительно, накануне в коридоре управления я нашел какую-то справку. Наверное, кто-то уронил. Я забыл отдать ее в канцелярию… А отпечатки пальцев обнаружили?

— Отпечатки… свиной кожи! Он работал чисто, в перчатках. А вот твой пинцет натолкнул его на чудесную идею запутать расследование. Ведь пинцет в твоем кармане означал, что ты пришел за марками. И во время внезапного припадка эпилепсии мог хлопнуться головой о стол… Очевидно, этот тип решил, что встретил собрата, что ты такой же паршивец, как он, что ты то же хотел ограбить убитого коллекционера, и подумал, что мы будем считать виновным тебя… Между прочим, Глеб, в твоем бумажнике я нашел две продолговатые американские марки, которые, тебе возвращаю. — НД положил на одеяло целлофановый конвертик.

— Это результат моего первого филателистического обмена, — ответил я. — И это не имеет никакого отношения к преступлению… А у тебя есть, кроме предположений, какие-то конкретные данные?

— Нет. Все по-прежнему. Нет никаких следов. Положение не изменилось. Олесь Кригер опять был со мной в вилле, — продолжал НД, — и определил, что в тот вечер из альбомов опять вынуты наиболее ценные образцы марок. Грабеж проводился хладнокровно, со знанием дела. Убийца терпеливо вырывал из альбомов закрепленные на наклейках марки.

— Значит, из этого следует, что если бы удалось найти марки с кусочками наклеек или сами наклейки, следы от которых остались в альбомах… — начал я.

— Конечно! Только где и как их искать? — спросил мой шеф. — Разве что приказать просмотреть все мусорные ящики в домах, где проживают филателисты? Сто тысяч мусорных ящиков! Столько, кажется, у нас граждан, собирающих марки? Нет. Делайте это без меня, — заявил он решительно. — Согласия на это я не дам.

— Предприняло ли управление или районный комиссариат какие-нибудь шаги, о которых я еще не знаю?

Полковник с сожалением покачал головой:

— Не могу же я дать телефонограмму во все воеводские управления: «Предписывается розыск марок…» Каких именно марок? — обратился он к НД.

— «Россия». Номинал — тридцать копеек, двухцветная, выпуска 1858 года, водяной знак — «тройка», — начал цитировать по записи в блокноте НД. — Судя по надписям, сделанным в альбомах, рисунок в центре марки был перевернут…

— Ну вот видишь! — прервал его полковник. — Помимо всего… рисунок в центре был перевернут! Даже если бы я мог отдать сколько-нибудь разумное распоряжение, то до этого следовало бы организовать курсы по филателии по меньшей мере для двух офицеров в каждом повяте. А представляешь, Глеб, какие были бы результаты? В одно прекрасное утро камеры предварительного заключения по всей стране заполнились бы коллекционерами! Ну как ты объяснишь работнику на периферии, что ты ищешь двухцветную марку с перевернутым рисунком в центре, стоимостью тридцать копеек, выпуска 1858 года? Это же вообще… черная магия. Увольте, — отрезал полковник.

Мы все умолкли.

— Я попытался выявить круг знакомых убитого, — снова начал НД. — Но все впустую. Вдова ничего не знает и никого не подозревает.

— Да, это убийство и. ограбление совершены мастерски, — высказал свое мнение полковник. — И расследование можно загубить. Это действительно необычное дело… Врачебный консилиум, включая доктора Кригера, считает, что в ближайшие дни Глеб сможет приступить к работе. Разумеется… к легкой работе.

— Я слышал, полковник, что вы хотите дать ему отпуск, — буркнул НД.

— Отпуск? Кто вам сказал? Я? Ну и идея! Ни с того ни с сего послать парня в отпуск?

НД с безразличным видом опустил глаза: «Дело не мое — поступай как знаешь».

— Глеб, ты в самом деле собираешься отдыхать? — В голосе полковника слышалось удивление.

— С внеочередным отпуском, который вы мне обещали, можно подождать, — ответил я, памятуя слова полковника, произнесенные им, когда он переступил порог палаты.

— Ну, значит, договорились. Видишь? — обратился он к НД. — Передавать кому-либо другому дело об убийстве филателиста было бы неразумно. Глеб начал это дело, получил по голове, теперь пусть сам рассчитается со своим обидчиком. Коль скоро он числится самостоятельным работником, пусть сам реабилитирует себя и сведет счеты со своим личным противником.

Из всего этого я понял, что и проблема моего отпуска, и весь разговор моих гостей были обдуманы заранее.

НД изобразил на лице сожаление и, не дав мне рта раскрыть, продолжил:

— Как я уже говорил, Олесь Кригер опять был со мной в вилле. С его помощью я сделал выборочную опись тех марок, которых не хватает в альбомах. Опись я тебе оставлю. Впрочем, с Олесем ты сам поговоришь… Комната в вилле по просьбе вдовы и по решению прокурора открыта. Вдова и служанка, кроме кратких заявлений для протокола, до сих пор ничего существенного не сказали… Все. Точка. Конец. Финиш…

— Да… Вот видишь, как обстоят дела, — добавил мой дорогой шеф, слегка поглаживая животик и безуспешно пытаясь заложить ногу за ногу, что всегда делал в тех случаях, когда считал вопрос исчерпанным.

Я и НД притворились, что ничего не замечаем.

— В следующий раз я постараюсь первую же пойманную рыбу — а позавчера я поймал вот такого сома — в знак благодарности послать твоей маме, Глеб, — переменил тему разговора полковник. — Она, надеюсь, пришлет мне жирных червей? Говорят, что черви в вашем районе самые лучшие…

— Я вижу, ты взялся всерьез за дело об убийстве и грабеже, — сказал НД, прерывая излияния моего драгоценного шефа о рыбной ловле.

НД взял кляссер, как назло торчавший из-под подушки, и начал его листать.

— Покажи ему, Глеб, серию марок Боснии и Герцеговины, — вставил полковник. — Пусть посмотрит!

— Это даже любопытно, — разглагольствовал НД. — Но если бы дело шло о красивых картинках, я мог бы еще понять: люди собирают миниатюрные репродукции. Но пусть мне растолкуют. в чем красота измазанной штемпелями, грязной и нечетко отпечатанной «Гвианы» или «Лба молдавского быка». А ведь есть и такая марка!

Я понял, что, очевидно, НД просматривал каталоги или обогатил свои познания в области филателии с помощью доктора Кригера.

— Ты рассуждаешь так, словно никогда не ходил в школу, не собирал марок и благодаря коллекционированию не приобрел знаний о мире. Короткая у тебя память, — прервал я НД.

— Пусть. Но меня марками не соблазнишь. И в эту веру меня никто не обратит. Это совершенно бесполезное занятие!

Я взглянул на шефа. Он скучал. С какой охотой он отправился бы сейчас на рыбалку: только что прошел дождь и клев должен быть отличным.

НД расхаживал по палате, убеждая самого себя в том, что никто не уговорит его собирать марки.

Деревянная груша с кнопкой звонка уже несколько минут была у меня в руке. Я нажал три раза.

В дверях показалась медсестра:

— Я хочу заметить, что посетители злоупотребляют гостеприимством…

Мой шеф даже просиял от этого неожиданного откровения. Он встал и протянул руку:

— Ну, Глеб, хотелось бы еще поговорить с тобой, но сам видишь… выпроваживают. Ничего не поделаешь.

После ужина я открыл казенный кляссер с марками. Чтобы вести расследование об убийстве коллекционера, нужно было научиться свободно разбираться в марках и уметь пользоваться каталогами.

ГЛАВА 5

Меня должны были выписать из больницы. Пакет с каталогами и портфель с кляссером и личными вещами уже лежали у двери палаты.

Попрощавшись с лечащим врачом, я зашел к доктору Кригеру, чтобы поблагодарить его за бескорыстную помощь, кроме того, мне хотелось еще получить от него дополнительно кое-какую информацию об убийстве коллекционера.

Я выслушал массу советов, которым, подобно большинству выздоравливающих, следовать не собирался. Затем мы перешли к делу об убийстве. Я спросил Кригера, что он думает об этом не как врач, а как филателист.

— Гм… Что вам сказать, капитан? — задумался он на минуту. — Мы обсуждали это дело с НД в ту ночь, когда совершилось убийство. Я как раз находился в анатомическом отделении, когда привезли тело убитого… Я, естественно, поинтересовался, кто был этот человек. Когда-то мы с ним были в некотором роде конкурентами. Только я всегда вынужден был ему уступать: он мог заплатить за марки более высокую цену и, по-моему, всегда переплачивал. Наконец он перестал посещать Клуб филателистов. Одни говорили, что он разорился на марках. Другие — что он якобы приобрел за солидную сумму коллекцию классиков [3] исключительной ценности. Было это лет десять тому назад.

— Как вы считаете, могла эта исключительно ценная коллекция попасть к нему из сейфов Национального банка, то есть быть той коллекцией марок, которая предназначалась для Почтового музея?

— Скорее всего, да, — подумав немного, сказал доктор. — Постараюсь объяснить, почему я так считаю… Существует польская марка выпуска 1860 года «10 копеек за лот». Эта марка, погашенная круглым штемпелем № 1, не относится к разряду редких. Подобных марок довольно много. Но кроме марок с зубцами, есть марки «За лот» без зубцов. Их подлинность проверяется шириной полей, которая должна быть значительно больше, чем у марок с зубцами. Это, конечно, весьма редкие экземпляры. Такого рода оригинальных, беззубцовых марок «За лот» в мире может быть всего около десятка или немногим больше… Так же обстоит дело с маркой «Десять краковских крон» или, скажем, с австрийским «Меркурием» выпуска 1851 года, стоимостью тридцать крейцеров… «Меркурий» со штемпелем «Промышленность», розового цвета можно встретить раз в жизни. И если, скажем, вам когда-то довелось увидеть в коллекции беззубцовые «За лот», «Десять краковских крон», «Меркурий», «Цюрих» № 1 и № 2, а спустя несколько лет обнаружить следы этого комплекта в виде сорванных наклеек в альбомах в тех местах, где эти марки должны были бы находиться, то вы можете со всей определенностью считать, что источник появления этих редких марок мог быть только один.

— Считаете ли вы, если принять во внимание пустые места в альбомах и следы наклеек, что в числе прочих у убитого коллекционера были украдены перечисленные вами марки?

— Да, — подтвердил доктор. — Как вам, возможно, уже рассказал НД, десять лет назад я был в кабинете директора банка в тот момент, когда из сейфов извлекли коллекцию марок большой ценности, предназначенную для музея, но она туда так и не попала… С тех пор мне и запомнился тот комплект, о котором я говорю. Его нельзя было не запомнить! В коллекции убитого филателиста не хватает именно этих марок, поэтому я могу с уверенностью сказать, откуда они и где я их видел до этого. Список украденных марок находится у НД, только его следует проверить. В больнице вы, оказывается, не теряли времени даром, копались в каталогах, — рассмеялся Кригер. — Если обнаружите в списке какую-нибудь ошибку, заранее прошу прощения. Проверяя альбомы в доме убитого, я давал НД информацию как любитель, а не как специалист и каталогами почти не пользовался.

Кригер старался говорить со мной простым, доступным языком, избегая непонятных мне терминов. Наконец он открыл свой портфель и достал оттуда небольшой кляссер.

— Я уже говорил вам, что марка «За лот», погашенная штемпелем 1, не относится к числу редких. Конечно, не среди школьников. Встречаются марки, погашенные другими штемпелями: 20, 29, 237, 270, 323, — не спеша перечислял доктор, давая мне возможность делать заметки в блокноте. — Такие марки ищут годами. Лучшее этому доказательство — то, что я помню эти номера. На днях мне удалось приобрести поистине великолепные экземпляры. Вы только посмотрите!

Я заглянул в кляссер и увидел два знакомых мне экземпляра «За лот» с номерами 237 и 323!

— Можно узнать… где и за сколько?

— Они достались мне совершенно случайно в Клубе филателистов. Фуксом, так как подобная оказия бывает редко. Обратите внимание на исключительно свежие цвета красок. В свете кварцевой лампы они чисты, как слеза. И. совсем недорого: по две тысячи за штуку.

У меня не нашлось слов ответить доктору. Два «Колумба» — результат моего первого обмена — были реставрированы и не стоили даже двухсот злотых. В этом я убедился позавчера, рассматривая их в палате сквозь увеличительное стекло. О корыстных целях моего случайного знакомого я догадался слишком поздно.

— Еще один вопрос, доктор, если позволите?

— Пожалуйста!

— Насколько я помню, НД говорил, что студент-медик, который делал инъекции, вам знаком?

— Студент? Да. Хороший парень. Поговорите с ним сами. Он сейчас как раз дежурит. Это недалеко отсюда…

Я решил немедленно встретиться со студентом.

Забрав вещи и попрощавшись с медсестрой, я вышел на улицу.

Чувствовал я себя вполне нормально, словно пришел в больницу час назад по служебным делам, выполняя свои прямые обязанности. Поймав такси, я поехал в студенческое общество.

Так начался первый этап расследования преступления. Все, что происходило до этого, было лишь прелюдией.

Комната, которую студенты арендовали в частной квартире, сияла белизной. Там я застал студента. Он сидел за столом и зубрил анатомию. Тощий парень, видно, из тех, кто с небывалой самоотверженностью доводит учебу до конца. При моем появлении он встал, приветливо поздоровался.

— Поверьте, — вскоре рассказывал он, — мне было очень неприятно, ведь это… это первый смертный случай в моей практике. Еще никто из моих пациентов не умирал. Я жалею, что не выехал раньше, почему-то все медлил.

— Значит, о том, что вам не следует приезжать, так как укол сделает сам врач, вас известили по телефону в тот момент, когда вы собирались выезжать?

— Да-да. Собственно, в это время я должен был уже находиться в пути.

— Вы можете точно передать телефонный разговор?

— Могу. Когда зазвонил телефон, я поднял трубку и услышал: «Говорит доктор… (фамилию он произнес неразборчиво). Прошу вас передать студенту, который делает уколы строфантина на вилле в Западном районе, что я был у пациента и сам сделал ему инъекцию. Поэтому сегодня приезжать не нужно…» Вот и все. Ошибки быть не могло, так как в Западном районе у нас только один пациент. Я позвонил туда на следующий день, чтобы спросить, нужно ли приезжать. Мне никто не ответил… Что же касается голоса звонившего, то у меня создалось впечатление, что он был намеренно изменен.

— Скажите, когда вы ездили делать эти уколы, вы не встречали у больного кого-нибудь, кроме жены и служанки?

— Нет. За всю неделю я никого не встретил. Хотя… — заколебался студент.

— Постарайтесь вспомнить. Может быть, теперь, в свете происшедших событий, что-нибудь привлечет ваше внимание, покажется вам подозрительным?

— Мне ни на кого не хотелось бы бросать тень подозрения, — ответил студент. — Тем более направить вас по ложному следу. Но кажется, за два или три дня до происшествия я встретил на лестнице очень взволнованного человека. Я обратил на это внимание потому, что в тот день мой пациент тоже был взволнован. Я даже подумал, что, возможно, у них произошла ссора…

НД вообще не упоминал о такого рода обстоятельствах, В первых письменных показаниях студента этого не было.

— Вы не помните, в тот день жена и служанка пациента были дома?

— Не знаю. Дверь мне открыл сам хозяин и, как я уже сказал, был чем-то взволнован.

— А в другие дни?

— В другие дни открывали дверь его жена или служанка.

— Может быть, вы еще что-нибудь припомните? Вы не запомнили каких-либо внешних примет того человека, которого встретили на лестнице?

— Это был самый обыкновенный человек, такой, какие встречаются на улице ежедневно.

— Ну хорошо. А вы могли бы его обрисовать? Какого роста? В шляпе или без головного убора? Худой или толстый?

— Ну… примерно среднего роста, средней комплекции, круглолицый. И еще я подумал, что у этого человека болезнь поджелудочной железы.

Я записал в блокнот все эти подробности, добавив, согласно показаниям студента: «фетровая шляпа, темный костюм и перекинутый через руку плащ». Так мог выглядеть человек, приехавший из провинции.

— Вы собираете почтовые марки? Что-нибудь понимаете в них? — спросил я.

— Почтовые марки? — удивился студент. — Ну, постольку-поскольку.

— Можете сказать, какая из польских марок самая дорогая?

— Какая? Наверно… за восемьдесят злотых, с портретом Рузвельта? Я знаю эту марку, потому что однажды, еще школьником, посылал срочное заказное письмо.

Было совершенно ясно, что о филателии он не имел никакого понятия.

Это было все, что меня интересовало.

Однако я уходил не очень удовлетворенным. На мой взгляд, парень слишком мало понимал в марках. Его поколение должно разбираться в филателии лучше, чем мое.

Хотя доктор Кригер и ручался за студента-медика головой, а НД считал дальнейшее расследование по этой линии пустой тратой времени, я все-таки заехал на центральную телефонную станцию, где работал один мой знакомый. Я вошел в здание со двора.

— Как дела, Вацек?

— Бегут. А у тебя, Глеб?

— Помаленьку.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Да, дорогой, проверь, пожалуйста, был ли в порядке телефон у медиков в Южном районе дней десять назад?

— Устроим! — Вацек набрал номер и попросил к телефону приятеля. — Феликс? У тебя дней десять или одиннадцать назад работал телефон у студентов-медиков?

Полученный через некоторое время ответ лишь усилил мои пока еще смутные подозрения.

— Говоришь, там в течение трех с половиной дней был поврежден кабель? — повторял Вацек. — И сердились, что ты отнимаешь у них хлеб, да? Говорили, что телефон для них — источник существования? Спасибо, Феликс, пока!… Да, действительно, — обратился он ко мне, -телефон у медиков в те дни не работал. Ну, если я тебе еще понадоблюсь, заходи, Глеб!

Я сердечно попрощался с Вацеком. Во время войны мы вместе партизанили в Келецких лесах.

«Значит, студент говорит неправду. Он или был в сговоре с убийцей, или же ему кто-то пригрозил. Или… сам сделал смертельный укол и вся история с телефоном высосана из пальца, — рассуждал я. — Плащ и фетровая шляпа в мае?! Вот и верь после этого людям. НД первый разговаривал с ним об убийстве на вилле. Просто не верится!»

Я попросил шофера такси немного подождать и из телефонной будки позвонил НД.

— Как? Ты уже вышел на волю? — обрадовался он. — Слушай, позавчера я был с твоим шефом на рыбалке. Он каждого, кого там встречал, просил поплевать на червя! А поймал только старую сандалию. Сперва он сказал, что на удочку попался сом и леска запуталась в корневищах. Мне, как идиоту, пришлось нырять, наглотался ила и воды. Оказалось, что крючок зацепил сандалию доисторической эпохи. Больше я с этим старым чудаком на рыбалку не поеду…

— Теперь послушай ты, — прервал я его. — Твой студент мне не нравится!

— Почему?

— Врет. Говорит, что не поехал делать укол потому, что ему позвонили.

— Ну и что? Ты имеешь в виду, что телефон у медиков был в то время испорчен?

— Именно. А ты откуда знаешь? — Я не мог скрыть удивления.

— Откуда? Ой, Глеб, тебе еще соска нужна… Студенты арендуют комнату в квартире медсестры. Она живет рядом, за стенкой, и у нее тоже есть телефон. В Южном районе, как тебе известно, телефонные кабели временные. И поскольку они часто портятся, студенты заключили с медсестрой соглашение. В телефонном справочнике указано два номера: студенческого общества и медсестры. Когда у них телефон не работает, она оставляет дверь в свою комнату открытой. Тогда тот, кто не может дозвониться по основному номеру, смотрит в справочник и набирает второй… Ясно?

— Понятно. А ты спрашивал, по какому телефону он разговаривал с этим доктором?

— Спрашивал… Позвоню-ка я твоей маме, пусть она введет в твой рацион фасоль. Это полезно для мозга.

Я повесил трубку. Он был скрупулезнее, чем я. Можно было не сомневаться в данных, полученных им в ходе предварительного расследования.

Приближалось время обеда.

— Куда едем? — спросил шофер такси.

Я назвал Горносленскую улицу.

Через минуту с портфелем и пачкой каталогов в руках я ввалился в собственную квартиру.

— Ты свободен или после обеда поедешь на работу? — спросила моя дорогая мамочка, лицо которой так напоминало портрет Уистлера в Лувре.

— Свободен. Но… мне хочется немного прогуляться вдоль Вислы до виллы.

Мы разговаривали так, словно ничего не произошло.

— На письменном столе под стеклом я положила для тебя марку… — сказала мне за обедом мама.

Я не мог утерпеть и, взяв тарелку с десертом, пошел в свою комнату.

— Где ты это купила? Вот уж не ожидал от тебя, мамочка!

Она вырвалась из моих объятий.

— В больнице ты полдня бредил «Колонией Оранжевой реки». И я спросила об этой марке у одного спекулянта возле филателистического магазина. А сегодня он принес мне ее прямо домой. За каких-то пять злотых.

Я немедленно заглянул во французский каталог Ивера. Зелено-голубая «Колония Оранжевой реки» должна стоить не больше десяти-пятнадцати грошей. У меня было прекрасное настроение. Будь я на месте мамы, то заплатил бы и десять злотых. Но мамочке полагается нагоняй. Она не должна пользоваться черным рынком!

— Я ему давала два злотых. Потом два с половиной. Но он объяснил, что с колониями всегда связаны большие расходы. В государственных магазинах колониальных марок нет. Он достал марку в Северном районе Варшавы и потратился на трамвай.

— Наверняка зайцем ехал! — сказал я, сильно сомневаясь в «расходах».

— Ну… в следующий раз ищи себе сам. И не болтай в бреду: «Мама, купи мне «Колонию Оранжевой реки»!»

— Я что-нибудь еще говорил?

— Да. Бредил о «Маврикиях»… Но доктор Кригер рассказал мне: чтобы сфотографировать «Маврикиев» для публикации в каком-то американском журнале, целых два года разыскивали владельцев, так как они скрывались под псевдонимами. Их долго не могли обнаружить.

— Фьюу-у-у! — свистнул я протяжно. Мама ошеломила меня своими познаниями. — Если ты еще что-нибудь узнаешь такое же интересное, надеюсь, расскажешь мне?

Она насмешливо посмотрела на меня.

— Ты этого не знал, всезнайка?

Я прикусил язык. У себя дома не следует показывать свою неосведомленность.

«Интересно, а не станет ли моя мама филателисткой? И будут ли у меня тогда вкусные обеды, будут ли пришиты все пуговицы на рубашках, если — не дай бог! — мама всерьез начнет собирать марки?» — думал я.

Покрутившись немного по комнате, я переодел костюм и вышел на улицу.

Мой драгоценный шеф должен был знать о моем выздоровлении от НД. Но в управлении его не было, он заседал на одном из многочисленных совещаний.

Через четверть часа я был уже возле виллы. Дверь мне открыла служанка. Несмотря на ее близорукость и царящий в прихожей полумрак, представляться мне не пришлось.

— Это сотрудник милиции! — крикнула она хозяйке и направилась в глубь коридора.

— Мне хотелось бы поговорить с вами, — обратился я к вдове. — Ключ от комнаты, где было совершено преступление, у вас?

Обе женщины все еще выглядели подавленными, но уже не в такой степени, как в тот вечер, когда мы решили, не предупредив их, устроить засаду.

— Пожалуйста, — ответила вдова. — Анеля, дай ключ и присмотри за черешней в тазу.

Очевидно, они варили варенье или компот.

Открыв дверь и отодвинув портьеру, я первым вошел в комнату. Она давно не проветривалась.

— Можно открыть? — спросил я, подходя к окну. Вдова кивнула и села в кресло.

— Скажите, того человека, который влез сюда ночью, после того как вы приходили с вашим коллегой, уже поймали? Нашли у него марки? — спросила вдова.

«Она не знает, что в действительности произошло в ту ночь, — объяснил мне по телефону полчаса тому назад НД. — Когда я влез за тобой в комнату и начал сразу же названивать в управление, она, услышав мой голос, проснулась. Хотела поднять тревогу. К счастью, мне удалось успокоить их обеих. Я велел им сидеть на кухне. Поэтому они не видели, как выносили на носилках твое бренное тело…»

— Да… этого человека нашли, — информировал я ее без вся кого энтузиазма. — При нем обнаружили справку из психиатрической больницы, — говорил я, не уклоняясь от истины. — К сожалению, марок у него не нашли. Но есть надежда, что и убийца и грабитель попадут в руки правосудия.

— Ах, значит, это был не он? Значит, расследование еще не закончено и еще…

Мне было невыгодно вдаваться в подробности и я прервал ее.

— В свое время вы обо всем узнаете. А пока я вас прошу помочь нам. Пожалуйста, опишите подробно события, предшествовавшие этой трагической истории.

Вдова опять согласно кивнула. Предложив мне сесть, она начала рассказ:

— За неделю до несчастья, до того, как моему мужу сделали смертельный укол, — она посмотрела на ковер возле шкафа с альбомами, стоящими ровными рядами, — как раз за неделю до этого он пошел к врачу. Врач прописал ему строфантин. Анеля обратилась к медсестре в клинике на площади Коммуны. Первый укол сделала эта медсестра. Но видите ли, медсестры хотят заработать на чьем-то несчастье. К тому же не известно, в какое время такая «графиня» соизволит явиться. Поэтому муж решил связаться по телефону со студенческим обществом. Я уже говорила об этом, когда составляли протокол… Приезжал студент-медик, совсем юноша, среднего роста, брюнет. Мужу он очень нравился. Медсестра просила тридцать злотых за визит. Я заплатила ей двадцать два, так она еще была недовольна.

Я взглянул на шкаф.

«У нее здесь, если верить доктору Кригеру, по крайней мере десятки тысяч, а трясется над каждым грошом. Она из тех, кто тщательно собирает крошки со стола, ссыпает их в банку и прячет в кладовую, на случай если лет через десять кто-нибудь подарит ей курицу».

— В тот день, — продолжала вдова, — мы с Анелей поехали на базар, хотели купить клубнику подешевле. Здесь она стоила пять злотых килограмм, а там можно было купить по четыре шестьдесят… Когда мы вернулись, начинало темнеть. Муж был в этой комнате. Я не заходила к нему, он не любил этого. Уколы переносил тяжело и всегда отдыхал после них. И на этот раз я была уверена, что он отдыхает после укола. Когда кукушка прокуковала восемь раз…

— Почему кукушка? -прервал я ее рассказ.

— У нас на кухне шварцвальдские часы с кукушкой.

— Можно будет потом посмотреть их?

— А разве часы имеют какое-то отношение к убийству?

— Нет. Просто из любопытства. Иногда меня интересуют… часы.

— Значит, в восемь часов, как обычно, я понесла мужу рисовую кашу. Открыла дверь и удивилась, почему он не зажигает света. Решила, что он задремал в кресле…

Вдова вдруг встала и, толкаемая необъяснимой силой, начала воспроизводить передо мной сцену, происшедшую неделю назад. Она подошла к двери, отодвинула портьеру и вышла в прихожую. Через секунду я услышал стук в дверь.

— Кароль! — раздался ее тихий, несмелый голос. — Я принесла тебе кашу…

Дверь беззвучно отворилась, и одновременно отодвинулась портьера. Вдова шла, вытянув перед собой руку, словно несла тарелку. Лицо ее было неподвижно, глаза, как у слепой, ничего не выражали. Подойдя к письменному столу, она показала, что ставит тарелку на стол, и обернулась.

— О-ох! -громко вскрикнула она.

Я вскочил.

— А-а-ах, это вы! — с облегчением вздохнула вдова. — Сидите, сидите. Со мной все в порядке.

Мне стало ясно, что тогда кресло у стола, в котором она часто видела своего мужа, было пусто. Слишком точно и глубоко вошла она в свою роль.

— Тогда кресло было пустое… Я подумала, что мужа нет, и зажгла на столе лампу.

Комнату залил затененный желтым абажуром свет настольной лампы.

— Я думала, может быть, муж вышел из дому и оставил записку. — Ища, она склонилась над столом. — Но записки не было…

Воцарилось молчание.

Понемногу, сантиметр за сантиметром, с опаской вдова поворачивала голову к шкафу. Дверцы шкафа были слегка приоткрыты. Она посмотрела на то место, где, как я помнил по фотографии, лежало тело убитого.

— Да… он лежал здесь и не подавал признаков жизни. — Она опустилась на колени, руки ее бессильно поникли.

Затем, торопливо встав, она сняла телефонную трубку. Быстро, очень быстро набрала двузначный номер Скорой помощи, Я выхватил у нее трубку. Настойчивый голос телефонистки: «Слушаю! Скорая помощь слушает!» на этот раз остался без ответа…

— Мне очень неприятно, что мои вопросы воскресили тяжелые для вас воспоминания. Отдохните, прошу вас.

Я подвел ее к креслу. Она тяжело дышала и держала руку у горла… Прошло несколько минут, прежде чем женщина успокоилась.

— Скажите, вы долго прожили с мужем?

— Тридцать пять лет… Да… Тридцать пять лет. Я вышла замуж в тот год, когда поступила в обращение первая серия польских марок в грошах и злотых. До этого в Польше были пфенниги и марки. Муж не отмечал годовщин свадьбы. Но если важна точная дата, можно проверить по каталогу.

До сих пор я никогда не сталкивался с определением дат жизни по… датам выпуска марок!

— Наше обручение совпало с периодом девальвации. Я тогда работала на почте в Кракове. Там, у своего окошка, я и познакомилась с моим будущим мужем. Он приходил и выбирал марки, отпечатанные с изъяном. Я достала ему несколько «перевертышей»…

Перестав записывать, я поднял голову.

— Вы, очевидно, не знаете, в чем тут дело? — спросила вдова. — Видите ли, в период девальвации марки быстро теряли свою стоимость. Из Варшавы каждые несколько дней присылали новые. У министерства не было времени менять изображения на марках. Поэтому на существовавших марках надпечатывали цифры, указывающие их новую стоимость. Поспешность приводила к большому числу типографских ошибок… Некоторые коллекционеры говорили, что наше супружество — брак по расчету! — слабо улыбнулась она. — Когда у меня на почте не было марок, они ворчали: «Эге, она уже припрятала их для своего жениха». Да… это было истинное увлечение.

— Вы долго работали на почте? — спросил я. — Разве вам так уж необходимо было работать?

— Я работала до сорок девятого года. Было ли необходимо? Гм… Муж велел. Из-за марок. А я его слушалась… Впрочем, это было очень интересно!

— У вашего мужа в последнее время были друзья?

— Нет, не было. А зачем? Последние шесть или семь лет он никаких сделок не совершал. Иногда продавал какую-нибудь незначительную партию. На текущие расходы.

— Вы знали его посредников?

— Нет. Он никогда об этом со мной не говорил. Иногда кто-то бывал у него, но не чаще одного-двух раз в год. Дверь он открывал сам. Это были мужские дела. Менял или продавал. Но продавал неохотно…

— Может быть, сохранилась его переписка?

— Нет. Муж не хранил писем, сразу их уничтожал.

Я запомнил эту деталь.

— Значит, вы говорите, что за последние годы ваш муж ни с кем не поддерживал дружеских отношений? Местные филателисты у него не бывали и он у них тоже? Так?

— Думаю, что… Ведь равного ему не было. Все, что хотел, он уже имел. Коллекция была начата его дедом в 1850 году. Да и никто не разбирался в марках так, как мой муж! Вы ведь плохо разбираетесь в марках, но тот, кто сделал смертельный укол моему мужу, был специалистом. Из того, что у нас было, он выбрал наиболее ценное… Я помогу вам просмотреть альбомы. И очень надеюсь, что с вашей помощью украденные марки вернутся ко мне.

Мне стало ясно, что в альбомах убитого были марки, которые я видел на репродукциях в книге «The Rarest Stamps» в кабинете директора агентства.

Следствие усложнялось, так как я теперь не был уверен, что стало добычей убийцы или убийц, а что спрятала сама вдова. От кого и почему — я еще не знал.

— Ну, на сегодня закончим, а утром я приду к вам, — сказал я, закрывая на всякий случай окно. -Я подумаю о нашем разговоре.

ГЛАВА 6

Мне надо было познакомиться с описью НД, которую ему помог составить доктор Кригер. После ужина я уселся за письменный стол и разложил перед собой каталоги. Как справедливо заметил доктор, не все марки, пропавшие из альбомов, были записаны точно: доктор диктовал по памяти. Характеристику украденных марок, без всяких сомнений, я мог определить с помощью каталогов.

Так, например, НД под диктовку доктора записал: «Батон-Руж» № 1, зеленая, четырехцентовка»; проверяя по французскому каталогу Ивера, я установил, что речь шла о марке номиналом два цента, четырехцентовых в этой серии вообще не было. В каталоге марка под № 1 того же цвета числилась как двухцентовая. Чистый экземпляр марки оценивался в миллион франков, гашеный — в четыреста тысяч франков [4]. Марка, о которой идет речь, была выпущена в 1861 году в городе Батон-Руж (США, штат Луизиана). В американском каталоге Скотта она значилась под № 11х1 и указывалась ее цена: две с половиной тысячи долларов за чистый экземпляр и тысяча сто долларов — за гашеный.

Марка из Миллбери, штат Массачусетс, с портретом Вашингтона в овальной рамке, с надписью «Post Office. Paid 5 cts», серо-голубого цвета, выпуска 1846 года также числилась пропавшей. По Иверу, чистый экземпляр этой марки стоил четыре миллиона франков, а гашеный — миллион семьсот тысяч.

В каталоге Скотта эта марка оценивалась: десять тысяч и четыре тысячи долларов за чистую и гашеную соответственно…

Конечно, не все украденные марки относились к числу редких, описанных в «The Rarest Stamps». Их цена по каталогу не всегда достигала или превышала миллион франков. Встречались и менее ценные экземпляры.

Примерная сумма потерь, насколько мне удалось прикинуть по каталогам, превышала 15 миллионов франков по Иверу, или почти 300 тысяч долларов по Скотту, — это около 80 тысяч фунтов стерлингов по английскому каталогу Стенли Гиббонса.

Я понимал, что цены марок, указанные в каталогах, не являются их рыночной стоимостью в франках, долларах или английских фунтах. В каталоге Михеля, отпечатанном в Мюнхене, по некоторым маркам стояли цены для любителя — Liebhaberpreis. Любитель мог с одинаковым успехом заплатить за марку как 5, так и 30 миллионов франков; как 100, так и 600 тысяч долларов; как 20, так и 40 тысяч английских фунтов, в зависимости от условий, при которых редкие марки предлагались, от того, какой покупатель подвернется, а также от того, дойдет ли марка до покупателя-коллекционера прямым путем или через посредников.

Я обдумывал различные варианты. Ведь может быть и так, что убийца, не найдя в стране достаточно обеспеченных филателистов, постарается переслать украденные ценности за границу. Их можно пересылать в письмах…

«Но рискнет ли посылать марки по почте человек, ставший обладателем такого богатства? Слишком много писем пропадает в пути или доходит до адресата поврежденными. Человек, который для того, чтобы завладеть столь редкими экземплярами, пошел на убийство, рисковать не будет, — думал я. — Он наверняка предусмотрит все нежелательные случайности и постарается застраховать себя со всех сторон, чтобы сохранить свою добычу».

Едва мне пришла в голову мысль, что убийца, скорее всего, постарается выбраться за границу и лично вести сделки по продаже, зазвонил телефон.

— Не спишь, Глеб? — спросил НД сонным голосом.

— Нет еще. А что? Тебя озарила какая-нибудь идея?

— Да. Я должен сообщить ее тебе сейчас, а то до утра она выветрится из головы. Понимаешь, это преступление нельзя рассматривать в отрыве от международной ситуации в филателии. Наша страна не относится к числу слишком богатых. У нас мало кто может себе позволить коллекционирование ради коллекционирования. Большинство наших коллекционеров, как утверждает Олесь Кригер, переживают финансовые затруднения. Следовательно, преступник попытается сбыть приобретенное не у нас в стране…

— Сам знаю. Не морочь мне голову. Уже поздно!

— Глеб… Я только хочу, чтобы ты шел по правильному пути. У меня стопка филателистических журналов, которые я как раз просматриваю. Вот, например, некая фирма, Пятая авеню, 489, Нью-Йорк, объявляет…

Он замолчал на мгновение. Слышно было, как шелестят страницы, затем продолжал:

— Послушай, нью-йоркский «Stamps» в восьмом номере пишет «We like to fly». «Мы любим летать». Дальше: «Мы действительно охотно путешествуем самолетами, когда есть что-то достойное нашего внимания, чтобы осмотреть, немедленно приобрести, заплатить наличными или договориться о продаже с аукциона. Предлагаем самые высокие цены. Стоит только дать знать по телефону: Мюррей 2-0980, и мы вылетаем».

— Преувеличиваешь! — ответил я, досадуя, что он затягивает разговор. — Значит, ты звонишь, а он немедленно заправляет самолет горючим?

— Никто тебе не сказал, что именно он заправляет и что самолет вылетает прямо в Варшаву. На свете существуют различные дочерние филателистические фирмы. В Европе есть Берлин, Мюнхен, Франкфурт-на-Майне…

— Есть еще города Баня Лука и Фиуме. И эти города запечатлены на марках! — перебил я его.

— Фиуме? — оскорбился НД. — А то, что продажная цена коллекции Гаспари в Лондоне, согласно «Philatelic Magazine», составила 2 миллиона 610 тысяч фунтов, или около 7 миллионов долларов, то есть больше стоимости любого произведения мирового искусства, — это, по-твоему, тоже Фиуме? А то, что в Соединенных Штатах Америки существуют фирмы, изготовляющие мебель только для филателистов, или что в Западной Германии выпускаются пишущие машинки со шрифтом, включающим филателистические символы, — это тоже, по-твоему, Фиуме?… Знать тебя не желаю, Глеб! Ты ведешь себя, как троглодит! — вспылил он — Если ты занялся расследованием этого убийства, то тебе нельзя не знать подобных вещей!

— Ты так считаешь?… Ладно. Если мне твое «открытие» понравится, я его обдумаю. Давай спать! — сказал я и спокойно положил трубку.

Убитый коллекционер, конечно, знал, что происходит в филателии на Западе. Он был, как я понял из рассказа вдовы, истинный коллекционер: охотнее менял, чем продавал.

Не исключено, что он, солидный филателист, кое-что доставал на Западе для своей коллекции, ну и что-то отдавал взамен.

Правда, строить какие бы то ни было гипотезы было еще рано. Нужно было просто анализировать факты.

А их не так уж и много: убийство, пропажа «Десяти краковских крон» — самой дорогой и редкой польской марки; помимо «Десяти крон», была украдена коллекция «За лот», затем на следующий день (когда я получил по голове) пропали классические марки на 15 миллионов франков, описанные в «The Rarest Stamps».

Некоторые моменты заставляют задуматься.

Ведь в первый день убийца выкрал лишь польские марки: более тысячи экземпляров марок «За лот» и «Десять краковских крон». Большинство экземпляров «Краковских крон», как проинформировал нас доктор Кригер, уже давно уплыло за границу перед войной и во время войны. За границей о них чаще говорят, чем в Польше, и там их легче достать, чем у нас…

В то же время иностранные марки-классики определенно представляют за границей гораздо большую ценность, чем в Польше. Судя по каталогу Скотта, нужно десять «Краковских крон», чтобы получить «Женеву» № 12 А 7, которая исчезла из коллекции на следующий день после убийства.

Если бы убийца был иностранцем, ход его мыслей был бы примерно таким: «Сначала «Женева», а потом «Десять краковских крон». Сначала он подумал бы о марках кантонов Швейцарии, а потом уж о польских марках, сбыть которые на Западе труднее. Значит, будь это иностранец, последовательность краж была бы иной.

Напрашивался вывод: убийство совершил не иностранец. Принимая во внимание ценность украденных экземпляров, следовало предположить, что убийца постарается выехать за рубеж. Таким образом, ключ к решению загадки — в стране.

Было около двух часов ночи. Поскольку я пришел к кое-каким выводам, определившим направление моей деятельности, я стал думать о… собственной коллекции. Ее основу я заложил двумя сомнительной ценности марками из серии «Колумб». «Симпатичный» мошенник выманил у меня два чудесных экземпляра «За лот». Обвел меня вокруг пальца.

«Не везет мне с филателией! Не везет с самого начала!» — вспомнил я происшедшее со мной на вилле.

Следуя программе-минимум, я должен был продолжить разговор с вдовой, которая, как я был уверен, не все еще рассказала.

На следующий день, доложив в управлении о своем выходе из больницы и переговорив с моим дорогим шефом, я сразу же направился на место преступления.

Наш агент-наблюдатель якобы чинил уличные фонари, находившиеся недалеко от виллы. Он издали махнул мне рукой. Взглянув на его физиономию, я понял, что на вилле ничего интересного не случилось.

Почти у самой калитки я столкнулся с почтальоном, которого немного знал.

— Я получил квартиру в этом районе, — ответил почтальон на мой вопрос о причине его исчезновения с Горносленской.

Завязалась короткая дружеская беседа.

— Закурим?

— Закурим… А вы, капитан, почему здесь? Каких-нибудь бандитов ищете? — спросил почтальон.

— И да и нет… Скажите-ка мне лучше, что вы знаете об убитом? — кивнул я в сторону виллы.

— Что? Был страшным скрягой. Ну, конечно, жаль человека. Сколько мне приходилось таскать ему каждый день книг, разных газет и журналов!… Он получал корреспонденцию со всего мира.

— А после убийства?

— За последнюю неделю? Два заказных письма из Америки. Я запомнил это потому, что расписалась за них вдова, а мне за это нагоняй дали. Эх, капитан, если б я знал, что вы интересуетесь этим убийством, я бы повнимательнее присматривался ко всему, что с ним связано.

На всякий случай я попросил почтальона, если он что-нибудь заметит, срочно сообщить об этом в районный комиссариат.

Я вошел в виллу.

Несколько минут спустя я уже разговаривал с вдовой и поинтересовался, не получала ли она после смерти мужа корреспонденцию; она ответила, что получила брошюры, газеты и журналы.

— А писем не было? Из-за границы? — уточнил я свой вопрос.

— В последние годы муж резко сократил переписку. Письма получал редко — одно-два в год. Вчера я вам уже говорила об этом…

Не верить почтальону у меня оснований не было.

И вдруг я подумал: а не позвонить ли полковнику и не попросить ли у него разрешения на обыск квартиры? Но… этого позволить себе я не мог. Мои познания в области филателии были слишком ничтожны.

Ведь если вдова сама замешана в убийстве мужа (чего только на свете не бывает?!), то я только спугну ее и восстановлю против себя. А мне нужно не только найти убийцу, но и разыскать марки.

Я расспрашивал ее об альбомах, о коллекции марок. В комнате было много стеллажей с книгами, целая библиотека. На мой вопрос о книгах, заданный без всякой цели, вдова ответила:

— Это не художественная литература. У мужа не было любимых писателей. Это все старые каталоги, периодические издания, монографии и ценники со всего мира. Они ему нужны были для коллекционирования и систематизации марок разных стран. А в письменном столе лежат кварцевая лампа и разные приборы для определения подлинности марок.

Мы начали один за другим просматривать альбомы. Я хотел составить точную опись украденных марок. Предварительная опись, сделанная НД с доктором Кригером, была неполной.

Мне пришлось записывать то, что со знанием дела диктовала вдова, и я выступал лишь в роли… секретаря.

Через несколько часов выяснилось, что убийца выкрал из шестидесяти восьми больших альбомов 417 марок стоимостью более 40 миллионов франков по Иверу, то есть на 600 тысяч долларов, согласно каталогу Скотта. Это было значительно больше, чем я подсчитал дома.

Затем я занялся описанием коллекции «За лот». Вдова называла эту коллекцию в соответствии с номенклатурой всех каталогов «Польшей № 1». Это была коллекция, составленная по номерам штемпелей гашения, которыми пользовались почтовые отделения всей страны в период обращения этих марок. Номеров штемпелей было более трехсот. Каждое почтовое отделение имело свой номер. В тот период на штемпелях не ставили названия местности, где находилось почтовое отделение.

— Эта коллекция была наиболее полной. В нее входили даже две разрезанные марки «За лот». А их осталось не больше пяти или шести штук во всем мире. Господин Рахманов — коллекционер мирового масштаба из Нью-Йорка — имеет только сто восемьдесят семь номеров штемпелей гашения. Немногим больше в коллекции Стечинского из Чикаго и Бояновича в Англии. Они переписывались с мужем.

Момент был удобный для того, чтобы поймать на слове вдову, уличить ее во лжи.

— Ваш супруг действительно не хранил никаких писем? Даже из Нью-Йорка, о которых вы только что упомянули?

— Нет. Никаких… Он лишь вырезал марки и складывал их отдельно. Вон там, на письменном столе, стоит шкатулка с марками. А письма сжигались в тот же день на кухне. Мой муж был педантом. Он говорил, что в доме и так слишком много хлама!

Я взял из шкатулки горсть марок и рассмотрел их.

«Она говорит, что письма он получал редко, одно-два в год. Откуда же марки со штемпелями: «Haifa. 10.V.1959», «Treuen. 16.V.59», «Huskvarna. 3.V.59», «Redcar. 1.V.59», «San Francisco. 11.30. a. m. May 7, 1959 Calif», «Steyer. 14.V.59», «Hamburg, 1.13.V.59», «Anna III. May 3. 2 p. m. 1959»?»

— А эти марки откуда? Их вашему мужу кто-нибудь подарил?

— Нет-нет, — ответила вдова и вдруг побледнела.

Она сообразила, что я рассмотрел штемпели на марках и понял, что ее муж получал письма часто и даты на штемпелях совсем свежие.

— Итак… скажите мне, пожалуйста, почему вы солгали?

Она побледнела и опустила глаза.

— Когда солгала?

— Когда я спросил о письмах. Ведь это можно легко проверить. На марках я видел даты. Расскажите мне всю правду.

Вдова опустила голову.

— Хорошо, я скажу вам правду. Поверьте мне, мы не продали за границу ни одной марки. Если он что-то обменивал, то лишь на марки большей стоимости. Я хорошо знала мужа и ни на миг не могу допустить, чтобы кто-то когда-нибудь обманул его или провел… Существуют правила, ограничивающие обмен с заграницей. Вы, не имея понятия о марках, можете подумать, просматривая письма, что здесь проводились бог знает какие сделки. Язык, на котором пишут филателисты, может показаться шифром, скрывающим биржевые тайны. Поэтому на днях я все письма уничтожила. А пепел еще в печке, если хотите, можете посмотреть.

— И уничтожили следы, по которым я, быть может, установил бы имя убийцы! Вы боялись, — кивнул я на шкаф, — что финансовые органы наложат запрет, как только будет установлено, что коллекцию ваш муж собирал не совсем легальным путем, заключая подозрительные сделки? Какие марки из альбомов вы взяли?

— Не понимаю, о чем вы говорите?!

— Я говорю о марках, которые вы спрятали, поскольку опасались коллизий с финансовыми органами. Очевидно, самые ценные?

Вдова молчала. Я взял с письменного стола опись, составленную с ее помощью, и карандаш.

— Будьте добры, вычеркните из списка то, что не было украдено!

Она положила каталог на колени и, взяв опись, начала вычеркивать.

— Я могу встать? — спросила вдова, протягивая мне исправленную опись.

Я посмотрел: число пропавших марок уменьшилось до трехсот двенадцати.

— Можете. Прошу извинить!

— Я… ничего не понимаю. Почему вы извиняетесь?

Она еще не пришла в себя после раскрытия ее обмана.

Я задал ей второй вопрос:

— Скажите прямо, подготавливал ли ваш муж в последнее время какую-нибудь сделку по обмену, а если да, то с кем и кто в Варшаве мог об этом знать?

Вдова поднялась с кресла:

— Ну… да, муж хотел обменяться с немцем, и об этом знал еще один человек. Однажды, года два тому назад, этот человек приходил, чтобы посмотреть старые саксонские марки, предназначенные для обмена. А тот, немец из Эрфурта…

— Откуда? Я не расслышал.

— Из Эрфурта, — продолжала вдова. — Он хотел взамен дать «Десять краковских крон» на бланке почтового перевода с гарантией Микштейна, Рахманова, Рихтера и метрикой продажи от 1921 года. Лица, которые я назвала, — самые известные специалисты по польским маркам, их имена упоминаются в международных каталогах… Человек, который приходил к нам, был доверенным лицом нынешнего владельца той, второй «Десятикроновой». Мужу страшно хотелось заполучить ее в свою коллекцию. Переговоры тянулись бесконечно долго. И кажется, обмен вот-вот должен был состояться.

— Почему вы не рассказали об этом раньше?

— Во-первых, ни о каком обмене никто меня не спрашивал. Во-вторых, я не знаю, имеет ли это какое-либо отношение к убийству мужа, а кроме того…

Я докончил фразу за нее:

— Кроме того, вы боялись, что раскрытие подготовки к сделке послужит для финансовых органов поводом для каких-либо зацепок?

— Да.

— Теперь я прошу вас, расскажите все, что вы знаете о человеке, который появился в вашем доме два года назад как посредник в обмене саксонских марок на «Десять крон», которая якобы находится в Эрфурте…

Мои труды, затраченные на ознакомление с тайнами и механизмом коллекционирования марок, начали давать первые плоды.

ГЛАВА 7

Возвращаясь в этот день из Западного района, я размышлял над показаниями вдовы, они имели существенное значение для дальнейшего следствия. В приметах человека, которого она мне описала, не было ничего характерного. Правда, мужчина, о котором шла речь, являлся филателистом, но я еще не умел различать «особые приметы» этих людей…

«Лет пятидесяти, среднего роста, круглолицый. Одет довольно хорошо, воспитан, — рассказывала вдова. — Говорит громко, но не спеша. Спокоен, не выражал чрезмерного восторга при виде уникальных марок, которые ему показывал муж».

Эти скупые сведения напоминали описание человека, которого студент-медик встретил на лестнице виллы за несколько дней до убийства. Вдова ничего не знала об этом визите, но не исключала, что тот человек приходил, когда ее не было дома, а муж не всегда рассказывал ей о своих деловых контактах.

Видела она этого посредника только раз, да и то мельком, когда он шел по коридору в кабинет мужа. Но это было давно.

Еще она слышала обрывки их спора, но сейчас, спустя столько времени, подробности припомнить не может. Спор шел о первой норвежской марке.

«Однажды муж сказал, что этот человек его обманул. Связано это было с первой маркой Норвегии. Я утешала его, говорила, что, конечно, очень жаль, но потеря невелика. Ведь у той «Норвегии» с правой стороны был прокол, хотя он и замазан, но все-таки немного заметен. Я даже шутила, что эта марка из коллекции маркиза Феррари. Феррари, один из величайших коллекционеров, в первые годы коллекционирования прокалывал марки иголкой и нанизывал их на нитку… Муж требовал, вероятно, чтобы тот человек заплатил за «Норвегию» или дал взамен марку такой же стоимости. А тот говорил, что марка с изъяном и он ее вскоре вернет, но так и не вернул. Наверно, одурачил кого-нибудь с этой маркой…»

Для меня, однако, самым важным было то, что человек этот (будем в дальнейшем называть его Посол) действовал от имени какого-то коллекционера из Эрфурта и по его поручению осматривал старые саксонские марки…

Размышляя над этим, я пришел к выводу, что если не он убийца, то все равно дальнейшее расследование должно быть с ним связано: он видел марку «Десять краковских крон», о существовании которой почти никто не знал!

«Муж показывал этому человеку нашу «Десять крон», желая убедить в том, что у него одна есть и ему не так уж нужна вторая, из Эрфурта», — рассказывала вдова.

Все мои наводящие и даже довольно придирчивые вопросы больше ни к чему не привели.

Старые саксонские марки из коллекций убитого, конечно, исчезли, были украдены. Вдова клялась, что она этих марок не брала и не прятала.

«Так или иначе, — решил я, шагая к центру города, — следующий, наиболее целесообразный этап следствия проходит… через Эрфурт!»

По дороге домой я заглянул на Главный почтамт, еще открытый в столь поздний час.

Полистал телефонные справочники ГДР, лежащие у окошек, где принимают заказы на междугородные телефонные разговоры. Отыскал то, что мне было нужно, записал адреса.

— Твой старикан звонил, — приветствовала меня мама, когда я вернулся домой, — ему хочется знать, как твои дела.

— Я был на вилле.

— Нет. Его интересуют твои успехи.

— Гм… пока топчусь на месте, — буркнул я, поднимая телефонную трубку.

Когда я заговорил с полковником, мама деликатно прикрыла за собой дверь…

— На всякий случай я затребую для тебя визу в ГДР, — сказал шеф, выслушав мой доклад. — Твой загранпаспорт, если не ошибаюсь, еще действителен? В понедельник будет виза. Путешествия расширяют кругозор, и подобная поездка никак тебе не повредит. Эрфурт, должен заметить, красивый город, — гудел в телефонную трубку полковник.

— В Эрфурте, — сказал я, -как явствует из телефонного справочника, есть четыре филателистических магазина. Один государственный, и, если там та же оперативность, что и у нас, они могут ничего не знать. Остальные три — частные. Думаю, через них нетрудно будет найти обладателя «Десяти краковских крон». Конечно, только от его доброй воли зависит, захочет ли он назвать человека, с которым вел переговоры в Варшаве, назвать того, кому он писал и кто по его поручению ходил к убитому коллекционеру, чтобы осмотреть старые марки Саксонии.

— Ясно. В Варшаве тратить время на поиски бесполезно. Дашь оттуда телеграмму, а мы здесь, на месте, возьмем кого нужно, — закончил дискуссию мой поистине бесценный шеф.

Поиски Посла в Клубе филателистов, где я еще никого не знаю, или с помощью Филателистического агентства были заранее обречены на неудачу. Во-первых, не было точного описания внешности Посла. Предпринимать какие-либо шаги в Варшаве при таком положении дел было рискованно: можно спугнуть убийцу. Этого я опасался. А заход с другой стороны, из Эрфурта, сулил немалую надежду, для преступника это было бы совершенно неожиданным.

Я умылся и сел за стол.

— Ты не будешь сердиться? — спросила мама, ставя передо мной молоко и тарелку с молодым картофелем.

— Ты что-нибудь опять натворила, мама?

— Я? Да ничего особенного. Оказалась случайно в Старом Мясте и зашла к этой симпатичной блондинке…

— К какой блондинке?

— Ну, в филателистическом магазине. Ты ведешь дело о марках и не мог сообразить! — заметила мама.

Я отставил тарелку.

— Ага! Наверняка ты что-то купила. Без этого, конечно, не обошлось. Это, наверно, и есть твоя тайна?

— Ты угадал. Я купила два кляссера. Один тебе и другой себе… — Мама ждала моей реакции.

— Ха!… А я было подумал, что-то случилось!

Смущение моей дорогой мамочки привело меня в хорошее настроение.

— Завтра, если не ошибаюсь, воскресенье. И так как у нас теперь есть кляссеры, не мешало бы нам выбраться в Клуб филателистов.

— Знаешь, я решила собирать… марки с цветами, — поделилась со мной мама. — Ведь цветы — мое давнее увлечение, я все время по ним тоскую.

Мама когда-то работала в городском саду.

— Если ты считаешь, что это подходящее занятие для матери офицера Главного управления милиции, то я не возражаю.

Я считал, что наш совместный выход в Клуб никоим образом не нарушит моих планов. «Купишь не купишь, а прицениться можно», — говорит старая присказка.

В воскресенье в десять часов утра мы с мамой переступили порог Клуба филателистов. Несмотря на воскресный день и прекрасную солнечную погоду, которая манит людей за город, в зале клуба, полном табачного дыма, было многолюдно и шумно.

«Научно-исследовательская комиссия» — гласила огромная вывеска над большим столом, где двое филателистов изучали сквозь лупу предмет обмена. Один из них — профессор университета, другой — известный физиолог.

«Комиссионная продажа» — гласила вывеска над двумя другими столами… Рядом со школьником и маленькой девочкой копался в тетрадях с марками министр. Встретил я там недавно вышедшего на волю рецидивиста, который меня не узнал или делал вид, что не узнает. Вертелись в толпе несколько знакомых врачей и адвокатов. В глубине зала толпились офицеры, студенты, железнодорожники, государственные служащие. Естественно, среди них не мог не быть и майор Ковальский.

В этот момент кто-то очень похожий на Ковальского преградил нам путь.

— Ба! Кого я вижу? — воскликнул он. — Ты что, Глеб, собираешься покупать, менять или продавать? Что тебя вообще интересует?

Он совершенно не имел ничего общего с тем майором Ковальским, которого я ежедневно встречал в своем управлении. Передо мной стоял возбужденный, сияющий человек. Я даже засомневался, он ли это, но, когда он решительно потребовал показать кляссер, сомнения мои рассеялись.

«Ну да! И вытянешь у меня, что тебе нужно», — подумал я.

Я посмотрел на маму, она не была знакома с Ковальским и скромно стояла в стороне, словно совершенно посторонний человек.

— Простите! Меня интересуют марки с цветами, — обратилась она к Ковальскому. — Не знаете ли вы, где и у кого можно приобрести серию цветов? Вы производите впечатление опытного человека.

«Пусть, мамочка, он спросит тебя о твоей коллекции. Ведь в твоем кляссере всего три марки с цветами», — подумал я и прикусил язык, чтобы не сказать лишнее.

— А-а-а, цветы — это очень приятная тема. Чрезвычайно приятная! — подхватил неожиданно Ковальский. — Давайте пройдем прямо к председателю, — предложил он. — Ну, пошли! — дернул он меня за рукав. Чтобы пробиться сквозь толпу к стоявшему в отдалении столику, пришлось как следует поработать локтями и без конца извиняться.

И все же я затерялся в толпе. Когда я их догнал, они уже были у стола, над которым висела табличка «Правление», и приветливо раскланялись с председателем клуба, а тот уже в свою очередь представлял маму секретарю клуба.

Пока мама усаживалась на предложенный ей стул, произошло что-то для меня непонятное: Ковальский, который буквально вырывал у меня из рук альбом, вдруг выпустил его и рысью помчался в глубь зала.

— Вы не удивляйтесь, — объяснил маме секретарь клуба, — он увидел человека, у которого есть «Сан-Марино». А тот редко сюда заходит.

Итак, оказывается, майор Ковальский здесь свой человек… Мама с помощью председателя заполняла документы, необходимые для вступления в члены клуба. В данной ситуации мне говорить о вступлении в члены клуба было некстати, так как я должен был бы указать свое служебное положение.

— Вы тоже будете?… — спросил секретарь.

— Нет, я только хочу попросить у вас совета, — ответил я, поспешно протянув ему свой кляссер.

Секретарь внимательно перелистывал страницы моего казенного кляссера. Останавливался, рассматривал сквозь лупу, подносил к свету наиболее интересные экземпляры марок. Он совсем не походил на акулу. Это был коллекционер, охотно оказывающий помощь начинающим.

— Это у вас для обмена?

— Да!

— Гм… — Подумав немного, он хлопнул себя ладонью по лбу. — Я сейчас разыщу одного коллекционера. С классическими марками следует быть особенно осторожным!

О, это мне уже было хорошо известно!…

Мама продолжала переговоры с председателем о покупке серии марок с цветами. За нее, судя по выражению ее лица, можно было не волноваться. Секретарь отправился на поиски. Оставшись один, я мог спокойно рассмотреть окружающих.

В дымном зале стоял невероятный гул. В таких условиях следовало отказаться от попытки разыскать хотя бы один более или менее ценный экземпляр марки, украденной на вилле, так как едва ли такие марки могут появиться тут в продаже. Здесь обменивались недорогие экземпляры. Клуб — неподходящее место для коллекции «За лот» и тем более для марки «Десять краковских крон».

Я заметил доктора Кригера, пробиравшегося сквозь толпу. «Рассказать ему о той нелепой сделке на площади у филателистического магазина или нет?» Рассказывать об этом у меня не было ни малейшего желания. «Уж лучше потерять две марки «За лот», нежели прослыть растяпой!»

Доктор неожиданно вынырнул с противоположной стороны и, как бы продолжая прерванный разговор, сказал:

— …видишь, я все же достал эту негашенную двухдолларовую марку! Она в прекрасном состоянии, и заплатил за нее недорого!

Он сунул мне под нос конверт с листочком красной бумаги. На марке были два медальона с изображениями Изабеллы Испанской и Христофора Колумба… Меня это нисколько не поразило. Серия уже была мне знакома по кондитерской в Старом Мясте. Две марки этой же серии как раз и явились предметом моего «обмена».

Не встретив с моей стороны никакой реакции, доктор вдруг как бы очнулся, смутился и сказал:

— Черт возьми! А ведь я от радости принял вас совсем за другого! — Затем, понизив голос, спросил: — Кстати, есть ли какие новости на вилле?

— Пока ничего нового, доктор.

— Не думаю, чтобы вы здесь что-нибудь нашли. Такие марки здесь не ходят. Мой «Колумб» был исключением. Но знакомство с клубом может оказаться для вас весьма полезным.

Доктор исчез так же внезапно, как и появился.

Тем временем вернулся секретарь клуба,

— Тысяча извинений! Мне как раз попался карт-максимум «Мирный» с тремя штемпелями! Понимаете? А человека, которого могут заинтересовать ваши марки-классики, к сожалению, сегодня нет.

У секретаря был такой отрешенный вид, словно там, где он искал для меня партнера, ему сделали инъекцию морфия.

— Присмотри за моими классиками, а я сбегаю за «Мирным», — бросил секретарь на ходу председателю.

Отходя от стола, где сидела мама, я грустно покачал головой. Ведь была у меня надежда, что в этом бедлама найдется кто-то разумный! Но этого нельзя было сказать ни о Ковальском, ни о докторе, ни о по-молодому разрумянившейся маме, ни даже о секретаре клуба, который забыл о своем престиже, как только увидел конверт с полюса, к тому же с тремя штемпелями!

— Как дела?! — неожиданно прозвучал сбоку знакомый голос.

Сквозь толпу ко мне тараном пробивался поручик Емёла, нагруженный кляссерами и каталогами — а ведь тогда, в управлении, у него для меня вообще не оказалось марок! — с увеличительным стеклом и длинным пинцетом, прицепленными на шнурках к пиджаку; внешне он напоминал ученого-ботаника, вышедшего в поле.

— Ковальский здесь. Ты его уже видел?

— Видел… А что?

— Он не выманил у тебя самые лучшие экземпляры? А ну покажи-ка, что у тебя есть? — Емёла отвел меня к случайно оказавшемуся свободным столику.

Пришлось ему показать, но не то, что видел секретарь клуба, а небольшой кляссер, купленный мамой, с небрежно всунутой туда серией треугольных марок с отечественными грибами.

— У тебя, кроме мухоморов, действительно ни одной порядочной марки нет?

— Нет, — ответил я тоном, не располагающим к дальнейшему разговору.

Емёла отвернулся. Я перестал для него существовать. Не обращая внимания на его молчание и скрыв обиду, я спросил:

— Скажи, Емёла, здесь могут быть в обороте такие марки, как «Десять краковских крон» или «За лот»?

Он окинул меня таким презрительным взглядом, как будто хотел сказать: «Ты что, неграмотный, что ли?»

— Таких марок… э-э… здесь не бывает, — поморщился он.

Прощание наше было без печали.

«Нет. Здесь такие сделки, объектом которых являются: «Десять крон», «За лот» и старые «Саксонии», не совершаются. Ими торгуют наверняка за пределами этого клубного зала. Но… я ведь могу пустить слух, что у меня вроде бы есть кое-что из редких марок и я настолько богат, что подобные вещи мне можно предлагать.

Кто знает, чем закончится моя экспедиция за золотым руном в ГДР и разузнаю ли я что-нибудь в Эрфурте… Поэтому отказываться от клуба ни в коем случае не следует!»

Я подошел к столику, за которым беседовали двое мужчин, прерывая разговор всякий раз, когда к столику приближался кто-нибудь посторонний. Одним из собеседников был мой первый контрагент из кондитерской. Он меня еще не заметил.

— Прошу прощения… мне сказали, что у кого-то из вас есть старая «Тоскана»? — придумал я предлог для разговора.

Собеседники переглянулись, затем окинули меня оценивающим взглядом.

— С «Тосканой» сложно. А вас не интересуют другие классики?… — Один из них пододвинул мне стул. — Мы где-то встречались…

— Возможно… Кажется, именно вам я обязан своими «Колумбами»?

— «Колумбами»? -С минуту этот интеллигентный на вид человек, казалось, вспоминал. — Нет, насколько я помню, ничего подобного у меня не бывало.

Пока он забавлял меня своим сосредоточенным видом, его коллега после непродолжительного раздумья решил уйти: «Если хочет, пусть сам рискует».

— Вы хотите купить за наличные или, может… Видите ли, продать всегда легко. Я, если уж продаю марку высокой стоимости, то лишь в случае, если наклевывается что-нибудь исключительное. Предпочитаю обмен. Может быть, вы предложите что-нибудь? — спросил он, увидев мой кляссер.

Для того чтобы войти в контакт, я попробовал предложить ему пару первых «Сардиний».

— Так. Это уже что-то подходящее. А что вы хотите взамен?

Через несколько минут мои марки перешли из рук в руки в обмен на три серии «Гвинеи» сомнительной стоимости!

Заметив, что меня легко надуть, он хотел выманить старую «Турн-и-Таксис», но сдержался, услышав, что я эту марку достал недавно и еще не решил, буду ли ее менять.

— Дома у меня еще кое-что есть. И в следующий раз я охотно с вами, как с настоящим коллекционером, обменяюсь!

— Скажите, пожалуйста, что вас интересует, кроме «Колоний»?

— Я охотно приобрел бы идентичные и безупречные классические марки из тех, которые в Германии входят в категорию «Kabinetstuck» (в такой степени я уже подковался). Разумеется, старые «Италия», «Германия», «Франция», «Британская империя» и первые «Швейцарские кантоны»… — заливался я как по нотам.

— Гм… Это действительно марки высшей стоимости, — заметил он. — Но что вы ищете конкретно?

«Не хочет ли он что-то продать мне?…»

Я равнодушно назвал несколько марок, подобных или точно таких, какие выкрали у убитого коллекционера.

— Повторите, пожалуйста.

Достав ручку, он под мою диктовку записал номера марок согласно каталогу. Если бы ему что-то было известно об этих марках, это не ускользнуло бы от моего внимания.

— Я не могу немедленно дать вам ответ, но я узнаю у своих знакомых. Наклевывается одна коллекция после умершего несколько лет назад филателиста… Моя фамилия Трахт, доктор Марцелий Трахт. Можно узнать номер вашего телефона?

Это мне, между прочим, и нужно было.

Я назвал номер, по которому звонили те, с кем я хотел связаться. Если кто позвонит, ему ответят, что меня «нет дома», назовут время, когда я буду, или попросят оставить номер своего телефона.

— Возможно, я вам на днях позвоню, — пообещал Трахт.

На этом разговор и вторая в моей филателистической практике сделка по обмену были закончены. Нужды продолжать рекламировать себя не было.

Через некоторое время мы с мамой вышли из клуба.

Вечером мне позвонил НД.

— У меня есть для тебя новости, — не без ехидства начал он. — Нагуливаешь сало в домашних шлепанцах, а? Преуспеваешь? Послушай-ка, Шерлок Холмс! Есть фотокопия почтовой открытки, которая пришла с утренней почтой на имя убитого. Твой знакомый почтальон передал ее в районный комиссариат, но у них не было твоего телефона… Пишет какой-то тип из Эрфурта. Читаю: «Дорогой коллега! Я очень удивлен длительным отсутствием известий от вас, а также от моего доверенного корреспондента. Буду весьма признателен, если вы уведомите меня, не случилось ли что с вами…» Подпись неразборчива, какая-то закорючка, и нет обратного адреса. Открытка будет вручена вдове завтра утром.

— Ну и что из этого? — из упрямства попробовал я принизить значение столь важного сообщения.

— Из твоих слов видно, что тебе делать нечего, из тебя так и прет мещанство и в будни и в праздники. После получения открытки я говорил с твоим шефом. И в самом деле, тебе нет смысла ждать чего-то здесь. Коллекционер из Эрфурта, сам того не подозревая, знает фамилию и адрес убийцы, или, как ты его называешь, Посла. Поговоришь с коллекционером и дашь своему начальнику телеграмму: кто он и где проживает. Ты вернуться не успеешь, как убийца будет за решеткой. А здесь, в Варшаве, мы можем искать его годами. Тем временем различные «Маврикии», «Гвианы» и прочие похищенные марки могут навсегда улетучиться. Время работает против нас, Глеб…

Кроме сообщения об открытке, в его болтовне не было ничего существенного. Не дослушав фразы, я положил трубку…

Сам я пришел к подобным же выводам, и меня поддержал мой драгоценный шеф. Чего теперь НД меня подгоняет?

Мама была у себя. Я прикрыл дверь своей комнаты и на всякий случай позвонил вдове. Воскресенье на вилле прошло спокойно. Вдова поблагодарила меня за заботу.

— Вы действительно не знаете ни фамилии, ни адреса коллекционера из Эрфурта? — спросил я ее.

Как и прежде, она не могла вспомнить. Писем не читала, так как они приходили на имя мужа. К тому же она не знала немецкого языка.

— Опять что-то случилось? — спросила мама.

— Завтра я еду в ГДР, — ничего не объясняя, ответил я. Через четверть часа мама собрала мой чемодан, села за стол и начала изучать немецкий каталог «Липсия».

— Посмотри-ка, Глеб! Вот здесь изображение эрфуртского собора, 1955 год, тридцать пфеннигов, номер «Липсии» — 333, — отозвалась вдруг мама…

— Я куплю, мама, эту марку, наклею на открытку с видом собора и опущу в почтовый ящик в Эрфурте, чтобы на марке был тамошний штемпель.

— Замечательно. Я начну собирать карт-максимумы, — обрадовалась мама.

— А что это такое — карт-максимумы?

— Это почтовые открытки, на которых изображено то же, что и на приклеенных к ним марках.

ГЛАВА 8

— Никто не будет к нам придираться, ибо ты едешь как частное лицо, — сказал, прощаясь, мой шеф. — Дело это небольшое, несложное. Сделаешь, как договорились: узнаешь, у кого в Эрфурте «Десять краковских крон» и кому он доверил вести переговоры в Варшаве. Помощи просить не будем. Это слишком…

Полковник действительно был неоценимым начальником: он всегда стремился избегать ненужных осложнений.

Почти весь день ушел на улаживание «штатских» формальностей. Когда утром следующего дня я сошел с поезда на Восточном вокзале в Берлине, у меня еще оставалось немного свободного времени, так как скорый поезд на Эрфурт отправлялся около четырнадцати часов. Поэтому я решил поехать на Фридрихштрассе и посетить знакомые по прежним поездкам места.

Но Эрфурт, где я еще никогда не бывал, интересовал меня больше. Мне хотелось как можно скорее добраться до обладателя «Десяти краковских крон»… Я отправил маме открытку с двумя красивыми марками и вернулся на вокзал. Скорый поезд на Эрфурт через Лейпциг и Веймар стоял у перрона…

Я чувствовал себя довольно усталым, когда под вечер прибыл в Эрфурт. Я намеревался принять ванну и лечь спать, а на другой день с утра заняться поисками владельца «Десяти краковских крон».

Однако, выглянув в окно с четвертого этажа отеля, я тотчас изменил свои планы, спустился вниз, сдал ключ от номера и по Банхофштрассе направился прямо к ратуше.

«Возможно, где-то здесь живет разыскиваемый мною филателист, владелец «Десяти краковских крон», — думал я, читая надписи на эмалированных табличках. Я увидел амбар на Рыбачьем рынке, Мост лавочников, дома «У солнечного источника» и «Под высокой лилией», дома «Под треской» и «Золотой оруженосец» и еще двадцать или тридцать других, названий которых не запомнил.

Я забрел в район Штадтхальтерпалас, а через минуту за ближайшим углом увидел на большой площади устремленный ввысь собор XVII века. Собор походил на корабль, плывущий по ясно-голубому, почти лазурному небу среди звезд и луны.

Темно-лиловая картинка на марке номиналом 30 пфеннигов, которую показала мне мама, просматривая каталог «Липсия», даже частично не могла дать представление о том, как это выглядит в действительности.

Но вскоре я почувствовал себя несколько сконфуженным: ведь цель моего приезда в Эрфурт — не туризм, а сугубо служебные дела.

На следующее утро во время завтрака в ресторане отеля я попросил принести мне «Торгово-промышленный бюллетень». Возможно, в Эрфурте филателистических магазинов больше, чем указывалось в телефонной книге на Главпочте в Варшаве. Телефоны могли быть не во всех магазинах.

Действительно, в рубрике «Марки» я нашел семь адресов. Взглянув на план города, убедился, что все они находятся в центре, в нескольких минутах ходьбы.

«В одном из них, согласно разработанному плану, я должен узнать фамилию и адрес эрфуртского владельца «Десяти крон», незаметно выяснить, кто хочет или кто хотел получить из Варшавы первые «Саксонии»…

Самый большой филателистический магазин «Космос», занимающий второй этаж каменного здания, открывался в десять часов. Я провел четверть часа в коридоре, у витрин, заполненных марками; такого количества их мне еще никогда не доводилось видеть.

И я решил, что началом моего розыска станет беседа с владельцем «Космоса» господином Рейнеке. А господин Рейнеке, как гласила реклама, «вот уже тридцать лет находится на посту». Следовательно, если принять во внимание его стаж, он должен быть энциклопедистом и знать в Эрфурте все марки, достойные внимания.

Стены зала на втором этаже были заставлены шкафами, в которых виднелись корешки кляссеров и альбомов. В витринах, под стеклом, всеми цветами радуги сверкали экзотические марки.

На столах, к услугам клиентов, лежали атласы и каталоги, пинцеты и зубцемеры; льющиеся сквозь широкие окна лучи солнца играли на гранях хрустального флакона с раствором для выявления водяных знаков.

Я сразу спросил о том, что могло меня приблизить к «Десяти краковским кронам», — о марках Польши.

— Будьте любезны, посмотрите это. Здесь как раз первые польские серии, — сказала одна из женщин, занимавшихся сортировкой марок.

Передо мной выросла кипа альбомов, кляссеров и каталогов.

Мне нужно было как-то завязать разговор с владельцем «Космоса» господином Рейнеке, которого в зале пока не было. Поэтому, просматривая марки, я поглядывал на двери, ведущие в другие помещения, и тянул время.

Между тем перед моими глазами, как в цветном кинофильме, проходила история Польши: первые выпуски надпечаток на немецких и австрийских сериях 1918 — 1919 годов, сейм 1919 года, рижский трактат и конституция 1921 года, девальвация и период стабилизации валюты… Как в калейдоскопе сменялись политические и общественные события, пейзажи, известные по истории градостроительства здания, памятники национальной культуры…

Шло время, а пожилая доброжелательная продавщица без устали предлагала мне все новые богатства «Космоса». Она была терпелива и снисходительна.

— Неужели ничего из наших запасов вам не подходит? — раздался наконец возле меня долгожданный вопрос.

Да, подходит-то мне многое… может быть, даже все. Но ведь это связано с валютой. Я не мог позволить себе никаких серьезных расходов.

Рядом со мной стоял пожилой седой господин, похожий скорее всего на австрийского офицера в отставке, чем на немца,

— Вы из Польши? — спросил он.

— Да.

— Разрешите представиться. Моя фамилия Рейнеке. У меня было много друзей-поляков. Я был комендантом гарнизона в Чи??чи во время первой мировой войны.

Его Чи??чи я никак не мог отождествить ни с одним из известных мне названий местностей.

— Простите, господин Рейнеке, я не расслышал.

— Чи??чи! — повторил Рейнеке с явным ударением на первое «и».

Поскольку я, несмотря на самое горячее желание, так и не понял его, Рейнеке нашел выход:

— Мой польский язык всегда был очень плохим. Разрешите пригласить вас к себе — сказал он, открывая дверь кабинета.

Стены кабинета были увешаны медалями и дипломами филателистических выставок. Возле приоткрытого сейфа стоял массивный и тяжелый письменный стол. Рейнеке вынул из сейфа пачку писем, перевязанную голубой ленточкой.

Рядом с обратным адресом на конверте с марками «Сейм 1919 года» виднелся почтовый штемпель. Это оказалось просто Дзедзи?чи.

Завязалась беседа.

— Раз вы из Польши — а у меня было много знакомых поляков, да еще я был комендантом гарнизона в Чи??чи, покажу вам нечто такое, чего вы даже в Лондоне на больших аукционах не встретите! Запомните, у старого Рейнеке есть такой уникум! — подчеркнул он с гордостью, взяв в руки плоскую стальную шкатулку. В шкатулке между асбестовыми пластинками хранилось пожелтевшее письмо.

— «Черная Виктория»… Как вам известно, марка сама по себе не является чем-то особенным, она была выпущена в количестве нескольких миллионов штук. И эту марку может иметь каждый средний коллекционер. Но сомневаюсь, чтобы у многих были такие письма, как мое. «Стенли Гиббонс», самая крупная лондонская фирма, которая недавно праздновала свое столетие, уже двадцать лет надеется приобрести у меня это письмо. Прошу проверить: письмо датировано 6 мая 1840 года. Это первый день обращения первой в мире марки! Теперь посмотрите, что в конверте.

Я вынул из конверта листок бумаги. Он был таким же пожелтевшим, как и конверт, и исписан теми же чернилами, что и адрес на конверте.

«Посылаю тебе это письмо вскоре после семи часов на Ломбард-стрит, чтобы ты получил его как можно скорее. Рассчитываю на такой же быстрый ответ».

— Прочитали?

— Да, — ответил я, надеясь, что наконец дойдет очередь и до «Десяти краковских крон»!

— Так вот, — продолжал Рейнеке, — как свидетельствуют документы, 6 мая 1840 года Роуленд Хилл, родоначальник марок, распорядился открыть почтовое бюро на Ломбард-стрит в семь часов и сам лично подготовил служащих к операциям с первыми в мире марками. Это письмо было послано в присутствии Роуленда Хилла! И потому господин Фикин, главный директор крупнейшей филателистической фирмы «Стенли Гиббонс», посылает мне в дни моего рождения поздравления. Потому господин Далл, директор издания каталога Гиббонса, через третьих лиц из Берлина интересуется состоянием моего здоровья. Не забудьте, что фирма «Стенли Гиббонс» является поставщиком марок английской королевы…

Мне не оставалось ничего другого, как только слушать и поддакивать.

Рейнеке разошелся, показал мне первые серии марок Соединенных Штатов Америки, разновидности первой марки России, письма, посланные с помощью воздушных шаров в 1871 году из осажденного Парижа…

Всем этим я был обязан личным связям господина Рейнеке с городом Чи??чи и переписке, содержание которой выдавала голубая ленточка!

— Вы надолго в Эрфурт? — спросил Рейнеке. Это был самый удобный момент, чтобы затронуть вопрос о «Десяти краковских кронах».

— Я вам чрезвычайно признателен. Но мне хотелось бы еще кое-что посмотреть. Я слышал, господин Рейнеке, что у здешних любителей есть великолепные коллекции польских марок. А «Десять краковских крон», редчайшая польская марка…

— Ах, эта голубая «Десять крон», — прервал он меня. — О-о, это большая редкость. Я сам эту марку видел раза три-четыре, не больше… Знаете, уж если так, пойду-ка я с вами к моему знакомому. Мне, кстати, надо кое о чем поговорить с ним. Его фамилия Канинхен. Очень забавный человек. Архитектор. Настоящий прохвост. Но у него есть «Десять краковских крон». Канинхен живет возле Моста лавочников. Я буду вашим гидом… Был слух, что он организует обмен с Варшавой на первые «Саксонии». Правда, это нелегально. Постойте, а случайно не с вами? — Рейнеке даже запнулся, пораженный этой мыслью.

Я успокоил его, сказав, что нет.

Итак, все складывалось удачно. События развивались так, как мы наметили в Варшаве. «Еще небольшое усилие, и я узнаю фамилию и адрес убийцы», — подумал я.

— Что-то у них там не получилось, — продолжал старый пройдоха. — Канинхен даже жаловался, но на что и почему, я уже не помню. Дело-то это весьма деликатное. Наверняка он будет рад познакомиться с вами. Может, вы сумеете ему помочь? Фрейлейн! — крикнул он. — Вызовите, пожалуйста, такси.

Прогулка заменялась поездкой.

Он закрыл свой сейф, склонился над письменным столом, захлопнул какую-то потайную дверцу, и вскоре мы очутились на улице.

У ворот стояло несколько старомодное такси.

Водитель повез нас по Герман-Джонштрассе, и через несколько минут мы были уже у цели.

Выйдя из машины, господин Рейнеке стал посреди тротуара и, закинув голову, крикнул:

— Канинхен! Ты в своей норе?! Отзовись, Канинхен!… Зачем нам напрасно лезть наверх, если его там нет, не правда ли? Канинхен?! Ну где ты там?

В доме, напоминающем жилье бабы-яги, открылось несколько окошек, но нужное нам оставалось закрытым.

— У этого старого негодника в голове все перевернулось! Он говорит, что его «апартаменты» в этом доме как раз соответствуют его профессии. Надо полагать, этот дворец построен его далекими предками… Канинхен!!!

Наконец на самом верху открылось заветное оконце. Из него выглянула Гретхен лет шестидесяти, в папильотках, с лицом, обильно намазанным кремом.

— А, это ты, Рейнеке! Ты что орешь, словно на пожаре? Старика нет дома. Уехал на четыре дня в Дрезден. Ищи его там или в Мейсене!

— А его телефон ты не знаешь, Луиза? За этот вопрос я готов был расцеловать старого пройдоху!

— Телефон?… Нет. Да ты позвони любому торговцу марками в Дрездене. Уж я-то знаю! Половину времени он на строительстве, а потом валандается с твоими дружками. Как всегда! И земля терпит такое семя… Психованные филателисты! И ты не воображай, Рейнеке, что тебе удастся подсунуть ему какие-нибудь свинячьи марки! Уж я об этом позабочусь!

Она с треском захлопнула обе половинки окна, а Рейнеке, кисло усмехнувшись, сказал:

— Вот вам наши жены!… Правда, Канинхен — человек довольно безответственный. Я ему давно уже ничего не продаю. Так он покупает у меня марки через третьих лиц. Теперь, наверно, скажет, что две марки «Турн-и-Таксис», которые для него взял у меня его помощник, он сам достал в Дрездене. А знаете, мне жаль, что не удалось его повидать. Я хотел из его дублетов достать для одного клиента пятнадцатую, последнюю марку «Бремена».

Отсутствие в Эрфурте архитектора Канинхена, обладателя «Десяти краковских крон», неожиданно перепутало все мои карты…

Я не заметил, как снова очутился в такси.

Рейнеке предложил мне, как гостю, показать город, который, впрочем, я и так уже знал. Он рассказывал мне о каких-то перипетиях эрфуртских коллекционеров, но я ничего не слышал, занятый своими мыслями.

Задержаться на несколько дней в Эрфурте я никак не мог. У меня не было уверенности, что Канинхен вернется через четыре дня, как обещал своей Гретхен… Если я сразу отправлюсь в Дрезден, это, конечно, вызовет любопытство старого Рейнеке. Да и сама встреча с архитектором (носящим ласковую фамилию Канинхен, то есть Кролик) в Дрездене тоже проблематична. Правда, можно взять такси и, как советовала Гретхен, расспрашивать всех тамошних торговцев… Ведь Канинхен доверил старому Рейнеке, что у него с кем-то в Польше не совсем гладко идут дела, значит, и фамилию он должен помнить. Возможно, у него есть с собой блокнот или же он на память знает адрес человека, который посредничал в обмене с варшавским коллекционером. Но даже если при нем нет блокнота, он определенно помнит какие-то детали, и они помогут нам опознать Посла, человека, совершившего убийство и грабеж в Варшаве… Даже если Канинхен коверкает польский язык так же, как бывший комендант гарнизона в Чи??чи Рейнеке…

Ну что ж! Все в порядке, теперь я могу слушать вас, господин Рейнеке!

К счастью, наша туристическая поездка по городу длилась недолго. Старому Рейнеке наскучило общество моей не слишком разговорчивой особы. К тому же его ждали дела.

— Вы знаете, — забрюзжал он, — стоит мне недосмотреть, как все делается наоборот. Моя жена не проявляет ни малейшего интереса к маркам, дочь тоже. Когда-то, лет двадцать назад, я попросил жену вырезать несколько марок с конвертов… И представьте себе, все зубцы у марок как «лишние»тоже были обрезаны!… Жаль, что вы скоро уезжаете. Сегодня, к сожалению, я уже договорился пойти на партию в вист… Но завтра, если вы еще будете в Эрфурте, я с величайшим удовольствием готов вам служить…

Мы пересекли площадь, и я опять любовался необыкновенной красотой архитектурных ансамблей города.

— Вы где остановились? В отеле? Я подвезу вас. А затем я должен проверить, что делается у меня в «Космосе»…

Выйдя у отеля, я поблагодарил господина Рейнеке за проявленную любезность, и мы распрощались.

Я надеялся, что уже вечером буду в Дрездене, а на следующий день в одном из филателистических магазинов найду архитектора Канинхена.

ГЛАВА 9

Мои первые дрезденские впечатления были довольно удручающими. Здание отеля отделяли от центра города сплошные развалины, они тянулись километра на два. Где-то на втором километре, ближе к Эльбе, над крышами домов частично восстановленного центра возвышались Кройцкирхе и купол ратуши.

Надо было приступать к энергичным розыскам архитектора Канинхена, обладателя «Десяти краковских крон». Поэтому туристская программа и перспектива посещения Дрезденской галереи, естественно, отодвинулись на второй план.

Я подошел к стоянке такси у вокзала и назвал водителю несколько адресов, выписанных мною из телефонного справочника. Пересекая район развалин, мы двигались к месту, которое когда-то называлось центром.

В первом магазине, разместившемся в довольно неказистом доме, я ничего не узнал. То же было и во втором, маленьком, открытом, казалось, только вчера. И в третьем — заведующий магазином, инвалид, никогда даже не слыхал фамилии Канинхен.

— Нет, господин Канинхен здесь не бывает. Вчера прибыл из Эрфурта? Нет, не слыхал. Но если вас интересуют классики… — Инвалид многозначительно указал на старинные альбомы.

Да, все охотно шли мне навстречу советами и помощью в вопросах филателии…

Чем больше затягивалась моя одиссея, тем стремительнее я выбегал из дрезденских филателистических магазинов и нетерпеливо бросал водителю:

— Следующий!

Машина послушно трогалась с места.

За три часа я объездил семь магазинов. А ведь оставалось еще четырнадцать! Далеко Эрфурту до Дрездена!

Неужели супруг неумолимой Гретхен, опасаясь ее, заметал за собой следы?

Я не обдумал заранее, что буду делать, если не отыщу Канинхена, если не узнаю фамилии и адреса убийцы, если мне не удастся на территории ГДР установить личность Посла.

Нет! Этого допустить нельзя. Если Канинхена не окажется в Дрездене, я вернусь в Эрфурт! Ну, а там… что? Неужели, если он бродяжит где-то в Саксонии или в Тюрингии, мне придется ухаживать за его Гретхен у Моста лавочников, чтобы раздобыть адрес Посла?

Счетчик показывал 28 марок. Больше, чем было предусмотрено по смете на транспорт.

Приближался полдень. Магазины за Эльбой, начиная от центрального вокзала, были прочесаны.

— Я вижу, вы коллекционируете марки, — вдруг заговорил молчаливый и деликатный водитель такси.

— Да-да, я… коллекционер! — ответил я резко.

— Если хотите, можно поехать в фирму Хампель, — предложил водитель. — На Лейпцигерштрассе. Это недалеко от вокзала. Фирма Хампель — солидная старая фирма… Я знаю, потому что мой шурин потерял там состояние, — добавил он с иронией.

«Эге!… Не хватало еще, чтобы надо мной насмехались. В поисках архитектора из Эрфурта и его Посла я тоже потеряю состояние», — возмущался я про себя, вылезая из такси у ворот, на которых виднелась табличка «К. Хампель».

Пока машина разворачивалась, я быстро поднялся по лестнице. Я старался сократить до предела время простоя такси, так как от этого зависело состояние моего кошелька.

— Я разыскиваю архитектора Канинхена! — выпалил я с порога.

Полный лысый мужчина, сидевший за письменным столом, повернулся ко мне. В глубине комнаты, между шкафом и окном, второй мужчина возился с марками, отмачивая их в медном тазу.

— Слушай, Ганс, ты не знаешь, где может быть Канинхен? Господин Канинхен — наш старый клиент, много лет поддерживающий с нами связь, -добавил он, как бы рекламируя фирму.

Мне показалось, что стало светлее.

— Архитектор Канинхен будет у нас завтра после полудня, — ответил второй мужчина. — Если вы хотите с ним встретиться, я охотно сообщу ему об этом. Он сейчас в Мейсене, в гостинице «Золотой корабль». В восемь часов я буду звонить ему по телефону.

Меня даже слегка зашатало. Кто посмеет сказать, что мне не везет?!

— Простите. — Я взглянул на стеклянную витрину посреди комнаты. — Это не… «Капричос» Гойи? Я сейчас вернусь! — бросил я, прежде чем полный лысый мужчина успел ответить.

— Ну, если бы я знал, что вы ищете ценные марки, я сразу привез бы вас сюда. Мой шурин потерял здесь все свое состояние…

Я не обращал внимания на намеки шофера. Больше он мне был не нужен. Теперь я спокоен.

И правда, теперь все было… как в сказке!

— Пожалуйста, — говорил мне через минуту полный лысый мужчина. — «Гойя» с первой наклейкой… К тому же марка красива и в хорошем состоянии.

Серия, которую я из чувства благодарности покупал у фирмы Хампель, лежала на черном стекле — так легче было проверить перфорацию; марки были приготовлены для меня, пока я рассчитывался с водителем такси.

— Вы коллекционируете «Живопись»? — заинтересовался тот, который отмачивал в тазу марки.

Я утвердительно кивнул. Еще бы! Теперь я мог коллекционировать и «Живопись»!

Поскольку деревья за окнами затемняли комнату, был зажжен свет.

— Мы можем предложить вам испанские марки с изображением картин Гойи, выпуск 1930 года, в комплекте, все пятнадцать штук. Номиналы в одну, четыре и десять песет этой серии — «Маха». Ганс, у тебя есть еще «Маха»?

Полный лысый мужчина взял со стеллажа папку с надписью «Испания». Мною занялись заботливо и сердечно… как мухой, попавшей в паутину!

— А последняя серия картин Гойи из Прадо у вас есть? Может, вас интересует Веласкес? Очень хорошее дополнение к Гойе… Вот здесь картины Рембрандта, благотворительные голландские серии. А вот французские марки — Микеланджело, Курбе, Ренуар и Тулуз-Лотрек. Бельгийские — Рубенс, Ван-Дейк… Венгерские и румынские — Леонардо да Винчи. Русские — Репин, Васнецов… Марка, на которой изображены здание Третьяковской галереи и портрет Третьякова… Кете Кольвиц — марка ГДР за два пфеннига… «Мона Лиза» за пять пфеннигов, в красках, очень близких к оригиналу, выпущена в ФРГ.

Обхаживаемый справа и слева двумя любезными пауками, я за несколько минут стал солидным коллекционером «Живописи».

— Господин Канинхен — один из самых лучших и давних наших клиентов, — говорили мне. — Он собирает преимущественно классику. Мы имели счастье достать для него несколько экземпляров, которые он искал много лет…

Я еще раз поблагодарил их за готовность замолвить обо мне словечко, когда они в восемь часов будут звонить в Мейсен. Но ведь от Дрездена до Мейсена всего около тридцати минут езды — об этом я узнал во время нашего разговора.

— Мне было очень приятно. До свидания!

Мой тон исключал дальнейшие уговоры. Когда я выходил, хозяева погасили свет, чтобы, как и до моего прихода, подстерегать в полумраке новую жертву…

Мое задание было почти выполнено.

Когда я очутился в Мейсене, по левую сторону Эльбы, было уже четыре часа.

Все шло по установленному плану. Следуя указаниям прохожих, я повернул влево и по деревянной лестнице поднялся на железнодорожный мост.

Как бы с высоты шестого этажа я сошел по крутым ступенькам вниз, к гостинице «Золотой корабль». Здесь, на окраине Мейсена, над идиллическим городком, таким, какие рисовал Шпицвег, дребезжало на ветру жестяное изображение золотого корабля.

Внутри было светло и чисто. Телефон, к которому должны были вызвать из Дрездена господина Канинхена, висел на стене в обеденном зале… Я попросил комнату.

— Пожалуйста! Пять марок, — сказала распоряжавшаяся в гостинице женщина с огромными цыганскими серьгами.

Поместили меня на втором этаже. Лучше и быть не могло! Напротив моей комнаты находился номер разыскиваемого мною коллекционера из Эрфурта. Эту тайну я узнал, бросив взгляд в книгу регистрации приезжих.

Преисполненный наилучших надежд, умывшись и отложив на время служебные дела, я мог удовлетворить свое туристское любопытство. Ключ от комнаты архитектора висел внизу, а рядом афиша сообщала адрес мейсенской фарфоровой фабрики.

Выйдя из «Золотого корабля», я направился по узкой Постштрассе в сторону фабрики. Это было не очень далеко, к тому же дорогу указывали фирменные знаки — синие мечи на белых табличках…

Западное предместье Мейсена походило на все городские поселения XIX века. Трудно было поверить, что стоящие в парке современные здания являются Меккой и Иерусалимом «фарфоровых хоббистов» всех континентов.

Когда я вместе с другими туристами очутился на украшенном цветником дворе, нам объяснили, что во второй половине века фабрика была переведена сюда из замка. Мы начали обход левого и правого крыла двухэтажного строения, в котором когда-то размещались мастерские, а затем прошли в музей. Здесь повсюду — на всех стенах, в витринах, в застекленных шкафах, на полках и в углах — нас окружали тысячи фигур и фигурок, тарелки и блюдца всевозможных цветов, форм и образцов — от древнекитайских до современных; грандиозные королевские сервизы, чашки и кувшинчики разного калибра; огромные белые стада слонов, львы, тигры и смешные попугаи, поющие петухи-великаны и кудахчущие куры — произведения знаменитого Кендлера, создавшего целую эпоху в Мейсене. Не было таких живых или мертвых форм, которые не были бы здесь воспроизведены в материале, когда-то равном по цене золоту…

Через два часа я вышел из музея с блуждающим взором, по уши полный впечатлений от фарфоровых чудес, и направился к центру.

Здесь меня привели в чувство первые капли дождя. Надвигалась гроза. Поэтому, быстро пробежав несколько сот метров, отделявших меня от «Золотого корабля», я снова очутился в обеденном зале, где на стене висел телефон.

В этот момент дождь полил как из ведра.

Интересно, успеет ли Канинхен прийти к восьми? В пути его может застать буря. А вдруг он пришел сюда еще до дождя и скоро спустится вниз?

Я взглянул на доску с ключами: ключа от его номера не было. Он здесь.

Никто из находившихся в зале людей не спешил занять столик поближе к телефону. Дежурная, опершись на локоть, дремала у стойки бара.

— Будьте так любезны…

Дежурная очнулась и через минуту подала мне аппетитно пахнущие сардельки, булочку и большую кружку светлого дрезденского пива.

Я только закончил подкрепляться, как открылась дверь и из коридора появился человек небольшого роста. У него был здоровый цвет лица, полные щеки, а по бокам блестящей бритой головы торчали небольшие остроконечные уши. Подойдя к стойке бара, человечек внезапно стукнул по прилавку оловянной кружкой и произнес писклявым голосом:

— Берлинского светлого! Надеюсь, меня из Дрездена еще не спрашивали?

— Пока нет, господин архитектор, — ответила дежурная, наливая ему пива.

Человек с кружкой в руке огляделся и направился на коротких, но упругих ногах прямо ко мне.

Тем временем я успел отодвинуть тарелку и разложить перед собой на столе серию марок «Дрезденской галереи». Человечек на миг заколебался, но, увидев марки, расплылся в улыбке.

— Простите, коллега… Здесь свободно?

Я утвердительно кивнул головой. Человечек поставил кружку и, не садясь, протянул руку.

— Архитектор Канинхен из Эрфурта! Филателист! Эти пятнадцать дрезденских пфеннигов имеют очень интересный изъян в клише. Присмотритесь сквозь лупу. В то же время эта марка…

Я улыбнулся, ибо… именно в этот момент зазвонил теперь уже не нужный мне телефон!

— Дрезден?… Да. «Золотой корабль»… Да, это я, Канинхен. Хампель? Как поживаешь, старый прохвост?… Ну, как там с этой седьмой «Баварией»? Достал? — начал горячиться Канинхен. — Что? Поврежденная?… Я не беру реставрированных… Что? Ты разыскивал ее целый год? Ничего себе… — Он рассмеялся, глядя на меня. — Это Хампель — знаете, самая большая акула и обманщик в Дрездене. Алхимик Хампель!… Слушай, старый обманщик, я таких марок могу иметь кучу. Вся Германия, от Эльбы до Рейна, засеяна ими. Что?… Неправду говорю?… Послушайте, он хочет всучить мне реставрированную марку. Понимаете, реставрированную…

Я был возмущен не меньше, чем он.

— Ладно, слушай, Хампель. Пусть будет по-твоему. Но я соглашаюсь на это с небывалым отвращением, потому что никогда от тебя такого не ожидал… Сколько?… Ты что, с ума сошел? Разве это подлинник Рембрандта?… Что?… Рейнеке даст тебе в два раза больше? Врешь!… Даю двести марок наличными, сто переведу со своего счета в городском банке, семьдесят пять — из сберкассы, а остальные — чеком на Немецкий банк. Только… послушай, — продолжал Канинхен тише, — об этом ни мур-мур. Я этой марки вообще не покупал. Если об этом узнает Рейнеке, то от зависти сразу же выдаст меня моей старухе!

Сияющий, он повесил трубку и, усаживаясь, взволнованно вытер пот со лба. Когда из-за носового платка наконец появилось его лицо, это был уже другой человек. На щеках играл оживленный румянец, глаза под щетинистыми светлыми бровями лукаво поблескивали. Одним духом он выпил половину кружки и сказал:

— Вы слышали, коллега? Мне удалось достать желто-оранжевую «Баварскую семерку». Правда, она имеет совсем микроскопическую дырочку. Хампель говорит, что заметно только через десятикратное увеличительное стекло. Марка погашена крестообразным штемпелем красного цвета, причем на штемпеле цифра почтамта Альтетинга. И все за каких-то семьсот марок! Хампель законченный идиот. Да будь эта марка у меня, я не продал бы ее даже старому Рейнеке. — Канинхен был возбужден. — Не отдал бы и за первую «Баденскую», даже если бы мне предложили парочку этих марок на конверте.

— Да, действительно исключительный случай, господин Канинхен, — отозвался я, впервые получив возможность подать голос. — Раз вы говорите, значит, так оно и есть, — добавил я, чтобы пощекотать его самолюбие.

— А что вы собираете? — вдруг с интересом спросил он. — Тоже классику? Но… что вы, собственно говоря, здесь делаете? Откуда вы появились? Здесь, в Мейсене, никто марок не собирает. Тут вообще все дилетанты. Есть только небольшой киоск при городском музее, а в нем цветочки, анютины глазки и тому подобная ерунда. И подумать только, все влюблены в старые фарфоровые черепки. У моих здешних коллег строителей целые серванты старых черепков. У того, который хотел провести меня на торгах, есть даже целая коллекция… старых ночных горшков. Чудесно, не правда ли?! — рассмеялся он. — Пусть мне кто-нибудь покажет, что марку когда-либо печатали на туалетной бумаге! А Мейсен делал ночные горшки! С синими мечами на дне… Так что же вы собираете?

— Собираю «Корабли».

— А откуда вы?

— Из Варшавы.

— О-о! Из Варшавы?…

Он был удивлен и не знал, что обо мне думать.

— Эта история с «Баварской семеркой» с красным штемпелем Альтетинга необыкновенно интересна. Я слушал ваши переговоры с фирмой Хампель очень внимательно. Вы назвали имя господина Рейнеке, с которым я имел удовольствие встретиться в Эрфурте, — сказал я, чтобы еще больше склонить его к дальнейшим излияниям.

— Так вы знаете старого Рейнеке? — Канинхен просиял. — Две порции шампанского! — крикнул он тут же. — Друзья наших друзей — наши друзья! Само провидение прислало вас сюда. Я ведь знал, предчувствовал, что в этом проклятом Мейсене что-то приобрету. Ваше здоровье!… Почему вы сразу об этом не сказали? Мы с Рейнеке все равно что сиамские близнецы. У Рейнеке, между прочим, есть «Черная Виктория», погашенная на Ломбард-стрит 6 мая 1840 года. Он показывал вам ее? Вы заключили с ним какую-нибудь сделку? Он ничего не говорил вам? — продолжал Канинхен, не давая мне вставить слово. — Не говорил вам, где и у кого в Эрфурте самая редкая марка Польши?

— Где и у кого? — Я впился в него глазами.

Он заметил, что это произвело на меня впечатление.

— Ха! — откинулся Канинхен на спинку стула и протянул указующим жестом руку. — Настоящего филателиста видно на расстоянии! А, чтоб меня! Ни у кого нет такого нюха, как у Канинхена, — добавил он гордо. — Я сразу понял, что меня к тебе потянуло… Эту марку, дорогой коллега, «Десять краковских крон», — он торжественно поднялся со стула, — имею я!

— Нет, это действительно невероятно. — Я тоже встал и подошел к стойке бара. — Две порции шампанского!

Канинхен пошел за мной.

— Такую удачу нельзя не отметить, — проговорил я, взяв бокал в руку. — Ваше здоровье! И желаю, чтобы вы как можно скорее достали две и даже три «Баварские семерки», без дыр и с красными штемпелями!

Канинхен расцвел, как майский букет.

— Признайтесь, что эта «Семерка» необыкновенна! Что?… Нет?

— Это должно быть великолепно, коллега…

— Знаете что… — вдруг пришла ему в голову мысль. — По случаю приобретения моей «Семерки» я устраиваю ужин в ресторане Рихтера! Вы знаете, кто такой Винценц Рихтер?

Я не знал.

— Рассчитываемся! — решительно загремел он.

Мы вышли на Постштрассе и направились к центру.

— Мне хотелось бы, коллега, обговорить с вами одно запутанное дело, — заговорил Канинхен. — Скажу вам прямо. Был у вас в Кракове до войны человек, у которого имелись чудесные «Саксонии». Рейнеке переписывался с ним… Но тот хотел только «Краковскую десятку». А у Рейнеке такой марки не было. И кому тем временем удалось добыть эту знаменитую голубую «Десятку»? Ну, подумайте, коллега, кому? — остановился он, гордо выпятив грудь.

— Конечно, вам, господин Канинхен!

— Точно. Вы правы. Вы попали в цель… Но в сорок втором, как строителя, меня забрали в организацию Тодта. А человек из Кракова на письма не отвечал. И только недавно, два года назад, мне пришла в голову мысль. В английском обменном бюллетене я обратил внимание на адрес одного коллекционера из Варшавы. Я написал ему любезное письмо, в котором спрашивал, не сможет ли он узнать, где проживает тот коллекционер из Кракова или где находится его коллекция. В первом же ответном письме мой корреспондент сообщил, что поищет нужного мне человека, и просил прислать ему блок «Гёте». Вы знаете, сколько стоит блок «Гёте»? В каталоге «Липсия» указана цена двести марок, в действительности же она значительно выше… Когда я послал ему блок «Гёте», то получил второе письмо, с сообщением, что интересующий меня коллекционер переехал в Варшаву. Я получил обещанный мне адрес и написал… Вскоре пришел ответ: меня просили прислать «Десять крон», а взамен предлагали роскошную пару красно-коричневых «Саксоний» № 1 «с». Но весь смысл, коллега, в том, что он хотел произвести обмен только из рук в руки. Почтой этот человек из Варшавы посылать не решался, он хотел, чтобы я послал ему через кого-либо «Десятку», а он отдаст этому человеку «Саксонии»… — озабоченно изливал передо мной душу Канинхен. — Поэтому я спросил у того, кому послал блок, не согласился бы он посредничать? Тот ответил, что согласен, но за определенный процент. «Вы пошлете мне пять польских блоков филателистической выставки 1928 года в Варшаве, так как в Германии эти марки достать легче, чем у нас», — написал он. У кого можно было найти блоки? У старого Рейнеке. Я выгреб последние гроши. Рейнеке содрал с меня по сто восемьдесят марок за блок. Но… ведь «Саксония» № 1 «с» стоит такой жертвы. Я отправил варшавские блоки, и с той поры молчание. Я послал открытку с вопросом: был ли тот, кто взял блоки, у того, кто имеет «Саксонию», и обговорили ли они условия обмена? И ни слова в ответ. Как камень в воду. Канинхен был искренне огорчен.

— А «Краковская десятка» ждет. Я, естественно, предпочитаю «Саксонию». В Польше «Десятка» -определенно раритет. Такой экземпляр можно искать целое столетие. Марка — на части конверта, имеет четыре гарантийных удостоверения, тщательно исследована.

— Любопытно, кто же у вас взял варшавские блоки и как этого… вашего Посла фамилия? Где он живет? Вы запомнили его фамилию и адрес, господин Канинхен?

— Что? Затратить более тысячи марок и не помнить? — возмутился он. — Это доктор Кригер! Почтовый ящик 14, Варшава, 41. Да, доктор А. Кригер!

При этом сообщении я врезался плечом в фонарный столб. Мы только что прошли мимо почты.

— Прошу извинить, господин Канинхен, но я вспомнил, что должен послать домой телеграмму, — проговорил я не своим голосом. — Мы, кажется, прошли почту?

— Да, — ответил он, — из «Золотого корабля» человеку до всего близко. Давайте вернемся, а потом уже прямо пойдем к Винценцу — Он весело рассмеялся. — Посылайте телеграмму!

Зал Главного почтамта Мейсена был в эту пору пуст. Только в одном окошке принимали телеграммы. Я взял бланк и, когда Канинхен отошел в сторону, написал вверху адрес моего отдела в управлении. Ниже следовала единственная фраза:

«Посол — доктор Александр Кригер».

ГЛАВА 10

Мы снова вышли на мокрую от дождя Постштрассе.

— Вы бывали когда-нибудь в Мейсене? — спросил Канинхен, пытаясь идти со мной нога в ногу.

— Нет, не бывал.

— Паршивый город. Одни любители фарфора, любители… черепков! И долго, коллега, вы здесь задержитесь?

— Мне нужно уехать завтра утром.

— Ну, тогда к Винценцу пойдем кружным путем, чтобы осмотреть город, — решил Канинхен. — В марках и в архитектуре я разбираюсь. — Он выпятил грудь и с миной знатока начал объяснять: — Обратите внимание, отсюда город поднимается в гору, до самого замка. Каким бы путем мы ни пошли, мы обязательно выйдем на большую Рыночную площадь. Пойдемте сюда. — Он стал бодро взбираться по крутой улочке.

Все напоминало памятную ночь в Эрфурте, только после дождя все казалось свежим и таинственным.

Двухэтажные домики тянулись по обеим сторонам узкой улочки, а из крошечных двориков открывался вид на крыши ниже расположенной части старого города. Черепичные прямоугольники крыш с торчащими — самых разнообразных форм — печными трубами блестели после дождя. Справа и слева вонзались в небо шпили кирх. Едва видимый в тумане замок надвигался на нас, тянулись кверху два острых шпиля на башнях собора, стоящего на холме у замка.

— Туда можно попасть только днем. Вечером не пускают. А днем? Хо-хо! Вы могли бы увидеть все в радиусе десяти — пятнадцати километров, — пыхтел Канинхен. — И Эльба оттуда выглядит иначе, и виноградники, и все, что находится по ту сторону реки. А теперь… тихо! Остановитесь. Мы специально ради этого и пришли!

Мы остановились у дома, из окна которого падал свет. Канинхен взглянул на циферблат своих часов и крепко сжал мою руку.

Мы находились на уровне галереи, опоясывающей у самой вершины знаменитую башню мейсенского собора святой Афры. Казалось, нас отделяло от него лишь несколько шагов, хотя у наших ног зияла пропасть глубиной в три-четыре этажа. Зазвучали сначала одиночные, а затем постепенно переходящие в слитную мелодию звуки фарфоровых колоколов. Звуки неслись и кружились над крышами уснувшего города, как стаи порхающих птиц, оседали на холмах, где днем я видел виноградники, плыли к черной, покрытой туманом Эльбе и где-то там вместе с шумом волн сливались в незабываемую симфонию.

— Это единственные в мире часы с фарфоровыми колоколами, — объяснял Канинхен. — Днем не слышно так хорошо, как сейчас. А все то, что вы увидели по дороге, разве забудется?

За поворотом, в нескольких метрах от нас, радугой вспыхнули цветные стекла средневекового домика с высокой крышей. На домике виднелось гнездо, и там под дождем стоял на одной ноге аист. Из дверей, ведущих на террасу, плыл аппетитный запах. А когда стихал ветер, даже слышалось шипение жарившейся рыбы.

— Читайте, дорогой коллега! — воскликнул Канинхен, в глазах которого зажглись веселые огоньки.

Между первым и вторым этажами я увидел нарисованную готическими буквами вывеску «Wincenz Richter».

Минуту спустя мы переступили порог мейсенского винного погребка Рихтера.

Господин архитектор чувствовал себя там как рыба в воде. Молодецким движением он сбросил с плеч свой плащ, повесил его на алебарду, служившую вешалкой, и, указав мне столик у окна, ринулся заказывать ужин.

В противоположном конце зала в освещенной фонарем нише виднелась стойка.

Я сидел как зачарованный. Заведение внутри напоминало средневековый кабачок: старинные табуреты, столы из твердого дерева, которое не впитывало ни жир, ни вино, на стенах разнообразное, возможно даже уникальное, оружие, в шкафах полно старинных чаш и кубков, и повсюду бочки и бочонки, насчитывающие по нескольку сот лет, дубовые стропила, почерневшие от сажи лучин, масляных ламп и сальных свечей. Две хлопочущие дородные девушки, несмотря на современное платье, выглядели, как Дульцинеи, воспетые трубадурами!

Тем временем в нише, полной кружек и зеленого стекла, появилась пышнотелая женщина в поварском колпаке.

— Две огромные щуки, Берта! — загремел маленький архитектор. — Где там Руди? Позвать немедленно Руди!

— Да-да, господин архитектор. — Женщина исчезла за кухонной дверью, а у стойки появился неуклюжий с виду кельнер лет двадцати.

— Руди! — воскликнул Канинхен. — Ты должен сейчас же наполнить бутыль вином из лучшей бочки! Сегодня я устраиваю пир! Понял?

— О да, господин архитектор! — подтвердил Руди.

Канинхен обернулся, осмотрел зал и двинулся в мою сторону. Он шел, выпятив грудь, задрав кверху голову, чтобы казаться выше, на ходу здоровался с приятелями, знакомыми ему, очевидно, по прежним гулянкам.

Руди, в коротких кожаных тирольских штанах, обойдя Канинхена, поставил на стол зеленую бутыль.

Так начался наш неповторимый пир, открытый тостом в честь «Баварской семерки».

— Такого вина, как у Рихтера, нет нигде на свете, — чокался со мной довольный, с разрумянившимися щеками господин архитектор.

Глаза его горели, как свечки. Он громко причмокивал, поглаживая себя по круглому брюшку, и говорил, говорил, говорил без умолку.

Я слушал и позволял доливать вино в свою кружку.

— Да, мой дорогой коллега, — говорил он с пафосом, — филателисты — это люди, вылепленные из особой глины! Мир принадлежит филателистам! Вот так! А все остальное — суета сует до скончания мира. Только этот небольшой, почти крошечный лоскуток бумаги достоин наших усилий и устремлений. В нем, как в линзе, концентрируется весь наш мир. Он переносит нас в страну счастья. Позволяет уйти от забот. Отвлекает от повседневных хлопот. Делает человека более благородным и возвышенным…

Его мысли все больше путались, но с каждой новой бутылью от открывал мне все более глубокие тайники своей души, все неистовее жестикулировал, двигая остроконечными ушами, размахивая короткими, не достающими до пола ногами. Тем временем, почти час спустя после ошеломляющего открытия, я пришел в себя и начал размышлять.

«Так. Теперь все ясно, как солнечный свет. Просто, как дважды два. Нет никаких сомнений: Кригер! Он случайно узнал, что коллекционеру делают уколы и он пользуется услугами студентов-медиков. Пришел на виллу в отсутствие вдовы и служанки. Убитый знал его. Будучи скуповатым, он легко согласился на предложение Кригера сделать бесплатно укол, оказавшийся смертельным».

— Ваше здоровье, дорогой коллега!

— Ваше здоровье, господин Канинхен!

«Кригер ведь говорил, что они с убитым были конкурентами… И когда Канинхен обратился к нему с просьбой о посредничестве, Кригер получил возможность ознакомиться с коллекцией своей жертвы. Увидел «Краковскую десятку», о наличии которой у коллекционера он не знал, увидел знакомую ему еще по 1948 году коллекцию марок «За лот», осмотрел старые «Саксонии». Отсюда и пошло… У Кригера нарастала зависть. Должно быть, она душила его все сильнее, пока в конце концов он не пришел к мысли завладеть тем, что лишало его сна. Притаился. Не отвечал на письма из Эрфурта. Старался не попадаться на глаза вдове… Впрочем, вдова близорука, да и вообще могла его не знать, поскольку убитый не был с ней откровенен…»

— Ваше здоровье, господин Канинхен!

— Ваше здоровье, дорогой коллега!

«Кригер! Мнимый приятель НД, человек, который под личиной дружбы скрывал бандитские замыслы! И выступал после убийства не только как врач-эксперт, но и как… специалист по маркам! Назвал нам номера украденных марок. Сообщил, откуда часть из них попала в альбомы покойного коллекционера… Да, все это должно было сыграть роль фальшивого алиби, должно было завести нас в тупик, из которого мы не найдем выхода…»

— Ваше здоровье, дорогой коллега!

— Ваше здоровье, господин Канинхен!

«Доктора Кригера сбила с толку справка, найденная в моем кармане. Из нее он понял, что я был якобы выписан из психиатрической больницы. Благодаря удивительному стечению обстоятельств в справке была указана профессия освобожденного: врач. И по мнению Кригера, все складывалось так, что лучше и не придумать! Работники милиции найдут на месте преступления душевнобольного врача. И тут уж не будет никаких сомнений, что именно он сделал смертельный укол. Он (то есть я) пришел на место преступления второй раз! А рана на темени могла в крайнем случае свидетельствовать, что этот помешанный стукнулся, например, об угол письменного стола во время внезапного припадка эпилепсии…»

— Ваше здоровье, господин Канинхен!

— Ваше здоровье, мой дорогой!

«Позже Кригер понял, что на вилле он допустил ошибку, что тот, кого он принял за душевнобольного врача, был я. Когда я очутился в больнице и НД попросил его по-дружески взять меня под свою опеку, было поздно. Он уже не смел или не имел возможности устранить меня. В этом случае попытка убийства была бы равносильна его разоблачению. Ведь он не работал в этой больнице, а приходил туда только как консультант!»

Я вздрогнул при мысли, что, сам того не зная, провел несколько дней… под опекой расчетливого убийцы!

«Наверняка он колебался! Внимательно следил за мной. Наконец пришел к выводу, что меня, да и вдовы ему опасаться нечего. В тот критический вечер на вилле я не узнал его, как и он не узнал меня…»

— Ваше здоровье, дорогой коллега!

— Ваше здоровье…

«Кажется, в этом случае мы имеем типичный пример раздвоения личности, клинический случай шизофрении. Доктор Кригер, с которым дружил НД и с которым я сам беседовал и встречался в больнице, совсем не походил на того человека, которого я потом видел в клубе филателистов. Там, забывая все на свете, он радовался двух— или пятидолларовой марке из американской серии «Колумба»… Совсем как тот симпатичный коллекционер из Эрфурта, как архитектор Канинхен. Но мог ли, например, Канинхен стать… убийцей?»

Чем больше я пил и думал, тем больше неожиданность и горечь открытия, что Кригер является разыскиваемым нами Послом, переходили у меня в злость и ненависть.

«Если он арестован, то я буду первым, кто скажет ему в глаза: «Знаете, доктор, я разговаривал с господином Канинхеном. Это приятный и очень порядочный человек. Живет в Эрфурте у Моста лавочников. Ах, так вы не знаете, что Канинхен живет возле Моста лавочников? Несмотря на то что вы посылали туда письма? Какой Мост лавочников? Это такой широкий мост XVI века из балок, а на мосту — тридцать шесть домов. Этот мост стоит над притоком Геры, в Эрфурте. Если вы пойдете оттуда к центру, то через несколько минут обязательно попадете на площадь, где находится фирма «Космос». Владельцем фирмы «Космос» является некий Рейнеке. А Канинхен купил у него как-то пять варшавских блоков. Заплатил за них, кстати сказать, около тысячи марок. Вы ничего не слышали об этих блоках? Вам не известна случайно судьба блока марок, посвященных Гёте, доктор?…»

К нам подходили знакомые моего чичероне. Они прерывали его коллекционно-философские сентенции, смысла которых я, занятый обдумыванием плана допроса Кригера, уже не понимал. Чокались с Канинхеном и со мной, обнимали и целовали, и, кажется, я уже был на «ты» с половиной находившихся в кабачке Винценца Рихтера гостей.

Канинхен наливал вино, бегал на кухню за рыбой, спорил с обслуживающим персоналом, толкал незнакомых людей, не считая нужным извиняться — словом, совсем разошелся!

Не хуже любого извозчика я проклинал и желто-оранжевую «Баварскую семерку» с крестообразным штемпелем, и минуту слабости, когда черт меня дернул принять приглашение Канинхена. Услыхав имя Посла, я потерял рассудок!

Это открытие было для меня как гром с ясного неба. Поймал меня в капкан архитектор Канинхен со всеми потрохами. И чудеса Мейсена сделали свое дело.

Куда делся Канинхен? Где он? Я беспокойно оглядывался по сторонам. Не пригвоздил ли его стилетом какой-нибудь конкурент, погоревший на торгах? Не дошло ли здесь случайно, как в Западном районе, до преступления?

Архитектор Канинхен, несмотря на внешние признаки опьянения, сохранял большее присутствие духа, чем я. Он сидел напротив и плотницким карандашом проверял длинный столбец цифр поданного ему счета.

Руди стоял рядом и считал деньги.

Было два часа ночи, когда после тысячи рукопожатий мы с Канинхеном танцующим шагом вышли на пустую площадь. Лило как из ведра.

— Да-да, мой дорогой коллега. Плевать мне на все, — зашатался Канинхен, — на все, кроме марок!

Мы шли серединой улицы, шатаясь от левой стороны к правой и от правой к левой, направляя свои стопы в сторону длинной Постштрассе, которая должна была привести нас к «Золотому кораблю».

По пути я зашел на почту. Пока Канинхен нежно обнимал почтовый ящик, я послал в адрес НД телеграмму:

«Прости. Вернусь самолетом после полудня. Глеб».

— Да-да. Все суета, — бормотал себе под нос Канинхен. — И только одно еще чего-то стоит — это марки! Первые «Саксонии», «Баварии», «Бадены», «Турн-и-Таксисы», «Бремены»… — перечислял он тихим, полным экстаза голосом.

Затих он только у дверей погруженного в сон «Золотого корабля».

Таков был эпилог моего путешествия в ГДР по делу идентификации личности Посла. Человек, совершивший преступление, был нам всем, к сожалению, знаком и близок.

ГЛАВА 11

По мере того как самолет, на который мне удалось попасть в Берлине, приближался к Варшаве, нетерпение мое возрастало. Было ясно, что мы вступаем в новую фазу событий, которая должна была завершить расследование преступления.

В то же время меня волновала мысль об НД. Мое открытие ставило НД, учитывая его дружеские отношения с доктором Кригером, по меньшей мере в двусмысленное положение…

Самолет, описав круг над аэродромом, благополучно приземлился.

Минут через пятнадцать, пройдя таможенный досмотр, я вышел из аэровокзала и, обуреваемый жаждой действий, звонил из автомата НД. Несмотря на поздний час, он еще был в лаборатории.

— Ага, так ты уже здесь… — сказал он устало. — Я ждал твоего звонка. Спасибо за телеграмму из Мейсена, она пришла как раз вовремя. Если можешь, сейчас же приезжай.

Я понимал, что арест доктора подействовал на него как удар грома и он еще не может опомниться. Значит, в эту тяжелую минуту он нуждается в моей дружеской поддержке.

— Сейчас приеду… Послушай, а что с Кригером? — спросил я.

— Что? Ну… ничего. Знаешь, у Достоевского есть такой роман…

«Роман Достоевского? — думал я, садясь в такси. — Наверно, он имеет в виду «Преступление и наказание». Хочет поговорить со мной… Конечно же, следует обговорить все до моей встречи с полковником, до того, как я приступлю к допросам доктора Кригера».

— Привет! Как дела? Ты что-то неважно выглядишь, — были первые слова НД, когда я вошел в кабинет. — У тебя, наверно, голова болит? — спросил он заботливо.

— Спасибо. Терпеть можно. Но ты тоже далеко не прекрасно выглядишь, — отпарировал я, заметив, что у него еще больше ввалились глаза. — Ты упомянул о «Преступлении и наказании» Достоевского…

— Нет! — сказал он, садясь за стол.

— Как нет?

— А других его произведений ты не знаешь? Ничего больше не читал? — вдруг разозлился НД.

— «Преступление и наказание», «Записки из мертвого дома», «Бедные люди», — начал перечислять я, — «Идиот»…

— Вот-вот! Именно это я и имел в виду. В ГДР ты опростоволосился. Ты же просто патентованный идиот! Я задохнулся от гнева.

— Это… почему же?

— Почему? Он еще спрашивает! А две твои телеграммы из Мейсена, в твой отдел и мне, это что? Свидетельство твоей гениальности?

«Неужели он… выгораживает своего Олеся? — промелькнуло у меня в голове. — А может, он хочет помочь ему бежать, если уже не помог?»

Изумленный, я смотрел на его злое лицо и старался хоть что-то понять. Позиция НД в этом вопросе была совершенно для меня неприемлема. Конечно, сердца наши уступчивы, если дело касается наших товарищей, друзей юности. Но не в таких же пределах!

— Говори, что и как? И прежде всего, что общего между «Идиотом» и моей телеграммой? Где Кригер? Что с ним?

— Олесь Кригер у себя дома, и сейчас ты со мной поедешь к нему, — решительно заявил НД.

— И не подумаю! До тех пор, пока ты будешь играть со мной в прятки, я отказываюсь! Это совершенно невозможно!

— Как это невозможно? — привстал с кресла НД. — А ни за что обвинить нашего консультанта, кристально чистого человека, и заставить его просидеть двенадцать часов за решеткой — это возможно? А потом в раскаянии выслать в мой адрес дурацкую телеграмму из Мейсена со словом «прости», по-твоему, это тоже возможно?!

Разгорячившись, словно два петуха, мы стояли друг перед другом. Я не заметил, как открылась дверь и на пороге появился мой неоценимый шеф в спортивных брюках и с удочкой в руке. Очевидно, узнав о моем приезде, сотрудники НД притащили его с берега Вислы.

— О-о, кого я вижу?! Глеб?! Ты уже вернулся с заграничного вояжа? — спросил осторожно полковник.

Он протянул мне руку и одновременно мигнул НД.

— Он цел и здрав! — бесцеремонно заявил НД. — Не думайте, полковник, что после того удара на вилле он сошел с ума!

Я встал по стойке «смирно» и кратко доложил полковнику о возвращении.

— Гм… Значит, так? Вольно, можешь отдохнуть, Глеб… Вконец сбитый с толку, с пылающим лицом, я стоял перед ними, а они принялись меня изводить.

— Ты послал обе телеграммы лично или по твоей просьбе их посылал кто-то другой? — спрашивал инквизиторским тоном полковник.

— Посылал сам лично!

— И ты утверждаешь, что, отправляя телеграммы, был в своем уме? — вторил из-за стола НД.

— Да, утверждаю!

Я переводил взгляд с одного на другого. Что им от меня надо?

— Ты, как офицер, обязан отдавать себе отчет в своих поступках, — сухо говорил полковник. — Обязан заранее предвидеть последствия. Тем более, что дело об убийстве коллекционера страшно запутанное.

Я понемногу остывал. Пока оба они говорили как бы для собственного удовольствия, говорили о чем-то, что было понятно им двоим.

Неужели слух о пирушке в честь «Баварской семерки» докатился до Варшавы? Нет. Быть этого не могло.

— На каком основании ты обвинил Кригера? — допытывался НД.

— Позвольте! Текст телеграммы был сформулирован согласно нашей договоренности. У меня есть данные, позволяющие утверждать, что Кригер является Послом и преступником, полковник, — защищался я, игнорируя вопрос НД. — Тот, кто назвал мне фамилию и адрес Кригера, не высосал этого из пальца и врать не мог, так как никогда в Варшаве не был.

— Он назвал тебе номер почтового ящика, не так ли? — прервал меня НД.

— Да… А ты откуда знаешь?

— К-хм! Все так, как я и предполагал, полковник. Эх, если бы я раньше догадался, что одно может цепляться за другое!

Что у них там может цепляться? Они продолжали говорить о вещах, о которых я не имел понятия!

— Расскажи, Глеб, кратко, по-солдатски, обо всем, что ты смог узнать! — приказал полковник.

Переведя дух, я рассказал о моей встрече с владельцем фирмы «Космос» в Эрфурте, Вальтером Рейнеке, о поисках в Дрездене и о признаниях архитектора-филателиста, с которым я встретился в Мейсене.

— Ага, значит, дело обстоит так… — задумался, выслушав меня, полковник. — Твой Канинхен нашел фамилию доктора Кригера в каком-то английском филателистическом бюллетене? Там же был и адрес?

— Фальшивый адрес! — вставил НД. — Кригер никогда не имел почтового ящика, — начал он мне объяснять. — Ты сам вскоре узнаешь, так как я от своего и твоего имени напросился к нему в гости… Меня и твоего ста… пардон, я хотел сказать, меня и полковника не было в Варшаве. Записка, оставленная дежурному офицеру, гласила: «Глеб сообщит телеграфом фамилию убийцы, которого надлежит немедленно арестовать…» И в результате по получении твоего сообщения в наше отсутствие Олеся Кригера арестовали!

— Но разве в этом виноват я?!

— А кто же? Я, что ли? — возмутился мой дорогой шеф.

— Я действовал согласно полученным указаниям и на основании конкретных данных…

— К счастью, — продолжал НД, — Олесь был освобожден благодаря вмешательству прокурора, после того как выяснилось, что года два назад кто-то выдавал себя за него. Наша вина, что мы еще тогда не разобрались в этом мошенничестве.

— Да. И все случившееся компрометирует нас и перед доктором, и перед прокурором. Ведь речь идет о консультанте нашей лаборатории, следовательно, о нашем человеке! — добавил полковник.

Они опять издевались надо мной, словно я и в самом деле был виноват…

И все-таки мне стало легче. То, что мучило меня последние сутки, в один миг развалилось как карточный домик!

Я не думал о том, что расследование дела об убийстве коллекционера осложняется, что все запуталось еще больше. Как бы все ни повернулось, ничто не могло сравниться с тягостным чувством, возникавшим у меня при мысли, что Кригер и убийца — одно и то же лицо.

Полковник молчал, посасывая погасшую трубку, и прислушивался к моему разговору с НД.

— Ты проверил, нет ли в Варшаве еще одного доктора Кригера? — спросил я.

— Конечно. Это уже сделано, хотя с момента моего возвращения в Варшаву не прошло и трех часов. Инженеры с такой фамилией есть, но докторов, кроме Олеся, нет. Мы не успели добраться до сорок первого почтового отделения, где этот самозванец абонировал почтовый ящик. Этим, Глеб, займешься ты… Теперь мы уже спокойно перешли к обсуждению стоящих перед нами задач.

— Несмотря на то что своей телеграммой, содержание которой могло бы остаться при тебе до твоего возвращения, ты поставил всех нас в глупейшее положение, — заметил мой шеф, — я не считаю, что тебя следует отстранить от ведения дела. Твоя поездка кое-что дала. Мы знаем теперь, что кто-то действовал или пытался действовать под именем Кригера. Этим кем-то был Посол, убийца. Теперь беседа с настоящим доктором, а затем проверка в сорок первом почтовом отделении могут дать что-то новое. Возможно, мы получим сведения, благодаря которым удастся сразу же схватить убийцу, — подытожил он.

Последнюю фразу полковник говорил, уже стоя на пороге, высвобождая пальцы из клубка спутавшейся лески. Он выразил надежду, что наш с НД визит к доктору снимет неловкость, связанную с его арестом. Поскольку следствие пошло по новому пути, мы не должны были терять времени.

— Ну, Глеб, не обижайся. Кланяйся маме. И желаю вам обоим успешного разговора с доктором… Не так уж все плохо. Лучше, чем я предполагал, — сделал заключение шеф. Кажется, это больше относилось к состоянию моего здоровья!

— Моя машина может подбросить вас к Висле, полковник, — предложил НД.

— Не откажусь и тут же отпущу, — ответил полковник, держась за ручку двери. Он спешил… на рыбалку!

Непроизвольно сунув руку в карман, я попросил полковника не спешить.

— Что-то тут у меня есть, -проговорил я многообещающе. — Если вы, полковник, позволите, настоящие американские, из берлинского магазина «Счастливый рыбак».

— Ну, знаешь! — рассмеялся полковник, принимая пучок жестяных рыбок. — Именно этого мне и не хватало. Огромное thank you в рамках мирного сосуществования!

— По правде говоря… не следовало давать ему машину. С тех пор как я нырял в Нареве за его рыбой, которая оказалась старой сандалией, у меня на зубах еще хрустит песок, — скрипнул зубами НД.

В утешение я вручил ему шариковую ручку. Пока он прятал в стол бумаги, я позвонил маме. К моему возвращению мама отнеслась спокойно, будто я приехал из-под Варшавы:

— Не забудь, что мне вставать в пять утра. Если вернешься ночью, не хлопай дверью!

Мама заговорила о каких-то новейших марках, но времени на это у меня не было; НД звенел ключами, торопя с уходом.

— Прошу вас… Какой сюрприз! — приветствовал нас Кригер, приглашая войти. Он был свежевыбрит, полон сил и энергии.

Мы сели за стол. НД — свободно, с видом завсегдатая. Я — неуверенно и немного смущенно.

— Ну, за наши холостяцкие и тому подобные приключения! — усмехнулся доктор, поднимая рюмку с коньяком.

Происшедшее с ним, он, как мне показалось, близко к сердцу не принимал.

— Если ты, Олесь, считаешь, что недоразумение с тобой было забавным, рассказывай, — предложил НД. — Хорошо тебе было в кутузке, а?

Фамильярность НД смутила меня.

— Нары там гораздо удобнее, чем полки в спальных вагонах, — пошутил доктор.

Только тут я понял, что вся эта тягостная для меня история, несмотря на связанные с нею неприятности, веселила и забавляла Кригера. Не давая мне вставить слова, он с юмором рассказал, как его арестовали, как поместили в хорошо охраняемую одиночку.

— …и вообще впервые в жизни я чувствовал себя вампиром из Дюссельдорфа! Если бы не тощая похлебка на обед да маргарин, можно было бы выдержать! Капитан, я считаю, что вы должны угостить меня приличным ужином, — обратился он ко мне.

— С дамами! — вмешался НД. — Послушай, Олесь, у меня блестящая идея. Ты говорил, что хотел бы увидеть своих друзей в деле. Я помогу Глебу, и будет великолепная штука: ужин с дамами и с самозванцем Кригером.

— Чудесно! — подхватил Кригер. — И он, конечно, не будет знать, что это я, правда?

— Разумеется, — подтвердил НД, — если только он никогда тебя не видел и не знает, как ты выглядишь.

— Согласен, если только ты мне поможешь, Юлек! — принял я идею. — Устроим ужин с Послом и дамами, доктор!

Я тут же прикусил язык: а где взять девушек? Но ужин был наилучшей формой извинения, и я чувствовал, что после скандала, которым встретили меня НД и мой неоценимый шеф, я обязан это сделать.

Затем я разъяснил подробности, связанные с отправкой из Мейсена роковых телеграмм, ссылаясь на своего информатора — Канинхена.

— Канинхен? — подхватил, выслушав мою повесть, доктор. — Я слышал эту фамилию, поскольку… Но начнем сначала. Что вы знаете о клубах коллекционеров? Не о наших, а зарубежных?

— Я ничего не знаю, — ответил НД, пожав плечами.

Что мы знаем? О других клубах филателистов, кроме варшавского, у меня было весьма слабое представление.

— Итак, в чем сущность клубов? — продолжал доктор. — Что у них общего? Клубы облегчают контакты людей, имеющих общие интересы. Клубы издают бюллетени с адресами своих членов. Благодаря этому каждый может найти в мире родственную душу… Возьмем, например, «Oceania Exchange Club», резиденция которого находится во Фритауне, в Новой Зеландии. «Oceania» объединяет коллекционеров почтовых марок, открыток, монет, журналов и книг, раковин, предметов старины, народных изделий, музыкальных пластинок, магнитофонных лент и так далее, объединяет лиц, интересующихся кино, театром, литературой, туризмом, воздухоплаванием, изобретениями и обменом техническими идеями… словом, всех, кто хочет писать письма и получать письма, обмениваться различными предметами и путем переписки знакомиться с любыми языками и любыми странами.

— Все это так, -очнулся разморенный коньяком НД, — но что общего это имеет с адресом «Варшава, почтовый ящик…»?

— То, что год назад сорок первое почтовое отделение города Варшавы вдруг стало доставлять мне странные письма, — продолжал доктор. — Фамилия на конвертах была моя. Я хотя и являюсь членом нескольких клубов, но содержания писем понять не мог, Люди со всех концов мира требовали, чтобы я заплатил им по счетам, связанным с обменами. Меня упрекали в пренебрежении к выполнению взятых обязательств. Я позвонил в сорок первое почтовое отделение и спросил, нет ли на их участке другого Кригера. Мне ответили, что я абонировал у них почтовый ящик, но так как перестал вносить плату, то на письмах вычеркивается «сорок первое почтовое отделение, ящик…» и вписывается адрес больницы, где я работаю… Особенно упорным корреспондентом был как раз коллекционер из Эрфурта по фамилии Канинхен. К сожалению, я не мог ему ответить: обратного адреса на конвертах не было…

— Но ты мог бы в свое время сообщить об этом мне! — сладко зевнул НД.

— Я говорил тебе, но ты реагировал так же, как и сейчас: зевком! Потому что «ну кто будет заниматься каким-то мошенничеством на сумму сто или двести злотых, да еще совершенным путем переписки с Пернамбуку?» Если мне не изменяет память, именно это я услышал в ответ!

— Ты мог вообще не отвечать на письма! — прервал его, подавляя зевоту, НД.

— Да, мог. Но в обменах коллекционеров методы рекламации, применяемые, например, в торговле, не подходят. Если бы я не отвечал, то моя фамилия была бы занесена в «черный список» и, как коллекционер, я был бы скомпрометирован.

— Значит, ответ нужно искать в сорок первом почтовом отделении. Доктор, вы не пробовали решить эту неприятную загадку? — спросил я.

— К сожалению, мои попытки ни к чему не привели. Кто-то арендовал почтовый ящик на мое имя. Ловил рыбу в мутной воде, а потом перестал платить за ящик. До меня дошли отзвуки только некоторых его афер. Впрочем, через какое-то время письма перестали приходить. Немало хлопот было у меня с той частью корреспонденции, которая касалась моих брачных предложений.

— Каких? — заинтересовался вдруг НД.

Доктор подошел к столу и вынул из ящика толстый конверт, из которого достал солидную пачку фотографий.

— Красотки были совсем даже ничего… — продолжал доктор, читая чужеземные имена. — Инга Тимерман, Ли Дюкро, Розетта Бодо, Нини Перфетти и много, много других. — Доктор показал нам белых и цветных красавиц в купальных костюмах,

— Так же как бюллетени коллекционера, существуют и раз личные брачные бюллетени. И тот, кого вы называете Послом, не ограничился почтовыми марками, он выступал под моей фамилией кандидатом в женихи. У меня даже есть письмо якобы с его фотографией!

Это была фотография… Жана Габена!

Я взял в руки пахнущий духами листок кремовой бумаги. В верхнем правом углу была напечатана по-немецки следующая резолюция; «Если вы думаете, что в Сарагосе не знают Жана Габена и что испанки так же умственно отсталы, как вы, то вы жестоко заблуждаетесь».

Письмо начиналось обращением «самой любимой», потом сообщалось, что он, автор письма, не спит ночами, мечтая о ней. Дальше было написано, что он готов поехать в Испанию, но, хотя он и является заслуженным летчиком, у него возникли некоторые материальные затруднения… В постскриптуме сообщалось, каким образом можно прислать ему валюту.

— Все, о чем вы говорите, доктор, — начал я свои рассуждения, — выглядит даже забавно, но ведь мы-то знаем, что человек, который определенно не похож на Жана Габена и не носит фамилию Кригер, не ограничился мошенничеством.

— Да, — продолжил НД. — В его активе еще и убийство и кража марок… Судя по обширной корреспонденции, Посол хорошо ориентируется не только в отношениях, которые царят среди коллекционеров. Но эти дела, о которых ты, Олесь, нам теперь рассказываешь и на которые я когда-то не обратил внимания, не содержат конкретных данных. Правда, есть место, где можно попытаться получить нужную информацию: сорок первое почтовое отделение Варшавы.

Было преждевременно добавлять к выводам НД свои замечания. Поэтому я поддакивал, считая, что идея выяснения вопросов в сорок первом почтовом отделении является правильной.

— Дальше ломайте головы сами! — решил доктор. — Наш уговор, капитан, остается в силе? — обратился он ко мне.

Я кивнул.

— Раз так… — Кригер убрал со стола рюмки и кофейные чашки, — я вам кое-что покажу!

Уходить было неудобно, тем более в момент, когда доктору, как и всякому коллекционеру, захотелось похвастать.

Он начал вытаскивать из ящиков альбомы:

— Вот здесь несколько курьезов. Вам, очевидно, известно, что канал, соединяющий Атлантический и Тихий океаны, должен был, согласно первоначальному плану, проходить через территорию Никарагуа. Однако несколько позже появился второй план, предусматривавший строительство канала в Панаме. Так вот, в день, когда американский конгресс должен был принять окончательное решение, фирма, владеющая землями в Панаме, разослала конгрессменам марки Никарагуа. Эти марки даже теперь дешевы, и их может легко достать каждый заурядный коллекционер. И дело решала вовсе не их стоимость…

Присмотревшись к марке, я заключил:

— Конечно, если бы мне пришлось голосовать, то я голосовал бы за Панаму. Потому что на марках Никарагуа изображены дымящиеся вулканы, дорогой доктор. Значит, во время извержения вулкана лава могла бы залить канал.

— Именно так и решил конгресс, — подтвердил доктор, показывая нам другие марки, которые попали в анналы мировой истории.

— Зеленая «Доминикана» номиналом два цента. С изображением географической карты. Явилась причиной разрыва дипломатических отношений между Доминиканской Республикой и Гаити, причем вражда двух государств из-за этой марки длилась с 1900 до 1938 года… «Фольклендские острова», черно-фиолетовые марки номиналом два цента, также со спорной картой, из-за чего в 1933 году Аргентина отозвала из Великобритании своего посла…

С особым интересом рассматривали мы марки, отражающие мечту человека о полетах в космос.

Здесь были греческие марки с Дедалом и Икаром, марки разных стран с портретами Леонардо да Винчи, французские — в память 150-летия смерти Розье, с изображением воздушного шара братьев Монгольфье, оторвавшегося от земли в 1788 году, с воздушным шаром Крякутного, который пытался летать еще в 1731 году…

Наконец, после серии из трех марок в память о полете бельгийца Пикара в 1931 году и советской серии по случаю полета Прокофьева, Бирмбаума и Годунова, которые в 1933 году на стратостате поднялись на высоту девятнадцать тысяч метров, после марок в память о трагическом полете стратонавтов Усыскина, Васенко и Федосеенко на высоте двадцать два километра мы дошли до советской марки с Циолковским. Дальше бронзово-голубая марка с напечатанной датой «4-X-57» и надписью «Первый в мире искусственный спутник земли» официально подтверждала начало новой эры в истории освоения космоса…

Очарованию марок поддался даже НД, особенно когда гостеприимный хозяин заявил, что тема «Космические полеты а марках» только начинается и что все это можно достать без особых хлопот.

— Знаешь, была не была, — сказал мне в машине НД, когда вез меня около полуночи домой на Горносленскую. — Попрошу завтра Олеся, чтобы помог мне… Буду коллекционировать… «Спутники»! Только, Глеб, если скажешь кому-нибудь хоть слово, если рискнешь меня, своего друга, выставить на посмешище…

— Рискну. Ты же совсем недавно выставлял меня идиотом. Разве что… и то, если хорошенько попросишь, подарю тебе утром марку ГДР со спутником. У меня две, — рассмеялся я. — Помнишь, как совсем недавно, в больнице, ты клялся, что никогда не станешь собирать?

— А ты не мог бы дать мне эту марку сейчас? Знаешь, это было бы хорошим началом, Я о тебе тоже буду помнить. — Он стал клянчить, как школьник.

У него были такие умоляющие глаза, что, остановившись под уличным фонарем, я открыл не распакованный еще после заграничной поездки чемодан и достал ему «Спутник».

Под влиянием «филателистических впечатлений» мы на какое-то время отвлеклись от дела об убийстве. Поддались могущественной мании коллекционирования, не предполагая, что через несколько часов на нас свалятся новые роковые события.

ГЛАВА 12

— Ваше здоровье, коллега! Ваше здоровье, господин Канинхен!

— Проснись же наконец и перестань кричать «Ваше здоровье!» — тормошила меня за плечо мама.

Она стояла надо мной с телефонной трубкой в руке и, пока я протирал глаза, говорила:

— Юлек звонит уже третий раз. Не могу же я ему все время отвечать, что ты принимаешь ванну. В конце концов он услышал, как ты храпишь, и велел разбудить тебя!

Я взял трубку.

— Что нужно, ты?… — Я прикусил язык, чтобы не добавить: «Коллекционер всех несчастий».

— Этой ночью убита вдова. Через четверть часа за тобой придет машина. Приготовься, — сухо сказал НД.

— Как убита? Слушай, Юлек, если ты думаешь, что сегодня первое апреля…

НД прервал меня:

— Я звоню из анатомички. Повторяю: вдову убили. Олесь производит вскрытие. Твой шеф ждет тебя на вилле. Поторапливайся, Глеб!

НД положил трубку… Я вскочил и помчался в ванную под холодный душ.

Через две минуты, одеваясь и прихлебывая кофе, я отвечал на дотошные мамины расспросы.

— Опять там что-то случилось?

— Да, опять.

— И это связано с почтовыми марками?

— Да, связано.

— Ты разузнал что-нибудь в ГДР?

— Да, разузнал.

— Я достала несколько интересных марок. Может, посмотришь?

— Конечно, как только будет время.

— Мне кажется, ты потерял голову! Ведь я видела тебя в разных обстоятельствах…

— Послушай, мама, перестань надоедать и не спрашивай о том, чего я тебе все равно не скажу!

— Я-то думала, ты расскажешь мне о поездке в ГДР, — уже на лестнице донеслись до меня ее слова.

Я сел рядом с водителем служебной машины, и мы помчались по набережной на место преступления.

Я попросил остановить машину, не доезжая до виллы. Полковник в штатском расхаживал перед виллой и сосал погасшую трубку. Его разбудили раньше, чем меня, но его розовые щеки были свежевыбриты, отдохнувшие живые глаза смотрели пытливо.

— Пока дело выглядит так, — поздоровавшись, объяснил он, — около пяти часов утра в районный комиссариат прибежала служанка. Она сообщила дежурному, что вдова умерла, вернее, ее убили. Как говорит служанка, ее разбудил странный храп. Она встала, подошла к комнате хозяйки, приоткрыла дверь и увидела, что хозяйка мертва. Служанку допросишь сам… Осмотр тела, произведенный в присутствии НД, позволяет предполагать применение яда. Вскрытие покажет, что это за яд. Наши сотрудники осматривают квартиру. Твоя задача: допросив служанку, сразу же двинуться по следам Посла… Тебя не обидел тот разговор в кабинете НД? — спросил полковник, садясь в машину.

Нет, никакой обиды я не чувствовал.

Когда я вошел в кабинет, где находилась коллекция, сотрудники лаборатории уже собирались уходить. Они изъяли запасы продуктов, кухонную посуду и утварь, зубную пасту и содержимое домашней аптечки. Сидевший за столом офицер из лаборатории НД подсовывал заплаканной служанке опись изъятых вещей. Она подписывала дрожащей рукой.

— Служанка является наследницей убитых супругов, — сказал мне потихоньку комендант районного комиссариата. — Я нашел завещание. Она утверждает, что не знала о его существовании.

Пришлось ждать, пока подметут пол, застелят кровать, вынесут реквизированные вещи. Было необходимо, чтобы после нашего ухода служанка не оставалась в квартире одна.

— У нее есть какая-то родственница, живет в пригороде, я послал за ней, — успокоил меня комендант. — Хочешь остаться с ней наедине?

Я кивнул.

Сидя в кресле, я курил, ожидая, когда сотрудники лаборатории уйдут. Наконец двери за ними закрылись.

Минуту спустя служанка вошла в комнату. Увидев меня, она смутилась и остановилась как вкопанная.

— Мне надо поговорить с вами. Присядьте, пожалуйста, — сухо сказал я.

О том, что рано или поздно нужно будет допросить служанку, я думал еще перед поездкой в ГДР. Однако я не ожидал, что наш первый разговор состоится при таких обстоятельствах.

Она села за стол в кресло покойного хозяина. В эту минуту движениями и манерой держаться она очень напоминала… вдову!

— Вы были в каком-то родстве с убитыми? — начал я.

— Да. Я хозяину дальняя родственница.

Усвоенные вдруг ею манеры хозяйки и наследницы поразительно не вязались с оборотами ее речи. Это и удивляло и забавляло меня.

— Вы понимаете что-нибудь в марках?

— Да. Особенно с тех пор, как стала жить у родственников. Сперва хозяин давал мне отмачивать массовку…

— Вы умеете пользоваться каталогами? Кто был Стенли Гиббонс и что вы знаете о Феррари?

— Стенли Гиббонс был основателем крупной фирмы по торговле марками. В середине прошлого века. Эта фирма существует в Лондоне и сейчас. Каталогом Гиббонса пользуются в англосаксонских странах. А маркиз Феррари — это один из известнейших коллекционеров мира. Он родился в 1848 году, умер в 1917 году в Лозанне от разрыва сердца после одной из крупнейших сделок с марками.

— А где в Польше употреблялся круглый штемпель с цифрой «один» на марках «За лот»?

— В период обращения марки «За лот» круглые и квадратные штемпеля с цифрой «один» имела Варшава.

— В чем особенность первых марок России? На что нужно обращать особое внимание?

— На анилиновую типографскую краску, распускающуюся в воде…

Я задал еще семь-восемь вопросов, на которые она ответила не моргнув глазом. Стало ясно, что она знает о марках столько же, сколько покойная вдова. Это облегчало ведение допроса.

— Давайте перейдем в кухню. Постарайтесь восстановить ход утренних событий, — сказал я, вставая. — Прошу по порядку вспомнить и повторить все, повторить каждый ваш шаг с того момента, как вы проснулись.

Она послушно двинулась за мной.

— Спала я, как всегда, в алькове. — Она указала на небольшую нишу со свежезастланной кроватью. — В механизме кукушки утром что-то заело: стала куковать как сумасшедшая. — Она взглянула на часы, которые я собирался осмотреть еще при жизни вдовы.

Часы мерно постукивали. Стрелки в форме клюва аиста показывали чуть больше половины седьмого…

— Мне послышалось, что хозяйка будто храпит. Было уже светло, теперь светает рано, — рассказывала наследница. — Я не могла заснуть. Минут через сорок пять мне вдруг пришло на ум, что с хозяйкой неладно. Больно странно она храпела.

— Почему вы считаете, что… именно через сорок пять минут?

— Потому что кукушка кукует каждые четверть часа.

— И что тогда?

— Тогда я встала, накинула халат… — Она подошла к двери напротив и нажала на ручку.

Мы очутились в небольшой, безвкусно обставленной комнате вдовы. Прежде я не бывал здесь. В открытое окно долетал гомон птиц, обклевывавших в соседнем саду черешню.

— Хозяйка лежала вот так, ее голова свешивалась на пол, — показала мне наследница и стала всхлипывать. — Я взяла ее за руку. Но она уже… была мертва…

Наследница расплакалась. Я оглядел комнату, посмотрел в окно, чтобы выяснить: можно ли залезть сюда по водосточной трубе. Это было почти невозможно. Версию, будто кто-то забрался сюда извне, чтобы отравить вдову, следовало отбросить. Впрочем, сотрудники лаборатории уже выяснили, что на водосточной трубе нет никаких следов.

— Это вы открыли окно или оно было открыто?

— Нет. Это открыли ваши люди, которые искали следы…

— А дверь на лестницу?

— Она была закрыта на замок и на цепочку, я открыла ее, когда пошла в комиссариат.

— А окна в кухне и в комнате, где находится коллекция?

— Оба окна были закрыты.

— Рассказывайте дальше… Значит, вы увидели, что хозяйка мертва. Ночной столик возле кровати выглядел так же, как сейчас, или на нем что-то стояло?

— Ничего не стояло. Я испугалась и выбежала отсюда, чтобы осмотреть шкаф.

Речь шла о шкафе, где хранились марки.

Мы вернулись в комнату, где я начал допрос.

— Нитка была на месте, как и сейчас. Пожилой человек в спортивных брюках, что приезжал утром, — она имела в виду полковника, — не велел открывать шкаф… Ну, я как была, в халате, тут же побежала в комиссариат.

Последние слова она произнесла, встав на колени и заглядывая под шкаф.

— Да, нитка цела… Это придумала хозяйка: привязать ниткой дверцы шкафа к булавке, воткнутой в пол… Чтобы потом не нужно было проверять альбомы, ведь мы обе часто уходили и квартира оставалась пустой.

Она поднялась с пола, подошла к письменному столу и села в кресло точно так, как это делала покойная вдова. Зазвонил телефон.

Это был НД.

— Сообщаю первые результаты вскрытия. Следы укола отсутствуют. На этот раз яд был введен через рот. Состав яда пока не определен. Отправляйся, как тебе сказал старик, по следу Посла. Звони из города, я буду у себя в лаборатории. Следует проверить, не совершено ли в связи с убийством новой кражи. Не думаю, чтобы убийцей была наследница, — закончил НД и положил трубку.

Я снова сел в кресло и взглянул на ссутулившуюся наследницу.

— Вашей хозяйке в последнее время не делали уколов?

— Нет. Она чувствовала себя хорошо. Ей не нужны были ни лекарства, ни уколы.

— А может, она испытывала жажду и пила воду вечером или ночью?

— Нет. Я знала бы об этом.

— Вам, конечно, известна ценность коллекции?

— О-о, это… очень ценная коллекция, — услышал я в ответ. Таким же тоном превосходства и своеобразной гордости говорила о коллекции вдова.

— А о завещании вы действительно до сих пор не знали?

— Нет. Я всегда думала, что умру первой. И этот вопрос меня не интересовал.

Я разговаривал теперь с человеком, равным мне по уровню культуры, в ней нельзя было уловить отсталости домработницы.

— А вы… умеете делать уколы?

— Нет. Почему вы об этом спрашиваете?

— Почему — это мое дело… Не выходила ли ваша хозяйка вчера после обеда или вечером из дому?

— Кажется, ходила в кафе… После того как убили нашего хозяина, она иногда ходила в кафе пить кофе.

— В какое кафе?

— Не знаю. В разные. Здесь. В центре. В Северном и Южном районах.

— Могла ли она там с кем-нибудь встретиться? С каким-либо знакомым?

— Не знаю. Скорее всего, нет.

Не задавая больше вопросов, я попросил, чтобы она сняла нитку и вместе со мной посмотрела альбомы.

Просмотр, занявший почти час, не выявил новой пропажи. Все было в том же состоянии, как и при жизни вдовы, до моего отъезда в ГДР. В сомнительных случаях мне помогала опись, составленная с помощью вдовы, неожиданно явившейся второй жертвой преступника.

Часы прокуковали половину девятого. Комендант комиссариата сообщил мне по телефону, что где-то в пригороде разыскали племянницу наследницы.

— Девка — что лошадь норовистая, да еще упрямая. Требует от меня объяснений. Я ничего ей не сказал, чтоб она тебе не мешала с расспросами.

Я уже заканчивал разговор с наследницей и попросил прислать к ней племянницу.

— Не забывайте, пожалуйста, что, согласно закону, коллекция является предметом наследования. Поэтому прошу ничего не обменивать и не продавать. Сейчас придет ваша племянница. О времени похорон вам сообщат.

— Спасибо, — ответила она устало.

Шагая к площади Коммуны, я думал:

«В принципе убийство вдовы могло быть совершено или Послом, или наследницей. Последняя имела бы для этого даже больше оснований: только теперь она почувствовала себя человеком. В доме прислуге достается больше от хозяйки, чем от хозяина. Кроме того, именно она является наследницей. Но всплыло дополнительное обстоятельство: отравление ядом наталкивает на мысль, что наследница связана с Послом! Так или иначе, вывод один. Нет смысла заниматься наследницей, раз у нас уже есть какие-то данные о самом После. Ведь все говорит о том, что вскоре мы его изобличим. Может оказаться, что наследница ни о чем не знает, а Посол договорился с вдовой встретиться в кафе и, опасаясь разоблачения с ее стороны, подсыпал ей медленно действующий яд. Если добраться до Посла, то это автоматически решит вопрос о виновности или невиновности наследницы…»

Обдумывая различные версии, я сел в автобус и, согласно указанию полковника, направился в сорок первое почтовое отделение.

По словам подлинного доктора Кригера, с момента ликвидации почтового ящика на его имя прошел год. Но возможно, что-то осталось в памяти персонала почтового отделения? Может, по тем или иным причинам они запомнили бывшего владельца ящика?

Войдя к начальнику сорок первого почтового отделения, я случайно оказался свидетелем заинтересовавшего меня разговора начальника с одним из практикантов.

— Белый «Дилижанс» входит в число марок, украденных из государственной типографии, — говорил начальник, — поэтому, согласно инструкции, мы не должны принимать эту марку. Скажите тем, кто гасит марки, чтобы такие письма задерживали.

— Можно посмотреть? — вмешался я, видя на столе конверт с незнакомой мне маркой.

— Пожалуйста… Разница заключается в том, что настоящий, пригодный для франкирования «Дилижанс» имеет желтый фон, — пояснил мне после ухода практиканта начальник. — Впрочем, лично я предпочитаю марки без фона. Они более четкие, более похожи на оригинал, служащий образцом для изготовления клише.

— А вы знаете оригинал?

— Да. Существовали две картины с дилижансом, которые послужили темой для марки. Как выяснилось позже, одна из картин была подделкой. Ее владелец стал жертвой мошенничества. Искусствоведы спорили по поводу этих картин. Я помню одну ссору знатоков, когда я работал в Почтовом музее, до того как его перевели во Вроцлав…

Он разговорился на тему о совершенно безразличных для меня деталях оригинала, и я не мог его остановить. Только когда он закончил, я прямо спросил:

— Меня интересует, кто арендовал год назад в вашем отделении ящик номер четырнадцать?

— О волке речь! — расхохотался начальник. — Абонентом ящика и… владельцем фальшивой картины был доктор Кригер!

Стараясь не показать удивления, я спросил:

— Вы знаете доктора Кригера?

— Постольку, поскольку… Я видел его в Почтовом музее, куда он пробовал продать фальшивый «Дилижанс». Позже мне звонили по телефону из Национальной галереи. Работники галереи спрашивали наше мнение об этой картине. Потому я и запомнил фамилию доктора.

— Вы можете описать внешность доктора?

— Конечно. Доктор Кригер — человек среднего возраста, примерно среднего роста. Интеллигентный мужчина, с круглым лицом, хорошо одет…

Описание сходилось с тем, что я слышал вначале от студента-медика, а затем от вдовы.

Убийца, он же Посол, выдающий себя за доктора Кригера, конечно же, не предполагал, что в Почтовом музее и в сорок первом почтовом отделении он столкнется с одним и тем же человеком!

— Можно посмотреть квитанции, на которых Кригер расписывался в получении заказных писем? — спросил я.

— Вы занимаетесь графологией, капитан?

Мое инкогнито было раскрыто.

— Откуда вы меня знаете?

— Откуда? Если живешь на Горносленской, через два дома… Неужели вы думаете, что я стал бы первому встречному раскрывать почтовые секреты? Вы же мне не представились… Видите ли, сосед, прошел год, и установленный для претензии срок кончился. Квитанции отправлены в макулатуру. Хотя подождите-ка…

Он прошел в почтовый зал и скоро вернулся в обществе молоденькой симпатичной сотрудницы.

— Она работала с заказной корреспонденцией в то время, когда у нас бывал доктор Кригер, — пояснил он. — Вы помните, Зося, доктора Кригера?

— Да, помню. Такой веселый, интеллигентный мужчина. У него был ящик номер четырнадцать, он подходил к моему окошку за заказными письмами, а получал он их со всего мира. Подруги смеялись, что он, очевидно, опубликовал свой адрес в каком-то африканском брачном бюллетене и скрывает свою переписку от жены. Вот ему и нужен почтовый ящик.

Зося оказалась разговорчивой особой.

— А еще он скрывал свою переписку потому, что собирал марки, — продолжала Зося. — А это смешно. В конвертах, которые иногда бывали повреждены, кроме фотографий женщин, мы видели марки. Потом все прекратилось. Доктор отказался от почтового ящика, и письма стали приходить реже. Несколько раз, когда что-то приходило, мы пересылали на адрес больницы…

— А какой документ предъявлял доктор Кригер? — прервал я ее.

— Какой? Просто… мы его знали! Он открывал свой ящик. Когда подходил к моему окошку, в руке держал ключ, — рассудительно пояснила Зося, удивляясь, что кто-то мог спрашивать у доктора Кригера документ.

И это все, что я смог узнать.

В Национальной галерее у меня был приятель еще с тех времен, когда одна воровская шайка предприняла неудачную попытку украсть «Даму с лаской» Леонардо да Винчи. Эта картина была временно передана из краковских коллекций на какую-то выставку. Кстати, миниатюрная репродукция этой картины была единственной польской маркой, на которую в те годы я обратил внимание.

Выйдя из почтового отделения, я взял такси, чтобы без проволочек «пришвартоваться» к зданию музея.

— Мариан, должно быть, в зале прикладного искусства. Если не у старых фламандцев! — сказал мне экскурсовод.

Я нашел Мариана у картин Рембрандта. Это были: автопортрет, сделанный в молодые годы, Саския, написанная через два года после свадьбы, и Мартин Дай.

Мариан стоял перед портретом Мартина Дая. Смотрел в какую-то иностранную газету, бормотал что-то себе под нос и выглядел не совсем нормальным.

А меня мучила загадка нового убийства.

Скорее бы добраться до Посла!

— Извини, Мариан, — проговорил я тихо, — нам нужна твоя помощь.

Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом, будто не слышал. И лишь через минуту его профессорский лик просиял:

— А-а, это ты? Ты уже слышал?

— О чем?

— Ты в самом деле ничего не знаешь?

— Нет.

— У этого Мартина Дая была невеста. Ее портрет нашли недавно в городском музее в Шверине. В Голландии был обычай, чтобы молодые перед свадьбой заказывали свои портреты. И наши молодые отправились к Рембрандту. Но свадьба не состоялась… Смешно подумать. Смотри, они снова встретились через триста лет!

Он развернул газету, показывая мне репродукции обеих картин.

К сожалению, я должен был возвратиться к вопросу об убийстве в Западном районе.

— Говоришь, «Дилижанс»? — повторил Мариан, когда мы спустились в контору. — Что-то я слышал. Правда, не в моем отделе, но, помню, по этому вопросу были какие-то споры. Надо расспросить коллег.

Он долго звонил по местному коммутатору, но через несколько минут беспомощно развел руками:

— С человеком, который хотел продать нам «Дилижанс», разговаривал только профессор Грейн. Об этом деле должны знать в Почтовом музее на улице Святой Барбары… Но… профессор Грейн умер, а музей перевели во Вроцлав!

— Скажи, который час? — спросил я, посмотрев на свои не заведенные в утренней спешке часы.

Мариан вытащил серебряный «Нортон» с надписью «Лондон 1785», у которого был громкий, как у трактора, ход. Это был предмет моей давней зависти.

— Ровно десять. В одиннадцать во Вроцлав вылетает самолет. Я это знаю, так как был там на прошлой неделе.

— А как… насчет «Нортона»?

— Спасибо. Можно поговорить об обмене.

— Разреши позвонить от тебя? — попросил я.

— С городом — через ноль. — Он пододвинул ко мне аппарат.

— Если считаешь, что это необходимо для успокоения твоей совести, — говорил полковник, — садись в самолет и лети во Вроцлав. Только запомни: если из этого что-то получится, я оплачу стоимость билета, в противном случае — нет. Решай!

— Вылетаю и вернусь к вечеру! — решил я.

Звонить маме домой смысла не было. Но НД о моем выезде я уведомил.

— Химический анализ пока не дал никаких результатов, — проинформировал меня НД. — Как в первом, так и во втором случае применен неизвестный яд. Это только подтверждает, что второе убийство тоже совершено Послом. Сделай все, чтобы добраться до него.

Теперь я мог передохнуть и выкурить сигарету.

— Эх, если бы мне в ближайшие две недели достать машину! — начал вздыхать Мариан. — Будильник у меня есть, — он полез в ящик стола, — теперь не хватает автомобиля.

— А зачем тебе автомобиль? — Я взял в, руки самый заурядный будильник.

— Видишь ли, в одной деревне на Подлясье есть часы из Вельсена, с кукушкой, 1632 года. Вельсен — это почти пригород Гарлема. А хозяин часов — органист — хочет выменять их только на будильник. Но поезда туда не ходят… А тогда у меня не было с собой будильника.

— А что ты там делал?

— Был по служебным делам. Осматривал старинную колокольню.

Меня осенило: у НД есть машина, он собирает «Спутники», а я могу заполучить «Нортон». Просто так. За здорово живешь!

— А марок у тебя нет, Мариан?

— Нет. Зато у меня есть восьмиугольный подсвечник. Считаешь, слишком много углов?

— Мне кажется… один мой знакомый мог бы тебя подбросить на машине в ту деревню. Но подсвечник не пойдет. Для этого нужны марки со спутниками.

— Э, ничего ты не понимаешь, — объяснил Мариан, провожая меня до трамвайной остановки. — За подсвечник я достану статуэтку Вольтера, за которой охотится тип, имеющий фигурку из Челси. Эту фигурку я сменяю на вазу, на которую зарится кто-то, от кого можно получить испанский пистолет и две дамасские сабли. За пистолет и сабли я получу икону XVI века от коллеги из музея оружия. А тип, который собирает иконы, в свою очередь имеет контакт с человеком, близкий приятель которого знает много лет лицо, коллекционирующее марки. Ну, разве не просто?… Если получится, то за посредничество получишь «Нортон». А эти часы упоминал в своем каталоге сам король старинных часов Марфельс!

Мариан был заядлым коллекционером; да и все, о чем он говорил, происходило в безумном мире коллекционеров!

— Свяжись с НД. У него есть автомашина, и он собирает марки. Я тоже постараюсь его уговорить.

В транспортном агентстве было почти пусто, отпускной период еще не начался. Билет я купил без хлопот.

«Одного часа на Почтовый музей должно хватить, — думал я, сидя в удобном кресле «ИЛ»а. — Раз Посол пробовал продать «Дилижанс» и по этому поводу музейные специалисты между собой спорили, то его должен был запомнить кто-нибудь из работников музея».

Пока у нас было лишь общее описание его внешности, правда, показания студента-медика, вдовы и служащих почтового отделения в принципе сходились. Нам известно, что он существует и действует где-то рядом. Убийством вдовы он вновь дал знать о себе.

Но, чтобы добраться до него, мы знали слишком мало.

ГЛАВА 13

Постепенно небо затягивалось тучами, но я надеялся, что к вечеру вернусь из Вроцлава домой. Соберу только дополнительные сведения о личности Посла, виновного теперь уже в двух убийствах.

Вскоре я поднимался по лестнице Почтового музея. Он оказался скромнее, нежели я предполагал, и занимал всего две большие комнаты, теснимый со всех сторон какими-то организациями.

Директора на месте не оказалось.

— Он обедает, — объяснила симпатичная женщина, занятая чаепитием. — Вот-вот должен прийти. Может, вы пока посмотрите экспонаты?

Волей-неволей пришлось осматривать музей; я познакомился с таблицами и документами, посвященными четырехсотлетию польской почты. Осмотр экспонатов не являлся целью моего посещения и даже нагонял тоску. Но иного выхода не было. Неожиданно я обратил внимание на один экспонат.

Это был акт о предоставлении Просперу Провану, кажется в 1558 году, привилегии почтовых перевозок между Венецией и древним Краковом, бывшим в те времена столицей. Был там и подлинный документ, подписанный Костюшко, об организации почты в полевом лагере Поланец во время восстания. За стеклом одной из витрин лежали карты старинных почтовых трактов и станций вместе с расписаниями поездок.

Я задержался перед старинной книжечкой, озаглавленной: «Наука игры на рожке для почтальонов». Удивил меня пожелтевший документ с печатью Учредительного собрания Франции. Внизу видна была подпись: «Ж. Гильотен». И дата сходилась. Это был тот самый профессор анатомии, который изобрел машину для отсечения голов, а потом занялся организацией почтовых перевозок в революционной Франции. Его патент неизвестно какими судьбами очутился среди вроцлавских экспонатов!

Когда я переходил к маркам, ко мне подошел пожилой седеющий мужчина, похожий на научного работника или библиотекаря.

— Мне сказали, что вы ждете директора. Это я, — представился он.

Здороваясь, мы остановились у старой картины: четверка почтовых лошадей с трудом тянула нагруженный дилижанс; слева был виден дорожный столб Польского королевства, справа, в перспективе, широко простирались поля.

— Меня интересует история подделки этой картины.

— Да-да, помню, — ответил директор. — Когда-то нам пытались продать фальшивую картину, правда довольно удачную копию. Принес картину один человек, он даже рассердился когда я отказался купить ее.

— Потом этот человек попробовал счастья в Национальной галерее?

— Да… Но, хоть убейте, после стольких лет я не могу вспомнить, кто это был, как его звали и откуда он.

— Может, этого человека помнит кто-нибудь из ваших сотрудников, работавших с вами еще в то время в Варшаве?

— Знаете, наверно, да…

Во мне затрепетала надежда.

— Я дам вам адрес одного человека, — продолжал директор, — он живет в Варшаве. Кроме него, никто с этим делом не соприкасался. Расспросите его, он работает начальником сорок первого почтового отделения…

Путеводная нить, по которой я шел, внезапно оборвалась.

Расспрашивать о После во вроцлавском музее было бессмысленно. Больше всех знали о нем начальник сорок первого почтового отделения и сотрудница, с которой я утром познакомился.

В момент, когда я предполагал, что «Дилижанс» расширит наши сведения о После, круг опять неожиданно замкнулся, а я почувствовал себя так, будто внезапно свалился в пропасть.

— Я вижу, подлинный «Дилижанс» произвел на вас впечатление, — усмехнулся директор. — Ведь, правда, есть на что посмотреть? Разве можно сравнить эту картину с «Дилижансом» на серии бельгийской филателистической выставки 1935 года, на чехословацкой серии, на марках Германии и Саара, на французской марке «Journee du Timbre», на американской марке «Overland Mail»? Думаю, что с нашим «Дилижансом» может сравниться только «Royal Mail of Nineteenth Century», австралийская марка коричневого цвета номиналом три с половиной цента.

Директор рассказывал о вещах, несомненно, интересных, но не говорил ничего, что было бы для меня ново.

Мы прошли в его кабинет… Мне неудобно было прервать его на полуслове и попрощаться. Самое большее, что я мог, это, воспользовавшись моментом, спросить о «Десяти краковских кронах». С этого ведь началась вся история…

Да, конечно, он слышал, что в сорок восьмом году в Варшаве был украден экземпляр марки «Десять крон», что банк хотел передать часть редких марок из своей сокровищницы Филателистическому агентству, а агентство должно было потом переслать марки в музей. Он помнит описание коллекции марок «За лот». Но подробностей не знает, да и вообще он знал обо всем этом меньше, чем доктор Кригер.

— А если бы эти наши классики пропали не в сорок восьмом году, а теперь? — спросил я, по-прежнему умалчивая о том, что произошло в Западном районе.

— Теперь? — спросил директор. — Ну да, вы ставите вопрос теоретически, ведь ничего подобного не произошло… Если бы это коснулось меня… Знаете, я разговаривал как-то в Нью-Йорке с Финбаром Кенни. Это эксперт мировой величины. Единственный человек, который знает, где находится знаменитая «Гвиана» и кто является ее владельцем. Так вот, когда беседа коснулась темы ограблений крупных филателистов, Кенни сказал: «Я бы не стал искать самые ценные марки из пропавших коллекций. Эти марки легче всего выловить. Вор будет прятать их в течение ряда лет, если не попытается продать за пределы страны. В то же время каждая значительная коллекция наряду с экземплярами высокой ценности содержит также марки средней стоимости и дешевые. Есть правило: тот, кто имеет в коллекции «бриллианты», в девяноста случаях из ста не заботится о марках средней или малой ценности. Они раздражают вора. Считая, что разыскивать будут только марки высокой ценности, он обменивает или продает сериями или поштучно те марки, что могут затеряться в массе дешевых…»

Я записал на всякий случай некоторые замечания директора относительно крупных краж марок и выработанных методов их розыска.

Как же мне теперь добраться до убийцы, ведь я ни на шаг не приблизился к нему?

Возвращаясь на аэродром, я мысленно пытался применить правило Финбара Кенни к конкретным фактам. Получалось, что нужно как можно лучше акклиматизироваться в Клубе филателистов и, как говорил в самом начале полковник, «менять, покупать, продавать».

Теперь это мог быть единственный путь.

Измученный, я проспал все время полета… Когда я протер глаза, самолет шел на посадку, и через несколько минут я уже докладывал НД по телефону о своем возвращении.

— Значит, ты отсутствовал ровно шесть часов, — заключил НД. — Поздравляю, ты оперативен. Только результаты у нас с тобой пока плачевные. Я бы на твоем месте опять побеседовал со служанкой, то бишь с наследницей. На вилле спокойно. Об этом мне только что доложил комендант.

— Что показал химический анализ?

— Ничего. Состав яда по-прежнему неизвестен. Правда, для некоторых исследований понадобится еще какое-то время, — добавил НД в утешение.

Следующий разговор, из этой же будки телефона-автомата, я провел с полковником.

— Будь любезен, Глеб, возьми свою записную книжку и внеси это путешествие в графу своих личных расходов. Я тебе сразу сказал, что ничего во Вроцлаве ты не найдешь. Потому что узел находится здесь. И именно здесь нужно энергично взяться за дело, искать твердый, четкий след…

В ярости я повесил трубку. Внес в записную книжку цену билетов на самолет плюс проезд на такси до музея. Вместе со стоимостью двух марок «За лот», которые я неудачно обменял возле филателистического магазина, расходы по расследованию преступления из моих личных средств уже вдвое превышали мой месячный оклад!

Смеркалось, когда я снова поднялся на второй этаж виллы. Снаружи за домом незаметно вели наблюдение двое сотрудников в штатском.

Девушка, открывшая мне дверь, напоминала чересчур выросшую Красную Шапочку (из тех, что не боятся волков). Я собрался было посоветовать ей быть осторожнее, но при виде ее бицепсов от своего намерения отказался…

— Моя племянница — спортсменка, — окончательно развеяла мои опасения наследница. — Плавает, бросает копье.

Вспугнутая моим приходом, наследница быстро прикрыла газетой старые марки Венгрии, она как раз занималась ими. После того как Красная Шапочка была отправлена на кухню, служанка успокоилась.

— Очевидно, вы пришли мне сообщить, что убийца моего родственника и его жены арестован, украденные марки найдены и будут мне возвращены?

Меня поразила ее бесцеремонность. Такого я никак не ожидал. За несколько часов наследница неузнаваемо изменилась: неожиданное богатство ударило ей в голову.

— К сожалению, нет. Таким известием я еще не могу вас порадовать. И надеюсь, что все марки в альбомах остались на своих местах, до определенного времени вы не будете их переклеивать, обменивать, продавать? Ибо это затруднит или даже погубит расследование, — заметил я, думая о возможности новой кражи.

— Извините, но марки являются моей личной собственностью!

У меня вертелось на языке, что, вероятно, не все они являются исключительно ее собственностью, что часть коллекции должна была еще в сорок восьмом году попасть в музей, но была украдена, а следы, как оказалось, ведут прямо сюда… Но пока я не имел права говорить об этом.

Наследница обиделась. Молча мерила она меня пронзительным взглядом. На нынешней стадии расследования изъять коллекцию было невозможно, поскольку подозрения основывались только на показаниях доктора Кригера. Я все еще слишком мало знал о двух убийствах и кражах и о том, что же произошло с марками десять лет назад на пути от банка до музея!

Чтобы успокоить наследницу, я повторил, что речь идет о предмете наследования и до момента утверждения ее в правах трогать марки нельзя.

— Странно вы рассуждаете, — услышал я в ответ. — Вы считаете марки недвижимостью, товаром. Но над вами посмеются, если вы, например, захотите их застраховать!

«Какой она стала задиристой и умной! Не пролез ли сюда за нашей спиной кто-то третий? Сам Посол, например?…»

После минутного раздумья я спросил примирительно:

— А не знакома ли вам фамилия Канинхен?

— Нет.

— Может быть, эта фамилия встречалась в письмах, которые получал из Эрфурта ваш трагически погибший родственник?

— Не знаю. Вы же слышали от его жены, что мы обменом не занимались.

Наследница сидела за письменным столом, напоминая нахохлившуюся наседку. Было ясно, что сама она откровенно ничего не скажет. Только этим она и отличалась от своей покойной хозяйки. В остальном они были похожи как две капли воды…

— Жена вашего родственника рассказывала мне об одном коллекционере, который должен был посредничать в обменных операциях с Эрфуртом.

— Ничего об этом не знаю! — отрезала она. Я встал, собираясь уйти, как вдруг мне вспомнилась… «Норвегия», о которой говорила вдова. Я взглянул на шкаф.

— Здесь недостает одной марки Норвегии…

— Ну и что? Может, вы думаете, это я взяла? О-о, подозревать легче всего… Если я его встречу, то подам в суд и ему придется сразу же отдать! — решительно заявила наследница.

— Кто и что должен отдать?

— Тот самый, который водил за нос моего родственника по поводу обмена с Эрфуртом и который как раз и взял первую «Норвегию».

— Но ведь и вы и хозяйка говорили, что об обмене ничего не слышали?

— Не слышали. Но только это он взял у моего родственника «Норвегию». Разве она этого вам не сказала?

— Вы знаете человека, который взял у вашего родственника «Норвегию»?

— Ну, если б я его знала!…

Это был типично бабий разговор. То она ничего не знает, то говорит, что подаст на Посла-убийцу в суд, а теперь она его опять не знает.

— Так вы действительно никогда не видели человека, который должен был посредничать в обмене «Десяти крон» и взял «Норвегию»?

— Жена моего родственника его хоть мельком видела. А я нет. Жаль-то как! Это она виновата…

Мне пришлось выслушать излияния, основное содержание которых составляли дрязги наследницы с вдовой.

Наконец мы опять вернулись к вопросу о «Норвегии».

— Тогда она говорила мужу, — возмущалась наследница, — что, мол, жаль, но потеря якобы невелика. Потому что у этой «Норвегии» в правом углу была дырочка. Залепленная и заглаженная, но, по ее мнению, это была дефектная марка. Она даже шутила, что это марка из коллекции маркиза Феррари! Потому что Феррари когда-то прокалывал марки иглой и нанизывал их на нитку. Между моим родственником и тем человеком дело дошло до скандала. Тот должен был вернуть марку. Но все время забывал.

— Вы говорите «все время забывал». Не значит ли это, что вы бывали дома во время его визитов?

— Но ведь я сказала, что не знаю этого человека. И даже мельком его не видела. К тому же если бы не заслуживающее порицания мотовство жены моего родственника…

Несмотря на то что после выпадов в адрес вдовы наследница разговорилась, ни на один из вопросов, заданных мною в течение последующего часа, толкового ответа я не получил.

Не было у меня ничего нового, кроме подтверждения ранее сказанного вдовой, что Посол взял у ее мужа для обмена первую марку «Норвегии» два года назад и что вдова этому не придавала серьезного значения.

Однако что-то тут за кулисами событий происходило! Это меня заинтересовало. Наследница, как видно было по ее поведению, вынашивала какие-то планы. И планы эти возникли не сегодня…

Несомненно, кто-то в это дело впутался: или Посол, которому все еще мало, или какой-то ловкач, который проведал о первом убийстве и теперь, после смерти вдовы, вынюхивал возможность поживиться… Но Посол, кажется, отпадает, так как наследница первым делом припомнила бы ему «Норвегию». Во всяком случае, я бы не услышал об этой «Норвегии», если б их объединяли более или менее серьезные закулисные переговоры,

Это совершенно исключало также предположение, что убийство вдовы совершила наследница по подсказке Посла, так как о После она почти ничего не знала.

Выйдя из виллы, я направился в районный комиссариат.

Наблюдатели с улицы видели, как наследница весь день сидела за столом и перелистывала альбомы. Не было замечено, чтобы к ней кто-то приходил.

Красная Шапочка, как следовало заключить из информации комиссариата ее района, имела безупречную репутацию и в спортклубе и на работе…

Позвонив НД, я убедился, что у него новых идей нет. Не было их и у моего начальника, который, как сказали мне в управлении, был вне пределов досягаемости: отправился вечером на рыбалку.

ГЛАВА 14

Вечером после возвращения из Вроцлава, а вернее, из Западного района я наконец распаковал чемодан. Получив купленную в Дрездене серию марок с цветами, мама торжественно заявила:

— А теперь садись и смотри, что я достала!

Достала она, между прочим, комплект «Верблюдов» из Судана. Марки были привлекательны и находились в безупречном состоянии. Но разделить ее энтузиазм в отношении первой «Норвегии» я не мог, особенно после того, как рассмотрел ее через лупу. Замечательная на первый взгляд «Норвегия» в правом углу была продырявлена. Определенно она была похожа на марку из альбомов убитого коллекционера…

— Очень жаль, мама, но я должен тебе сообщить, что эта марка подлежит реквизиции! — заявил я. — Ты лучше собирай марки с изображением цветов, птиц или зверей. Мы можем вместе собирать «Живопись» и «Корабли». А «Норвегию» оставь в покое.

Так началась наша непредвиденная размолвка.

— А я решила собирать именно старые «Норвегии», так как у меня уже есть первая норвежская марка, — запротестовала мама. — Ты, например, можешь коллекционировать «Финляндию». Перфорация финских классических марок довольно интересна. Ну отдай же мне эту «Норвегию»!

— Мама, в связи с особыми обстоятельствами я не могу отдать тебе «Норвегию»!

— Ты что? У тебя голова болит? Какие особые обстоятельства? Уже половина второго ночи. Брось, пожалуйста, свои нелепые шутки…

Я встал и запер злосчастную марку в ящик письменного стола.

— Где ты достала эту первую «Норвегию»? Кто тебе всучил этот экземпляр?

— Позволь, как ты со мной разговариваешь?

— Прости… Ну, скажем так: кто тебе навязал эту первую «Норвегию»?

— Ты разучился говорить по-человечески. Никто мне не всучил и не навязал. Я выменяла сама. Пусть тебе не кажется, что ты один такой умный и что я не умею пользоваться каталогами.

Мое терпение лопнуло.

— Может, ты скажешь в конце концов, с кем же ты заключила эту идиотскую сделку?

Ситуация была драматическая и парадоксальная. Только я подумал, что теперь, когда наши надежды узнать что-то через почтовое отделение или через людей, помнящих историю «Дилижанса», рухнули и нам надо искать первую «Норвегию», как вот она сама пришла к нам в руки.

— Я выменяла «Норвегию» у одной дамы в первое наше посещение клуба. Это очень симпатичная женщина, — говорила мама.

Не без ехидства я сказал:

— Она симпатичная лишь тогда, когда видит перед собой мою наивную маму.

Начался обмен колкостями:

— Ты невыносим. Даже если и так, то что? Белый свет на марках кончается? Я читала лондонский каталог Робсона Лоу. То, что у моей «Норвегии» что-то вроде маленькой дырочки, ничего не значит, это все равно раритет и классик. А ты сразу… реквизирую! Хочешь, наверно, пойти к ней, той даме, и высмеять мои познания в области филателии? Да?

— У меня есть данные, что именно этот экземпляр «Норвегии» был собственностью коллекционера, которого убили, и эта марка связана с тем, что там произошло!

Мама судила о существе дела лишь по несчастному случаю, закончившемуся для меня больницей, и по отрывочным телефонным разговорам, которые я вел из дому.

— Ты с ума сошел? Скажи сразу, в чем виновата эта марка?

— Марка? Ни в чем! Зато виновата может быть твоя «очень симпатичная женщина»! — Я начал выходить из себя.

— Будь добр, докажи это! Никогда в жизни я не имела дел с убийцей!

Обиженная мама вышла из комнаты.

Я не мог посвятить ее в дело, с которым связано уже второе убийство. Я не имел права подвергать кого-либо риску.

— Да, чуть не забыла сказать тебе. Завтрак себе приготовишь сам…

До утра я не сомкнул глаз. Согласно распоряжению мамы, я сам приготовил себе завтрак, пришил к рубашке оторванную пуговицу и, когда мама ушла в клуб, стал обдумывать план действий.

То, что первая «Норвегия» появилась в клубе — именно там ее выменяла мама, — свидетельствовало в пользу «симпатичной женщины», так как исключалась возможность того, что она была, к примеру, приятельницей убийцы… Почему? Да просто убийца не мог поступить так неосмотрительно и дать выплыть столь явным уликам.

Наверняка он обменял или продал эту марку раньше! Мама достала «Норвегию» у «симпатичной женщины». Женщина укажет нам следующее звено. И таким образом, шаг за шагом, мы дойдем до источника, до цели!

После недолгого размышления я запаковал служебный кляссер и набрал номер коммутатора Главного управления милиции.

— После вашего отъезда, капитан, телефон прямо разрывался, — сообщила мне телефонистка. — Кто-то тосковал по вас и выходил из себя. Упорно настаивал: «Передайте ему, что звонит доктор Трахт». Я отвечала, что вас нет в Варшаве…

Я вернулся из ГДР в пятницу вечером. В субботу был занят делом об убийстве вдовы, розысками Посла в Варшаве, летал во Вроцлав. Спрашивать о телефонных звонках было некогда.

Но то, что звонил Трахт, обманувший меня при обмене двух марок «За лот», что-то означало: ведь я выразил желание приобрести классики, подобные тем, которые были украдены.

Первым, на кого я наткнулся в холле перед клубным залом, был, как и в первый раз, майор Ковальский. Я отвел его в сторонку:

— Послушай, Ковальский. Насколько помню, ты хотел посмотреть мои дублеты. Вот здесь есть первая «Норвегия».

Ковальского охватило волнение.

— Давай поменяемся! Могу предложить тебе голландских «Адмиралов». Великолепные марки, определенно будут украшением твоей коллекции кораблей!

— Ну-ну, зубы мне не заговаривай. Я видел эту серию в Дрездене. Согласно каталогу Цумштейна, она стоила неполных два франка.

Ковальский взял у меня конверт и подошел к окну, чтобы осмотреть его содержимое. По пути он обещал:

— Ладно, к «Адмиралам» я еще что-нибудь добавлю.

У окна конверт вернулся в мой портфель.

— Дефектная!… Ведь я тебя предупреждал: будь осторожен. Предлагал свою помощь. Разве нельзя было посоветоваться со мной? Кстати, Глеб, прошлой осенью появились марки с дилижансом, к четырехсотлетию польской почты. Не возьми ненароком белых.

Об этом я узнал еще в сорок первом почтовом отделении. Да я и не собирался брать ни розовых, ни оранжевых, ни желтых, ни радужных, ни белых.

— У тебя больше ничего нет?

— Нет. — Я прижал локтем служебный кляссер, полный марок.

— Жаль.

Ковальский повернулся и исчез в зале.

Причиной его столь поспешного ухода был, конечно, Емёла.

— Привет, как жизнь, что слышно? — спрашивал, сияя улыбкой, Емёла. — Что ты с утра такой озабоченный?

— У меня к тебе просьба, Емёла. Есть первая «Норвегия». Не знаешь кого-нибудь, кто бы со мной обменялся? Он посмотрел на марку в лупу и зло рассмеялся: — Рассказывай кому другому, Глеб. Это Ковальский тебе дефектную марку всучил?

— Почему вдруг Ковальский?

— Так это в его стиле. Эта самая «Норвегия» должна была выравнять мои давние расчеты с Ковальским. Пришел он с ней ко мне в прошлом году и говорит: «Емёла, дай «Греческие порты», а я тебе дам первую «Норвегию», и будем квиты также и за «Святого Мартина».

— Значит, его тоже подловили?

— Конечно. Но он ее сплавил. Ну, теперь я понимаю, почему у тебя плохое настроение. По-моему, офицер Главного управления, которого надувают с марками, является не потерпевшим, а… не скажу кем. Эта дефектная «Норвегия» ходит в клубе года два, и все время кто-нибудь на ней попадается. Побывала в руках по меньшей мере у ста человек.

— Интересно, кто первый пустил ее в обмен?

— А бес его знает… До источника, по-моему, не добраться. Слишком много времени прошло. Из-за нее было столько скандалов, что, если бы ее первый хозяин пришел сюда, его бы здорово избили.

Я невольно подумал, что этот первый владелец никогда уже в клуб не придет…

Войдя в зал, я раздумывал не столько о первой «Норвегии», сколько о том, что мама и в самом деле может впутаться в неприятную историю.

— Вы не видели мою маму? — спросил я у секретаря, сидевшего вместе с директором за столом.

— Она только что приобрела у меня два новых турецких цветка, — тут же объяснил секретарь.

— А я купил у нее пятирублевую, с Калининым, — добавил довольный сделкой директор.

Так я узнал, что мама занимается филателистическими комбинациями… Она стояла у окна и вела переговоры с «симпатичной женщиной». У обеих горели глаза, пылали щеки, двигались руки, перебиравшие «сокровища», звенели пинцеты.

Я нашел рядом свободный столик. Поскольку иного выхода не было, решил тут же начать продажу ниже всяких разумных цен.

Через минуту меня окружила толпа алчущих.

Я не разговаривал с людьми, внешний вид которых не сходился с описанием Посла. Худые, высокие, пожилые и молодые уходили ни с чем. Для таких служебные марки были табу. Зато я так и сиял при виде коллекционеров, внешний вид которых сходился с теми приметами, которые дали мне в сорок первом почтовом отделении, а еще раньше студент-медик и убитая вдова.

Столпотворение у моего столика длилось около часа. Дважды менялось содержимое служебного кляссера. Я собирал… все! «Животных» — когда подошедший ко мне контрагент не имел ничего иного, а нужно было продолжить беседу. Марки Красного Креста — когда подозреваемый (как выяснилось, судья) не располагал ничем другим для обмена. Я собирал «Насекомых», «Локомотивы», «Замки» и что-то еще, что нужно было мне, как дырка от бублика…

Мне приходилось продавать, если партнер не имел с собой марок, а предлагал наличные, и покупать, когда партнера не интересовали мои служебные марки, а меня интересовала не столько предлагаемая мне серия, сколько его особа.

Положительным результатом этой акции было мнение, дошедшее до меня окольным путем: обо мне говорили как о новом коллекционере и как о «своем парне»!

И тут, дождавшись своей очереди, ко мне подсел доктор Трахт.

При виде овальной физиономии я закрыл свой кляссер. Поскольку Посла-убийцы не было среди людей обычного телосложения, тем более я не обнаружу его среди худых.

— Приветствую, приветствую! До главы правительства легче дозвониться! — Трахт сказал это так, будто он звонил министрам по десять раз в сутки. — Давайте пройдем в конец зала. Там свободнее.

Я как раз собирался это сделать, так как пора было прекратить эти идиотские сделки. Я уже не мог досчитаться тысячи злотых.

Мы прошли в конец зала.

— Есть редкая оказия, — шепнул Трахт, фамильярно беря меня за плечо. — Кое-что для настоящих знатоков. Может, присядем?

Мы уселись за свободный, стоявший в стороне столик.

— Все они, — Трахт показал пальцем на толпу, — просто зелень, молокососы. А вы серьезный коллекционер, у которого кое-что есть, — польстил он мне. — Вы должны использовать эту оказию. Я помогаю в распродаже коллекции одного недавно умершего филателиста. Ну и, понятно, немного нуждаюсь в деньгах. Вы знаете, когда приобретается целиком коллекция, это обходится дешевле. А там есть преотличные вещи. Разумеется, большинство я оставлю себе. («Да-да, я знаю, мошенник, что ты оставишь себе!») А часть, те страны, которые я не собираю («Интересно, а что ты вообще собираешь, кроме денег?»), могу уступить без всяких комиссионных.

Я смотрел на него. Лицом, телосложением, ростом он не подходил под описания Посла.

Дальше я услышал, что некая женщина (ясно, что наследница) не будет разговаривать по вопросу о коллекции ни с кем, кроме него. И если я хочу, то коллекцию можем осмотреть вместе.

— Конечно, переговоры я буду вести сам и вы не должны спрашивать о цене. В ваших же собственных интересах. Ввиду возможной недобросовестной конкуренции третьих лиц…

— Гм, — задумался я. — Видите ли, сделки, которые я здесь провожу, — это скорее для спорта. В последнее время меня привлекают марки «За лот». А что в этой коллекции из… — я прикусил язык, едва не упомянув Западный район, — что в ней есть?

Трахт вытащил листок, исписанный рукой убитой вдовы, и, открыв каталог, начал перечислять:

— Все швейцарские серии «Pro juventute», негашеные. Четыре немецких блока «Nothilf» и «Ostropa». Польские марки, выпущенные во время Варшавского восстания, на конвертах. Из Соединенных Штатов — марки всех долларовых номиналов…

Он буквально захлебывался от высоких номиналов иностранных марок, сомнений быть не могло — наследница собирается начать распродажу.

— Жаль, что у вас нет первой «Польши». Как я уже сказал, сейчас меня интересуют номерные штемпеля на марках «За лот».

— Да, но то, что я предлагаю, — он снова показал большим пальцем в зал, — это больше, чем если сложить коллекции этих горе-филателистов в одну кучу. Вместе с альбомами председателя клуба.

— Если бы там была первая «Польша»… — настаивал я. — Серьезный коллекционер может вложить в коллекцию «За лот» двадцать или тридцать тысяч злотых. На таких марках никогда не потеряешь. Цены на них все время растут…

— Да, вы твердый орешек, — вздохнул Трахт, не реагируя на приманку.

У него был вид человека, обманутого в своих ожиданиях. Со мной у него явно не получалось. Его красочные описания, как мы можем «сделать состояние», разбивались о стену моего равнодушия. И было очевидно, что повторяемое мной упорно «10 копеек за лот» тоже его совершенно не трогало. Среди названных им марок не было ни одной из тех, что украли в Западном районе. Значит, он всего-навсего охотился за наследством!

Я вытащил первую «Норвегию». Впрочем, во время моих сумасшедших сделок я оперировал этой маркой так, что все должны были заметить: она в моих руках. Трахт не проявил к ней интереса, так же как и другие.

— К сожалению, эта «Норвегия» не котируется, — отрезал он, скривившись.

Хотя разговор наш приближался к концу, я постарался оставить калитку для дальнейших контактов открытой. Я сделал вид, что колеблюсь, как будто продумываю его эффектное предположение. Он должен это заметить.

— И все же… я еще позвоню вам, — сказал он.

— Как хотите…

Я встал, и мы разошлись.

От всего этого у меня разболелась голова. Я разыскал маму и пригласил ее в кафе на мороженое…

Скука воскресного послеполудня, несмотря на перемирие, проходила для нас обоих под знаком обиды.

Я вовсе не был в восхищении от мытья тарелок, доставшегося мне в удел. Кухонный фартук был мне чересчур короток, и я забрызгал брюки и ботинки.

Дорогая мама, отключившись от домашних забот и хлопот, занялась, конечно, марками.

— «Норвегию», поскольку мы потеряли первую марку, — размышляла она вслух, говоря о себе во множественном числе, — собирать не будем. Но Швеция тоже приятная страна. Посмотрим в каталог. Так, Швеция выпустила пятьсот три марки, а комплект «Норвегии»… — слышал я шелест страниц -…комплект «Норвегии» состоит из пятисот шестидесяти восьми штук…

Насвистывая мелодию из оперетты, я делал вид, что все обстоит прекрасно.

Закончив подметать кухню, я полил цветы, которые уже выпали из круга маминых интересов.

Она совсем потеряла голову. А ведь это только начало. «Что же будет дальше? Что-то необходимо предпринять, каким-то образом защитить домашний очаг…» — думал я, усаживаясь наконец в кресло, чтобы выкурить сигарету. Фарфоровые статуэтки на полке были покрыты слоем пыли, мысль о том, что, кроме мытья посуды, придется заниматься еще и уборкой, а в дальнейшем, возможно, стиркой и глаженьем, была невыносима.

Я решил выйти подышать свежим воздухом.

— Идешь прогуляться? — донеслось до меня из соседней комнаты.

— Да.

— Вот и хорошо. Это тебе полезно. Только советую почистить ботинки. В следующий раз, когда будешь мыть посуду, надевай домашние туфли!

«Не только мне, но и тебе было бы полезно оторваться от марок», — подумал я выходя.

Заметив телефон-автомат, я решил предложить НД совместную прогулку. У него была машина, и мы бы могли выехать за город.

Но его дома не было. Несмотря на воскресенье, он торчал в лаборатории.

— А, это ты, Глеб? — Он не дал мне слова сказать. — Я только что разговаривал по телефону с Западным районом! Хорошо, что ты позвонил. Наследница сидит в кафе «Заря» и поглощает мороженое. Она там с каким-то типом, А этот тип может всыпать в мороженое яд, как вдове…

— Слушай, болтун… — прервал я его, пораженный неожиданным известием. — Нужно немедленно ехать туда!

— Думаешь, мне очень хочется? В воскресенье?…

— Перестань дурить, Юлек! Бери машину и немедленно приезжай за мной, — начал я горячиться. — Я иду от Рыночной площади к центру!

— Идешь, значит? Ну… ладно, — сказал он нерешительно. — Жди зеленую «варшаву»…

Он еще что-то говорил, но, чтобы не терять времени, я бросил трубку. Ведь не исключалось, что вдову отравили в кафе, что убийца подсыпал ей яд замедленного действия!

Вскоре рядом со мной резко затормозила зеленая «варшава».

— Садись! — крикнул НД.

Он сидел за рулем машины и улыбался.

— Ничего подобного еще не бывало, Глеб. Баба, если останется жива, запомнит это до конца жизни!

— Что запомнит? — Я вскочил в машину.

Не было времени размышлять над происшедшей с ним внезапной переменой. К ужасу шофера, сидевшего сзади, НД с места развил скорость сто километров.

— Олесь ждет ее у стола!

— Почему у стола?

— А где же он должен ждать? В трамвае? Ну и вопросы ты задаешь! За нами едет «скорая помощь». Бабе нужно прополоскать желудок!

Значит, он говорил об операционном столе…

Все проходило в головокружительном темпе. Я не успевал следить за ходом событий.

Мы остановились на площади Коммуны.

— Теперь, — говорил НД, идя первым в сторону кафе «Заря», — бабу на носилки, в санитарную машину и мигом к Олесю. А этого типа надо немедленно взять!

Мы прибыли как раз вовремя. Взглянув через большое зеркальное окно, я увидел, как они встают из-за столика. Наследница и… Трахт!

НД вошел в кафе и запретил официантке убирать со стола посуду. Я отскочил за пивной киоск.

Трахт на улице весьма галантно прощался с наследницей. Разошлись в разные стороны. Санитарная машина двинулась вправо, за наследницей. В ста метрах слева оперативник и шофер усаживали ошеломленного Трахта в служебную зеленую «варшаву».

Вся операция была проделана без шума.

Теперь мы с НД могли догнать шлепавшую не спеша наследницу. Под мышкой НД нес картонную коробку с чашками из «Зари».

— Они съели по две порции мороженого, выпили фруктового соку и по чашке кофе. В залог я оставил официантке свои часы. Чтобы не тратить времени. Если она их испортит, ты мне заплатишь, — сказал посмеиваясь НД.

— Заплачу! — отрезал я.

Санитарная машина, обогнав наследницу, встала на углу, в пятнадцати метрах от виллы.

Наследница шла не спеша, посматривая на облака, на цветы. Радовалась жизни и не подозревала, что ее ждет.

Мы обогнали ее и преградили ей путь.

— А-а, это вы… — Она вздрогнула от неожиданности.

— Да… Вы, должен вас огорчить, отравлены, — объяснял НД, а один из санитаров насильно вливал в нее бутылку молока. — Прошу вас, глотайте и не сопротивляйтесь. Ваша жизнь в опасности!

У нее глаза полезли на лоб; теряя сознание, она упала на руки второго санитара.

Тотчас появились носилки. Собрав последние силы, наследница улеглась на них. Через секунду носилки были в машине.

НД протянул санитарам картонную коробку из «Зари».

— Это немедленно передайте доктору Кригеру! — распорядился он и принялся разгонять собравшуюся детвору. Санитарная машина помчалась к площади Коммуны.

Мы с НД направились в комиссариат Западного района.

— Уф, — вздохнул НД. — Вот у нас и первые, сомнительной ценности успехи.

— Почему сомнительной? — спросил я, вытирая пот со лба.

— Вдруг ее отравили и Олесь не сможет ее спасти…

Приятного было мало.

Дежурный сержант доложил, что Трахт сидит в одиночной камере. Осмотр его одежды произвел сам комендант комиссариата.

— Вот ключи от камеры. А завтра утром прошу дать ордер на арест. Ничего подозрительного не обнаружено. То, что человек угостил женщину мороженым, еще не свидетельствует о каком-то преступлении, Глеб!

Я промолчал и обратился к НД:

— Узнай у Трахта, зачем он встретился с наследницей. А я позвоню Олесю.

Я протянул ему ключи от камеры. Позванивая ими, НД пошел по коридору.

У Трахта при себе была значительная сумма денег, перочинный нож и бумажник, где находился список предложенных мне марок известной нам коллекции. Никаких отягчающих улик обнаружено не было.

Из документов явствовало, что жил он под Варшавой. На всякий случай я записал его адрес.

Затем я позвонил доктору Кригеру.

— Наследница сопротивлялась, пришлось на нее надеть смирительную рубашку, — объяснил доктор. — Потом я промыл ей желудок. Следов яда нет. О ней не беспокойтесь, капитан. На всякий случай подержу ее до утра. Посуда, как сообщили из лаборатории, чистая. Холостой выстрел! За испорченное воскресенье от обещанного ужина вам не отвертеться…

— Уговор дороже денег, доктор! И дамы будут! — ответил я.

— Если ночью что-нибудь случится, я разбужу НД. — И доктор повесил трубку.

Итак, оказывалось, что Трахт не только не был убийцей, но и вообще не имел с Послом ничего общего!

Звонить в лабораторию НД нужды не было. Но я был обязан поставить полковника в известность о том, что произошло.

— Папы нет дома, — услышал я по телефону детский голосок. — Как только он увидел, что небо покрылось тучами…

— …сразу же отправился на рыбалку, — пробормотал я себе под нос.

— …то пошел на Вислу ловить рыбу. А если он вам нужен по важному делу, то вы его найдете возле второго моста, только не надо ему мешать, потому что, когда папа ловит рыбу, он очень сердитый!…

— Что говорит Олесь? — спросил с порога, звеня ключами, НД.

— Что? Ничего. У страха глаза велики. А Трахт?

— У него заплетается язык, видно, он здорово испуган. О первом убийстве он прочитал в газетах. Написал вдове письмо. Вдова послала ему список марок. Говорит, что сегодня позвонил ей. Он, если не обманывает, убежден, что встретился в кафе с вдовой.

— Долго вы будете его держать? — спросил комендант.

— Сорок восемь часов. Столько, сколько можно. Надо на всякий случай осмотреть его квартиру. Возможно, добудем хоть какие-то улики… — ответил я.

— А эта… очередная наследница… Красная Шапочка будет беспокоиться о ней, — заметил комендант.

— Ты в милицейской форме. Тебе она поверит, — сказал НД. — Пойти туда и скажи: «Боялись, что тетка отравлена, ее промывают». В квартире есть телефон, и Красная Шапочка может сама позвонить в больницу.

Так закончился эпизод с предполагаемым отравлением наследницы. Но у нас на шее был Трахт. Меня он пока еще не видел и лучше, если не увидит, потому что, выйдя на свободу, он может заговорить обо мне с наследницей. Это значило бы, что я раскрыт, и не только в среде коллекционеров. А это мне совсем, совсем не улыбалось…

Около одиннадцати часов вечера, прощаясь с НД, я не удержался и сказал:

— Кажется, это тоже была не моя идея?

— Что? Арест Трахта? Ты меня будешь убеждать, что это я дрожал за жизнь наследницы? Ты говорил по телефону таким голосом, будто с тебя сдирали кожу.

— Но ты придумал номер с санитарной машиной. Ты придумал, чтобы наследнице сделали промывание.

— Ну, если бы всех ждали такие огорчения, — сладко зевнул НД.

Наверно, никогда я не чувствовал себя таким беспомощным, как в деле расследования убийства в Западном районе.

ГЛАВА 15

Следующий день начался у меня с проверки состояния здоровья наследницы.

Несмотря на раннюю пору, доктор Кригер был уже в больнице.

— Наследница только что уехала со своей племянницей, — сообщил мне доктор. — Мы не обнаружили ничего, что говорило бы о попытке отравления. Что касается ее здоровья, то я пожелал бы вам, капитан, такого же…

Здесь мне делать было нечего.

Пожалуй, следовало глубже вникнуть в дело Трахта, который находился под арестом и против которого у нас не было улик.

Из больницы я поехал к НД в лабораторию. Ситуация сложилась весьма незавидная, и он должен был помочь, если мой драгоценный шеф будет «делать выводы» и ворчать.

— Выпьешь кофе? Спешить тебе некуда, — приветствовал меня НД. — Твой старик сейчас в министерстве и раньше чем через час не вернется.

НД вызвал секретаря и сказал, что он занят и что для посетителей его нет.

— Итак, — начал он, — мы в тупике. С утра, на свежую голову, я еще раз все обдумал. Должен тебе признаться, что меня давно так не прижимали к стенке, как сейчас. Впрочем, возможно, нам что-нибудь даст обыск у Трахта…

Мы проговорили около часа, обсуждая различные наиболее фантастические версии. Несмотря на умственную гимнастику, наше частное совещание результатов не дало.

— Ну как? Поймал наконец Посла? — спросил меня на лестнице мой неоценимый шеф. — Насколько мне помнится, я дал тебе на это двенадцать дней.

Он возвращался с совещания и был в весьма хорошем настроении.

— Знаю, полковник, — ответил я. — С начала расследования прошло почти три недели. Но если вычесть время моего лечения в больнице…

— Ты взял реванш, посадив доктора Кригера за решетку, — насмешливо отрезал полковник.

Мы вошли в секретариат. Я многозначительно подмигнул Кристине и подсунул ей пару клипсов, купленных еще в Берлине.

Полковник обернулся:

— Что, опять американские рыбки фирмы «Счастливый рыбак»?

— Нет, — ответила, сохраняя присутствие духа, Кристина. — А пиво уже в кабинете, под окном, чтоб не прокисло.

— Будь добра, достань мне какую-нибудь стеклянную банку, рыбка, — распорядился он.

Кристина встала, приняв его новое, безусловно связанное с рыболовством, чудачество без всякого удивления. Ведь полковник славился своими неожиданными и странными приказаниями.

— О чем это я хотел с тобой поговорить, Глеб? — услышал я, когда мы вошли в кабинет.

— Вы со мной, а я с вами хотели поговорить о марках.

— Да, — продолжал он не торопясь. — Итак, рассказывай, что у тебя нового?

Кристина, гордая, как павлин, в сверхмодных клипсах, внесла банку и, мило улыбаясь, протянула ее полковнику. Только через несколько минут я смог начать свой доклад.

Пока я говорил, мой драгоценный шеф переливал пиво в стеклянную банку, а затем всыпал туда привезенные мною из ГДР блестящие рыбки.

— Ну что? Что ты смотришь, как будто ничего в жизни не видел? Ты плохо себя чувствуешь? Может быть, дать валерьянки?

— Я не могу понять, почему рыбки должны мокнуть в пиве, а не в валерьянке? — отпарировал я.

— Почему не в валерьянке? Ты думаешь, я собираюсь по ночам ловить на удочку кошек? — высмеял меня полковник. — Я делаю так потому, что установлено следующее: рыба собирается в реках или озерах в тех местах, куда спускают отходы пивоваренных заводов. Значит, рыбу привлекает солод. Поэтому я попросил сделать в каждой рыбке отверстие, куда засунул вату. Вата впитает пиво. А я наловлю на них щук. Вот это и есть дедукция… Прошу, можешь продолжать…

Он действительно был в хорошем настроении. Я посмотрел на стоящее возле дверей довольно вместительное ведро. Полковник явно рассчитывал на обильный улов.

Я продолжал докладывать подробности последних событий. Поскольку полковник не мог заниматься всеми делами, то со времени убийства вдовы знал о ходе расследования только в общих чертах.

— Гм. — Он встряхнул стеклянную банку с рыбками, поглядел на них с минуту, затем решил: — Подождем результатов обыска у Трахта. Если Емёла, которому я это поручу, ничего не найдет, нам придется извиниться перед Трахтом… Ты говоришь, у НД тоже нет никаких идей?

— Нет.

— Значит, все нити, которые могли бы привести нас к убийце, порваны? И у тебя в самом деле нет ничего, что помогло бы напасть на его след?

— Правда, у меня есть первая «Норвегия», — сказал я неуверенно. — Это, пожалуй, единственный козырь, который мы еще не пустили в ход…

— А что по этому поводу думает НД?

— Он не придает этой марке никакого значения.

— Да. Я тоже не думаю, чтобы по «Норвегии», даже с помощью электронных микроскопов, удалось определить внешний вид, фамилию и адрес преступника.

Беседа с полковником прошла для меня на удивление гладко. Он не закипел, слушая рассказ о необдуманной операции с наследницей и Трахтом. Когда я выходил из его кабинета, он как раз вызывал по телефону Емёлу, которого должен был прислать ко мне.

Выйдя из кабинета, я задержался в секретариате, чтобы поговорить с Кристиной.

— Подходят?

— Угу. — Она вынула из сумки зеркальце. — Ядя определенно лопнет от зависти, — добавила она с присущим женскому сословию злорадством. — Сколько я должна тебе, Глеб?

— Ничего. Доброе слово…

По дороге я на минуту зашел в главную канцелярию, чтобы вручить такие же клипсы Яде.

— За это вот тебе марки, — Ядя вынула из ящика стола большой конверт. — Только не говори никому, что получил их от меня, — предупредила она на всякий случай. — Кристина теперь позеленеет от зависти, даю слово…

Разве мог я предположить, что мое столь необдуманное поведение роковым образом скажется в решающий для поимки Посла момент?

Емёла, подстегнутый приказом полковника, уже ожидал меня у дверей моего кабинета. Минут пятнадцать я объяснял ему, на что в первую очередь следует обратить внимание при обыске,

Мне, конечно, не удалось скрыть от него, что убийство и кража в Западном районе расследуются Главным управлением милиции и что три недели тому назад это дело было поручено мне.

— А я ведь думал, что ты и вправду собираешь марки, — не сдержал своего удивления Емёла.

Он слышал об убийстве и о том, что, «кажется, убитый или убитая собирали марки», но не обратил на это особого внимания.

— Мы с Ковальским тоже ведем одно дело, связанное с марками. Но это не имеет ничего общего с преступлением, о котором ты рассказываешь… — заметил он.

Так как он о подробностях не говорил, расспрашивать я не стал.

— Позвони, Глеб, НД и попроси, чтобы он прикомандировал ко мне химика. Ведь в комнате Трахта могут найти какие-нибудь яды. Я сейчас же туда еду! — решил он. — Только заскочу к себе. Нужно взять лупу, зубцемер, ванночку для выявления водяных знаков, каталоги… До жилья Трахта минут двадцать езды. Около полудня, возможно, я тебе уже доложу о результатах.

Я занялся просмотром своих заметок о событиях последних недель…

Я искал в сплетении происшествий в Западном районе пункты, которые не были ясны. Наконец после многочисленных вычеркиваний на листке бумаги осталась схема:

Убийство коллекционера и его жены.

Попытка убить меня. От смерти меня спасла случайно находившаяся в моем кармане справка из психиатрической больницы.

Кража «Десяти крон», коллекции «За лот» и трехсот двенадцати марок-классиков высокой стоимости, часть из которых относилась к категории редчайших марок.

Это наш пассив.

В активе после трех недель расследования (включая время моего пребывания в больнице) у меня были первая марка Норвегии и второстепенная особа — Трахт.

Остальное не представляло ни малейшей ценности. Личность Посла-убийцы, несмотря на то, что он, как выяснилось, выступал одно время под именем доктора Кригера и у нас даже имелось одно из его любовных писем, была для нас совершенно неизвестна…

Около полудня мои безнадежные размышления прервала телефонистка управления.

— Вас, капитан, вчера вечером дома не было, а сюда вам кто-то звонил. Я не сообщила об этом раньше, поскольку тот человек обещал позвонить сегодня после полудня.

— А кого он спрашивал?

— Он спрашивал товарища, который «интересуется марками». Это было после восьми часов вечера. Итак, учтите, что кто-то намеревается вам сегодня позвонить…

Трахт был задержан до восьми вечера. Наши телефонистки не имели обыкновения ошибаться. Кроме Трахта, этого номера телефона я никому не давал. Номер, естественно, ни в каких справочниках не значился. Тем, кто звонил по этому номеру, отвечали: «Он в ванной» или «Он в саду» и «Куда можно вам позвонить минут через пятнадцать?» После того как через коммутатор мне называли номер телефона звонившего мне человека, я разговаривал с ним из дому или из служебного кабинета.

Телефонный звонок, о котором мне только что сообщили, был со всех точек зрения весьма любопытен.

Интересно, позвонит ли таинственный незнакомец или же после того, что случилось с Трахтом, будет молчать?

Тем временем с коммутатора сообщили, что соединяют меня с Емёлой.

— Трахт живет под Варшавой, снимает комнату у состоятельной вдовы, — информировал меня приглушенным голосом Емёла. — Дом стоит на окраине, кругом поля, сады…

— …и поют жаворонки, — прервал я его излияния. — Нашел у Трахта марки?

— Как раз перехожу к этому, — начал он. — Как раз… я нашел у Трахта марок, не считая мелочи, на сумму…

Я задержал дыхание.

— …пятьсот тридцать шесть франков по каталогу Цумштейна.

Пятьсот тридцать шесть франков, тогда как стоимость украденных марок достигала нескольких десятков тысяч долларов или, согласно каталогу Ивера, нескольких сотен тысяч франков!

— Но, к сожалению, — продолжал Емёла, — здесь нет ни одной марки из того списка, который я получил от тебя.

— Марки не трогай, а перед жильцами извинись за недоразумение.

— Химик тоже не нашел ничего интересного, — добавил обескураженный Емёла.

Я прекратил разговор.

Не было никаких оснований для ареста Трахта. Ничего нового не выявилось и в другом месте. В этом я убедился, позвонив коменданту комиссариата Западного района.

На вилле царило спокойствие. Наблюдатели видели, как наследница, сидя за письменным столом, не отрываясь, составляла опись марок.

— Надеюсь, я все же получу от тебя ордер на арест Трахта, — сказал комендант.

— Может быть, получишь… — ответил я не очень уверенно.

Следовало задержать Трахта хотя бы до полудня, до моего разговора с неизвестным, которому никто, кроме Трахта, не мог дать номер моего телефона.

Зазвонил телефон.

— Я имею честь говорить с гражданином, который в воскресенье обменивал в клубе марки и приобрел в числе прочих серию испанской «Корриды»?

Действительно, во время безумных сделок в воскресенье я приобрел серию испанской «Корриды».

— Моя фамилия вам ничего не скажет. Я хотел только спросить, не интересуют ли вас иностранные классики?

Я заколебался.

— В общем, да, — начал я осторожно. — А где их можно было бы посмотреть?

— Не будете ли вы случайно сегодня вблизи Старого Мяста?

— Возможно, буду. А в какое время?

— Мне было бы удобно в пять часов. А вам?…

— Позвоните мне, пожалуйста, минут через десять…

Так начался мой разговор с неизвестным собеседником.

Время приближалось к половине четвертого. НД уже дважды в течение дня спрашивал, не звонил ли незнакомец. Я сразу же соединился с НД.

— Слушай, — сказал он через минуту, — я прочитал в газетах, что в пять часов открывается выставка картин Хель Энри. Это польская художница, проживающая в Париже. Выставка недалеко от Старого Мяста. Договорись с ним встретиться на выставке, а там мой человек его сфотографирует.

Я тоже решил позаботиться об агенте-наблюдателе, который пойдет за незнакомцем после того, как наше свидание закончится.

— Значит, опять что-то начинается, — высказал предположение мой шеф, давая разрешение направить нашего агента.

Через десять минут коммутатор снова соединил меня с таинственным собеседником:

— Итак, сможем ли мы сегодня встретиться? — спросил он.

— Да, охотно с вами увижусь. Я собираюсь на выставку картин Хель Энри. Буду там в четверть шестого, а потом мы можем зайти в кафе.

— Согласен… Только, прошу вас, захватите с собой дублеты.

Его настойчивость с дублетами дала мне пищу для размышлений. Ведь самое интересное уплыло из моего альбома во время идиотских воскресных сделок в клубе…

Я поторопился домой, чтобы привести в порядок служебный кляссер. Мамы дома не было. Наскоро пообедав, я приступил к работе.

Раскладка «служебных» дублетов оказалась делом невыполнимым. За час невозможно было разобраться в беспорядочной массе марок. Волей-неволей пришлось, отобрав десятка полтора марок в отдельный конверт, этим ограничиться.

Когда я подъехал к выставочному залу, фотограф, которого прислал НД, как раз согласовывал свои действия с агентом. Я незаметно махнул им рукой.

Демонстративно вынув из кармана газету (поскольку незнакомец просил об этом, так как якобы не помнил моего лица), я вошел в выставочный зал. В зале было полно народу. Почтенные мужчины и женщины, среди которых было немало знакомых художников и писателей, направлялись в противоположный конец зала, где сидела щуплая седая женщина лет восьмидесяти. Это и была Хель Энри, она приехала из Парижа, чтобы показать родному городу свои широко известные картины…

— Какая прелесть! Посмотри, посмотри, какие чудесные краски! — щебетали у стен варшавские модницы.

Хотя я не принадлежал к числу поборников абстракционизма, а мой «модернизм» кончался на французских экспрессионистах, несмотря на то, что я прибыл сюда с целью, не имеющей ничего общего с искусством, я почувствовал, что картины почтенной бабуси могут сказать что-то и мне.

На картинах мелкие овальные, круглые и прямоугольные размытые пятна красок создавали удивительные мелодии из ветвей и букетов, целые симфонии цветов. Картины назывались: «Вариации на тему мимоз», «Диалог растений», «Юмореска», «Импровизация».

Я наслаждался непередаваемой игрой красок. Надо прислать сюда маму! Но заинтересуют ли ее цветы, после того как она по уши увязла в марках?

Краски ошеломили меня, и я чуть не забыл о деле, которое привело меня сюда, если бы не внезапное ощущение, что он здесь!

Я почувствовал, что кто-то наблюдает за мной и хочет подойти ко мне. Я поправил торчащую в наружном кармане пиджака газету — условный опознавательный знак. Это придало ему смелости.

— Я — Мингель, — представился интеллигентный полноватый человек лет пятидесяти.

В ответ я неразборчиво буркнул свою фамилию.

Мы отошли в сторону, чтобы не мешать посетителям. Стрекотала камера кинохроники, время от времени вспыхивали блицы. В гуле толпы разговаривать было трудно.

— Может, пройдем в кафе напротив? Если вы уже осмотрели, — услышал я вежливое приглашение.

Напротив выставки, в здании отеля, было кафе «Бристоль».

Фотограф подмигнул мне, давая знак, что снимки готовы. Агент незаметно следовал за нами.

Перейдя улицу, мы вошли в кафе.

Мой собеседник пошел сначала в зал, а затем взобрался по лестнице на галерейку. Очевидно, он хотел, чтобы нам никто не мешал.

Я с любопытством рассматривал его. Он был ниже Трахта ростом, у него было полное, круглое лицо, голубые глаза, нос огурцом, толстые губы и вокруг лысины — начинающие седеть светлые волосы.

— Здесь нам никто не помешает, — заявил он, довольный выбранным местом.

Мы уселись за столик, тут же появилась официантка.

— Кофе, чай, фруктовый сок? — спросил он меня. — Принесите нам, пожалуйста, кофе и две порции торта.

Я поблагодарил его за торт и выдавил из себя пару фраз о погоде.

— Вы не спешите? Я слышал, что вы серьезный коллекционер и у вас есть кое-что для обмена, — заговорил он точь-в-точь как Трахт. — Любопытно, что вас интересует?

— Я прежде всего ищу номерные штемпеля на марках «За лот». Ну и, вы сами понимаете, если попадется что-нибудь интересное из других стран…

— Ясно! Настоящий любитель не упустит подходящего случая! — прервал он меня. — А вы принесли с собой какие-нибудь дублеты?

— Я спешил, и у меня не было времени собрать… А вы?

— В следующий раз обязательно захвачу…

Таким образом, предложение показать мне иностранные классики, которыми он меня заманил, оказалось предлогом.

Я не знал, чего он хочет. Служебный кляссер в его нынешнем состоянии не имел большой ценности. Какие марки высмотрел в нем Трахт? Этого я тоже не знал.

— Скажите, что представляют собой ваши иностранные дублеты и что в принципе вы могли бы предложить?

— Я могу отдать коллекцию старых английских колоний. Всего на сумму около четырех тысяч долларов по каталогу Скотта. Среди них первые «Бермуды», «Барбадос», «Борнео», «Цейлон», «Ямайка»… Если эти вещи вас интересуют, вот вам список.

Он вынул написанный под копирку список и подал мне. Я просмотрел его. В списке не было ничего из украденного на вилле. Это была, наверно, совсем другая коллекция…

— Отдам за бесценок. Тем более что сам купил дешево. А вся подборка заслуживает внимания.

— Кое-что из этого у меня есть. Но все же разрешите взять список с собой, я еще подумаю.

— Пожалуйста, в любой момент вы можете мне позвонить. Я живу в «Бристоле»… Да, я слышал, у вас есть интересная «Норвегия», — сказал он.

Неужели… неужели это Посол?

— Кажется, она со мной, голубая, со львом, четыре скиллинга… — Я спокойно полез во внутренний карман пиджака.

Четыре скиллинга были номиналом первой «Норвегии».

Он взял у меня целлофановый конверт — и выдал себя, сразу же посмотрев марку на свет!

Первая «Норвегия», та самая «Норвегия», которую он когда-то взял у убитого коллекционера, была дырявая. Он отложил прозрачный целлофановый конверт в сторону и, отвлекая мое внимание от марок, сказал:

— Кажется, погода переменится. Что-то у меня кости ломит.

Оставив без внимания состояние его здоровья, я прямо спросил:

— Так вас интересует моя «Норвегия»?

— Пожалуй, да, -заявил он, как бы что-то припоминая, — эту первую «Норвегию» могу у вас выменять, если вы найдете в моем списке что-нибудь для вас подходящее.

— Я позвоню вам, — ответил я.

— Пожалуйста. — И он спрятал конверт с первой «Норвегией».

Это было для меня и неожиданно и необычно. Кто мог предположить, что я встречусь с ним в подобных обстоятельствах, что именно первая «Норвегия» станет приманкой? Он сразу попался на крючок. Это была улика, которой он, очевидно, опасался… Естественно, он не мог предполагать, что мне известно о его действиях под фамилией доктора Кригера, что я побывал в Эрфурте и знаю историю несостоявшегося обмена «Десяти крон» на первые «Саксонии».

Пока он похвалялся своими сомнительными успехами в филателии, я, вымученно улыбаясь, думал.

«Очевидно, Трахт рассказал ему, что речь идет о новичке, и новичке неопытном, но с деньгами. Кроме того, Трахт видел у меня первую «Норвегию». Мои идиотские сделки в клубе подлили масла в огонь… Итак, он добыл у Трахта под каким-то предлогом номер моего телефона. «Коррида» была приобретена мною в клубе в последнюю минуту. В это время Трахт был рядом с моим столиком. Трахт не знал моей фамилии и посоветовал ему спрашивать по телефону покупателя «Корриды»… Со своей стороны если бы Трахт знал, что его знакомый Мингель является убийцей, разыскиваемым милицией, то не связался бы с ним».

Но что-то у меня не сходилось. И я не мог понять, что именно.

Я мог бы под любым предлогом попрощаться с Мингелем, выйти и, сразу же обратившись в ближайший комиссариат за помощью, взять его.

Но у меня не хватало улик!

Его арест вовсе не означал, что мы найдем марки у него в номере. Единственных свидетелей, коллекционера и его жены, не было в живых…

Вполне возможно, что начальник и служащие сорок первого почтового отделения узнают в Мингеле «доктора Кригера», что его узнает директор Почтового музея во Вроцлаве, но это еще не будет доказательством, что он совершил оба убийства.

Эта неожиданная встреча обязывала меня как можно хладнокровнее рассчитать каждый последующий шаг.

— Мы болтаем, коллега, а уже около восьми… — сказал он, взглянув на часы. — Жаль. Весьма приятно было познакомиться с вами. Итак, до завтра. Запомните, я в «Бристоле».

Он бодро встал и проводил меня до лестницы, ведущей с галереи в зал.

Уходя, я заметил, как он, подозвав официантку, советовался, что бы ему заказать. Очевидно, хотел отпраздновать находку «Норвегии», улики, свидетельствующей о том, что он бывал на вилле и имел контакт с убитым коллекционером!

Выйдя из кафе, я тут же зашел в «Бристоль».

— Скажите, пан Мингель у себя? — спросил я у портье. Тот поискал в списке, посмотрел на доску с ключами.

— Пан Мингель в сто семьдесят четвертом. Сейчас его нет, еще в четыре часа ушел в город.

— А когда вернется?

— Обычно он возвращается поздно…

Я зашел в телефонную будку. Как и всегда, когда НД был нужен, он находился в лаборатории.

— Будь добр, Юлек, попроси Олеся, чтобы он не занимал завтрашний вечер!

— Почему?

— Я даю ужин!

— Ты спятил? Где ты сейчас? Я высылаю за тобой машину!

ГЛАВА 16

Я не собирался говорить с Мингелем в шесть часов утра, Я только хотел узнать о нем.

— Пан Мингель у себя в номере, — ответил на мой вопрос по телефону портье. — Он только что вернулся и просил ни с кем его не соединять.

«Очевидно, развлекался», — подумал я. То, что он развлекался до утра, было мне на руку.

Через минуту я, стоя под душем, обдумывал план действий: «Во-первых, с помощью работников сорок первого почтового отделения проверить идентичность Мингеля и «доктора Кригера», во-вторых, доложить о нашей встрече полковнику, в-третьих, на этой стадии развития событий я один не справлюсь, мне должны помочь поручик Емёла и майор Ковальский, разбирающиеся в марках… А затем состоится запланированный ужин. Если даже в отеле у Мингеля нет похищенных марок, то мы выясним, где его постоянное местожительство или у кого он спрятал «Десять крон», коллекцию «За лот» и триста классиков высокой стоимости…»

Пока я был в ванной, мама успела позавтракать. Она сидела за моим письменным столом и спокойно перебирала марки.

— Я тебе не помешаю? — спросила она. — Я сейчас уложу серию, которую достала вчера вечером, а потом напишу несколько писем по поводу обмена.

— Итак, у нас уже имеются обменные адреса. Это, очевидно, благодаря доктору Кригеру? — заметил я, направляясь в кухню, чтобы перемыть кучу грязной посуды…

— А у меня будет «Триумфальная арка с розами» из Парижа! Мне обещала такую марку Хель Энри, — донеслись до кухни хвастливые мамины слова. — Она тоже собирает цветы! Кроме того, я приобрела несколько новых классиков, а также достала белый «Дилижанс».

Поправляя на себе фартук, я вошел в комнату.

— Не понимаю, зачем ты путаешься с подозрительными марками, мама?

— Ну, знаешь, не издевайся надо мной! Значит, ты, всеведущий, не понимаешь, насколько редки «пробы» я насколько ценно то, что предшествует действительному выпуску марок?

— Знаю. Но сначала надо поинтересоваться происхождением такой марки, как белый «Дилижанс»!

— Я заказала их десять штук. Это будет великолепный набор для обмена. Когда расширю свою корреспонденцию…

— Тогда, если не раньше, мне придется выручать тебя из тюрьмы. Потому что тебя посадят за торговлю пробами, которые были выкрадены из государственной типографии!

В ту же секунду мне пришлось мчаться на кухню, откуда донесся свист закипевшего чайника.

У меня не было времени выяснить вопрос о белом «Дилижансе». Я спешил и, выйдя из дому, поймал такси, которое доставило меня в сорок первое почтовое отделение.

— Начальник в отпуске, позавчера уехал на курорт, — объяснил его заместитель. — Нет, я не знаю, кто это, — вернул он мне фотографию Посла. — А Зося сидит у третьего окна…

Я подошел к третьему окошку. Покупая марки, я вынул бумажник и раскрыл его так, чтобы фотография Посла, сделанная на выставке картин Хель Энри, попалась ей на глаза. Зося с любопытством посмотрела на фото.

— Вы уже у нас были… А это доктор Кригер. Вы художник?

— Нет. Почему вы так считаете?

— Потому что на снимке видны картины, а доктор говорил, что он художник, и предлагал, чтобы я ему позировала,

— И вы позировали ему?

— Нет, у меня не было времени.

Мингель действительно весьма… забавный субъект!

Если он еще умеет рисовать, кто знает, не был ли фальшивый «Дилижанс» делом его рук?

Такси ожидало меня за углом. Я попросил шофера довезти меня до лаборатории НД.

— Привет! Как дела? Олеся я уже предупредил, — сообщил НД. — Значит, вся эта история с убийствами подходит к концу? И на прощание будет ужин!

— И должны быть дамы, чтобы было веселее, — подтвердил я. — Ты не знаешь, кого нужно или можно было бы пригласить?

— Знаю… Скажи, зачем нам посторонние девушки? Ведь у нас в управлении есть Ядя и Кристина. Пригласи обеих, вот и забот не будет…

Было решено, что я приглашу Ядю и Кристину.

Мы перешли к обсуждению деталей предстоящей операции. Сложность заключалась в том, что никто не мог предвидеть, обнаружим ли мы с первого же захода также и марки…

— Ну ладно, пойдем! — решил наконец НД. Когда мы спускались по лестнице, нас догнал лаборант и вручил НД маленький флакончик и конверт.

— Будет сенсация. Но это увидишь на месте, — обещал НД, пряча конверт и флакончик в карман. Он уселся за руль «варшавы», нажал стартер, и мы двинулись в управление…

Вскоре мы переступили порог кабинета моего шефа. Из утреннего разговора с НД он уже знал о том, что произошло вечером в «Бристоле».

— Замечательно, Глеб! Поздравляю! Ну, наконец-то мы выследили Посла. Это будет наградой за все неудачи, — заметил он. — Садитесь, друзья.

Полковник подвинул кресла и попросил Кристину принести кофе.

Мы вели себя, как подобает победителям.

— Я тоже… Можно сказать… достиг вчера вечером успеха, о котором многие не смеют и мечтать. И это благодаря тебе, Глеб, — говорил полковник, довольный, как никогда. — На твои берлинские рыбки и пиво попался в-о-о-т такой сом. — Он широко развел руки. — И это в Висле! Я с ним пошел утром к фотографу. Снимок сделал, чтобы посрамить других рыбаков. Фото будет опубликовано в «Экспрессе», так как…

Неожиданно зазвонил телефон.

— Это из главной канцелярии, тебя, Глеб, — протянул мне трубку полковник.

Ядя говорила очень быстро, и вначале я ничего не мог понять…

— Послушай, происходит что-то сверхъестественное. Не спрашивай и немедленно выйди на лестницу.

Я, извинившись перед полковником и НД, выбежал из кабинета.

А по коридору шли: поручик Емёла слева, майор Ковальский справа, а в середине мама, которую они вели под руки!…

Значит, ее сцапали! Свершилось — арестована! И у майора Ковальского и поручика Емёлы выражение лиц было серьезное и официальное.

Я уступил им дорогу. В нише было достаточно темно. Конвой прошел мимо меня и повернул прямо в открытые двери кабинета, откуда я только что выбежал.

И правда, происходившее не укладывалось ни в какие рамки. Именно в тот момент, когда я должен был обсудить план ареста Посла.

Я пошел за ними и остановился на пороге кабинета.

Тем временем мою дорогую маму усадили в кресло. НД отошел к столу, стараясь не смотреть на меня, и встал рядом с полковником.

Майор Ковальский и поручик Емёла стали по левую и по правую сторону кресла, в котором сидела мама. Она, вынув платочек, жалобно всхлипывала.

— Гм, — несколько неуверенно кашлянул полковник. — Как я вижу… это весьма серьезное дело. Товарищи, — обратился он к обоим конвоирам, стоявшим с каменными лицами, — благодарю вас от имени службы. Хотя особа, которую вы задержали, не является кое для кого из офицеров управления неизвестным лицом и можно предполагать, что личные отношения при рассмотрении этого дела будут играть некоторую роль, как сотрудники милиции, вы оказались на высоте! Майор и поручик, прошу доложить. Осветите подробно этот ваш выдающийся успех!

Ковальский начал докладывать:

— Согласно полученным указаниям, данная особа была мною и присутствующим здесь поручиком задержана в кафе в момент совершения нелегальной сделки. Она находилась под нашим наблюдением в течение недели, с момента, когда в Клубе филателистов скупала так называемые белые «Дилижансы», то есть марки, украденные из государственной типографии. Она вошла в контакт со спекулянтом, которому, несмотря на принятые меры, удалось скрыться. А вот улики!

Он подошел к столу и выложил конверт со злосчастными белыми «Дилижансами»!

— Желает ли задержанная сказать что-либо в свое оправдание? — спросил грозным тоном полковник.

Моя мама, всхлипывая, молчала.

— Нет? Жаль. С вами будут разговаривать в прокуратуре! Майор… — Он хотел было обратиться к Ковальскому, но его опередил НД.

— Минуточку, друзья, не спешите, — начал он цедить слова. — А кто сказал, что белые «Дилижансы» должны быть обязательно из государственной типографии, что они были украдены до того, как типографская машина нанесла на них дополнительный фон?

— Тут все ясно! — запальчиво прервал его Ковальский. — Все было тщательно проверено и установлено. Другой возможности вообще нет!

«Неужели кто-то сделал клише и конкурирует с государственной типографией? — мелькнуло у меня в голове. — Ведь если подделывают доллары, то почему нельзя подделывать марки?»

— Так вот, — продолжал НД, — обвинение этой женщины в соучастии в краже или скупке краденого является совершенно ошибочным, поскольку… такой кражи не было! Вот здесь, — он полез в карман, — марка кремового цвета, а здесь, — он вытащил из другого кармана флакончик, — растворитель «Трин»…

НД вытряхнул из плоской коробочки, стоявшей на столе, перья и положил туда кремовую марку.

— Для желаемого эффекта достаточно немного жидкости для выведения пятен. Пузырек в хозяйственном магазине стоит три злотых…

Жидкость, налитая в коробочку, приобрела зеленый оттенок, а кремовый фон на марке исчезал, бумага становилась белой.

НД был чрезвычайно доволен. Мой неоценимый шеф почесывал затылок. Майор Ковальский и поручик Емёла не могли произнести ни слова. Они, впрочем, не имели понятия, что арестованная ими особа носит фамилию их товарища и является его… мамой!

— Значит… — начал полковник, поднимаясь. — Нет! Друзья мои, это невозможно! Это уже перешло всякие границы! Вот уже несколько недель поручик и майор расследуют дело белых марок с дилижансом, и вдруг появляется этот человек, — он вытянул руку в сторону улыбающегося НД, -…и белый «Дилижанс» уехал! Воровства в государственной типографии не было, так как белых «Дилижансов» вообще не было… Попробуйте только мне сказать, что не было и убийств, так как по истечении четырех недель офицеры управления и работники лаборатории придут к выводу, что там тоже… не было никаких марок! Голова идет кругом. Лучшие люди потеряли на почве марок здравый рассудок. Сначала арестовали нашего эксперта, а теперь — мать офицера управления! Нет. Здесь не до смеха. Можно только рыдать от отчаяния…

Полковник был сердит. Он метал громы и молнии на головы стоящих по стойке «смирно» сотрудников, наконец подошел к моей маме и, наклонившись к ней, насколько позволяла его комплекция, попросил извинения.

Я в этом участия не принимал.

— Не говорила ли я тебе, что временами можно и рискнуть по неопытности, — сказала, обращаясь ко мне, мама. — Ты не переживай, эти десять белых «Дилижансов» я купила в кредит!

Я упорно избегал ее взгляда.

— Исправляйте теперь, что натворили! — приказал полковник обоим офицерам. — Немедленно отвезите гражданку домой. Соберите информацию о спекулянте, который торгует белыми «Дилижансами». Потом явитесь ко мне…

Покидая кабинет полковника, мама дружески болтала со своими конвоирами. В дверях она обернулась, словно ожидая похвалы за свои филателистические успехи.

Я молчал.

Мы остались втроем: полковник, НД и я. Наш разговор после непредвиденного события принял конкретный характер. Вскоре к нам присоединились поручик Емёла и майор Ковальский. Полковник согласился с моим предложением об их участии в последнем акте намеченной операции.

— Итак, — подытоживая, начал полковник, — вопрос ясен и прост. Убийца, собственно, у нас в руках. Мы знаем его фамилию — Мингель. Трахт тоже у нас. Но он не обязательно должен быть в сговоре с первым. Мог действовать самостоятельно. О том, что его знакомый совершил два убийства, он, возможно, не знал. Это выясним на допросах… Что же касается Мингеля, то я согласен, чтобы вечером Глеб с помощью НД арестовал его… Было бы неплохо дать Мингелю проснуться и выйти из отеля в город, что позволило бы нам выявить его связи. Если у него нет связей и если в отеле нет марок, то достаточно и того, что нам уже известно. Он вынужден будет сказать, где спрятал марки, когда узнает, что мы раскрыли его фокусы: и как он выдавал себя за доктора Кригера, и как переписывался с Эрфуртом по поводу «Десяти крон»… Мало-помалу дойдем до орудия убийства — шприца!

Что касается самого Посла-Мингеля — то в отношении него у нас опасений не было.

А Мингель тем временем, как нам стало известно, спал. На случай, если бы он проснулся, в холле ждали агенты управления. Теперь функции агентов должны были взять на себя майор Ковальский и поручик Емёла…

— Я закажу столик внизу, в баре «Бристоля», — обещал мне НД после конца совещания. — И приглашу от твоего имени Ядю и Кристину…

Полковник спешил в министерство. Ковальский и Емёла, не теряя времени, направились в отель.

Я остался в управлении: в мою задачу входила координация операции.

Направляясь к себе в кабинет, я решил телефонным звонком разбудить убийцу.

— Пан Мингель принимает ванну, но он просил, чтобы я за писала, кто звонит, — услышал я женский голос. Оказалось, что это уборщица отеля.

— Запишите, пожалуйста. — И я назвал номер телефона, который Мингель выпытал у Трахта.

Целый час ушел у меня на изучение списка марок, которые были украдены после первого убийства. На конечном этапе операции мне нужно было освежить все в памяти. В списке были марки, которые являлись воистину бесценными, хотя в каталогах и указывалась их цена. Их стоимость лучше всего определял термин «Liebhaberpreis» — цена для любителя.

«Десять краковских крон», единственная в своем роде коллекция марок «За лот», первые «Саксонии», «Батон-Руж» № 1, «Миллбери», «Цюрих» 1 и 2, две первые женевские марки, коричневая двухцентовая из Тосканы, светло-коричневый «Ванкувер» 1865 года и австрийский «Меркурий» цвета киновари, за 6 крейцеров. Из современных уникальных марок на первом месте стояла самая редкая марка авиапочты — маленький серо-голубой «Гондурас» 1925 года…

Через час зазвонил телефон.

— Знаешь, было бы неплохо, если б мы заскочили к наследнице, — услышал я голос НД. — Покажем ей фотографию Мингеля и посмотрим, какое она произведет впечатление. Это может пригодиться. Кригеру эта фотография ничего не говорят. Так что Мингель не знает Олеся даже по виду. В этом я почти уверен… Если ты согласен, то через несколько минут я за тобой заеду.

— Хорошо, — ответил я.

А пока, учитывая упорное молчание Мингеля, мне придется позвонить ему вторично. Я поднял трубку.

— Глеб? — неожиданно зазвучал голос Ковальского.

— Да, я. Что с Послом?

— Он пообедал в «Камеральной». Сидим в кафе на улице Новый Свят. Я не спускаю с него глаз.

— Не знаешь, есть у него в номере какие-нибудь марки?

— Не знаю. Не было случая заглянуть туда. Не сердись. Он идет как раз к этому автомату.

Следующий телефонный звонок был уже от Посла.

— Это вы, коллега? — спрашивал Мингель. — Звоню, звоню и никак не могу с вами соединиться. Наверно, девочки названивают, а? — засмеялся он в трубку.

— Вы угадали, коллега.

— Ну, так как наши дела? Вас интересуют мои английские «Колонии»?

— Ну конечно. Только нужно посмотреть, Но как, когда и где?

— Может быть, сейчас?

— Сейчас? — задумался я. — По некоторым причинам я бы хотел именно сегодня встретиться с вами, Мингель. Только… знаете, я приглашаю вас сегодня на ужин в «Бристоль», — решил я. — У меня заказан столик, будут девушки. И еще два приличных человека. А во время ужина можно будет выйти минут на пятнадцать в холл. Думаю, мы договоримся?

Я ждал ответа.

— Гм. Что же у меня сегодня вечером? — С минуту он при поминал. — Мне надо встретиться с одним знакомым… А девахи как, ничего? — спросил он вдруг.

— Девушки? Можно сказать… вполне!

— Заняты? Оккупированы?

— Нет. Пока свободны.

— А приятели?

— Говорю — порядочные люди.

— Ну ладно. Во сколько?

— Я зайду за вами в отель около восьми. Кажется, намечается неплохое развлечение, — добавил я. И действительно, намечалось интересное развлечение!

— Ну так адью!

— До свидания, Мингель!

Открылась дверь, и в кабинет вошел НД,

— Говорил с Послом?

— Да, мы условились на восемь. Звони Олесю, а я сейчас скажу Яде и Кристине.

И тут же вышел, чтобы их уведомить,

Через минуту мы ехали в дребезжащей малолитражке НД на виллу.

— Как сообщают наблюдатели, наследница одна, а племянница, Красная Шапочка, на тренировке, — объяснил НД.

— Так ты мог бы спокойно поехать к ней сам.

— Так-то оно так, но, понимаешь, после того полоскания желудка не известно, что бабе может прийти в голову!

Автомашину мы оставили на соседней улице, до виллы до шли пешком.

— Я зашел, чтобы справиться о вашем здоровье, — соврал НД.

— Спасибо, мне лучше. — Она с отвращением проглотила слюну.

Я вошел за ним и, не спрашивая разрешения, сел в кресло,

— Кстати, — продолжал НД, — у нас есть фотография одного человека…

Наследница взяла фотографию Мингеля и посмотрела на нее с интересом. Через минуту, возвращая фотографию, она без всяких колебаний заявила:

— Я не знаю этого человека. И пожалуй, никогда его здесь не встречала.

Мне стало немного не по себе. Я был уверен, что именно в этой квартире Мингель совершил два убийства, после чего и я сам едва не лишился жизни. Подробности того, что здесь произошло, вот-вот должны были выясниться!

Мы не спеша ехали в центр города.

— Съешь что-нибудь, Глеб?

— У нас же сегодня ужин в «Бристоле»,

— Пардон. Совсем забыл, а… мне еще нужно накормить кроликов!

— Каких кроликов?

— Ну, видишь ли… у каждого есть свое хобби. Я, кроме коллекционирования «Спутников», решил откармливать кроликов.

— Тоже мне идея! Если бы еще голуби! Но… кролики?!

— Могу тебе даже показать, если они за это время не подохли! — добавил НД.

— Из-за чего им подыхать?

Ответа я не получил.

Он отвез меня на Горносленскую, чтобы я успел переодеться, а сам поехал в гараж управления. Мы решили взять более парадные «колеса», учитывая, что с нами поедут Ядя и Кристина.

Мамы дома не было. Несмотря на утренние перипетии с белыми «Дилижансами», она оставила на письменном столе записку:

«Я пошла в филателистический магазин. К симпатичной блондинке. Насчет марок. А ты вел себя утром в Главном управлении, как «Михель» — Болгария 937, «Ивер» — 808 и «Цумштейн» — 929».

Я проверил, заглянув в каталоги. Мама имела в виду… свинью. Это явствовало из изображений на марках, которые Болгария посвятила развитию животноводства.

ГЛАВА 17

Когда мы на «зи?ме» подъехали к автостоянке у «Бристоля», доктор Кригер уже был там, прогуливаясь в ожидании нашего прибытия.

— Разрешите вас познакомить. — И НД галантно представил доктора Яде и Кристине.

Кристина была в коротком зеленом платье, на шее — красивое ожерелье, на ногах — белые «шпильки» без задников, неизвестно на чем державшиеся, а если к этому добавить наличие модной прически, то ее вполне можно было везти на бал в Голливуд.

Не меньший фурор произвел и туалет Яди. В лучах заходящего солнца она выглядела просто очаровательно.

В этот вечер в «Бристоле» проходил какой-то дипломатический прием, и на стоянке было полно машин.

— Итак, действуем, как договорились, — распоряжался НД. — Ядя делает вид, что помнит этого типа по сорок первому почтовому отделению как доктора Кригера, и кокетничает с ним. Кристина понемногу конкурирует с Ядей. Ты, Олесь, показываешь, что польщен встречей с ним. Я играю роль дипломата. Мы с Глебом собираемся приобрести английские «Колонии»… Помните, это не только аферист, но и убийца.

Подошел стоявший невдалеке Емёла.

— Можете начинать, Глеб, — шепнул он мне. — Ковальский ждет Мингеля в холле.

— Не забудь, полковнику об ужине ни слова, — предупредил я его.

— Почему?

— Он знает только, что мы должны арестовать Мингеля. А при каких обстоятельствах — это мое личное дело…

Между тем девушки, заметив, что они вызывают интерес у окружающих, не спешили.

Наше пребывание на автостоянке затягивалось. Это в мои планы не входило.

— Девушки оделись слишком элегантно. Если Мингель явится раньше времени, он может растеряться, — справедливо заметил НД. — Пойдем, Олесь, — поторопил он доктора, любезничавшего с девушками.

Мы двинулись в бар отеля.

Я шел с доктором и Кристиной. К сожалению, Ядя забыла в машине сумочку и вернулась за ней в сопровождении НД.

Когда мы втроем спустились в бар «Бристоля», веселье там было в разгаре.

Нам пришлось немного подождать, так как зал был полон танцующих, и, лишь когда умолкли звуки джаза, мы двинулись по натертому паркету к заказанному заранее столику.

Затягивавшееся отсутствие Яди и НД расстраивало мои планы. «Мингель ждет и, очевидно, раздражен. Что они там копаются?» — думал я.

Но вот появился НД. Он вовсе не выглядел смущенным. Я пошел ему навстречу.

— А где Ядя?

— Скоро вернется.

— Развлекай гостей, Юлек. Пойду за Послом.

Снова загремел джаз. В его шуме мы с трудом объяснялись.

— Подожди, они вдвоем! — крикнул НД.

— Кто?

— Ядя и Мингель!

— Где?

— Поехали прогуляться!

— Ты в своем уме?

— Ядя — умница, как никто…

— Ты дал ему «зим»?! — недоумевал я. За нашим столиком никого не было, Кристина и доктор танцевали.

— Присядь, — сказал НД. — Получилось так. Мингель вышел из отеля, когда я запирал «зим». Видно, ему надоело ждать. Он искал такси. Ядя подошла к нему и сказала, что узнала его, что он доктор Кригер. Он опешил. Потом, когда она напомнила, что они познакомились в сорок первом почтовом отделении, он принял все за чистую монету. Она — умница… Говорит: «Позвольте представить вам, доктор, моего мужа!» То есть меня… Поверил. Стал восхищаться нашим «зимом». В это время к отелю на такси подъехал какой-то парень, типичный билетный спекулянт, выскочил из машины, вбежал в холл, выбежал оттуда и стал подавать Мингелю какие-то знаки. Ничего другого не оставалось, как посадить обоих — Ядю и Мингеля — в «зим» и дать им ключи. Для… небольшой прогулки… — Он рассмеялся, очень довольный своей идеей.

— Это же идиотизм, а не идея! Это вершина двух дурацких идей! А если он заметил, что парень подает ему знаки? А если он вышвырнет Ядю, а сам смоется в служебном «зиме»? Подумай, Юлек!

— Помолчи! Что ты понимаешь в психологии? Мингель обалдел и поверил, что Ядя, до того как сделала «дипломатическую карьеру», выйдя за меня замуж, работала в сорок первом почтовом отделении и что они там познакомились.

— А парень?

— Парня Емёла забрал и повел в комиссариат. Там выяснят, почему он так торопился… Осторожно, наши идут. Ни слова. Сделай хорошую мину, Глеб, не порть им вечера.

После танца к столу подходили Кристина и доктор. Мы с НД приняли беззаботный вид.

— А где Ядя? — спросила разрумянившаяся от танца Кристина.

— Сейчас придет с Послом, — пояснял НД. — Мингель уже играет Кригера. Удалось, Олесь! С первого шага!

— Где они? — спросил доктор.

— К сожалению, на улице, — ответил я. — Но продолжение будет здесь.

Доктор встревожился.

— Я уверена, что Ядя справится, — сказала Кристина. — У нас бывали и не такие случаи…

— Если так — подождем, — решил доктор.

Его интересовала «проделка», к тому же он был очарован Кристиной. Ее пренебрежительное «у нас бывали и не такие случаи» прозвучало так, словно она лично обезвредила по меньшей мере дюжину бандитов.

— Когда придут Ядя и Мингель, позвони в комиссариат. Надо узнать, чего хотел парень, — шепнул мне НД.

Я не принимал участия в разговоре. «Придут или нет? А если не придут, если Посол выбросит ее или… убьет?… Возможно, он и не подозревает о связи между мной, Ядей, настоящим доктором и НД. Если, как утверждает НД, Посол увлекся Ядей, то, быть может, ей удастся затащить его в бар после поездки? А если он вовремя заметит подвох, если окажется хитрее, чем я думал?…»

Доктор флиртовал с Кристиной. НД, хотя внешне и не проявлял беспокойства, начал терять терпение. Все было в руках Яди. Справится ли она?

Снова заиграл джаз. Доктор пригласил Кристину на танец. Ожидание длилось уже более сорока минут.

Тревога нарастала.

— Теперь я знаю, Глеб, какое выражение лица будет у тебя в день моих похорон, — пытался шутить НД.

Шутка не удалась. Нервное напряжение достигло предела… НД вдруг встал и направился к двери.

Я увидел Ядю. Она подавала какие-то знаки. Увы, она была одна!

Расталкивая танцующих, я пробрался к лестнице. Ядя как раз объясняла взбешенному НД:

— Когда мы выехали на шоссе, ведущее к аэропорту, он остановил машину, якобы желая развернуться, и высадил меня из «зима»…

— Ты могла позвать на помощь!

— Да, могла… Но в радиусе километра никого не было. Я с трудом поймала такси…

В то время как НД, решив «сохранить лицо» перед доктором, направился с Ядей к столику, я побежал в раздевалку к телефону.

Надо было немедленно связаться с Емёлой, который задержал парня и ждал в комиссариате…

— У меня великолепная новость, — услышал я голос Емёлы. — Прокуратура освободила Трахта. А этот паренек приезжал, чтобы предупредить Мингеля и ничего больше не знает. Он получил на расходы пятьдесят злотых.

Я коротко обрисовал ему создавшееся положение.

— Тогда я немедленно еду на квартиру Трахта! — решил Емёла.

Я спустился вниз. В зале танцевали что-то похожее на чарльстон. С больший трудом мне удалось пробиться сквозь толпу танцующих.

Кристина танцевала с доктором. Ядя спокойно подкрашивала губы.

— За клипсы, Глеб, ты еще от меня получишь! — заявила она.

— Олесь пока ничего не знает, и я не вижу причин портить ему вечер, — сказал НД.

— Емёла сообщил, что Трахт на свободе, — прервал я его.

— Это… невероятно!… Сбежал?

— Можно считать и так. Прокуратура проверяла случаи задержания. С момента ареста прошло сорок восемь часов, а поскольку марки — ерунда…

Я вынужден был умолкнуть, так как официант подавал шампанское.

— А парень? — спросил через минуту НД. Я повторил ему то, что рассказал Емёла. Времени для дискуссии не было: к столику возвращались Кристина и доктор.

— Ну, Глеб, хватит шуток, пора за работу! — НД хлопнул меня по плечу. — Ты, Олесь, развлекай девушек… Приятного вечера. А мы, к сожалению, вынуждены уйти.

Я встал смущенный.

— Жаль, — сказал доктор, прощаясь. — Досадно, что у вас внеплановые осложнения.

— Пустяки! — рассмеялся НД.

Мы попрощались с Ядей и Кристиной и вышли на улицу.

— Идиот! — взорвался НД. — Не нужно было оставлять его с Ядей!

— Так… ты считаешь, что это я не должен был его оставлять?

— А разве я о тебе говорю? Постой… а почему ты из Берлина привез Яде и Кристине одинаковые клипсы?

— Что ты прицепился к клипсам, сумасшедший?

— А то, что Ядя не сумочку забыла, а меняла клипсы. Не могла же она быть с такими же, как у Кристины! А на это ушло около четверти часа, понимаешь? Вот где начало неудач! Уж идея-то с клипсами никак не моя! — негодовал НД, стоя посреди улицы.

Лишь минуту спустя, растерянные, мы тронулись дальше.

— А если он разобьет наш «зим»?… — размышлял вслух НД.

— В таком случае нам придется выложить около трехсот тысяч… — дополнил я. — Послушай, Юлек, кто тебе вообще велел брать «зим»? Не мог взять машину попроще?

— Не думаешь ли ты, что я должен был везти Ядю и Кристину на тракторном прицепе? Ничего другого не было!

— Поезжай в городскую комендатуру и заяви, что украден «зим», — решил я. — Пусть сообщат милицейским постам. А я тем временем допрошу парня. Встретимся у тебя в лаборатории.

Теперь самое главное — сохранить хладнокровие.

В комиссариате я сразу направился в камеру, где сидел задержанный паренек.

— Я… я ничего не сделал, — всхлипывал он. — Я и воробья не трону, а эти… схватили меня, будто я Фантомас. Это Генек меня впутал. Встретил у кино и говорит: «Вот тебе, Юзек, пятьдесят злотых, поезжай сейчас на такси и предупреди одного человека. Он, видишь ли… сейчас в «Бристоле» с девицей, а его жена вот-вот туда нагрянет».

— Ты не знаешь, Юзек, откуда Генек взял деньги, чтобы предупредить этого человека?

— Знаю… Их дал ему другой человек. Такой видный из себя, среднего роста, в темном костюме…

Дальше следовало описание внешности Трахта.

— А до этого Генек был с ним знаком?

Меня интересовал круг лиц, связанных с Трахтом, а через него — с убийцей, с Мингелем. Раньше мы этим не занимались, так как все должно было выясниться после ареста Мингеля…

— Я не знаю, знал ли его Генек. Я-то его не знаю. Если б я знал, то, клянусь, сказал бы вам.

— Не врешь?

— Нет. Я не знаю ни его, ни того, из «Бристоля»…

Я вышел из камеры и попросил коменданта комиссариата освободить Юзека. В милицию до сего времени он не попадал, и к нему у нас претензий не было. Я вернулся в камеру.

— Выметайся, Юзек. А что касается Генека, то советую держаться от него подальше.

— Так он дал мне на такси.

— Ну ладно, ладно! — сказал я, прерывая его полуискренние, полупритворные всхлипывания.

Мы прошли с ним в комнату дежурного.

Дежурный выкладывал на стол какие-то веревочки, поясок, школьное удостоверение… Потом взял с полки, где находились вещи задержанных, маленькую папочку.

— Это тоже твое?

— Да.

Я взял папку и с любопытством заглянул в нее. Оказывается, Юзек тоже был филателистом! В его портативной коллекции были львы из Танганьики, малайские тигры, слоны из Лаоса. Я улыбнулся. Экзотика увлекала парнишку так же, как и меня лет тридцать тому назад.

Я вынул заложенный между страницами кляссера небольшой конверт с адресом: «Уважаемому пану Буре, в Варшаве». В правом углу конверта была красивая, яркого цвета марка «За лот» с красным штемпелем «Экспедиция 16/19, станция Прага».

— Где ты взял это, Юзек?

Он застегивал пояс на брюках и с гордостью объяснял:

— На прошлой неделе я помогал на одном складе паковать макулатуру. Это письмо было в бумагах. И они мне его отдали, просто так. А один человек даже хотел за это заплатить четыреста злотых. Но я меньше чем за пятьсот не отдам… А вы понимаете в марках? Может, у вас есть знакомые любители?

— Есть. И не дай надуть себя, Юзек. Этот конверт с маркой стоит по крайней мере в три раза больше.

Я вырвал из блокнота листок и записал ему адрес доктора Кригера.

— Спасибо. Я туда завтра же утром схожу,

Допрос Юзека ничего мне не дал.

Перед тем как поехать в лабораторию, я связался с Ковальским. Он был дома. Обещал, что в течение десяти минут займет номер Мингеля в «Бристоле».

Мы сидели в кабинете НД. Минула полночь, а с постов дорожной милиции никаких известий не поступало.

Удалось лишь установить, что убийца заехал на квартиру Трахта и забрал его с собой. Об этом сообщил нам Емёла, который, к сожалению, прибыл туда слишком поздно.

«Мингель и его сообщник давно сидят в безопасном месте, и оба смеются до слез», — с досадой думал я.

— Слушай, перестань! — ругал меня НД, — Тошно смотреть на твою физиономию. Придумай что-нибудь, пошевели мозгами!

— Послушай, а может… связаться с нашим гаражом, Юлек?

— Что?! Ты думаешь, у Мингеля с Трахтом только и забот, что вернуть «зим» в гараж? Это, наверно, и есть твоя дедукция!

— Допустим. Но… гараж — единственное место, где никто украденную машину искать не будет… — думал я вслух.

— Сейчас позвоню в обсерваторию, пусть посмотрят на Млечный Путь. Там, наверно, пыль клубится за «зимом»! — НД с ожесточением погасил сигарету.

— И все-таки…

— Держи!

Я поймал на лету телефонную трубку. НД набрал номер.

— Гараж Главного управления милиции. Диспетчер слушает, — прозвучало в трубке.

— Привет, товарищ. Я говорю из лаборатории.

— Начальник там? — рявкнул мне в ухо диспетчер.

Я закрыл ладонью микрофон.

— Бери трубку! Будут тебя, наверно, лаять за «зим». — Я передал телефонную трубку НД.

— Что-о-о? — вдруг вскочил он. — Глеб, в «зиме» включен радиопередатчик!!!

Я выскочил за ним в коридор. Мы неслись по лестнице как безумные.

Не прошло и минуты, а служебная «варшава» уже мчалась со скоростью сто километров в гараж управления.

Шоферы, собравшиеся в диспетчерской, слушали передачу. Приемник был настроен на волну «зима».

— Передатчик в машине не выключен. Мы слушаем уже второй час. Пока замолчали, но наверняка опять начнут… — пояснил диспетчер.

Из репродуктора слышался приглушенный рокот мотора.

— Сначала, — сказал один из шоферов, — этот тип рассказывал басни какой-то франтихе. Я думал, наш приемник испорчен и берет не те волны. Деваха говорила, машина, мол, дипломатическая… Ну а зачем нам лезть в чужие дела? Я взял и выключил. И только потом, когда получили распоряжение Городского управления милиции…

— Тихо! — цыкнул НД.

— Ну и молодчага же ты, Мингель, — раздался из репродуктора похоронно-печальный голос не кого иного, как Трахта. — Нужно же так засыпаться, бросить все на произвол судьбы…

— Ну да, не успел бы я в отеле подняться на второй этаж, как меня бы взяли, — возражал сидящий за рулем Посол.

— Да. А теперь хана. Деньги в товаре, а товар черти взяли. Слушай, ты никого не знаешь в «Бристоле»?

— А если б даже знал? Откуда и как звонить ночью? Да и номер они уже наверняка заняли.

— И все же не мешает попробовать. Сейчас мы у…

Здесь раздался треск — машина проезжала под высоковольтной линией. Примерно минуту нельзя было разобрать ни слова.

Я соединился с «Бристолем». Ковальский спал на кушетке в номере посла. Я быстро обрисовал ему обстановку.

Затем позвонил в городское управление милиции и доложил, что «зим» выехал за пределы Варшавы.

Мы ждали, надеясь услышать хотя бы одно название местности, лежавшей на их пути.

Разговор тем временем продолжался:

— С удовольствием сделал бы укол цианистого калия тому типу, что накрыл меня в Клубе филателистов, — мечтал Трахт.

— Паршивый легавый… — послышалось вдруг из уст Мингеля нелестное для меня ругательство…

— У Аля слишком легкая рука. Он должен был тогда, на вилле, прикончить этого негодяя, — сетовал Трахт.

Имя Аль было в разговоре произнесено впервые.

— Я голоден как собака. А ведь меня приглашали на ужин, — злился Мингель. — Сожрать бы сейчас кусок ветчины…

— Думаешь, я не хочу? В кутузке не растолстеешь… Морят там тюремным борщом… И неизвестно за что. Начали ссориться:

— …а кто тебя просил говорить с Анелей без моего ведома? — Мингель обвинял Трахта.

(— Вот тебе на! Они ведь как будто с наследницей, с Анелей, не знакомы, — толкнул меня в бок НД.)

— А ты, Мингель, зачем взял у него «Норвегию»?

— …это чтоб обмануть Анелю… будто я нашел марку у кого-то другого.

— Ну да, обмануть! — брюзжал Трахт.

— Замолчи, ты… скотина! — оборвал его Мингель.

В репродукторе послышалось продолжительное гудение,

— Трансформаторы на трассе, — сказал кто-то из шоферов, отлаживая прием.

Лишь через несколько минут мы смогли услышать продолжение разговора. «Зим» проезжал через какое-то местечко.

— Берегись, здесь нас могут зацепить, — предостерег Трахт.

— «Зим» не задержат. Шикарная машина. К тому же у него милицейский номерной знак.

— Как же нам связаться с Алем? — печалился Трахт,

— Пошлю ему с каким-нибудь мальчишкой записку,

— А если Аль попался?

Снова раздался треск и нельзя было разобрать ни слова.

НД посматривал на секундомер и быстро записывал какие— то цифры. Я старался уловить ценные для нас подробности разговора.

— В чемодане осталась двухцентовая «Батон Руж»… двенадцатую «Женеву» я спрятал в переплете каталога, — слышались приглушенные откровения Мингеля.

— Да, но как их выручить? — размышлял Трахт.

— Если б знать! Остается одно — заполучить обратно коллекцию «За лот» и смыться за границу!

Разговор снова потонул в шуме и треске. Затем послышалось:

— Аль влезет, как в тот раз. Это невысоко. Он спит с открытыми окнами… Влезет и… даст ему по голове! — планировал Мингель.

— А если тот будет защищаться?

— Аль должен сразу… чтоб не пикнул… а мертвые молчат…

— Правильно! — одобрил Трахт.

Шоферы переглянулись. Я сжал зубы.

— …уже была одна ошибка… На вилле, — угрюмо продолжал Мингель.

Неужели они имели в виду тот случай со мной?

— А что ты сделаешь с Алем?

— Что? Возьму у него альбом… а потом — паф!

Мы снова переглянулись.

— Ты договорился с Алем на пятницу, Виль?

— Да… но теперь это надо ускорить.

— А до этого я заполучу деньги за «Где моя родина». Что-то около пяти тысяч… — планировал Трахт.

— Патефонные пластинки? — спросил, пользуясь паузой НД.

— Нет. Марки. Чехословакия, тысяча девятьсот тридцать четвертый год.

— Откуда знаешь?

— Видел в каталогах.)

Репродуктор ожил снова:

— Только бы Беранек не послал денег с оказией на твой адрес или на адрес отеля, — огорчался Мингель.

— Наверняка не успеет, — успокаивал Трахт.

Появилось еще одно имя — Беранек. Они продали или доверили носителю этого имени или фамилии редкие марки «Где моя родина». Судя по цене, марки были в листах.

— Прага. Нужно туда попасть. Как ты думаешь, удастся? — спросил Трахт.

— А почему же нет?…

К сожалению, на этом все прекратилось.

Последние слова мы слышали уже не очень отчетливо: радиус действия радиопередатчика «зима» не превышал ста километров. Попытки диспетчера переключить прием на другие антенны не дали результата.

— Из всего этого можно сделать вывод, что они едут в направлении чехословацкой границы, — констатировал НД.

— Вероятно. Они в хороших отношениях с каким-то Беранеком из Праги, — заметил диспетчер.

— Этот Беранек живет на Французской улице, — добавил один из шоферов.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

— Они раньше говорили об этом, до вашего прихода…

Кое-что еще удалось узнать из расспросов.

— Сначала был разговор о каких-то десяти кронах из виллы. Они спрятаны в матраце у Трахта. Потом один из них говорил о каком-то уколе…

— О чем? Кто сделал укол? — подхватил НД.

— Неизвестно. Были помехи. Речь шла о каком-то событии, происшедшем что-нибудь с полмесяца назад. Понять было трудно. Ясно только, что они вернутся. Готовят налет здесь, в Польше. Только неизвестно, когда и как…

Больше выяснить ничего не удалось.

Сообщники пользовались в разговоре своеобразным жаргоном. Не ориентируясь в филателии, не зная происшедших событий, слушатели не могли восстановить ход разговора.

Ясно было одно: и Мингель и Трахт шли на все. Помогал им какой-то Аль, оставшийся, кажется, в городе. Дальнейшие пути вели в Прагу, к какому-то Беранеку, который был их общим знакомым, скупщиком краденого…

— Ну и что дальше? — спросил НД, когда уже на рассвете мы выехали из гаража.

— Что? Дело очень простое, — начал я. — Все, как говорил с самого начала полковник: имеются непосредственные связи с заграницей, причем не столько с Эрфуртом, сколько с Прагой… Но пока для меня еще не ясно, кто именно сделал укол коллекционеру, а потом отравил вдову. Мингель возглавляет банду. А «мокрую» работу, очевидно, выполняет Аль…

— Может быть. Во всяком случае, это Аль стукнул тебя по голове на вилле… — вставил НД.

— Кроме того, известно, что они продали кому-то коллекцию «За лот». Поскольку они не знают, удастся ли им добраться до марок, оставшихся в квартире Трахта и в номере «Бристоля», то решили путем ограбления вернуть себе проданную коллекцию. Ты слышал, что говорил Трахт? Это их единственный шанс. Итак, мы знаем о подготовке еще двух убийств. Первой жертвой будет теперешний владелец коллекции «За лот», другой — его потенциальный убийца Аль.

— «Пошлю ему с мальчишкой записку… Аль не из самых глупых»… — припоминал НД слова Мингеля. — Но сначала они хотят связаться с Беранеком, живущим в Праге. Это значит, что у них есть паспорта или туристские визы или же они знают место, где можно нелегально перейти границу.

— В семь часов я позвоню в комиссариат района, где живет Трахт, и пошлю туда кого-нибудь из наших сотрудников, чтобы помог Емёле распотрошить матрац, в котором спрятана марка «Десять крон»… Сейчас еще рано будить Емёлу. Он, наверно, спит как раз на «Десяти кронах». Не стоит также прерывать сон Ковальского в номере Мингеля в «Бристоле»…

Я остановил «варшаву» перед входом в лабораторию.

— Полжизни за чашку черного кофе! — заявил НД, вылезая из машины. Потянувшись, он развел руки и широко зевнул.

Мы поднялись на второй этаж, в его кабинет. Не в силах подавить зевоту, НД стал готовить кофе.

— Я нашел решение, — объяснял он мне. — И сейчас установлю трассу, которой они ехали…

— Идея?

— Нет, — ответил он. — Слушая передачу из «зима», я записывал очередность помех по секундомеру. Число помех и паузы между ними вместе с картой линий электропередач покажут вам направление. Я поеду к тому месту, где они бросили «зим». Будем надеяться, что машина цела… Кроме того, следует обдумать, как добраться до Аля. Он, несомненно, остался здесь… Ты выглядишь, как еж. Умойся и побрейся моей бритвой. А я тем временем накормлю кроликов…

— Свихнулся ты со своими кроликами!

— Ну и что из того? Нельзя?

Он хлопнул дверью.

Было около восьми часов. Я принял ванну в лаборатории, потом связался по телефону с Ковальским в «Бристоле».

Из комиссариата района, где жил Трахт, по моей просьбе должны были отнести записку Емёле, который сторожил комнату Трахта…

— У тебя заграничный паспорт с собой? — спросил НД, покормив кроликов.

— Откуда ты знаешь, что я еще не сдал паспорт? — всполошился я.

— Знаю… От тебя этого можно ожидать, — отрезал он.

Прежде чем я успел что-либо сообразить, НД связался по телефону с кассой аэровокзала, заказал билет и попросил, чтобы его передали шоферу автобуса, отправлявшегося в аэропорт.

Минутой позже мы мчались на его малолитражке на аэродром.

— С твоим стариком об этой поездке я договорюсь, Глеб, — говорил НД. — Нельзя ждать, пока бандиты вернутся. Если они поехали к Беранеку, то наверняка не только затем, чтобы получить долг за «Где моя родина». Конечно, взяли с собой еще какой-нибудь товар… В Праге у нас есть Гонза. Я сразу же позвоню ему, чтобы он встретил тебя на аэродроме и задержал.

— Зачем меня задерживать?

— А виза?

Действительно… визы у меня не было!

— Сейчас я посажу тебя в самолет, понимаешь? В самолете заберу у тебя паспорт. В течение часа оформлю визу. И пошлю вместе с чемоданом следующим самолетом. Объяснение простое: прощаясь с приятелем, ты по рассеянности забыл взять у него чемодан. И твой паспорт остался в чемодане. Гонза арестует тебя — другого способа миновать контроль на аэродроме нет. Как только ты с помощью Гонзы окажешься в Праге, сразу бери под наблюдение Беранека…

Я был несколько ошарашен его идеей, но, подумав, решил, что его план вполне реален. Мы не могли ждать, пока и у нас и в Праге проснутся начальники. Многое можно сделать своими силами.

— А я тем временем займусь поисками «зима» и предприму соответствующие меры на месте, — обещал НД.

Мы приехали на аэродром в последнюю минуту.

Я взял у шофера автобуса билет, отдал его стюардессе, помахивая перед ее носом паспортом без визы, после чего, воспользовавшись служебным удостоверением, прошел через боковую дверь на взлетную площадку.

— Чемодан и паспорт получишь в посольстве! — прокричал мне в ухо НД. — А сейчас я позвоню Гонзе.

Гм… давненько я не путешествовал таким образом. По крайней мере со времен войны. Но тогда я брал с собой хотя бы зубную щетку. И все-таки это было лучше, чем разговор с глазу на глаз после неудачного ужина с моим драгоценным шефом!

«ИЛ» легко оторвался от земли.

ГЛАВА 18

Я стоял перед великолепным зданием аэропорта в Рузыне, под Прагой, и глазел на отлетающий в Каир «ТУ-104».

Пассажиры с чемоданами и паспортами уже прошли в помещение таможни. Я же, засунув левую руку в карман, спокойно курил сигарету.

Торопиться было некуда. Только теперь я задал себе вопрос: а что будет, если Гонзы нет в Праге?… Этого только не хватало!

— Именем Чехословацкой Республики вы арестованы за нелегальный прилет на территорию нашей страны! — раздалось за моей спиной, и я ощутил на своем плече тяжелую руку. Я обернулся. Гонза, наш давний друг партизан, теперь полковник уголовного розыска, во всем своем великолепии стоял передо мной и улыбался. — Значит, все-таки прилетел к нам? Полчаса назад звонил Юлек и просил, чтобы я тебя сразу же арестовал. Прости, я немного запоздал!

Он стиснул меня в объятиях, а затем провел через все контрольные посты на стоянку служебных автомашин.

— Я должен купить тебе зубную щетку и дать взаймы денег. Кроме того, Юлек сказал, что ты вылетел натощак… — говорил он, пока мы ехали к городу.

По дороге я рассказал Гонзе о деле, которое привело меня в Прагу. Об эпизоде с ужином я промолчал, чтобы не вызвать ненужных насмешек. Но утаить факт похищения нашего «зима» было невозможно, рано или поздно это все равно станет известно.

— …поэтому привел меня к вам, Гонза, незадачливый случай. Если поможешь — господь бог на небесах наверняка зачтет тебе это! — беззаботно обещал я.

— А почему бы и не помочь?

Через несколько минут мы перешагнули порог его холостяцкой квартиры.

Я тут же получил замечательные пражские рогалики, несколько сортов сыра, яичницу с ветчиной, после чего мы с чашками кофе уселись в кресла.

Попивая отлично сваренный Гонзой кофе, я поглядывал на цветные планшеты, висящие на стене. Это были не марки, а всего лишь спичечные этикетки!

— Коллекционируешь?

— Да… и марки тоже!

— Что же ты мне об этом не написал? Я мог бы тебе выслать из Варшавы новинки.

— А ты разбираешься в этом?

Рассмешил он меня своим вопросом.

— Да если б не марки, не сидел бы я сейчас с тобой!

Не было ничего удивительного в том, что первый же человек, с которым я заговорил в Праге, мой приятель, тоже оказался коллекционером!

— Вот видишь, паспорт ты забыл, чемодан тоже. Но было бы неплохо, если бы ты захватил с собой этикетки или марки, — сказал Гонза.

— Если поможешь мне, то не только награду от господа бога, но и марки от меня получишь… — торжественно обещал я.

— Беда только в том, что у нас в Праге Беранеков по крайней мере столько же, сколько в Варшаве Ковальских. Я сам знаю человек тридцать, и все они коллекционеры!

— Этот Беранек вовсе не должен быть коллекционером, — заявил я. — Достаточно, если он будет скупщиком краденого. А то, что он живет на Французской улице, в значительной степени ограничивает круг подозреваемых лиц.

— Я только что разговаривал с коллегой, который знает Французскую улицу как собственный карман. Конечно, Беранеки там проживают. Но такого, которого можно было бы подозревать в скупке краденого или обвинить в том, что он является аферистом международного класса, — такого, по его словам, нет!

— Не может быть! Я слышал это собственными ушами!

— Ну, тогда пойдем!…

Мы вышли на улицу и сели в машину.

По дороге Гонза рассуждал:

— Мне кажется, здесь что-то не так… Впрочем, я не знаю случая, чтоб кому-то повредила перемена обстановки!

Наконец мы остановились у входа в комиссариат. Гонза заглянул туда, чтоб навести справки…

Было двенадцать, когда Гонза вышел из комиссариата и махнул мне рукой:

— Беранеков на Французской — воз и маленькая тележка. Через два часа я получу некоторые данные. Пойдем-ка выпьем пива в кабачке, где когда-то пировал бравый солдат Швейк!

Он нажал стартер и подвез меня к знаменитому ресторану «У Калиха».

Пильзенское пиво, которое здесь цедили прямо из бочек, было поистине чудесным. Несколько минут мы с кружками в руках ходили вдоль стен, рассматривая экспонаты, посвященные памяти Ярослава Гашека. Кажется, он один не был коллекционером…

— Послушай, Глеб, -сказал Гонза. -Ты Прагу знаешь почти как я. Не заблудишься. А мне нужно заскочить на работу. Я приеду за тобой около трех, жди меня у вашего посольства. А тем временем наши сотрудники наведут справки о Беранеках.

Мы вышли на улицу.

Боковыми улицами пешком я направился в сторону Влтавы,

Самолет, с которым НД должен был прислать мне чемодан и паспорт, прилетал в час дня. Было еще рано звонить в посольство и спрашивать о моих вещах.

Мог ли я предполагать, что буду любоваться панорамой Праги благодаря… преступлению, совершенному в Варшаве!

Приближался третий час.

«Мингель и Трахт утром сели в поезд на одной из маленьких станций на чешской стороне границы. И теперь едут в Прагу. Ведь говорил же Трахт: «Как думаешь, удастся нам добраться до Праги?» Они выйдут из поезда, наверно, под Прагой. Попробуют добраться сюда автобусом или трамваем, ведь на центральном вокзале из поезда не выходят без чемоданов!… Не исключено, что НД, посылая мне самолетом чемодан и паспорт, заодно сообщит новые, еще не известные мне подробности».

Дорога до посольства заняла минут десять. Выйдя из трамвая, я издали увидел Гонзу, который уже ждал меня.

— Послушай, Глеб, — начал он, — мы разыскали одного филателиста Беранека. У него в коллекции есть марки «Где моя родина». Он заядлый альпинист и, возможно, вступил в контакт с варшавской шайкой во время вылазок в Татры. В прошлом году был несколько дней в Закопане…

Это мне и было нужно!

Я извинился перед Гонзой и поспешил в посольство.

— Ваше счастье, капитан!… Другой за такую забывчивость поплатился бы, — заявила сотрудница, вручая мне запечатанный конверт с паспортом.

Тут же я получил и чемодан. Быстро открыв его в холле, я вынул из-под пижамы и туалетных принадлежностей обычный голубой конверт; на листке рукой НД было начертано:

«Немедленно возвращайся, Речь идет о Праге на другом берегу Вислы».

Если бы вместо швейцара, закрывавшего двери посольства, я вдруг увидел дьявола, это совсем бы не удивило меня.

Если бы мне кто-нибудь сказал, что в поисках двух прохвостов я должен отправиться на Багамские острова, я и бровью бы не повел.

Поистине во всем, что касалось убийств и грабежа в Западном районе, действительность превосходила всякую фантазию!

— Что, плохие вести из Варшавы? -спросил Гонза, ожидавший меня у посольства.

— Да. Я должен немедленно возвращаться домой.

— Ты спятил? Приезжаешь раз в два года… И только для того, чтоб сразу же вернуться? Садись! Беранек ждет. Едем на Французскую…

— Ты будешь смеяться, Гонза, — начал я уже в машине. — Понимаешь, у нас тоже есть Прага, район Варшавы, расположенный на правом берегу Вислы.

— Что? И там тоже есть Французская улица?…

Гонза остановил машину, выскочил из нее и, широко разведя руки, захохотал.

— Глеб! Ах, чтоб тебя! Дай я тебя обниму! Пойдем, я угощаю шампанским!

Только через минуту, видя, что он привлекает внимание прохожих, Гонза снова уселся за руль.

Я повторил ему ту часть подслушанного разговора Мингеля и Трахта, которая касалась подготовки третьего убийства и грабежа. Надо было немедленно возвращаться…

Вскоре мы остановились у касс аэропорта.

— Ты улетаешь, — с грустью произнес Гонза, — а я не успел купить тебе зубную щетку. У вас всегда так. Приедет какой-то тип, на авось, без всяких документов, и…

— Перестань звонить, ты, бюрократ замшелый! — ругнул я его. — Вот мой паспорт. Возьми мне билет без очереди.

Я взглянул на расписание.

Увы, не было никакой надежды в этот день очутиться в Варшаве. Даже если удастся достать билет, я все равно не успею добраться до аэропорта — туда езды минут двадцать…

— Поедешь поездом, Глеб, куплю тебе плацкартный билет, — решил Гонза. — Может быть, еще успеем!

Билет удалось достать, и через несколько минут мы мчались к вокзалу.

Контролер у выхода на перрон был уверен, что мы опоздаем.

—. Будь здоров, до встречи в Варшаве! — крикнул я, высунувшись из окна вагона.

— Так и знай, я тоже приеду к вам без всяких документов, в одних тапочках! — кричал вслед Гонза, махая рукой.

Что там поделывает НД и как мой шеф отнесся к моему необдуманному путешествию?… Кто же, собственно, тот Беранек, который живет не в чешской, а в варшавской Праге?… «Удастся ли нам добраться до Праги?» -беспокоился в «зиме» Трахт…

Увы, в этом случае «до Праги» могло одинаково означать и ту и другую Прагу. Из-за этого я зря потерял почти целые сутки!

Преступники тем временем планируют новое убийство. Судя по разговору в «зиме», оно должно быть совершено до пятницы… Мы обязаны выиграть эту погоню за временем!

Стоя у открытого окна, я прощался с веселыми, яркими, залитыми солнцем предместьями Праги.

Из краткой записки НД было неясно, как он установил, что сбежавшие преступники имели в виду не чехословацкую, а варшавскую Прагу…

Какие-либо отвлеченные рассуждения были в этом случае бессмысленны. Самое лучшее, что я мог сделать, — это выспаться после всех неожиданностей и переживаний последних суток.

ГЛАВА 19

С центрального вокзала в Варшаве я сразу же позвонил Кристине. Информация, полученная от нее, звучала весьма утешительно:

— Позавчера старик отложил свои удочки и отбыл в Краков. Оттуда должен сегодня вылететь в Гданьск… К счастью, какие-то дела для него гораздо важнее твоих убийств и он полностью поглощен ими.

— Обо мне не спрашивал?

— Спрашивал. Я ответила, что у тебя все в порядке. А НД сегодня поехал за «зимом», оставил тебе письмо в лаборатории. Ковальский и Емёла сидят в твоем кабинете здесь, в управлении. Возятся с какими-то марками…

— Гм, — хмыкнул я себе под нос. — На полковника снизошло вдохновение, и он поехал кого-нибудь инспектировать. По мне, лучше встретить десяток убийц со шприцами, наполненными ядом, чем его!

С Ковальским и Емёлой я решил встретиться позже. Сейчас меня интересовали новости, оставленные НД.

Вскоре на правах гостя я попивал в кабинете НД кофе, поданный секретаршей, и читал:

«Вчера мне пришло в голову, что, возможно, у Беранека есть в Польше родственники с той же фамилией и он обещал через них передать обоим подлецам долг за серию «Где моя родина». Наведя справки в адресном бюро, мы узнали, что адвокат Беранек проживает на том берегу Вислы, в Праге, на Французской улице (Олесь его знает, это весьма уважаемый филателист). Беранека сейчас в Варшаве нет, он поехал с туристической группой в СССР. Мингель и Трахт вчера утром, когда ты летел в Прагу, были у него и ушли ни с чем. Разумеется, своего адреса не оставили. Беранек возвращается в Варшаву через неделю… Постарайся пойти по следам Аля. Сам я о нем ничего не узнал. Нужно бы наконец как следует изучить мальчишек-перекупщиков. Помнится, твой Юзек, который должен был предупредить Мингеля, говорил о каком-то Генеке…»

Как следовало из дальнейшего содержания записки НД, Ковальский и Емёла, в то время, когда я выходил из самолета в Праге, закончили обыск в комнате Трахта и в бывшем номере Мингеля в отеле «Бристоль».

«Единственное, что мы еще не смогли отыскать, — это коллекцию «За лот». Ты должен любой ценой добраться до Аля. Других возможностей предотвратить новое убийство нет», — подчеркивал в конце письма НД.

Меня воодушевило известие о том, что благодаря подслушанному разговору Мингеля и Трахта из тех марок, что пропали после убийства, удалось найти почти все.

Я срочно должен был заняться компанией мальчишек-перекупщиков и добраться до Генека.

Юзек, который был послан предостеречь Мингеля, видел Генека, говорившего с Трахтом. Значит, если Генек знал Трахта, он мог знать и Аля. Чтоб совершить еще одно убийство и грабеж, Мингель или Трахт должны связаться с Алем.

Адвокат Беранек был реабилитирован и находился вне подозрений. Он, покупая серию марок «Где моя родина», наверняка не знал об убийстве коллекционера.

Такова была ситуация, но, прежде чем пойти в свое управление и поговорить с Ковальским и Емёлой, я решил… допросить маму!

Другого человека, контакты которого с мальчишками-перекупщиками были столь же тесными, я не знал.

По дороге домой я на всякий случай купил цветы. Букет должен был облегчить установление взаимопонимания. Я рассчитывал, что мне удастся вымолить прощение за белые «Дилижансы».

Мама была не слишком любезна.

— Кажется, тебе нравится не ночевать дома? Тебя не было два дня, — заметила она. — Если совместное ведение хозяйства тебя не устраивает, то, пожалуйста, мы даже можем поделить горелки на газовой плите. Могу также купить кусок мела и обозначить в обеих комнатах границы наших интересов. За цветы благодарю. Они символичны, так как завяли и выглядят такими же замученными, как и ты!

«Уф-ф! — вздохнул я про себя. — О женщина, неужели разговаривать иначе ты уже не можешь?»

Чтобы чего-нибудь добиться, я решил быть любезным.

— Может быть, у тебя есть… новые классики, мама?

Мама раздумывала: «Войти с ним по довольно-таки интересному вопросу в контакт или нет? Показать или нет?»

Победило первое.

— Если хочешь, могу тебе показать, — сказала она любезно.

Я подошел к столику.

— Вот «Ньюфаундленд» с моржом, вот «Фолклендские острова» с королевой Викторией, «Бразилия» с Дон-Педро, «Мексика» с императором Максимилианом… — листала мама страницы альбома, где у нее были размещены первые выпуски марок.

— У тебя это… тоже от перекупщиков?…

— Нет. После неприятности с «Дилижансами» я со спекулянтами дела не имею. На этот раз мои классики из солидных источников. Большую партию я приобрела совместно с симпатичной блондинкой из филателистического магазина. У серьезного коллекционера…

Она вынула из сумки лист бумаги и, водя по нему карандашом, рассказывала:

— «Барбадос», «Бермуды», «Тобаго», «Занзибар», «Тринидад» и другие мне пришлось уступить моей приятельнице, так как не хватило наличных денег. Но классики, которые ты сейчас смотришь, ведь хороши?

— Конечно. Позволь мне посмотреть по списку, что там вообще было?

— Пожалуйста!

Я взял лист и, усевшись в кресло, начал просматривать. Список ни в чем не сходился с тем, который был составлен четыре недели тому назад на вилле. Очевидно, убийца — Посол (я узнал его руку по характерному написанию цифр 4 и 7), — помимо того, что предлагал мне при встрече в «Бристоле», имел и менее ценные дублеты.

— Можно узнать, когда ты это купила, мама?

— Три дня назад…

Сделка была совершена до моего неудачного ужина в «Бристоле». Дальнейшие расспросы об этом были бессмысленны.

Пока мама по случаю «визита чужого мужчины» варила кофе, я раздумывал над тем, каким образом встретиться с «симпатичной блондинкой». Поскольку она была клиенткой Мингеля, то, может быть, она договорилась с ним о встрече и, возможно, вчера или сегодня уже встречалась.

— Я вижу, у тебя серьезные заботы? — сказала мама, принеся нам по чашке кофе. — А ты не думал о том, что коллекционирование тоже может отвлекать от забот и монотонности будней?

— Пожалуй, да… Кстати, спекулянт, который продал тебе в долг белый «Дилижанс», приходил за деньгами?

— Пока нет. Если явится, я отведу его к майору Ковальскому. Я со своей стороны считаю дело законченным.

— Интересно… Как звали этого спекулянта?

— Как? Не знаю. Официантки в «Золушке» называли его Генеком. А почему, разреши спросить, тебя интересует этот Генек? Может быть, он тоже замешан в убийстве?

— Постольку поскольку.

— Очевидно, так же, как доктор Кригер или я! — скептически усмехнулась мама.

Меня интересовал Генек.

Этот клубок так и не был до конца распутан. Емёла и Ковальский теперь были прикреплены к моему делу. А дело о белых «Дилижансах», которыми торговал Генек, было прекращено…

Я решил, что сначала спрошу о Генеке в кафе «Золушка».

Мама не проявляла охоты к дальнейшим излияниям. Поэтому я допил кофе и, попрощавшись, направился в «Золушку».

Но прежде следовало узнать, что успели выяснить о Генеке Ковальский и Емёла. Поскольку Генек распространял белые «Дилижансы» и продал их даже моей маме, не исключено, что он занимается и другими делами.

Я зашел в телефонную будку и позвонил к себе в кабинет,

Через минуту отозвался Емёла:

— Понимаешь, в комнате Трахта я не мог заснуть. Во-первых, потому, что на новом месте. Во-вторых, жилище Трахта так — пардон, мне пришлось почесаться — заселено блохами, что я попрошу обсыпать меня снизу доверху ДДТ… Так вот, в первый раз я поступил как новичок, не проверив при обыске матраца. Когда ты позвонил и через комиссариат передал мне информацию о разговоре в «зиме», я уже ничего не говорил, но половина работы была сделана. Я вернулся с товаром, когда ты летел в Прагу… И даже хватило времени зайти к Генеку. Как явствует из блокнота, который я нашел в комнате Трахта, у Генека с Трахтом были общие интересы. Это любопытный парень… Как сказали официантки в «Золушке», его называли то Генеком, то Фуником, и вообще трудно во всем разобраться. Как только где-то что-то натворит — берет новое имя. Теперь, кажется, его зовут Алем…

— Как?! — заорал я в трубку.

— Ну, ясно ведь тебе говорю: Аль. Это якобы сокращение от Аль Капоне, понимаешь?

— Ты сказал об этом НД?

— Нет, Он меня не спрашивал…

Подвела координация! Откуда Емёла мог знать, что мы теперь ищем Аля?

— Говори, где Аль?

— Насыпь ему соли на хвост! Я бы поймал его уже неделю назад, если бы не осложнение с твоей уважаемой мамой! Потом полковник прикомандировал нас с Ковальским к тебе. Генек, он же Аль, уже несколько дней был настороже. И когда, найдя его адрес, мы вчера пошли туда, его уже и след простыл. Его мать, языкастая баба, каких свет не видывал, сказала, что он взял какие-то книжки и марки, уехал на велосипеде и не известно, когда вернется… Кажется, что-то его тревожило. Вчера утром какой-то паренек принес ему письмо. После этого Генек, он же Аль, смылся… Письмо это у меня. Только его сам черт не разберет. Это, наверно, шифр. Полковник тоже эту записку вчера видел…

— Как это полковник? — прервал я его. — Ведь его нет в Варшаве?

— Да, сейчас в Варшаве его нет. Но вчера он забежал на несколько минут и спросил, что нового…

— Значит, ему известно, что Мингель убежал?

— Да… Он даже переписал содержание записки… Я прервал разговор. Видимо, Кристина не знала о беседе Емёлы с драгоценным шефом. Не знал об этом и НД.

Когда я вбежал в свой кабинет, Емёла рассматривал марки, обнаруженные в комнате Трахта во время обыска. Ковальский помогал ему записывать номера марок по каталогу. Марки, найденные в номере Посла в «Бристоле», ждали своей очереди.

— Присмотрись хорошенько, Глеб. Такое можно увидеть только раз в жизни! — сказал Емёла, увидев меня. — Вот это и есть знаменитая марка «Десять краковских крон».

— Вот это «Батон-Руж» номер один, «Миллбери», «Цюрих» номер один и два… — пробовал объяснить Ковальский.

Они были как помешанные.

Я не мог позволить себе рассматривать марки. То, что Генек, он же Аль, получил во время моего отсутствия послание и тут же выехал, могло, вернее, должно было свидетельствовать о том, что шайка изменила срок планируемого убийства.

Мы знали, что они его готовят. Отсутствие Аля говорило о том, что это может произойти ближайшей ночью! Мы не знали только — где?

Мингель и Трахт вернулись в город, это было установлено, но разыскивать их в многолюдной Варшаве было бессмысленно.

— Где письмо? — взорвался я, даже не взглянув на «Десять краковских крон».

— Какое? — спросил Ковальский. — Есть семь писем с первой «Саксонией» на конвертах.

— То, что получил Аль! — заорал я на весь кабинет.

— А-а! Так ты разоряешься из-за этой шифрованной записки? И обязательно надо орать?! — Емёла почесал за ухом. — Где тут она… была… — Он полез в один, затем в другой карман.

Я выхватил у него из рук серый конверт.

На листке, вырванном из блокнота, рукою Посла были записаны символы:

«PD 4 PP 5 CM 354+CM 354 SD 6 CM 72+CM 72+CM 72».

Посол передавал Алю свои указания с помощью номеров каталога. Несомненно, это был шифр из изображений на марках!

Мне показалось, что трижды повторенный в конце CM 72 выражает поспешность и означает быстрое действие.

Я схватил телефонную трубку. Сигнал коммутатора оглушил меня, словно пожарная сирена. Протяжные гудки повторялись. Больница не отвечала.

Я набрал номер домашнего телефона доктора Кригера. Он оказался дома.

— У меня просьба, доктор…

— Я как раз хотел вам звонить, — прервал меня доктор Кригер. — Я чувствую себя немного виноватым за тот ужин. Кроме того, марка «За лот» на конверте, который принес мне Юзек…

Не давая ему продолжать, я поспешно спросил:

— Что означают символы каталога: PD 4 PP 5 CM 354 SD 6 CM 72?… Не представляете, как это важно!

— PD 4 PP 5 CM 72?… Что бы это могло быть? — начал он раздумывать. — СМ, как мне кажется, является сокращением… Да, это, наверно, сокращение слова «Commemorative», то есть памятный. Означает выпуск по случаю какого-либо события, это издание серий, которые называются «памятными». Это, очевидно, номера каталога Минкуса… Скотт, Гиббонс, Ивер, Михель и другие не употребляют в своих каталогах подобных символов.

— Вы не можете одолжить мне каталог Минкуса, доктор?

— Если бы он у меня был… Но я сейчас спрошу у знакомых. Если у них нет, они скажут, где искать. Через десять — пятнадцать минут я позвоню вам.

Через десять — пятнадцать минут…

Перед глазами встали стеллажи с каталогами на вилле. Но я не мог вспомнить, был ли там каталог Минкуса…

— Алло?… А, это вы? Что вам нужно? — неохотно откликнулась наследница.

— Это не моя частная просьба, я вам звоню по делу. Очень прошу посмотреть, Нет ли у вас каталога Минкуса?

— Каталог Минкуса? Мне и смотреть не нужно. Был, но куда-то пропал. Его искала еще моя хозяйка…

Эта на первый взгляд пустяковая подробность убедила меня в том, что ключом всего дела являются индексы PD 4 PP 5 CM 354 SD 6 CM 72.

В душе я проклинал свое бесполезное чехословацкое путешествие. Если бы не оно, я приступил бы к расшифровке записки еще вчера.

— С этим каталогом и шифром дело будет нелегкое, — отозвался Емёла. — Тебе лучше всего обратиться в контрразведку. Они страсть как любят такие загадки. И нужно подождать возвращения полковника и НД. Данные, которые привезет с собой НД…

— Нет! -прервал я. — На это у нас нет времени. Мы должны знать все до приезда НД. Обязательно должны знать. — Я начинал нервничать…

— Наконец-то! — прыгнул я к телефону, едва раздался звонок.

— Есть две возможности добраться до каталога Минкуса, — услышал я голос доктора. — Один экземпляр имеется в Филателистическом агентстве, а второй — у коллекционера, он живет за городом, фамилия его Трахт…

Я поблагодарил доктора и тут же спросил Емёлу:

— Слушай, ты во время обыска не видел у Трахта каталога Минкуса?

— Нет. Были Цумштейн, Ивер, Михель… Но Минкуса не было. Я еще никогда не видел этого каталога и уж, конечно, обратил бы на него внимание.

То же самое повторил Ковальский, который проводил обыск в номере Мингеля.

— Ждите меня здесь! — крикнул я, выбегая в коридор.

— Да, конечно, у нас был такой каталог, — сообщили мне в Филателистическом агентстве, — но, кажется, кто-то его взял. Подождите, пожалуйста. Директор на совещании…

Я уселся в углу у стола и, ожидая, пока закончится совещание, стал перелистывать проспекты.

Наконец дверь отворилась, один за другим начали выходить «спецы по отечественным маркам».

— Заходите, пожалуйста, — пригласил меня, улыбаясь, директор. — Чем могу помочь?

Я сразу выложил свою просьбу.

— Каталог Минкуса? Вы уже второй человек, кто просит об этом. Первым был ваш начальник. Он звонил мне вчера…

Пока у меня от разочарования вытягивалось лицо, директор, играя пинцетом, продолжал:

— Мы написали филателисту, который уже второй раз взял у нас каталог Минкуса. К сожалению, он еще не ответил…

Итак, я очутился в заколдованном круге. Чтобы понять содержание записки, которую Мингель и Трахт послали Алю, чтобы добраться до обоих мерзавцев, мне нужен каталог Минкуса. А чтобы заполучить каталог Минкуса, я должен добраться до Мингеля и Трахта. Первый взял экземпляр каталога из виллы, второй — в Филателистическим агентстве.

— Не знаете ли, у кого еще может быть этот каталог?

— В Варшаве — ни у кого. По просьбе вашего начальника я наводил справки в Почтовом музее во Вроцлаве, но у них нет такого каталога…

Так передо мной закрылась последняя возможность разгадать тайну рокового шифра.

У меня не было надежды, что записку каким-то способом расшифрует полковник. Правда, сейчас его в Варшаве не было, но то, что он лично включился в акцию, заставляло задуматься.

Я вышел из здания Филателистического агентства ровно в двенадцать часов. Шагая через центр города, я думал:

«Известно, что они вернулись и находятся здесь. Собираются совершить еще одно убийство. Известны подробности подготовки. Но до сих пор не известно где. В письме, посланном Алю, наверняка указан адрес человека, которому грозит опасность…»

— Добился чего-нибудь? — спросил меня спокойный, как всегда, Ковальский.

— Ничего! — отрезал я.

Емёла сочувственно покачал головой.

Они не спрашивали о результатах разговора в агентстве. Поскольку делом руководил я, а полковник откомандировал их обоих в мое распоряжение, направление расследования зависело от меня.

Воспользовавшись моим приходом, они оставили марки и пошли обедать.

Инвентаризация марок была наполовину закончена.

Минут через десять открылась дверь и на пороге появился запыхавшийся НД.

Он сел напротив меня и начал рассказывать, словно выходил лишь на минутку:

— Значит… так, как ты слышал. Учтя количество и род помех в передаче из «зима», мы выяснили, что речь может идти о трех местностях. После рассмотрения карты энергоснабжения я дал телефонограммы в районы. Ответ комиссариата из Шидловца подтвердил верность моих предположений. «Зим» был найден в лесу, в нескольких сотнях метров от станции Шидловец. Вернувшись в Варшаву, я разыскал кондукторов поезда, которым ехали бандиты. Один из кондукторов обратил внимание на двух пассажиров в купе первого класса — у них не было багажа. Они вышли где-то под Варшавой, но где, он не помнит… Об адвокате Беранеке ты знаешь из моего письма, которое я оставил тебе в лаборатории. Твой отчет о поездке в Прагу я выслушаю в другой раз… Дай сигарету и говори, что ты раскопал сегодня.

Я беспомощно развел руками. Увы! Я ничем не мог похвастать.

НД взял у меня шифр и, барабаня по столу пальцами, слушал мой рассказ о поисках каталога Минкуса…

В кабинет вошли майор Ковальский и поручик Емёла.

Мы вместе работали над марками около полутора часов.

Нервы мои были напряжены. Почти автоматически записывал я номера марок по каталогу и состояние каждого экземпляра из категории редчайших марок мира… Я обещал себе, что рассмотрю их и запомню по крайней мере не хуже, чем доктор Кригер.

Марки лежали передо мной. Я вкладывал их пинцетом в двойной конверт, на котором мы расписывались. А через минуту все забывал.

Для меня существовало только одно: где?

Беспокойство все нарастало. Надо успеть, надо, чтобы мы были первыми.

Около пяти часов зазвонил телефон. Говорила мама:

— Только что пришла странная телеграмма. Может, ты что-нибудь поймешь, диктую…

Я бессознательно взял в руки карандаш и лист бумаги.

— Слушаю, мама.

— Это из Нью-Йорка. И кажется, какой-то шифр…

— Из Нью-Йорка? Мне? Я в самом деле… ничего не понимаю.

Мама начала терять терпение:

— Записывай наконец. Неужели мне час стоять у телефона?

Дрожащей рукой я записывал: «Numbers explanation according to Yvert [5]… США, 4, 5, 563, 8 экспресс, 268.

С уважением, Джек Минкус».

Я пришел в себя.

— Кто мне это прислал?

— Не знаю, — ответила мама.

Я бросил трубку, схватил тут же лежащий каталог Ивера. В течение минуты тайна зашифрованного письма была раскрыта.

— Сошлось! Все сошлось!!!

— Интересно, что сходится? — буркнул ошеломленный ходом событий Емёла.

— Убирайте марки! Едем!

Я схватил телефонную трубку.

Очевидно, НД, как и я, караулил в лаборатории у телефона. Не было времени объяснять, кто и почему прислал мне телеграмму. Я сам этого не знал!

— Есть! Юлек! Собирай ребят, грузи все необходимое. Дорога через Мосты. Это должно случиться сегодня, в Дзвонах!

— В Дзвонах? Дорога через Мосты? Подожди… Очевидно, у него в кабинете был еще кто-то.

— Мосты, тридцать один, — повторял он. — Дзвоны, на восток, одиннадцать… Жди перед зданием управления, Глеб! Через две-три минуты выезжаем!

«А может… может, удастся выяснить адрес коллекционера, который не подозревает, что со вчерашнего дня ему грозит смертельная опасность? Этот коллекционер, вероятно, покупает марки в Варшаве. Ведь Дзвоны всего в часе езды от Варшавы. Мама, очевидно, уже успела войти в контакт со всеми филателистическими магазинами», — подумал я.

Я позвонил маме и сказал, чем она может мне помочь.

Когда Ковальский и Емёла, заперев марки в сейф, вышли, чтобы переодеться в штатское, позвонила мама:

— Ты говорил о Дзвонах? Да, есть такой адрес. Блондинка из магазина сказала, что в Дзвонах марки собирает ксендз Иоахим Войтик. Приезжает к ней каждые три месяца получать марки по абонементу.

«Так, значит, ксендз Иоахим Войтик — тот филателист, которому мы должны сохранить жизнь!»

ГЛАВА 20

Мы находились на холме близ селения Дзвоны. Удобно устроившись в ветвях раскидистого дуба, я в полевой бинокль осматривал окрестности. Лучи солнца золотили шпиль костела и крышу дома приходского священнослужителя. Здание напротив было, очевидно, домом для приезжих.

С пастбища брели коровы. Над соломенными крышами вился дымок.

Кругом царил покой. Спустившись с дуба, я обратился к участникам операции:

— Итак, товарищи, наш приезд в Дзвоны должен выглядеть естественным. Официально мы выступим в качестве землемеров. Выполняя «свои обязанности», мы должны выяснить, здесь ли веснушчатый верзила лет двадцати. Верзила называет себя по-разному. Его последняя кличка — Аль. Будем говорить, что он послан нами, чтобы подготовить жилье… Помните также о двух других членах шайки. Их фотографии были вам показаны. Наша задача — не спугнуть их. По нашему плану они должны начать намеченное ими дело… Грузовик будет стоять посреди площади, напротив костела. Пары, проводящие замеры, передадут собранный материал ему. — Я указал на НД. — Дальнейшие инструкции получите в доме для приезжих по окончании разведки. А теперь всем переодеться в комбинезоны!

В то время как группа, организованная НД, двинулась в кустарник, я особо проинструктировал майора Ковальского и поручика Емёлу:

— Вы оба прибыли в Дзвоны, ну, скажем, для заключения контрактов на поставку репы, льна, сена, мака и так далее. Вы должны установить, нет ли у Аля, Мингеля и Трахта в Дзвонах знакомых среди коллекционеров. Это позволило бы им воспользоваться чьим-то гостеприимством. Вполне возможно, что, кроме ксендза, здесь есть и другие филателисты…

Ковальский и Емёла согласно кивнули.

— Гримера ко мне! — приказал я, видя, что из-за кустов выходит шестерка «землемеров» в комбинезонах. Гримером мы называли сотрудника лаборатории, который прежде работал в театре.

Он подошел с чемоданчиком, где были грим, парики и все остальное, необходимое для гримировки.

— Майор Ковальский и поручик Емёла для агентов по закупкам выглядят слишком по-городски, — квалифицированно оценил он. — Им нужно подтемнить щеки, немного запачкать рубашки, взлохматить волосы. Поскольку известно, что пока еще каждое селение гостиницей не располагает, агентам-закупщикам, не в обиду им будь сказано, приходится обычно ночевать где-нибудь на сеновале.

Ковальский и Емёла без лишних слов подверглись своеобразной косметической обработке.

— Усики а-ля Чаплин или Адольф Менжу? — спросил гример у сидевшего на пеньке НД.

— Пусть будет… Чаплин! — подумав, решил НД.

Через минуту на его лице появилось слегка глуповатое выражение. Он смотрел в зеркальце и сам себя не узнавал…

Подошла моя очередь. В две минуты я поседел, нос у меня вырос на сантиметр, пышные черные усы придали мне вид деревенского шляхтича.

— Ножку вам, скажем, покусал тигр. На охоте. В Трансваале. Прошу слегка прихрамывать, — подшучивал гример.

Мы взяли малолитражку НД, транспорт, наиболее подходящий для такой организации, как «Геодезические измерения». Эту надпись на дверцах можно было стереть в две минуты.

— Вот только как мне разговаривать с ксендзом? — размышлял я, сидя в машине и держа торчащую наружу геодезическую рейку. — С чего начать? Что я ему скажу?

— Что? Ну, скажешь, например, — философствовал НД, поглаживая усики, — что тебя, как старого шляхтича, интересует церковное искусство. Судя по всему, костел построен в те времена, когда икону в боковом алтаре мог нарисовать, скажем, Гвидо Рени. Ты уж сам знаешь кто.

— Лучше начать с теологии, — советовал майор Ковальский. — Спроси, например, о догмате непогрешимости папы.

— Я бы начал с кухни, со светской стороны. Постарался бы поговорить с домоправительницей. Кто-то ведь занимается хозяйством в доме ксендза? — рассуждал Емёла.

Трудно было предугадать, как встретит меня ксендз. Захочет ли, и как именно, помочь мне? Тем более, что у него в руках приобретенная за солидные деньги коллекция «За лот».

Мы въехали в селение.

Наше прибытие вызвало переполох среди гусей и поросят, которые чувствовали себя на мостовой, как у себя во дворе. Грузовик сигналил, то и дело тормозя, чтоб не раздавить надувшегося индюка. За малолитражкой бежала стайка чумазых ребятишек.

Взрослые не проявляли ни любопытства, ни раздражения. Дзвоны не боялись «геометров» и вовсе ими не интересовались.

Мы остановились на замощенной, видимо, в давние времена, площади. Сбоку, в саду, в стороне от дороги, белел просторный дом ксендза.

Я отдал рейку НД и, пока «землемеры» спрыгивали с грузовика, прихрамывая, двинулся на поиски «властей».

Здесь, в центре селения, если не считать детворы и уток в зеленом болотце, было почти пусто.

Я прошел на кладбище и задумался: войти ли в костел или пойти по аллейке к дому.

— Хвала Иисусу, — приветствовала меня сгорбленная старушка.

— Во веки веков… А не знаете ли, бабуся, где сейчас ксендз?

— Да в костеле. Грешницу исповедует.

Я вошел в костел. В лучах, проникавших сквозь витражи, виднелись контуры исповедальни. Было холодно и тихо, и лишь молодая крепкая бабенка, бия себя в грудь, каялась, что ночью наколдовала на свою соседку, что Магде с другого конца села вместо тридцати яиц отдала только двадцать девять, так как тридцатое яйцо было прошлогоднее, тухлое, что из чревоугодия не соблюла поста: сорвала два листка и календарь вместо пятницы показал субботу, что недавно добавила в масло для продажи маргарину, а молоко доставила на молочный пункт пополам с водой…

Исповедник утешал, осуждал, отчитывал. Хотя я не видел его лица, мне казалось, что он тоже мучится за грехи, не им содеянные. Когда бабенка наконец ушла, он с облегчением встал.

Я увидел подвижную фигуру уже немолодого сельского священника. Я поднялся со скамьи.

— Вы ждете меня? — спросил он извиняющимся тоном.

— Вы ксендз Войтик?

— Да.

— Я хотел бы поговорить с вами.

— Я вас слушаю… — Он указал проход возле алтаря.

Был поздний вечер, когда я вошел в дом для приезжих.

— Дайте мне пива! — попросил я.

Физиономия буфетчицы скривилась при виде чужака. Она взяла кружку, которую я перед тем ополоснул, и сказала:

— Пиво дороже на один злотый, сломалась рессора!

— Что ж, пусть так, раз у вас дороги плохие, — великодушно согласился я.

Кашлянув, я подкрутил свои пышные усы.

— Ничего. Будет и дорога! — чокнулся со мной выросший словно из-под земли «пропагандист» Ковальский.

Его присутствие здесь означало, что Дзвоны покорены, что они у нас в руках.

— А кто это? Землемеры? Это что, насчет колхоза или дороги? — спросил посетитель, которому я влепил бы неделю отсидки за одну физиономию.

Чтобы избежать ссоры, мы отошли в сторонку и сели за грязный стол — он был удобен тем, что стоял у открытого окна.

От запаха приправ и селедки перехватывало дух, в носу щипало от вони гнилых огурцов. В свете мигающей, засиженной мухами лампочки помещение имело вид дешевого притона.

Я присмотрелся к окружающим.

Емёла разглагольствовал о преимуществах турнепса и… успокаивал гуся, которого держал под мышкой. «Стоит здесь в два раза дешевле, чем на варшавском базаре», — сообщил мне Ковальский.) Шесть «землемеров» в комбинезонах угощались в сторонке пивом. НД отказывался от взятки в размере тысячи злотых. Речь шла о пустяке, его просили передвинуть граничную межу. Увидев меня, НД подсел к нам.

— Ну, как дела, ребята?

— Все в порядке, — ответил я, — смотри!

— Что это?

— Не видишь разве? Ключи. От всех дверей в доме ксендза,

— Стибрил?

— Что ты!… Ксендз — мировой мужик. Сам предложил.

— А как насчет коллекции «За лот»?

— Ксендз выменял ее у Мингеля на первые английские «Колонии».

— Мингель спятил, — вмешался Ковальский. — Кто же меняет «Польшу» на какие-то «Колонии»?

— Нет, он не спятил. Обмен был совершен с расчетом, что эта коллекция к нему вернется, а он насладится первыми «Колониями».

— Ясно! — отозвался Емёла. — Ковальский, подержи! Не так! Что? Никогда не имел дела с птицей? Это тебе не детей нянчить, — объяснял он, засовывая гуся Ковальскому под мышку.

— Я разговаривал с мельником, который тоже собирает марки, — начал свой доклад Емёла, — Аль был у него час назад, спрашивал, долго ли землемеры пробудут в Дзвонах. Мельник ему сказал, что землемеры, мол, вроде бы скоро уезжают… Аль немного побыл у него, всучил белый «Дилижанс», сел на велосипед и уехал. Я даже видел, как он жал на педали. Исчез в лесу за селом. — Он указал в сторону, противоположную той, откуда мы приехали.

— Значит, они здесь. И ждут, — заключил НД.

— Да, наше присутствие им на руку, — сказал Ковальский. — Они рассчитывают, что когда преступление обнаружат, подозрения падут на землемеров. А допрос десяти землемеров означает для них неделю свободы.

Я посмотрел в окно. Спускалась ночь. В сумерках грузовика уже не было видно. Наступившая темнота была на руку не только нам. Я вполголоса начал отдавать последние распоряжения:

— Машины сейчас пойдут в обратный путь, к лесу. Место ожидания — поляна, где мы уже останавливались. Дальнейшие указания — по радио… Грузовик, выезжая с площади, свернет в сторону. Когда кузов грузовика поравняется с забором у дома ксендза, водитель выключит фары. Группа должна выскочить и быстро укрыться в саду… Емёла и Ковальский займут место возле дома. В момент, когда Аль проникнет в дом, оба приблизятся к окну…

— А если они придут к дому ксендза раньше? — на всякий случай спросил НД.

— Это исключено, — ответил я. — Сейчас грузовик стоит у ворот кладбища. Через забор перелезть незаметно они не могут: из окон дома для приезжих на забор падает свет…

Поскольку больше вопросов не было, я встал из-за стола и, слегка прихрамывая, пошел к двери. «Землемеры» вышли на площадь. За ними — Емёла с гусем и Ковальский.

Шофер грузовика завел мотор и громко засигналил.

Теплая июньская ночь опустилась на Дзвоны. В маленьких окошках постепенно гасли желтые огоньки.

В саду ксендза шумели кроны ясеней. Время от времени доносился собачий лай. Гоготали сквозь сон гуси, похрюкивали в хлевах свиньи.

Стоя у грузовика, НД тихо давал указания нашей группе и согласовывал с Ковальским и Емёлой сигнализацию.

Я взял из машины небольшой магнитофон и фотоаппарат с блицем и, крадучись, пробрался в сад через кладбище.

Когда, войдя в дом ксендза, я закрыл за собой дверь, рокот моторов возвестил, что представители организации «Геодезические измерения» покидают Дзвоны.

Пользуясь потайным фонарем, я прошел в глубь коридора. Третья дверь вела в комнату, где находилась коллекция ксендза и в которой он обычно спал. Я подключил блиц, стоящий на секретере, и магнитофон.

Ксендз, подложив руку под голову, спал сном праведника. Его голова отчетливо вырисовывалась на белой подушке.

Я устроился в нише у стены, недалеко от двери. Из окна комнаты меня нельзя было увидеть, тогда как я сам в зеркале, стоящем напротив окна, хорошо видел подоконник.

Часы на башне костела пробили десять. Вдали был слышен затихающий рокот грузовика.

Совсем стемнело. Погасли пробивавшиеся сквозь листву огни в доме для приезжих.

Шумели деревья в саду, но вокруг было спокойно. Дзвоны все глубже погружались в темную бездну ночи.

Прошло с четверть часа. Один и второй раз ухнула за окном сова — значит, группа НД заняла свои позиции и все идет по плану.

С другого конца селения донесся лай Шарика. Через минуту он отрывистым брехом передал эстафету дальше. Черныш отдал ее своим собратьям где-то на площади, и так, от двора ко двору, собаки передавали друг другу весть, что бандиты здесь, идут!

Я избавился от последних сомнений, когда с башни костела раздалось теперь уже троекратное уханье совы. Это означало, что шайка в полном составе проникла в сад.

Вдруг мне показалось, что в зеркале замаячила чья-то тень, кто-то схватился за подоконник и подтянулся до пояса.

Ксендз Войтик спал, голова его была отчетливо видна в темноте.

Гоп! Кто-то соскочил на ковер. Я затаил дыхание.

Высокая черная фигура подняла двумя руками лом. Взмах — и ночную тишину разорвал треск… гипсового черепа.

— Вот тебе! — прошипел бандит.

В ту же секунду вспыхнула лампа фотоаппарата и послышался шорох магнитофонной ленты. Не поднимая еще пистолет, я повернул выключатель, в комнате загорелся свет.

Высокий плечистый детина с раскосыми глазами, ослепленный светом, опустил руки, и, если бы он не стучал зубами от страха, я мог бы подумать, что передо мной такая же кукла, как и та, что исполняла роль спящего ксендза Войтика.

— Ну что, Аль? Попался? — сказал я, выходя на середину, комнаты.

Он молчал… То, что произошло, было выше его понимания.

— Ты думал, будет так же, как там, на вилле, не правда ли? — спросил я спокойно.

Аль не мог выдавить из себя ни слова. Смотрел то на разбитую голову из гипса и воска, то на меня. И очевидно, не слышал меня… А я тоже не очень прислушивался к тому, что происходило в саду. По условной вспышке фонарика Я понял, что Емёла и Ковальский ждут под окном.

Группа НД тем временем ловила сообщников дрожащего от страха Аля.

— Так что? Ты уже забыл, как было дело на втором этаже виллы? — спросил я.

— Да я… я… вовсе туда не хотел!

— И сюда тоже не хотел, а?

Аль быстро взглянул на ломик, лежавший у моих ног. Но не успел… Получив удар в подбородок, он отлетел к окну, упал, затем сел, хлопая раскосыми глазами.

— Не хотел?

— Нет.

Я поднял его и поставил посреди комнаты.

— И здесь, в Дзвонах, тоже не хотел?

— Нет!

В окне неожиданно показался НД.

— Глеб, иди скорей сюда. Такой цирковой номер — со смеху помрешь.

В комнату вошли Ковальский и Емёла.

— Может… может, вам чем-нибудь помочь? — спросил высунувшийся из-за двери живой и невредимый ксендз. — О боже, боже. — Он схватился за голову и склонился над скулящим скорее от ярости, чем от боли бандитом.

— Прошу вас, взгляните сюда! — попросил я ксендза.

Он посмотрел на кровать и растерянно опустился в кресло.

— Так… вы спасли меня… от этого?

Я хотел сказать, что это не я, а телеграмма, присланная мне неизвестно кем…

— Глеб! — крикнул из сада НД.

Пока Ковальский и Емёла выводили Аля, а ксендз Войтик мало-помалу приходил в себя, я выпрыгнул в окно.

— Пойдем, — говорил НД, посвечивая фонариком. — Трахта взяли сразу. Мингель удрал, и мы не могли его найти. Но теперь-то знаем, где он… А он думает, что не знаем, и отсюда вся потеха.

НД вел меня садом, затем тропинкой через кладбище к воротам, где стоял аппарат для наблюдения ночью — ноктовизор. Трахт сидел на пне, и в свете стоявшего на камне фонаря было видно, что он трясется, как студень.

— Ти-и-хо… Не испугайте, а то представление окончится. Такое можно увидеть только раз в сто лет. Смотри!

Я посмотрел в ноктовизор. Передо мной была площадь, рядом блестело болотце. Вокруг болота бегали с лаем дворняги.

— Я ничего не вижу.

— Нет? Подожди.

НД вышел за ворота и начал светить фонариком, делая вид, будто что-то ищет. Когда луч фонаря попадал на болотце, становилось видно, как в грязной воде то появлялась, то исчезала лысая макушка Мингеля.

Подошла малолитражка. Стая собак, бросившихся от мельницы наперерез машинам, свернула к площади, вчетверо увеличив силы преследователей Мингеля.

Подъехал грузовик, осветив фарами болото. Теперь уж бандит не мог и мечтать остаться незамеченным. Собачья свора, окружившая болото, подняла неистовый лай.

Мингель понял, что дальнейшее купание бессмысленно, поднялся на ноги и начал взывать о помощи;

— Умоляю вас, позвольте выйти!

Стонал так, что эхо шло по селу. С него стекала липкая вонючая жижа. Болото едва доходило ему до пояса. Чем громче он кричал, тем яростнее заливалась лаем собравшаяся на берегу стая дворняг.

Подошли ксендз и Емёла, отогнали собак. Мингель выбрался на твердую почву.

— Пастырь, — заскулил Мингель, — не покидай свою овечку!

— Слушай, ты, если сейчас же не замолчишь, останешься в болоте под собачьей стражей до утра, — всерьез рассердился Емёла.

Угрозу подтвердили шнырявшие поблизости собаки.

Мингель потащился к колодцу, разделся, дал облить себя водой, после чего влез в комбинезон.

Закутавшись в одеяло, Мингель уселся в кузове грузовика. Туда же поместили стучащего от страха зубами Трахта. Аль пробовал сопротивляться, но, успокоенный, занял отведенное ему место у ног своих сообщников.

— Готово?

— Нет, — ответил шофер грузовика. — Гримера нету.

Подождали еще минуту. Гример выполоскал одежду Мингеля, принес ее на палке и бросил в угол кузова. Потом протянул мне никелированный пистолет:

— Заряжен. Только предохранитель заело.

— Ты думаешь, это предназначалось для Аля после его воз вращения из дома ксендза? — спросил НД.

— Не думаю, чтоб они собирались стрелять воробьев! — ответил я.

Ксендз Войтик стоял рядом и договаривался с майором Ковальским об обмене «Колоний». Поручик Емёла имел лишнюю серию «Sede Vacante», которой не хватало в коллекции ксендза.

— Готово?

— Готово!

Ковальский и Емёла вскочили в кузов грузовика. Один из них должен был сторожить гуся, другой до сих пор ощущал на себе плохое состояние рессор малолитражки, на которой мы ехали сюда.

Провожаемый лаем собак и хором разбуженных гусей, грузовик тронулся в обратный путь. Теперь уже по-настоящему.

— Я обязан вам по гроб, — говорил ксендз, когда мы шли к его дому.

— Любопытно, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с этим… типом, который прятался в грязной луже? — спросил ксендза НД.

— Я уже говорил, что с этим человеком по фамилии Ригер, я познакомился год назад в Кракове. А недавно он написал мне, что у него есть коллекция «За лот», а ему нужны «Колонии».

— Ригер?… А вы, ксендз, не знаете, как зовут этого Ригера?

— Знаю. У меня даже есть его визитная карточка: Даниель Роберт Адам Кароль Ригер.

Мы вошли в дом.

— Ясно, — сказал НД. — Он будет нам рассказывать, что перекрутили его фамилию и отсюда в филателистических иностранных бюллетенях появилось «Д-р А. Кригер».

— Вы не откажетесь поужинать со мной? — спросил ксендз.

Мы были измучены, и есть не хотелось. Операция держала нас в напряжении с самого утра. Завтра должен начаться допрос. Нужно установить подробности убийств на вилле. Выяснить, кто сделал смертельный укол и кто позже подсунул вдове яд. Пока все это было неясно…

Мой отказ от ужина поддержал НД.

Когда мы фотографировали комнату, где должно было быть совершено убийство, ксендз вышел и вернулся с бутылкой старки 1902 года.

— За ваше и мое здоровье! — сказал он, поднимая рюмку.

За это не выпить до дна было нельзя.

— Такому тосту научил меня один советский майор-танкист. Это было зимой сорок четвертого года. А жил он в этой комнате, — вспоминал ксендз. — С тем майором, теперь уже полковником в отставке, мы до сего дня обмениваемся марками, — закончил ксендз.

Он вынул из письменного стола и отдал нам коллекцию марок «За лот», похищенную из виллы.

Мы с НД дали расписку в получении марок. Стоимость коллекции «За лот» была слишком значительной, чтобы на документе стояла только одна подпись.

Лишь теперь я заметил на стене картину… «Дилижанс»! Это была копия картины из почтового музея во Вроцлаве. Очевидно, Мингель всучил фальшивку ксендзу.

Наконец мы уселись в машину НД.

Так закончилась операция в Дзвонах.

В нагромождении событий казалось, что от неудачного ужина в «Бристоле», бегства Мингеля и Трахта, радиопередачи из «зима», наконец, ошибочного полета в Прагу нас отделяют многие недели.

А между тем за последние трое суток мы разыскали украденные марки, нашли письмо, которое Мингель и Трахт послали Алю (я еще не знал, кто и почему выслал мне из США телеграмму), и, наконец, предотвратили убийство в Дзвонах. При этом была найдена единственная в своем роде коллекция марок «За лот»…

Возвращаясь по пустому, тянувшемуся в бесконечность шоссе, мы с НД молчали… Было около часа ночи. Сверкали звезды, сияла луна, трещали сверчки, с полей доносился запах люпина и клевера.

Единственное, что я ощущал в ту июньскую ночь, — это безмерную усталость. Страшно хотелось спать!

Словно в доказательство того, что полученных впечатлений было еще недостаточно, перед рассветом в квартире на Горносленской случилась еще одна, сверхпрограммная, история.

Чтобы не разбудить маму, я еще на лестнице снял ботинки и тихонько, на цыпочках, воровским шагом проскользнул в свою комнату. Я уже раздевался, когда из маминой комнаты на всю квартиру раздался вопль:

— Бандиты! На помощь! — кричала мама. Когда я с пижамой в руках вбежал в ее комнату, мама открыла глаза.

— А-а-а, это ты? Вернулся? — спросила она. — Иди спать… Мне только что приснилось, что влезли бандиты с ножами и хотели отнять у меня зеленый альбом.

В этом альбоме мама хранила свои марки-классики!

Через минуту, повернувшись, она сладко улыбнулась во сне, словно в ее зеленом альбоме появился блок первой «Гвианы»!

Я и в самом деле не знал, смеяться мне или проклинать демона филателии, который не давал мне покоя даже в собственном доме.

ГЛАВА 21

— Превосходно! — сказал мой шеф, выслушав утром доклад о проведенной в Дзвонах операции. — Превосходно! Это настоящий успех. Такое случается раз в четверть века! Тем более что речь идет о марках!… Я только что обсудил все с НД. Приглашаю специалистов и оценщиков. И сегодня в полдень устроим выставку. Смотри! — Он указал рукой на стену.

Утреннее солнце отражалось в стеклах плоских выставочных витрин, а Кристина вела по телефону разговоры с секретарем заместителя министра.

Из-за неплотно прикрытой двери мне было слышно, как она с жаром убеждала свою собеседницу в том, что начальник всех начальников определенно будет доволен и получит незабываемое впечатление. Круглое румяное лицо полковника сияло несказанной радостью.

— Ты будешь главным лицом на выставке, Глеб! — говорил он. — И заместитель министра, мой давний друг, не преминет мне, тебе, а также группе НД выразить благодарность…

Но пока что предсказанные полковником «выражения благодарности» были мне безразличны, как прошлогодний снег.

С утра Ковальский и Емёла допрашивали спевшуюся троицу. Я хотел пока остаться в тени. Согласно указаниям, данным мною, они не должны были упоминать об убийствах и краже в Западном районе. Я должен был приступить к допросу около полудня и тогда, уже располагая всей полнотой сведений, припереть мерзавцев к стенке. Не подлежало сомнению, что они будут петлять и сваливать вину друг на друга.

Выставка срывала мои планы.

Шум, который поднимал вокруг марок мой драгоценный шеф, по-моему, был излишним. Я попытался уклониться от участия в выставке.

— О твоих возражениях, Глеб, не желаю и слышать, — беспечно заявил полковник. — Выставка будет проведена торжественно. А ты придашь ей блеск, поскольку результатами мы обязаны главным образом тебе…

— Не было бы никаких результатов, если бы не телеграмма из Нью-Йорка! — заметил я.

Мое замечание полковник оставил без ответа.

— После всего этого я могу взять тебя с собой на рыбалку, для отдыха. Конечно, я не настаиваю, но если ты захочешь… — добавил он благосклонно.

В моем кабинете на столе лежали архивные документы, касающиеся двух главных фигур: Мингеля и Трахта. Документы поступили утром из управления милиции Кракова, где оба преступника промышляли до переезда в Варшаву. Я сказал об этом полковнику.

— Как думаешь, до открытия выставки тебе удастся установить, кто из них сделал укол и кто убил вдову?

— Не знаю, — ответил я. — Возможно, да, а возможно, и нет. Бывает ведь, что корни преступления уходят в далекое прошлое!

— Разумеется, точное описание обстоятельств, при которых были совершены оба убийства, не только не помешает нам, но и будет сверхпрограммным номером выставки. Итак, за дело! Освобождаю тебя от участия в подготовке выставки. Я попрошу, чтобы марки в планшеты уложил майор Ковальский…

Вернувшись в кабинет, я занялся изучением присланных документов.

Справки и отчеты из Кракова были… довольно забавны.

В кратком жизнеописании первого — Посла-Мингеля — отмечалось, что он зарекомендовал себя как аферист и мошенник, умело выманивающий деньги. Его подозревали в том, что он занимается спекуляцией валютой на черном рынке. Правда, собрать достаточное количество улик не удалось, к тому же занятия этого рода он прекратил год тому назад.

«В настоящее время, — отмечала милиция Кракова, — Мингель охотится за женщинами намного старше среднего возраста. Несколько поступивших в милицию жалоб было отозвано обратно, так как часть добытых обманом денег он возвратил, а остальные покрывает векселями. Прошел слух, что в Мюнхене у него невеста и он переводит деньги в ФРГ. Произведенный в квартире обыск результатов не дал, В среде знакомых Мингеля считают человеком, страдающим размягчением мозга, в пользу этого свидетельствует установленный факт, что наряду с прочими занятиями он стал собирать марки. В настоящее время проживает: отель «Бристоль», Варшава…»

«Страдает размягчением мозга…»

Люди, сделавшие это замечание, не имели ни малейшего понятия о филателии!

Затем я перешел к материалам о Трахте… Трахт, как явствовало из этих записей, был человеком достаточно известным. Выехал из Кракова несколькими месяцами раньше Мингеля. Установлено, что он проживает под Варшавой и занимается «якобы торговлей марками».

Возвращаясь к начальной фазе происшествий в Западном районе, за необходимое условие следовало принять, что преступник имеет квалификацию санитара или врача. Ведь первое убийство было совершено путем инъекции.

Аль не сумел бы этого сделать. Любое сложное действие было недоступно его примитивной натуре.

Трахт никогда не выступал в качестве доктора медицины. Вдова, у которой он жил под Варшавой, считала его доктором философии. Что касается Мингеля, то его докторский титул был случаен.

В краковских материалах я не нашел ничего, что дало бы мне ответ на основные вопросы: кто, как и с чьей помощью?

Поэтому я должен был до начала допроса на что-то опереться.

Это что-то могло содержаться в магнитофонных записях, сделанных на допросах бандитской шайки.

— Только что закончили. Скоро буду у тебя, — ответил на мой вопрос по телефону Емёла.

— Дай Ковальского…

— Не могу. Старик устраивает эту дурацкую выставку, вызвал его к себе, велел взять с собой каталог, пинцет и лупу. Впрочем, Ковальский доволен, так как Посол надоел ему до тошноты: все время ноет, что простудился, просится в больницу…

В ожидании я заточил карандаш, чтобы записать наиболее интересные места показаний.

Наконец появился Емёла. В одной руке он нес диктофон, другой придерживал кассеты с лентой. Магнитная запись намного удобнее письменных протоколов.

— По твоему распоряжению мы пока не касались убийств на вилле, — начал Емёла, — поэтому разговор идет только о краже марок и о том, что произошло в Дзвонах. Вот показания Аля. — И он поставил первую кассету.

— Хорошо, — кивнул я. — Давай начнем с Аля…

Через минуту зазвучал неторопливый разговор:

«— Трахт показывает, что во всем виноват ты, Аль, — говорил спокойно Емёла. — Ты сам только что слышал его слова на магнитофонной ленте. Если он не прав, ты можешь отрицать.

— Трахт свинья! — цедил со злобой Аль. — Они оба свиньи. Договорились, что будем молчать. Уверяли, что вы в марках не разбираетесь. Ну, пусть только я кого из них в тюряге повстречаю!… А было так: в первый раз я увидел Трахта у магазина с марками. Он спросил, есть ли у меня что-нибудь интересное. Я ответил, что нет. А не знаю ли, мол, о хороших марках? Говорю, что знаю. Дальше — слово за слово: ночью на вилле убит коллекционер. Недалеко от виллы у моего кореша есть малина. Трахт говорит, нельзя разве кое-что купить у вдовы? Сразу взял такси, и мы вместе поехали к ней. Кореш привел нас на виллу. Но когда Трахт позвонил, в квартире никого не оказалось… Мы все вместе прохаживались по другой стороне улицы. Увидели открытое окно. Трахт еще смеялся: это, мол, как раз для такого парня, как я. Но что будто бы я не посмею, потому как боюсь мертвеца и старой бабы. Кореш сказал, что мертвеца ночью увезли. Трахт на это сказал, что все равно я боюсь привидений…

— Значит, он подговаривал тебя на кражу? — звучал громкий вопрос Емёлы.

— И Мингель, и Трахт — вот кто настоящие воры, — оправдывался Аль. — А мне еще нет восемнадцати. Меня подговорил Трахт. Было так… Кореш говорит: «Какие там в альбомах есть львы, слоны, тигры, кенгуру! Райские!» На это Трахт: «Нет, самые ценные — только классики, первые марки каждого государства…» Он договорился со мной, что утром мы встретимся, и пошел в здание почты на площади Коммуны. Мы с корешем остались.

— Зачем он пошел на почту? — спросил Емёла.

— Этого я не знаю, — ответил Аль. — Кажется, потом при ехал из Кракова тот, другой… А кореш мне сказал: «Не говори ему, я уже там был». И повел меня к себе, он жил недалеко, стерег квартиру одного инженера, который уехал в отпуск. У меня был пружинный нож. Кореш его видел. И потому говорит: «Дай нож, а я тебе отдам все тридцать марок».

— Каких? Ты должен вспомнить, Аль, — попросил Емёла.

— Ну я ведь сказал, что там побывал кореш, — разъяснял допрашиваемый. — После того как унесли труп, он из любопытства влез туда по ограде, через окно.

— Подожди, — прервал Емёла. — Значит, в первую ночь забрался в комнату убитого твой кореш и взял там тридцать марок. Так?

— Так. И работал в перчатках, чтобы не было следов. А потом убежал, потому что его напугал кот. Думал, это привидение. Сказал мне, что он вставил в замок двери ключ: «Если бы я был там, в комнате, и пришли из милиции, то, раньше чем они открыли бы дверь, можно было бы удрать. Только я больше не хочу, — сказал кореш. — Что для меня пять или десять злотых за ерундовые марки? У меня для обработки есть киоск на Старом Мясте…»

— Назови фамилию и адрес приятеля, Аль. Я тебе так не поверю, — заявил Емёла.

— Центральное кладбище. Третья могила слева, возле правого забора. Ха-ха-ха… — С минуту раздавался хриплый смех Аля. — Он на прошлой неделе утонул. Спьяну полез поплавать в Виоле. Будто ему жарко было…»

Я слушал эти показания со все возрастающим беспокойством, чувствуя, как с каждой минутой распадается моя версия… Неужели Аль обманывает и его показания заранее подготовлены? Не зная всего, с оценкой и комментариями следовало повременить.

— Я справлялся по телефону, — сообщил, меняя кассету, Емёла. — Случай, о котором рассказал Аль, был зарегистрирован скорой помощью и речной милицией…

Дальнейшие показания Аля объясняли то, что мне и без того уже было ясно.

На следующий вечер они с дружком заметили возле виллы посторонних людей: меня и НД. Когда мы вошли в виллу, дружку Аля пришло в голову, что, звоня по телефону, они могут проверить, открыли ли дверь в комнату коллекционера. Мы с НД слышали тогда телефонный звонок, а вдова сказала: «Опять звонят…»

Убедившись, что все в порядке, Аль с наступлением темноты пробрался к вилле, влез по ограде в комнату по крайней мере за час до меня и спокойно там хозяйничал. Так же, как накануне его дружок, он был в перчатках и не оставил следов. Подсвечивал себе потайным фонариком и вырывал из альбомов первые выпуски марок. Он собирался уже уходить, когда началась облава. И он ждал, притаившись под подоконником, а увидев, что кто-то лезет по ограде, отскочил за портьеру…

Сперва Аль думал, что это его дружок. Поняв свою ошибку, решил, что еще кто-то залез с той же целью, что и он, и поэтому в удобный момент высунулся из-за портьеры и ударил меня по голове!

Аль выглянул из окна в тот момент, когда от площади Коммуны подъезжал автомобиль. Он опять спрятался, а потом спустился вниз (когда поблизости не было НД, побежавшего за «таинственным» автомобилем).

Аль и Трахт встретились на следующий день, причем Трахт купил у Аля и тридцать марок, полученные от дружка в обмен на нож, и двести семьдесят четыре, которые Аль украл по его наущению.

Указанное количество марок совпадало с тем, что было украдено у коллекционера…

— А что рассказывает Трахт? — спросил я, прослушав показания Аля.

— Трахт многое отрицает, — сказал Емёла. — По его версии, история похищения марок в Западном районе, а затем в Дзвонах выглядит иначе.

— Как же?

Емёла заложил новую кассету и включил звук в том месте, где я мог услышать ответ на мой вопрос.

«— Конечно, если б я знал, что эти марки из числа украденных, — частил старый выжига Трахт, — я бы вообще с Алем не разговаривал. К сожалению, я только теперь понял, что этот парень в самом деле темная личность. Если б я разобрался во всем раньше, не сомневайтесь, я сам привел бы этого злодея в ближайший комиссариат… — Он понизил голос. — Кстати, вы поручик, не хотели бы взглянуть на «Десять краковских крон»?

— Хотел бы, — так же тихо ответил Емёла.

— Тогда… может, сыграем в открытую? Насколько я знаю, служебные оклады не очень-то высоки?

— Об этом поговорим позже. А пока, если вы не имели ничего общего с кражей марок, скажите, гражданин Трахт, что послужило причиной вашего появления у дома ксендза в Дзвонах?

— О-о, это чрезвычайно просто.

— Будто бы? — сомневаясь, кашлянул Емёла.

— Да-да, — поспешно продолжал Трахт. — Потому что… потому что оба они собирались меня убить.

— Это уже что-то новое, — заметил Емёла.

— Да, — продолжал Трахт. — К несчастью, я согласился поехать с Мингелем на прогулку в Дзвоны. Вчера вечером мы выехали автобусом, чтобы, как он говорил, после долгого пребывания в городских стенах подышать весной. Мы ходили по лесу, по полям, и, увы, лишь когда на велосипеде подъехал Аль, мне все стало ясно. Они стремились втянуть меня в это дело, собираясь после грабежа оглушить меня и скрыться. А там, мол, пусть сам оправдывается.

— Ведь вы, Трахт, могли просто уйти от них.

— Мог бы, если бы мне не угрожали оружием, — на ходу соврал он. — Мингель все время толкал меня в спину дулом пистолета… К счастью, ваше появление как раз и спасло меня. А они, очевидно, намеревались отправиться из Дзвонов ко мне домой за моей собственностью — маркой «Десять краковских крон». — Он снова понизил голос. — Итак, что вы, поручик, думаете относительно этого экземпляра «Десять краковских крон»? Я видывал вас в Клубе филателистов, и вам не нужно объяснять, что… Ну, так как?

— А никак, Трахт. «Десять краковских крон» уже у нас. Марка нашлась в матраце… Зато я слышал, что из вашего пистолета должны были «стукнуть» Аля?

— Как?! — воскликнул Трахт. — Ведь оружие… испорчено.

— Что же касается «Десяти краковских крон», то вы говорили об этой марке в «зиме», когда подъезжали к станции Шидловец. И кое-кто вас слышал…

— Мингель… предатель!!! — вышел из себя Трахт. — Вот… свинья паршивая! Его давно надо повесить!

— Вы лучше расскажите, каким образом к вам и Мингелю попали марка «Десять крон» и коллекция «За лот», — атаковал Емёла.

— Что? Так вы, поручик, не знаете? Мингель — мастер подбивать клинья старым бабам. Это не я, это он все выдумал. Это он примчался сюда из Кракова, как только узнал об убийстве! Гиена! Анеля спрятала коллекцию «За лот» и «Десять крон». Она первая побывала в комнате еще до прихода вдовы, и спрятала эти марки. Мингель выманил их у нее якобы на сохранение.

— И поделился с вами, Трахт. Потому что не кто иной, как вы послали Мингелю весть об убийстве коллекционера, — закончил Емёла».

Это было все, что показал Трахт. Я записал наиболее важные моменты.

Рассказ Трахта почти до основания разрушил мою концепцию обоих убийств. Я был почти так же огорошен, как и Трахт, когда Емёла процитировал ему фразу из разговора в «зиме».

Осталось прослушать запись допроса Мингеля, который вел Ковальский.

— Хочешь, могу прокрутить, — предложил Емёла.

— Пока не надо, — решил я. — Расскажи-ка лучше своими словами.

— Мингель начал с того, что битых полчаса ныл и требовал врача. Потом кое-что рассказал, чтобы отомстить Трахту за его болтливость. Вообще-то сенсаций в его показаниях нет. Если учесть, что арест в Дзвонах был для мерзавцев неожиданным, тождество их описаний грабежа в Западном районе по меньшей мере поразительно. Ясно одно: Трахт подговорил Аля. Сам Трахт утверждает, что он стал жертвой мошенничества Аля… Мингель тоже ничего не знает. Он считает Трахта… порядочным человеком!

— Значит, — сказал я нерешительно, — Аль, Трахт и Мингель пришли на готовое? Кража марок, по их показаниям, явилась не причиной, а лишь случайным следствием уже совершенного убийства?

Я замолчал, ожидая, что скажет Емёла.

— Да, — продолжал Емёла. — Если бы они знали правду о первом убийстве, то что-нибудь выболтали бы про это. Не может быть и речи о том, что все они дудят в одну дуду. Чудес в тождестве их показаний нет… Это твоя забота, но ты должен считаться с фактами. Ковальский тоже говорит, что о первом убийстве они и понятия не имеют.

— Ты уже пробовал говорить с наследницей?

— Нет. Но на всякий случай она с утра сидит под замком в районном комиссариате. Могу после выставки доставить ее и устроить очную ставку с Мингелем, — предложил Емёла.

— У нас в запасе до открытия выставки почти сорок минут, — заметил я. — Старик рассчитывает, что на выставке он услышит все об убийствах.

— С ума он сошел с этой выставкой, — тяжело вздохнул Емёла. — Пойду-ка я к себе и еще раз прослушаю запись. Может, придет в голову какая-нибудь мысль…

Обстоятельства хищения марок были теперь ясны. Последствия грабежа ликвидированы. Неоценимый шеф даже устраивает выставку.

Но все это не способствовало выяснению сути дела.

Я чувствовал себя, как в западне.

Тогда, на вилле, Аль оставил меня в живых, якобы заметив, что единственным удостоверением моей личности является справка об освобождении из психиатрической больницы. Ерунда! Ничего он не заметил, ведь эта справка выпала из моего кармана, когда я, сидя на корточках в комнате коллекционера, доставал мешавший мне пинцет!

Правда, возможна была еще одна версия. Убийца мог охотиться за тем, о чем никто не знал! Предположим, это был… второй экземпляр знаменитой «Гвианы»!

Я соединился по телефону с Емёлой.

— Как ты думаешь, возможно, что, кроме Аля, в комнате виллы находился кто-то еще? Кто-то, укрывшийся за дверной портьерой, кто-то, знавший об Але и обо мне? После того как меня ударили по голове, он не вышел потому, что не хотел демаскироваться перед Алем. После ухода Аля, увидев возле меня больничную справку, он решил, что это еще больше запутает дело…

— Преувеличиваешь, Глеб! -сказал Емёла. — В показаниях Аля есть слова: «Я думал, что убил его». Так же думали Мингель и Трахт. У Мингеля есть фраза: «Мы были уверены, что газеты замалчивают убийство, совершенное Алем». И они пользовались этим, шантажируя Аля. А тому, поскольку он уже якобы совершил одно убийство на вилле, было теперь все равно. И он согласился убить ксендза Войтика.

Разочарованный, я положил трубку.

В «зиме» говорили: «У Аля слишком легкая рука…» Откуда, от кого Трахт и Мингель могли узнать, что у Аля легкая рука и что я остался в живых?

Мое неудачное приключение держалось в тайне. Вдова и наследница не имели понятия, кого именно забрали из комнаты, где размещались коллекции… Неужели здесь есть что-то, что не до конца «обыграно»?

Я снова соединился с Емёлой.

— Подожди. Я спрошу у Трахта.

Несколько минут я нервно шагал по кабинету.

— Трахт дополняет: со слов Аля он предполагал, что ты убит. О том, что в комнате не было твоего трупа, что Аль все же никого не убил, он узнал из подслушанного разговора. Во время его ареста об этом говорили сотрудники… Отсюда и досада Мингеля и Трахта в «зиме», они имели претензии к Алю и его «легкой руке»…

Я вслепую хватался за мелочи, приходившие мне на ум. Увы, все было тщетно. Это было блуждание во мраке.

До открытия выставки оставалось пятнадцать минут. Я соединился с комиссариатом Западного района. Комендант выразил свое неудовольствие, но все же приказал привести из камеры к телефону наследницу.

— Я хотел вам сказать, что Мингель арестован! — начал я наугад.

— Мне это ничего не говорит. Вы по-прежнему не знаете, кто убил моих родственников и где находятся украденные марки?

— Кто убил, не знаю. Зато мне известно о ваших закулисных переговорах с Мингелем. И о том, что вы первой побывали в комнате после убийства вашего родственника. Нам удалось разыскать коллекцию «За лот» и экземпляр «Десять краковских крон».

Послышался стук упавшей телефонной трубки.

— У нее истерика, — доложил через минуту комендант. — Я приказал облить ее водой. Теперь она сама, без вопросов, показывает, что, когда в тот вечер вернулась из города, дверь в комнату была приоткрыта. Она вошла и, увидев труп хозяина, сразу же вынула из ящика стола какой-то «За лот» и… что-что, сержант?… Ага… И спрятала десять краковских корон [6]. Вдова вернулась позже… Послушай, а как все эти короны могли поместиться в ящике стола? Она не помешалась?… Потом все забрал на хранение какой-то Мингель, который приехал из Кракова. А познакомились они на богослужении в костеле…

— Где Мингель познакомился с наследницей? — через минуту спросил я по телефону у Емёлы.

— В костеле… Он потратил полтора дня, чтобы выяснить, куда она ходит. Они с Трахтом решили использовать все способы, чтобы завладеть марками.

— А что Мингель говорит об абонентском ящике в сорок первом почтовом отделении?

— Ничего особенного, — докладывал Емёла. — Он тогда целый год проживал в Варшаве. Краков ему якобы опротивел. По его словам, он пережил там какую-то сердечную драму. Тогда же начал переписку с зарубежными коллекционерами. На магнитофонной ленте запечатлена целая повесть о его недоразумениях с прежней фамилией. Его фамилия Ригер. У него четыре имени: Даниель, Роман, Адам, Кароль. Говорит, все это в бюллетенях перевернули и ошибочно напечатали «Д-р А. Кригер». Потому он и взял фамилию Мингель. Не годилось ему выступать во всем мире как доктор Кригер.

— Так, — прервал я. — Ну, а… невесты со всего света?

— Он знает немецкий язык, вот и сочинял, что он участник войны, герой, который не может найти себе места на родине. Он ничего не отрицает. Идиотки присылали ему деньги и посылки с вещичками, которые он продавал…

Увы! Ход моих мыслей не имел ничего общего с истинным положением дел о двух убийствах.

Даже установленный Емёлой факт о том, что в паспортном бюро Мингеля ожидает выписанный ему заграничный паспорт и что по приглашению какой-то «кузины» они с Трахтом собирались в ФРГ, ничего нам не объяснял.

— Глеб, на выставку! Пора! — позвала меня по телефону Кристина.

ГЛАВА 22

— Пойдем! Заместитель министра уже здесь, — сказал НД, встретив меня в коридоре. — Поправь галстучек и вообще, будь добр, постарайся вести себя не как сыч, а как человек культурный и образованный. Заместитель министра приехал не только ради марок. А это тебе в утешение! — Он вынул из кармана и протянул мне… часы «Нортон».

Своим подарком он застал меня врасплох, и я невольно поблагодарил.

— Это в счет платежа. От твоего друга Мариана, — объяснил НД. — Завтра он наконец выезжает за этой нидерландской кукушкой. А мне Мариан дает пятнадцать серий румынских марок со спутниками.

— У тебя отпуск? — спросил я, кладя машинально в карман часы.

— Нет, но необходимо отдохнуть после…

Он не успел сказать, после чего.

Мы вошли в секретариат. Только тут я припомнил, что часы — это премия от Мариана за организацию его транспортировки за кукушкой, о чем он просил меня в музее.

Но голова моя была занята более важными делами. Выставку открыли. Заместитель министра, генерал в штатском костюме, беседовал в кабинете с моим начальником. Сотрудники смежных отделов управления оживленно толковали о чем-то.

В такой обстановке нам с НД было невозможно поговорить. Я только успел сказать ему:

— Вы тут со стариком устраиваете выставку, ты собираешься с Марианом за нидерландскими часами с кукушкой, а я чувствую себя, как в западне.

— Зато «Нортон» получил! — насмешливо взглянул он на меня.

НД тут же исчез в группе прибывших гостей. Я хотел было обругать его, но в эту минуту, сияя улыбкой, ко мне подошел мой драгоценный шеф.

— Ты уже здесь? Знаю, что ничего не знаешь. Ничего не объясняй, — говорил он весело. — Емёла уже рассказал мне. Не огорчайся, Глеб. — Он силой тянул меня за рукав.

Я переступил порог кабинета и поздоровался с худым и длинным как жердь заместителем министра.

— Поздравляю, капитан! Слышал, слышал, — произнес он голосом, привыкшим к торжественным речам. — Благодарю от имени службы!

Яркая лампа рефлектора освещала метровой высоты мольберты, где под стеклом были размещены планшеты.

Там на черном фоне сверкали всеми цветами радуги крохотные кусочки бумаги, доставившие нам в течение последних недель столько хлопот!

Майор Ковальский и поручик Емёла, закрыв шторами окна, чтобы уберечь музейные экспонаты от воздействия солнечных лучей, стояли возле стендов, готовые дать необходимые объяснения.

Заместитель министра, отойдя от меня, подошел к планшетам и тыкался в них носом, как аист.

— Из трехсот двенадцати украденных марок нам удалось найти триста четыре, — читал по записке полковник. — Если говорить о стоимости, это составляет девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента… Сумму, в которую оцениваются эти марки, мы назовем позже, когда наши уважаемые гости познакомятся с экспонатами. Начинайте, поручик! — обратился он к Емёле.

— Итак, — кашлянул Емёла, указывая на планшет чем-то вроде дирижерской палочки, — первая слева марка, коричневого цвета, с портретом королевы Виктории, была напечатана в 1847 году для острова Маврикий. Стоила она тогда один пенс. Она не из самых дорогих в серии знаменитых и редких «Маврикиев». Американский каталог Скотта оценивает ее в пятнадцать тысяч долларов.

— Подлинность марок бесспорна, потому что начало этой коллекции было положено до 1850 года, -значительно заявил полковник. — Позволь, кстати, представить тебе доктора Кригера, который оказывал нам во время следствия квалифицированную помощь.

— Весьма рад, слышал о вас, — заулыбался заместитель министра, протянув руку доктору Кригеру.

— Не обижайтесь на меня, капитан, за мой скептицизм при нашей первой встрече, — извинился передо мной директор агентства. — В самом деле, кто бы мог подумать, что такие марки могут найтись в Польше?

Горько было у меня на душе. Не чувствовал я радости от своей… пирровой победы.

— Вторая марка, — указал своей палочкой Емёла, — это «Виктория», номиналом в двенадцать центов, из Канады, выпуск 1851 года. Оценивается в семь с половиной тысяч долларов… Третий и четвертый экспонаты «Ванкувер», светло-коричневого цвета, 1865 года, номинал пять центов, их стоимость определяется в две с половиной тысячи долларов… «Гавайские острова», два цента, голубого цвета, 1851 год. Нынешняя стоимость по каталогу десять тысяч долларов… Дальше — памятная марка Ньюфаундленда, с надпечаткой по случаю первого полета через Атлантику, который в апреле 1919 года так и не состоялся, бронзовый цвет, три цента. Под черной надпечаткой видно изображение головы северного оленя карибу. Оценивается в две с половиной тысячи долларов… Затем из так называемых новых классиков здесь имеется вот этот «Гондурас» 1925 года, маленькая серо-голубая марка, номинал изменен с десяти на двадцать пять сентаво. Надпечатка «Aero Correo» явилась причиной того, что заурядная марка стала наиболее редким экземпляром среди марок авиапочты во всем мире. Ее стоимость — двенадцать тысяч долларов…

— Твой отдел должен написать учебник о коллекционировании марок, — заметил заместитель министра, обращаясь к нашему неоценимому шефу.

А тот, сияющий и довольный, краснел от похвал. Заявил, что во всем этом есть также и заслуга НД.

Гости, среди которых я увидел председателя и секретаря Клуба филателистов, перешли к другому стенду, с европейскими марками.

Теперь объяснения давал майор Ковальский. В числе экспонатов были: первый и второй «Цюрих» 1848 года, с большими белыми цифрами 4 и 6 на черном гильошированном фоне, оцениваемые более чем в пять тысяч швейцарских франков; пара желто-зеленых «Женев» того же года, с черным гербом кантона, стоимость которых достигала двенадцати тысяч франков; старинная австрийская марка с Меркурием, номиналом в шесть крейцеров, цвета киновари, предназначенная для оплаты доставки газет, цена не ниже восемнадцати тысяч швейцарских франков.

Заместитель министра снова тыкался носом в марки. Директор агентства то и дело подсовывал ему каталог и давал пояснения вместе с майором Ковальским.

— Это производит определенное впечатление, — заявил, подойдя к нам, генерал. — Ведь людям, которые много лет назад приклеивали к конвертам эти крохотные бумажки, и в голову не могло прийти, что их потомки будут по этому поводу горевать и мучиться, что их машинальные действия явятся в будущем причиной не только радости или горя, но даже преступления!

— Теперь прошу подойти сюда, — попросил полковник, многозначительно поглядывая на Емёлу.

Емёла включил рефлектор, чтобы осветить единственную в своем роде коллекцию «За лот».

Заместитель министра уселся в кресло, открыл поданный ему альбом и, просматривая страницу за страницей, беседовал с нашим шефом.

— Как вижу из твоих пояснений, ты, кроме рыбной ловли, специалист и по маркам?

— Ну, кое-что мы знаем, — прозвучал вполне серьезный ответ.

У меня не было возможности поговорить с НД: то нам мешали, то он куда-то исчезал. Но вот он подвернулся мне под руку и я приготовился выложить ему все, что он заслужил и что ему давно причиталось.

К сожалению, в эту минуту мой шеф встал из-за стола и громко заявил:

— А теперь — гвоздь нашей выставки, самая дорогая и самая редкая польская марка: «Десять краковских крон». Она у нас на всякий случай в шкатулке, — добавил он, звеня ключами. — Извини, но… пожалуйста, не кури, — предупредил он заместителя министра.

Мне пришлось отступить, гости выстроились длинной шеренгой. Шли друг за другом, как в храме к ковчегу с мощами,

Емёла по очереди с Ковальским держали кляссер, где лежала голубая бумажка. Гости были одновременно поражены и разочарованы.

— Эта марка — частная собственность или она украдена из Национального банка? — с любопытством спросил генерал.

— К сожалению, этого мы еще не знаем, — ответил мой шеф.

— Разрешите, полковник, — вмешался я, — чуть не забыл. В альбоме с коллекцией «За лот» я нашел спецификацию…

— Спецификацию чего? — перебил НД.

— Марок, некогда выкраденных из банка, да будет тебе известно, — огрызнулся я в сторону НД. — «Десять краковских крон» должны находиться в музее. Так же, как и большинство экземпляров «За лот». Спецификация содержит перечень номеров штемпелей на марках, приобретенных в 1948 году. Теперь можно определить, что является, а что не является собственностью наследницы коллекционера.

— Это превосходно. Ибо законность надлежит соблюдать всегда и везде, — заключил генерал.

Теперь уже я игнорировал предпринимаемые НД попытки вступить со мной в разговор. Находка спецификации была моим, хотя и небольшим, триумфом.

Часть гостей уже пила кофе и беседовала с Кристиной, исполнявшей в секретариате обязанности хозяйки.

— Кажется, ты обещал назвать общую сумму стоимости марок, которые мы сегодня здесь видели, — напомнил генерал моему шефу.

— Об этом пусть лучше скажет НД, — ответил полковник.

— Общая сумма стоимости марок достигает нескольких миллионов франков по Иверу или нескольких десятков тысяч долларов по Скотту, — начал НД. — То, что является имуществом наследницы, согласно закону, должно вернуться в ее коллекцию. Если же говорить о том, сколько можно получить за марки, являющиеся собственностью музея…

— Будь добр! — прервал с нажимом полковник.

Он оглянулся, пододвинул генералу кресло.

Наступил момент, когда должны были начаться «переговоры на высшем уровне», в ходе которых полковник и НД запланировали уладить свои, только им ведомые дела.

— Может быть, дорогие гости пройдут в соседнюю комнату выпить кофе? — предложил медовым голосом полковник.

Он выпроваживал гостей обеими руками, как чрезвычайно заботливый хозяин. Кристина, участвовавшая в заговоре, незаметно закрыла дверь.

Мы остались среди своих…

Только теперь я до конца ощутил размеры своего поражения. Сейчас должно прозвучать повествование о том, как было раскрыто дело, А между тем Аль, Трахт и Мингель ожидают очередного допроса. Я теряю время, надо же в конце концов поговорить с наследницей, а также выяснить, кто организовал спасительную для меня телеграмму из США.

НД смежил веки и как будто дремал. Был занят своими мыслями. Очевидно, в его голове рождались идеи!!!

Емёла с Ковальским освобождали круглый столик, куда должны были подать кофе.

Наш неоценимый шеф развлекал заместителя министра. Через минуту Кристина внесла дымящийся кофе.

— Итак… — обратился генерал к НД.

Тот очнулся от дремоты, в которую впадал на совещаниях, открыл портфель и не спеша начал:

— Здесь предложения разных фирм. Я позволил себе частным образом запросить о цене этих марок на рынках Лондона и Нью-Йорка. Поскольку мои запросы расценивались как предложение продать марки, то начали поступать депеши… — Он положил на стол пухлый скоросшиватель.

Заместитель министра взял из рук полковника скоросшиватель и стал внимательно изучать его содержимое. Покашливая от волнения, он менялся в лице. Не в силах сдержать удивление, он чуть не свистнул.

— Значит, все стоит около трехсот тысяч долларов?

— Да-да, — поспешил подтвердить полковник. — И теперь ты можешь должным образом оценить общегосударственное значение работы моего, гм, скромного отдела!

— Все, что я здесь услышал, поистине необыкновенно!

— Послушай, дорогой мой. — Полковник подошел к письменному столу. — Есть у меня одна проблема. Целый год прошу тебя помочь, а ты ссылаешься на сокращение штатов. Речь идет о пустяке, всего лишь об одном повышении. Пожалуйста, вот тебе ручка. Мне нужна твоя подпись, — говорил он, обольстительно улыбаясь.

«Согласен. К исполнению», — успел я прочесть резолюцию. Полковник тут же спрятал бумагу в карман.

— Ты пользуешься моей слабостью. Так не годится, — говорил генерал. — Ну, уж поскольку меня взволновали марки… Ход развития событий мне известен, — обратился он ко мне. — Но скажите, капитан, откуда вам стало известно, что нападение будет совершено в Дзвонах?

— Мингель и Трахт передали Алю письменные указания с помощью шифра. Каталог Минкуса, как наиболее удобный и к тому же весьма редко встречающийся, особенно подошел для их личной корреспонденции. Не имея под рукой этого каталога, я попал в затруднительное положение… И тогда неожиданно из Нью-Йорка пришла телеграмма. В ней содержался перевод номеров Минкуса на соответствующие номера Ивера, который у нас есть. Только благодаря этой телеграмме нам удалось вовремя попасть в Дзвоны. В расшифрованном виде записка выглядит так… — Я подал генералу листок. — В скобках названы изображения на марках: PD4 (цифра 5), PP5 (поезд), CM354+CM354 (мосты), SD6 (велосипед), CM72+CM72 (колокола [7]).

— Это значит: «Пятого поездом до Мостов, велосипедом в Дзвоны», — сказал со знанием дела генерал. — А как же вы, капитан, догадались об этом?

— О том, что можно дойти до сути, сравнив нумерацию в одном и в другом каталоге, я вообще не подумал!

— А как же тогда?…

Мы с НД взглянули на посмеивающегося шефа.

— Видишь… видишь ли, дорогой, — начал объяснять полков ник. — Искусство руководства заключается в том, чтобы не мешать людям. В то же время надо уметь нажать кнопку в ту минуту, когда подчиненные окажутся в тупике… Каталог Минкуса мы достать не могли. Но в нью-йоркском телефонном справочнике я нашел адрес издательства Минкуса. От имени Глеба мы послали телеграмму, в которой любезно просили господина Минкуса перевести номера его каталога на номера доступного нам каталога Ивера…

Это был исключительный по мастерству ход, который ни мне, ни НД вообще не пришел в голову.

— Ну, друзья, мы болтаем, а время летит, — заметил генерал. — Теперь, после успеха с марками, хочу вам пожелать, чтобы вы так же быстро разоблачили преступника или преступников, совершивших два убийства!

— Раз уж об этом зашла речь, — сухо начал НД, — то, может, мне выручить сотрудников Главного управления?

— Что-о-о? Ты знаешь?! — Я сорвался с места.

— Ну да. Знаю, — ответил он. — А что? Тебе не нравится?

— Совершенно противоестественно! — взорвался полковник. — Знать и держать при себе? До последней минуты?!

— Сейчас, сейчас, спокойно, — невозмутимо прервал НД.

Придвинув чашку с кофе, НД ложечкой брал сахар чуть ли не по зернышку. Мы замерли с чашками в руках. Наконец он процедил сквозь зубы:

— Не столько убийца, сколько орудие убийства находится… здесь, в этой комнате!

— Как это… здесь? — беспокойно осмотрелся генерал.

— Да вот так, — сказал, рассматривая потолок, НД. — Только… это будет кое-чего стоить!

— Ну ладно… Сдаюсь. Давайте бумагу, я подпишу. Только быстрее, мне действительно некогда!

— Пожалуйста. — НД вынул из портфеля бумагу.

Через минуту, получив резолюцию о выделении для лаборатории электронного микроскопа, НД начал рассказ:

— Дело обстоит так. В протоколах о вскрытии убитых меня насторожила одна вещь. Там указано, что в обоих случаях было обнаружено наличие болеутоляющего средства — квариоля. Но сам по себе квариоль не может явиться причиной смерти. Поэтому в заключении экспертизы говорится: «Вследствие действия неизвестного яда…» Я позвонил доктору Кригеру, и мы вместе проштудировали всю доступную литературу, но это ничего не дало. Один немецкий автор даже рекомендует давать квариоль новорожденным… Но когда человеку семьдесят лет, организм иначе реагирует на болеутоляющие средства, чем в детские или зрелые годы… Я продолжал поиски. Вопрос стоял так: должны ли были компоненты, явившиеся причиной смерти пациента, в том числе и квариоль, вводиться в организм только путем инъекции? Доктор Кригер произвел повторное вскрытие и ответил, что нет, покойный коллекционер мог принять квариоль через рот. В данном случае возникала следующая проблема: может ли строфантин в соединении с квариолем явиться причиной смерти? Опыты, проведенные на кроликах (а я должен был кормить их собственноручно и за свой счет), показали: да, могут. Опираясь на полученные результаты, я начал вторую серию опытов. Следовало проверить, как в особых обстоятельствах действует кофе в соединении с квариолем. Речь шла об «отравлении» вдовы в кафе.

— И это дало такой же результат? — спросил полковник.

— Конечно. Иначе я бы об этом не говорил. — НД поставил на стол зеленый флакон. — Это можно легко купить на толкучке, — продолжал он. — Изготовляется якобы за океаном. Этот флакон случайно был обнаружен в ванной комнате виллы, в домашней аптечке. Это лекарство купила когда-то вдова. Ее муж также употреблял его.

НД наклонил флакон и прочел:

Not poppy, nor mandragora,

Nor all the drowsy syrups of the world,

Shall ever medicine thee to that sweet sleep

Which thou owedst yesterday [8]

Создателем этой панацеи является якобы наш канадский господин Фифилд, или, по-нашему, Фафула. Его лаборатория находится в Торонто, как явствует из надписи на наклейке. Составными частями панацеи являются: семьдесят процентов колодезной воды и тридцать процентов квариоля.

— Сейчас же свяжитесь с дипломатическим представителем Канады! — распорядился заместитель министра. — В порядке международного сотрудничества они должны этого Фафулу или Фифилда из Торонто «прикрыть»!

— Это уже не актуально, поскольку сегодня утром все уже «прикрыто», — пояснил НД,

— Где?

— А где же, как не в Воломине под Варшавой? — ответил НД. — Там со времен оккупации было спрятано около пяти литров квариоля. В типографии были отпечатаны этикетки с подходящими строками из Шекспира, и «изобретение» пошло на толкучке как заокеанское лекарство, ведь на этикетке упоминались и мандрагора, и сонная трава, и медицина, которые звучат одинаково и по-английски и по-польски…

ЭПИЛОГ

Официальная часть выставки закончилась.

— Ну что ж, в этом году мы от него вряд ли что-нибудь еще получим, — высказывался мой драгоценный шеф, прикрывая дверь за генералом. — Так что нет оснований его провожать, — продолжал он, усаживаясь за письменный стол. — Емёла!

— Слушаю вас, полковник! — ответил Емёла.

— Если вы, поручик Емёла, поедете в это воскресенье со мной на рыбалку… — мечтательно проговорил полковник.

— Если я понял правильно, то… мы вам, а вы нам, полковник? — подхватил Емёла.

— Да!

— Ну… была не была, поеду! — решил Емёла. И покраснел как рак, получив от полковника утвержденное генералом представление о присвоении ему звания капитана.

— Глеб! — обратился ко мне мой бесценный шеф. — Помнишь, ты получил из архива управления кляссер с марками?…

— Да, получил. Но часть марок из кляссера я или обменял, или продал. Да и мама кое-что оттуда выудила для своей коллекции. Поэтому, чтобы восполнить…

— Не надо восполнять, — решительно прервал меня полковник. — Сейчас мы отправим твоей маме письмо. Пусть она вместе с моими поздравлениями примет этот кляссер в подарок. У нас есть фонд, который предусматривает выдачу вознаграждения частным лицам, оказывающим нам ценные услуги. Ведь телеграмму приняла твоя дорогая мама…

— Да. Но я к этой телеграмме не имею никакого отношения. И поэтому даже чувствую себя неловко…

— Можно спросить, полковник, — прервал меня НД, — как и когда вы включились в это дело?

— Ой, дети вы, дети. — Полковник отложил в сторону свою трубку. — Я ведь говорил перед началом операции: марки — это такое дело, что многие могут утратить самообладание, потерять голову… У нас были этому доказательства: арест доктора Кригера и матери Глеба, суматоха с «отравлением» наследницы, ужин в «Бристоле», сумасшедшее путешествие в Прагу… А ведь, несмотря на первоначальное предположение, искать надо было здесь, на месте. Если бы, анализируя ваши действия, я ругал вас за совершенные вами глупости, то перечеркивал бы вашу работу. Я должен был выжидать. Глеб узнал в Мейсене что есть какой-то другой Кригер и что у этого Кригера был почтовый ящик. Заслугой Глеба явилось также разоблачение Посла-Мингеля благодаря первой «Норвегии». Правда в «Бристоле» вы немного переборщили… Но все же в конце концов получили марки. Поэтому расследовать кражу «зима» смысла не было. Это относительно действий Глеба… В то же время данные о квариоле полностью реабилитируют НД со всеми его промашками… Вы спросили: как и когда я включился в операцию? А разве я от нее отключался? Если же говорить о непосредственных действиях, они начались, когда я поручил Кристине дать от имени Глеба телеграмму. Нет ничего проще, как протянуть руку к телефонному справочнику Нью-Йорка и дать телеграмму. Это нельзя сравнить с квариолем НД.

— Квариоль квариолем, но… телеграмма — это, полковник, мастерский ход, — решительно запротестовал НД. Я не мог не присоединиться к его мнению.

— Может, так, а может, и нет, — подшучивал мой бесценный шеф, раскуривая трубку. — Кстати, вы уже видели мои марки с рыбами?

Полковник вынул из стола конверт и разложил перед нами дюжину марок с изображением рыб.

— На днях в коллекции доктора Кригера я видел финских «Лососей» и чилийского «Угря», — заметил НД.

— Да? А как их можно достать?

— Ну, если бы мне достали «Спутников»… — ответил НД.

К столу подошел майор Ковальский.

— Могу обменять на «Лайку», выпущенную в Румынии. У меня есть марки двух цветов, — предложил он.

— А у меня, — Емёла полез в боковой карман, — есть парочка болгарских марок «Мечта».

Начался шумный обмен, пошли в ход зубцемеры, пинцеты…

Я отошел в сторону.

Стало ясно, что свое отставание в области марок необходимо срочно ликвидировать.

Великолепный механизм «Нортона» пробил два часа, когда НД, уже в моем кабинете, положил мне на стол акт повторного вскрытия трупов.

— Это понадобится прокуратуре для прекращения следствия, — сказал НД, — Со студентом-медиком я тоже поговорил. В тот день он, как обычно, поехал к коллекционеру. Тот впустил его в квартиру, и студент сделал укол… Уже уложив шприц в чемодан, студент вдруг заметил, что с пациентом что-то неладно: опершись ладонью о стеклянную дверь шкафа, он медленно опустился на пол. Конечно, студент перепугался и наклонился над лежащим. Через несколько секунд он убедился, что коллекционер мертв. Уйдя из виллы, студент придумал историю о неизвестном враче, телефонном звонке и тому подобный вздор… Он не знал, да и не мог знать о том, как может подействовать квариоль в соединении со строфантином.

— И все-таки он должен ответить за ложные показания!

— Да, но он поступил так потому, что хотел избежать вызовов на допросы, что помешало бы ему сдать последний экзамен. Экзамен он сдал и сегодня сам пришел ко мне.

— Это вовсе его не оправдывает.

— Конечно, нет. Но подумай, что было бы, попади он в руки молодого или неопытного прокурора… Как ты думаешь, что в общественном плане может иметь большую ценность: то, что он сдал последний экзамен, или то, что он отсидит после всего этого в тюрьме?

В последнем, конечно, смысла не было.

Мы помолчали.

— Послушай, Глеб, -заговорил НД. — Не мог бы ты в конце концов отстать от Олеся?

— А в чем дело?

— Видишь ли, из-за тебя Олесь продал свою автомашину и вообще сел на мель по крайней мере на пару лет!

— Ничего не понимаю… При чем здесь я? Ты случайно не бредишь?

— Ты послал к нему Юзека? Ты дал ему адрес Олеся?

— Я… Юзек стибрил что-нибудь в доме или…

— Хуже! — мрачно прервал НД. — Марка на конверте, который принес Юзек, является уникальной. Это единственная известная в настоящее время марка «За лот» с полиграфической ошибкой. Центральная часть марки была отпечатана вверх ногами. Олесь — человек честный, он заплатил Юзеку, вернее, его родителям столько, сколько она стоит. Клуб филателистов оценил уникат в сто пятьдесят тысяч злотых. Впрочем, Олесь считает, что ты, прислав Юзека, теперь с ним в расчете. И ты больше не должен устраивать ему ужин.

— Мог бы не покупать! — заметил я.

— Да! Легко сказать… А если бы тебе подвернулась такая оказия, ты не купил бы?

Он встал, потянулся, зевнул и, скептически улыбаясь, захлопнул за собой дверь.

Эдуард Фикер

ОПЕРАЦИЯ «C-L»

Перевод с чешского Л. Касюга

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Я вам уже рассказывал о Золотой четверке [9].

Операция «C-L» произошла раньше, и потому о ней следовало бы рассказать вначале. Но в силу определенных причин — надеюсь, впоследствии вы сами поймете каких — мне долго не хотелось браться за этот рассказ.

Что же, собственно, произошло? В начале первой мировой войны — вот как далеко уходят корни операции «C-L» — некий рядовой запаса австро-венгерской армии, будучи членом религиозной секты, отказался защищать с оружием в руках интересы двух императоров. За это и был казнен на Венском плацу. Солдат этот погиб, изрешеченный десятком, а то и больше пуль, но его последний завет дошел до нас. «Нет большего преступления, чем война, и я не желаю в этом участвовать» — так сказал он перед смертью. Бедняга наверняка верил, что его предсмертные слова будут услышаны во всех концах света. Но, к сожалению, он ошибся, приписывая им столь великую и всесокрушающую силу.

Сегодня, не будь операции «C-L», имя этого солдата осталось бы безвестным. Истинный смысл его завета, что нет большего преступления, чем война, еще только начал проникать в сознание людей, по-прежнему сражающихся друг против друга, но осиротевший сын казненного солдата воспринял завет отца буквально и даже сделал его своим жизненным принципом. Впоследствии он подкрепил это рассуждениями, что вряд ли настанет время, когда он сможет думать и поступать как заблагорассудится, и что ему суждены лишь тайные действия. Сын был человеком исключительно одаренным, но отцовская судьба убила в нем всякую веру в земную справедливость. Его блестящий ум привел лишь к тому, что он, пренебрегая реальностью, пытался создать свои собственные законы. Уверовав, что нет большего преступления, чем война, и следуя лишь холодному рассудку и своей чудовищной логике, он истолковал эти слова таким образом, что любое преступление, совершенное отдельной личностью в человеческом обществе, в миллион раз безобиднее войны. И эта мера сравнения казалась ему незыблемой, как пирамида. Ведь с тех пор, как появилось человеческое общество, войны неотделимы от его истории и с каждым разом становятся все ожесточеннее. Они уже не просто щекочут земной шар, а рвут его на части и когда-нибудь взорвут совсем. Так возникла эта безысходная драма талантливого человека, который во тьме своего одиночества создал свой собственный мир, забыв, что в подобных обстоятельствах гениальность может легко обернуться безумием.

Такова внутренняя подоплека дела. По правде говоря, о ней нужно было бы рассказать в конце, ведь в начале я даже не предполагал, что она существует. Вначале операция «C-L» походила на самое заурядное дело, которое расследуют уголовный розыск и органы безопасности. В соответствии с этим и складывался тон моего повествования. Но в этом деле, оказавшемся столь необычным, замешан еще один человек, обладающий такой же неумолимой логикой, как и тот, чья грозная тень рассеялась у нас на глазах, как только мы ее осветили. И эти два оригинальных мышления столкнулись друг с другом в ожесточенной схватке, о которой мне никогда не забыть.

Следствие было сложным и выявило поразительные, порой невероятные факты. И вот я теперь роюсь в архивах, чтобы рассказать об этом случае во всех деталях и подробностях. Разыскиваю в груде документов протокол допроса, с которого бы следовало начать.

Вот он. Я беру его, сажусь к окну. Архивариус работает за своим столом и не мешает мне. Правда, его слегка удивило, когда я принялся что-то разыскивать в этих тихих, запорошенных бумажной пылью комнатах.

Ну вот я и готов начать свой рассказ. Передо мной блокнот, карандаш и документы. Перечитав протокол, вижу, что не следует его цитировать в первоначальном виде. На нем стоит дата — 6 ноября 1951 года. И в нем содержатся показания, можно сказать, коронного свидетеля. Правда, допросили его почти с пятимесячным опозданием, потому что в связи с операцией «C-L» он тяжело пострадал.

Но если быть точным, нельзя забывать, что именно главный свидетель, Ярослав Ленк, присутствовал в самом начале нашего дела. Хотя некоторые факты, рассказанные им, по прошествии пяти месяцев приобрели другое освещение и в то же время, напротив, им не были раскрыты некоторые обстоятельства, необходимые для того, чтобы в моем повествовании не было неприятных пауз. Итак:

Ярослав Ленк, 27 лет, сотрудник Государственной безопасности в чине старшего лейтенанта, выполняющий специальные задания, не женатый (что для нас имеет значение), проживающий в Праге XII, но в данный момент (в ноябре 1951 года) находящийся в больнице, рассказывает следующее:

«27 июня 1951 года в восемь часов утра я получил приказ ровно в полдень явиться в полной форме в Национальный банк. Мне не сообщили конкретно о моем задании, и я не был до этого знаком с Франтишеком Будинским, одним из директоров Национального банка.

В кабинете товарища Будинского меня представили трем лицам, ожидавшим моего прихода. Один из них, сержант Врана, оказался сотрудником Государственной безопасности. Он поступал в мое распоряжение. Двое других были банковские служащие лет сорока пяти, солидные, подчеркнуто вежливые люди. Их фамилии Шрамек и Войтирж. Мне показалось, что они сознают всю важность задачи и что выбор пал на них как на людей исключительно надежных и толковых… Согласно приказу, я проверил документы и полномочия Враны, Шрамека и Войтиржа, осмотрел оружие Враны и оба пистолета, которыми были вооружены Шрамек и Войтирж, и как руководитель группы нашел все в полном порядке.

Затем товарищ Будинский привел всю нашу четверку в подвальное помещение банка, где находились сейфы.

Здесь же меня познакомили с моим заданием: обеспечить безопасность перевозки в Братиславу двадцати миллионов крои в тысячекронных купюрах. Эти недавно отпечатанные банкноты должны были постепенно заменить в хождении старые деньги.

Банковские служащие открыли стальную дверь сейфа, где лежали аккуратные пачки тысячекронных купюр.

Деньги, отправляемые в Братиславу, хранились отдельно в двухстах пачках. Начальник отдела брал пачки по одной и передавал Будинскому. На обертке каждой пачки была печать с тремя грифами. Будинский осматривал пачку за пачкой, тщательно проверял, не повреждена ли обертка. Делал он это очень внимательно, с большой добросовестностью и передавал пачки Шрамеку. Шрамек действовал еще придирчивее, словно не доверяя контролю Будинского. Так же вел себя и Войтирж, который в свою очередь словно не верил Шрамеку. Брал пачки и укладывал на стол, куда тем временем поставили деревянный ящик с двумя замками. Ящик был не менее метра в длину, сантиметров сорок в высоту и полметра в ширину.

Наконец оба служащих закрыли сейф, каждый собственным ключом, и подошли к столу. И снова пересчитали пачки с купюрами. Затем Войтирж еще раз пересчитал пачки и деньги в них под внимательными взорами остальных. Шрамек выравнивал каждую пересчитанную пачку, складывал деньги в ящик, тоже под контролем нескольких пар глаз, Все деньги, уложенные в ящик, пересчитали еще раз и наконец ящик закрыли. Оба замка щелкнули одновременно. Ключики поделили между собой Войтирж и Шрамек. Хотя я присутствовал при подобной процедуре впервые, мне казалось, что все делается как положено.

Войтирж и Шрамек хранили неприступное молчание. Казалось, миллионы крон, проходившие в течение многих лет через их руки, приучили их свысока и презрительно смотреть на мир, где по-прежнему царят деньги. Я про себя назвал их ходячей добродетелью».

С Ярославом Ленком я, правда, беседовал уже значительно позже. Прошло немало времени, прежде чем мы допросили его впервые и он смог более четко и подробно рассказать о своих впечатлениях и наблюдениях: некоторые из этих наблюдений впоследствии помогли разобраться в происшедшем, и я сейчас начну прямо с них.

«Ящик с деньгами обвязывается крест-накрест, — показывал Ярослав Ленк. — Веревка специально пломбируется. Сделал это Будинский. Как только он кончил, ящик с деньгами стал уже нашей заботой. Этот ящичек с двадцатью миллионами был на вид совсем невелик.

Банковский служащий нес его с легкостью. Врана и я вышли во двор. Ящик погрузили в большой автомобиль. Мы с Враной сели по обе стороны ящика, лежавшего на сиденье. Подошли Войтирж и Шрамек в сопровождении двух банковских служащих и заняли откидные сиденья перед нами. Служащие простились с нами быстро, но сердечно. Шофер, превосходно знавший свои обязанности, включил мотор. Мы ехали в шестицилиндровом закрытом «мерседесе».

Я и Врана прихватили с собой по две плитки шоколада, несколько бутербродов, колбасу и по термосу с чаем.

Шрамек и Войтирж держали в руках портфели с едой и большие термосы.

Ехать нам предстояло скорым поездом почти без остановок. Мы с Враной должны были не выпускать ящик из своего поля зрения. Войтиржу и Шрамеку разрешалось на остановках выходить. Наконец «мерседес» привез нас на станцию. Шофер, показав пропуск, въехал на перрон, где стоял одинокий почтовый вагон. Из него вышел железнодорожный служащий. Войтирж и Шрамек обменялись с ним какими-то документами, и железнодорожник ушел, предоставив вагон в наше распоряжение.

Ящик внес в вагон Врана. Сам я внимательно осмотрел весь вагон, состоявший из трех отделений. Двери с двух сторон вели в узкое среднее купе. Левое отделение вагона напоминало багажное помещение. Правое выглядело более благоустроенно. Здесь были деревянные скамьи, место для багажа и по два окна справа и слева.

Я выбрал для нас правое купе. Врана положил ящик в угол и сел рядом на откидное сиденье. Потом я пригласил войти Войтиржа и Шрамека. Оба вошли почему-то не слишком охотно. Но вели себя ровно и спокойно и внешне оставались подчеркнуто любезны. Они заняли по собственной инициативе два места, друг против друга. Откидной столик оказался между ними, и они сразу разложили на нем все свои припасы, вытащив из портфеля бутерброды, колбасу и две бутылки минеральной воды. Мы с Враной для них словно и не существовали.

Правда, мы им не навязывались. Врана спокойно сидел, а я закрывал двери с левой стороны вагона и вход посредине. Раздвижная перегородка вагона была снабжена крепкими запорами и замками. Все окна забраны железными решетками. Вагон был устаревшего типа.

Я утверждаю, что наше размещение полностью зависело от меня и на мой выбор ничто не влияло.

Шрамек насмешливо спросил меня, нельзя ли опустить окно. Я не возражал: в вагоне было душно, хотя он и стоял в тени складского помещения. Оба банковских служащих были в пиджаках и жилетах, но они так и не сняли их.

Выбрав место, я спокойно слушал, как беседуют друг с другом Войтирж и Шрамек. Они в один голос ругали этот древний способ транспортировки. Подобный разговор они заводили уже не впервые, оживленно обсуждая более современные способы, скажем, самолет.

Курить в вагоне не разрешалось. Шрамек хотел было нарушить этот запрет, но я напомнил ему, что он может курить на платформе. Вместе с ним вышел и Войтирж.

Вернувшись в вагон, они были более молчаливы. И сидели с высокомерным видом. Минут через десять наш вагон прицепили к локомотиву, и тот подвез его к составу из двадцати пассажирских вагонов, стоявшему на станции. Наш вагон шел первым за локомотивом.

Я открыл дверь. Из вагона, следовавшего за нами, вышли два работника службы безопасности, которых я знал. Они представились мне как сопровождающая нас охрана. Потом они вернулись обратно в пассажирский вагон».

Примечание: На подробном плане почтового вагона Ярослав Ленк нарисовал размещение всех людей, сопровождавших деньги, и положение ящика в критический момент. Давать этот план здесь считаю излишним.

«Я повторяю вновь, — продолжает Ярослав Ленк свой рассказ, — что никаких нарушений не заметил. Мы стояли еще примерно четверть часа.

Наконец поезд тронулся. Я взглянул на часы. Было четырнадцать часов двадцать семь минут.

Мне пришлось включить в вагоне свет, впереди нас ожидало несколько небольших тоннелей. При этом я заметил, что принятые мною меры вызвали на строгих лицах банковских служащих усмешку. Они были уверены, что вдвоем, без нас, спокойно, как обычные пассажиры, перевезли бы деньги в обычном чемодане».

Пожалуй, сейчас поверишь, что такая не бросающаяся в глаза перевозка может оказаться безопаснее.

Ярослав Ленк продолжал дальше:

«На остановке поезд стоял почти час. Шрамек и Войтирж снова вышли покурить. Эти двое, такие пунктуальные и аккуратные, когда касалось денег, оставили в полном беспорядке обертки от копченостей, пакетики с сахаром и свои портфели. Вернувшись в вагон, они выложили из портфелей все, включая большие термосы, что-то усиленно разыскивая. При этом раздраженно упрекали друг друга в забывчивости. Наконец они нашли то, что искали, — колоду карт. И начали играть. С мещанской алчностью они выигрывали друг у друга мелочь, что казалось ужасно смешным — ведь эти люди имели дело с миллионами — и с прежним высокомерием поглядывали на нас.

На следующей станции они не вышли, но вскоре заспорили из-за какого-то пустяка. Увидев мою улыбку, они тоже улыбнулись, впервые с тех пор, как я их увидел. Смешной, мелочный спор из-за кроны или двух сорвал с них маску хранителей миллионов, и вся напыщенность профессиональной добродетели слетела с них в один миг.

Войтирж дружески предложил мне стаканчик черного кофе из своего большого термоса. Но я только что выпил чаю и поэтому вежливо отказался. Зато Врана принял кофе с благодарностью, так и не поняв, почему я отказался. Они завели с ним долгий разговор о способах варки кофе. Я же подошел к окну с левой стороны вагона и стал смотреть на проносившийся пейзаж. Врана продолжал слушать, как Войтирж рассказывал какую-то довольно скучную, но, по его мнению, забавную историю, героями которой были заядлые любители кофе. Мне эта история казалась надуманной. Я старался не прислушиваться к его болтовне.

Войтирж все еще рассказывал свою историю, когда я решил отойти от окна и сесть на свое место.

Но сделать этого я уже не успел, потому что в тот самый миг…»

Да, не успел. На 297-м километре почтовый вагон взлетел на воздух. Страшной силы взрыв разметал его в щепы. Ярослав Ленк рассказывает об этом так:

«В ту минуту, когда я поворачивался от окна, сверкнул ослепительно-белый свет и одновременно что-то оглушительно рвануло, загудело, удар сопровождался странным звоном, и свет превратился в огненные круги. Что было со мной потом, не знаю. Очнулся я уже в больнице, но ненадолго. Потом снова впал в беспамятство, еще более глубокое и длительное. Как я узнал впоследствии, лечащие врачи считали это временное возвращение сознания и прояснение в мыслях зловещим признаком скорой смерти. Частично это временное возвращение сознания приписывали действию инъекций. Боли я не чувствовал, только онемели конечности и странно жгло в мозгу. Я понимал, что меня старательно оберегают от всяких волнений, но меня выводил из себя какой-то провал в памяти, который мне хотелось во что бы то ни стало восстановить. Наконец это поняли и сказали, что я выкарабкался чудом, что в почтовом вагоне произошел таинственный взрыв, жертвой которого стали все три моих спутника.

О причинах происхождения и цели взрыва ничего сказать не могу. Мне кажется, что источник взрыва находился внутри вагона.

Ярослав Ленк

С подлинным верно»

6.ХI.1951 г.

2

Путник, который не пожалел бы времени и отправился на 297-й километр, или, говоря более прозаично, любопытный, явившийся на место катастрофы, очутился бы на равнинной, хорошо просматриваемой местности, прорезанной двухколейной железной дорогой. При ее строительстве не потребовалось ни возводить насыпи, ни рыть котлованы. Поворот, который тут делает железнодорожное полотно, почти неприметен из-за большой протяженности. А идущий поезд хорошо виден на большом расстоянии и издали похож на детскую заводную игрушку.

Слева и справа от железнодорожного полотна поблескивают пруды, вырытые для осушения местности, и простираются болотистые луга, которые перемежаются с участками золотистой пшеницы, а в низинах — с зелеными коврами свеклы и с более темными, словно чем-то обрызганными, посевами клевера. На уходящем вдаль горизонте виднеются утонувшие в тумане белесые рощицы. А белые кубики деревенских домишек и разбросанные хутора словно скрылись подальше от проходящих поездов, оставив у полотна лишь деревья и кустарники.

Метрах в ста от участка 297,3 км, приблизительно у 297,4 км, железная дорога пересекает неширокое, малооживленное шоссе. Ярослав Ленк смотрел в левое окно по ходу движения поезда № 2316. Наискосок от Войтиржа благодушествовал, вытянув ноги, сержант Врана. Сам Войтирж, предлагавший ему кофе, стоял. Ящик с двадцатью миллионами лежал в углу напротив Враны, находясь все время у него на глазах.

Это несколько запоздалое описание всех обстоятельств и фактов, сделанное Ярославом Ленком, кроме него, не может подтвердить никто на свете.

Было у нас, правда, и несколько свидетелей, видевших все со стороны.

297-й километр расположен между двумя будками стрелочников, № 59 и № 60. Стрелочник поста № 59 проводил, как и полагается, поезд и вернулся в будку. Потом ему показалось, что где-то вдали загремело. Это его удивило, ведь стояло безветрие и тишь, и белые перистые облака не предвещали грозы. Стрелочник снова вышел из будки и оглядел небосвод и железнодорожное полотно. «Мне почудилось, что выстрелили из нескольких орудий, — сказал он в своих показаниях. — И я увидел, как на горизонте поднимается коричневый дым. Тогда я послал телеграфный запрос, но мне ничего не ответили».

Стрелочник поста № 60 поезда не дождался. Вместо этого в результате благоприятных акустических условий до него докатился грохот взрывной волны. Он ясно увидел столб дыма. Естественно, стрелочник решил, что что-то произошло, и тоже послал телеграфный запрос. А первый стрелочник в это время звонил уже по телефону. Таким образом, они установили, что поезд № 2316 остановился в пути, и очень скоро железнодорожное начальство узнало причину этого.

Не прошло и двух часов, как мне уже было поручено вести расследование. Вместе со своими сотрудниками я немедля отправился на место происшествия, которое, очевидно, нельзя было считать просто несчастным случаем. Наша машина неслась с бешеной скоростью. Путь был неблизкий, и мы добрались туда только ночью.

Местные органы безопасности, железнодорожная охрана, пожарники, врачи и санитары уже трудились с большой самоотверженностью, когда я прибыл на место.

Сразу же после взрыва они допросили свидетелей, работавших неподалеку в поле. И запоздалое свидетельство Ярослава Ленка лишь логически дополнило их достоверный и довольно согласованный рассказ. Но как раз в свидетельстве Ленка и таилось это дьявольское противоречие, то подлинное «детективное зерно», которое вводило нас в заблуждение.

Люди в поле смотрели вслед поезду. Обычное психологическое переключение, своего рода отвлечение среди монотонной работы, короткая передышка. Было там и двое ребятишек. Оставив игры, они махали и кричали пассажирам.

Вот что рассказывают свидетели:

«Поезд шел на полной скорости, когда из вагона, идущего сразу за паровозом, неожиданно вырвалось высокое желтое пламя, ослепительно-белое в центре. Потом образовалась воронка и раздался оглушительный грохот. Взметнулся столб коричневого дыма высотой метров тринадцать, а за ним взвихрились частички сажи, искры, полетели щепки».

Потом испуганных и онемевших свидетелей потряс страшный лязг и скрежет металла, треск рушившегося дерева — словно яростная буря крушила лес.

Люди в поле видели эту картину в подробностях, каждый из них что-то заметил и запомнил. Так, совсем рядом с ребятишками упал кусок искореженного железа. Залетели в поле и обломки горящего дерева.

Все в один голос утверждают, что хорошо видели, как паровоз с прикрепленным к нему тендером накренился и сошел с рельсов. Оторвавшись от поезда, он оглушительно загрохотал по шпалам и щебенке полотна. Казалось, он вот-вот свалится с низкой насыпи и перевернется. Но в этот миг паровоз, повисший на краю насыпи, остановился, задержанный упавшим тендером. Оттуда потоком лилась вода, сыпался уголь. Из паровоза с пронзительным свистом вырывались большие клубы пара.

От почтового вагона уцелела только платформа, словно вбитая в колею чудовищным молотом. Пол вагона и стены были охвачены пламенем. Два следующих вагона накренились в разные стороны под углом в тридцать градусов, у первого взрывом оторвало переднюю стенку и часть крыши. Вагон загорелся. Второй вагон словно разрезали пополам. Остальные вагоны не сошли с рельсов, но второй вагон ударил в третий, а тот в четвертый. Все прочие вагоны повреждений не имели.

Взрыв произошел, вероятно, внутри почтового вагона. Об этом говорили не только показания свидетелей, но и следы на месте происшествия. Специальная комиссия, вскоре сюда прибывшая, составила следующий протокол:

«Центр взрыва находился внутри вагона, в его передней части. Мина на рельсах или какой-либо иной способ взрыва извне исключается.

После внимательного изучения обломков вагона почти наверняка установлено, что была применена смесь сильных взрывчатых веществ — тротила и гексогена, — называемая тротилгексогеном. Взрывчатое вещество гексоген в смеси с тротилом во время войны довольно часто применяли немцы в минах или других зарядах из-за его огромной взрывчатой силы.

Каким способом была взорвана эта смесь, точно не выяснено. Обычно прибегают к взрывателю или капсюлю или запаливается шнур и пламя приводит к взрыву, но для этого нужны особые условия, которых, очевидно, здесь не было. Если судить по установленным фактам, запал был поставлен на определенное время. Вряд ли кто из пассажиров почтового вагона мог подорвать мину. Сделано это неизвестной личностью.

Взрыв в точно определенное время был обусловлен следующим: серная кислота, приток которой регулируется, разъедает перегородку и проникает внутрь, соприкасаясь с хлорэтаном, смешанным с сахаром. Хлорэтан загорается и воздействует на взрыватель, который и подрывает мину. Не исключено, что был использован и другой способ взрыва, скажем, с помощью часового механизма. Мина, правда, могла быть подорвана и иначе.

Количество взрывчатки колебалось примерно от 1 до 2 килограммов. Взрыв произошел в относительно замкнутом пространстве, на площади 30 — 35 кубических метров. Пространство это можно считать замкнутым, хотя, согласно свидетельству проводника вагона, с одной стороны окна были открыты. В эпицентре взрыва давление исчислялось в 2000 атмосфер. На расстоянии 8 — 10 сантиметров оно уже падало до 1000 атмосфер. Для расчета давления на стенки вагона можно использовать таблицу, составленную профессором Покровским. Если исходить из нее, то взрывная волна на расстоянии 2 метров от места взрыва уже имеет давление в 7 атмосфер. Правда, можно предположить, что при взрыве такого сильного вещества, как тротилгексоген, давление в вагоне было порядка 10 — 20 атмосфер.

Подобное давление обладает огромной разрушительной силой. Доцент Демидов считает, что взрывная волна оказывает на человека смертельное действие уже при давлении в 3 атмосферы. Человек без опасности для здоровья может вынести давление взрывной волны только до 0,2 атмосферы.

Нельзя исключить, что мина могла быть введена извне. Скажем, мог быть использован противотанковый снаряд, каким был в прошлой войне немецкий фаустпатрон, американская базука или английский PIAT. Эти снаряды имеют направленное действие. Например, головка фаустпатрона легко пробивала броню толщиной свыше 20 сантиметров, в то время как мина без направленного действия не пробивает и более тонкую броню.

В данном случае мина могла, не пробив стену вагона, влететь между решеток через открытое окно и взорваться внутри».

Все это так, но взрыв извне, пожалуй, исключается, ведь никакой подозрительной личности на 297,3 километре в то время замечено не было.

Вряд ли можно подозревать людей, работавших в поле.

В показаниях машиниста приводится скорость, с которой шел поезд в момент взрыва. Позже выяснилось, что именно это обстоятельство исключительно важно для нашего следствия.

Машинист рассказывает следующее:

«К тому времени я уже минут десять шел со скоростью 70 км в час, отвечающей данному участку пути. К счастью, это была средняя скорость, которую я не имел права превышать. В тот момент…»

И так далее.

Машинист отделался сильными ушибами и переломом левой руки. Кочегара ранило серьезнее: у него было сломано три ребра, на плече рваная рана и ожоги второй степени.

Пассажирские вагоны были заполнены на две трети. К счастью, среди пассажиров не было ни одного смертного случая. Пострадавшим оказали быструю и своевременную помощь.

Всех пассажиров переписали, согласно их документам, не только в интересах железнодорожного начальства, но и для наших нужд. В результате среди пассажиров было обнаружено два спекулянта, одному из которых перебило носовую кость, так что он пропутешествовал под следствие прямо в бинтах. Но это был наш единственный улов.

Начавшаяся паника была остановлена с помощью двух железнодорожных охранников из первого вагона У одного из них все лицо было залито кровью, другой получил несколько ранений, форма висела на нем клочьями. Но оба сохраняли спокойствие и выдержку. Они энергично организовали первую помощь, создав из непострадавших пассажиров санитарные группы. Они-то с самого начала поняли, что случившееся не является простым железнодорожным происшествием, и приказали всем пассажирам не покидать поезда.

Им помогали проводники, которым было известно лишь то, что в почтовом вагоне переправляется какой-то груз государственной важности. Начальник поезда в момент взрыва отдыхал в небольшом купе предпоследнего вагона. Он сидел на скамье, упираясь ногами в противоположное сиденье. Именно такое положение и спасло начальника поезда во время взрыва. Он не получил никакого ранения.

Но одному проводнику пришлось худо. Он стоял в дверях купе и беседовал с пассажирами, когда вагон внезапно остановился и двери с огромной силой захлопнулись, ударив проводника в бок. Вылетевшее оконное стекло поранило его, но он участвовал во всех спасательных работах до тех пор, пока не потерял сознания.

Когда я прибыл к месту происшествия, там уже царило относительное спокойствие. Всех пассажиров, чьи документы были проверены, увезли к вечеру на поезде, шедшем вне расписания, или на санитарных и прочих машинах. Вскоре пришел аварийный техпоезд с лебедкой. Сейчас он стоял, освещая пути. Движение поездов было остановлено на неопределенное время. Пока шел подробный осмотр места происшествия, а это могло продолжаться долго, нельзя было начинать расчистку путей. На лицах представителей железнодорожной администрации отражалась тревога. Они хорошо представляли, чем может грозить дальнейшая задержка движения. Прибыв на место, я приступил к расследованию.

С обеих сторон железнодорожное полотно охраняли вызванные сюда работники органов безопасности. За ними теснились многочисленные любопытные. Пришлось отдать приказ посторонним разойтись.

Кроме наших машин остались только белая санитарная машина и фургон для перевозки мертвых, стоявшие у низкой насыпи.

В санитарной машине сидел врач, уже немолодой, очень усталый человек. Он присоединился к моей довольно многочисленной группе, состоявшей теперь, кроме сотрудников органов безопасности, из представителей железнодорожной администрации, начальника охраны, двух железнодорожных охранников, сопровождавших поезд, начальника поезда, различных специалистов, прибывших к месту происшествия, и двух железнодорожных стрелков.

Недалеко от пересечения железной дороги и шоссе прыгала по рытвинам, раскачиваясь на ходу, еще одна машина, которая бросала впереди себя дрожащие конусы света. Оттуда вышла группа из четырех сотрудников министерства внутренних дел.

Местность вокруг погрузилась во тьму, казавшуюся еще плотнее оттого, что место происшествия освещали перекрестные лучи прожекторов. Страшная груда, прикрытая одеялами и вагонными занавесками, всем тем, что оказалось под рукой, находилась в таинственной полутьме. По моей просьбе один из прожекторов повернули и осветили эту груду, сняв одеяла.

Последствия взрыва в почтовом вагоне были ужасны.

Сержанту Вране оторвало голову. Туловище в сгоревшем дотла мундире было отброшено на сорванную переднюю стенку вагона, лежащую между рельсов. Шрамека взрывом разнесло на куски, выбросив из вагона. Огонь его почти не коснулся. Войтиржа погребли обломки в углу вагона, как раз против того места, где, согласно позднейшему рассказу Ярослава Ленка и малоприметным следам, которые мы с трудом обнаружили, стоял ящик с двадцатью миллионами. Два охранника с нечеловеческими усилиями вытащили Войтиржа из-под рухнувшего перекрытия, где его, как в печи, поджаривал огонь. У него была перебита грудная клетка и переломаны конечности. Спасти его не удалось.

Старшего лейтенанта Ленка нашли метрах в шести от вагона. Он лежал на обломке боковой стенки вагона с пробитым черепом. Железный прут оконной решетки вонзился ему в спину и повредил позвоночник.

«Два смертельных ранения, — сказал усталый доктор, мужественно остававшийся на месте происшествия. — Когда я явился сюда, он уже не подавал никаких признаков жизни. Мы отправили его первым. Я бы не удивился, если б он умер в дороге».

Как сообщили мне по рации, пока что Ярослав Ленк был жив. В больнице, куда его поместили, было установлено, что у него задеты головной и спинной мозг и имеется внутреннее кровоизлияние. В этой больнице не могли сделать ему срочную операцию, крайне рискованную и сложную. Операционный стол с необходимым рентгеновским оборудованием и хирург, который мог бы отважиться на подобную операцию, были только в Праге. И Ярослава Ленка переправили туда самолетом. Никто, правда, не верил, что он попадет на операционный стол живым.

Для дальнейшего подробного осмотра усеянной обломками местности нам не хватало дневного света. И я приказал заняться только такими работами, которые не были связаны с риском и огромным физическим напряжением.

В первую очередь я поручил разыскать оружие людей, сопровождавших почтовый вагон. У меня имелись все номера. Оружие собрали довольно быстро. Автомат Враны, весь искореженный, лежал рядом с ним. Кобура с пистолетом еще висела на окровавленном ремне, который в некоторых местах приварился прямо к телу и при первом же прикосновении рассыпался. И пистолет и автомат были с полными обоймами.

Пистолет Войтиржа отыскали в углу вагона, он расплавился от высокой температуры взрыва. Следы этого мы обнаружили на теле Войтиржа; из пистолета тоже не стреляли.

Пистолет Шрамека, с полной обоймой, лежал на железнодорожном полотне у третьего вагона. Его нашли как раз перед моим приходом. Он каким-то образом попал на крышу вагона вместе с клочьями окровавленной одежды, которые так и остались там, а пистолет соскользнул вниз.

Полуобгоревший автомат Ленка застрял среди обломков почтового вагона, на него вылилась жидкость из небольшого огнетушителя, это-то и спасло часть автомата от огня, иначе его тоже разорвало бы на куски; и в этом случае твердо можно было сказать, что из автомата не стреляли и что во время взрыва он находился у Ярослава Ленка, так как за ремень зацепился кусок погона. Пистолет Ленка не пострадал, только порвалась кобура.

Все эти факты свидетельствовали о том, что в почтовом вагоне в момент взрыва царило спокойствие и у его пассажиров не было причин для тревоги.

Из двух ключей от ящика с деньгами мы нашли лишь один, у Войтиржа. Второго не было и в помине. Нашлось и кое-какое личное имущество четырех пострадавших. В портфеле, обнаруженном в нескольких десятках метров от железной дороги, оказались три сопроводительных письма. Остальные документы, судя по всему, были уничтожены огнем.

И только одна находка не принадлежала ко всем этим, я бы сказал, естественным последствиям таинственного взрыва. Так называемый французский разводной ключ среднего размера и современной конструкции, слегка закопченный, но на вид совершенно новый. Он застрял в трещине вагонного пола и подходил для гайки или болта размером примерно в три четверти пальца. Во взорвавшемся вагоне еще и теперь оставалось немало подобных болтов.

В резком свете прожекторов мы рассмотрели на резьбе ключа мелкие царапины. Значит, ключом уже пользовались при какой-нибудь монтажной операции в почтовом вагоне.

Мы попытались насадить ключ на гайку, крепящую оконную решетку, один из прутьев которой повредил позвоночник Ленка. Ключ подошел.

Но сама мысль, что кто-то из четырех пассажиров почтового вагона имел этот ключ при себе и пользовался им в дороге, казалась нам нелепой. Скорее всего, его забыли в вагоне железнодорожники. Правда, это еще надо было установить. В обязанности Ленка и Враны входил внутренний осмотр вагона. И пожалуй, они должны были заметить этот ключ. И все же подозрение, что именно этим ключом тайно вмонтировали мину, напрашивалось само собой.

При первом допросе Ленка не спросили о французском ключе. Прошло еще некоторое время, прежде чем я рискнул задать ему этот вопрос. Он ответил, что ни о каком французском ключе ничего не знает.

Вскоре после тою, как начальник поисковой группы принес в вагон, превращенный в наш временный штаб, полуобгоревшую пачку банкнот, случайно найденную в траве, один из моих сотрудников, Трепинский, доложил о прибытии дрезины с заместителем министра финансов и директором Национального банка Будинским.

И тут нам пришлось приостановить всю работу по классификации предметов, протоколам, передаче сообщений и тому подобное — но совсем не для торжественной встречи прибывших. Между 286,0 и 286,1 километрами, то есть на расстоянии одиннадцати километров от места взрыва, водитель дрезины увидел в кустарнике, растущем вдоль железнодорожного полотна, пестрый лоскут. Увидел он его потому, что один из прожекторов дрезины случайно пришел в движение, слегка повернулся и бросил сноп света влево от полотна.

Остановив дрезину, водитель повернул назад, к тому месту, где луч света упал на подозрительный предмет. Так случайное движение прожектора привело к важному открытию.

В кустарнике была найдена девушка лет шестнадцати. Ей выстрелили в голову, в упор. Неизвестный преступник убил ее и, судя по отчетливым следам, оттащил в ближайшие кусты.

Пассажиров дрезины сопровождал охранник. Он направился к кустам и остался там стоять на карауле.

На место происшествия сразу прибыл наш врач, установивший, что девушку убили около восемнадцати часов, то есть как раз в тот момент, когда взлетел в воздух почтовый вагон поезда № 2316.

— Еще не известно, — сказал я, становясь в отличие от взволнованных представителей министерства на более реалистическую точку зрения, — связано ли это преступление со взрывом поезда. На первый взгляд одно с другим не связано. Преступление совершено на расстоянии одиннадцати километров от взрыва, вне радиуса наших интересов. Это — дело уголовного розыска, а не наше. Их компетенция. Правда, довольно подозрительно совпадение места и времени обоих происшествий. Если местные органы не возражают, мы позвоним в Прагу.

Возражений не последовало. Все понимали, что в интересах расследования происшествия на километре 297,3 важно как можно быстрее и тщательнее расследовать преступление на 286-м километре. Или оно станет для нас одним из составных моментов взрыва, или мы оставим его в стороне. В результате угрозыск выслал к нам группу из пяти человек; они прибыли скорым поездом через четверть часа после нашего вызова по рации.

А тем временем мы вели расследование на 297-м километре, не принимая во внимание происшествие на 286-м. Двадцать тысяч пачек банкнот, переправляемых в почтовом вагоне, составляли в комплекте так называемую серию «C-L».

К утру мы уже не сомневались, что она полностью уничтожена.

— Серию можно легко заменить, — заявил представитель министерства финансов, собираясь вместе с Будинским в обратный путь, чтобы лично сделать отчет обо всем происшедшем, — но только после письменной гарантии, что она уничтожена до последней купюры.

— До двадцати четырех часов вы получите рапорт, составленный со всей ответственностью, — ответил я ему.

Путь на дрезине от неблизкой железнодорожной станции до 297-го километра был гораздо удобнее, чем тряска на машине по ухабистой полевой дороге. Представитель министерства, тронутый судьбой неизвестной молодой девушки, занимался обстоятельствами этого преступления гораздо больше, чем происшествием с двадцатью миллионами.

Среди пяти сотрудников пражской группы угрозыска выделялся молодой худощавый паренек в очках с толстыми стеклами. Довольно симпатичный на вид. Все звали его между собой Карличек. Но полное его имя было Карел. Кто знает, почему его так называли. Вероятно, он всем пришелся по душе, этот ловкий, быстрый паренек, который оказывался всегда под рукой и в то же время был скромен, не назойлив, ему не приходилось долго и нудно все растолковывать. Руководитель группы старший лейтенант Скала прислал Карличека ко мне. Поморгав, видно, по привычке, Карличек сказал:

— Никто над этой бедняжкой не надругался. Ее просто застрелили. Она, видимо, из деревушки поблизости, никаких вещей при ней не было, только летнее платье, что на ней. А может, убийца все прихватил с собой вместе с велосипедом.

— С каким велосипедом? — спросил я.

— Да у нее был велосипед, довольно старый. На подошвах туфель мы нашли свежие царапины от педалей с зубчатыми краями, без резиновых шин. Об убийце тоже кое-что известно. Справа, по ту сторону полотна, если смотреть по движению поезда, пшеница примята, видно, кто-то лежал в ней. И на меже следы от покрышек.

Да, угрозыск действовал быстро. К концу нашей работы Карличек уже подкинул мне новые факты. Вскрытие установило, что выстрел был сделан из автоматического пистолета калибра 7,65 в голову, почти в упор. Пуля застряла в черепе, ее уже достали и отправили на микроскопическое исследование.

Никаких следов борьбы или насилия не обнаружено. Однако врач, производивший вскрытие, установил у девушки почти трехмесячную беременность.

— Наверное, уже разыскивают какого-нибудь женатого лесника.

— Значит, — сказал я, — это самостоятельное преступление и с нашим происшествием не связано.

— Возможно, — ответил Карличек, слегка пожав плечами. — Только мне кажется, что девушку тащили в кусты двое.

— Двое?

— Да, похоже, что двое, — заморгал, словно оправдываясь, Карличек. — Хотя такое дельце этот женатый кавалер мог бы провернуть в одиночку.

— А почему вы так думаете?

— У девушки были раскинуты руки. Если бы ее тащил за обе руки один, они были бы вытянуты вдоль тела.

Что ж, либо это ценное наблюдение, либо какая-то литературно-детективная фантазия. Я глянул на Карличека внимательнее.

— Возможно, это и будет вторым ключом к тайне, — добавил он, словно его выводило из себя мое молчание. — Ведь один у вас уже есть. Французский.

— Я с удовольствием ознакомлюсь с результатами вашего расследования, — сказал я ему на прощание, — мы скоро отбываем. Зайдите ко мне в Праге.

Он пообещал мне почти с воодушевлением.

— Знаете, товарищ капитан, — добавил он, — если мотивом убийства окажется несчастная любовь, это будет отвратительно. В основе любви должно лежать нечто более высокое, чем чувственная страсть, только это ее освящает и делает прочной. Иначе любовь примитивна, чистая физиология, голос природы.

Но ему не удалось продолжить свои рассуждения: отечески похлопав паренька по тонкой спине, я отослал его. В вагоне, служившем нам пристанищем, меня с нетерпением ожидал наш штаб. Мы должны были закончить рапорт министерству, редактирование которого прервал приход Карличека. Суть сообщения сводилась к следующему:

«В результате проведенного расследования можно предположить, что серия «C-L», кроме незначительного количества, полностью уничтожена. Свое заключение мы основываем на мнении специалистов».

Наши трофеи были весьма убедительны. От ящика с деньгами во взорванном почтовом вагоне остались лишь щепки, а на уцелевшей части крыши вагона — обрывок бумажной ленты. Из-под обгоревших обломков мы вытащили несколько обугленных грязных купюр и старательно собрали каждую кучку пепла. Вскоре установили, что тончайшим слоем пепла покрыто почти все вокруг.

Погода была отличная, что и дало прекрасные результаты при осмотре более отдаленной от полотна местности. Мы подвели итог своим находкам. Две целые купюры лежали между рельсов шагах в пятидесяти от поезда. Там же нашли и клочки других купюр. Еще одну купюру с малозаметными следами крови разыскали далеко от поезда, шагах в сорока от железнодорожного полотна. Пачку с обожженным углом, но целую, частично обгоревшие купюры, пепел, клочки, смешанные с травой и землей, куски жести, стекло… все это мы тщательно собирали, исследовали, разбирали, раскладывали. Собственно говоря, вся земля вокруг была вскопана и перекопана сантиметр за сантиметром. Таким образом мы установили, что радиус действия взрыва распространяется шагов на триста вокруг. За этой чертой уже не было найдено никаких признаков пепла или сажи.

Значит, мина была установлена прямо в ящике, ведь его разнесло, можно сказать, на атомы. Казалось, целью взрыва была ликвидация двадцати миллионов, и четверо бедняг погибли только потому, что оказались там волею случая.

Для наших финансовых органов было важно как можно скорее пустить в оборот новую денежную серию, и поэтому требовалось установить, действительно ли серию «C-L» можно считать полностью уничтоженной.

— Да, она наверняка уничтожена, — прозвучал ответ специалистов. — Согласно нашим данным, большая часть денег сгорела в первый же момент от чудовищной температуры, которая образовалась при взрыве. Попробуйте бросить бумагу в горящую печь, где температура несколько сот градусов! От нее и следа не останется. В нашем же случае бумага в момент взрыва превращается в микроскопический пепел. Он еще и до сих пор летает в воздухе. Рекомендуем исследовать образцы растений и почвы на расстоянии, большем, чем радиус взрыва.

Да, работа специалистов была тщательной и кропотливой. Так, например, в разных местах воздух набирали в резиновые баллончики, а пепел и пыль сметали тонкими щеточками и всасывали специальным пылесосом с вагонных крыш.

И, только убедившись, что сделано все возможное, мы освободили этот участок пути для работы железнодорожников.

3

— Ну все, закрываем, — вежливо говорит архивариус. — Рабочий день кончился. Бумаги вы можете оставить прямо на столе. Никто в них рыться не будет. Завтра утром в семь, если желаете.

— Нет, не желаю, — отвечаю я. — Больше мне здесь делать нечего.

— У нас ничего не теряется. Вы, видно, плохо искали.

— Разве можно найти то, чего здесь никогда не было? — говорю я таинственно и отправляюсь домой.

И вот опять я вижу себя в вагоне. Сижу у треснувшего окна и перечитываю черновик нашего заключения: он должен быть основанием для приказа печатать новую денежную серию.

Затем мне живо вспоминается совещание с представителями министерства финансов, внутренних дел и транспорта, где мне совали в нос копию заключения, продиктованного и подписанного мной самим и сопровождаемого большим приложением. Вот это я представляю себе весьма живо. Еще и сегодня я слышу, что говорил тогда.

«Новая серия не должна обозначаться шифром «C-L», а каким-нибудь другим. Следует считаться с тем, что некоторые купюры, развеянные взрывом по воздуху, могли не попасть в поле нашего зрения или в первые минуты взрыва их могли собрать посторонние лица».

Вслед за мной высказался один из представителей министерства финансов:

«В сущности, для нас не столь уж важно, если некоторое количество этих денег попадет в оборот. Какие-то сто-двести купюр или даже целая пачка на сумму сто тысяч не могут стать причиной инфляции в общегосударственном масштабе. Правда, каждая нелегальная купюра «C-L» станет фальшивой, в случае, если будет отпечатана эта же серия».

На это я ответил, что вряд ли кто-нибудь мог собрать большое количество не пострадавших от взрыва купюр.

Тогда-то и была принята инструкция о том, что появившиеся случайно в обороте купюры серии «C-L» должны изыматься соответствующими государственными органами на почтах, в разменных пунктах и т. д. Ущерб, нанесенный в этом случае государству, возместит владелец этих купюр. Таких людей по возможности надо взять на заметку, и они должны понести соответствующее наказание. Пожалуй, это было самое разумное, что мы предприняли. Через какое-то время почти каждая купюра наверняка должна была попасть в руки государственных органов.

В остальном мне предоставили свободу действий. Выражаясь иными словами, от меня потребовали полного расследования этого случая. И я начал ломать голову, почему все-таки была уничтожена эта серия? Может, это попахивало диверсией?

Подробные и длительные допросы всех так или иначе причастных к данному происшествию еще раз доказали мне, что о диверсии не могло быть и речи. Правда, один ответ был весьма любопытным и мог стать отправной точкой. Когда я показал железнодорожнику, осматривающему колеса почтового вагона перед отходом поезда, французский ключ, он пренебрежительно усмехнулся: «Таких вещей не держим».

Короче говоря, никто из железнодорожников не мог забыть этот ключ в вагоне. Значит, французский ключ был занесен в вагон кем-то из четырех его пассажиров. Ведь не забросили же его снаружи!

Ключ был совершенно новый, и поэтому мы начали расспрашивать о возможности покупки его в магазинах и в мастерских. Но все эти расспросы ни к чему не привели. Так нам и не удалось установить, кто приобрел ключ.

Что касается Ярослава Ленка, то врачи чуть не каждый день предпринимали самые смелые шаги по его спасению, удивляясь, что он все еще живет. А я при очередном телефонном звонке из больницы каждый раз боялся, что услышу о его смерти.

Рапорты — телефонные и прочие — поступали почти непрерывно. Но все это было сплошным лабиринтом из разных фактов, в котором я тщетно искал ходы.

И тут передо мной вновь появился этот паренек в очках — Карличек. Его послали с очередным донесением, и он охотно явился ко мне.

Его гипотеза, что убитую девушку волокли в кусты двое, становилась все убедительнее. Тем более, что, как установили, подозреваемый любовник имел надежное алиби.

— Опознать девушку было совсем нетрудно, — рассказывал Карличек, — она местная.

И он показал мне на карте местечко, расположенное километрах в восьми к северу от железной дороги.

— Родители разыскивали ее с самого утра. С этим женатым кавалером они строго-настрого запретили ей встречаться, но попробуйте уговорить такую девицу! Он живет по другую сторону железнодорожного полотна, и виделись они с ним постоянно. Только в последнее время их встречи стали реже, причем по его инициативе. А в их местечке за ней бегал какой-то наивный паренек. Этот женатый тип все твердил нам о том пареньке, будто он-то и есть отец ребенка, а ему, женатому человеку, просто хотят это приписать. — Поморгав своими голубыми глазами, Карличек продолжал: — Прямо как в романе. Девушка под каким-то предлогом ушла из дому, одолжила у своего наивного ухажера велосипед, да еще взяла с него клятву, что он ее не выдаст. Он и в самом деле сдержал слово, и мы узнали о велосипеде лишь косвенным путем, из-за царапин на ее туфлях.

Карличек, видимо, решил обстоятельно изложить мне свой метод расследования.

— Вот как все это было, — рассказывал он мне уже более торопливо. — В деревушке, где живет этот женатый тип, все его осуждали. Девушку там встречали несколько раз, она расспрашивала о нем. И вовсе он не лесник, а художник-иллюстратор. Просто он носит зеленую куртку и шляпу с кисточкой. Есть у него ружье и разрешение на него. Он ходит с ним на зайцев и на свидания. А жена — дамская портниха.

— Не слишком ли много подробностей? -попытался я его остановить.

— Нет, здесь мелочи важны. Ведь не будь этой любовной истории, не произошло бы и убийства.

И он заморгал еще выразительнее.

— Можно предположить, — продолжал Карличек, — что девушка сократила путь к возлюбленному, избрав дорогу через поле. Она хотела переехать через железнодорожное полотно, но не смогла, что-то ей помешало, Велосипед через пути перебрался, а она нет.

— Велосипед нашли?

— Нашли. В той самой деревне, где проживает этот женатый тип. Велосипед стоял, прислоненный к забору. Метрах в двадцати от автобусной станции. И тут нам пришла в голову мысль, что преступник мог бросить велосипед и вскочить в автобус, подошедший к остановке. По времени все точно совпадает. Расписание автобуса. Момент, когда совершено убийство. Время, необходимое, чтобы проехать на велосипеде от железной дороги к этому забору в деревне. Велосипед тот самый, нет сомнений. Этот наивный ухажер его признал. А к багажнику прикреплена сумочка, завернутая в свитер. В сумочке обычная женская дребедень и отчаянное письмо возлюбленному. Будь я на месте этого женатого, я бы убийству только порадовался…

— А ему, наверное, не до смеха.

Карличек глянул на меня подозрительно.

— Разумеется. Во-первых, он понимает, что смеяться неприлично, во-вторых, его жена отнюдь не разделяет взгляда, что художник должен увлекаться женщинами для поддержания творческого тонуса. По ее мнению, достаточно не мешать его творчеству пылесосом и чистить ему ботинки. Но дело не в том. Дело в автобусе.

Может, наконец теперь я что-нибудь узнаю.

— Местный автобус, — начал Карличек, — пора уже отправить на свалку, но пока еще он кое-как доползает до районного центра и обратно. И на этом пути в тридцать километров у него рекордное количество остановок. Кондуктором автобуса работает бывший лавочник, у которого отобрали его лавчонку. Предлагали ему, правда, место заведующего, но он отказался — дескать, на автобусе он лучше узнает мир. И вот он болтается на этих тридцати километрах, ездит туда и обратно. Возит обычно одних и тех же пассажиров, что для нас очень важно. Как только садится чужой, кондуктор всю дорогу пристает к нему — откуда, куда, зачем. Страшный трепач, что? я против него! Когда-то в его лавочке наверняка было больше болтовни, чем покупок. Чтобы купить пакетик кофе, тратили, верно, часа два, не меньше.

— И что ж, он подтвердил вашу идею, что велосипедист ехал автобусом?

— Он подтвердил, что в автобус вошел незнакомый человек, по одежде и костюму турист-пешеход. И кондуктор и пассажиры в один голос твердят, что незнакомец был среднего роста, средних лет, с черной бородой и усами. Может, он был в дальнем походе и просто не брился. А может, постоянно носит это украшение. Думаю, что он походил на этакого героя жюльверновских романов, то есть казался несколько старомодным. Наверняка это был наглый камуфляж. Он явно старался своим видом привлекать всеобщее внимание: видимо, в обычном костюме у него вполне заурядная внешность.

Мне принесли кофе. Карличек кофе не пил, курить не курил и признался, что любит лишь жидкий чай. Получив свой чай, он стал восторгаться его ароматом, хотя это была просто желтоватая теплая водичка.

Я стал расспрашивать, не видел ли кто, как этот черный турист ехал на велосипеде?

— Нет, — ответил он и добавил: — Правда, это странно, но такое случайное отсутствие свидетелей не должно нас останавливать. Мы поручили местным органам разузнать о велосипедисте, потому что сами не хотели больше задерживаться. Спорю на что угодно, что кто-нибудь этого велосипедиста все же видел. Какой-нибудь свидетель найдется. В такой местности, ровной, как стол, турист, одетый словно по уставу специального клуба, бросается в глаза со своей черной бородой и подкованными бутсами. К тому же люди говорят, что он тащил тяжелый рюкзак к едва влез с ним в автобус. Все решили, что в рюкзаке камни, что он собирает минералы. Был у него с собой альпеншток с металлическими крючками. И представьте теперь этакое чудо на велосипеде с дамской сумкой, завернутой в свитер.

— На багажнике?

— На багажнике.

Карличек сидел, уткнувшись носом в стакан, и очки у него запотели. Сняв их, он протер стекла платком. Некоторое время он молчал.

— Итак, он вошел в автобус, — наконец снова заговорил Карличек, — с трудом снял тяжелый рюкзак, сел и осторожно поставил его между ног, стараясь не повредить свои минералы или что-то там еще. В автобусе как раз обсуждали взрыв, который произошел полчаса назад, но, казалось, его эти разговоры не трогали. И лишь когда прямо обратились к нему, он что-то невнятно пробурчал в ответ. В это время вся местная молодежь, схватив велосипеды, а то и мотоциклы, мчалась к тому участку шоссе, где его пересекает железная дорога, к километру 297,3, посмотреть, что случилось. А ведь мы предполагаем, что бородач явился с 286-го километра, с места убийства. Вот почему с ним никто не встретился и он добрался до деревни незамеченным.

Стекла очков больше не запотевали, и Карличек мог наконец напиться чаю. Проделал он это весьма изящно.

— Бородача все описывают как неразговорчивого, угрюмого человека. Впрочем, после совершенного убийства я вел бы себя точно так же. В ответ на сочувственное замечание кондуктора, что, наверно, неприятно тащить в жару такой рюкзак, он пробурчал что-то невразумительное. Потом кондуктор спросил, куда дать ему билет. Турист с раздражением ответил, что до конца, и снова замолчал. Но тут водитель дал сигнал к отправлению. Автобус тронулся, чуть не столкнувшись с пожарной машиной. Все, понятно, стали друг друга расспрашивать, что же случилось на железной дороге, только турист как в рот воды набрал. Разве не странно?

— Возможно.

— А дальше произошли вещи еще более странные, — сказал Карличек почти угрожающе. — Вы только послушайте! Усач вытащил из кармана карту и уткнулся в нее. Примерно через полчаса на пустынной остановке, где кругом ничего нет, кроме полевой дороги, автобус прихватил всем известную в округе тетку Жозефку, везшую творог.

— И что же здесь странного?

— А то, — продолжал не смущаясь Карличек, — что если б не старуха, автобус бы там и не остановился. И тут турист подхватил свой рюкзак и стал выходить. На ступеньках автобуса они заспорили со старухой о том, у кого груз тяжелее и кто из них должен пропустить другого. Кондуктор принял сторону старухи с творогом, хотя всюду на свете сначала выходят, а потом уже входят. Да при этом он еще наорал на нашего туриста, что, дескать, продал ему билет до города, так нечего теперь вылезать посреди поля. Но усач на него ноль внимания, вытолкал старуху и, дьявольски усмехнувшись, всучил ей свой билет. Старуха уселась, показала билет кондуктору, тот его не признал, старуха заспорила, автобус тронулся, а наш турист остался стоять. В автобусе шла ругань всю дорогу. На билетах нигде не сказано, что их нельзя передавать, и старуха твердила, что вот, дескать, когда покупаешь билет в кино, передаешь его кому хочешь.

Я старался сохранять спокойствие.

— Ну ладно, а что же турист?

Карличек смиренно пожал плечами.

— Как в воду канул.

Он произнес эти слова слишком равнодушно. Ясно, что у него в голове гнездилась еще какая-то идея. В портфеле, который он сунул за спину сразу как пришел, наверняка был официальный рапорт обо всем происшедшем. И без сомнения, он мне его покажет. Наверное, в нем не будет такой мешанины, как в его рассказе.

— Жаль, — сказал я, — что все это ни к чему не привело. Хотя расследование вроде и было на правильном пути.

— Правда, у меня есть еще кое-какие соображения, — спокойно сказал Карличек. — А если, скажем, задать себе вопрос: что за груз был у этого типа в рюкзаке?

— И что же, вы задали себе этот вопрос?

— Разумеется, и вот мои выводы. Взрыв каким-то хитрым способом подготовили уже на 286-м километре. Но появляется случайный свидетель… эта девушка. И ее заставляют умолкнуть навсегда. Самый лучший способ для этого — убийство. Наш черный турист, возможно, сумасшедший. Тогда это прекрасно объяснит нам все происшествие. А в рюкзаке была взрывчатка, оставшаяся после закладки мины.

И он стал бурно развивать свою теорию. Дескать, свидетели из автобуса определили на вид вес рюкзака килограммов на тридцать. Как утверждали специалисты, почтовый вагон был взорван одним или двумя килограммами взрывчатки — тротилгексогена. У таинственного туриста в рюкзаке было взрывчатки еще на пятнадцать или тринадцать мин.

— На первый взгляд все это кажется несерьезным, — кончил Карличек, — но вдруг через какое-то время появится нищий монах с мешком на два килограмма легче и вскоре где-то что-то взлетит на воздух.

— Постойте, — перебил я его. — А как же ваша идея, что преступников было двое?

— Все нормально, — ответил Карличек, допив наконец желтоватую жидкость, которую он упрямо считал чаем.

— Так где же тот, второй?

— А его нет. Тоже исчез без следа. Но в обратном направлении.

Того, второго, настойчиво искали повсюду. Правда, его существование было весьма сомнительным. И все же наблюдение этого чудака Карличека о положении рук убитой, очевидно, было правильным.

— Девушку убили вне программы, — сказал Карличек, — и так невольно покончили с переживаниями девушки и заботами ее кавалера. Но не будь этого убийства, вряд ли мы кинулись бы разыскивать каких-то там туристов. Возможно, они разошлись в разные стороны, чтобы замести следы. Велосипедиста не станут преследовать, от велосипедных шин не пахнет. И служебная собака действительно бросилась в обратную сторону, когда мы дали ей понюхать примятую пшеницу. Пес перешел железную дорогу и повел нас к шоссе. Прошел по шоссе около километра — и все, потерял след.

Карличек встал и подошел к моему столу, где все еще лежала карта.

— Вот здесь, — показал он. — Дорога как дорога. Мы шли по ней дальше уже без собаки. Наконец добрались до поселка. И если предположить, что преследуемая нами личность уехала, скажем, на повозке, то понятно, почему собака потеряла след. Разумеется, все подтвердилось. Даже есть описание этого типа. Из поселка он отправился пешком. В руках нес чемодан и, как говорят, был смертельно усталым. Мы отправились дальше и добрались до местечка. И без особого труда установили, что в здешней гостинице переночевал неизвестный с чемоданом. Появился он уже затемно. И если допустить, что он двигался как черепаха, то по времени все совпадает, как и в том случае с черным велосипедистом. По описанию этот тип полностью походил на того, кто ехал на повозке с клевером.

Карта показала, что дорога, по которой отправился второй подозрительный незнакомец, резко отклонялась от железнодорожного пути, все больше удаляясь от места взрыва.

— Говорят, это был удивительно неповоротливый человек. Теперь понятно, почему эти двое не подрались из-за украденного велосипеда. Второй просто уснул бы на нем. Он ни в чем не походил на усача. Как говорили в той гостинице, он был само добродушие. И совсем не казался больным, а просто смертельно усталым. На ужин он заказал только гренки. А когда его спросили, не хочет ли он чего-нибудь еще, ответил, что другое его желание все равно невыполнимо. Но так и не сказал, какое же это желание. Твердил, что это невозможно. Скорее всего, ему не хватало чистой совести. Поэтому я думаю, что он все-таки помогал тащить мертвую девушку в кусты, но застрелил ее тот, черный.

— В гостинице он должен был зарегистрироваться.

— Так он и сделал, -кивнул Карличек. — Даже заглядывал в паспорт и выписывал оттуда номер. Мы потом посмотрели. Сплошная липа, кроме перечисления туристических баз, где он побывал с целью путешествия.

Значит, утверждал Карличек, у незнакомца была серьезная и довольно таинственная причина скрывать свое имя. И если он решился переночевать в гостинице, рискуя разоблачить себя, то только из-за смертельной усталости. Карличек самовольно расправлялся с фактами, выстраивая их в соответствии со своей удивительной логикой. Так, теперь он вдруг заявил, что у второго туриста, возможно, было какое-то ранение.

— У нас есть описание его внешности. Блондин с усталым взглядом, лет сорока, не меньше. С густыми светлыми усами, которые свисают над уголками рта, как рукава рубашки, растянутой на плечиках. Думаю, что он так же долго отращивал свои усы, как черный турист свою мефистофельскую бороду: они готовились к преступлению. Ничем не примечательная внешность, только слишком тощий. В сорок лет ведь уже полагается иметь брюшко. И если он не был ранен, то страдал от болей в животе. Или было плохо с сердцем. Правда, он ни на что ка жаловался. В общем, турист это был липовый. Ограничился лишь клетчатыми гольфами и тяжелыми ботинками. Но в них ведь неплохо ходить по щебню между рельсами.

Карличек помаргивал за очками, но стойко выдерживал мой взгляд и смело, даже с вызовом, продолжал:

— Еще на нем был старый вытянутый свитер, зеленый галстук и ко всему чемодан. Чемодан на вид не такой тяжелый, чтобы в нем была взрывчатка. В чемодане вроде не было ничего, кроме белья, одежды, дождевика, кулька с конфетами и куска сухой колбасы.

Если бы этот новоявленный Шерлок Холмс не примешивал к конкретным фактам следствия свои своеобразные замечания и довольно нахальные гипотезы и выводы, я бы, пожалуй, начал его уважать. Происшествия на километрах 297,3 и 286 все больше и больше походили на уравнения с неизвестными, которые можно решить, если разгадаешь хоть одно из неизвестных.

А неутомимый Карличек продолжал:

— Турист-блондин с сомовьими усами быстро отправился спать, и, по словам очевидцев, в весьма грустном настроении. Утром встал довольно рано, но был все таким же вялым. Отказавшись от завтрака, он сразу стал расспрашивать, кто бы мог отвезти его на станцию. Но ему отвечали, что что-то случилось на железной дороге. Блондина это явно разволновало, и он стал расспрашивать, что же именно. Да, говорил ли я вам, что вечером чистили его одежду?

— Нет; не говорил.

— Значит, забыл. Его костюм был весь в грязи, особенно на животе, следы грязи были на брюках и на ботинках. Наверняка от земли, когда он лежал в примятой пшенице у железной дороги. Я думаю, нам известно о нем уже немало.

Карличек с такой настойчивостью старался, чтобы я поверил в его версию, что мне приходилось делать усилия, чтобы не принимать эту сухую колбасу и кулек с конфетами за самую реальную действительность.

— Один предприимчивый тип завел в этом поселке оригинальное средство передвижения, — живо продолжал Карличек, — колымагу с кузовом от «опеля» и с голубоватым знаком БМВ на радиаторе. Вот с ним и договорился турист. Он уселся в эту колымагу, и они уже было двинулись, когда из гостиницы выбежали с криком, что он забыл чемодан. К чемодану протянулось сразу несколько рук, поэтому нам нетрудно было уточнить, сколько примерно он весил. Говорили, что турист вел себя как-то неуверенно, но в то же время очень спешил. Некоторые даже нашли его глуповатым. Мне лично кажется, что он просто нервничал.

— Где же вы его потеряли?

— Разумеется, на железнодорожной станции. Таксист его там высадил и думать о нем забыл. И тут след теряется. Камчатка, Париж, Южный полюс… Он может быть где угодно. У меня не выходит из головы его чемодан. Может, в нем вместо сухой колбасы была заведенная мина. Вряд ли он хотел взорвать гостиницу, даже если мы имеем дело с сумасшедшим. Судя по его желанию как можно скорее скрыться, он забыл чемодан в гостинице нарочно. В таком случае, думал он, честные люди, а в той гостинице именно такие люди и были, пошлют чемодан по адресу, который он оставил. Чемодан, естественно, погрузят в поезд, и наверняка в почтовый вагон. Там он и взорвется. Эта акция прямо рассчитана на почтовые вагоны. Обычно их прицепляют сразу за паровозом, который пострадает в первую очередь. И если мы не раскопаем это дело, то через год у нас не останется ни одного почтового вагона и все паровозы выйдут из строя. Едва успели мы после тяжелых лет привести все в порядок, как снова начинаются неприятности.

Я хотел было уже попросить этого трудягу Карличека вынуть из портфеля рапорт и прекратить свою болтовню, как вдруг он, порывшись в карманах, что-то вытащил оттуда. Значит, самое главное он оставил под конец.

— Вот моя личная находка, — сказал он. — Они лежали между рельсами, по которым прошел поезд с деньгами. Шагах в тридцати от места, где застрелили девушку.

И он показал мне две одинаковые довольно старые гайки.

— Если взглянуть на них с внутренней стороны, — добавил он спокойно, повернув одну из гаек против света, — то видно, что резьба поблескивает. Значит, их недавно откуда-то вывинчивали. — Он встал и положил обе гайки на стол. — Спорим на что хотите, что к ним подойдет ваш французский ключ.

4

С минуту я молча рассматривал гайки. Французский ключ, без сомнения, подходил к ним, это не стоило даже проверять.

Но место, где их нашли, вызвало у меня неприятную и, пожалуй, даже тревожную мысль. Правда, пока я оставил ее при себе.

— Вы что, сами отправились на поиски? — спросил я наконец.

— Ну да. В воскресенье. На собственные средства. Разодрал вконец пару ботинок, но, как видите, мне повезло. Отважным всегда везет.

Вид у Карличека был не такой уж отважный.

— Ваша находка, вероятно, очень важна, — сказал я наконец, — и ваши личные затраты мы вам возместим. Правда, не к чему было вам действовать как частному детективу.

— Пришлось, — пожал он плечами, — мне бы не поверили, скажи я, что отправляюсь специально искать эти гайки. Это во-первых. А во-вторых, уголовный розыск — это уголовный розыск. И гайки — это гайки. Но как работника уголовного розыска, меня интересуют не вывинченные гайки, а беременность убитой девушки. Эти гайки надо было искать вам, они не в нашей компетенции, но в свою очередь в ваши функции не входит обследование места убийства. Нас с вами по-глупому разделяют одиннадцать километров, вот почему я и решил действовать частным образом, пока наши организации договорятся о сотрудничестве. Мне все равно, даже если за разорванные ботинки я ничего не получу.

И Карличек заморгал, преисполненный чувства собственного достоинства.

— Скажите, пожалуйста, — сказал я уже более миролюбиво, — как вы пришли к мысли искать там гайки?

— Все очень просто, — охотно ответил Карличек. — Я предположил, что небольшое происшествие на 286-м километре является частью большого происшествия на километре 297,3. Я сейчас вам все объясню. Покушение на поезд готовили как раз в том месте, где убили девушку, а французский ключ нашелся через одиннадцать километров, там, где вагон взорвался. Поэтому я решил, что в вагон не вмонтировали что-то, а скорее вывинтили какую-то гайку. О всяких там гайках и болтах я думал с самого начала, но больше всего надеялся, что на 286-м километре должен был остаться какой-то след, на который уголовный розыск не обратил внимания, и, понятно, ведь не могла же девушка погибнуть из-за какой-то там гайки. Вы вообще там не искали, а пробовали ключ только на всяких гайках взорванного почтового вагона и, разумеется, ничего не нашли; мы же искали только следы, относившиеся к убийству. Правда, мы подумывали объединить оба случая, но у нас в руках не было конкретного связующего звена. Теперь это звено у нас есть. Вместо гаек я, правда, мог там найти и что-нибудь другое, но нашел гайки. Вот и все.

Я несколько раз прошелся по комнате.

— Значит, вы их нашли между рельсами?

— Да, почти посредине.

— Поездов проходит там немало, — сказал я. — Откуда у вас такая уверенность, что эти гайки из почтового вагона поезда № 2316? А может, из какого-нибудь другого?

— Я бы не стал в этом сомневаться, — сказал Карличек.

— Допустим. Ну а что бы вы предприняли дальше?

Откровенно говоря, я боялся, что вдруг у него появится то же неприятное предположение, что и у меня.

— Я обратился бы к так называемому психологическому барьеру в сознании человека, — ответил он, почти не задумываясь.

Заявление совершенно неожиданное.

— К чему?

Карличек довольно мило улыбнулся.

— Вы знаете, о чем я говорю. Один психолог у нас утверждал, что внезапное потрясение каким-то образом отпечатывает в памяти человека всю картину событий, предшествовавших этому потрясению. Это называется психологическим барьером сознания. Потрясение у нас как раз имелось. Взрыв. И еще я бы вспомнил об извечной привычке пассажиров хотя бы временами смотреть в окно. Есть даже такие, кто считает это лучшим развлечением. Разумеется, мы можем найти немало пассажиров, которые на 286-м километре смотрели в окно и заметили девушку в пестром платье или что-нибудь еще. А ведь это всего за одиннадцать километров до места взрыва. Поезд шел со скоростью семьдесят километров в час, и расстояние между этими двумя точками он проделал минут за десять. Даже за девять с половиной. Для нас, правда, было бы лучше, будь его скорость километров девяносто. Психологический барьер сознания имел бы узкую границу, скажем семь минут. Но зато, возможно, тогда пострадало бы несколько пассажиров, смотревших в окно. Так что хватит нам и девяти с половиной минут. Адреса всех пассажиров поезда № 2316 известны. Разве не блестящие условия для решения задачи?

— Значит, вы предлагаете опросить всех пассажиров, смотревших в вагонные окна незадолго до взрыва?

— Разумеется. Видели они девушку или нет, был ли там еще кто-то, была ли примята пшеница, были ли окрестности безлюдны или нет и вообще что видел каждый из них, скажем, на всем протяжении этих одиннадцати километров. Словом, у нас множество всяких наблюдений, но пока еще во многих пунктах имеются бреши, и мы можем эти бреши заполнить. Не сердитесь, но я горячо вам это рекомендую. Правда, работенка довольно утомительная. Пассажиры поезда — это люди со всех концов страны.

И, вежливо взглянув в пустую чайную чашку, он поднялся.

— И еще одна мелочь, — сказал он на прощание. — Правда, я думаю, она вам известна. Старший лейтенант Ярослав Ленк считается пропавшим без вести.

Теперь этот парень казался мне назойливой осой с очками на носу, кружившейся над моей головой.

— Что за выдумки! — нахмурился я.

— Его разыскивает невеста, — добавил Карличек. — Ее имя Гелена Дворская, она работает в Карлинском национальном совете, в отделе налогов на автомашины. Двадцать пять лет, проживает в Новом Месте, Плотная улица, родители живут на Мораве, деревня Кална, Годонинский район.

— Вы настоящий справочник, — только и мог беспомощно произнести я. — Как вы это узнали?

— Ерунда, — отвечал он скромно. — Все сведения имеются в отделе переписи, У старшего лейтенанта Ленка нет никаких родственников, и его невесте ничего не сообщили, ведь она не член его семьи, к тому же так поступили в интересах служебной тайны. По ее просьбе о нем навели справки и получили уклончивый ответ. Попросили ее прийти через неделю. Думаю, они обратятся к вам и спросят, что ей ответить, Когда я с ней разговаривал…

— Вы уже и поговорить с ней успели?

— Чистая случайность.

— Не лгите, Карличек.

— Ну, не совсем случайность, — оправдывался он. — Разумеется, я ничего ей не сказал и постарался, как только мог, ее успокоить спасительным примером из практической жизни, что нельзя каждого исчезнувшего жениха объявлять пропавшим без вести. Ведь он может через какое-то время объявиться у другой невесты. Но девушка, видно, потеряла чувство юмора. И стала говорить, что у ее жениха были какие-то странные сны, дурное предчувствие… словом, эта Дворская полна всяких суеверных мыслей.

Этот хитрюга Карличек напоминал мне быстрого терьера. Его короткий нос чуял многое.

— Ну что же, разыщите Дворскую и пригласите ее ко мне, Он кивнул в знак согласия.

— Я тоже подумал, что было бы не худо для дела вам побеседовать с ней. Интересно, что вы скажете о ее лице. Такого экстерьера я не встречал. Я не стану уверять, что в ней что-то необыкновенное. Я смотрю на женские лица довольно трезво. Обычно правильным оказывается первое впечатление, и у нее, наверное, тоже. В общем, разглядите ее как следует. Когда вы увидите ее профиль, сразу забудете, как она выглядит и даже не сумеете восстановить в памяти.

— Карличек, — прервал я его решительно. — Я уж сам постараюсь разглядеть ее со всех сторон!

Он поморгал еще раза три с удивленным видом, словно я сказал что-то лишнее, и молча вышел из комнаты.

Вздохнув, я сел за стол. Две гайки насмешливо поглядывали на меня, словно представляли велеречивого Карличека. И я невольно забывал о своей иронии, когда начинал припоминать все его заслуги.

Во-первых, ведь это он догадался, что раскинутые руки убитой девушки говорят о двух участниках убийства, и оказался прав. Во-вторых, именно он решил порыскать между рельсов в поисках гаек и нашел их. В-третьих, опять же он предложил допросить всех пассажиров поезда № 2316, и это была совсем неплохая мысль. И наконец, в-четвертых, он получил от Гелены Дворской странную информацию, что у старшего лейтенанта Ленка были дурные предчувствия. Пожалуй, исходя из всего этого, можно поверить и в теорию Карличека о психологическом барьере сознания. Я некоторое время раздумывал, что же предпринять, и наконец позвонил Лоубалу, одному из самых оперативных сотрудников приданной мне группы.

Я поручил Лоубалу составить полный список всех пассажиров поезда № 2316 и приказал попытаться найти пассажиров, что-либо заметивших на перегоне между 286-м и 297-м километрами. Пассажиры, ехавшие 27 июня в этом поезде, теперь разбрелись по всей республике, и поэтому Лоубалу для быстрейшего достижения цели было разрешено взять себе помощников.

Лоубал никогда ничему не удивлялся, ничего не боялся и неукоснительно выполнял задачи, поставленные перед ним, точно джинн, выпущенный из бутылки. Я не раз испытывал искушение приказать ему, скажем, доставить убийцу отца Гамлета, но боялся услышать в ответ: «Будет сделано!» Вдруг он действительно выполнит этот приказ, и я со своей шуткой попаду впросак?

— Будет сделано! — сказал он и на этот раз и отправился выполнять задание.

Потом я пригласил другого члена нашей группы расследования, Трепинского.

— Прошу вас, товарищ Трепинский, обратиться в министерство транспорта, чтобы вам разрешили осмотреть почтовый вагон того же типа, какой был в поезде № 2316. Если хотите, выберите другой, более удобный для вас способ осмотра вагона. Мне нужен подробный перечень всех болтов и гаек определенного размера, использованных при монтаже вагона. Точно отметьте все эти места в вагоне. Можете взять себе в помощь людей. Пока все.

И тут меня снова стала преследовать мысль, еще раньше промелькнувшая в голове.

Почему, каким образом найденные гайки могли выпасть из почтового вагона и как раз на 286-м километре? Поистине дьявольская случайность, раз мы нашли подходящий к ним французский ключ. Гайки отвинтил кто-то внутри вагона. Но вряд ли четверка, находившаяся в вагоне, сделала это совместными усилиями. Сделал это кто-то один, выкинув гайки в отверстие в полу вагона. Выкинуть в окно он их не мог, потому что остальные трое, вернее, двое — Врана и Ленк — не должны были об этом знать. Единственное отверстие в полу вагона — это унитаз. Открыть его просто — достаточно сдвинуть задвижку. Остальные ничего не увидят. В туалет по двое не ходят.

Гайки кто-то выкинул тайком, без свидетелей. И здесь напрашивается единственное предположение: гайки были вывинчены в туалете, где удобно запереться и проделать все, что нужно, не привлекая внимания остальных. Потом остается лишь сунуть французский ключ в карман, хорошенько вымыть руки, взглянуть в зеркало и как ни в чем не бывало вернуться в купе.

Вероятно, следует придерживаться именно этой не очень изящной версии. Сделать отверстие где-то в другом месте вагона можно только в случае согласованных действий всей четверки, а это исключается. Если бы отверстие проделали с помощью автоматной очереди, то выстрелы даже сквозь грохот поезда услышала бы сопровождающая охрана. Но автоматы находились в надежных руках. Словом, замкнутый круг, настоящая шарада, и поэтому вернее всего принять гипотезу, что некто воспользовался французским ключом.

Но зачем он это сделал? С какой целью? Вряд ли в его расчеты входило, что вагон взлетит на воздух вместе с ним. Значит, мину ставил не он. К тому же, судя по всему, мина была не так уж мала и ее трудно было пронести в вагон незаметно. По мнению специалистов, взрыв произошел в самом ящике с деньгами или, во всяком случае, где-то рядом с ним.

Унитаз был чугунный. Крепился он болтами, но достаточно было их отвинтить, чтобы сдвинуть унитаз с места и отверстие в вагонном полу расширялось. А это понадобилось для того, чтобы через отверстие что-то выбросить, и это что-то потом подняли двое туристов, ожидавших у насыпи.

Так, и только так, все эти разрозненные звенья можно соединить в единое целое.

И вряд ли по пеплу и обгоревшим обрывкам точно определишь, сгорели все двадцать миллионов или нет. А ведь я подписал тогда заключение, в результате которого новая денежная серия была пущена в оборот.

Но тогда мы и не думали искать виновника взрыва среди четырех пассажиров почтового вагона.

Что ж, сказал я себе, нужно снова и снова самым внимательным образом рассмотреть все обстоятельства, связанные с этой четверкой: Шрамеком, Войтиржем, Враной и Ленком, которые до сих пор считались просто жертвами, не вызывающими никаких подозрений. И кстати, что это за дурные предчувствия, которые мучили Ярослава Ленка?

Мне так и не удалось уйти домой. На лестнице меня остановил запыхавшийся Карличек.

— Мне везет! — ликовал он. — Еще минуту, и мы бы вас не застали.

Он привел Гелену Дворскую, невесту Ярослава Ленка. И мне пришлось вместе с ними вернуться в кабинет.

Карличек с отсутствующим видом уселся в углу, а Гелену Дворскую я пригласил сесть напротив меня.

Ее действительно красивое лицо выражало лишь одно: сдержанное спокойствие. И даже когда она стала предъявлять мне свои жалобы и претензии, все ее поведение свидетельствовало, что ничто ей так не чуждо, как истерия.

— Мне никто ничего не говорит, — сразу начала она, — вот и у вас такой серьезный вид, что становится страшно.

— Сначала расскажите все, что вам известно, — предложил я ей.

Я вовсе не спешил выложить интересующие ее сведения, и она терпеливо стала рассказывать мне, как 27 июня она достала билеты в летний эстрадный театр, но около десяти утра Ленк забежал к ней на работу и извинился, что не сможет пойти. Он неожиданно получил задание. Правда, не сказал какое.

— Вы давно с ним знакомы? — спросил я ее.

— Года полтора.

— Бывало ли так, что он исчезал на несколько дней?

— Разумеется, бывало. И не раз.

— И вас не беспокоило его отсутствие?

— Я чувствовала порой, что его задания связаны с риском. Но он всегда держался спокойно, не нервничал и возвращался как ни в чем не бывало. Но на этот раз…

— Что вы имеете в виду?

— Да я уже рассказывала. — Она повернулась к Карличеку, который по-приятельски подмигнул ей. — Он почему-то очень нервничал, и вид у него был какой-то отсутствующий. На мои расспросы он отвечал, что у него странное предчувствие, будто его ожидают неприятности.

— Что он под этим подразумевал? Он не сказал об этом конкретнее?

— Нет. Только сказал, что все пройдет, верно, он просто плохо спал и ему приснилась всякая ерунда.

Карличек едва заметно покачал головой, от его очков на меня упал лучик света, словно он хотел подать мне световой сигнал: не верьте этим предчувствиям.

Гелена Дворская смотрела на меня выжидая.

— Порой плохое предчувствие — дело нешуточное, — сказал я. — Вашего жениха, пани Дворская, ранило при железнодорожном происшествии. Его пришлось оперировать. Сейчас он в больнице.

— Где мне искать его? — спросила она.

— Пока что видеть его нельзя. Ранение очень серьезное. Я и сам еще с ним не беседовал.

Помолчав, она тихо сказала:

— Если вы должны переговорить с ним раньше меня, значит, это не обычное крушение?

Притворяться дальше не имело смысла.

— Да, это случилось при чрезвычайных обстоятельствах. Вам ведь известно, где работает ваш жених. Сегодня я не могу сказать вам ничего больше. Товарищ Ленк уже вне опасности. И скоро вы его увидите. А до тех пор не наводите о нем больше справок. Вас все равно к нему не пустят. Мы обещаем регулярно сообщать вам о его здоровье. Придет время, и я сам проведу вас к нему.

Все это я сказал тоном, не терпящим возражений, и она встала, чтобы уйти. Вид у нее был оскорбленный, и благодарить меня она не собиралась.

— Одну минуточку, — остановил я ее.

Она молча ждала.

— Я был бы вам очень признателен, если бы вы вспомнили подробнее, о чем вы беседовали с товарищем Ленком утром двадцать седьмого июня.

— Это уже похоже на допрос, — сказала она спокойно.

— Возможно, вам известно что-то, что поможет нам выяснить причину этого железнодорожного происшествия.

Гелена Дворская недобро усмехнулась, и на ее лице появилось какое-то новое выражение, в котором я, однако, не усмотрел ничего особенного, зато Карличек так и уставился на нее из своего угла.

— Он сказал только, — ответила она наконец, — что должен куда-то явиться точно к двенадцати и опасается, как бы чего-то не произошло.

— С кем? Или с чем?

— Не знаю.

— Он утверждал, что это предчувствие, плохое настроение или что-то в этом роде?

Гелена Дворская на миг заколебалась.

— Да, именно так он говорил.

— А вам не показалось, что он просто не хочет ничего объяснять?

— Мне показалось, — она глянула на меня искоса, — что он что-то скрывает от меня. Самый род его занятий не располагает к излишней болтливости. И то немногое, что он сказал, я просто из него вытянула. Я действительно испугалась за него. Он был чем-то слишком взволнован.

— Пани Дворская, — говорю я, — если бы речь шла о случайном железнодорожном происшествии, мы смирились бы с так называемым предчувствием, хотя сны в основном отражают прошлое, а не будущее, и прошлое совсем недавнее. У человека возникает какое-то чувство страха или, во всяком случае, остается неприятный осадок.

— Понимаю, — спокойно кивает головой Гелена Дворская, — но, думаю, вы ошибаетесь.

Я не считаю разговор оконченным и продолжаю сидеть за столом.

— Мы наверняка вам вскоре расскажем, что там произошло, а вы пока что постарайтесь припомнить все подробности своего последнего разговора с женихом. Советую вам хорошенько обо всем поразмыслить.

— Куда его ранило? — спросила она вдруг.

Она держалась внешне все так же спокойно, только слегка побледнела. А я, повернувшись к Карличеку, попросил:

— Карличек, возьмите на себя труд регулярно сообщать пани Дворской о состоянии здоровья товарища Ленка.

— С огромным удовольствием, — поклонился галантный Карличек.

— А пани Дворская, надеюсь, обещает никому не рассказывать о нашей беседе.

— Да, старшему лейтенанту Ленку это могло бы повредить — с серьезным видом подтвердил Карличек.

Гм, светлая голова этот Карличек. Его не нужно учить, как и что ей говорить. Уже одним тем, что он привел ее ко мне, он завоевал ее доверие.

Прощаясь, Гелена Дворская лишь кивнула мне головой. Карличек галантно распахнул перед ней дверь.

Они ушли.

А я задержался в кабинете. Мне не хотелось выходить вместе с ними. К тому же нужно было еще переговорить кое с кем по телефону. Я снял трубку. Правда, уже наступил вечер и я не был уверен, что застану нужных мне людей.

Один из директоров Национального банка, Будинский, был дома. А начальника отдела сейфов Ржержиху я так и не поймал. Зато разыскал шофера бронированного «мерседеса», перевозившего на станцию двадцать миллионов.

Странную нервозность Ленка, о которой рассказала Дворская, никак не удалось объяснить. Гелена Дворская допускала, что Ленк что-то от нее скрывал, но с двенадцати часов дня, когда он появился в банке, и до последней минуты никто ни разу не заметил, чтобы Ленка что-то беспокоило. На мой прямой вопрос Будинский заявил, что редко встречал такого до удивления спокойного, рассудительного и внимательного человека. Был ли Ленк взволнован? Ни капли. Явился точно, только, по-видимому, спешил. Дыхание его было прерывистым. Но через несколько секунд он успокоился и внизу, у сейфов, явно скучал от бездействия.

Я позвонил на квартиру знакомому подполковнику.

— Странно, что вы спрашиваете об этом, — ответил подполковник своим медвежьим басом. — Да, услышав о банке, Ленк на мгновение побледнел, лоб у него покрылся испариной. Помню, я еще спросил, не болен ли он, он сказал, что нет. Я предложил ему рюмку водки, но Ленк отказался.

— Разрешите узнать, товарищ подполковник, — сказал я, — вы курили, когда к вам пришел Ленк?

— Вы ведь знаете, что я все время курю, — проворчал подполковник.

Да, пожалуй, от табака подполковника Ленку действительно могло стать дурно. Подполковник курил такие чудовищные сигареты, что от них, как говорится, мухи дохли. Мы не переставали гадать — где он их выкапывает?

Я поблагодарил и повесил трубку.

Значит, в банке Ленк вел себя спокойно, хотя о чем-то время размышлял. О чем же?

5

С уголовным розыском я договорился о дальнейшем сотрудничестве, во всяком случае о том, что временно оставляю Карличека у себя.

— Что ж, мы не против, — ответили мне, — как раз сейчас его посылают на учебу. Ему, вероятно, не очень хочется, вот он и старался завоевать ваше расположение. И, как видно, это ему удалось.

Я заверил их, что занятий Карличеку все равно не избежать.

Одному из самых опытных и способных наших сотрудников, прозванному Ястребом, я поручил подробнейшим образом изучить взаимоотношения Войтиржа, Шрамека и Враны. Этот Ястреб внешне ничем не напоминал своих летающих собратьев. Так его прозвали за острую наблюдательность. Свойство нужнейшее. Ведь сейчас предстояло тщательно собрать самые незначительные подробности, которые бы поддержали нашу версию с французским ключом.

Поиск двух туристов я предоставил уголовному розыску. При этом я не скрывал, что не очень-то верю в успех, да и считаю эту линию второстепенной.

Что касается Ярослава Ленка, то у меня составилось о нем довольно странное, даже парадоксальное представление, что было нелепо. Ведь Ленк, казалось бы, самый надежный из всей четверки в почтовом вагоне, один-единственный вызывал подозрения своим поведением.

Пока что допрашивать его было нельзя. А даже если бы и было можно, разве сошлешься на столь слабый аргумент, как нервозность Ленка перед отъездом, которая внезапно исчезла после двенадцати часов дня.

Конечно, может быть, познакомясь с его личной жизнью, удастся объяснить это странное обстоятельство. Хотя я имел на это право, но мне не хотелось преждевременно открыто проявлять недоверие к такому человеку, как он, и посылать в его квартиру с обыском. И я рассудил, что лучше будет мне самому взять на себя эту неприятную обязанность.

Пожалуй, я слишком уж ограничил свою деятельность кабинетной работой, сводя воедино и анализируя материалы, доставленные мне другими. Ведь есть же и у меня неплохой практический опыт, благодаря которому мне поручили возглавить группу расследования. И к тому же, хотя заключение о полном уничтожении серии было составлено специалистами, все же подписал его я.

Правда, характер происшествия создал такую ситуацию, которая лишила меня всякой возможности действовать самому. Ведь не мог же я один опрашивать всех пассажиров и вести поиски убийцы у железной дороги! А вот теперь мое вмешательство могло быть оправдано.

— Карличек, — сказал я, — может, заглянем на квартиру Ленка? — Карличек нисколько не удивился, ведь это вполне соответствовало его роли частного детектива.

— Я как раз хотел вам это предложить.

— Но постарайтесь быть немы как могила. Вы всегда чертовски болтливы, надеюсь, все же иногда можете сдержаться.

Весьма польщенный моим приглашением, Карличек заявил, что я могу на него положиться.

— Подозрения в отношении Ярослава Ленка, к сожалению, растут, — добавил он. — Гелена Дворская все больше и больше начинает склоняться к мысли, что во время последнего разговора он ее обманывал, говоря о каких-то предчувствиях. Так когда мы отправляемся?

В это время мне уже дали подробный список всех болтов и гаек, используемых при монтаже почтового вагона типа ВТ-0019. Поэтому я слегка притушил нетерпение Карличека.

— В вагоне триста двенадцать болтов нужного нам размера, — сказал я.

— Знаю! — равнодушно ответил Карличек.

— Откуда вам это стало известно?

— В железнодорожном архиве случайно нашлись заводские чертежи этого вагона. Инженер повертел их, повертел и показал пальцем прямо на цифру 312.

— И вы случайно оказались при этом?

— Да, как уполномоченное вами лицо. Мы с товарищем Лоубалом здорово тогда смеялись.

— Не выдумывайте, Лоубал никогда не смеется.

— Знаю, знаю, это я смеялся за двоих, за него и за себя, — заморгал с довольным видом Карличек. — Ведь восемнадцать вагонов ВТ-0019 постоянно курсируют от Либерца до Весели-Мезимости, из Ашу до Кошиц и дальше, набитые детскими колясками, корзинами, фруктами и самым разным грузом. И как нам было не посмеяться, раз мы так здорово придумали с этими чертежами?

— Ладно, будьте здесь в три часа дня, — сказал я, — отправимся к Ленку. А до этого я просмотрю чертежи и, если подтвердится моя мысль об этих гайках, приглашу вас на совещание.

— Пожалуй, я это заслужил, — ответил Карличек, — но вы не хотите выслушать, что думаю я об этих гайках?

— Что-нибудь неожиданное?

— К сожалению, да. Гайки из туалета. В вагоне ВТ-0019 унитаз крепится четырьмя болтами. Они ввинчиваются сверху через пол. А гайки насажены снизу, под вагоном. Кто-то ключом открутил болты, и гайки упали на рельсы. Свежие царапины на них не от ключа, а от винтовой нарезки.

Значит, Карличек пришел к той же мысли, что и я.

— Унитаз чугунный, эмалированный, — продолжал он, — другой не выдержал бы так долго, да еще в вагоне. Разумеется, никто не собирался красть этот унитаз, голову даю на отсечение. Этот чугунный унитаз можно отвинтить и при желании расширить отверстие в полу. Потом поставить на место и слегка прикрепить уже одним болтом. И вот вам, пожалуйста, необходимое отверстие. Понимаете? В нужную минуту унитаз сдвигают, в отверстие в полу просовывают дуло автомата и расширяют его настолько, чтобы спустить между рельсов какой-то предмет, скажем, ящик с двадцатью миллионами.

Его рассуждения были еще более мрачными, чем мои. Он спокойно, без особого волнения бросил между рельсов двадцать миллионов и в отличие от меня с легкой совестью обвинял в преступных действиях не одного и даже не двух, а всю четверку.

— В окно ничего не выбрасывали, — продолжал он. — За почтовым шло еще несколько вагонов, в первом сидели два железнодорожных охранника. Наверняка один из них что-то заметил бы. К несчастью для преступников, их план сорвал взрыв, который они, видимо, готовили на более позднее время. И ящик с деньгами уже не успел выпасть на рельсы, а сгорел, как солома.

— Да, неплохая мыслишка, — ворчу я.

— Лучшее из того, что могло произойти, — не унимается Карличек. — Только турист в черном все-таки что-то нес. И довольно тяжелое. Правда, поскольку он ждал на 286-м километре, ящик мог выпасть именно там, а не через одиннадцать километров. Что-то здесь не сходится. Жаль, что неизвестно точно, когда убили девушку. До прохода поезда или позже. Вот почему так важен для нас этот психологический барьер в сознании пассажиров.

Карличеку одно только не пришло в голову, а я ему не открылся. Что, если турист в черном просто делал вид, будто несет тяжесть? Возможно, ему было важно обратить на это внимание.

В три часа дня мы отправились в предместье, в дом, где жил Ярослав Ленк. Одетые в штатское, мы не привлекали ничьего внимания. Карличек по дороге разыгрывал не слишком симпатичного врача, самовлюбленного педанта, который и юмор считает недопустимым для высокообразованного человека.

Наконец мы вошли в старый дом с двухэтажной надстройкой, похожей на только что сколоченный ящик на видавшем виды шкафу.

Ключ от квартиры Ленка я раздобыл легко, все его вещи лежали у нас.

В квартиру мы проникли тихо и незаметно. Нас встретила полутемная прихожая, обставленная, как и комната, старой разномастной мебелью. Меньшая часть прихожей, отделенная деревянной перегородкой и выложенная молочного цвета плиткой, была оборудована под ванную. Сквозь единственное окно, глядевшее во двор, проникал слабый свет. В этом старом доме, насчитывающем наверняка больше восьмидесяти лет, ванна не предусматривалась.

Пройдя прихожую, мы попали в довольно большую, но темноватую комнату, потому что окно, тоже выходившее во двор, было затенено карнизом. Напротив окна в стене была видна дверь, забитая досками. Видимо, некогда квартира занимала бо?льшую площадь.

Естественно, никакой звуковой изоляции не было. Карличек, которому не требовалось напоминать, чтобы он говорил тише, прошептал:

— Мы оказались здесь перед той же проблемой, что и тогда, на железной дороге. Знаем, что должны что-то найти, но не знаем, что именно. Значит, надо осмотреться.

Во второй комнате находилась газовая плита, поставленная в том же самом месте, где некогда стояла печка. Остальная обстановка говорила об упорном, но, по-видимому, напрасном усилии придать квартире более современный облик.

Мне было известно, что после войны Ярослав Ленк жил в этой квартире вместе с матерью, умершей два года назад. Он не стал переоборудовать квартиру, а подал заявление о предоставлении ему новой. Ленк намеревался жениться.

На ночном столике стояла фотография улыбающейся Гелены Дворской. Карличек подошел ближе и, нагнувшись, стал рассматривать карточку.

— Необыкновенное лицо! — прошептал он мне прямо в ухо. — Вот что удивительно — думают, что влюбленному достаточно такой застывшей картинки. По-моему, все различие между фотографией и нарисованным портретом заключается в том, что фотография всегда остается лишь игрой светотени и красок, а в портрете проглядывает нечто иное, душа модели или художника. Правда, изображенное здесь лицо вряд ли можно постичь до конца, даже будь это не фотография, а самый искусный портрет.

— Тише, — одернул я его.

— Для холостяцкого жилья здесь слишком образцовый порядок, — констатировал он уже полушепотом. — Наверное, она и поддерживает его.

Этим он как бы подытожил свой анализ Гелены Дворской. Потом он выдвинул нижние ящики гардероба. Белье было уложено заботливой женской рукой.

— Да, уж мне не уложить все обратно так аккуратно, — сказал он.

— Там наверняка ничего нет, просмотрите лучше карманы во всей одежде.

Карличек провел пальцем по поверхности шкафа, а потом задумчиво стал его рассматривать. Палец был чистым.

— Значит, у невесты есть ключ от квартиры, — сказал он уверенно. — За какие-нибудь два дня здесь набралось бы столько пыли! Пыль — наш враг. Всюду проникает. А тут прошлись тряпкой или пылесосом еще вчера, если не сегодня в полдень. На раме форточки найдете отпечатки.

Потом он осмотрел карманы костюмов, заботливо развешанных на деревянных плечиках. Зимнее пальто даже было укрыто в бумажном мешке от моли. И ничего не нашел, кроме забытой кроны.

— Нам нужно проявить побольше смекалки, — сказал он.

Я открыл ящик старого туалетного столика на тонких ножках, с потрескавшейся крышкой. Ящик был заперт, но у меня был ключ, к тому же я заметил, что достаточно слегка приподнять крышку, как язычок замка сдвигается и ящичек легко открыть и без ключа.

Бумаги в ящичке лежали в беспорядке. Здесь уже не чувствовалось ничьей заботливой руки. Кроме школьных аттестатов, обвязанных резинкой, и папок с личными документами Ярослав Ленк, по-видимому, совал сюда любую бумагу, которая не выбрасывалась в корзину. Корзина, к большому сожалению Карличека, была пуста. В ящике лежали счет за ремонт часов, книжки для квартирной платы, старые фотографии с ничего не говорящим текстом, различного сорта подтверждения, удостоверение из давно расформированной организации и прочие подобные бумаги.

В самом дальнем углу ящика лежала сберегательная книжка. Я заглянул в нее. Она была на имя Ярослава Ленка, без права передачи. Один из вкладов значительно превышал другие и относился ко времени, когда у Ленка умерла мать. Общая сумма всех вкладов совсем недавно составляла 52 тысячи крон 72 геллера.

Двадцатого июня, за семь дней до взрыва почтового вагона, с книжки взяли 40 тысяч крон. Следующая и последняя запись в книжке относилась к первому июля: вклад 3 тысячи крон. Общая сумма: 15 435,72.

Да, но эти 3 тысячи крон Ярослав Ленк положить не мог, ведь 1 июля он лежал в больнице в глубоком беспамятстве.

— Кто ищет, тот всегда найдет, — заметил Карличек. — Но три тысячи крон не так уж много, когда речь идет о двадцати миллионах… если не принимать во внимание снятых ранее сорока тысяч.

Подозревай мы, что Гелена Дворская что-то припрятывает в квартире, нам легче было бы заподозрить ее и в этом вкладе.

— Поговорим с ней решительно, — сказал я.

— Она получает ежемесячно четыре тысячи пятьсот крон, — заявил Карличек уверенным тоном.

Не успел он договорить, как пронзительно зазвенел звонок.

Карличек быстро заморгал. Такой звонок мог напугать кого угодно. Добрых три секунды звенел звонок, пронзительно и вызывающе.

Мы притихли, замерли. Звонивший, очевидно, не знал, что Ярослав Ленк в больнице. Может, это был просто почтальон или управляющий домом, газовщик или какой-нибудь совсем посторонний человек. И надо же было ему явиться именно сейчас.

Прошла минута. Звонок зазвенел снова.

И снова молчание.

— Теперь наверняка уйдет, — шепнул Карличек.

Но за дверью не уходили и позвонили в третий раз. Теперь уже нетерпеливо, четыре раза подряд. Длинный-короткий, длинный-короткий.

Мы подождали еще минуту, хотя последний звонок звучал сердито, как прощальный. Если бы при этом застучали в дверь или ударили ногой, я бы наверняка счел, что посетитель уходит.

Но через минуту звонок снова прозвучал в том же ритме, четыре раза, и после небольшой паузы — еще короткий, длинный и два коротких. Какая-то бессмыслица.

Карличек нагнулся ко мне.

— Послушайте, — прошептал он. — Этот тип знает, что здесь кто-то есть. Он хочет поймать нас в ловушку!

И сразу звонок затрезвонил снова. Длинный, короткий, длинный, короткий и потом короткий, длинный и два коротких.

И тут я понял, что звонок передает морзянку — буквы «C-L».

6

Всезнающий Карличек на этот раз никак не понимал моих знаков. Но когда звонки повторились снова — тире, точка, тире, точка, точка, тире, точка, точка, — дошло наконец и до него.

— Морзянка! — шепнул он.

Он плохо знал морзянку. Я показал ему, и он отреагировал серией молниеносных подмаргиваний, что означало: ха-ха-ха.

Без сомнения, неизвестный прибег к звонку как к передатчику азбуки Морзе с умыслом.

Раз этот странный посетитель заявлял о себе таким странным способом, значит, он знал, что Ленка нет дома. А если бы речь шла об условном свидании с кем-то, скажем с Геленой Дворской, он не стремился бы во что бы то ни стало войти. Да, судя по всему, он знает о нашем присутствии. Мы никого не ставили в известность о своем приходе сюда, значит, кто-то за нами тайно следил. Или незаметно наблюдал за квартирой Ленка, охваченный страхом, как бы мы не нашли что-то уличающее его. Ему пришлось покинуть свое укрытие и перейти в наступление. И возможно, за дверью нас ожидали двое или трое.

Мы прокрались в прихожую. Карличек наклонился, снял с газового счетчика ключ и вооружился им. Значит, у него мелькнула мысль о бандитах за дверью.

Я приблизился к двери, собираясь неожиданно распахнуть ее. Если кто-то рванется в квартиру, я тут же пущу в ход кулаки. На случай, если этот тип навалится всем своим телом на дверь, я предоставлю ему возможность пулей влететь внутрь и перед носом остальных захлопну дверь. С одним-то мы уж как-нибудь справимся. С этой мыслью я распахнул дверь так стремительно, что человек, стоящий на площадке, отскочил в невольном испуге и вытянул руку, защищаясь от Карличека, который стоял рядом со мной с явным намерением размозжить пришедшему голову ключом от газового счетчика. Да, Карличек умел вести себя как настоящий мужчина.

И тут я узнал Будинского из Национального банка.

Интересный факт! Ведь если кто и знал, как и куда отправляют двадцать миллионов, так это именно Будинский.

— Входите, пожалуйста, — сухо сказал я.

Будинский уже оправился от испуга.

— А вы разве не догадались, что именно это я и хочу сделать?

И он вошел, подозрительно косясь на вооруженного ключом Карличека. Впрочем, Карличек отошел от двери и, положив ключ на место, прошел за нами в комнату.

Вот таким-то образом оказались в гостях у Ярослава Ленка три человека, пригласить которых ему и в голову не приходило.

Будинский уже со спокойным и непринужденным видом осматривался, как осматривается человек в незнакомой обстановке.

— Странное дело, — сказал он. — Я звонил вам, но мне сказали, что вы ушли. Перехожу через улицу и вдруг вижу машину Ржержихи. Ржержиха тоже увидел меня.

Я выслушал его молча. Ржержиха, управляющий отделом сейфов, разумеется, тоже знал все подробности посылки денег в Братиславу.

— Да, — объяснял Будинский с улыбкой, на которую я на ответил, — я и сказал ему, что хотел с вами поговорить, но не застал. Ржержиха уезжал на несколько дней из Праги. И не знал, что? за это время произошло.

Пожалуй, самое лучшее — дать ему возможность выговориться.

— Он-то и увидел вас, когда проезжал мимо. Вы якобы еще с одним человеком вошли в дом напротив кафе. А он как раз проезжал метрах в ста от вас. Вы исчезли в доме, прежде чем он подъехал. Ржержиха вас сразу узнал, а вы, вероятно, не заметили его за рулем. Ну а я проходил мимо… Постоял, постоял перед этим домом, потом вошел в подъезд и увидел, что здесь живет старший лейтенант Ленк.

— Так какой же у вас неотложный разговор? — спросил я его.

— Сейчас скажу. — Будинский, одетый, как всегда, тщательно и со вкусом, был очень любезен. Вел он себя дружелюбно и приветливо. — Но сначала мне придется объяснить вам некоторые обстоятельства. Думаю, что на старшего лейтенанта Ленка пали некоторые подозрения… — пожалуйста, не утруждайте себя какими-то объяснениями, — и это одна из причин моего появления здесь. Я сужу об этом по вашим расспросам о нем, и теперь я просто понял, что вы хотите осмотреть его квартиру.

— Продолжайте, продолжайте, — поощрял я его.

— У меня есть сын. И я купил ему игрушку — детский телеграф. Но для этой игрушки нужен напарник, и эту роль выполняю я. Вот я невольно и выучил морзянку. Когда я позвонил в дверь, вы не открыли. Я решил, что вы ушли или не желаете, чтобы кто-то знал о вашем присутствии. Извините, — оправдывался он. — Если я вел себя как-то не так, отругайте меня, я покорно приму ваши упреки. Я только хотел быть полезен. По моему мнению, дело не терпит отлагательств.

И он вынул из нагрудного кармана бумажник, а оттуда купюру в тысячу крон.

— Серия «C-L», — сказал он, подавая мне деньги.

Это и правда была серия «C-L». Правый нижний угол купюры был коричневатым, словно ее подпалили. В остальном она казалась новехонькой.

— Как вы видите, — продолжал Будинский, — кое-что все-таки попало в оборот.

— Но в оборот могли быть пущены те деньги, которые подобрали находчивые люди, а этих денег не так уж много, отдельные купюры. Практически это не имеет значения.

Я произнес это довольно беззаботным тоном, и оба собеседника посмотрели на меня с удивлением.

— Эта купюра была в ходу уже немало времени, — подчеркнул Будинский.

— Думаю, все же не так уж давно, — упорствовал я. — На вид она совсем новая.

— И все же возможно, что уже несколько раз ею платили за какой-нибудь товар, а нам придется ее списать, Я пожал плечами.

— Откуда она у вас?

Купюру с серьезным видом уже рассматривал Карличек. Будинский Карличека не узнал, а я не счел нужным его представить. По виду Карличек совсем не походил на моего подчиненного.

— Эти деньги, — продолжал Будинский, мельком взглянув на Карличека, даже не смотревшего на него, — передала, сдавая кассу, заведующая ювелирным магазином. В кассе было две купюры по тысяче крон. Со второй тысячей все в порядке. Заведующую я допросил лично. К сожалению, она круглая дура. Мы не могли добиться от нее ничего вразумительного.

— Как она все же объяснила это?

— Она не могла сказать, от кого получила эти деньги. Припоминает, правда, что одну из этих двух тысяч дала дама за янтарное ожерелье, другую — еще какая-то женщина, которой продали серьги. Как выглядели эти женщины, она не смогла описать, путает их друг с дружкой и только твердит, что обе молодые и очень элегантные.

Я наконец вставил слово:

— Ну, об этом мы расспросим ее сами. Но скажите, как это вы так предусмотрительно прихватили купюру с собой?

— Ведь я шел к вам. Не разыщи я вас здесь, я оставил бы ее у вас в кабинете.

Потом он снова стал излагать мне все те осложнения, которые вызовет появление этих купюр в обороте.

— Деньги серии «C-L» банк принимать не имеет права. Но обычные люди ничего не знают об этом. При нашей системе преобладания социалистического сектора можно было бы предположить, что каждая купюра в конце концов попадет в сберкассу или в банк. Но ведь часть денег некоторые держат дома, а часть их попадает на черный рынок. В этих случаях серия «C-L» от нас ускользнет. Значит, эти деньги в нашем товарообороте отсутствуют, и мы должны их постепенно заменять, но, если это перейдет дозволенные границы, нам придется для оздоровления финансовой системы прибегнуть к решительным мерам.

— Что же, картина весьма убедительная, — сказал я. — Я понимаю. Но скажите, а случись самое скверное и появись те двадцать миллионов, это выбило бы денежный оборот из колеи?

— Для этого достаточно даже миллиона или двух.

— Но ведь пока ничего подобного не наблюдается.

— Да, пока что нет. И большая часть купюр серии «C-L» попала к нам в руки. Вот и эту купюру, если она вам больше не нужна, будьте добры вернуть мне, а мы по договоренности с министерством финансов сдадим ее куда следует.

В ответ Карличек, словно это было самым обычным делом, положил тысячу крон в свой бумажник, куда она с трудом поместилась.

— Так что же с той заведующей ювелирным магазином? — спросил я.

— Сначала она думала, что деньги фальшивые, — ответил он, — но мы ей сказали, что они просто ворованные. Вот, собственно, и все, — добавил он, — я не хочу вас больше задерживать. Разумеется, я никому не стану сообщать, что был здесь.

— Я вовсе не настаиваю на вашем молчании.

И я проводил Будинского до порога. На лестнице никого не было, он ушел незамеченным.

Я вернулся к Карличеку.

— Ну вот видите, — сказал он рассудительно. — Всегда что-нибудь да обнаружится. Будинский и Ржержиха крутятся около дома, это факт.

В ответ я только сказал:

— Будем искать дальше, Карличек!

Мы продолжали свои поиски, но так и не нашли ничего стоящего. Единственным объектом, достойным нашего внимания, по-прежнему оставалась сберегательная книжка.

Пробило пять часов, когда мы наконец закончили наши розыски.

— Думаю, Карличек, вы еще застанете заведующую ювелирным магазином, раз уж вы прихватили эту тысячу. Магазины закрываются в шесть, как раз успеете. А я пока поговорю с Геленой Дворской, конечно если застану ее дома.

— Застанете, — заверил он меня. — Я договорился с ней встретиться. Мне еще нужно забежать в больницу, узнать, как себя чувствует ее жених, а потом зайти к ней домой.

— И часто вы это делаете?

— Каждый день, — признался Карличек. — Порой мы встречаемся где-нибудь в другом месте. Я, правда, не всегда успеваю попасть в больницу, тогда что-нибудь придумываю.

Я посоветовал ему не слишком усердствовать. Он стал оправдываться, что, дескать, я сам обещал Гелене Дворской регулярно информировать ее.

— Регулярно, но не каждый день, — сказал я. — Сегодня заменю вас я. Сам зайду в больницу. А вы помните, что изучение удивительного лица Гелены Дворской не главная наша цель.

Мы вышли из квартиры. И на этот раз никто нас не заметил. Правда, мы встретили в подъезде какую-то женщину, но она не обратила на нас никакого внимания.

На улице мы расстались.

Больница находилась довольно далеко. Я взял такси.

Я застал главного врача в больнице. Он, разумеется, был информирован о необходимых мерах предосторожности в отношении Ярослава Ленка и кратко сообщил, что за пациента можно не беспокоиться, но видеть его пока нельзя.

— Знаете, — сказал он, отводя меня в сторону, — любопытная вещь. Как раз сегодня приходил справляться о здоровье Ленка какой-то человек, утверждая, что его послала Гелена Дворская. Сначала он расспрашивал в приемном покое.

— Это и в самом деле любопытно! — сказал я.

— Весьма. Ведь к нам обычно заходит ваш паренек в очках. К тому же в приемном покое старший лейтенант Ленк в списках не значится. Но незнакомец не отставал: дескать, Ярослав Ленк здесь и ему нужно знать, как он себя чувствует. Ему, конечно, никто ничего не сообщил, позвали меня. Я спустился вниз и резко ему объявил, что такого больного у нас здесь нет. Ведь вы сами просили…

— Мы просим поступать так и в дальнейшем, — одобрил я. — Значит, все-таки кто-то у вас проговорился.

— Разумеется, об этом знают многие, — подтвердил главный врач с сожалением. — Врачи, медсестры, обслуживающий персонал… Такого пациента трудно долго скрывать. Наверное, поэтому я выглядел нелепо, и этот тип усмехнулся и попросил передать пациенту от него привет. А потом ушел.

— Жаль, что вы его так просто отпустили.

Врач беспомощно повел плечами.

— Да как его задержишь? Спрашивать о здоровье пациента еще не преступление. Звонить вам или кому-нибудь из ваших не хотели, он сразу понял бы, что здесь дело нечисто. А ему только и нужно было установить, здесь пациент или нет. Вероятно, он сам не был в этом до конца уверен. Как только он ушел, я позвонил вам, но вас не было.

— Хорошо, — сказал я, — пришлю к вам дежурного, который вовремя вмешается, если еще какой-нибудь неизвестный будет справляться о Ярославе Ленке. Но все-таки как вел себя этот человек?

— Довольно подозрительно, — ответил врач, — даже очень. На мой вопрос, кто он и как его зовут, он сказал, что это не имеет значения. А вообще — среднего роста и, как говорится, в зрелых годах, ничем не примечательный, темноволосый и довольно смуглый…

— А что бы вы сказали о его профессии?

Врач, еще взволнованный этим посещением, на минуту задумался.

— Мне не хотелось бы ошибиться. Но он мог бы быть, скажем, техником. Профессия всегда накладывает свой отпечаток на весь облик человека, на его манеру одеваться, поведение. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да-да, — ответил я, — но иногда можно и ошибиться.

В конце концов я все же составил себе представление об этом незнакомце, он вызывал подозрения главным образом потому, что сослался на Гелену Дворскую. Вряд ли она посылала его в больницу.

За интересом незнакомца к здоровью Ленка наверняка скрывалось нечто большее, чем простое любопытство. Но, к сожалению, пока что след никуда не вел.

Возвращаясь из больницы, я мысленно занялся подсчетом лиц, заслуживающих нашего особого внимания. Кроме Ярослава Ленка и человека, справлявшегося о нем, было еще двое туристов с 286-го километра, женщина, заплатившая в ювелирном магазине тысячекроновой купюрой, Будинский и Ржержиха, которые, по мнению Карличека, что-то уж слишком подозрительно крутились около дома Ленка, и, наконец, Гелена Дворская. Правда, посетитель в больнице мог быть одним из этих туристов.

До Гелены Дворской я добрался не так уж скоро, как думал. Она жила в новеньком, выложенном белой плиткой доме, чванливо взиравшем на своих более старых соседей. Я поднялся на лифте на четвертый этаж и вошел в узкий коридор, вдоль которого тянулась вереница одинаковых дверей. Близился вечер, и в коридоре было темно. Прошло какое-то время, пока я нашел выключатель. Я прочитал фамилий пять на дверных табличках и наконец нашел нужную мне.

Гелена Дворская открыла почти сразу, словно нетерпеливо поджидала кого-то, вероятно, Карличека. При свете лампочки, горевшей за ее спиной и бившей прямо мне в глаза, она сразу узнала меня и удивленно подняла брови.

— Я пришел вместо вашего постоянного информатора, — сообщил я, вежливо поздоровавшись.

Последовало приглашение войти.

Налево видна была небольшая кухонька, направо — дверь в залитую желтоватым или, скорее, коричневатым светом комнату. В сравнении с ярким освещением передней здесь была подчеркнуто интимная обстановка.

Тонконогая мебель светлого дерева в современном стиле, удобно и продуманно расставленная, была — как я узнал позже — делом рук отца Дворской, столяра-краснодеревщика, которому пришлось немало поломать голову, пока он сделал все это по эскизам дочери. Гелена Дворская не хотела отстать от времени. Коричневый полусвет, пропущенный через пергамент абажуров, был слишком печален для женщины, живущей в одиночестве.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала она. Дома она вела себя совсем иначе, чем у меня в кабинете. Впрочем, и я тоже.

— Может быть, хотите чаю? — спросила она.

Поблагодарив, я отказался. Она, видимо, готова была предложить мне бледный чай, по рецепту Карличека. Значит, Карличек стал здесь своим человеком.

— Вашему жениху день ото дня становится лучше, — сказал я, не погрешив против истины.

Гелена Дворская поблагодарила. Она действительно была красивой женщиной, в особенности, когда находилась в привычной для нее обстановке.

— Правда, пока еще вам нельзя навестить его. Да и его теперешний вид вас бы не очень порадовал: специальное устройство поддерживает его подбородок, голова обрита наголо и забинтована, лицо желтое. Вы, возможно, его сразу и не узнали бы. Он выздоравливает, но медленно.

Она спокойно выслушала меня с серьезным, задумчивым лицом.

— Но я, собственно, пришел спросить вас еще кое о чем, — продолжал я. — Вы бываете в квартире вашего жениха?

Она взглянула на меня с нескрываемым удивлением.

— Я изредка заходила туда. Почему вас это интересует?

— У вас есть ключ от его квартиры?

— Нет. И никогда не было.

— А когда вы были там в последний раз?

— Довольно давно. Точно не помню.

— Сейчас, во время его отсутствия, вы не заходили в квартиру?

— А как бы я туда попала?

Она по-прежнему была спокойна, но в ней появилась какая-то настороженность. Я помолчал. Если верить ее словам, это не она убирала квартиру Ленка.

— Товарищ Ленк часто бывал у вас?

— Да, почти каждый день, — ответила она все с тем же спокойным, но настороженным выражением лица.

— Вы знаете, что у него была сберегательная книжка?

— Разумеется. Ведь это наши общие сбережения.

— Сбережения для будущей совместной жизни?

— Да. Почти пятьдесят тысяч. Правда, часть из них — наследство его матери.

Она явно не понимала смысла моих вопросов. Мне пришлось объяснить.

— Пани Дворская, со сберегательной книжки взято сорок тысяч крон. Было ли это сделано с вашего согласия и известно ли вам об этом?

— Нет, я об этом не знаю, — слегка побледнев, сказала она.

— Значит, их взял ваш жених. Но первого июля кто-то положил на вашу общую книжку три тысячи крон. Ваш жених уже не мог этого сделать, он лежал без сознания в больнице.

Она покачала головой. Голос ее задрожал от сдержанного волнения.

— Ничего не понимаю. Я денег на книжку не клала. Ключи от квартиры у привратницы. Она ухаживала за больной матерью Ленка. Ярка был ею доволен, полностью доверял ей и был очень признателен за те услуги, которые она оказывала матери. Она прекрасно убирает квартиру, это славная и очень добросовестная женщина, но вряд ли она положила бы деньги на его сберкнижку, это было бы уже чересчур.

— Да, — заметил я, — вроде кражи наоборот, Но что вы думаете об этих сорока тысячах?

— Не знаю, что и сказать.

— Возможно, Ленку они были на что-то нужны?

— Не думаю. И сомневаюсь. Он вряд ли мог, не сказав мне, взять их.

— Если все обстоит именно так, придется нам забрать книжку на хранение и подождать объяснений от вашего жениха.

— Думаю, это будет самое лучшее, — сказала она задумчиво.

Мне оставалось задать ей еще один вопрос. Она ответила так, как я и ожидал. Нет, она никого не просила справляться в больнице о Ленке.

Я описал ей как мог этого мнимого посланца. Гелена Дворская не вспомнила никого из своих знакомых, кто походил бы на него.

Выйдя от нее, я поспешил в предместье, в квартиру Ярослава Ленка. Я снова проник туда незаметно. Взял из стола сберегательную книжку, сунул ее в карман и ушел.

На другой день утром я составил акт о конфискации сберегательной книжки, выглядело это довольно странно, но другого выхода не было. И задним числом продиктовал приказ об обыске квартиры Ленка. Без этого тоже не обойтись. Ведь речь шла о деньгах, а при этом должен был быть соблюден порядок. Не оставь Карличек в кармане брюк Ленка найденную им металлическую крону, о ней тоже пришлось бы писать в протоколе.

Мы сразу же обратились в сберкассу. Сберкасса подтвердила правильность всех операций, произведенных в сберкнижке Ленка.

7

В кабинет ко мне явился Карличек и со своей обычной бесцеремонностью заявил:

— Эту бабу из ювелирного так и хочется как следует взгреть. У нее две продавщицы, которые не переставая хихикают и как заведенные нагло твердят вам прямо в глаза: «Это вам безумно идет». Просто немыслимые дуры! Я и сам почувствовал себя круглым идиотом.

— Узнали что-нибудь важное? — перебил я его.

— Маловато, — вздохнул Карличек. — Янтарное ожерелье стоило тысячу двести. Заведующая вспомнила, что сдавала сдачу с тысячи крон. Значит, покупательница платила двумя купюрами по тысяче крон. И тут же она утверждает, что две тысячи сразу ни от кого не получала, а если даже и так, то в банке ей, дескать, сказали, что только одна тысяча краденая. С серьгами дело получше. Хотя они, как утверждает заведующая, стоили не больше тысячи. Там у них оказались еще одни точно такие же, похожие как две капли воды. Эти серьги я прихватил с собой. Вот они.

Карличек вынул из кармана коробочку довольно грубой работы и выложил на стол две янтарно-желтые овальные сережки, прикрепленные позолоченной цепочкой к двум крестикам, похожим на дорожные знаки.

— Страшное дело, правда? И они уверяли меня, что это серьги. Их и гвоздь в стене не удержит, а где уж нежному ушку нынешней женщины. Только прикиньте на вес. Каждая не меньше пяти унций. Отдайте приказ, — решительно заявил он, — и я отправлюсь по следам этих сережек.

— Никакого приказа, — охладил я его пыл. — Садитесь.

И я попросил принести мне кофе, а для него жидкий чай.

— И слушайте, — сказал я. — Со вчерашнего дня появились новости.

Карличек стал весь внимание. Выслушав меня, он задумался и сказал, что мы не должны ни во что впутывать старшего лейтенанта Ленка. Но подозрительные факты налицо, в частности наведение справок неизвестным лицом в больнице. Причины могут быть самые разные. Но факт остается фактом: кто-то старается установить, что происходит со старшим лейтенантом Ленком. А что с ним может быть? Одно из двух: или он жив, или нет.

В ответ я сказал:

— Бог их знает, кого это печалит или радует, но старший лейтенант Ленк, скорее всего, останется жив. И значит, им начнут усиленно интересоваться. Правда, теперь уже не в больнице. Там этого посетителя приметили. Значит — в другом месте.

— Думаете, у Дворской? Карличек вздохнул.

— Думаю, да. И ее опеку я хотел бы поручить вам. Состояние здоровья Ленка — хороший предлог. Будьте настороже, в данном случае нужна вся ваша активность.

— Что это значит? — Он беспокойно заерзал.

— Это значит — смотреть во все глаза, не происходит ли вокруг что-нибудь подозрительное. Расспросите Дворскую, не замечает ли она чего. Присмотритесь, не стремится ли кто-то установить с ней контакт. Пригласите ее, скажем, в театр, в кафе и при этом незаметно следите за ее окружением. Человека, который станет встречаться с ней чаще других, нам придется взять под наблюдение.

— Гм-гм, согласится ли она на такого телохранителя?

— Согласится. И даже будет благодарна. Язык у вас подвешен неплохо, значит, собеседник вы приятный, вам остается лишь постараться. Жених ей вполне доверяет, интрижки она не заведет. Он может спокойно отлеживаться в больнице, сколько ему нравится. Вы танцуете?

— Нет, — испуганно ответил Карличек.

— Тем лучше. Пригласят ее танцевать, а вы, сидя за кружкой пива, будете наблюдать. А Гелена Дворская расскажет вам, о чем беседовал с ней ее партнер. Уж на это, я думаю, вы способны.

Вид у Карличека был самый несчастный.

— У вас будут кое-какие расходы, — продолжал я, — вам возместят их из особого фонда.

Карличек теперь смотрел на меня таким тоскливым взором, что мне от всего сердца стало жаль его.

— А другой работы для меня у вас не найдется? — спросил он.

— Ваше новое задание — свидетельство особого доверия. И уже хотя бы потому вы должны держать себя в рамках.

— Я? Почему?

— Вы не должны стремиться во всем заменить Ярослава Ленка, — продолжал я свои безжалостные поучения, — и мне хотелось бы, чтобы вы об этом постоянно помнили. Надеюсь, вы понимаете меня? У вас неплохие способности, и вы можете стать исключительно полезным сотрудником, но следите, чтобы вас не подвела какая-нибудь ваша слабость.

Я и вправду думал, что сейчас самое время подвергнуть Карличека этому испытанию огнем.

В одном из сообщений сотрудника нашей группы Лоубала говорилось о двух мужчинах, которые за минуту до взрыва увидели из вагона поезда молодую девушку в пестром платье. Она ехала на велосипеде по тропинке через поле к железной дороге. Вполне вероятно, что это было на 286-м километре. Один из пассажиров утверждал, что велосипедистка была метрах в пятидесяти, другой считал, что метрах в двадцати от полотна. Оба откровенно признались, что девушка привлекла их внимание. Они припоминали густой кустарник у насыпи, на миг скрывший девушку. В кустарнике, как и вообще вокруг, они никого не видели.

Третьим лицом, тоже заметившим кое-что, был машинист. Он ожидал сигнала стрелочника и смотрел направо по ходу поезда. Из паровозной будки он увидел человека, лежащего в поле так, чтобы видеть поезд. Его голова была покрыта темной круглой шляпой. Совпадало не только место, где угрозыск обнаружил примятую пшеницу, но и описание усталого туриста, переночевавшего в деревенской гостинице. Во всяком случае, костюм этого туриста свидетельствовал, что ему пришлось лежать в поле, и турист этот действительно был в темно-зеленой круглой шляпе.

Благодаря этим настойчивым розыскам было доказано лишь одно: девушку застрелили тогда, когда поезд уже прошел 286-й километр, а не раньше.

Довольно скудные результаты примененной на практике теории о психологическом барьере сознания нисколько не обескуражили Карличека.

— Еще не все сообщения получены, — заметил он, — возможно обнаружатся какие-нибудь новые факты.

— Было бы очень кстати, — сказал я.

Потом я спросил его, вернул ли он сережки в магазин. Он ответил, что пока нет.

— Так верните их, эти сережки нам ничего не дадут. Возможно, купюра попала в магазин из вторых, а то и из третьих рук. А может, это вообще был пробный шар и кое-кто просто выжидал, чем все кончится. И теперь уже знает, что поймал нас на крючок.

Разумеется, надо было попытаться установить личность владельца купюры, а банковский служащий поступил неразумно, подняв тревогу. Будинский, правда, потом его оправдывал, дескать, банк не имеет права принимать неплатежеспособные деньги. А нас это заставило в свою очередь действовать в открытую в ювелирном магазине.

Все эти обстоятельства только усиливали мое желание как можно скорее встретиться с Ярославом Ленком. В больнице мне пообещали, что это произойдет через неделю. Но вместе с тем сказали, что при первой беседе я могу задавать лишь такие вопросы, на которые пациент сможет отвечать без волнения и без большого душевного напряжения. Невесте разрешили его посетить не раньше чем месяца через полтора.

Если Ленк стал жертвой преступления, то совершенно невероятно, чтобы он не заметил какой-либо подозрительной мелочи.

И мой доклад министерству финансов, естественно, вызвал тревогу и беспокойство, когда я написал, что вразрез с нашей прежней версией серия «C-L» не была уничтожена полностью.

Наш сотрудник Трепинский, проделавший геркулесову работу по опросу пассажиров поезда № 2316, почти закончил ее.

Прежде всего он подчеркнул, что все попытки сохранить в тайне пребывание Ярослава Ленка в больнице — курам на смех (хотя сам при этом даже не улыбнулся). В местной больнице, куда доставили Ленка с железной дороги и откуда потом отправили самолетом в Прагу, народу было тьма-тьмущая. Все выспрашивали подробности о почтовом вагоне. Приказ о неразглашении сведений о взрыве пришел позже, да к тому же не был доведен до сведения всех, кому нужно было это знать.

Трепинский привел ко мне сотрудника своей группы, и тот сообщил мне интересные подробности.

— Я побывал у двух пожилых женщин, переживших это железнодорожное происшествие. Филиппина Грахова, вдова судьи, и Йозефа Небушилова, врач. Они стали расспрашивать меня о военном из почтового вагона и попросили разрешить им с помощью пражского бюро услуг отправить ему цветы. Им хорошо известно, где он, от знакомых, работающих в местной больнице. Обе женщины весьма чувствительные, я бы даже сказал, сентиментальные особы и поэтому проявили такой интерес к судьбе старшего лейтенанта Ленка. Но эту заинтересованность в судьбе Ленка подогрел в них недавно какой-то незнакомый, но довольно бойкий тип, пожелавший купить у старушек попугая.

— Попугая?

— Да, попугая, — подтвердил сотрудник, — говорящего попугая из тропиков. Но попугая у них сроду не было, тогда незнакомец извинился и сказал, что, видимо, ошибся.

Мне бы даже и во сне не приснилось, что к нашему делу еще приплетут и попугая.

— Оказывается, он разыскивал попугая по всему городку, но безуспешно. Заведя разговор о попугае, он потом свернул на железнодорожную катастрофу и под конец даже объявил себя двоюродным братом раненого старшего лейтенанта. Вероятно, от этих женщин и еще некоторых других лиц он узнал, где находится старший лейтенант Ленк, делая вид, что ему об этом хорошо известно. Он напридумывал всякую ерунду о своем родстве со старшим лейтенантом Ленком. Мысль послать цветы тоже исходила от него.

— И они решили послать эти цветы? — спросил я.

— И даже послали их, — ответил сотрудник.

— Как же они это сделали?

— Обратились к пражской фирме и переслали деньги.

— А тот человек принимал в этом участие?

— Нет, он исчез. А куда, я так и не мог установить.

— Известно вам еще что-нибудь?

— Пока это все.

Цветы в больницу еще не дошли. Но в садовом хозяйстве заказ был получен. К цветам прилагалась записка с точным адресом больницы и следующим текстом: «Героическому защитнику народного имущества от Филиппины Граховой и Йозефы Небушиловой».

Записку принес сам Карличек. Она была написана дрожащей рукой темно-фиолетовыми чернилами, старательным, четким почерком.

— Если мы установим, — сказал Карличек, — что записку и вправду писали эти две старушенции и никто другой не участвовал в передаче цветов, у нас будет отличный случай поломать над всем этим голову. Могу взять это дело на себя, — предложил он. — Речь ведь идет о применении на практике теории психологического барьера в сознании, поэтому я чувствую особую ответственность.

Посоветовавшись со мной, он отправил Ястреба к этим двум вдовам, а сам решил незаметно проследить судьбу букета. Букет, составленный из оранжерейных роз, довольно дорогих в осеннее время, был сравнительно небольшим.

Ничего подозрительного вроде бы не произошло. Розы пропутешествовали в больницу и украсили приемный покой, так как в палату к больному их не поставили.

Записку с темно-фиолетовым текстом я сохранил у себя, и поступки человека, разыскивающего попугая, по-прежнему оставались для нас загадкой.

Ленк так ни о чем и не узнал; он чувствовал себя лучше, спрашивал о своей невесте и получал успокоительный ответ, что скоро ее увидит.

Шло время. Розы увяли, а Карличек все еще не обнаружил в окружении Гелены Дворской никого подозрительного.

Дня через три после того, как цветочное подношение выбросили на помойку, мне позвонил главный врач.

— Кажется, конец близок,— угрюмо проворчал он в трубку.— У пациента осложнение. Воспаление легких. При истощенном организме это почти смертельно, и мы опасаемся самого худшего.

Не знаю почему, я вспомнил в эту минуту о букете, хотя видеть здесь какую-то связь было полной бессмыслицей.

— Вы меня поняли? — нетерпеливо прозвучало в трубке.

— Понял, — ответил я. — Вы должны спасти ему жизнь. Ведь один раз вы уже это сделали.

Я положил трубку в самом мрачном настроении. В этой злосчастной истории мне все время не везло.

А дальше произошло следующее. Перед самым обедом ко мне ворвался Карличек, словно встревоженная наседка. Едва переведя дыхание, он без всякого приглашения плюхнулся на стол.

— Очень жаль эту девушку, — сказал он огорченно. — Она так несчастна!

Я понял, что до него и Гелены Дворской уже дошли тревожные вести из больницы.

— Вы были у нее? — спросил я.

— Был.

— И сказали, что ему плохо?

Он покачал головой.

— Да нет же, вы выслушайте. Я действительно был в больнице и узнал, что у него воспаление легких. Его колют пенициллином, но говорят, что и пенициллин не может творить чудеса. Вам уже как будто звонили оттуда. Но как вы отнесетесь к тому, что еще до моего появления в больницу звонила Гелена! Да-да, Гелена! Они сообщили ей об этом осторожно, но…

— А кто, черт возьми, сказал Дворской, что ей можно звонить в больницу?

— Уж во всяком случае, не я. Узнав обо всем, я сразу поспешил к ней. Тут-то все и открылось. Гелена знает, что он при смерти, но…

Карличек был чересчур уж взволнован.

— Она не звонила в больницу, — почти выкрикнул он, — туда звонила совсем другая женщина! Эта женщина представилась ее именем, и врачи попались на крючок.

8

Как мы и предполагали, интерес к Ярославу Ленку был все-таки проявлен, и, разумеется, интересующиеся им лица воспользовались для этого именем Гелены Дворской. И наш пост в больнице, и все расходы Карличека, выплачиваемые ему из особого фонда, — все оказалось пустым номером.

— Все это доказывает, — сказал Карличек, немного успокоившись, — что в банде активно действует особа женского пола. По-видимому, та, что в ювелирном магазине расплатилась тысячекронной купюрой.

Все это было похоже на правду, но настоящая правда, вскоре выплывшая наружу, оказалась такова, что мне захотелось напиться. Я должен был бы сразу до этого додуматься, ибо все было просто, как колумбово яйцо. Если вы следите за моим рассказом, то вы тоже все поймете.

А пока что я постарался сделать только одно — сохранить спокойствие.

— Карличек, — сказал я, — несите свою службу и дальше, к сожалению, другой работы у меня для вас нет.

И Карличек по-прежнему оставался бдительным спутником Гелены Дворской, но мы не установили ничего нового вплоть до шестого ноября, когда опасность для Ленка миновала и я наконец смог с ним побеседовать.

Я пригласил в больницу двух стенографистов. Вид у Ярослава Ленка был неважный, но держался он спокойно. Как сотрудника органов безопасности, мой допрос его не очень волновал. Для начала я предоставил ему рассказать обо всем самому, с остановками и паузами, и не задавал никаких пристрастных вопросов. Таким образом я выполнил требование врачей, которые боялись утруждать пациента, но, естественно, мало что выяснил.

К. моему удивлению, случай с Ленком словно бы подтверждал эту необыкновенную теорию о психологическом барьере в сознании. Точнее всего Ленк описал минуту, когда он отвернулся от окна и был неожиданно ослеплен и оглушен взрывом. Когда после многочисленных уколов и операции к нему впервые вернулось сознание, ему сразу представилась вся картина перед самым взрывом, и он спросил себя, что же случилось. Из ответов других Ленк уяснил только, что произошел таинственный взрыв, после которого остался в живых он один, Но вскоре он снова потерял сознание и долго не приходил в себя. Я рассказываю об этом так подробно потому, что именно здесь и заключен тот «детективный ключ», или, лучше сказать, то колумбово яйцо, которое, к сожалению, мне не удалось поставить.

Наверное, можно было извлечь из памяти Ленка более подробные воспоминания, но нам пришлось на время это отложить.

Я рассказал о нашей беседе Карличеку, заметив, что, возможно, его психологический барьер в сознании еще на что-нибудь пригодится, но не заметил особой радости на его лице.

— У меня возникли большие трудности, — стал жаловаться он в ответ. — Я было решил, что самое удобное — ходить с Геленой на танцы. Именно там к ней цепляются всякие типы. Их число дошло до двадцати трех человек. Но вряд ли наша банда с 297-го километра так многочисленна. Из этих двадцати трех одиннадцать тут же назначили ей свидания, на которые она не явилась. С ней вели беседы на самые различные темы, спрашивали, например, что это за типа она повсюду таскает с собой, но никаких подозрительных намеков, которых мы ожидали, за этим не следовало. Если так пойдет и дальше, то скоро мы с Геленой перевыполним план и число ее кавалеров дойдет до сотни. Гелене опротивело быть приманкой, да и теперь потеряло смысл водить ее по всяким злачным местам, поэтому я предлагаю прекратить это дурацкое занятие.

Я похлопал его по плечу.

— Ну что ж, давайте прекратим. Пожалуй, вам больше не следует с ней встречаться. Ее жениху день ото дня становится лучше, сведения о его здоровье она может получать теперь иным способом, а вскоре ей, пожалуй, и самой разрешат его навестить.

Мои слова явно не обрадовали Карличека.

— Ладно, — сказал он, — но думаю, снимать наблюдение еще рановато.

Я согласился, чтобы все пока оставалось как было, но решил поскорее подыскать ему другое занятие.

С Геленой Дворской я поговорил сам. Все-таки она заслужила, чтобы ей рассказали правду о причинах катастрофы на железной дороге и о том, что преступников разыскивают. Возможно даже — она сразу меня поняла, — они сейчас кружат около нее, но нет, ничего такого она не заметила. Карличек ей явно пришелся по душе. По ее словам, он симпатичный парень и юмора ему не занимать, да и в отношении ее он вел себя весьма корректно.

Через десять дней после первого допроса я беседовал с Ярославом Ленком вторично.

Его здоровье явно улучшилось. Ленк, по-видимому, быстро шел на поправку. И поэтому я решил расспросить его обо всем подробнее. Как утверждал Ленк, когда поезд проходил 286-й километр, он смотрел в окно вагона с левой стороны. Не видел ли он девушку, подъезжавшую к железнодорожному полотну на велосипеде?

Нет, он никого не видел.

Он сказал об этом весьма уверенно. По словам двух других свидетелей, пассажиров этого поезда, девушка в своем ярком платье выделялась как цветок орхидеи. И была от поезда не больше чем в двадцати метрах. Правда, заметили ее только два эти пассажира. Ярослав Ленк, не очень-то обращавший внимание на девушек, мог и в самом деле ее не заметить. И я должен был исходить из того, что девушки у полотна не было, хотя другие ее видели, а потом она была найдена мертвой. Именно это несоответствие и приближало меня к истине, но тогда я об этом не догадывался. Ленк понимал всю важность нашей беседы и мучительно старался припомнить все подробности, пока у него не разболелась голова. Лучше бы я спросил его о чем-нибудь другом. Я не очень многого достиг в этот день своими расспросами.

Потом в коридоре у меня состоялось тихое совещание с тремя врачами.

Пациент не слишком нервничает, ожидая посещения своей невесты. И возможно, напротив, свидание с Геленой Дворской его подбодрит, словно инъекция оптимизма, повысит его жизненный тонус.

— Ведь ему предстоит еще немало пролежать на больничной койке, — сказал главный врач. — Он не должен страдать от этого вынужденного одиночества, иначе он может впасть в апатию. Если, судя по вашим словам, его пребывание в больнице уже перестает быть тайной, думаю, ему незачем чувствовать себя в заточении. А родственников у него нет.

С Геленой Дворской можно не опасаться истерической сцены. В этом-то я был уверен.

— Думаю, их встреча, — сказал я в заключение, — подействует на него успокаивающе и поможет вашему лечению.

Настало время вновь вернуть Ленку вкус к жизни, а не мучить его без конца расспросами о происшествии, в результате которого он оказался в таком печальном положении.

Карличек тоже одобрил мое решение.

— Его-то я не знаю, — сказал он, — а она настоящая Джульетта. Что ж, возможно, и он Ромео. Только те Ромео и Джульетта шли в своей любви к смерти, а эти — к жизни.

Наверняка наш Карличек влюбился в Геленку по уши и с трудом держал в узде свои чувства. Крещения огнем он не выдержал. Правда, Ленк пока еще выглядел неважно, но вообще-то Карличеку далеко до Ленка. Вот, скажем, теперь, когда стало холодно, нос у Карличека краснел, как помидор.

Гелену Дворскую я сам провожал на первое свидание в больницу, Дорогой она казалась слегка взволнованной, но, подойдя к постели больного, полностью овладела собой. Ленк улыбался впервые с тех пор, как я его узнал. Его улыбка была полна безграничного доверия к этой девушке, которая с бесконечной нежностью взяла его похудевшую влажную руку.

Врач, не таясь, облегченно вздохнул и, кивнув мне, вышел из палаты. Я последовал за ним.

Карличек, подобно поэту, с мечтательным видом сидел в моем кабинете над какой-то исписанной страницей. Бедняга зашел так далеко в своих чувствах, что наверняка писал на прощание Гелене Дворской трогательную записку.

Он поднял на меня задумчивый взор и сказал:

— Я все думаю о том унитазе. На протяжении двухсот девяноста семи километров пути, пожалуй, странно было бы рассчитывать, чтобы никто не входил в туалет.

Страница, лежавшая перед ним, содержала длинный список вопросов, которые, по его мнению, необходимо задать Ленку.

— Если мы считаем, — продолжал он с необычайной серьезностью, — что унитаз отвинчивали, чтобы расширить отверстие в полу, значит, это сделали еще до того, как на 286-м километре бросили между рельсов какой-то предмет, который и подобрали эти два типа, ожидавшие у насыпи. Но ведь я нашел две гайки именно на 286-м километре, словно унитаз отвинчивали именно там. Как-то все это не сходится. Казалось бы, задуманная операция должна была произойти дальше, но в то же время эти два лжетуриста ожидали точно на 286-м километре. Можно, конечно, не обращать внимания на все эти несоответствия, забыть о них, но остается еще один важный вопрос. Виновность Ленка, — продолжал он сурово. — Ведь, судя по его ответам, все было в полном порядке вплоть до той минуты, когда произошел взрыв. Значит, на 286-м километре он должен был бы оглохнуть и ослепнуть, чтобы не увидеть всего, что там происходило. Скажем, можно тайком отвинтить унитаз и оставить на месте болты, чтобы внешне все выглядело, как прежде. Но нельзя расширять отверстие и выбрасывать через него миллионы в надежде, что один из охранников будет спокойно смотреть в окно, а другой безучастно сидеть в углу. Ленк говорит неправду, а сержант Врана был его сообщником.

Я спокойно выслушал эту лекцию, произнесенную даже с некоторым раздражением, и в конце сказал самым мирным тоном:

— Успокойтесь, Карличек! Я уже приготовил Ленку вопросы, вытекающие из вашего предыдущего расследования. А исходя из этого Ленка следует допрашивать только как свидетеля.

Лично мне Ярослав Ленк был симпатичен. Но я заглушил свои добрые чувства и, дружески беседуя с ним, расставлял ему ловушки.

Я понимал, что если на 286-м километре он спокойно взирал на действия преступников, то уже одно это делало его виновным. Но только в том случае, если тогда действительно что-то происходило, а тут требовались доказательства.

Глядя на Ленка, трудно было сомневаться, что совесть у него чиста. Посещения Гелены Дворской явно вливали в него бодрость. На похудевшем лице появилась улыбка, пока еще слабая и неуверенная.

— Мне уже лучше, — говорил он, — но я не чувствую своих ног. Словно их вообще у меня нет. Может, я так и останусь навсегда калекой?

Это единственное, что его действительно беспокоило. Врачи утверждали, что дальнейшее лечение, особенно физические упражнения, все исправит. Но Ленк не мог избавиться от своих страхов.

— Мы с Геленой любим друг друга, — сказал он мне с мужской откровенностью, — но с ее стороны это была бы просто жертва, если бы она согласилась стать моей женой. Из сочувствия и благородства не скроишь нормальной семейной жизни, и это очень скоро стало бы ясно. Из моей женитьбы ничего хорошего не получится.

Карличека я в больницу с собой не брал, и для него настали каникулы. Да он и сам не слишком стремился познакомиться с Ленком. В последнее время он выглядел немного усталым, и его шерлокхолмовское рвение слегка угасло. Я решил, что надо дать ему возможность немного встряхнуться.

— Послушайте, — сказал я как-то Гелене Дворской, — вы уже говорили со своим женихом по поводу ваших совместных сбережений?

Она, разумеется, поняла, что я имею в виду.

— Нет, не говорила, — ответила она спокойно. — Если он не скажет об этом сам, я и не заикнусь. Не меньше тридцати тысяч крон досталось ему в наследство от матери, это его личная собственность. Он, наверно, дал их в долг кому-то, кто оказался в стесненных обстоятельствах.

— И их начали ему возвращать — добавил я.

Я довольно легко завел разговор с Ярославом Ленком об этих общих сбережениях. Тут внезапно Ленк заволновался. Я уже мог позволить ему немного поволноваться.

— Так, значит, вы об этом знаете?

— Знаю даже то, о чем вы и не догадываетесь, — ответил я как можно небрежнее. — Во время вашего отсутствия некто положил на вашу книжку три тысячи крон.

— Что? — переспросил он с каким-то непонятным мне выражением лица, и его руки, лежавшие на одеяле, нервно задвигались.

— Что с ней? Вы предъявили ей улики? Но я не мог поступить иначе. Она упала передо мной на колени.

Мне пришлось сделать умное лицо.

— Вы хотите об этом рассказать?

— Должен, — сказал он и, опустив голову на высокие подушки, устремил взгляд в потолок. На лоб его набежали тревожные морщинки.

И я услышал от него следующее.

Однажды вечером к нему явилась убиравшая его квартиру привратница, к которой он испытывал большую благодарность, и, упав на колени, призналась, что в порыве отчаяния она без его ведома сняла с его книжки сорок тысяч крон. Этой суммы не хватало ее сыну, работавшему кассиром. Он, по ее словам, при выплате пенсий каким-то образом просчитался. Произошло это как раз перед ревизией, вот мать и спасла его с помощью денег Ярослава Ленка.

Ленк рассердился, но, когда перед ним со слезами на глазах, скрестив умоляюще руки, застыли в скорбной позе все трое — отец, мать и сын, — он не выдержал и разрешил считать снятые с книжки сорок тысяч просто долгом.

— Очевидно, трехтысячный вклад от первого июля — первый их взнос, — сказал Ленк, — но мне не нравится способ, каким это сделано. Я готов признать, что у них были добрые намерения, но, так как сейчас я сам не могу с ними поговорить, передайте этой женщине, что она поступила неправильно, и отберите у нее ключи от моей квартиры.

— Конечно, я могу это сделать, — ответил я, — но, откровенно говоря, ваше поведение в этом деле мне не слишком нравится.

Ленк со смущенным видом разглядывал что-то на одеяле.

— Вы знаете, как много сделала эта женщина для моей матери, — сказал он наконец нерешительно.

— Но вы оказались на редкость чувствительным.

В этот день я злился на Ленка: ведь по его вине мы еще больше запутались в том лабиринте, из которого нам трудно было выбраться и без сберегательной книжки Ленка. Правильность операции с этими сорока тысячами расследовалась. И никто не мог нам толком объяснить, как случилось, что с одного счета сорок тысяч чудом исчезли, а на другом чудом появились.

Ленк начал опасаться, что его могут обвинить в соучастии. Он был виноват вдвойне. Как сотрудник органов безопасности, он обязан был сообщить об этом происшествии. Но тут как нарочно он получил приказ немедленно прибыть в двенадцать часов дня в Национальный банк. Хотя ему было приказано быть при оружии, он решил, что это связано с денежными махинациями сына привратницы. Вот почему он был так взволнован, когда пришел извиниться перед Геленой Дворской,

Явившись в банк, Ленк понял, что речь идет совсем о другом, и его сразу оставили плохие предчувствия, вернулось душевное спокойствие. Когда на его глазах пересчитывали тысячекронные купюры, он думал о своем, о том, как ему поступить в этой истории со сберкнижкой. Я спросил его:

— Об этом вы и думали в поезде?

— Конечно, — ответил он, — наше однообразное путешествие было словно нарочно создано для этого. И перед взрывом, глядя в окно, я обдумывал, что предпринять. И я хотел…

— Все это сейчас неважно, — прервал я его. — Вы допускаете, что подобные мысли могли отвлечь ваше внимание?

— Что вы! — отрицал он. — Ведь моя задача была до смешного проста.

— А не могли бы вы, задумавшись, просто не заметить девушки на велосипеде?

— Едва ли. Я смотрел в окно и сразу бы…

— Ну ладно. Это мы уже обсудили.

История со сберегательной книжкой Ленка меня и в самом деле огорчала. Курьезная ситуация! В практике, правда, бывают случаи, когда интересы преступников перекрещиваются еще с чьими-то интересами и создают тем самым видимость неразрешимой загадки. А в нашем случае и без этой сберегательной книжки легко было свернуть на ложный путь.

Я просил вызвать ко мне эту добрую пани привратницу, чтобы немного проучить ее.

— Как вы могли так поступить? — строго выговаривал я ей. — Вы, что, чересчур наивны? Надеюсь, вы не забыли, что старший лейтенант Ленк не слишком обрадовался, когда вы самовольно сняли с его книжки деньги, но эти положенные вами вновь три тысячи совсем вывели его из себя.

Она никак не могла понять, в чем ее вина. Только таращила глаза и, заикаясь, твердила, что они все работают не покладая рук, сэкономили еще четыре тысячи и она уже собиралась положить их на книжку Ленка.

— Да только посмейте! — прикрикнул я на нее. — Вы совершите еще одно преступление. Откройте свою собственную книжку и кладите на нее деньги. Вам даже будут идти проценты. Как могли ваш муж и сын позволить вам взламывать стол в чужой квартире?

— Они об этом ничего не знали. Ведь бывала там только я. А пана Ленка никогда дома нет.

Я приказал допросить по всей форме привратницу, ее мужа и сына и всем троим подписать официальное заявление, что в установленный срок они полностью выплатят Ленку все деньги. Сына привратницы наказали — понизили в должности.

Когда я вновь посетил Ленка, я показал ему это заявление. Со сроком окончательного погашения долга он согласился без слов. К этому времени он успел переговорить с Геленой, которая упрекала его только в одном: почему он сразу не доверился ей. Тут я был с ней полностью согласен. Распутав этот ложный след, я кое-что выиграл. Подозрения против Ярослава Ленка отпали. Я все больше понимал, что он человек, скорее, мягкий. И хотя он доказал, что к врагам может быть беспощаден, все же в характере его не было достаточной твердости и, уж конечно, жестокости. Вероятно, мальчишкой он не отрывал крылья бабочкам и лапки паукам, вот и теперь, фигурально выражаясь, он не оторвал пани привратнице голову за ее поступок.

Но если Ленк и занял в этом вопросе примирительную позицию, то надо надеяться, что в будущем Гелена Дворская будет удерживать его от подобных вещей.

Мы с Геленой Дворской посещали Ленка по очереди, так что скучать ему не приходилось. Я показал ему найденный в вагоне французский ключ, но это не вызвало у него никаких ассоциаций. В протоколе было записано следующее:

«Разводной ключ, который мне показали, мне неизвестен. Прежде я его не видел. В почтовом вагоне, насколько мне известно, его не было. У трех моих спутников я этого ключа не видел».

Тут я ему верил. Когда я сказал, для чего, собственно, служил французский ключ, он стал подозревать Шрамека, но и то не с полной уверенностью.

Внезапно появилось новое доказательство правдивости его показаний.

Мы продолжали разговаривать, когда в палату вошел сотрудник, наблюдавший в приемном покое, не справляется ли кто о здоровье Ленка. Он держал в руках небольшой сверток.

— Передача для старшего лейтенанта, — сказал он.

Он знал о моем присутствии и принес сверток прямо мне. Небольшая, хорошо упакованная коробка, на ощупь довольно твердая, весом около килограмма. Адрес написан неуверенной рукой ярко-фиолетовыми чернилами, напомнившими мне записку, приложенную к букету. И действительно, на свертке стояли имена, подчеркнутые карандашом почтового служащего: Филиппина Грахова и Йозефа Небушилова.

— Опять им кто-то посоветовал отправить эту посылку, — сказал я. — С вашего позволения, сначала я сам проверю, что это такое.

И я ушел со свертком под мышкой. В приемном покое я вызвал служебную машину. На улице мне несколько раз предлагали сесть в такси, но я опасался разнести его в щепки, если в свертке окажется килограмм тротилгексогена. Эта взрывчатка, судя по нашему опыту, действовала весьма быстро. Что, если несколько невинных розочек были посланы только для отвода глаз?

Я сел в машину, попросил включить сирену и приказал отвезти меня как можно быстрее в лабораторию. В лаборатории мы тут же просветили сверток и установили, что можем без опаски вскрыть его. Но для полной уверенности делали это медленно и осторожно. Запахло шоколадом. Это была конфетная коробка с красиво уложенными шоколадными конфетами. Никто из нас не стал их пробовать. За конфеты сразу же принялись химики.

Я ждал почти час. Наконец мне принесли анализ. Конфеты были отравлены быстродействующим ядом. В каждой из них оказалось крошечное отверстие, сделанное, видимо, шприцем, с помощью которого их и наполнили ядом.

— Человеку достаточно только надкусить конфету, — заверил меня заведующий лабораторией. — Хотите попробовать на животных?

— Не стоит, — ответил я.

Я принялся разыскивать Карличека, у которого сейчас не было работы и который, судя по всему, не очень-то к ней и рвался. Он сидел в моем кабинете и явно безуспешно старался развеселиться, читая журнал «Дикобраз».

— Возможно, — сказал он, услышав мои новости, — конфета из этой коробки пришлась бы мне кстати.

— Это почему же? — спросил я, дернув его за ухо.

— Скучно, нет сил, — ответил он. — А жизнь, полная скуки, означает, что жизнь скучна.

— Вот совпадение, — говорю я, — я как раз и хочу избавить вас от скуки. Давайте-ка берите любое средство передвижения и отправляйтесь к Филиппине Граховой и Йозефе Небушиловой. Побеседуйте с ними о коробке конфет. Возможно, они ничего и не посылали, хотя все это к нам пришло.

— Ладно, будет сделано, — с притворным недовольством сказал Карличек, положил журнал и лениво встал. — А вы не думаете, что в нашем случае действительно замешана женщина?

— Да ведь они же старухи, Карличек!

— Зато их две, — заметил Карличек, продолжая придерживаться своей странной логики. — Бегу, бегу, только хочу высказать еще одно предположение. Взрывчатка и яд говорят об опытном химике. Этим шоколадным набором пытались отравить старшего лейтенанта, опасаясь, как бы он не сказал чего-нибудь для них нежелательного. Вот еще одно неоспоримое доказательство того, что Ленк не имел никакого отношения ни к французскому ключу, ни к взрывчатке. Ни он, ни Врана. Подозрение по-прежнему лежит на бедняге Шрамеке. Именно он надолго задержался в том месте, где обычно проводят несколько минут. А так как Войтирж тоже выходил на остановках из вагона, то и он подозрителен. К тому же оба они работали в банке. Так вот, не было ли чего настораживающего в поведении Войтиржа и не может ли старший лейтенант это припомнить.

И старший лейтенант припомнил.

9

— Если уж говорить о ядах, — сказал он задумчиво, — то я припоминаю, что у них было два больших термоса. Стояла страшная жара. В поезде человек обычно испытывает жажду. И Войтирж со Шрамеком основательно подготовились к этой поездке. У них были бутылки с минеральной водой; Шрамек свой термос вообще не открывал, а Войтирж незадолго до взрыва хвалился черным кофе. Сначала он предложил его мне, но, когда я отказался, налил полный стакан Вране. Врана выпил и словно задремал, а Войтирж со Шрамеком завели оживленную беседу. Особенно разговорчив был Войтирж. Мне кажется, своего кофе он так и не выпил. И Шрамеку не наливал.

— Вы думаете, что вам удалось избежать опасного отравления? — спросил я.

— Меня навел на эту мысль отравленный шоколад, — ответил Ленк. — Наверно, в банде действует опытный химик. И вот еще что! Когда Войтирж предлагал мне кофе из своего термоса, Шрамек тоже держал в руках термос, но он был закрыт. Вы не могли догадаться, где была взрывчатка? Думаю, что в этом закрытом термосе. Видимо, так маскировали адскую машину. И от какого-то неосторожного движения термос взорвался в руках у Шрамека. Вы сами говорили, что Шрамека разнесло на куски.

Конечно, можно было принять во внимание эту фантастическую гипотезу, если стремиться найти хоть какое-то объяснение всему происшедшему. Какова бы ни была цель преступления, преступникам против ожидания не удался задуманный план. Ленк настаивал на том, что вплоть до последней минуты, до самого взрыва, не произошло ничего, кроме того, о чем он рассказал. Если верить его словам, преступная акция не была совершена в назначенное время только потому, что он не выпил отравленного кофе. И двое туристов напрасно выжидали свою добычу. Но почему же тогда убили невинную девушку, почему на 286-м километре были обнаружены гайки, если, как утверждал Ленк, из купе никто в это время не выходил, чтоб выбросить их в туалет? На все эти вопросы мы пока не находили ответа.

Покушение на жизнь Ленка доказывало, что со стороны преступников нас ждет еще много неожиданностей. По-видимому, смерть Шрамека и Войтиржа не была их главной задачей, им необходимо было ликвидировать Врану и Ленка.

— Думаю, что в дальнейшем нам нечего будет опасаться, — сказал наконец я. — На сегодняшний день нам известно, что в банде два туриста с 286-го километра, женщина, которая звонила от имени вашей невесты, так называемый химик и Войтирж со Шрамеком. Кроме того, нам известны чудак с попугаем и человек, справлявшийся в больнице о вашем здоровье. Вероятно, для них важно, чтобы вы не проговорились о том, чему были свидетелем в поезде. Они надеялись, что вы мертвы или умрете. Этого не случилось, и они постарались вас найти, обмануть охрану и уничтожить вас. Доверие к шоколадной коробке должен был снискать невинный букет роз. Это было их последней, отчаянной попыткой. Строить вам дальше ловушки не имеет смысла. Теперь они будут скрываться и выжидать, что мы предпримем на основании вашего признания. И тогда уже обсудят свое положение. Поэтому нам нужно быть настороже.

Я показал Ленку фотографии, сделанные после катастрофы на 297-м километре. Альбом с этими снимками с трудом влез в мой портфель. Ленка на месте взрыва не фотографировали. Его еще до этого увезли на санитарной машине.

Он внимательно и спокойно пересмотрел все снимки, прочитал все надписи. Временами он устремлял глаза в потолок, словно желая дать передышку уставшему мозгу. Наконец он сказал:

— Мне хотелось бы на все это взглянуть самому.

В ответ на мой удивленный взгляд он добавил:

— Все снимки сделаны с небольшого расстояния: паровоз, обломки вагона, трупы. Есть здесь и снимки убитой велосипедистки, велосипеда, извлеченной пули. Но нигде не снята сама местность. А там, где она и попала в объектив, она получилась размазанной, неясной, какое-то туманное пятно.

— Что вас тут не устраивает?

— Дело не во мне, — словно через силу усмехнулся Ленк, — я не сомневаюсь, что все делалось по правилам, очень тщательно и со знанием дела, но ведь вас интересует, что видели пассажиры из окон вагона… и вы придаете этому большое значение. Если бы я мог снова проделать в поезде тот же самый путь…

И он о чем-то задумался, словно пытался точнее восстановить свои тогдашние впечатления, какие-то подробности, которые он сейчас не мог припомнить и которые, оказавшись на месте, он наверняка вспомнил бы.

— Пока вам еще рано выходить, — сказал я, — к тому же сейчас эта местность выглядит иначе, чем летом. Кто знает, там, вероятно, лежит снег, тянется однообразное снежное поле. Мы можем, правда, сделать новые снимки, если вам это поможет.

— Нет, снимки мне не нужны, — отказался Ленк после минутного раздумья. — У меня возникла одна мысль.

Я спросил с опаской, что же это за мысль.

— Я должен все это снова увидеть, чтобы утвердиться в ней, — сказал Ленк. — Ничего не изменится, если мы несколько дней подождем. А за эти дни я начну лучше ходить. Ведь я делаю гимнастику. Вы не представляете, какая это радость — вновь ощутить собственные ноги. Будь в моем распоряжении большая удобная машина, думаю, врачи разрешили бы мне эту поездку.

Я никак не мог угадать, что у него на уме.

— Лучше объясните мне, в чем состоит ваша фантастическая идея.

— Скорее, это мои сомнения, а не фантазия, — ответил он. — Туман, неясность и сплошные сомнения. Может, моя мысль и интересна сама по себе, но вам все равно не обойтись на месте взрыва без меня. Поэтому лучше узнаете, когда мне можно будет съездить туда.

По моей просьбе в палату к Ленку пришел главный врач.

— Как ваше самочувствие? — спросил он у пациента.

— Настолько хорошо, что я мог бы отправиться хоть сейчас, — ответил Ленк.

Как мы и ожидали, врач охладил его пыл.

— Через неделю, не раньше! — сказал он. — И то весьма условно. С вами должны поехать врач и крепкий санитар, который мог бы перенести вас на руках. Немного свежего воздуха вам не повредит, но это далековато для вас, дружище!

Я обещал врачу подготовить эту поездку наилучшим образом. Достать машину побольше, оборудовать ее со всеми удобствами. Причем управлять машиной я буду сам и прихвачу с собой коротковолновый передатчик. Всем больницам на нашем пути будет приказано в любую минуту принять пациента и сделать все, что будет необходимо.

Врач слушал, поглаживая подбородок.

— Ну что ж, попробовать можно, — сказал он наконец, — но все же не раньше чем через неделю, и то полной уверенности нет.

Зимний вид местности Ленка не беспокоил. Вероятно, он решил полностью восстановить картину своего пути в почтовом вагоне, и я спешил подготовить все необходимое. Карличека, на второй день вернувшегося из своей поездки и установившего, что старушки никакой коробки не посылали, я тоже хотел прихватить с собой на 297-й километр.

— Хорошо, — сказал Карличек, — но я бы эту поездку держал в тайне, чтобы нашего распрекрасного Ленка под конец не пристрелили. Кто знает, правы ли мы, когда считаем, что от него хотели избавиться как от свидетеля. Может, существуют еще и другие причины. Поэтому я предлагаю, чтобы Гелена посещала больницу даже тогда, когда Ленка там не будет. И если кто-то за ней наблюдает, то мы сможем водить его за нос.

— Ну, так договоритесь с ней, — сказал я.

— Ни за что, — живо отказался Карличек. — Не сердитесь на меня. Я много думал и пришел к мысли, что эта девушка слишком сильно воздействует на мой внутренний мир. Я назвал это губительной психологической радиоактивностью.

Принуждать его я не стал.

— Разумеется, вы не верите моим психологическим заключениям, — продолжал Карличек. — Но припомним теорию психологического барьера в сознании. К людям, в памяти которых должно было что-то запечатлеться перед взрывом в поезде, относится и старший лейтенант Ленк. Он не может вам сказать, что ничего не видел, а только то, что он видел ничто. Вот это различие и беспокоит его.

Я махнул рукой.

— Лучше скажите мне, что ответили на почте на ваш вопрос о посылке с адресом, написанным фиолетовыми чернилами?

— Расспрашивать-то я расспрашивал, но так ничего и не узнал, — ответил Карличек как-то вяло. — Они даже не знают, мужчина это или женщина. Вообще не помнят эту посылку. Запись существует, квитанция есть, а толку никакого. Человек с попугаем в тех краях тоже не показывался.

Я поручил Карличеку организацию нашей поездки.

В Праге стояла сухая зимняя погода. По сообщениям метеосводок, дороги были проезжими: снег лежал только местами, да и то тонким слоем. Ленку день ото дня становилось лучше, однако ноги у него еще были не совсем в порядке. Но он с нетерпением ждал поездки.

— Мне кажется, — говорил он, — что в тех местах, где произошел взрыв и где нашли мертвую девушку, обнаружится еще что-то.

— На железнодорожном пути?

— Разумеется.

— Значит, лучше повторить весь путь поездом.

— Главное, мне нужно взглянуть на 297-й километр, — сказал он задумчиво.

Наконец врачи весьма неохотно дали разрешение, и мы отправились в путь. Мы приняли все меры, чтобы Ленк не простудился. В машину его перенесли два санитара. Посадили мы его на широком сиденье сзади. Впереди сели трое: молодой врач, я и Карличек. Мы с Карличеком прихватили с собой надежное оружие.

Ярослава Ленка со всех сторон обложили подушками. Вид у него был не совсем здоровый, но все же лучше, чем прежде. Заботливое внимание, которым мы его окружили, он считал излишним. Наша большая, мягко скользящая машина, казалось, совсем не двигалась, и только стрелка спидометра колебалась где-то между девяноста и ста километрами. Я старался держать большую скорость, боясь, что длинная дорога утомит Ленка. Он не жаловался. Напротив, после долгого пребывания в больнице он радовался, что наконец вырвался оттуда.

Мы захватили с собой еду и два раза делали остановку. Около одиннадцати часов дня я свернул на дорогу, ведущую прямо к железнодорожному полотну в районе 297-го километра, и осторожно повел машину вдоль невысокой насыпи параллельно железнодорожным путям. Почва была влажной и болотистой. В ложбинах поблескивали белые пятна талого снега.

Наконец наша машина остановилась. Чтобы обозреть окрестности, Ленку пришлось выйти из нее. Санитары поддерживали его с двух сторон. Поднимаясь на насыпь, он буквально повис на их могучих руках, хотя и пытался идти самостоятельно. Конечно, со временем его состояние, наверное, улучшится, но пока что больно было глядеть на него. Этот молодой, заросший щетиной человек без посторонней помощи просто рухнул бы на землю. Врач заботливо следил за каждым его движением.

Стоя вместе с Карличеком на путях и ожидая, пока Ленка подведут к нам, я вглядывался в плоскую коричневато-серую равнину, затянутую морозным туманом, с еще державшимся кое-где снегом.

Сейчас, разумеется, ничто не напоминало об аварии поезда № 2316. Даже летом, в пору ярких красок, край этот ничем особенно не выделялся. А зима сделала его и совсем безликим.

Ленк мог держаться на ногах, только повиснув на санитарах. Подобное физическое упражнение под чистым небом выходило за рамки разработанных для него лечебных процедур. И врач откровенно заявил, что это может помешать дальнейшему улучшению здоровья пациента. Но Ленк об этом сейчас не думал.

— Вот мы и на месте происшествия, — сказал я ему.

Он смотрел на железнодорожное полотно и на простирающуюся слева равнину, и лицо его становилось все серьезнее. На местность, лежащую справа от него, он даже не взглянул. Ведь 27 июня 1951 года он смотрел из левого окна вагона.

— Ну что? — нетерпеливо спросил я его.

И Ленк наконец ответил слегка взволнованным, но твердым тоном:

— Это было не здесь.

Разумеется, нас с Карличеком поразил столь непонятный ответ.

— Что было не здесь? — воскликнули мы в один голос.

— В этом месте никакого взрыва не было, — упрямо заявил Ярослав Ленк.

— Да вот же камень с цифрой 297,3, — показал я рукой.

— Вижу, вижу! — Ленк все больше волновался, давали себя знать последствия перенесенной тяжелой болезни. — Прекрасно это вижу, — повторил он, — и все же я пережил взрыв в другом месте. Мне нужна дрезина. Хорошо бы проехать на ней в обратном направлении. Я найду это место. Мне нужно увидеть его собственными глазами, чтобы окончательно во всем увериться.

Я глянул на Карличека, который, прикрыв глаза рукой, смотрел вдоль путей.

— Далековато. Километров двадцать пять — тридцать, — наконец хмуро заявил он с видом прорицателя.

Ленк не успел ничего ответить, так как врач подал знак:

— Пора вернуться в машину.

Мы подчинились. Пронизывающий до костей холод, физические усилия и мучительная попытка восстановить происшедшее явно не пошли больному на пользу. Его лоб покрылся испариной, и только в машине он немного пришел в себя и успокоился. Укутав его в одеяла, ему дали выпить укрепляющий напиток.

— Теперь я совершенно уверен, что Врану отравили или одурманили кофе. Со мной у них это просто не вышло. А избавиться от меня было необходимо, и как можно скорее. Поезд уже приближался к тому месту, где поджидали эти двое. Вероятно, меня чем-то ударили сзади по голове, когда я поворачивался от окна, и я решил, что произошел взрыв. А отвернулся я от окна потому, что поезд как раз вошел в тоннель.

Он перевел дыхание.

— И сразу ужасный грохот, вспышка света, ослепившая меня. Больше я ничего не помню. В больнице мне рассказали, что произошло, и эту вспышку и грохот я невольно приписал взрыву. Вот в чем моя ошибка! Я уже не видел, как поезд вышел из тоннеля. С того момента, когда поезд вошел в тоннель, и до того мгновения, когда, по моим расчетам, произошел взрыв, прошло две секунды. Подсчитайте, как далеко ушел поезд за две секунды!

У Карличека уже были наготове карандаш и блокнот.

— Около сорока метров при скорости поезда семьдесят километров в час, — ответил он с молниеносной быстротой.

— Значит, длина этого тоннеля не меньше сорока метров, — сказал Ярослав Ленк.

Однако на этом участке, насколько хватал глаз, железная дорога не проходила ни через какой тоннель. Не было его и на отрезке пути между 297-м километром, где произошел взрыв, и 286-м километром, где нашли убитую девушку.

А Карличек не помнил ни одного тоннеля после 286-го километра в обратном направлении.

Между словами Ленка и тем, что произошло, существовало явное противоречие.

Посовещавшись, мы отвезли Ленка в местную больницу, где он уже однажды побывал. Там, вспомнив его тогдашнее состояние, весьма обрадовались, что он уже на ногах. И тут же подвергли его самому тщательному осмотру. Врач и оба санитара тоже сошли у больницы, и мы с Карличеком остались вдвоем. Я погнал машину в линейное отделение железной дороги, где договорился с начальством о нашей поездке по железной дороге.

Нам с Карличеком хватило дел до самого вечера. От последней остановки поезда № 2316 до 297-го километра мы насчитали на железнодорожной карте целых три тоннеля. Но из-за интенсивного движения поездов зимой, особенно составов с углем, мы не могли спустить на рельсы дрезину и проехать на ней весь этот довольно значительный отрезок пути.

К тому же в открытой дрезине Ленк мог простудиться, а тут еще покрасневший нос Карличека, которым он в последнее время постоянно шмыгал. К счастью, начальнику станции, где мы совещались, пришла в голову неплохая мысль.

— Завтра в одиннадцать тридцать отсюда уходит товарный состав. Думаю, в нем найдется местечко и для вас. Кто знает, может, и почтовый вагон к нему прицепят. Конечно, останавливаться он не будет, но вы сумеете осмотреть все вокруг и во время движения. Пожалуй, это вас устроит даже больше дрезины.

На другой день, когда мы привезли Ленка, обоих санитаров и врачей, нам не пришлось даже заботиться о плацкарте. На одной из платформ товарного состава стоял трактор. В кабине для водителя вполне могли разместиться два человека. Кабина надежно защищала от непогоды, являясь к тому же идеальной смотровой вышкой.

На ближайшей остановке товарного поезда должна была ждать машина, в которую и пересадят Ленка. Лучше всего было бы ехать в кабине с Ленком мне самому, но тогда некому будет вести машину. Поэтому спутником Ленка должен был стать Карличек. С посиневшим от холода лицом и красным носом он стоически объявил, что берет на себя всю ответственность за старшего лейтенанта Ленка.

— Правильно, Карличек, — похвалил я его. — Прикрывайте ему колени и кутайте шарфом горло, только смотрите осторожно, не задушите его.

— Не бойтесь, — заверил меня Карличек. — Я искренне завидую тому, что он нравится Гелене Дворской, и ничего не могу с собой поделать. Но обязанности свои я знаю. И выполню их.

Я решил, что поездка в кабине трактора будет последним заданием Карличека в нашем расследовании, так как свои обязанности в отношении Ленка он выполняет очень неохотно. И мысли его где-то витают.

Пожалуй, верну его угрозыску, пусть посылают его на учебу, отложенную из-за работы в моей группе, — я видел в этом лучший способ помочь ему обрести утраченное равновесие… Но пока что я не говорил ему о своем решении.

С немалыми трудностями Ленка водрузили в кабину трактора, туда же уселся Карличек, и мы стали ждать, когда подгонят паровоз. Наконец товарный состав двинулся. Мы тоже сели в машину и не спеша отправились за поездом. Мы довольно быстро прибыли на следующую остановку. Неторопливое движение поезда представлялось мне выгодным для нашей цели — словно кадры замедленной съемки, в которых лучше видны все детали.

Ленк с Карличеком доехали без особых происшествий, если не считать изменения в цвете Карличекова носа. Впрочем, Ленк тоже признался, что в кабине было не слишком тепло.

Им удалось собрать довольно точные сведения. Три тоннеля на этом отрезке пути резко отличались друг от друга. Первый проходил через покрытый травой холм, что можно было угадать и зимой. Второй возник с левой стороны довольно неожиданно. Неправильной формы скала, подходящая вплотную к рельсам, выше поезда раза в два и длиной метров шестьдесят. Третий тоннель шел через заросший крушиной склон. Ленк с полной уверенностью заявил, что предательский удар обрушился на него у въезда во второй тоннель, что и в самом деле многое объясняло. Значит, это произошло на 228-м километре. И хотя поезд набрал здесь наибольшую скорость, около девяноста километров, а потом замедлил ход по сигналу стрелочника, между нападением на Ленка и взрывом прошло около сорока пяти минут, немало времени, чтобы Войтирж и Шрамек, по нашим предположениям, успели провести задуманную операцию. Что они и сделали.

10

Так, собственно, завершилось это дело. Пожалуй, можно было считать, что Войтирж и Шрамек изобличены. Правда, дальнейшее тщательное расследование и опрос их родственников и знакомых не дали никаких дополнительных фактов, которые подкрепили бы обвинение. И в марте 1952 года следствие по этому делу было приостановлено.

Розыск двух туристов и других предполагаемых участников этой операции по прошествии некоторого времени был прекращен. Сержанта Врану похоронили, и мы не могли подвергнуть его эксгумации, чтобы обнаружить следы яда в его желудке. Впрочем, взрывом его тело было так изуродовано, что произведенное раньше вскрытие не дало никаких результатов. Правда, тогда причина смерти не вызывала никаких сомнений.

На затянувшемся совещании, где подводились итоги, было ясно доказано, что мы безнадежно увязли в своем расследовании.

— Ваша основная ошибка в том, — говорили мне, — что вы приписываете преступные намерения и профессиональный бандитизм таким исключительно надежным людям, какими были Войтирж и Шрамек. Ваша версия не выдерживает критики.

Я возразил:

— А как же иначе объяснить нападение на товарища Ленка? Оно не было предусмотрено их планом и было вызвано страхом. Преступники слишком многое поставили на карту. Покушение на жизнь Ленка, с их точки зрения, было единственным в тот момент выходом. Нападавший был охвачен страхом, что все может полететь к черту из-за отказа старшего лейтенанта Ленка выпить отравленный кофе. Думаю, что борьба шла не на жизнь, а на смерть. Разумеется, проще всего было его застрелить, но такое убийство оставило бы след. А предательский удар рукояткой пистолета или свинчаткой мог сойти и за случайный удар при взрыве.

— Мне кажется, — продолжал я, — Войтирж со Шрамеком не были истинными организаторами этой операции. Скорее всего ими руководил какой-то ловкий и смелый человек. Возможно, он как раз и рассчитывал на их спокойствие и хладнокровие, которое выработала в них привычка постоянно иметь дело с огромными суммами денег. В то же время разница между миллионами, проходившими через их руки, и их зарплатой была колоссальной. И некто обратил их внимание на этот факт и убедил, что его план гарантирует полный успех. К сожалению, и его конечные цели да и сам план целиком нам не известны. Возможно, что план был изменен в результате преждевременного взрыва. Организатор всей операции обладает удивительным искусством самому оставаться в тени. От Войтиржа и Шрамека он потребовал только одного: сохранять внешнее спокойствие и хладнокровие, усыпить охрану снотворным, подсыпанным в кофе, и сбросить деньги на рельсы. Рука, бестрепетно подсчитывающая огромные денежные суммы, решил он, не дрогнув, приведет в действие мину. И я полагаю, мое утверждение, что Войтирж и Шрамек могли решиться на подобное преступление, не лишено оснований.

Тут, разумеется, меня ожидал вопрос:

— А что, по вашему мнению, преступники сделали с украденными деньгами?

— Ничего, — ответил я. — Кроме одной-единственной купюры, возможно просто кем-то случайно найденной, серия не появлялась в обороте ни у нас, ни за границей.

— И что же, по-вашему, они предпримут в дальнейшем?

Я пожал плечами:

— Если считать, что их целью было завладеть деньгами, то в дальнейшем они попытаются пустить их в оборот.

— Кража денег пока еще не доказана.

— Да, пока еще нет. Но все говорит за то, что она произошла, и прежде всего покушение на старшего лейтенанта Ленка. Согласно нашей последней версии, Войтирж и Шрамек были ликвидированы сразу же, как только деньги оказались вне поезда. Значит, таинственный организатор операции прикончил и этих двух, пользуясь их доверчивостью. Сами они не были знатоками взрывных устройств, делали все, строго следуя полученной инструкции, и тем самым обрекли себя на смерть. Таким образом, не нужно будет выплачивать их долю, да и как свидетели они уже не могут фигурировать в деле, а ведь существовала явная опасность, что они во всем сознаются и выдадут своих сообщников.

В заключении я сказал:

— Что касается дальнейшего расследования, то практически пока мы лишены возможности действовать активно. Инициатива переходит к преступникам. Им придется ее проявить, если они действительно похитили деньги. И пожалуй, надо предоставить им свободу действий. Но они ничего не предпримут до тех пор, пока не почувствуют себя в полной безопасности. Поэтому рекомендую расследование приостановить и внешне не проявлять больше интереса к этому делу. Предоставим событиям идти своим чередом, и пусть дело это покроется пылью времени. Если купюры серии «C-L» не появятся в обороте, значит, все в порядке, во всяком случае в отношении финансов и экономики, и придется искать какие-то иные мотивы преступления. По если деньги все же попадут в оборот, мы должны действовать очень осмотрительно, чтобы не спугнуть преступников, как это уже случилось после той тысячекронной купюры в ювелирном магазине. Циркуляр о серии «C-L» пусть продолжает действовать. На этом пока и успокоимся. Практически невозможно, чтобы большая сумма денег появилась в обороте незамеченной. Несколько дополнительных миллионов в товарообороте сразу привлекут внимание. Если нам в руки попадет хоть одна купюра, постараемся, чтобы она стала для нас путеводной нитью.

Мое предложение было принято.

В начале января 1952 года Ярослава Ленка наконец выписали из больницы. Вышел он на костылях, но все-таки передвигался уже самостоятельно. Отвозили его домой я и Гелена, с которой к тому времени у меня установились дружеские отношения. Правда, лечебные процедуры для Ленка далеко еще не закончились. И к весне его ожидало пребывание в санатории.

Пока что Ленк поселился в своей старой квартире, вновь отдав себя в руки привратницы, которая сразу явилась к нему, принеся несколько тысяч крон своего долга, и упала на колени. Я был при этом и по привычке, уже ставшей для меня, как говорится, второй натурой, сразу взглянул на эти купюры: не увижу ли среди них знакомую серию.

Привратница по-прежнему продолжала убирать его квартиру с двойной добросовестностью. Интерес к Ленку со стороны преступной шайки явно пропал. Ничего подозрительного мы не замечали, и через некоторое время я со спокойной совестью дал своим сотрудникам, отвечавшим за безопасность Ленка, другие задания.

Окончилась и. временная служба Карличека у нас. На следующий же день после его поездки с Ленком в кабине трактора по железной дороге. Если преступники и приметили Карличека, то его исчезновение липший раз подтверждало, что мы полностью демобилизовались,

Когда я, поблагодарив, отказался от его услуг, Карличек сказал, поморгав:

— Признаюсь, я не всегда был прав. Но если бы вы оставили меня у себя, я бы, пожалуй, исправился.

— Разумеется, — ответил я без колебаний.

Через два дня его послали на учебу.

Прошел апрель и май 1952 года, и не произошло ничего, что могло бы напомнить об операции «C-L». О ней забывали все больше и больше. Версия о похищенных миллионах осталась всего лишь версией, и даже мы начинали верить, что она была ошибочной.

В начале июня ко мне в кабинет зашел старший лейтенант Ленк. Выглядел он неплохо и жаловался на бездействие. Ездить в дальние командировки он еще не мог, передвигался с осторожностью, но ходил уже без костылей.

— Скоро год минет, — усмехнулся он, — а я все еще по утрам не чувствую ног. Правда, говорят, это пройдет. Завтра вот отправлюсь на курорт принимать ванны.

И добавил, что они с Геленой были бы рады пригласить меня на скромный ужин.

— Гелена готовит какой-то сюрприз, — заманивал он меня.

Я поблагодарил его и обещал прийти.

Ужин был устроен на квартире Гелены. Явившись около восьми вечера — и, разумеется, с букетом, — я увидел, что стол накрыт на четверых.

Мы выпили по бокалу вина. Место четвертого участника оставалось свободным. Гелена выглядела немного рассеянной.

— Он обещал обязательно прийти, — сказала она волнуясь. В этот вечер в вечернем платье она казалась еще привлекательнее, ее лицо было исполнено какого-то таинственного очарования.

— Не придет, — сказал я, — он человек предусмотрительный. Так для кого же сверкают ваши глаза?

— Значит, вы догадываетесь, кого я пригласила?

— Нетрудно угадать. Если быть откровенным, я и сам с удовольствием взглянул бы на него.

Ленк задумчиво вертел в руке бокал. Он парень симпатичный, но и Карличек не так уж плох.

— Конечно, вам льстит, что он увлекся вами, — сказал я Гелене. — Но если вы будете каждый раз переживать, когда в вас кто-то влюбится, вам придется огорчаться еще добрых лет двадцать.

Вскоре наш разговор снова стал довольно непринужденным, но тут раздался звонок.

— Все-таки пришел! — воскликнула Гелена, явно повеселев.

И пошла открывать гостю. Но это был не Карличек. Гелена вернулась, держа в руках небрежно завернутый пакет.

— От него, — сказала она растерянно, — послал через знакомого. Бояться, мол, нечего, мины здесь нет. Посыльный мне представился, он работник органов безопасности.

Пакет развернули. Из него выпала небольшая картонная коробочка, в которой, судя по сохранившейся этикетке, раньше хранилась фотобумага. Сейчас там лежала записка, адресованная Ярославу Ленку.

«Уважаемый старший лейтенант!

Желаю Вам окончательно поправиться и поздравляю с помолвкой, которую Вы в этот момент празднуете. Большого счастья и успешного лечения!

Карл Карличек».

Дальше шла коробочка поменьше, которая показалась мне почему-то знакомой. Когда мы ее открыли, в ней засверкала пара тех самых чудовищных серег, которые Карличек конфисковал в ювелирном магазине.

Я взял кусочек плотного белого картона, выпавший из коробки, где было написано:

«Уважаемая товарищ Дворская!

Примите, пожалуйста, скромный подарок в память о наших дружеско-служебных отношениях. Простите великодушно, что из-за срочных дел я не смог принять Ваше любезное приглашение.

Карл Карличек».

«Он просто с ума сошел», — подумал я удивленно.

Гелена в это время примеряла серьги, и, взглянув на нее, я удивился еще больше. Эти чудовищные серьги великолепно шли к ее прическе, бусам и вечернему платью.

— Здесь есть кое-что и для вас, — обратил мое внимание Ленк.

На самом дне коробочки действительно лежала записка для меня:

«Уважаемый товарищ капитан!

Человек, искавший попугая, как вам известно, чем-то напоминал человека, который 28 июня 1951 года забыл в деревенской гостинице чемодан. Хотя он и отличался от этого вялого типа с чемоданом своим проворством и живостью. Тогда в гостинице, человек с чемоданом заявил, что они не могут достать то, что ему необходимо. Считаю, что человек с чемоданом и человек, искавший попугая, одно и то же лицо, а именно кокаинист, законченный и полный кокаинист. Когда он искал попугая, он уже употребил наркотик, отсюда его живость. А во время операции на 286-м километре у него по неизвестным причинам кокаина не оказалось, и отсюда его вялость и неповоротливость.

Я по-прежнему не расстался с намерением разыскать убийцу с 286-го километра, поэтому прошу обратить внимание соответствующих органов на покупателей и продавцов кокаина, с тем чтобы эти сведения были предоставлены вашему отделу. Сфера преследования сузится, и шансы на успех возрастут.

Я не премину вас проинформировать, если нападу на след.

Карл Карличек».

Типичный для Карличека ход рассуждений. Но избранная им форма передачи этого сообщения и посылка свидетельствовали о том, что он решил сохранять дистанцию в наших взаимоотношениях.

Он по своей собственной инициативе отошел на задний план, чем очень удивил Гелену Дворскую. Впрочем, их отношения меня не касались.

Гелена договорилась на работе о двухнедельном отпуске, решив сопровождать Ленка в санаторий и побыть там с ним некоторое время. На другой день они уехали.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Расследование операции «C-L» застряло на мертвой точке. И я начал заниматься другими делами, хотя понимал, что мне нелегко будет забыть о нашей неудаче. Отъезд Ленка словно был последним звеном в этой цепи.

Надежда на то, что в ближайшее время мы нападем на след, который даст нам возможность продолжить поиски, казалась столь же невероятной, как выигрыш главного приза в лотерее.

Поэтому меня так поразило телефонное сообщение, полученное всего через пять дней. В отделении банка были обнаружены двадцать четыре тысячекронные купюры серии «C-L».

— Откуда они у вас взялись? — удивился я.

— Выпали из почтового мешка, — прошептали в трубке.

— Не говорите об этом никому. Через десять минут я буду у вас.

Наконец-то преступники, взорвавшие почтовый вагон поезда № 2316, перешли к действиям. А может быть, эти купюры были просто кем-то найдены после взрыва? Тогда мы снова выходим на ложный след.

Но, даже держа эти деньги в руках, я не могу сказать, были ли они выброшены в воздух под давлением в две тысячи атмосфер или нет. Разглядываю купюры одну за другой. Они совсем новые, заметен только след от сгиба. Значит, деньги могли побывать в употреблении. У некоторых грязноватые края, словно кто-то мял их пальцами, испачканными графитом. Наивная уловка. Деньги наверняка где-то лежали и еще не были в употреблении.

Я нахожусь в просторном помещении, где стоит несколько больших столов, заставленных картотеками и счетными машинами. Два стальных сейфа и никаких окон. Под самым потолком горят лампочки. Голые светлые стены. Суровое, неуютное царство денег.

Вокруг меня семь человек, все, кто посвящен в это дело. Четверо мужчин, включая руководителя группы, ничем не примечательные люди в штатском. И три женщины.

Я кладу деньги на маленький столик.

— Кто обнаружил серию?

— Я.

Это слово с гордостью произносит тридцатипятилетний служащий с живыми глазами. Его зовут Ольдржих Гавел.

— Правда, не я вынимал деньги из почтового мешка, — продолжает он, — а товарищ Калина. Я присутствовал при снятии пломб. На серию обратил внимание при подсчете и доложил об этом руководителю группы. А он сразу сообщил вам и потом действовал согласно вашим указаниям.

Тогда я обращаюсь к руководителю группы:

— Вы действовали по циркуляру и поступили разумно. Спасибо.

Руководитель группы, все еще взволнованный, благодарно, но беспокойно улыбается. Калина, на которого указал Гавел, недовольно пожимает плечами. Он на добрых десять лет старше Гавела.

Ольдржих Гавел рассказывает, что слишком новые купюры сразу бросились ему в глаза, ведь в последнее время не выпускалось новой серии. Он сравнил номер серии с текстом старого циркуляра. Это действительно оказалась серия «C-L», Проворный парень!

Руководитель группы обращает мое внимание на то, что денег в почтовых мешках поступает в банк немало и надо, пожалуй, опросить и другие группы и отделы.

— Если в других группах не столь внимательны, как вы, так это излишне. Как только деньги разойдутся по сберкассам, они станут анонимными.

— Можно установить наблюдение над приемом переводов…

— Поздно, — отвечаю я. — Сколько денег было в почтовом мешке?

— Три миллиона сто шестьдесят тысяч крон, — угрюмо отвечает Калина.

У меня под рукой все чеки и переводы, а также список счетов, открытых согласно им. Они еще не расписаны по карточкам. Как только Гавел обнаружил серию «C-L», руководитель группы приказал приостановить работу.

— Отлично, — говорю я. — Дополните мне, пожалуйста, ваш список точными адресами отправителей.

Работа немалая. Но все охотно принимаются за нее. А я расспрашиваю руководителя группы о порядке пересылки денег в почтовых мешках. Оказывается, таким способом отправляются лишь округленные суммы, собранные в одной сберкассе. Поэтому купюры в почтовом мешке не соответствуют точно суммам, указанным на бланках отправления. На многих бланках указаны суммы меньше тысячи крон. Но, расплачиваясь, клиенты могут вручить кассиру и купюры серии «C-L», и работники сберкасс будут сдавать сдачу уже нормальными деньгами.

— В этом случае, — делает выводы руководитель группы, — трудно установить, кто сдавал в кассу купюры серии «C-L». Может фигурировать и имя отправителя, и имя владельца счета. Но определить, кто из них посылал эти деньги, трудно.

— И все же у нас есть твердый ориентир, — говорю я, — все это случилось на одной почтовой линии. Мы легко установим отправителей переводов в почтовых отделениях или банках.

Я снова чувствую себя уверенно и не дам выбить себя из седла. Не уходить в сторону. Не уклоняться от найденного следа, пока не убедишься, что он действительно никуда не ведет.

Перевода на двадцать четыре тысячи мы в списках не обнаружили. Я проглядываю длинный перечень сумм, принятых в качестве денежного перевода. Семерым моим помощникам предстоит нелегкая работа — выделить тех владельцев сберкнижек, на чей счет переведено больше всего денег. Впрочем, это не так уж канительно, как мы предполагали, и довольно быстро удается установить, что одному из владельцев сберкнижек как раз начислены переводы общей суммой в двадцать четыре тысячи крон.

Группа продолжает свою работу с еще бо?льшим рвением. Калина старается вовсю, словно желая искупить свой промах. Собственно, у меня нет к нему претензий. Ведь и у нас циркуляр лежит без дела.

Двадцать четыре тысячи крон тремя переводами поступают на счет Йозефа Трояна, проживающего в Праге, Голешовицы, Пискова, 4. Это уже говорит о многом. Переводят ему: девять тысяч — Станислав Петржик, Обровицы, 27, район Усте над Лабем. Восемь тысяч — Вацлав Вагнер, Духцов, улица Либкнехта 11. И семь тысяч — Индржишка Тисовская, Мост, Вокзальная, 830.

— Ловко! — взволнованно восклицает руководитель группы. — Вот карточка счета Йозефа Трояна.

Разумеется, ее надо просмотреть. А теперь присядем и закурим сигарету. Счет на имя Йозефа Трояна открыт два года назад, в то время, когда сберегательные кассы переходили из частных рук в социалистический сектор. Вклад на сберкнижке Трояна резко колеблется от нескольких крон до нескольких тысяч, с максимальной суммой восемь тысяч крон вскоре после открытия счета. В 1951 году сумма вклада едва достигала пятисот двух крон. В начале 1952 года она резко уменьшается. К тому времени, когда ему переведено двадцать четыре тысячи, на его счету оставалось всего восемьдесят крон.

— Самое время, — иронически произносит руководитель группы, — и вот некто ему посылает деньги.

— Когда нужда велика, божья помощь близка, — смеюсь я. — Нужно установить, переводили ли когда-нибудь раньше Петржик, Вагнер и Тисовская деньги на счет Трояна?

Вся семерка, подобно трудолюбивым пчелам, усердно принимается за работу. Довольно быстро выясняется, что ни Петржик, ни Вагнер, ни Тисовская никогда и ничего Трояну ранее не переводили.

Тогда я говорю:

— Запишите спокойно на его счет эти двадцать четыре тысячи и, разумеется, без всякой задержки выплатите по первому требованию. В настоящих купюрах, Он никоим образом не должен получить на руки деньги серии «C-L».

Семь пар глаз смотрят на меня так, словно я сошел с ума.

— На это нам нужно получить разрешение, — растерянно произносит руководитель группы.

— Будет разрешение и все, что полагается, — не даю я ему докончить.

Здесь мне больше делать нечего. Я договариваюсь о встрече с руководителями министерства финансов и министерства внутренних дел. Снова мобилизую свой штат сотрудников, уже работавших по делу серии «C-L». Все это люди способные, расторопные. И вскоре я получаю нужную информацию о Трояне. Редактор и переводчик, сорок лет, женат, бездетный. С 1948 года без постоянных занятий, потому что крупное частное издательство, где он работал, было ликвидировано. Прямых политических претензий к нему нет. Переводит якобы с трех языков. Состояние здоровья неважное. Уже несколько лет страдает диабетом.

Наиболее опытные наши сотрудники отправляются собирать подробные сведения о Станиславе Петржике, Вацлаве Вагнере и Индржишке Тисовской. Действовать они будут смотря по обстоятельствам. Мне остается только ждать. Двадцать четыре тысячи серии «C-L» — инфляция в миниатюре. Что, если деньги этой серии появились еще где-то? И это сейчас, когда мы боремся за стабильность цен и выравнивание покупательной способности и производства. А там, глядишь, в ход пойдут миллионы. Эти стяжатели плюют на общественные интересы. И государство для них ничто.

Трояну отправили обычное извещение о полученных на его имя переводах. Но он никак не прореагировал на это и не попросил выплатить ему деньги.

Больше нигде серия «C-L» не появлялась, а может, просто нам об этом не было известно. Пришли сообщения от моих сотрудников. Станислав Петржик, проживающий в Обровицах, 27, житель пограничного района. Он умер как раз в тот день, когда перевел Йозефу Трояну девять тысяч. Пожилой женатый человек. Скончался от паралича. Овдовевшая супруга не имеет никакого представления о его финансовых делах. О Йозефе Трояне никогда не слышала. Не осталось ни подтверждения, ни заполненного бланка перевода. На почте Станислава Петржика знали. Но девять тысяч он внес через несколько часов после своей смерти. Не правда ли, немного странно? Молодая почтовая служащая, принимавшая деньги, не обратила внимания на имя, стоявшее на бланке перевода. В ту минуту она еще не знала о смерти Петржика. В почтовом отделении Обровиц работает всего три месяца. Циркуляр о серии «C-L» ей неизвестен.

С Вацлавом Вагнером тоже не все в порядке. Во-первых, никакого Вацлава Вагнера в Духцове нет, тем более по этому адресу. Однако кто-то, пользуясь этим именем, переслал перевод Трояну. Почтовый служащий не проверяет серии тысячекронных купюр. Услышав о циркуляре, с удивлением начал его искать, но не нашел.

Индржишки Тисовской в Мосте тоже, разумеется, нет. Местное почтовое отделение приняло серию «C-L» так же доверчиво, как духцовское и обровицкое. Ясно, о циркуляре забыто напрочно. Правда, нашему расследованию это пошло на пользу. Пожалуй, метод выжидания себя оправдал.

Видимо, кто-то явился в Обровицы, узнал о смерти Станислава Петржика и воспользовался этим. А потом отправился в находившиеся неподалеку Духцов и Мост. Там он просто прибег к вымышленным именам. И вероятно, удовлетворенно потирая руки, счел, что все в порядке. Таким тройным крюком он перевел деньги на один и тот же счет, то есть в один почтовый ящик. Во всех трех случаях он прибег к чекам, которые не мог получить ни от кого другого, как только от Йозефа Трояна [10].

Ну что ж, будем рассуждать логично. Станислав Петржик едва ли принадлежал к этой шайке преступников. Вагнер и Тисовская вообще не существуют. Единственной известной нам реально существующей личностью является Йозеф Троян. Поэтому вполне правдоподобно, что эти двадцать четыре тысячи под вымышленными именами отправил он сам. А если не сам, то должен, во всяком случае, об этом знать.

Вызываю Лоубала и Трепинского и говорю им:

— Идем к Трояну.

Близится полдень. По имеющейся у нас информации, Троян в основном работает ночами, а днем спит. Если у него дела в городе, он отправляется туда обычно после обеда. Я рассчитываю на то, что он встретит нас еще не бритый. Мне нужно застать его врасплох и добиться от него правды. А беседовать за закрытыми дверями его квартиры удобнее, чем где-либо в другом месте. И если возникнет необходимость, придется употребить власть.

Мы, все трое в штатском, незаметно входим в дом. Довольно старый семиэтажный жилой дом с множеством квартир. Теперь нельзя терять ни минуты. Спокойно звоню в дверь, с именем Йозефа Трояна на табличке. Вскоре за дверью слышатся чьи-то шаги, кто-то идет открывать. Дверь открывают, даже не заглянув в глазок. Распахивают настежь, словно кого-то ожидали. В дверях стоит человек, которого я так же мало ожидал увидеть, как и он меня. Передо мной — Карличек.

— Что вы тут делаете? — удивленно спрашиваю я.

Карличек моргает целую минуту. Наконец открывает рот, словно хочет что-то сказать, но не произносит ни слова. Он еще не оправился от удивления и, по-видимому, не знает, что и думать.

— Расследую убийство, — говорит он наконец. — Входите…

2

Пока мы стоим на лестничной площадке, я ни о чем не спрашиваю. Но вот мы входим в квартиру. Карличек неслышно закрывает за нами дверь. Мы попадаем в современную просторную прихожую с высоким потолком, слабо освещенную единственной лампочкой.

Кроме нас четверых, в прихожей никого.

— Кто убит?

— Йозеф Троян, — тихо говорит Карличек.

Вот так история!

Карличек, видимо, делает соответствующие выводы из моего посещения. Наша встреча весьма напоминает другую встречу, год назад на железной дороге. Я незаметно прикладываю палец к губам, он так же незаметно кивает. Все ясно. Никаких лишних разговоров. Может быть, здесь существует какая-то связь.

Перед нами три двустворчатые двери. Средние двери открываются; и выходит человек, который мне тоже знаком. Младший лейтенант Скала, начальник опергруппы. Мы приветствуем друг друга, пожимая руки.

— Как вы сюда попали? — спрашивает он тихо.

— Пришел взглянуть, — отвечаю я.

— Ждем результатов вскрытия;

Через двери, оставленные Скалой открытыми, я вижу комнату, обставленную уже не так современно, как прихожая. В углу у окна, закрыв лицо руками, сидит в кресле худощавая блондинка. Видны красивые ноги и покрытые ярко-красным лаком ногти. Около кресла стоит сотрудник угрозыска с блокнотом в руке. Он оглядывается на нас.

Карличек подходит к следующей двери и открывает ее.

— Пожалуйста… — приглашает он.

Он ориентируется здесь как дома.

Мы входим. И оказываемся в кабинете, являющемся одновременно спальней. На письменном столе беспорядок, свидетельствующий о том, что здесь работали. Узкая постель не убрана, словно ее владелец только что встал. Со стула поднимается пожилой человек в роговых очках, с седеющей бородкой, придающей ему добродушное выражение.

— Доктор Боучек, — представляет его Скала.

В комнате еще два сотрудника из группы Скалы. Их чемоданчики и футляры уже закрыты. Работа закончена. Они терпеливо ждут.

— Товарищ капитан хочет получить информацию, — говорит Карличек с напускным равнодушием.

Вероятно, он на меня слегка обижен. По его недавней посылке Гелене Дворской трудно решить, забыл он ее или нет.

Правда, Скала и Карличек понимают, что я не вмешивался бы в это дело, не будь у меня на то серьезных причин.

— Троян здесь и работал и спал, — говорит Скала. — Его жена спит в соседней комнате. Вчера вечером он попросил ее разбудить его в семь утра, ссылаясь на свой срочный отъезд.

— Куда он собрался?

— Он не поделился с ней. Она обычно не знает, куда он ходит и ездит. В основном он отправляется в редакции, издательства и тому подобные учреждения.

На ночном столике — чайный прибор и пакетик диабетического печенья.

— Вчера вечером, когда пани Троянова ложилась спать, он якобы еще работал. А придя утром с завтраком, она обнаружила, что ее муж мертв. Он лежал в постели. Смерть застигла его во сне, но тело было словно сведено судорогой. Пани Троянова кинулась к доктору Боучеку, живущему поблизости.

Я оборачиваюсь к доктору. Он с серьезным видом поглаживает бородку и кивает в знак согласия.

— Да, я уже несколько лет лечащий врач их семьи, — говорит он задумчиво. — Пан Троян был серьезно болен. Сахарная болезнь, диабет. Но он не придавал этому большого значения. Ему неплохо помогали инъекции инсулина. Делал он их себе сам, два или три раза в день… по необходимости. И ему становилось легче. Инсулин действует как помощник организму. Сжигает сахар, если сам организм не в силах этого сделать. По просьбе пани Трояновой я немедленно пришел, но было уже поздно.

— Вы установили причину смерти? — спросил я.

— Как будто налицо все признаки тетанового отравления. Такие случаи бывают. Когда в юности я проходил практику в больнице, там неожиданно умер один из врачей: он небрежно делал себе инъекции — прямо через брюки. И заразился тетаном, который оказался на поверхности материи.

— И вы вспомнили об этом при виде шприца Трояна?

— Ну конечно. Я сразу же попросил пани Троянову разрешить мне закрыть комнату и сообщить о случившемся соответствующим органам. Телефона в квартире нет. Пан Троян никогда не заботился о чистоте шприца. Я неоднократно его предупреждал.

Скала вежливо прерывает доктора.

— Простите, — обращается он ко мне. — Доктор Боучек действовал совершенно правильно. Но мы с нашим врачом обратили внимание на то, что Троян всегда держал шприц в футляре, и вряд ли он мог таким путем ввести тетан в организм. Поэтому наш врач взял для осмотра шприц и запасы инсулина, имевшиеся у Трояна дома.

— И что же?

— Как раз сейчас он всем этим занимается, — продолжал Скала. — Наш врач подтвердил диагноз доктора Боучека и распорядился немедленно произвести вскрытие трупа Трояна. Шприц и инсулин мы конфисковали. Если наше предположение подтвердится, значит, речь идет о преступлении. И мы сейчас ждем результатов.

— А почему вы считаете, что совершено преступление?

Скала показывает на Карличека:

— Карличек предложил снять отпечатки пальцев на стекле шприца. Мы это сделали. Там оказалось несколько отпечатков, не принадлежащих ни Трояну, ни пани Трояновой, ни прислуге, приходящей к ним… а какому-то другому лицу, пока для нас абсолютно не известному. Только на металлическом стержне шприца есть палец Трояна.

Ну вот, снова Карличек пустил в ход свою удивительную логику. Может, это и так, но кто из чужих мог взять шприц Трояна?

— А что, Троян оставлял свой шприц без присмотра?

— Довольно часто, — подтверждает Скала. — Об этом свидетельствует и сама пани Троянова. Временами у Трояна бывали посетителя, в основном коллеги по работе. Но вряд ли этих людей интересовал его шприц.

На этот раз, обнаружив серию «C-L», мы не поднимали тревогу, как с той тысячекронной купюрой из ювелирного магазина. Мы работали тихо, словно невидимые духи. И, однако, кто-то заглянул в наши карты.

— Спросите пани Троянову, — говорю я через минуту, — не ездил ли куда-нибудь ее муж в последнее время.

Скала выходит из комнаты, чтобы выполнить мою просьбу. А я спрашиваю доктора Боучека:

— Что произошло бы, доктор, не сделай себе Троян своевременно инъекцию инсулина?

— Несколько раз так бывало, — говорит доктор, усердно кивая. — После войны мы не всегда могли достать инсулин, время было переходное, смутное. В таких случаях он терял душевную и физическую энергию, становился вялым, неловким. Но через несколько минут после инъекции все приходило в норму.

Я бросаю взгляд на Карличека.

— Помните ту записку, которую я получил от вас в квартире Дворской?

— Я сразу подумал о ней, как только вы появились здесь, товарищ капитан, — ответил он спокойно.

Тогда в записке Карличек намекал на отсутствие кокаина у таинственного туриста номер два, остановившегося на ночлег в деревенской гостинице. А ведь этому туристу мог быть необходим именно инсулин, но турист не признался в этом, боясь оставить улики.

Что же предпринять? Может, приклеить бедняге Трояну фальшивые сомовьи усы, надеть на голову шляпу вроде той, что была у туриста, сфотографировать и предложить снимки свидетелям? Нет, не годится! Прошел без малого год, да и маску пришлось бы делать, лишь исходя из словесного портрета, составленного самыми разными людьми.

Карличек говорит с унылым видом:

— У Йозефа Трояна нет усов, каштановые волосы, нормальный овал лица и никаких особых примет.

Один из сотрудников Скалы протягивает мне паспорт Трояна. В этот момент возвращается Скала.

— Пани Троянова утверждает, что ее муж в последнее время нигде не бывал, кроме Праги.

Вот так-то. Пани Троянова вряд ли говорит правду, или же я сильно ошибаюсь.

— Она просит разрешения уйти к сестре, — продолжает Скала. — Ей тяжело здесь оставаться.

— Запрещать я ей не могу, — отвечаю я, — но попросите ее, пожалуйста, подождать еще минутку. Думаю, скоро мы получим сообщение из прозекторской. К тому же, если она хочет несколько дней провести вне дома, ей придется прихватить с собой кое-что из вещей. Так что пока пусть собирается. Предоставьте ей полную свободу.

Скала уже направляется к двери, но я делаю ему знак и шепчу:

— Когда пани Троянова соберет свои вещи, в самую последнюю минуту перед ее уходом проверьте их.

— А что там у нее может быть? — спрашивает Скала тоже шепотом.

— Кто знает, скажем, несколько тысяч крон.

Карличек стоит недалеко от меня и слышит мои слова, Когда уходит Скала, он шепчет мне с горящими глазами:

— Деньги она может спрятать на себе. Давайте пригласим женщину, чтобы она обыскала ее.

— Нет, пока не нужно.

Карличек слегка отступает. В нем вновь вспыхнуло пламя непогасшей страсти — разрешить эту загадку с серией «C-L». Мое короткое «нет» подействовало на него как ушат холодной воды.

Я молча расхаживаю по комнате. Возвращается Скала и с ним еще один сотрудник, допрашивавший Троянову.

— Никто до него не дотрагивался? — спрашиваю я, показывая на чайный прибор.

— Пока нет, — говорит Скала.

Наконец раздается звонок в дверь. Я выхожу из кабинета Трояна. Пришел старый знакомый, наш врач.

— Так вот… — говорит он, — тетан обнаружен в инсулине и на игле шприца. Он и послужил причиной паралича и смерти. Отличная, высокоактивная культура! Но как она могла попасть в ампулу с инсулином?

Диагноз ясен. Неясно только, действительно ли здесь произошло убийство. Правда, есть два важных обстоятельства. Отпечатки чужих пальцев на шприце и счет Трояна в сберкассе. Как две резонирующие струны. Коснешься одной, зазвучит и другая.

Я вхожу в комнату, где сидела в кресле блондинка. Теперь она стоит у стола и закрывает небольшой дорожный чемодан. Со страдальческим видом она смотрит на дверь.

Если она имеет какое-то отношение к операции «C-L», то мое имя ей известно. Преступники уже доказали нам, что умеют добывать нужную им информацию. Надеюсь только, что она не знает меня в лицо. И я, естественно, не представляюсь. Ведь мы не в гостях, и танец, на который я ее приглашаю, отнюдь не вальс.

Я обращаюсь к ней любезным и серьезным тоном.

— Диагноз подтверждает смерть от тетана, пани Троянова.

Она опускает голову, и ее взгляд медленно скользит по полу, словно она не в силах его поднять.

— Доктор Боучек сказал об этом сразу, — печально говорит она.

Она уже не молода, но — как говорится — еще в расцвете сил. Красивая фигура, роста, скорее, высокого, и явно знает толк в косметике. Подозреваю, что все эти женские ухищрения предназначались отнюдь не для больного мужа. Я не хочу быть пристрастным, но эта женщина почему-то мне несимпатична.

— Вы где-нибудь работаете, пани Троянова? — спрашиваю я.

— Нет. Придется что-нибудь подыскать, — говорит она с усилием, словно преодолевая душевную боль. — Нам трудно жилось. Заработка мужа хватало только на самое необходимое. Но он не разрешал мне…

Ее рассказ мог бы звучать более естественно. Она явно разыгрывает передо мной спектакль.

— И сейчас вы остались совершенно без средств?

— Какое-то время я продержусь. Недавно мой муж получил небольшую сумму денег.

— Их могут рассматривать как наследство, — говорю я, — а для введения в права наследования обычно требуется некоторое время.

— Это было бы ужасно. — Она тяжело вздыхает. — У меня мало наличных денег. А эти несколько тысяч лежат на его счете.

Вопрос, кто кого переиграет, она меня или я ее.

— А разве у вас нет права пользоваться счетом мужа?

— Нет, это был его личный счет.

— Значит, пока что деньги с этого счета вам не выдадут.

— Вы так думаете?

— Конечно, ведь эти деньги являются наследством!

Она, словно слабея, опускается на стул.

— Пани Троянова, — говорю я почти дружески, — возможно, мы сумеем кое-что для вас сделать. Ведь это гонорар, не так ли?

Она качает головой.

— Думаю, что нет. Он продал кому-то свою пишущую машинку. И ничего мне об этом не сказал. У него было две машинки, а теперь осталась одна. Исчезли и его золотые часы. Память от отца. Он действовал всегда самостоятельно, не советуясь со мной. Но, правда, и не скрывал. Я видела извещение из банка на его столе. Потом он куда-то его спрятал. Мы не говорили об этом. Между нами… — она слегка потерла лоб, — правда, теперь это не имеет значения… Просто у нас и сейчас были неплохие отношения, но когда-то были лучше…

— Я не прошу вас вводить меня в подробности своей личной жизни, пани Троянова, — говорю я строго. — Просто мне хотелось дать вам совет. Узнайте, кто из нотариусов занимается делами наследства, поговорите с ним, и он вам наверняка что-то подскажет.

Я напрасно пытаюсь прочесть на ее лице, какое впечатление произвела на нее моя наивная приманка.

Она молчит, и я продолжаю:

— Вы можете уйти, а нам здесь нужно еще кое-что осмотреть. На это есть серьезные причины. Если вы возражаете против осмотра, я представлю вам соответствующее разрешение. Только его нужно получить. А до этого нам придется временно опечатать квартиру.

Троянова медленно встает, равнодушно глядя на меня.

— Делайте что хотите.

И подходит к своим вещам. Я выхожу в прихожую. Добродушный доктор Боучек тоже собирается уходить.

— Я провожу пани Троянову, — предлагает он свои услуги, — и помогу объяснить ее сестре, что случилось. Если она появится там с этой печальной новостью одна…

Адрес сестры пани Трояновой нам, разумеется, известен.

Сейчас в прихожей собрались все. Троянова наконец выходит из своей комнаты. В правой руке у нее небольшой чемоданчик, через левую переброшен легкий дождевик. На плече висит дамская сумка на длинном ремешке. Ничего не скажешь, красивая женщина, вслед ей на улице непременно кое-кто обернется.

Все молчат. Троянова медленно идет к дверям, словно не замечая нас. У нее серьезное лицо и спокойный печальный взгляд. Она уже берется за ручку двери, когда лейтенант Скала делает шаг к ней.

— Пани Троянова, — говорит он миролюбиво. — Для порядка мы должны осмотреть ваши вещи.

Она смотрит на него с удивлением, за которым ощущается негодование.

— Но, простите, почему?

Скала пожимает плечами. Надеюсь, он не скажет, что это моя идея. Карличек, я, Лоубал, Трепинский и все остальные стоят не двигаясь.

— Я возражаю, — говорит Троянова с энергией, которая в подобную минуту кажется излишней.

— Советую вам не сопротивляться.

— Я еще раз спрашиваю вас, почему, собственно? — Троянова поразительно быстро превращается из убитой горем вдовы в разъяренную львицу. — Что вам от меня нужно? В чем вы меня подозреваете? Что тут, собственно, произошло? Ничего, кроме ужасного, трагического случая. Разве я виновата в этом? Неужели вы думаете, что это я вколола ему тетан? Почему вы брали у меня отпечатки пальцев? Оставьте меня в покое! Я не хочу больше здесь находиться ни секунды!

И она стремительно хватается за дверную ручку, но Скала придерживает дверь ногой.

Теперь она стоит неподвижно, словно оцепенев.

— Безобразие! — кричит она наконец возмущенно.

Скала спокойно кладет чемоданчик на столик у вешалки и открывает его. Один из сотрудников быстро подходит, направляет яркий свет карманного фонарика.

Скала с равнодушным видом вытаскивает из чемоданчика вещи, в которых нескромно копаться мужчине: несколько дорогих комбинаций, легкие летние платья, тонкие чулки и еще какие-то более интимные предметы дамского туалета.

Но, кажется, ничего подозрительного. Даже Карличек со своей буйной фантазией ничего особенного не замечает. И все же именно Карличек вдруг говорит:

— Вы забыли взять пижаму, пани Троянова.

Троянова вздрагивает.

— А вам-то что до этого, дружок?

Хорошенькое дело! Чего доброго, Карличек еще заговорит о ночной рубашке; может, разочаровавшись в любви, он стал циником? Но Карличек молчит.

Скала со страдальческим выражением кладет вещи обратно в чемоданчик.

— Пустите! — со злостью отталкивает его Троянова.

И сама начинает поспешно, с раздражением бросать белье в чемоданчик. Скала смотрит на меня с упреком.

Дверь с грохотом захлопывается. Пани Троянова ушла, не сказав нам до свидания. Добродушный доктор Боучек наверняка думает, что толпа полицейских напрасно так набросилась на бедную вдову.

Все молчали, только Карличек, ухмыляясь и не обращая внимания на старших по чину, взволнованно забегал, размахивая руками.

— Кто собирается ночевать вне дома, — кричит он возбужденно, — прежде всего думает о том, в чем он будет спать там. А если забывает об этом, значит, мысли его заняты другим. Она ушла из дому с какой-то другой целью.

— Но послушай, Карличек, ведь она пошла к сестре, — раздраженно говорит Скала.

— Думаете, что та одолжит ей на ночь какую-нибудь свою кофту? Но для пани Трояновой это дурной тон! Нет, она ушла отсюда с другой целью!

И Карличек, это малопонятное явление современной криминалистики, продолжает возбужденно рассуждать:

— Я сторонник психоаналитической теории, согласно которой в человеческом сознании всегда живет желание спать в определенное время и в определенных, привычных условиях. Эта женщина насквозь фальшива. Нужно было осмотреть и ее сумку. Она вовсе не собирается ночевать у сестры. Поэтому пижама ей ни к чему. Здесь она допустила ошибку.

Я беру Карличека за рукав и говорю:

— Хорошо, сделаем следующее. Товарищи Лоубал и Трепинский немедленно организуют непрерывное наблюдение за пани Трояновой. Кто-то должен сразу же отправиться к дому сестры пани Трояновой. Можно привлечь к этому наших сотрудниц.

Лоубал и Трепинский сидели здесь без дела, ведь наши планы неожиданно изменились. Поэтому им не надо было повторять поручение дважды. Они тут же исчезли.

Закрывая за ними двери, я услышал снизу голоса. Дом, который после утреннего возбуждения успокоился, снова пришел в волнение. Видимо, пани Троянова, уходя, слишком спешила, а доктор Боучек слишком шумно спускался по лестнице.

— Ну, давайте теперь во всем разберемся, — предлагаю я.

И я рассказываю Скале и его группе о том, что нам удалось выяснить. Карличек стоит, плотно сжав губы, словно решил на этот раз промолчать. Но все же не выдерживает и упрямо твердит:

— Этой тысячекронной купюрой в ювелирном магазине наверняка платила тогда Троянова.

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но это было давно, и заведующая так ничего и не смогла припомнить. Зайду-ка я, пожалуй, туда, куплю себе серебряный мундштук и посмотрю, как там идут дела. Ведь могла и сама заведующая подложить в кассу серию «C-L», заменив нормальную тысячекронную купюру.

Скала поднял брови.

— А вы разве не могли зайти туда раньше, чтобы купить мундштук?

— Разумеется, мог, — признаюсь я, — но мне это пришло в голову только сейчас.

Я взглядываю на Карличека, но Карличек никак не реагирует на мои слова.

Мы начинаем тщательный осмотр кабинета Трояна. У него приличная библиотека. Просматриваем том за томом. Переворачиваем вверх дном все на письменном столе, изучаем каждую щелку. Ничего подозрительного. Но нам кажется, что беспорядок на письменном столе немного искусственный. Нет верных признаков, что Троян вчера работал. А я почему-то думаю, что последнее время он вообще не работал.

Хорошо бы найти, скажем, железнодорожное расписание с подчеркнутыми красным карандашом поездами в северо-западный пограничный район. Но ничего такого мы не находим. В корзинке для мусора тоже ничего интересного нет. Никаких подозрительных записок, никакого любопытного для нас письма. Вообще ничего такого, что обычно находят знаменитые детективы в романах. Только пачка незаполненных чеков его счета и обычное почтовое извещение о переводе ему двадцати четырех тысяч.

В соседней комнате тоже ничего. Здесь, по-видимому, обитает пани Троянова. И хранится белье Йозефа Трояна. Естественно, мы стараемся оставить все после себя в полном порядке. Это добавляет нам работы, потому что у пани Трояновой весьма богатые запасы тонкого белья, которое так и прилипает к пальцам и которое Карличек презрительно называет «нижней оболочкой».

Лучше бы нам найти янтарное ожерелье. Но его нет. Зато имеется несколько пар серег. Жаль, ничего похожего на те, что Карличек принес из ювелирного магазина. Находим футляр со змеевидным золотым браслетом и несколькими довольно дорогими кольцами.

Осматриваем кухню. Плита отделяется перегородкой от остальной части кухни, которая служит столовой. Осматриваем запасы продовольствия. Они выглядят совсем не плохо. Банки американского растворимого кофе, банки апельсинового сока, какие-то заграничные консервы. Если сопоставить небольшие заработки Трояна (да еще при том, что его жена не работала) и обстановку квартиры, их гардероб, то невольно приходишь к заключению, что все это могло быть куплено лишь на нечестно добытые деньги.

Правда, пока это всего лишь основанная на воображении гипотеза в духе Карличека. Неплохо бы ее подкрепить фактами. Настроение у меня падает. Я стою в полутемной прихожей и размышляю о предстоящем бесславном отступлении. Скала и трое его сотрудников моют руки в ванной.

И вдруг почему-то я решаю еще раз осмотреть поверхность шкафа в прихожей. Там ничего не оказалось. Я встаю на цыпочки, чтобы еще раз в этом убедиться. И тут, как мальчишка, подпрыгиваю и кричу:

— Скорей сюда стул и свет!

Все сбегаются на мой крик, словно я сообщил, что увидел кита.

— Что там такое? — спрашивает Скала.

— Сейчас ничего нет. Но раньше что-то лежало.

Я влезаю с фонарем в руке на подставленный стул и освещаю поверхность шкафа. Карличек как-то говорил, что пыль — наш союзник. Тогда речь шла о квартире Ленка. Там не было ни пылинки. Здесь же пани Троянова или ее прислуга не убирали так старательно.

Верхняя крышка шкафа покрыта слоем пыли. Но не всюду. В середине — совсем чистый от пыли прямоугольник. Размеры примерно восемьдесят на шестьдесят сантиметров.

Прямоугольник находится ближе к стене. Ширина шкафа больше шестидесяти сантиметров. На крышке шкафа впереди видны косые полосы, Со шкафа кто-то недавно снимал прямоугольный предмет: ящик, коробку или чемодан. Скорее всего, чемодан, потому что следы яснее по краям, вероятно от металлических углов чемодана, здесь поверхность шкафа даже поцарапана. Я спускаюсь со стула, погасив фонарик.

— Наверняка отсюда что-то унесли, — говорю я, — и нам предстоит это найти.

Сотрудники Скалы старательно измеряют след на шкафу. Но вот они кончают, и я делаю знак, что пора уходить. Ключи Трояна можно спокойно вернуть его вдове. Сделать это собираюсь я сам.

3

Но сначала я хочу убедиться, что Лоубал с Трепинским организовали все как нужно. Да, поработали они неплохо. И я отправляюсь в прозекторскую. Меня подводят к мраморному столу, на котором лежит бедняга Троян. Для порядка я должен взглянуть на него.

Наконец после полудня я отправляюсь к дому, где живет сестра пани Трояновой. Фамилия ее Валоушкова. Ее муж, Эмиль Валоушек, — бывший чиновник, переведенный на производство. Он любезно приглашает меня войти.

— Золовка уже ушла, — объясняет он мне, явно сожалея, что я ее не застал.

Между квартирами Валоушков и Троянов огромная разница. У Валоушков намного уютнее. Чувствуется семейное согласие. Сам Валоушек, если бы его не выбила из привычной колеи смерть Трояна, имел бы даже довольный вид. Мария Валоушкова немного старше сестры и начинает уже полнеть. Наверняка у нее нет пристрастия к тонкому белью и чулкам-паутинкам. И на руках никакого маникюра.

У Валоушковых сын десяти лет и трехлетняя дочка.

Мы беседуем в кухне, которая одновременно служит и столовой. Здесь никакой роскоши и гораздо теснее, чем у Троянов. Обстановка простая и самая необходимая.

За столом у окна сидит мальчик и что-то рисует. Девочка, видимо, недавно научилась произносить «р». Цепляется за мамину юбку и кричит, безмерно счастливая:

— Цвирк-бырк, прилетел воробей в терновник.

Я использую паузу, когда ей вытирают рот, и спрашиваю:

— А пани Троянова еще зайдет к вам?

— Не знаю, — отвечает Валоушкова и гладит дочку по волосам, на ее лице выражение озабоченности. — Свой чемодан она оставила у нас, наверное, вернется за ним.

Чемоданчик я вижу. Это тот, в котором рылся Скала. Никаких других вещей Троянова не оставляла, нет здесь и того предмета, отпечаток которого сохранился на шкафу.

— Пани Троянова хотела пробыть у вас несколько дней, — говорю я.

— Она ничего об этом не сказала, — удивляется Валоушкова. — Если и вправду собиралась у нас остаться, так мы бы уж потеснились. Думаю, она вернулась домой.

— И я тоже так думаю, — присоединяется к ней Валоушек и качает головой. — Да, увидеть вдруг своего мужа мертвым — немалое переживание, — говорит он серьезным, но довольно равнодушным тоном. — Вероятно, вам что-то во всем этом не нравится. Здесь, у нас… — он подыскивает слова, — она была уже спокойнее. Думаю, смерть мужа не такая уж потеря для нее… Правда, он содержал ее. А так они были чужими людьми. Он болел, детей не было… К тому же, кажется, у нее есть любовник.

Мальчик перестает рисовать и внимательно прислушивается к тому, что говорит отец. Увидев предостерегающий жест жены, отец строго напускается на сына:

— Марш в комнату!

Мальчик послушно встает со стула, собирает свои краски и вместе с сестренкой уходит в соседнюю комнату.

Я спрашиваю:

— А что, пани Троянова пришла сюда с доктором Боучеком?

— Нет, она пришла одна, — отвечает Валоушек.

Значит, добряк доктор или не догнал ее, или она отказалась от его услуг.

— Да нет, никакого особого дела у меня к пани Трояновой нет, — говорю я как можно более естественным тоном. — Просто я надеялся застать ее у вас и отдать ключи от квартиры.

— Она у нас недолго пробыла, — объясняет Валоушкова. — Часа два, не больше. Пришла, немножко передохнула. Даже есть не стала, только выпила чашку чаю… Правда, позвонила в похоронное бюро, — добавляет Валоушкова сухо.

— А у вас есть телефон? — спрашиваю я.

— Там, в комнате, — показывает муж. — Если хотите…

— Нет, спасибо.

У Троянов телефона нет. Для нас было бы удобнее, если бы он был. Я говорю Валоушеку:

— Похоронное бюро и шага не сделает до тех пор, пока не получит от нас разрешение на похороны.

— Вот она и говорила с ними довольно долго.

— И наверное, без успеха.

— Да, потом она жаловалась на ненужные формальности. Мария Валоушкова пытается оправдать сестру.

— Она, бедняжка, не знает, куда ей обратиться. У нее нет свидетельства о смерти… столько забот…

— Завтра утром, — говорю я, — она получит уведомление на свой адрес. Если сегодня она к вам вернется, скажите ей об этом, пожалуйста. В какое похоронное бюро она звонила?

— Вроде в Голешовицкое. Мы не были при этом, а дверь в комнату закрыли, дети все время кричат, ничего не слышно.

Я прощаюсь с семейством Эмиля Валоушека и отправляюсь к себе на работу. Там меня ожидает сообщение Лоубала о пани Трояновой.

В некотором смысле сообщение интересное, к сожалению, не в том, какой нас волнует.

Уйдя от своей сестры, Троянова некоторое время прогуливалась по главным улицам, часто останавливалась перед витринами с модными товарами. Никто бы не сказал, что всего несколько часов назад она овдовела. Затем пани Троянова вошла в ресторанчик, расположенный в саду на Пршикопе, и заказала яйцо под майонезом и два рогалика. Не так уж много, ведь она с утра ничего не ела. Она сидела за столиком, ожидая, когда официант принесет ей пиво. В этот момент мимо нее проходил один из посетителей с бокалом красного вина. Каким-то образом бокал выскользнул у него из рук и упал прямо на колени пани Трояновой.

— Неполных двести граммов, — говорит Лоубал.

— Вполне достаточно, — отвечаю я.

— Разумеется. Платье испорчено. Вид у пани Трояновой до того огорченный, что ее просто жалко. Официант посыпает ей платье солью, а неловкий посетитель очень усердно и сокрушенно извиняется, представившись как пан Скленарж. Работник Центрального совета профсоюзов. Он рвется возместить причиненный ущерб. Пани Троянова продолжает сетовать на то, что не может показаться на улице в платье, залитом вином. Пан Скленарж подзывает официанта и просит привести такси. Официант кидается выполнять его просьбу, но его останавливает наш сотрудник, внимательно наблюдавший за всем происходящим.

Потом все пошло как по-писаному. В такси в качестве шофера приехал другой наш сотрудник. Он посадил Скленаржа и пани Троянову и повез по их просьбе в Голешовцы. А по дороге прислушивался к тому, о чем они говорили.

За пани Трояновой наблюдали очень внимательно, и я не возражал против этого.

— Ничего важного, правда, не произошло, — продолжал Лоубал, — только знакомство их укрепилось. В такси Скленарж узнал, что у пани Трояновой только что умер муж. Он стал выражать ей сочувствие. Говорили исключительно о ее делах. Скленарж вел себя очень любезно, видимо считая неудобным говорить о себе, а пани Троянова его ни о чем не спрашивала. Ему удалось договориться с ней о свидании на завтра. Он припомнил, что у него есть знакомый, который может помочь ей приобрести новое модное платье за недорогую цену. Пани Троянова не возражала. Она вышла у своего дома. Скленарж поцеловал ей руку, и она вошла в подъезд. Скленарж заплатил шоферу, и тот уехал. Дальше Скленарж пошел пешком. За входом в дом Трояновой наблюдают.

На этом сообщение кончается. Если у пани Трояновой есть любовник, как утверждает Эмиль Валоушек, то пока что она с ним не встретилась.

— Разыщите ее завтра утром, — говорю я, — и отдайте ключи от квартиры и разрешение на похороны.

Потом я вручаю Лоубалу увеличенную фотографию Йозефа Трояна, переснятую с его паспорта.

— С этой фотографией отправьте к Филиппине Граховой и Йозефе Небушиловой сотрудника, уже побывавшего у них. Не исключено, что они узнают в Трояне любителя попугаев.

Трепинскому поручается выяснить, в какое похоронное бюро звонила панн Троянова.

Когда назавтра после девяти утра я вхожу в свой кабинет, Трепинский уже докладывает мне:

— Ни в одном похоронном бюро не помнят, чтобы туда звонила пани Троянова или чтобы вообще кто-нибудь пытался договориться о похоронах Трояна.

Я так и предполагал. Значит, от своей сестры она звонила в какое-то другое место, стараясь не выдать, куда именно. Думаю, своему любовнику. Вероятно, она хотела скрыть от сестры его имя.

Но возможно, были и другие причины для ее звонка. Она наверняка понимает, что мы не перестанем ею интересоваться. Вот почему она и не стала звонить из автомата. Пани Троянова не предполагала, что мы можем что-то узнать у Валоушков. Все мои расспросы там прошли гладко, они даже и не подумают ей сказать, что я знаю о ее телефонном звонке. А если и скажут, возможно, ей не придет в голову, что я опрошу все похоронные бюро.

Растроганно вспоминаю Карличека. Этот хитрец со своими фантастическими рассуждениями по поводу пижамы был недалек от истины.

Незадолго до полудня решаю отправиться в ювелирный магазин. Я еще успею. Но ко мне пришел посетитель. Карличек.

— Я принес вам копию отпечатков со шприца, товарищ капитан, — говорит он, входя ко мне.

Он пытается для начала соблюдать субординацию. Но я не обращаю на это внимания.

— Вы вчера говорили, товарищ капитан, — продолжает он почтительно, — что зайдете в ювелирный магазин. Разрешите сказать вам, что ювелирный переехал. По прежнему адресу его уже нет.

Снова Карличек заработал мою благодарность.

— И вы знаете его новый адрес? — спрашиваю я.

— Разумеется, — моргает Карличек.

Он спокойно позволяет мне записать адрес, а потом заявляет, что ювелирного магазина и там тоже теперь нет, он снова переехал.

— Так что же вы сразу не сказали? — мрачнею я.

— Для порядка, товарищ капитан. Не моя вина. Я и сам никак не пойму, что происходит. Третий адрес в настоящее время пока действителен, но уже без гарантии.

Я зачеркиваю второй адрес и записываю третий.

— Это все, — говорит Карличек.

— Ну нет, — отзываюсь я. — Сядьте и объясните, что это вы тогда придумали с сережками.

Мой вопрос застает его врасплох, но он ничем этого не выдает. Пожалуй только, его лицо перестает выражать исполнительность подчиненного. Наконец после моей повторной просьбы он садится.

— Я вернул сережки согласно приказу, товарищ капитан, — говорит он официальным тоном.

— Но ведь вы послали их Дворской!

— Я вправе был это сделать, ведь я их купил. Надеюсь, против этого нет возражений?

За короткое время он разыгрывает меня второй раз. Но я делаю вид, что ничего не замечаю, не принимаю его вызова, и он в конце концов уступает.

— А зачем, собственно, вы их купили? Действительно хотели подарить Дворской?

Карличек с минуту молчит, потом снова становится похож на прежнего Карличека, только немного более задумчивого.

— Тогда еще нет, — наконец произносит он, словно нехотя. — Все было гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Я только горько улыбался, когда узнал, что вы хотите меня вылечить от этого увлечения, послав на учебу. Меня больше огорчало то, что я никак не могу вспомнить лица Гелены, да и вообще представить ее себе мысленно. Поэтому-то она меня так и интересовала, когда я смотрел на нее. А эти серьги… Только в них наконец возникло передо мной ее лицо, как на самой лучшей объемной фотографии. Я повесил их дома на стену. И лицо Гелены представлялось мне среди них с каждым днем все более реальным. Когда я дергал за серьги и они качались, Гелена улыбалась, строила гримаски и вообще делала все, чтобы я не попросил, скажем, показывала язык. Так я получил надежное доказательство, что начинаю сходить с ума. И я бросил серьги в корзинку. Гелена оказалась в корзинке. Я бросил их в пруд. Гелена утонула там вместе с ними. Товарищ вытащил их и отдал мне. И тогда мне пришла в голову мысль подарить их ей. Вот я и отослал серьги Гелене и с тех пор успокоился.

Карличек собрался уходить. Я тоже был сыт по горло его болтовней. Но с новым адресом ювелирного он мне здорово удружил. Теперь только бы разыскать эту заведующую. Ведь ее могли уже сменить, а я забыл об этом спросить всеведущего Карличека.

Около полудня я уже входил в небольшой магазинчик. В эту минуту там не было других покупателей. Мундштуки я увидел в витрине. Сейчас попрошу показать несколько штук на выбор. Продавщиц только две. Постарше, заведующая, и молодая, улыбающаяся и красивая. Та, что постарше, говорит:

— Пожалуйста, пожалуйста, у нас большой выбор.

Продавщица помоложе, смущаясь, предлагает мне коробку с самыми разнообразными мундштуками.

Я долго выбираю, а заведующая за прилавком нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

— Вам в подарок?

— Да, для дамы с хорошим вкусом.

Если судить по ее виду, вряд ли она вообще может что-то посоветовать.

Карличек считал, что она немного не в себе. Может, это слишком сильно сказано, но я теперь уже не думаю, что она сама подложила купюру серии «C-L» в кассу.

— Год назад ваш магазин находился в другом месте? — любезно спрашиваю я.

— Да, — подтверждает она растерянно. — Аленка, — кричит она через мою голову, — закрывайте, уже полдень.

Я делаю вид, что не слышу. Очень кстати, никто нас не станет беспокоить. Аленка закрывает двери, вместо того чтобы предложить мне в интересах бойкой торговли какой-нибудь завалявшийся мундштук.

— Раньше у вас было две продавщицы, не так ли? — спрашиваю я с невинным видом.

— Да.

Я перестаю копаться в коробке с мундштуками и показываю свое удостоверение.

— У вас, кажется, тогда были неприятности с краденой тысячей?

Заведующая испуганно смотрит на меня.

— Я уже и не помню, — говорит она, попеременно бледнея и краснея.

Молодая продавщица более любопытна.

— Да как же, пани заведующая, — напоминает она. — Только потом вы говорили, что произошла ошибка.

— Еще что-нибудь случилось? — еле слышно произносит заведующая.

— Нет-нет, — качаю я головой. — Успокойтесь. Все то же самое. Очень жаль, что вы не смогли тогда припомнить, кто расплачивался с вами этой тысячей.

— Мне покупатели не представляются, — приходит в себя заведующая. — Почему вы мне никого не показали? Я бы вам сказала, покупал этот человек у нас что-нибудь или нет.

— Теперь, пожалуй, смогу вам показать одну особу, говорю я.

— Мы тогда с Иткой долго наблюдали за покупателями, щебечет Аленка, мило улыбаясь. Нам было интересно. Мы хотели сами дознаться. И составили описание всех, кто у нас побывал в этот роковой день… правда, тех кого запомнили… Но никто из них больше не показывался. Эти наши портреты у меня до сих пор в голове.

— Значит, вы узнали бы ту особу, если бы я вам ее показал.

— Попробую. Она, что, уже арестована?

— Пока нет. Вот вы вспомнили Итку, она тоже может нам помочь.

— Кто знает, где она теперь! — вмешивается в разговор заведующая. — Ей пришлось отсюда уйти. Хороша девица, нечего сказать! Подцепила какого-то типа, наверняка спекулянта, он и сюда в магазин к ней приходил. Гуляла ночи напролет, а потом днем в магазине спала на ходу или не являлась вовсе, словом… Ну а другой продавщицы мне уже не дали.

— Что правда, то правда, — словно нехотя говорит Аленка, и улыбка исчезает с ее лица. — Итка, конечно, опустилась, но пока еще ничего плохого с ней не произошло. Я недавно видела ее, она ехала с ним в автомобиле, была разодета в пух и прах. А он ужасно кичливый тип. Я бы такого не выбрала.

— Ладно, оставим Итку в покое, — говорю я.

Отняв у них часть обеденного перерыва, я наконец прощаюсь. Аленка выпускает меня на улицу.

Наблюдение за пани Трояновой продолжается. Поэтому нетрудно будет послать за Аленкой, чтобы она в сопровождении нашего сотрудника отправилась в то место, где неловкий профсоюзный деятель Скленарж договорился встретиться с вдовой.

И Скленарж действительно появляется. На этот раз в руках у него более безопасный предмет — роза. Ясный полдень, и абсолютно невозможно, чтобы Аленка не смогла как следует разглядеть пани Троянову, если столкнется с ней на тротуаре или в магазине дамской одежды, где назначено свидание.

К сожалению, пани Троянова не приходит. И не придет. На наш запрос наблюдение по цепочке сообщает, что она все же вышла из дому, хотя на свидание не пришла. Значит, она не стремится к более близкому знакомству с паном Скленаржем. Или считает неудобным встречаться с ним накануне похорон мужа. Пани Троянова, видимо, и без возмещения убытков простила пана Скленаржа. Впрочем, его красная розочка выглядит неуместно.

А пани Троянова сидит сейчас за столиком в саду перед кафе, на другом конце Праги, и не совершает ничего подозрительного, просто пьет черный кофе, не обращая ни на кого внимания. Аленка и ее провожатый садятся в такси и едут туда. Заведующей в ювелирном магазине придется повертеться пока что самой. Аленка вся захвачена своей сыщицкой деятельностью. Начинает она неплохо. Прекрасно понимая, что все идет за наш счет, она заказывает большую порцию мороженого, коктейль, черный кофе, несколько пирожных и сигареты. Сидит она в неприметном месте, откуда хорошо видна пани Троянова. Но именно поэтому ее провожатому приходится прилагать все силы, чтобы остаться незамеченным.

Наконец Аленкино приятное приключение кончается.

— Эта пани никогда у нас в магазине не была, — уверенно заявляет она. — Итку можете не искать. Она скажет вам то же самое.

Я благодарю ее за труды.

Снова ложный след. В то время я не смог увидеть связи между некоторыми фактами, а она существовала. И вновь я опасаюсь, что мы застряли на мертвой точке. На другой день получаю сообщение от сотрудника, побывавшего у Филиппины Граховой и Йозефы Небушиловой. Старушки долго рассматривали фотографию Йозефа Трояна, разглядывали ее через очки, передавали друг другу. Потом сошлись на том, что, может, это тот человек, а может, и нет.

— На их свидетельство полагаться нельзя, — говорит сотрудник.

Этих свидетельниц опросили скорее для порядка. Гораздо больше меня огорчает отрицательное свидетельство Аленки. Правда, и на него нельзя положиться на сто процентов.

Кто же все-таки взял со шкафа из квартиры Трояна чемодан, что там было и куда его унесли? Что делать с отпечатками на шприце? Доказано только, что это отпечатки мужских пальцев, вот и все. На основании бумаг, найденных в квартире Трояна, пытаемся установить его связи. В основном это связи рабочие. На какие-либо другие связи нет и намека, а может, их следы просто уничтожены. За последний год ослабли и рабочие контакты Трояна. В одном издательстве нам сказали: «Раньше он стремился получить хоть какую-то работу. А в последнее время словно и не был в этом заинтересован».

Можно, конечно, предположить, что он был занят реализацией серии «C-L». Но двадцать четыре тысячи — это только малая часть всей суммы. Куда же девались остальные деньги?

Кое-что, конечно, сгорело, но далеко не все. Невероятно, чтобы в руки преступников попали только эти двадцать четыре тысячи крон.

Пани Троянова пока что ведет себя нормально. Потребовала через нотариальную контору, чтобы ей выдали деньги со счета мужа на похороны. Я посоветовал удовлетворить ее просьбу. Йозефа Трояна кремировали. Пани Троянова не стала рассылать извещения о его смерти. Только опубликовала коротенький некролог в газете. И народу на похоронах было немного. Кое-кто из родственников Трояна находится за границей. Они о его смерти так и не узнали.

В крематорий приходят только Валоушек с женой, несколько любопытных соседок Трояна, кое-кто из людей, прежде знавших Трояна и считающих неудобным не отдать ему последний долг, и четверо наших сотрудников, среди которых одна женщина. Угрозыск по моей просьбе прислал Карличека. Карличек для пани Трояновой достаточно приметная личность и наверняка отвлечет ее внимание от остальных наших людей. Впрочем, пани Троянова во вдовьей вуали, в траурном, очень идущем ей платье, казалось, никого не замечает.

Но есть среди других в крематории еще один посетитель: профсоюзный деятель Скленарж. Он скромно стоит в стороне со шляпой в руке, и на лице его подобающее печальным обстоятельствам выражение. Пани Троянова не явилась к нему на свидание, и он, вероятно, решил повидать ее здесь. Пока что он не подходит к ней, и, возможно, пани Троянова его даже не заметила.

Траурная церемония продолжается недолго. Троянова в сопровождении сестры и ее мужа выходит из зала. Вот теперь-то к ней и приближается пан Скленарж. С соответствующим обстоятельствам скорбным видом он высказывает ей свои соболезнования. Супруги Валоушковы о нем уже наверняка знают. Пани Троянова приходила к ним позавчера за чемоданчиком и, думаю, рассказала о своем знакомстве.

Их разговор во дворе крематория был прослушан. Скленарж высказывает сожаление, что пани Троянова так и не позволила ему возместить причиненный ей ущерб. Он не может с этим примириться и вновь просит ее принять возмещение. Иначе он не успокоится. Под вуалью не видно, как реагирует на это пани Троянова. Она только качает головой, словно считает сейчас все эти извинения неуместными. Наконец Троянова бросает Скленаржу, ждущему ее ответа с вежливым и просительным видом:

— Сейчас не время об этом говорить. Я буду завтра в четыре часа дня в том же кафе. — И проходит мимо него.

Скленарж кланяется ей с запоздалой благодарностью. Неподалеку беседуют две соседки Троянов. Если судить по их взглядам, бросаемым на пани Троянову, говорят они как раз о ней.

Одна из них говорит вещи, весьма для нас важные.

— Ну и баба! Хоть бы на похоронах постыдилась! Ведь с этим типом я видела ее еще в прошлом году. Что же это такое, любовник приходит на похороны мужа!

4

Ее зовут Анежка Споржилова.

— Если это интересует власти, — охотно разглагольствует она, — за свои слова я ручаюсь. Я видела ее с этим красавцем даже два раза. Осенью они садились в трамвай у Детского дома, а перед рождеством я встретила их, когда шла через парк на работу. Они стояли у фонтана, и он что-то ей нашептывал. Меня они даже и не заметили. Правда, я точно не скажу, в какой день это было.

— Это неважно, пани Споржилова, — говорю я. — Вы действительно узнали этого человека?

— Святая правда. Это точно он.

— Хорошо. Прошу вас никому не рассказывать о своих показаниях. Мы вам очень благодарны, но если вы кому-нибудь проговоритесь, то все испортите. А мы наверняка об этом узнаем, и нам придется вас арестовать.

Надеюсь, мои слова об аресте подействуют на нее.

Теперь все ясно. Троянова звонила Скленаржу от Валоушков и договорилась с ним разыграть это представление с пролитым вином. Они решили для видимости познакомиться заново. Так Скленарж из ее любовника превратился в случайного знакомого, не представлявшего для нас особого интереса. Но именно потому он становился теперь для нас интересен вдвойне.

Значит, установим за Скленаржем наблюдение. Вряд ли он это заметит, уверенный, что они обвели нас вокруг пальца.

На следующий день после похорон в четыре часа они встречаются в кафе и продолжают нас разыгрывать. Пани Троянова уже не в трауре. Напротив, летняя пора дает ей возможность надеть платье настолько прозрачное, насколько это позволяют общественные нравы. Скленарж, которому наверняка лет сорок пять, разыгрывает из себя влюбленного. Троянова деланно улыбается.

В пять часов Скленарж, как истый кавалер, оплачивает счет, но, конечно, не тысячекронной купюрой. И они пешком направляются к магазину, перед которым недавно Скленарж ждал с розочкой в руке. Мы продолжаем наблюдение. Троянова выбирает себе платье. Оно ей действительно идет, и Скленарж энергично настаивает, чтобы она его купила. Она снисходительно соглашается. Они отправляются дальше и входят в ресторан первого класса. Играет музыка. Скленарж и Троянова сидят в отдельном кабинете, тихо беседуя. Прослушать их нет никакой возможности. По всей вероятности, это тоже делается напоказ. Уходят они не скоро. Скленаржу в этот день приходится раскошелиться. В ресторане после них остается пустая бутылка из-под шампанского и счет на несколько сотен крон. Перед рестораном «случайно» стоит такси. Скленарж, естественно, берет его и отвозит Троянову домой.

О подробностях я узнаю уже утром. Скленарж, долго целовавший пани Трояновой руку на прощание, снова сел в такси и дал адрес своей квартиры. Там, заплатив таксисту, он вышел, открыл дверь подъезда собственным ключом и вошел в дом.

— Около семи утра видели, как он вышел из дому, — говорит мой информатор. — Он был одет более буднично, чем накануне, когда шел на свидание с Трояновой. И явно спешил на работу.

Мы также установили, что в доме, куда он вошел и где ночевал, человек по имени Скленарж не проживает. Значит, у него другая фамилия, и это меня не удивляет.

Тайна пани Трояновой начинает проясняться. Имеется какая-то серьезная причина, из-за которой она тщательно скрывает эту свою давнюю связь. Она знает или, во всяком случае, догадывается, что за ней постоянно наблюдают, и поэтому усердно доказывает нам, что ее знакомство со Скленаржем только что произошло. Ей почему-то необходимо с ним встречаться, вместо того чтобы позвонить по телефону и сказать: «Милый, не показывайся недели три, пока тем, кто за мной следит, не надоест».

Но мы вас научим, как звонить в похоронное бюро, уважаемая пани Троянова!

В десять утра я уже знаю, что наш Скленарж поехал на южную окраину города в институт, где проводят опыты на животных. Он отметил в проходной свой приход и поспешил дальше. На карточке стоит имя: Роман Галик.

Все совпадает. В том доме, где не проживает пан Скленарж, живет Роман Галик.

Вызываю Ястреба, который сразу угадывает, чего от него хотят, и спрашиваю:

— Скажи, где можно взять тетан и подобные вещи, если не в таких учреждениях, как то, где работает пан Галик, иначе — Скленарж? Мне нужно все это разузнать поподробнее, но чтобы пан Галик ни о чем не догадался.

— Пустяки, — кивает наш знаменитый Ястреб. — Будет сделано!

И он договаривается о встрече с директором института, уважаемым профессором, известным ученым, который, к слову, не страдает излишним любопытством.

— Галик? — переспрашивает директор. — Работник весьма средних способностей, но опытный и ловкий. Роман Галик изучал естественные науки. А ловкость его заключается, к примеру, в том, что он умеет быстро поймать белую мышь за хвостик и произвести с ней все нужные манипуляции. Он работает в группе доктора наук Мачковой. Среди мышей, морских свинок и хомяков он чувствует себя как дома. Могу предложить вам подробный перечень его обязанностей.

Оказывается, Роман Галик обязан давать подопытным животным пищу, содержащую витамины и другие нужные вещества и не содержащую таковых. Но ему поручают и другое. Например, делать инъекции, прививки и тому подобные вещи. Ястреб внимательно изучает список, потом прямо спрашивает директора:

— Он имеет доступ к тетановым культурам?

— Разумеется. Недавно он проводил опыты с тетановыми антитоксинами. В шкафу, за который он лично отвечает, имеется немало опасных веществ… Но доктор Мачкова всегда отмечала его добросовестность.

Ястреб возвращается с твердым убеждением, что Галик отнюдь не гений. Его способности не так уж велики. Академика из него не получится.

Я приглашаю к себе лейтенанта Скалу, чтобы посоветоваться.

— Гм, — задумывается он. — На него может пасть подозрение в убийстве при соучастии пани Трояновой. Отпечатки пальцев Галика мы достанем. Если они совпадут с отпечатками на шприце, придется его арестовать.

— И тогда они оба будут утверждать, что единственный мотив убийства — устранение мешавшего им мужа. Пожалуй, лучше нам подождать, вдруг появятся еще какие-нибудь факты, свидетельствующие о других причинах. Троянова чувствует, что мы за ней наблюдаем, а Галик, напротив, думает, что у него руки развязаны. Скала считает, что Галик и Троянова познакомились «заново» потому, что им было необходимо как можно быстрее о чем-то договориться. Может быть, в квартире Галика вы найдете что-нибудь компрометирующее, — добавляю я. — Скажем, предмет, который исчез у Троянов со шкафа.

— Да, может быть, найдем, а может, нет.

— Йозеф Троян наверняка был одним из туристов с 286-го километра, — продолжаю я. — Нам ведь известны его приметы. Вялость, вызванная, вероятно, отсутствием инсулина. Галик ни внешне, ни манерами не напоминает того, второго туриста, который, не задумываясь, застрелил шестнадцатилетнюю девушку. Галику скорее подходит такое убийство, как, скажем, отравление тетаном.

— Вы думаете, — спрашивает Скала, — что Галик до сих пор встречается с тем черным туристом?

— Да. И встречается совершенно открыто, считая, что мы не следим за ним. Надо, конечно, проверить его, сравнить отпечатки пальцев. Но все равно мы не добьемся желаемых результатов, пока не будем знать всех его знакомых, знать, чем он занимается в свободное от свиданий с пани Трояновой время.

Наблюдение за Романом Галиком, установленное недавно, пока не дает ничего нового.

Зато, к моему удивлению, мне наносит визит Будинский из Национального банка.

— Меня просили обратить ваше внимание на тревожное явление, — говорит он дружески, с озабоченным видом. — С некоторого времени излишек денег в обороте стал возрастать. На прошлой неделе он достиг четырех миллионов.

— В серии «C-L»? — спрашиваю я.

— Где там! В подлинных купюрах «C-L» не появляется. Теперь к этой серии всюду приглядываются.

— Как вы это объясняете?

Будинский пускается в длительные рассуждения — заработки трудящихся, вклады и тому подобное… количество денег в этом кругообороте постоянно. Временами могут быть свои отливы и приливы, но общее количество не может возрастать, пока государство не пустит в оборот новую серию денег.

— Пока все это держится на каком-то уровне, — продолжает Будинский, — но деньги прибывают, словно чудом вырабатываются из ничего, если не принимать во внимание серию «C-L». Но она наверняка играет здесь свою таинственную роль.

Мы задумались над этим.

— Значит, фальшивых денег не видно? — вновь спрашиваю я.

— Нет, ни одной купюры.

— А как с фальшивым обозначением серии, скажем, если исправить C на O?…

Будинский недоверчиво усмехается.

— Это сразу можно было бы заметить через обычную лупу и даже простым, невооруженным глазом.

— Но существуют ведь серии «O-B», «O-A»?

— Думаю, что да. Нужно проверить.

— Ладно. Мы еще вернемся к этому. А пока будем идти по следу, кое-что нам обещающему.

Я не сообщаю Будинскому никаких подробностей. Но он знает, что, говоря о следе, мы имеем в виду счет Йозефа Трояна.

Галик, или Скленарж, продолжает встречаться с Трояновой. Они снова ужинают в ресторане, на этот раз более скромном, но зато заходят в бар для иностранцев, битком набитый отечественными посетителями. Нам представляется отличный случай. Галик съест гренки и вытрет руки лежащей здесь же салфеткой. А если гренки будут не слишком масляные, то, запивая все это превосходным вином, оставит отпечатки на бокале, стекло которого смазано специальной пастой. В баре уже сидят два сотрудника Скалы.

Пани Троянову не приходится уговаривать пить, есть или танцевать. А услужливый официант то и дело меняет на столе приборы. Не успеет Галик допить, как официант ставит другой бокал, унося прежний, прикрытый салфеткой. В подобном ресторане работают официанты высшего класса.

Люди Скалы получают немало хороших отпечатков. В лаборатории отпечатки сразу же обрабатываются. К полуночи твердо доказано, что отпечатки на зараженном шприце принадлежат Роману Галику.

А в это время пани Троянова смеется в баре уж слишком безудержно. И когда Галик приглашает ее танцевать, она идет неуверенно, она заметно опьянела. Наконец Роман Галик платит по счету. Пять тысяч крон, которые он вынимает из бумажника, имеют серию «A-K». Услужливый официант получает царское вознаграждение.

Галик уводит пани Троянову. На свежем воздухе оба слегка качаются. Как нарочно, перед баром стоят два такси, шоферы которых до этого твердили каждому, что они заняты. Роман Галик не без труда заталкивает пани Троянову в первую машину. Как только они отъезжают, вторая машина трогается вслед за ними.

На этот раз Галик подвозит Троянову к своему дому. Она замечает это и громко говорит, что они приехали не туда. Ее голос разносится далеко. В ночной тишине можно услышать и успокаивающие слова Галика. Он твердит что-то о кофе. В ответ Троянова смеется так, что чуть не падает, и прислоняется к стене. Роман Галик отворяет дверь своим ключом, нежно поддерживает Троянову под локоть, помогая войти в дом.

От угла отделяется сотрудник, который должен следить за входом. Он знает, что окно квартиры Галика, состоящей из прихожей и одной комнаты, выходит не на улицу, а во двор с высоким забором. Роман Галик разведен. Подвыпившая пани Троянова, видимо, у него не впервые.

Я еще сижу у себя в кабинете в обществе Скалы. Будинский встревожил меня своими разговорами о четырех миллионах, и я говорю Скале:

— Все это сплошное представление, они для нас его разыгрывают. Троянова сразу протрезвеет, едва переступит порог квартиры. И дело здесь не в их романе, а в чем-то другом. Если я не ошибаюсь, то мы напрасно теряем время.

— Пожалуй, лучше действовать не мешкая, — думает вслух Скала.

— Хорошо, — решаю я после минутного колебания. — Но если мы ворвемся, они могут успеть уничтожить какой-нибудь важный для нас документ. Нет, пусть спокойно выйдут из дома. Задержим их на улице и сразу доставим сюда. Если один из них выйдет раньше, другой не должен заметить его ареста. В квартире, я думаю, мы ничего не обнаружим. Но возможно, нам удастся заставить Галика говорить, предъявив ему внезапно обвинение в убийстве, и тогда с помощью перекрестного допроса мы сумеем добиться признаний.

И мы приступили к действиям. К трем часам утра все было готово. Мы со Скалой не покидали кабинета, хотя трудно было ожидать, что Галик и Троянова так быстро покинут квартиру. Выпив горячего кофе и поудобней устроившись в креслах за небольшим столиком, мы курили, сокращая тем самым медленно тянувшееся время. Спать совсем не хотелось. Близилась минута, которую я считал решающей. Скала сидел, ожидая вместе со мной, хотя его расследование пришло к концу: убийца Йозефа Трояна был ему теперь известен.

Так прошел час, показавшийся мне вечностью. В четыре часа две минуты резко зазвонил телефон. Прямая спецлиния.

— Видимо, началось, — сказал я.

— В квартире Романа Галика произошел взрыв, разрушивший стены двух соседних квартир. Возник пожар. Галик и Троянова мертвы, — услышал я по телефону. — Тела изуродованы до неузнаваемости. Добраться к ним невозможно. Ждем пожарников.

Внезапно разговор обрывается. В трубке только гудки.

5

На улице около дома смятение, паника. Не сразу удается навести порядок, хотя наши сотрудники, бывшие неподалеку, с первых же минут прилагали к этому все усилия.

Занимается день. На узкой улице с высокими домами сумрачно, но кое-где уже пробились косые лучи солнца. Я останавливаю машину перед цепочкой заграждения. Мы вылезаем и дальше двигаемся уже пешком.

Жители пострадавшего дома и соседних домов выбежали на улицу полуодетые. Собралась довольно большая толпа, не знающая толком, что произошло. Крики, визг. Из домов выносят плачущих детей, некоторые тащат вещи. Хотя еще совсем рано, прохожие толпятся по обе стороны перекрытой улицы, кое-кто проник даже за цепочку заграждения.

Из всех окон и щелей шестиэтажного дома валит сизый дым, словно топится печка с плохой тягой. Двери дома распахнуты настежь. Внутрь тянутся два толстых шланга. Среди криков и гама раздраженно пыхтит пожарный насос. Вырываются ярко-красные языки пламени.

Скалу и меня сразу обступают испуганные жители, требующие объяснений. К нам с трудом пробивается наш сотрудник, наблюдавший за домом. Одежда его порвана. На лице кровавая полоса.

— Оставайтесь здесь, — говорю я ему.

В доме ведут войну с огнем пожарные. Наконец брандмейстер громко кричит, что опасность миновала. Стоящие вокруг жители слышат это и понимают, что могут вернуться в дом. Но не двигаются с места, словно еще не верят. Две квартиры по соседству с квартирой Романа Галика тоже, видимо, пострадали, но, как велики разрушения, пока установить не удается. В одной из квартир рухнувшей стеной серьезно ранен восьмилетний ребенок. Ему оказали первую помощь и перенесли в соседний дом. Наконец приходит санитарная машина.

Я расспрашиваю сотрудника, наблюдавшего за домом. Он говорит, что услышал взрыв, рванувший откуда-то изнутри дома, и тут же свистком подозвал группу, высланную для проведения нашей операции. А сам кинулся к дверям подъезда и позвонил. Из дома доносился грохот, словно рушилась лестница, и крики. Двери распахнулись, на улицу выскочила привратница, громко зовя на помощь. Слышались крики: «Горим!» Показались первые языки пламени.

— Я был уверен, что взрыв произошел на третьем этаже, у Галика, — говорит сотрудник, — и кинулся наверх. Двери в квартиру были выбиты. Я попробовал туда войти, но тут же отступил, прямо на меня обрушилось пламя. Тут я увидел мужчину и женщину. Совершенно…

— Ладно, посмотрим, — прервал я его, стараясь избежать подробностей: вокруг толпились посторонние.

Из дома вышел пожарник с противогазом в руках. На лице и одежде видны следы тяжелой борьбы с огнем.

— Пожар ликвидирован, — докладывает он.

Кажется, испуганных жителей его слова немного успокаивают.

— Идемте, — говорю я.

Мы входим в дом. Брандмейстер идет первым. За ним я, лейтенант Скала, врач и еще один сотрудник.

Воздух в доме пропитан гарью, дышать тяжело. Нас обдает жаром. На лестнице потоки грязной воды, в которой плавают щепки. Мы перешагиваем через толстые шланги, из которых уже не бьет вода. На третьем этаже еще возятся три пожарника. Они ходят в лужах воды, откручивая шланги и сматывая их. Мокрые, грязные и мрачные. Вероятно, это они поливали из шлангов изуродованные тела, которые под мощной струей воды изменили свое положение.

— Что сейчас тут увидишь, — ворчит врач, — надо отвезти на вскрытие.

Ему явно не хочется входить в квартиру. Ведь сразу окажешься по колено в воде, и брюки и ботинки промокнут. Остальные не так привередливы. Но действительно, долго тут расхаживать нет смысла. Скоро приедут специалисты, составят акт.

Я спрашиваю сотрудника, сопровождающего меня, были ли Галик и Троянова, которых он увидел сразу после взрыва, одеты так, словцо только что пришли с улицы?

— По-моему, да, — звучит ответ.

В окне не осталось ни кусочка стекла. На разбитой раме висят разорванные и грязные шторы, вернее, их остатки, стены зияют отверстиями, через которые вполне можно пролезть. В одно из отверстий при взрыве вышвырнуло обломки мебели.

Дверь из прихожей в комнату была, вероятно, открыта и почти не пострадала. Взрывная волна прошла свободно через прихожую и вышибла дверь на лестницу. Сломанная, разбитая, она сдвинута в сторону, чтобы не мешала проходу. Из замка торчит язычок. Значит, во время взрыва дверь была заперта. Скоба на поврежденной дверной раме, куда входил язычок, вырвана.

Взрыв напоминает тот, что был на 297-м километре. Дверь лежит внутренней стороной кверху. Ключа в замке нет. Я наклоняюсь и начинаю поднимать дверь. Скала помогает прислонить ее к стене. Ключ торчит в замке снаружи. Он легко поворачивается. Очевидно, кто-то закрыл дверь со стороны лестничной площадки. Галик и Троянова были в квартире и не могли этого сделать.

Вывод напрашивается сам собой. Кто-то поворотом ключа запер в квартире Галика и Троянову и оставил ключ в замке, чтобы нельзя было открыть двери изнутри.

Чей это ключ? Может, его забыл в замке Галик?

— Здесь побывал тот же специалист, что и на железной дороге, — делает предположение Скала.

Я поворачиваюсь к сотруднику, занимавшему пост наблюдения.

— Кто-нибудь выходил ночью из дома?

Его ответ звучит вполне уверенно: с той минуты, как в дом вошли Галик и Троянова, никто оттуда не выходил.

Поручаю своей группе проверить, нет ли у Галика при себе ключей. И нет ли их где-нибудь в квартире.

Мы со Скалой спускаемся этажом ниже. Но и там дым ест глаза, пол залит мутной водой. Я вытираю мокрые, грязные руки платком. Мы стоим прямо в луже. Сверху на нас тоже капает. В доме шум и крики. Мы стараемся не мешать работающим группам и тихо держим совет.

Если двери квартиры Галика были заперты снаружи и если до самого взрыва никто не выходил из дома, значит, преступник, в существовании которого сомневаться не приходится, скрывается где-то поблизости.

Существует два варианта. Или он принадлежит к жителям дома, или это кто-то посторонний. В первом случае можно допросить всех жителей, но, скорее всего, речь идет о втором случае. Да, чужой не стал бы прятаться в какой-нибудь квартире. Он переждал бы взрыв в безопасном месте, а потом, использовав панику, незаметно скрылся.

Мы со Скалой и моим сотрудником спускаемся вниз. Возможно, мы на верном пути. Застекленные двери, выходящие во двор, не заперты и легко открываются.

Двигаемся дальше. Если преступник укрылся во дворе, он легко мог незаметно выбраться оттуда, когда началась паника. Перекинув пиджак через руку, расстегнув ворот, он мог прикинуться жителем этого или соседнего дома, мог даже сам способствовать панике и стоять сколько угодно среди довольно многочисленной толпы, и ему не было надобности перелезать через довольно высокую стену, ведущую в соседний двор.

Двор почти квадратный, шириной метров тридцать. Посреди двора на заросшей травой площадке, обложенной щебнем, — толстое дерево, рядом клумбы, на которых ничего не растет. На темно-серой утоптанной земле валяются мусор, битый кирпич, зола и прочий хлам, который обычно придает городским дворам такой унылый вид.

В одном углу заметны следы робкой попытки устроить детскую песочницу. Рядом с воротами стоит старый стол для выбивания ковров. Соседние дворы наверняка имеют столь же безрадостный вид. Направо, у самой стены, — три железных мусорных ящика. Ближе к дому валяются осколки стекла, видимо, от окна Галика. Отсюда мы легко узнаем ослепшее окно взорванной квартиры.

Два небольших камня из тех, что окружают площадку у дерева, выворочены. Оба величиной с ладонь. С одной стороны они слегка влажные, и ямки от них в земле тоже не успели высохнуть. Камни кто-то выворотил совсем недавно, возможно, споткнувшись о них. И случилось это наверняка в темноте.

— Этот тип ждал их в самой квартире, — говорит Скала.

На траве след, по размеру принадлежащий мужчине нормального роста. Очертания следа не очень четкие. Скоро примятая трава поднимется, и он совсем исчезнет. Если мысленно соединить дверь, входящую во двор, с этим следом, то линия дальше пойдет к трем мусорным ящикам у стены. Три пары глаз немедленно упираются в землю. Мы подходим к мусорным ящикам, но пока не замечаем ничего интересного. Слой земли здесь более светлый, сероватая зола. Позади ящиков слой золы потолще. И там мы обнаруживаем несколько отчетливых следов от подошв с широкими каблуками и закругленными носами.

— Сандалии, — говорит Скала, знающий в этом толк.

За мусорными ящиками кто-то прятался. Отсюда прекрасно просматривается окно квартиры Галика. На среднем ящике виднеется полоса.

— Он присел на корточки и вытер ящик коленом, — рассуждает Скала.

Пока ничего больше установить не удается, и мы возвращаемся. У выхода со двора оставляем наблюдателя.

Снова поднимаемся наверх. Прибыли две опергруппы — Скалы и лейтенанта Клецанды. Карличек бросает на меня долгий укоризненный взгляд. Почему — не знаю. Вероятно, потому, что в этой операции я терплю поражение за поражением.

Скала посылает свою группу во двор. Лейтенант Клецанда передает мне связку ключей.

— Вас интересовали ключи, — говорит он, — мы нашли их у мертвого.

Я вставляю один из ключей в цилиндрический замок выбитой двери. Подходит.

— А не было ли ключей у женщины? — спрашиваю я.

— Вот они.

Я получаю ключи Трояновой. Внимательно их рассматриваю. Среди них нет ключа от квартиры Галика. Клецанда снова докладывает. Найдено маленькое медное колечко диаметром сантиметра три. С мелкой нарезкой. В середине квадратное отверстие, из которого торчит обломок металлического стержня.

— Похоже на часть часового механизма мины, — заявляет специалист, который уже побывал в свое время на 297-м километре. — Это устройство мне незнакомо, но думаю, я не ошибаюсь. Очень чувствительный механизм, какая-то новинка. Изобретение для разрушения. К этим маленьким зубчикам должна быть втулка с нарезкой. Думаю, где-то здесь отыщем обломки.

— На железной дороге мы не обнаружили ничего похожего, — замечаю я.

— Может, случайно. К тому же условия там были другие. Тротилгексагена, вероятно, в данном случае использовали раза в три меньше. В почтовом вагоне мина была замаскирована и, возможно, имела несколько другое устройство. Тут все же стены дома, а там были только тонкие стенки вагона.

Я ухожу. Опергруппа, работающая здесь, все основательно осмотрела, и я отпускаю сотрудника, дежурившего ночью. Внизу еще раз останавливаюсь и отдаю Скале ключи Галика и Трояновой. Убедительно прошу его найти ко всем ключам подходящие замки.

— Что ж, поручим Карличеку, — соглашается Скала. — А то у него мысли где-то витают.

Меня отвозит одна из наших машин. Мы едем мимо какого-то автомата-закусочной, где люди уже завтракают.

— Остановитесь, ради бога! — чуть не кричу я. Все мои чувства внезапно поглощает одно: чувство голода. Человек все-таки должен есть.

Я беру три порции сосисок с горчицей, два теплых рогалика и кружку пива. Потом снова сажусь в машину, закуриваю сигарету и блаженствую. Теперь только чашку черного кофе — и это вполне заменит хороший сон.

Звоню по телефону Лоубалу. Он отзывается сонным голосом.

— Есть кое-какие новости, — говорю я ему. — Позвоните Трепинскому. Пока от вас мне ничего не надо, только одно: пошлите сотрудницу, которая видела, как Роман Галик покупал пани Трояновой новое платье.

— Через полчаса она будет у вас, — обещает Лоубал.

Я пью черный кофе, покуриваю и жду. Кажется, кто-то в отчаянии начинает воздвигать перед собой стену из трупов, стремясь скрыться за ней… А ведь так не выпутаешься.

Появляется сотрудница Лоубала.

— Скленарж-Галик говорил, — спрашиваю я ее, — что в магазине дамского платья у него есть знакомый. Как вы думаете, это был хороший знакомый?

— Да, — заверяет она, — Он дружески кивнул Галику, когда его увидел. И явно старался ему услужить.

— Хорошо. Пойдете со мной. В восемь часов будьте у моего кабинета.

Не знаю, удастся ли найти еще кого-нибудь из знакомых Галика. Пока мне известны только двое. Вторым я считаю того, кто сегодня ночью отправил его на тот свет.

В восемь утра в магазине дамского платья еще спокойно, нет обычного оживления. Сотруднице не приходится провожать меня внутрь. Знакомого Галика мы видим за полуприкрытой витриной. Он что-то там устанавливает, убирает витрину. Он примерно такого же возраста, что и Галик, причесан как на картинке, галстук старательно вывязан.

Я просовываю голову в щель витрины и вежливо обращаюсь к нему:

— Разрешите? Мне нужно с вами срочно поговорить.

Он удивленно оборачивается.

— Пожалуйста, пройдите в магазин. Осторожнее, тут ведь стекло.

Я вытаскиваю из кармана удостоверение, а он испуганно следит за всеми моими жестами.

— Извините за беспокойство. — Я продолжаю стоять у витрины. — Но не будете ли вы так любезны прервать на время свою работу?

Закрытое стекло витрины скрывает эту сцену от любопытных прохожих. Художник-оформитель осторожно пробирается к витринной щели и, спрыгнув на тротуар, смотрит на меня с нескрываемым удивлением.

— Что вам угодно?

— Чтобы вы на время оставили витрину.

Он подчиняется, а я делаю знак сотруднице: больше она мне не нужна. Вместе с ним я вхожу в магазин, все с удивлением смотрят на меня. Продавцы стоят без дела. В магазине всего одна пожилая клиентка, которой занимается одна из продавщиц.

Оформитель ведет меня налево, к двери, табличка на которой возвещает: «Примерочная, только для дам». Там он предлагает мне присесть, но я благодарю и отказываюсь.

— Вы знаете Романа Галика?

— Галика? Разумеется! Он недавно был у нас. — Бедняга машинально приглаживает волосы.

— Покажите мне ваши документы.

Оформитель, нервничая, лезет сначала не в тот карман. Наконец протягивает мне паспорт. Алоиз Троужил. Записываю его имя и адрес.

— Галик был здесь с дамой, — продолжает он уже по своей инициативе. — Часа за три до того он пришел один. И попросил меня не называть его по имени при этой даме, дескать, он ей представился иначе.

Я знаю совершенно точно, что Троужил действительно не называл Галика по имени. Знаю и то, что они «на ты». И я спрашиваю:

— Вы его хорошо знаете?

— Мы вместе учились в школе. И вместе ее окончили. Потом долго не виделись. Мне достался в наследство от отца магазин модного платья, но новые экономические отношения… Теперь я здесь просто служащий. Что ж, мне неплохо.

— А вы встречались с Галиком после окончания школы?

— После окончания? Пожалуй, нет. Хотя — простите. Раз или два на встречах бывших учеников школы… это было еще перед войной… а потом как-то встретились на улице. И заговорили о том, кто чем занимается. Я предложил ему работу в нашем магазине, но он в ответ рассмеялся. Дескать, он сам себе господин, с женой разошелся. А у меня трое детей, и я ни за что не стал бы разводиться.

— С тех пор вы с ним не виделись до того дня, когда он покупал здесь платье?

Алоиз Троужил снова нервным движением приглаживает волосы.

— Один раз. В этом году, в начале весны. Было еще грязно. Он пришел ко мне с несколько странной просьбой. Я выполнил ее, но, раз уж вы расспрашиваете меня с таким пристрастием, заверяю вас, что я не увидел в этой просьбе ничего дурного.

— Можете смело говорить, — успокоил я его.

— Он хотел… чтобы я достал ему два манекена, ну, те, что мы ставим в витрины… мужской и женский. Я не знал, удастся ли мне это. Тогда он поинтересовался, где их делают. А когда я задал вопрос, зачем ему эти манекены… — Алоиз Троужил снова приглаживает волосы, мнется и наконец говорит: — Его ответ был каким-то странным. Я воспринял это как шутку…

— А что именно он вам ответил?

— Он сказал, — снова с трудом припоминает Троужил, — что хочет ставить опыты не только на крысах. Что свои опыты с манекенов он перенесет потом на живых людей и заработает на этом миллионы.

— Что он имел в виду?

— Не знаю. Он не стал больше распространяться на эту тему. Или он дурачил меня, или не хотел выдать какую-то тайну. А что, он совершил что-нибудь противозаконное?

— Иначе бы мы им не занимались. Так получил он эти манекены?

— Получил, — отвечает Троужил словно бы с неохотой. — Здесь, у нас. На складе давно валялся мужской манекен, ведь мужской одеждой, как вы знаете, мы больше не торгуем… Нашелся там и женский манекен с поврежденным лицом. Но Галику они подошли. И он даже уверял, что такие ему и нужны. Дескать, не будь у одного из манекенов отбит нос, пришлось бы самому его отбивать. Он получил их даром, как ненужный хлам.

— И унес их с собой?

— Увез. Посадил сзади в такси, сам сел к шоферу и поехал. Машина была старая, водитель тоже немолодой. Шофер спросил, куда ехать. Галик ответил: «Высочаны», а там он, дескать, скажет куда, и шофер еще пошутил: «А я-то думал, что эти двое сзади собираются сыграть свадьбу». Все вокруг засмеялись, и они уехали. Больше я ничего не знаю.

Если Галик действительно заявил, что с помощью двух манекенов он заработает миллионы, то ведь именно в операции «C-L» шла речь о миллионах. Тут существовала какая-то фантастическая связь.

— Во время последнего посещения он не заговаривал с вами о манекенах?

— Нет, — качает головой Троужил, — и не вспоминал о них, а я и не спрашивал.

И я оставляю пана Троужила в покое.

6

На работу я возвращаюсь пешком. Солнце раздражает меня, кажется утомительным. Зато в моем кабинете прохладно. Черный кофе меня подбадривает, но ненадолго. Вероятно, мне просто нужно хорошенько выспаться.

По моему вызову является Трепинский. Трепинский, как и Лоубал, надежен и точен, как машина.

— Постарайтесь узнать о Романе Галике все, что можно, — говорю я ему. — Кроме того, разыщите водителя такси, который весной вез на Высочаны парочку манекенов. О такой странной поездке, я думаю, шофер не забыл. И машина и шофер преклонного возраста.

Сам я направляюсь к Будинскому. Я вызываю его с какого-то совещания. Мы идем в его кабинет, плотно прикрываем двери.

— Ну, как там с этими сериями? — спрашиваю я. — Вы приняли соответствующие меры?

— Разумеется, — отвечает Будинский. — Кроме замеченных двадцати четырех тысяч, ничего больше пока не появилось.

— Не забывайте о других сериях, — советую я. — Ведь серию «C-L» можно изменить на «O-L», «C-E» и тому подобное.

— Серии «O-L» не существует, — качает головой Будинский, — и невозможно изменить буквы серии так, чтобы это осталось незамеченным.

— Тогда остается серия «C-E», — констатирую я, потому что «L» легко заменить на «E». — Просмотрите эту серию. Ведь вы знаете, какое количество денег этой серии пустили в оборот.

— Об этом мы уже думали. Если вы считаете на основании расследования, что такое изменение возможно…

— Да, я допускаю эту возможность. Каждую купюру серии «C-E» нужно проверить.

Больше я ничего не могу сделать. Иду домой и звоню на работу, что приду часов в шесть вечера. Потом валюсь на кровать. Самая отвратительная вещь на свете — хорошо идущий будильник.

Я голоден как волк. Да, человек все-таки должен есть.

Наконец я попадаю в кабинет, правда, не в самом лучшем состоянии. На моем столе лежит куча бумаг, в которых, поджидая меня, без зазрения совести и со скучающим видом роется Карличек.

— Мы не смогли написать вам в рапорте ничего такого, о чем бы вы уже не знали. Мне кажется, что самое главное вы поручили мне. Я все выполнил, правда, еще не изложил в письменном виде.

Карличек и раньше уклонялся от всяких письменных рапортов, он ничуть не изменился. Порой он кажется мне шустрым, бойким щенком, который мчится прямо в воду, думая, что это твердая почва.

— Речь идет о ключах, не так ли? — пытаюсь угадать я.

— Да, о ключах, — подтверждает он и вытаскивает их из кармана.

— С ключами пани Трояновой все в порядке, — показывает он связку ключей поменьше. — Этот — от ее квартиры, этот — от дома, вот от почтового ящика.

И ключи Йозефа Трояна оказались в порядке.

— А вот ключ Галика от квартиры, — продолжает Карличек с непривычной для него медлительностью, — дальше идет ключ от письменного стола. Стол при взрыве был поврежден и почти целиком сгорел. Это изложено в протоколе. В столе была уйма бумаг. Пока мы нашли лишь клочки какого-то ценника электроприборов, заметки, относящиеся к работе в институте, обычные документы и несколько тысяч серии «C-E».

Карличек выжидательно смотрит на меня.

— Продолжайте, — говорю я.

— Как вам угодно. Эта серия «C-E» весьма подозрительна. Кроме того, по-моему, Йозеф Троян и Роман Галик отлично знали друг друга, и Троян, который жил только благодаря инъекциям инсулина, использовал близость Галика со своей женой. Вся тройка принадлежала к одной и той же банде. Положение Трояна было таково, что он готов был пойти на все, чтобы достать деньги. Он ведь, собственно, не жил, а прозябал и, думаю, обвинял в этом новое общество. С этими купюрами он наделал много глупостей, и его убрали. Как убрали в свое время Войтиржа со Шрамеком. О сержанте Вране и той девушке с 286-го километра я уже не говорю. Они собирались в дальнейшем устранить и Ленка. А пока что отправили на тот свет Троянову и Галика. Некто избавляется от всех по очереди. И если убраны еще не все, то убийства будут продолжаться, поэтому мы должны быть начеку. Кто-то не желает делиться с остальными. Самая губительная страсть — это страсть к деньгам. И если ею заболевают, преступление следует за преступлением. Я вовсе не собираюсь читать лекцию на моральную тему. А просто хочу сказать, что вдохновителем всего происходящего является некая темная личность. О банде в целом говорить уже не приходится. Сами деньги и истребили ее. Мы должны разыскать эту бестию. У нас есть кое-какой словесный портрет этого типа, сделанный пассажирами автобуса, есть следы у мусорных ящиков, его видели в больнице, к тому же он опытный химик… Значит, будем искать химика, живущего не по средствам, борода которого не слишком бросается в глаза, если он покрасит ее в черный цвет.

Строя свои фантастические гипотезы, Карличек разошелся вовсю. В эту минуту его наверняка уже не волновали мысли о Гелене Дворской.

— Вы правы, Карличек, — заверяю я его, — но закончите, пожалуйста, свой рассказ об этих ключах.

— Как вам угодно, — повторяет он. — Так вот, в квартире Галика ничего не обнаружили. Никаких частей от адской машины. Бумагу, дерево и материю уничтожили огонь и вода. Есть, правда, интересная деталь. У Галика была большая мраморная пепельница, при взрыве влетевшая в застекленный бар. Она оказалась полна окурков. Галик не был заядлым курильщиком и курил другой сорт сигарет. Вот еще один след. Черный турист-химик был, напротив, завзятым курильщиком и любил дорогие сигареты.

— Я это отмечу, Карличек, но доскажите все же о ключах.

— Как вам угодно, — уже в третий раз говорит Карличек и наконец переходит к делу. — Вот эти два ключа от рабочего стола Галика в институте и от его шкафчика. Был тут еще один ключ от шкафчика с опасными веществами, но его мы отдали в институт, а то там уже пришли в отчаяние. Вы не возражаете?

— Пока нет.

— Еще один ключ от подъезда дома. А этот маленький, с зубчиками с обеих сторон, от какого-то висячего замка. Но пока что такого замка мы не обнаружили. Бывает, правда, и так, что замок теряется, а ключ остается в связке лет на десять. Но здесь есть еще один ключ, вот он, восьми сантиметров в длину, и глупо держать его в связке, если в нем не нуждаются. Ключ довольно старинный, дверей к нему мы пока не подобрали.

Я вынимаю из связки эти два странных ключа.

— Возможно, мы кое-что о них узнаем, — говорю я.

Разыскиваю Трепинского. Он занимается операцией с манекенами. Алоиз Троужил не помнил точной даты, когда он передал Галику манекены. Такси было не государственным, а частным, имело соответствующий знак на переднем стекле.

— Если у вас, Карличек, есть немного времени, — говорю я, — то подождите. Через час такси будет здесь.

— Товарищ лейтенант сказал, что я могу оставаться в вашем распоряжении, — отвечает он мне, снова переходя на официальный тон.

— Отлично! Значит, потом отправимся ужинать!

Но он медлит с ответом.

— Или вы уже поужинали? — Я строго смотрю на него.

— Еще нет, но…

— Тогда никаких возражений. Поужинаете со мной.

Карличек смотрит на меня уже не так упрямо и наконец окончательно сдастся.

— Будет исполнено.

Я прошу Трепинского разыскать меня, как только он узнает что-нибудь о таксисте. И мы с Карличеком отправляемся ужинать.

Мы сидим за столиком в ресторане и беседуем только на вольные темы. Мне удается немного расшевелить Карличека. Он рассказывает мне, что живет с матерью, родственников у него нет; сначала он хотел стать музыкантом, и мать пришла в отчаяние, а когда он выбрал свою нынешнюю профессию, то она уже просто не знала, что и делать. Словом, развлекаемся как можем. Карличек пока еще не стал прежним, но понемногу приходит в себя.

Мы уже собирались уходить, когда меня позвали к телефону.

— Мы нашли шофера, — докладывает Трепинский.

— Я должен тотчас с ним поговорить.

— Можно. Сейчас он дома. Его такси — категории «Б». А эти такси сегодня не работают.

— Иду в управление. Доставьте его туда. Предупредите, что мы его задержали на час, а то и два. Возьмите машину.

Мы с Карличеком выходим. Трепинский подъезжает на машине, которую сам ведет, как раз в ту минуту, когда я вхожу с Карличеком в здание управления. Рядом с Трепинским спокойно восседает человек лет пятидесяти, с седыми усиками под добродушно висящим носом.

— Слава богу, — восклицает он, — хоть разок человека повозят! За все тридцать лет я не ездил на машине с таким удовольствием. Но право слово, я не знал, что мне делать с руками и ногами. Правая рука у меня до сих пор побаливает. Как только увижу женщину, сразу хочется тормозить.

У этого человека веселые глаза, с любопытством смотрящие на мир.

— Эти куклы? — охотно откликается он на мой вопрос. — Как не помнить! Уж я-то возил всяких, но никто не сидел у меня за спиной так важно, словно какая-то делегация.

— Куда вы их отвезли?

— Куда-то на Высочаны. Постараюсь вспомнить точнее. Этот тип мне показывал дорогу. Где-то на окраине. Я бы сам ни за что туда не поехал. Гиблое место. Там человека запросто пырнут ножом в спину. Когда мы наконец остановились, я и говорю, дескать, пусть эти куклы вылезают сами или я их вытащу, только если приплатите, но этот тип вытащил свой паноптикум сам. Правда, скрягой он не был. На чай мне подкинул неплохо.

— Он вернулся с вами обратно?

— Нет. Говорил, что недурно проведет время и здесь. Куклы поставил к стенке, а я поскорее убрался. Может, тут что-то нечисто, но главное, что вы узнали об этом.

— Что вы скажете, если мы заглянем туда вместе?

— Сейчас? Почему бы и нет? Правда, моя старуха немного похудеет от страха, но ничего, а то слишком она толста. Но ведь темновато уже. Днем бы я скорее нашел… Ну да ладно… Постараюсь.

И мы отправляемся. Трепинский сидит за рулем, таксист рядом с ним. Карличек и я садимся сзади.

Едем на Высочаны. Основная трасса, ведущая туда, хорошо освещена. Она постепенно превращается в современную магистраль. Между рядами домов справа пустыри, ждущие застройки. Широкая, полная жизни магистраль с левой стороны пока тоже пустынна. В темноте притаились редкие домишки, свет туда почти не доходит. Местами еще настоящая чащоба, кустарник словно сопротивляется растущему городу. Сюда нам и надо повернуть.

— Теперь поезжайте помедленнее, — просит таксист, — чтобы мне признать… Стойте, сдается, это здесь, — говорит он через минуту.

Трепинский, слушаясь его, резко поворачивает влево. Переезжает трамвайные пути и попадает на немощеную, идущую под уклон дорогу. Включаем фары. Спуск не очень длинный и пологий. Мы проезжаем два ряда разномастных старых домов, и вскоре справа от нас остаются только засохшие ромашки, а слева — пустырь. Дорога сворачивает к высокому заросшему склону.

— Стоп! — делает знак таксист. — Не здесь. Здесь, может, тащился Наполеон, но никак не эти две куклы. Я проезжал мостик через ручей, а тут им и не пахнет. И дома мне кажутся незнакомыми. Вот сюда, спуститесь пониже, — поучает он Трепинского.

Трепинский довольно ловко выруливает на узкой дороге. И через минуту мы снова на главной трассе. Метров через сто таксист, видимо, возбужденный поисками, громко кричит:

— Стоп! Видите направо тот домишко? Точно там! Перед ним где-то должен быть поворот. Немного влево. Осторожнее, здесь ходит трамвай! У этого чудища немалая скорость, но он надеется на свой грохот.

Мы снова спускаемся, сворачиваем резко влево на немощеную дорогу. На этот раз нас с обеих сторон обступает кустарник. Мелькают два двухэтажных дома с освещенными окнами. На другой стороне — лужайка со скудной растительностью. Вскоре дорога под тупым углом поворачивает направо и бежит параллельно каменистому склону, который кое-где порос травой. Высоко по гребню холма идет поезд. Летят искры. Слева и справа дорогу обрамляют деревья. Паровозные огни бросают теплый свет на зеленую листву. Мы все больше удаляемся от главной магистрали. Город еще не зачадил эту местность. Но она уже не пустынна. То тут, то там виднеется домик или какое-нибудь строение. В одном месте мы даже проехали мимо гостиницы. Людей попадается по дороге мало. Их на миг вырывают из плотной тьмы фары нашего автомобиля.

— Сейчас будем на месте! — обещает таксист.

Теперь уже по-настоящему темно и безлюдно. Мы приближаемся к тому месту, где дорога пересекает широкую поляну. Дальше она снова суживается, переходя в густую липовую аллею, но таксист просит остановиться именно здесь.

Мы выходим. Насколько можно судить при ярком свете фар и наших фонариков, мы в чудесном уголке, наверняка неизвестном многим пражанам. Налево группа высоких ветвистых деревьев. Густым пышным ковром легла трава до самой березовой рощицы. В центре — площадка, покрытая, словно в саду, красновато-желтым песком. Образующие арку кроны лип наполняют воздух пряным ароматом.

— Точно здесь, — говорит таксист. — Но тогда мы проехали еще немного вправо. Идемте. В темноте вряд ли проедешь на машине. Ага! Смотрите!

Лучи наших ручных фонариков падают на заросшую дорогу. Она ведет к низким воротам с каменной оградой. Вернее, к дыре с жалкими остатками ворот. Когда-то они были решетчатыми. Над воротами до сих пор висит проволочная сетка с дугообразной надписью: «Э. А. Рат».

— Вот здесь я и высадил все общество, — показывает таксист.

Я отсылаю его обратно к машине вместе с Трепинским. Карличек вооружается фонариком Трепинского.

Мы проходим через дыру в ограде. И попадаем в просторный двор, грубо замощенный булыжником и проросший густой травой. Без фонариков тут ничего не увидишь, сплошная тьма. А наша машина с зажженными фарами стоит на дороге. Слева, недалеко от ворот, виднеется какое-то узкое двухэтажное строение с наполовину облупившейся розоватой штукатуркой и кое-где выпавшими кирпичиками. К двери ведут восемь ступенек, обрамленных каменными перилами. Стиль пятидесятилетней давности. Узкие окна почти все без стекол.

Вероятно, это и есть вилла Э. А. Рата. Двор неровный. В самом его конце тянется что-то вроде проволочного забора, местами поврежденного. За забором — сплошная тьма, свет наших фонариков туда не проникает, кажется, там ничего нет, кроме нескольких кривых деревец.

Правее, чуть ниже розового дома, чернеет еще одно двухэтажное, довольно большое строение, сложенное из камня. Черепичная крыша, широкий фундамент, и стоит этот дом какой-то раскорякой. На фасаде пять решетчатых тюремных окошек, два внизу, три наверху, и большие деревянные двери. Дом напоминает неприветливого черного бульдога и совсем не подходит для фабрики. О ней говорит лишь надпись на воротах. Кажется, все вокруг давно покинуто людьми. Странно, почему именно сюда привез Галик два старых витринных манекена.

Наши фонарики своими конусовидными лучами облизывают все уголки. Сбоку у дверей каменного дома стоит что-то вроде железной палки. Мы подходим по ухабистому булыжнику ближе. Это железный засов, которым обычно закладывают двери, чтобы их не открыла незваная рука. Засов накидывают на железную скобу, вделанную в каменную кладку. Сейчас на скобе висит замок.

Я пробую вставить в замок ключ Галика. Подходит. При ярком свете фонарика я осматриваю засов. Без сомнения, открывая дверь, его обычно просто откидывали вбок и он падал, ударяясь о камень. Вот и сейчас на нем известковый след. Белый след, совсем свежий, легко стирается пальцем. На дверях крепятся две железные скобы, открываются двери только наружу.

Я достаю второй ключ, он наверняка откроет замок, висящий на железной скобе правой створки дверей, но Карличек останавливает меня.

— Вход свободный, — говорит он тихо и тянет дверь. Она послушно поддается.

Я все же пробую восьмисантиметровый ключ. Он свободно поворачивается в замке.

— Возвращайтесь к машине, Карличек, — говорю я. — Пусть Трепинский спустится чуть ниже и развернет машину так, чтобы свет фар осветил двор.

Карличек молча удаляется, перед ним пляшет кружочек света. Я стою один в немой тишине, ничем не выдавая своего присутствия: вдруг откроется эта бульдожья конура? И в то же время внимательно слежу за двором — он простирается передо мной подобно черной театральной сцене под звездным небом — и наблюдаю за розовой виллой, силуэт которой чем-то напоминает костел. Фонарик не включаю и продолжаю прислушиваться. А что, собственно, я могу услышать? То, что двери оказались незаперты, ровно ничего не означает — если, правда, не предположить, что после смерти Галика сюда заглядывал кто-то другой.

Слышится шум машины. Во дворе легким туманом повисает слабый свет фар, потом пробивается конус яркого света. В воротах вспыхивают два слепящих солнца. Моя тень четко обозначается на бульдогообразном доме, от него на землю ложится тень, из мрака выступают повалившееся проволочное ограждение и кустарник за ним. А дальше — туманная тьма. Там, наверное, глубокий овраг. Розовый дом с необычной своей окраской теперь резко выделяется в ночи. По-прежнему все тихо и безмолвно, все напоминает пустую театральную сцену с декорациями из черного бархата.

Я толкаю правую створку двери. Ее немного заело, но через миг она поддается. Открываю ее, стараясь не прикасаться к стене. Свет от машинных фар слабо проникает в дом. Большая часть погружена в темноту, которую я пытаюсь разогнать лучом фонарика. Рядом появляется второй фонарик — Карличека. Мы стоим на разбитой, покрытой трещинами бетонной дорожке. Внутреннее помещение не разделено на комнаты, оно напоминает большой подвал. Прикидываю на глаз: в длину метров тридцать, в ширину не меньше сорока. Низкий потолок подпирают могучие столбы.

От того, что я увидел, мне становится не по себе. Налево у стены, на куче промасленных тряпок лежит мужская фигура, без сомнения, тот манекен, о котором говорил Троужил. Он в клетчатом пиджаке, застегнутом на все пуговицы, шея повязана довольно грязным белым шарфом. Из-под пиджака торчат ноги из папье-маше, потрескавшиеся и ободранные. На ногах нарисованы черные ботинки. Краски на лице манекена до сих пор еще хорошо сохранились, но у него нет носа, и он по-прежнему улыбается своей застывшей омерзительной улыбкой, показывая искусственные зубы. Зрелище не из приятных.

Другой манекен, женский, на вид столь же малопривлекательный, сидит посреди этого огромного, похожего на тюрьму подвала на старом ящике. Он по горло укутан какой-то дерюгой и сзади подперт палкой. Над ним, на высоте примерно восьмидесяти сантиметров, укреплен довольно толстый сверкающий металлический обруч диаметром метра три. Обруч держится на четырех металлических креплениях с колесиками и может двигаться по двум небольшим рельсам. Все сооружение напоминает большую клетку. И в этой клетке восседает женский манекен с исцарапанной и потрескавшейся головой.

Что это здесь напридумывал Роман Галик?

К прутьям клетки прикреплены какие-то ящички. В шести из них помещены небольшие кинокамеры. Два ящичка, побольше других, расположенные друг против друга, плотно закрыты, оставлена лишь узкая щель, через которую проникает свет. Все это устройство грозно направлено на неподвижную голову женского манекена.

Переплетение проводов явно ведет к самодельному пульту управления. Толстый кабель присоединяет все это сооружение к стоящему на полу динамо с бензиновым моторчиком — нечто вроде небольшой электростанции. Насколько я понимаю, ее хватило бы на освещение маленького цирка. Рядом — керосиновая лампа. Но у меня нет времени разбираться в смысле этого приспособления.

В глубине, в левом углу, вверх идут каменные ступеньки с разрушенными перилами. Свет фонарика, направленный туда, вверх, в темноту, освещает невысокую кровлю. В правом углу подвала — огромный, наполовину развалившийся кирпичный камин. Между лестницей и камином, прямо напротив входной двери, — небольшая железная дверца. Засов, которым она запирается изнутри, отодвинут.

Карличек направляет луч фонаря прямо на эту дверцу. Странное приспособление его не удивляет, и он рвется дальше. Я делаю ему знак остаться на месте. Сначала осмотрю все сам.

Свет автомобильных фар, проникая через открытые двери дома и небольшие зарешеченные окна, ударяет в левую стену. Задняя стена остается в темноте.

Железная дверца, разумеется, открывается вовнутрь, иначе засов не имел бы смысла. Ручка ее поворачивается с трудом. Я изо всех сил нажимаю на нее, пытаясь открыть. Низ двери скрежещет по бетону. И наконец я выхожу из дома, держа фонарик в руке. Оглядываюсь. Передо мной лужайка со скудной растительностью. Что там дальше, не видно, вероятно, даже днем из-за небольшой рощицы, дугой окаймляющей лужайку. За деревьями рощицы дорога, вероятно, та, по которой мы приехали.

С правой стороны тянется стена ограды, подходя вплотную к похожему на бульдога дому. Потом она поворачивает направо и идет к воротам. С другой стороны от стены уцелело лишь несколько метров, дальше она разрушена. Судя по всему, земля здесь сползла в овраг, прихватив с собой часть стены.

Наискосок от железной дверцы, метрах в восьми-десяти, валяются две большие ржавые коробки. Они лежат там наверняка давно. Около них куча мусора — свежие светлые щепки и несколько колб от каких-то химикалий. Я приближаюсь и наконец замечаю какой-то предмет, который вначале меня не удивляет, — третий манекен. Он лежит навзничь в выгоревшей траве, хорошо одетый, с искусно раскрашенным лицом и красиво уложенными волосами. Только глаза закрыты, и лицо как застывшая маска. Это не манекен. Передо мной труп молодой женщины лет двадцати пяти.

7

Карличек светит мертвой женщине прямо в лицо, словно стараясь что-то прочесть на нем. Я осматриваюсь. Сейчас нельзя поддаваться эмоциям, надо действовать трезво и разумно.

На краю мусорной свалки валяется небольшой кусок плотного картона необычной формы. Вырезанный человеческий профиль, вдвое больше нормальных размеров. Я не поднимаю его, а только наклоняюсь, чтобы получше рассмотреть. Странное дело — это профиль мастера Яна Гуса, каким его изображали некогда на монетах. Взгляд, устремленный вверх, острый подбородок, и на голове позорный колпак. Вернее, часть колпака, потому что кусок картона оторван. Картон лежит, видимо, давно, он отсырел и покоробился. На сероватой поверхности отчетливо виднеется след широкого каблука. Я готов поклясться, что это тот самый каблук, след от которого остался у мусорных ящиков во дворе дома Романа Галика. Свет батарейки позволяет различить две небольшие полоски примятой травы, идущие вдоль дома к оврагу. Кто-то здесь недавно побывал.

Я возвращаюсь к Карличеку. За мусорной свалкой трава высокая и густая. Может, это мы с Карличеком примяли ее? А труп кто-то просто перебросил через ограду. Карличек все еще освещает фонариком мертвую женщину. В окружающей тьме ее лицо кажется светящимся медальоном.

— Что вы обнаружили? — спрашиваю я Карличека.

Он выходит из своей задумчивости. Отводит фонарик. Лицо мертвой женщины исчезает в плотной тьме. Карличек разрезает лучом света завесу мрака позади нас. Странно, каким безмолвным и пугающим кажется все, что выхватывает свет из тьмы. Но вот фонарик гаснет, и снова все тонет в таинственной темноте.

— Я знаю покойницу, — наконец говорит Карличек.

— Откуда?

— Это одна из тех хохотушек-продавщиц в ювелирном магазине.

— А вы не ошибаетесь?

— Нет.

— Так это Итка, о которой не очень-то лестно отзывалась заведующая ювелирного магазина?

— Пойдемте в дом, — говорит Карличек.

Ему здесь явно не по себе. Но и внутри бульдогообразного дома не слишком уютно. Игра света и тени, созданная автомобильными фарами, кажется материализовавшейся архитектурой. Карличек разбивает ее светом фонарика. Он недоверчиво освещает женский манекен, сидящий под кругом, и мужской манекен без носа, с отвратительной улыбкой, с ногами из папье-маше, который кажется чуть ли не привидением. Наконец Карличек направляет луч на отверстие в потолке.

— Итка умерла не здесь, — говорит он тихо. — Кто-то привез ее сюда уже мертвой.

Я молча киваю.

— У нее нет сумки, — замечает Карличек. — А где вы видели, чтобы хорошо одетая женщина вышла без сумочки?

Трепинский еще не знает о нашей находке.

— Может, кто-то скрывается в овраге? — спрашивает Карличек.

— Не исключено.

— Никаких признаков насилия или ранения. Скорее всего ее отравили ядом. Наверное, она съела шоколад.

Я предоставляю ему возможность строить гипотезы. Итка Шеракова ушла из ювелирного магазина, заведя знакомство с кем-то, у кого хватало денег создать ей «сладкую жизнь».

— Ведь как раз в этом ювелирном магазине появилась одна из тех тысяч, — продолжает Карличек с тихим упрямством, — которые привели нас сюда. Явная связь налицо. Помните, вы сказали, что, возможно, заведующая сама подсунула эту тысячу. Ручаюсь, для этого она слишком глупа. Скорее уж, покойница могла подсунуть тысячу, а не другая продавщица, добродушная блондинка. Да, наверняка это так! Но, видно, она знала слишком много и по какой-то причине стала опасна. Словом, убитая продавщица из ювелирного здорово помогла владельцу той тысячи. И, поймав убийцу, мы заполучим и черного туриста.

Все это Карличек лихорадочно шептал мне в ухо.

— Он хотел зарыть ее здесь, но мы его вспугнули. Притащить ее сюда на плечах он не мог. Остается одна возможность — автомобиль.

Да, Аленка однажды уже видела ее в автомобиле. Но Карличек быстро пришел к этой мысли и сам.

— Перед воротами он не остановился, — продолжает Карличек развивать свою версию, — у автомобиля есть номер, и его легко заметить. Вдруг кто-то случайно окажется поблизости! Предусмотрительность себя оправдала, потому что явились мы. Он свернул в липовую аллею и заехал как можно дальше, чтобы не было видно машины. И уже оттуда притащил ее. Под липами идет тропка. Там, вероятно, некогда прогуливался пан Рат. И кончается она где-нибудь в поле или в лесу. На машине тут уже не проедешь. Преступник не может поехать в объезд, значит, он в западне. Автомобиль и сейчас стоит там! И этот тип просто ждет, пока мы уедем.

Вот какую комбинацию придумал Карличек, стоя над трупом молодой женщины.

— Ждите здесь и не зажигайте свет! — приказываю я ему.

А сам выхожу из бульдогообразного дома и через двор направляюсь к воротам, прямо на слепящие меня фары. По моему знаку Трепинский включает малый свет.

— Ну, что там поделывает эта кукла? — спрашивает таксист. Он выходит из машины и громко хлопает дверцей. — Мы тут с паном шефом тоже стали вроде как манекены.

— Скоро поедете, — заверяю я его и отвожу Трепинского в сторону.

Таксист поглядывает на нас, но через минуту Трепинский возвращается к машине все с тем же невозмутимым видом.

— Садитесь, — приглашает он таксиста.

— А что ваши два приятеля? — спрашивает таксист.

— Сейчас тоже сядут.

Эти слова наверняка слышно в липовой аллее, и если «некто» осмелился приблизиться, то он все услышал.

Я решил действовать согласно версии Карличека. Во мне уже появилось суеверное чувство, что этот парень всегда достигает определенных результатов, хотя и не всегда действует в нужном направлении.

В этот миг фары автомобиля гаснут. Я открываю заднюю дверцу, но не сажусь. Трепинский еле слышно говорит таксисту: «Теперь ни слова», его голос не различишь даже в двух шагах. Я шумно захлопываю дверцу. Трепинский нажимает на стартер. А я тем временем неслышно крадусь обратно к воротам, нащупываю стену и прячусь за ней. Трепинский включил большой свет. Машина трогается и, развернувшись, устремляется к Праге. Я выжидаю, пока мигающий свет фар исчезнет совсем. Потом по памяти двигаюсь к бульдогообразному дому. Его силуэт кажется темнее самой ночи.

Осторожно вхожу в дом. Если можно еще исправить то, что мы испортили своим шумным прибытием, мы исправим.

Карличек видит мой силуэт на фоне открытых дверей и в темноте пробирается ко мне. Он останавливается рядом. У него хватает ума не задавать лишних вопросов. А я шепчу ему:

— Стойте на страже у задних дверей. Если что-то случится, действуйте по собственному разумению. Если ничего не произойдет, оставайтесь здесь до утра. Группа приедет на рассвете.

Я вытаскиваю из кобуры пистолет и сую в руки Карличеку.

— Он с полной обоймой и на взводе. Достаточно нажать. Ваша забота — дом и мусорная свалка. Я буду в конце липовой аллеи. Нас здесь нет. Мы уехали.

— Хорошо.

Я ухожу. Глаза начинают привыкать к темноте. Я без труда добираюсь до ворот, выхожу из них. Дальше тьма становится плотнее, но, когда я попадаю на поляну, куда приводит меня дорога, сразу светлеет. Стараюсь держаться края поляны, где тьма гуще. Липовую аллею я нахожу легко. Изо всех сил напрягаю зрение. Тихие кроны деревьев кажутся еще темнее на фоне безлунного неба, они вырисовываются на нем, словно тучи. Самая плотная тьма — под липами. Осторожно ступая, я схожу с тропинки. Иначе с аллеи меня увидят раньше, чем я сам замечу на ней кого-нибудь.

Минуту стою неподвижно. Тишина такая глубокая, что звенит в ушах. Крадусь дальше. Нащупываю толстый ствол дерева и прячусь за ним. Сейчас самая удобная минута для того, кто скрылся от нас в аллее, выбраться отсюда и уехать.

Теперь я почти уверен, что жертву привезли на машине. Судя по всему, мы вспугнули преступника… Вряд ли бы он решился просто бросить мертвую здесь… Наверняка собирался ее зарыть.

Фонариком пользоваться я не могу. Вокруг меня по-прежнему стоит непроницаемая тьма. Направление аллеи я угадываю, взглянув на небо, звезды на нем так же плотно, как и раньше, закрыты неподвижными облаками. Осторожно присаживаюсь на землю, повернувшись лицом к аллее и опираясь спиной о пень. Не слишком-то удобно. И все же ничего не различаю, кроме тьмы. Даже крохотный огонек сигареты выдал бы меня за сто шагов. Поэтому курить нельзя, а это хуже всего. Стоит гнетущая тишина. Какие-то еле слышные шорохи, наверное, ночное зверье. Но возможно и что-то другое. Я едва удерживаюсь от искушения осветить то место, откуда слышится этот шорох. За последним домиком на дороге, ведущей к вилле, уже стоит пост, который остановит всякого, кто бы ни шел или ни ехал сюда.

Ночь тянется страшно медленно. Тело у меня затекло. Неслышно меняю положение, чуть привстаю. Я не в силах больше напрягать зрение, в глазах начинают мелькать светлые точки. Время идет, но все еще ничего не происходит. И я начинаю думать, что наша западня останется пустой. Но нужно набраться терпения.

Мне кажется, что прошла уже целая вечность. И вот наконец появляются первые признаки серого рассвета. Все вокруг незаметно и таинственно начинает выплывать из тьмы. Тьма остается только под липами, словно и не собираясь отступать оттуда. Я сажусь по другую сторону пня. Еще не видно циферблата часов, когда раздается первый птичий щебет. Делается прохладно. На фоне светлеющего горизонта отчетливее проступают кроны деревьев. Но пока еще они не обрели своего зеленого цвета. На небе мерцают две-три звезды. Наконец свет подкрадывается и ко мне. Вот и в липовой аллее несмело защебетали птицы. Слышится шорох крыльев, шелест листвы и веток. Липы пока не благоухают. Воздух свежий, еще не выпала роса.

Примерно через полчаса рассветает и в аллее. Насколько я могу разглядеть, в ней нет ничего подозрительного. Покидаю свое убежище и неторопливо иду по аллее. Смотрю вперед, не забывая при этом внимательно разглядывать почву. Она твердая, ухабистая, кое-где поросшая беловатыми цветами. Но вот нахожу место, где цветы словно примяты какой-то тяжестью. Аллея, казавшаяся ночью бесконечной, тянется всего на сто пятьдесят метров. Где-то на полпути она поворачивает влево. Там, где она обрывается, — заброшенный ухабистый пустырь, поросший чахлой травой, весь в рытвинах. Далеко на горизонте виднеются обработанные поля. Еще дальше в легкой дымке вырисовывается окраина города. Несколько заводских труб и городских строений.

Налево, тоже почти у самого горизонта, редкая шеренга деревьев обрамляет, по-видимому, малооживленную дорогу, одну из тех, которыми так богаты окрестности Праги. В такую темь машина могла легко скрыться по этой дороге, правда, если водитель хорошо знает местность. Возможно, что этой ночью все так и произошло. Из аллеи можно выбраться только на эту дорогу. В другом направлении машине просто не проехать.

В глиняной рытвине, еще полной дождевой воды, я нахожу отчетливые следы шин. При нормальных обстоятельствах тут никто не решился бы проехать на машине. Но там, где глина уже затвердела, следы исчезают. Дальше машина двигалась по ухабистой, утоптанной в грязи дороге, усыпанной серым щебнем. Следы появляются вновь. Теперь можно уже не волноваться. Отпечатки шин великолепные. Они, пожалуй, могут нам помочь нащупать след. Шины, по-видимому, стандартный образец нашего производства, и все же нужно определить их размер и состояние. Длину и ширину автомобиля я измеряю сам.

Показывается солнце. Я быстро иду по аллее к дому. Я доволен, хотя и не подтвердилась версия Карличека и мы не поймали преступника.

Трепинский неплохо выполнил свою задачу. На поляне перед воротами уже стоят три машины. Две легковые и одна для перевозки тела. Кроме Трепинского, здесь Лоубал, лейтенант Скала и две опергруппы с врачом.

Работа идет полным ходом. Карличек возвращает мне непонадобившийся пистолет. Докладывать мне ему не о чем. Вид у него бледный и усталый. Эта ночь не прошла бесследно ни для него, ни для меня, да и ели мы с ним уже давно. А у тех, кто приехал, есть все, что угодно, только не еда. Мне очень хочется пить, Карличеку наверняка тоже. Я закуриваю сигарету, но не чувствую ее вкуса, во рту только горечь.

Скала приказывает двум сотрудникам тщательно изучить следы шин. Они садятся в машину. В эту шестиместную машину вполне поместились бы, кроме шофера, Скала, я и Карличек, но Карличек отказывается ехать. Ему не хочется осматривать следы. Он явно разочарован, что машина смогла там проехать. И, не выдержав, говорит:

— Конечно, можно было и вчера заехать в аллею, но, прежде чем мы обнаружили бы машину, водитель бы успел скрыться во тьме. А так мы надеялись, что у нас в руках окажутся и водитель и машина.

Никто не настаивает на том, чтобы Карличек ехал с нами. И он отправляется обследовать двор виллы. Может, в надежде найти там что-нибудь вроде тех болтов с 286-го километра.

Мы трогаемся. Машину в аллее сильно потряхивает на ухабах, словно мы испытываем ее на прочность. Едем медленно, наконец я останавливаю машину. Выходим. Разве занесло бы сюда автомобилиста, имей он другие намерения, чем те, в которых мы его подозреваем?

Скала смотрит и говорит:

— Отпечатки свежие. Нужно спешить, пока их не смыло дождем и не разрушило ветром.

Я смотрю на небо. Слишком ясный восход солнца обычно не предвещает хорошей погоды. Два сотрудника начинают промерять следы. Скала вынимает из планшета карту.

— Она, правда, не новая, — замечает он. — Со времен Первой республики, но эта окраина не слишком изменилась. Я разыскал ее в старых полицейских архивах.

Карта довольно большая, и почти в центре ее отмечена вилла Рата: «Фабрика Рата». Дорога, идущая влево, упирается в конец карты. Надписи и стрелки показывают откуда и куда она идет.

— Мы перекрыли ее в двух местах, — продолжает Скала, — но боюсь, уже поздно.

— Так снимите посты.

Я возвращаюсь по аллее пешком. Это намного удобнее, чем машиной, и ненамного дольше.

— Необходимо узнать у специалистов, — говорю я Лоубалу, — что означает странное оборудование, которое мы обнаружили в доме.

— Фотограф сказал, — отвечает Лоубал, — что это устройство для стереоскопической фотографии. Мы поднялись наверх. Там помещается своего рода лаборатория, где обрабатывали кинопленки. Их можно показывать на экране, соединенном каким-то сложным способом с рисующим механизмом.

Кажется, Лоубал не удивился бы, даже найди он в бульдогообразном доме спящих бланицких рыцарей.

Обшарпанная розовая вилла была забита. Ее открыли. Внутри никакой мебели, только в передней на стене большое зеркало. Его обдувают все ветры, потому что разбитые окна обращены на запад. На полу шелестят сухие листья.

Поднимаемся на самый верх бульдогообразного дома. Небольшие затемненные окна. Снизу тянутся провода от любительской электростанции. Я рассматриваю устройство, о котором говорил Лоубал. Есть здесь и необычно большой специальной конструкции лобзик. Его приводит в движение электромотор и обслуживает целая система рычагов. На просторном столе стоят несколько бюстов, склеенных из картона или из тонкой фанеры. Выполнено это довольно неумело. Среди бюстов я узнаю манекен с отбитым носом, но все пропорции явно смещены. И краски, соответствуя модели, словно слегка размыты. На столах разложены различные предметы. Подсвечивая фонариком, я рассматриваю кинопленку. На ней какие-то светлые полоски нежной окраски на темном фоне.

Но долго я здесь задерживаться не могу. Мы с Карличеком идем к машине, которая отвезет нас в город и доставит сюда необходимых специалистов. Уезжает также и машина с телом убитой.

— Смерть наступила в результате шока, — говорит врач. — Сегодня же мы получим заключение экспертов… Наркотиков, которые могли быть тому причиной, довольно много.

Я поворачиваюсь к Трепинскому.

— Нам нужно выяснить, для каких целей Роман Галик использовал виллу, кто такой этот Э. А. Рат и тому подобное.

Пока все. Делать мне здесь больше нечего. Дальнейшее расследование в надежных руках. Ни одна мелочь не ускользнет от внимания специалистов.

На заднем сиденье машины глубоким сном спит Карличек, как бы подтверждая то, что ночью на своем посту не сомкнул глаз. Головой он уткнулся в угол, а ноги вытянул вдоль сиденья. Сажусь к водителю. Дверцы не закроешь без стука, да и мотор не заведешь без шума. Но Карличек продолжает спать сном младенца.

По ясно-голубому небу плывут большие белые облака. Шофер гонит машину как бешеный. Карличек просыпается, когда мы уже въехали в Прагу. Оглядываюсь назад. Он выпрямляется, усиленно моргает н спрашивает, словно не веря собственным глазам:

— Где я? Куда вы меня везете?

— Спать, — отвечаю я.

— Спать? Нет-нет, сейчас это нельзя! Я видел странный сон. Я должен как можно скорее вернуться.

— Куда?

— На ту проклятую виллу или как там ее назвать.

— Зачем?

— Остановите, прошу вас!

Водитель по моему знаку подъезжает к тротуару. Останавливаться здесь нельзя, но мы можем позволить себе такое нарушение.

— Что с вами? — спрашиваю я.

Карличека что-то явно беспокоит.

— Я должен вернуться! В конце концов, я нахожусь в распоряжении лейтенанта Скалы.

Наверняка ему пришла в голову какая-то новая идея, которую подсказала ему странная логика, но он не собирается сообщить ее нам. И откровение это пришло ему во сне. В духе его дедуктивного метода.

— Если я не ошибаюсь, Карличек, — говорю я, — мы увезли вас сонным. Но дело легко поправить. Правда, в этой машине для вас не останется места, в ней поедут эксперты. Но уж если вам во что бы то ни стало надо вернуться, я дам вам другую машину.

— Обязательно надо, — оправдывается Карличек. — Если не будет машины, я отправлюсь пешком.

— Этого еще не хватало! Зайдемте ко мне в кабинет. Я попрошу принести целый бидон чаю, и вы сможете разбавлять его, как вашей душе угодно. Идет?

Машина трогается. Укрощенный Карличек говорит мне:

— Вы ведь меня знаете, товарищ капитан. Я вовсе не хочу присваивать эту идею одному себе или даже нашей группе. Возможно, это просто нелепая мысль. Поэтому я пока не стану ничего говорить.

Я молча гляжу на дорогу. Не успеваем мы немного отъехать, как Карличек снова крепко засыпает.

Меня пока что сон не берет. Весело светит солнце, припекает вовсю. Только бы не сдали нервы. Непростительно было бы упустить какую-нибудь деталь.

Осоловелый Карличек выбирается из машины и приходит в себя, лишь стукнувшись головой о притолоку двери моего кабинета.

Я приглашаю в кабинет сотрудников, занимающихся операцией «C-L».

Сколько сейчас? Семь часов сорок шесть минут. Время летит. С того момента, как я отправился в липовую аллею, прошло уже четыре часа. Перед каждым сотрудником ставится определенная задача.

— Вы отправитесь за Аленой Влаховой. Нужно побеседовать с ней как можно скорее. Если магазин еще не открыт, ждите у входа. Из дому она уже ушла.

Этого сотрудника Аленка знает. Он был ее провожатым, когда мы пытались с ее помощью установить, была ли Троянова той самой покупательницей из ювелирного магазина. Правда, на этот раз Аленке придется обойтись без коктейля и мороженого.

Я добавляю:

— Расспросите-ка у них заодно, где проживала вторая продавщица, Итка Шеракова. Они наверняка знают. Нам также понадобится выписка из ее трудовой книжки.

Дальнейшие распоряжения касаются работников технической экспертизы и лаборатории, которым предстоит осмотреть оборудование Галика в бульдогообразном доме. Мы должны получить исчерпывающие сведения о фирме Э. А. Рата и о заброшенном доме, где хозяйничал Роман Галик.

Машина для Карличека заказана. Он вливает в себя чуть ли не литр жидкого чая. Видимо, слегка нервничает или просто не терпится поскорей приступить к делу.

Мне приносят черный кофе. Но после еды меня так развезло, что даже кофе мне не помогает. Ведь я не сплю уже вторую ночь. Наконец появляется улыбающаяся Аленка, свежая, накрашенная, с блестящими от любопытства глазами, и мне приходится подтянуться, взять себя в руки. Одним кофе и сигаретами не обойдешься, тут нужна воля.

— А этот пан у нас был, — показывает на Карличека Аленка.

Ну что ж, во всяком случае, она наблюдательна, и это уже немало.

Адрес Итки Шераковой ей известен:

— Итка живет у родителей. Но ту женщину, которую вы мне прошлый раз показывали, я в магазине никогда не видела, это точно. И Итку вам расспрашивать не к чему.

— Та женщина здесь ни при чем, — говорю я ей.

— Да? — удивляется Аленка. — Непонятно! А что же тогда?

Она прямо сгорает от любопытства.

— Речь идет о том человеке, — продолжаю я, — с которым Итка познакомилась и которого вы как-то видели вместе с ней в автомобиле.

— Ах, этот! — разочарованно тянет Аленка. — Да, некоторым вроде Итки везет. А что, он что-нибудь натворил?

— Знаете, милая моя, — дружески выговариваю я ей, — вы все время задаете вопросы, вместо того, чтобы отвечать. Так как же, известен вам этот человек или нет?

— Конечно, известен, — говорит она мне с фамильярностью старой приятельницы. — Он несколько раз бывал у нас в магазине. Не очень высокий, скорее, среднего роста… фигура стандартная, одет не слишком шикарно, но видно, что мужчина самостоятельный. Не первой молодости, хотя еще крепкий, с ним девушке не стыдно показаться на улице. А уж когда сядет в собственную машину, тут ему и не такое простишь.

Да, Аленка весьма наблюдательна.

— Кто он, по-вашему?

— Кто? — пожимает она плечами. — Этого я не знаю. Вероятно, из тех, кто умеет зашибить деньгу. Нам он не представился. Да и вообще он больше молчал. Наша заведующая никого и ничего не помнит и каждый раз, когда он являлся, спрашивала, что ему угодно. А он в ответ только буркал, что хочет видеть Итку. Итка о нем тоже не распространялась, сколько мы ее ни расспрашивали. А потом так загуляла, что пришлось ее уволить. Итка разругалась с заведующей. Дескать, не станет она за несколько жалких крон губить свою молодость среди этих бус и ожерелий. Крик тогда стоял такой, что мне пришлось запереть дверь и повесить объявление, что у нас учет. Прямо настоящий спектакль, как они ругались…

Аленка разговорилась, теперь уж ее не остановишь, пока не выскажется.

— Заведующая ей пригрозила, что не примет обратно, когда этот спекулянт ее бросит. Итка только смеялась и, злющая-презлющая, твердила, что он у нее в руках.

— Что же она говорила?

— Ну вот это самое и говорила, что он у нее в руках. Потом я отперла дверь, она ушла, но объявление об учете осталось висеть. Заведующая все никак не могла прийти в себя от ярости.

Видимо, больше никаких подробностей об Иткином кавалере и о его внешности из Аленки не вытянешь.

— Знаете, Итка вовсе не такая уж дура, — не унимается Аленка. — Я даже ей немного завидую, мне так не суметь. Может, она к этому типу совсем переехала или даже вышла за него замуж. Хотя нет, она бы нам тогда обязательно сообщила, чтоб заведующая от злости лопнула. Дома она почти не бывала. Отец у нее не родной. Мать развелась, когда Итке было лет одиннадцать. В общем, сейчас она или у того типа, или у родителей.

Я спрашиваю:

— А машина, в которой вы ее видели, вам понравилась?

— Если сказать по правде, не очень. Я больше люблю американские. А эта хоть и блестит, но настоящего шика в ней нет.

— А марка какая?

— Не знаю. Черная лакированная.

— А номер случайно не заметили?

— Случайно нет. Но впереди на радиаторе — две большие серебряные стрелы острием вверх.

Я беру карандаш и бумагу и набрасываю радиатор «ситроена».

— Вот так? — показываю я ей.

Аленка удивленно глядит на меня и на рисунок.

— Точно! -подтверждает она. — Так вы знаете эту машину?

— Опишите мне ее, пожалуйста, поподробнее, можете?

Аленка задумывается.

— Еще мне не нравилось в ней, — говорит она наконец, — что она как-то прижималась брюхом к земле, как лягушка. Скорость у нее вроде ничего, но вид не очень.

Аленку прерывает вошедший ко мне старший сержант. Он протягивает бумагу — сведения об Итке Шераковой. Я не отпускаю сержанта и вручаю ему сделанное наспех описание разыскиваемой машины, по-видимому, черного «ситроена».

— Эти сведения передать немедленно! — Сержант уходит. Я встаю из-за стола и, не дав Аленке раскрыть рта, подаю ей, прощаясь, руку.

— Вы были очень любезны, — говорю я, стараясь показать, что остался очень доволен нашей беседой. — Спускайтесь вниз в проходную. Я туда позвоню, вас отвезут на машине.

— Хорошо, — кивает она, — но я не спешу, ведь все равно мне обратно на работу. Если вдруг Итка у нас объявится, я расспрошу ее об этом брюнете. И тут же сообщу вам, хорошо?

— Вы бы нам очень помогли, — говорю я любезно.

Наконец я один. Читаю принесенные бумаги. Установлено, что Ян и Иржина Винерт, у которых проживает Итка Шеракова, работают. Мне бы хотелось побеседовать с ними обоими сразу и у них дома. Значит, это можно будет сделать только к вечеру. Предупреждать заранее я не хочу, уж как-нибудь постараюсь застать их дома.

Неплохо бы отдохнуть. Пожалуй, сейчас у меня есть такая возможность. Напрасным бдением я ничего не достигну. Правда, наверное, уже закончили вскрытие бедняжки Итки. И я звоню в прозекторскую.

— Результаты вскрытия мы вам сейчас дадим, — отвечают мне по телефону. — Причина смерти — паралич нервной системы, наступивший вследствие действия наркотика, без сомнения находившегося в выпитом алкоголе.

Я ищу в списке наркотики, за которые Роман Галик лично отвечал в институте, среди них есть и те, к которым непосредственно восходит тетановая культура, убившая Йозефа Трояна.

Ну что ж, работа идет полным ходом. Можно пойти домой и немного поспать. Но тут является Трепинский, которому в это время полагалось бы быть на вилле Рата.

— Я прибыл за вами, — говорит он со своим обычным невозмутимым видом. — Сотрудник лейтенанта Скалы товарищ Карличек установил, что настенное зеркало на вилле Рата является потайной дверью в подвальную часть дома.

8

Раз уж потребовалось мое присутствие, и притом немедленно, значит, открытие Карличека — первостепенной важности.

Трепинский подтверждает мои выводы. — Там найден чемодан, — продолжает он докладывать, — размеры которого точно соответствуют следу, оставшемуся на шкафу в квартире Йозефа Трояна.

Вот как!

Да, отдыхать, видно, не придется. И мы едем. Трепинский за рулем неподвижен, как изваяние из мастерской Романа Галика, но машину ведет с бешеной скоростью.

Значит, тот чемодан…

На вилле Рата все в хлопотах, кроме одного человека: на заднем сиденье автомобиля крепко спит Карличек.

— Пусть спит, — кивает на него Скала. — Я уж начинаю беспокоиться о душевном состоянии нашего Карличека. Не криминалист, а какой-то правнук доктора Фауста. Я как-нибудь возьму да проверю его очки. Может, они заколдованные?

Скала громко хлопает дверцей автомобиля. Но Карличека не разбудит даже взрыв. Если только он не притворяется, что спит.

Мы направляемся к вилле. Зеркало уже не висит в прихожей на стене, оно снято и отставлено в сторону. В стене зияет продольное отверстие, по краям обитое металлом, к нему и крепилась доска с зеркалом. Зеркало чуть больше отверстия в стене и хорошо маскирует его. К четырем углам зеркальной доски изнутри привинчена складная лесенка. Ее можно складывать и растягивать, как гармошку. Четыре винта, которыми прикреплено зеркало, сверху скрыты обычными медными кнопками.

— Карличек заметил, — показывает Скала, — что две верхние кнопки не так стерты, как две нижние, которых, видно, кто-то недавно касался. По его предложению мы попробовали снять отпечатки пальцев.

— И вы их обнаружили?

— Да. Когда мы посыпали кнопку порошком, следы проступили совершенно отчетливо. Потом Карличек стал нажимать на кнопки, вертеть их по-всякому, — продолжал Скала. — Наконец, когда я нажал на них сразу двумя пальцами и одновременно потянул зеркало, оно сдвинулось.

За зеркалом устроены особые крепления, придерживаемые пружинами. Нажатием кнопок они приводятся в движение и открывают отверстие; с внутренней стороны зеркальной доски привинчена ручка. Тот, кто войдет внутрь, может закрыть зеркало за собой. Все устройство не кажется новым. В сравнении с хитроумными механизмами и всевозможными инженерными изобретениями в бульдогообразном доме здесь все сработано более грубо, словно бы кузнецом.

— Вы сравнивали отпечатки на зеркале с отпечатками Галика? — спрашиваю я.

— Пока нет. Но даже на первый взгляд видно, что они совсем другие. Разумеется, мы сравним их со всеми отпечатками, известными нам по этому делу, и с отпечатками Трояна, конечно, тоже.

Чтобы войти в отверстие, нужно переступить металлическую раму внизу и постараться не стукнуться головой о верхнюю кромку. Скала включает мощный фонарь. Вниз ведет дорожка, выложенная кирпичом, за ней кирпичные ступеньки. Мы спускаемся по ним.

— Карличек все твердил, — говорит Скала, — что у виллы, судя по всему, должен быть подвал, но странно, что туда нет входа ни снаружи, ни внутри дома. Поэтому он и остановился у этого зеркала.

— Ну, это его метод! — киваю я. — Он, видите ли, в машине увидел пророческий сон.

Вниз ведут десять ступенек. И вот мы стоим на довольно грязном утрамбованном глиняном полу. Большой подвал без окна или, вернее, с замурованным в стене окном под самыми сводами. Затхлый, сырой воздух проникает откуда-то сверху. Видимо, подземные воды под подвалом текут в низину и просачиваются в расщелины между плитами. Голые стены покрыты мхом и слизью, поблескивающей в луче фонаря.

Местами стены оклеены бумагой, а кое-где даже обоями, окрашенными сыростью в фиолетовый цвет. В заднем углу над тремя железными койками висят два ковра. На койках грязные матрацы и мятые старенькие одеяла. Еще один вытертый ковер расстелен на полу. Над ним висит электрическая лампа и рядом керосиновая. На ковре стоит обычный кухонный стол. Пять стульев, один из них перевернутый, стоят в беспорядке, словно люди только что встали и куда-то ушли. У стены старый шкаф, рядом полка с посудой. Некоторые предметы обстановки явно не прошли бы через отверстие со складной лестницей. Значит, их доставили сюда еще до того, как был сделан потайной вход.

В подвале, кое-как приспособленном для жилья и, судя по всему, служившем временным пристанищем, с трудом можно дышать. Воздух весь пропитан сыростью. С историей этой берлоги, я думаю, мы познакомимся не скоро. А пока меня занимает чемодан, лежащий на столе. Я подхожу и открываю его при свете фонарика Скалы.

В нем только связка ключей. Некоторые из них плоские, другие цилиндрические.

— Их ровно пятьдесят, — говорит Скала, — и как мы заметили, все разные — каждому соответствует определенный замок.

Ключи обычной формы, но у каждого свой номер. У плоских номер из двух или даже трех цифр, выбитый на бородке ключа, к остальным прицеплены медные жетоны с номером.

— Похоже на комплект ключей от каких-то кабинок или шкафчиков, — говорит Скала, — скажем, от кабинок в бассейне или в гимнастическом зале… Но там всюду пользуются цилиндрическими замками. А этим я бы не доверил пиджак с бумажником.

Наконец, мы высказываем предположение, что это ключи от абонентных ящиков на почте.

— Давайте убедимся, так ли это, — наконец предлагаю я.

Скала в ответ разражается проклятиями.

— Хотелось бы знать, с чем еще придется нам встретиться в этом деле!

Я прошу его позволить мне осмотреть более тщательно подвал. На вилле Рата останется несколько наших вооруженных сотрудников, от них требуется не выдавать своего присутствия, чтобы не спугнуть того, кто приблизится к вилле. Возглавляет эту группу Лоубал.

А Карличек все спит.

Трепинский везет меня к Праге в бешеном темпе гонщика, лишь ключи бренчат в чемодане.

Пока я придерживаюсь трех положений. Первое: ключи действительно от абонентных ящиков. Второе: трехзначный номер на некоторых ключах может встретиться только на главном почтамте, где абонентных ящиков больше всего. И третье: ящики не обманут моих ожиданий. А не обнаружим их в Праге, поищем где-нибудь в другом месте. Впрочем, они, скорее всего, в Праге. Ну что ж, посмотрим.

Трепинский останавливается перед главным почтамтом. Я выхожу с чемоданчиком в руке и направляюсь в зал. Мне приходится пройти через весь зал, и наконец я останавливаюсь у окошка, где даются справки об абонентных ящиках. Я кладу около окошечка чемоданчик и, просунув голову, пробую привлечь внимание служащей, которая что-то подсчитывает, стоя у стола.

— Поставьте чемодан на пол, — говорит она, наконец подходя ко мне.

Я оставляю чемодан лежать там, где он был, и протягиваю свое удостоверение. Служащая поражена, она, видимо, не ожидала, что посетитель с потрепанным чемоданчиком окажется капитаном Госбезопасности. Когда я поворачиваю чемодан на девяносто градусов и открываю его, ее глаза широко раскрываются от удивления.

— Что это такое? — восклицает она.

— Не узнаете свои ключи от абонентных ящиков? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня с недоверием.

— Возможно…

И тут я сам делаю интересное открытие. Она никогда прежде не видела ключей от запертых абонентных ящиков. А тут перед ней сразу целая связка из пятидесяти ключей. Служащая посылает меня в другое помещение, на улице за углом, где якобы находятся эти самые ящики.

Я закрываю чемодан, благодарю за информацию и ухожу. Выйдя на улицу, поворачиваю направо за угол и читаю вывески. Наконец вхожу в довольно старое здание, поднимаюсь на второй этаж и попадаю в большой зал. Он разделен на коридорчики, стены которых и состоят из абонентных ящичков. Здесь их сотни. Еще не известно, сюда ли я попал со своими пятьюдесятью ключами, и это только подстегивает мое нетерпение поскорее все выяснить. Я ставлю чемодан, открываю его и ищу ключик с трехзначным номером… Ведь нигде в Праге, кроме главного почтамта, не может быть свыше семисот почтовых ящичков. А здесь я вижу даже четырехзначные номера.

Рядом со мной кто-то роется в корреспонденции, вынутой из ящика, но вдруг перестает разбирать свою почту и с удивлением глядит на меня. Я со своими пятьюдесятью ключами, видимо, кажусь ему не совсем нормальным. Нахожу ключик с номером 632. Народу здесь не много. Коридорчик, по которому я иду, держа в одной руке ключик, а в другой чемодан, безлюден. За ящичками находится помещение, где разбирают почту. Здесь работают бесшумно и пахнет старой бумагой и деревом.

Ящичек 632 расположен внизу, у самого пола, среди длинного ряда таких же ящичков. Здесь царит какая-то торжественная тишина, и, кажется, не удивишься, обнаружив в ящичке урну из крематория. Тихо ставлю чемодан — сам не зная почему, избегаю шума, словно боюсь, что моя версия станет явью, — и сую ключик в замочную скважину. Ключик подходит. Найду я там что-нибудь или нет, во всяком случае, на почте должны быть сведения об абоненте этого ящика.

Открываю дверцу. В коридоре полумрак, и из ящичка, как из окошка, падает свет. Ведь у него нет задней стенки. В ящичке лежит большой светлый пакет. Я осторожно беру его, как будто меня подстерегает опасность. Толстая обертка старательно заклеена. В пакете какие-то бумаги. На нем характерным почерком синеватым карандашом написано: Главный почтамт, 632. Цирк Гумбольд. Рекламные плакаты.

Никакой марки. Значит, пакет поступил не из почтового отделения. Кто-то сунул его сюда, открыв ящик ключиком, который сейчас у меня в руке. И почтовые служащие оставили пакет спокойно лежать здесь. И даже знай они, что я его сейчас вынул, это не привлекло бы их внимания. Поэтому можно все проделать спокойно. Осторожно разрезаю обертку ножом. Я все еще нахожусь один в коридоре. В пакете сотня тысячекронных купюр серии «C-L».

9

А у меня в связке еще сорок девять ключиков. Что ж, приходится благодарить Карличека, этого «ясновидца», ниспосланного мне судьбой.

Пятьдесят ящичков! Эта цифра, умноженная на сто тысяч крон, равняется пяти миллионам. Будинский говорил, что в обороте сейчас лишних четыре миллиона крон, значит, общая сумма достигает девяти миллионов. Возможно, еще миллион они готовятся пустить в оборот. Тогда окажется десять миллионов. Остальные десять для вида сожгли на 297-м километре. Думаю, мой подсчет верен.

Закрываю ящик. Пакет кладу в карман. Беру чемодан и иду по коридору к дверям с нелюбезной надписью: «Не входить! Дирекция!» Вхожу без стука, нарочито шумно, ударив, будто случайно, в дверь чемоданом.

— В чем дело? — строго бурчит пожилой чиновник.

За каждым ухом у него по карандашу, в руке ручка, перед ним на столе какие-то бумаги, на кончике носа очки. Черные сатиновые нарукавники и белая рубашка с пристежным крахмальным воротничком, из которого выглядывает тонкая шея; на верхней пуговице криво нацеплен галстук-бабочка. Такой музейный экспонат встретишь сегодня довольно редко. Он глядит на меня исподлобья, хотя я протягиваю ему свое удостоверение. Мерит меня взглядом из-под очков с ног до головы и раздраженно ворчит:

— Полиция? По-моему, вам здесь делать нечего. У нас все в порядке.

— Вы уверены? — говорю я.

За моей спиной виднеется дверь с надписью: «Директор». Мой музейный экспонат заявляет, что туда нельзя, но, поняв, что меня не уговоришь, сам кидается к двери и, схватившись за ручку, открывает:

— Проходите!

В комнате за письменным столом совсем несовременного вида сидит человек довольно заурядной внешности. За другим столом работает женщина лет сорока. Непонятно, почему здесь закрыты все окна.

Я все еще держу удостоверение в руке.

— Мне хотелось бы познакомиться с абонентом ящика 632, — говорю я.

Директор — человек любезный.

— Прошу садиться, — слышу я вежливое приглашение. — Дайте 632!

Секретарша роется в картотеке, а я тем временем задаю вопрос:

— Вы обычно спрашиваете у абонента паспорт?

— Разумеется. — Директор протягивает руку к секретарше, которая, стоя к нам спиной, все еще что-то ищет. — Бланк заказа требует…

Я беру плотную карточку, которая скреплена с еще двумя листками. Согласно карточке, абонентом ящика 632 является Роман Галик. Он абонировал его четырнадцатого числа этого месяца, то есть за день до смерти Йозефа Трояна. Интересный факт!

Я прошу разрешения воспользоваться телефоном. И быстро вызываю сюда двух своих сотрудников. Директор и его секретарша застывают от удивления. Директор робко спрашивает:

— Что-то произошло? Если я могу вам помочь…

Я открываю чемодан и показываю сорок девять ключиков. Секретарша слабо вскрикивает, а директор смотрит на чемодан как на мираж. Но он быстро приходит в себя и, энергично двинув кадыком, берет из чемодана пять ключиков. Положив их на стол, властным голосом приказывает секретарше:

— Пожалуйста, отметьте! Шестьдесят, пятнадцать, девяносто семь, сто и два! И принесите дубликаты!

Секретарша, довольно подвижная для своих сорока лет, мигом проскальзывает в дверь. Директор стоит ошеломленный, уши у него пылают. Потом, опустив плечи, нетерпеливо прохаживается по комнате. Я спокойно жду. Разговаривать мне почему-то не хочется. Впрочем, секретарша отсутствует недолго. И приносит пять ключей. Директор берет их, а я внимательно слежу, чтобы они не смешались с моими.

Четыре ключа явно не похожи. Только номер 103 совпадает. Но нужно во всем убедиться самому. Мы проходим с директором к ящичкам. Чемодан я беру с собой. Вышагивая, словно журавль на своих длинных ногах, директор быстро подходит к ящику 103. Мой ключик легко открывает его. Я вынимаю пакет, сходный с найденным мной в ящике 632, только чуть потоньше. Может, в нем тоже эстрадные программки?

Остальные ящики я предоставляю открывать вызванным мною сотрудникам. А сам возвращаюсь в кабинет, где чиновник в сатиновых нарукавниках смотрит на нас с немым укором, ведь мы отрываем его от работы. Быстро устанавливаем, что ящик 103 принадлежит Йозефу Трояну, который абонировал его тоже четырнадцатого числа за день до своей смерти.

Мне бы хотелось обнаружить здесь имена не только покойников, но и живых, возможно, они и появятся. Ведь остается еще сорок восемь ящиков.

Прибыли два вызванных мною сотрудника. Их задача довольно проста, но требует времени. Со всеми ключиками, которые не подойдут к здешним ящикам, придется обойти другие почтовые отделения и установить их абонентов. И всех срочно доставить на допрос, даже если в ящиках ничего не будет обнаружено.

Я обращаюсь к директору:

— Как специалист, вы могли бы нам помочь информацией о других почтовых отделениях?

— Разумеется, — охотно соглашается он. — Минутку терпения. — И бежит к дверям. — Пан Нешть, зайдите ко мне!

Чиновник Нешть не спеша появляется. Так же не спеша выслушивает нас. И говорит, качая головой:

— Не могут пять сыщиков с одним-единственным ключом мчаться в пяти разных направлениях. Ближе всего двадцать вторая почта. Там имеется пятьдесят абонентных ящичков. Оттуда можно отправиться в тридцать первое отделение. Там двадцать ящичков. В том же направлении почта в Гроубетене. Потом надо вернуться и пойти уже в другом направлении. Словом, если хотите, я начерчу вам на бумаге весь путь.

— Вы так хорошо ориентируетесь? — удивляюсь я.

— Я люблю свою работу, — отвечает он ворчливо. — Сижу тут с тысяча девятьсот второго года, каждый ящик прирос к моему сердцу, а все ключики для меня словно дети. Выложите их на стол, я чужие сразу отличу.

Я ухожу, забрав с собой пустой чемодан.

— Иду к себе, — говорю я Трепинскому, ожидавшему меня в машине у входа. Рядом стоит еще одна машина, на ней приехали два моих сотрудника.

На работе меня ждут кое-какие новости. Да и у меня есть кое-что новенькое: свыше ста пятидесяти тысячекронных купюр серии «C-L». Перед моим кабинетом стоят несколько человек, в том числе Карличек и Будинский. Я прошу Будинского обождать. Прежде всего мне нужно побеседовать со своими сотрудниками. Карличека я тоже зову в кабинет. Он должен быть в курсе дела, ведь он наш первый помощник.

Будинский остается в приемной один. Остальные вместе с Карличеком и Трепинским входят ко мне. Я плотно закрываю обитую дверь, даже громкий разговор в приемной не будет слышен. Ведь я не знаю, с чем пришел Будинский. Но пока что он не самый важный посетитель, и о нашем совещании знать ему не обязательно.

Знакомлю всех с результатами расследования на сегодняшний день. Выкладываю на стол тысячные купюры. Карличек держится в стороне с таким видом, словно все это его не касается. Просматриваю длинный протокол, в котором отражены итоги расследования на вилле Рата. Читать его я пока что не собираюсь. Все это мне уже известно. Ничего нового тут нет.

— Что еще удалось выяснить? — опрашиваю я.

Один из моих сотрудников докладывает:

— Эрвин Абрам Рат до войны производил различные средства для химчистки, паркетную пасту, лак для мебели и тому подобное. У него работало девять человек, имелось два автомобиля — грузовик и легковая машина. В тридцать восьмом году фабричка была закрыта, но сам он с женой и тремя взрослыми детьми продолжал жить на этой вилле. Согласно имеющимся сведениям, в тридцать восьмом году там побывало гестапо. Всю семью Рата увезли, а оборудование было отправлено в неизвестном направлении. С тех пор дом стоял заброшенный. Судя по всему, Рат устроил за зеркалом тайник, но гестапо его обнаружило.

Дальше следует заключение специалистов. Они утверждают, что оборудование Галика в бульдогообразном доме не что иное, как любительское устройство для стереоскопической фотографии.

— На предмет, помещенный в центре круга, падает с противоположных сторон свет, идущий через щелевое отверстие, причем предмет снимается синхронными киноаппаратами. Экспозиция длится три секунды. Круг с камерами и источниками света двигается так, чтобы предмет входил в освещенное пространство и затем выходил из него. Снимки потом проецируются и переносятся пантографом на бумагу соответствующей толщины, вырезаются и приклеиваются друг к другу. Так получается стереоскопическая фотография.

Я прерываю:

— Достаточно, кажется, я понимаю, в чем дело. Вы прикинули стоимость оборудования?

— Это не так-то просто. Зависит от того, откуда брали материалы и кто производил или монтировал отдельные узлы устройства. Без сомнения, многое шло с черного рынка. В общем, денежные затраты здесь таковы, что Галику вряд ли хватило бы обычного заработка.

Звонит телефон.

Докладывают о вскрытых абонентных ящичках:

— Ящик семьсот двадцатый. Наниматель — Мария Троянова. Дата та же самая, четырнадцатое число. В конверте сто тысячекронных купюр. Согласно плану, будем разыскивать остальные сорок семь ящиков.

— Не докладывайте о каждом отдельном ящике, а сообщите общий результат. Звоните лишь в том случае, если можно разыскать и доставить к нам абонента ящика.

Сообщение другого сотрудника меня не радует.

Машина, оставившая следы своих шин на аллее, не «ситроен». Совсем другой отпечаток. Шины обычные, стандартный образец отечественного производства. Таких шин тысячи. Никаких отличительных признаков нет. Размер шин, их отпечатки говорят о том, что машина с низкой посадкой, возможно, черный лимузин марки «аэро-30».

Значит, описание внешнего вида машины, характерного для «ситроена», было всего лишь легкомысленной фантазией Аленки Влаховой. Возможно, я сам сбил ее с толку, нарисовав силуэт машины. Аленка услужливая девушка, она даже проявила энтузиазм в нашем деле, и память у нее хорошая, во, по-видимому, не вся ее информация заслуживает доверия. В машинах она разбирается только как пассажир. Правда, насчет цвета машины и низкой посадки она не ошиблась.

— Черных «ситроенов» у нас всего шестнадцать, — сообщает наш сотрудник. — А черных машин типа «аэро» несколько сотен. Вот это нас и задерживает.

— Привлеките побольше людей и поскорее кончайте ваше обследование.

Трепинскому я поручаю установить наблюдение за супругами Винерт, родителями Итки Шераковой. Если после работы они не пойдут домой, немедленно сообщить, куда они направятся. А перед их домом пусть ждет меня участковый. Возможно, супругам Винерт известно что-нибудь о возлюбленном Итки.

Остается, правда, еще несколько нерешенных вопросов, скажем, прошлое Романа Галика, расследование, проводимое в институте, где он работал, и тому подобное.

Наконец все, кроме Карличека, покидают мой кабинет. Я приглашаю Будинского. Мне приносят черный кофе, а Карличеку, разумеется, жидкий чай. Будинский терпеливо ждет в кресле у столика. Тысячекронных купюр серии «C-L» на столе нет.

На мой вопрос, чему я обязан его посещением, он спокойно говорит:

— Кажется, нам повезло.

— Вы полагаете?

Будинский вынимает из портфеля конверт, а из конверта две тысячекронные купюры. И протягивает их мне.

— Не успели мы изъять из оборота серию «C-L», как появились эти две банкноты, у которых совпадает не только серия — «C-E», но и номер, а это весьма неприятно. Как вы сами понимаете, не может быть двух купюр с одним и тем же номером одной и той же серии. Одна из них фальшивая.

Я осматриваю купюры и не могу понять, какая же из них фальшивая.

— Так какая же? — спрашиваю я.

— Вот вам лупа, — услужливо предлагает Будинский.

Лупа большая, размером с хорошую тарелку. Но даже через нее не различишь, на какой купюре буква «E» возникла в результате дорисовки буквы «L».

— Эта, — говорю я наконец.

Будинский смотрит на меня с восхищением.

— Как это вы разглядели?

— Я не разглядел, просто на вид она новее.

— Вы на верном пути… Серия «C-E» почти на два года старше. Эта купюра кажется более новой. И она действительно фальшивая. Буква «E» не дорисована, она допечатана. Удивительно точно, и краска того же цвета, которая шла для серии «C-L». Это установлено благодаря спектральному анализу и рентгену. У буквы «E», там, где она совпадает с буквой «L», слой в две краски. Дополнительная линия буквы «E» имеет краску в один слой, то есть как и полагается. Достать точно такую краску невозможно.

— А никто не мог использовать оставшуюся краску?

Будинский кивает.

— Возможно, мог. Практически нельзя создать краску одного и того же оттенка второй раз. Если различие не видно простым глазом, то его покажет спектральный анализ. Вот смотрите. Слабое различие в красках этих двух купюр можно увидеть и так. Никогда не удается достичь полного тождества краски даже в одной серии, ведь все время приходится добавлять свежую краску.

Да, кажется, мы напали на нужный след. И я говорю:

— Будьте любезны, узнайте как можно скорее, какая фирма давала краску для печати номеров серии. Начнем вести расследование. Правда, краска могла остаться в типографии. Но мы разберемся.

Будинский прячет купюру и ее двойника в конверт и прощается, пообещав немедленно все выяснить.

Карличек тихо как мышь сидит за журнальным столиком и только смотрит вслед Будинскому, когда за тем закрывается дверь.

— Ну, что там у вас, Карличек? — опрашиваю я.

— Меня послал к вам лейтенант Скала.

— С чем?

— Просто так.

Я подсаживаюсь к нему.

— Понятно. Мы должны вас поблагодарить. Надеюсь, наша операция идет к благополучному завершению, и вы уже сегодня можете рассчитывать на нашу признательность и награду.

На лице Карличека не заметно никакого восторга.

— Хотелось бы мне знать, — продолжает он вяло, — почему в чемодане были только ключи, а не деньги и что означает эта наглая попытка спрятать деньги в абонентные ящики. Как-то это нужно объяснить, хотя бы, скажем, тем, что в подвале купюры могли пострадать от сырости. Бумага, когда она высыхает, коробится и на ней трудно печатать. Жаль, что некому поломать над этим голову. А есть кое-что и поважнее. Почему, например, мы не обнаружили в каком-нибудь почтовом отделении абонентного ящика того человека, который так старательно устраняет своих сообщников?

— Карличек, — говорю я. — Этот тип воюет на два фронта. С нами и с теми, кого он взял себе в сообщники. Для него самое важное — не оставить после себя следов. Но при таком количестве убийств это невозможно. Я думаю, мы приближаемся к цели, а это главное. А каково ваше мнение?

— Допустим, приближаемся, — говорит Карличек. — Но как бы мы чего-нибудь не прохлопали. Надо бы повнимательнее заняться этой фабричкой Рата. Куда, скажем, девались люди, которые работали у него? И не обнаружится ли здесь следов нашего химика?

— Пожалуй, вы правы.

— Думаю, что прав. Сам Рат наверняка не был химиком, Он был предпринимателем и, возможно, начинал простым рабочим. Ходил по домам, чистил дверцы на буфетах, хозяйкам это нравилось, и они покупали у него бутылочку-другую жидкости для чистки. Так он и скопил немного денег и купил заброшенный дом с участком. А потом устроил там маленькую фабричку. Для этого ему потребовалось несколько рабочих и человек, разбиравшийся во всей этой технологии.

— Скажем, химик?

— Да, скажем, химик, который давно сидит у нас в печенках. Рабочие Рата должны были жить где-то поблизости. Там и до сих пор живут, как в деревне. Рат наверняка нанимал людей, обитавших неподалеку, в этих домишках и халупах. Перед войной там имелось немало нуждавшихся, которые готовы были за несколько жалких крон, не находя другой работы, портить руки содой и кислотами. А вдруг жив кто-то из этих рабочих Рата и, скажем, сейчас восседает с трубкой в зубах у порога своего дома, поджидая почтальона с пенсией. Бог его бы и расспросить хорошенько про этого самого Рата.

Значит, Карличек идет по следу подозрительного химика, ведь, по его мнению, фабричка Рата не могла обойтись без химика. Тот факт, что кто-то и по прошествии многих лет по-прежнему чувствует себя на вилле как дома, показался мне заслуживающим внимания.

— Ну как, Карличек, вы не устали? — спрашиваю я.

— Да нет. Я тут отоспался между делом.

— Тогда через пять минут в вашем распоряжении будет машина, и вы можете пользоваться ею до тех пор, пока не разыщите кого-нибудь из рабочих Рата.

— Через пять минут? — переспрашивает Карличек. — Прекрасно.

Я быстро договариваюсь по телефону о машине. Потом, уже в который раз, прошу принести черный кофе. Да и сигарет я выкурил порядком. К счастью, пока что здоровье меня не подводит, во всяком случае, я сам так считаю.

Итак, все приведено в движение. Но результаты будут не раньше завтрашнего утра. А мне еще сегодня нужно поговорить с родителями Итки Шераковой. Странно, что никто вроде бы не обеспокоен ее исчезновением.

С протоколами я разделался довольно быстро. Отправляюсь пешком к дому Винертов. Это далековато, но такая прогулка мне просто необходима.

Перед домом, согласно уговору, меня поджидает участковый. Семья Винертов у себя в квартире.

— Ну что ж, идемте, — говорю я участковому.

Мне как-то не по себе, ведь я пришел сюда как вестник смерти.

Звоним в квартиру. Нам открывает рослый мужчина лет сорока с небольшим. В брюках и в рубашке, без пиджака. Я знаю, что он работает на бойне.

— А-а, вот это кто! — Этот возглас явно вызван формой участкового. Словно здесь давно ожидали нашего появления. Он смотрит на нас с насмешкой.

— Вы отчим Итки Шераковой? — спрашиваю я его подчеркнуто строгим тоном, давая понять, что нам не до шуток. Но он не обращает внимания на это.

— К сожалению, имею честь им быть, — отвечает он насмешливо. — Проходите.

Мы входим в квартиру. В ней царит беспорядок. В кухне у открытого окна стоит женщина примерно того же возраста, что и ее муж, если не старше. Она поливает из лейки цветы. Увидев нас, оставляет это занятие и выжидательно смотрит. Довольно привлекательная женщина, на вид еще полная сил.

— Все твоя доченька! — язвительно говорит Винерт. — Понятное дело! Молодая девка — и не работает! Еще бы ею не интересоваться. На продуктовые карточки она плюет и все-таки от голода не умирает. Только вы пришли напрасно! Дома ее нет! И я просил бы меня из-за нее не беспокоить.

— Послушайте, — вставляю я наконец слово, — предоставьте решать нам, беспокоить вас или нет. Лучше скажите, когда Итка Шеракова была дома последний раз?

— Да уже больше недели ее не видать, — неохотно ворчит Винерт. — Мы за нее не в ответе. Она совершеннолетняя.

Его жена ставит лейку на подоконник и подходит ближе.

— Она что-нибудь натворила?

Вопрос звучит довольно равнодушно, хотя речь идет о дочери. Не отвечая, я спрашиваю в свою очередь:

— А вам известно, где она была всю эту неделю?

Винерт насмешливо хмыкает. А его жена говорит:

— А что нам делать? Она ведь нас не слушает. Порой по месяцу не показывается дома. Завела себе хахаля.

Явно между Иткой Шераковой и этой супружеской парой не было согласия.

— Пошла на содержание, — с ненавистью продолжает Винерт. — Дома ей, видите ли, не нравится. Вот и сбежала от нас уже лет в пятнадцать. То у подруги ночевала, то еще где. Уже тогда у нее что-то было с братом той подруги. Я…

— Постой, — чуть ли не отталкивая его, энергично прерывает жена. Она смотрит мне прямо в глаза, готовая всеми способами защищать себя и мужа.

— Раз она не дома, значит, с тем типом. А если нет, тогда уж и не знаю где. Выписываться от нас она не желает.

— А выбросить ее на улицу мы не можем, — добавляет Винерт.

И снова под взглядом жены замолкает. С серьезностью, свойственной действительно сильным натурам, она опять спрашивает:

— Скажите, что-нибудь случилось?

— Да говорю я. — Вашей дочери больше нет в живых.

Я знал, что Винертова перенесет это спокойно. Она чуть меняется в лице — только слегка сдвигает брови. Но тут же овладевает собой и, крепко сжимая спинку стула, садится. Правда, садится с трудом, словно на несколько секунд куда-то девалась ее энергия, но уже видно, что это известие не сломит ее.

Винерт всплескивает руками и кричит:

— Что, что такое? Она умерла?

Я не обращаю на него внимания.

— Пани Винертова, — говорю я, — ее убили. Мы подозреваем в этом ее любовника. Но его до сих пор не удалось задержать и нам не известно, кто он. Вы не могли бы хоть что-то сказать о нем?

Винертова молчит. Ее муж начинает в волнении бегать по комнате.

— Разве Итка нам что-нибудь рассказывала? Мы об этом и сами не имеем никакого представления. Что посеешь, то и пожнешь. Я всегда говорил, что это темная личность!

— Замолчи!

Винерт мгновенно замолкает. Его жена приказывает ему, словно послушному псу.

— Я считала, — говорит она, глядя мне прямо в глаза, — что ей неплохо живется.

— Жаль, — отвечаю я, — что вы так мало ею интересовались. Винертова кладет руки на стол и медленно сжимает их в кулаки. Но продолжает говорить спокойно, даже холодно.

— Знаете… это судьба. Я тут ни при чем. Мой первый муж был человек бесхарактерный, слабый… А потому делал вид, что ищет какой-то смысл в жизни. Это свойственно слабым людям. Но все это просто увертки, обман и эгоизм. И я имела право с ним развестись. Итка любила его больше меня, но суд отдал ее мне. А я была молода, мне хотелось жить. Итка считала отца жертвой, а меня черствой эгоисткой. Но эгоисткой-то была она. Как большинство детей. Я защищала свой дом, свою семью и не собиралась из-за дочери похоронить себя. Пять лет назад умер ее отец. Мы с мужем живем неплохо, и Итка это видела. — Винертова произносит последнюю фразу с вызовом. — Но она с первой минуты возненавидела своего отчима, хоть он и старался быть ей неплохим отцом. Но все было напрасно, они стали смертельными врагами. Она все чаще убегала из дому. К своему отцу, к знакомым. Натерпелись мы с ней. Потом она начала сама зарабатывать, стала самостоятельной, и мы надеялись, что она образумится, поселится отдельно от нас. Ведь сюда она возвращалась неохотно. После работы отправлялась куда-нибудь развлекаться, и знакомые у нее были соответственные. Квартиры она себе не нашла, хотя вроде и искала. Снимать комнату ей не хотелось, да и не каждый пустил бы ее к себе. Я уже не могла с ней ничего поделать. Она мне стала чужой. Она не раз упрекала меня, что я бесчувственная, отравила ей детство. Даже став взрослой, Итка ничего не поняла.

— Но она нам за все отплатила, — прерывает жену Винерт. — Она ходила, задрав нос. Я недавно сказал ей, чтобы она лучше переезжала к тому типу, пока я ее не выкинул отсюда, но она меня оборвала, никуда, мол, она сейчас переезжать не собирается.

— Перестань!

Винерт смолкает, словно внезапно онемев, а Винертова холодно продолжает:

— Она заявила, что уйдет, только не сейчас. У нее был какой-то план. Думаю, это было связано с тем человеком. В чем-то они не поладили. В последнее время ее что-то беспокоило. Мы так и не знаем, кто он. Она никогда не называла его имени.

Винертова встает.

— Пойдемте со мной!

Я молча иду за Винертовой. Она ведет меня через супружескую спальню в небольшую комнату.

— Вот здесь она жила.

Винерт, нахмурившись, следует за нами. Участковый замыкает шествие.

Комната больше похожа на детскую, чем на жилище молодой девушки. На стене в рамке фотография улыбающегося мужчины. Нетрудно угадать, что это отец Итки.

Винертова выдвигает ящик туалетного столика.

— Итка не знает, что у меня второй ключ, — говорит она и вынимает из ящика небольшую коробочку. — Все это лежит здесь уже месяца три. Должно быть, подарочек приготовила для своего кавалера. Ему уж давно пора его получить.

— Вы хотите сказать, что они поссорились?

— Да, — без колебаний говорит Винертова.

Может, это и не так. Но с другой стороны, она — мать, и уж кому, как не ей, почувствовать перемену в настроении своей дочери… Я открываю коробочку. В ней на черном бархате покоится золотая зажигалка. С обеих сторон на блестящей поверхности выбита монограмма — Г. Ф.

Зажигалка явно дорогая. Швейцарского производства. Разумеется, контрабандный товар. Монограмму наверняка сделали позже, уже у нас. Несомненно, это подарок мужчине, чьи инициалы — Г. Ф. Человек этот курит дорогие сигареты, как мы установили во взорванной квартире Романа Галика. Теперь к тем сведениям, которые у нас о нем уже имеются, прибавилась эта монограмма.

— Я следила за ней не из простого любопытства, — оправдывается Винертова, — все же это моя дочь.

— Что еще вам известно, пани Винертова?

Женщина молчит, плотно сжав губы.

— Да говори же! — понукает ее Винерт. — Тебе все равно могут не выплатить, хоть ты и единственная законная наследница.

Винертова бросает грозный взгляд на мужа. Подойдя к фотографии Иткиного отца, она снимает ее со стены и кладет на постель лицом вниз. С обратной стороны фотографии приклеен бумажный карманчик. В него всунуты три сберегательные книжки на разные фамилии и на поручителя, несомненно, фамилии все вымышленные. Общий вклад, разложенный приблизительно на равные части и сделанный года полтора назад, равняется четыремстам семидесяти тысячам крон.

— Почти полмиллиона, — выразительно подчеркиваю я. — Вас это не удивляло?

Винерт, стоя на пороге комнаты, вызывающе покачивается с пятки на носок.

— А что, в наше время все люди должны быть без денег? — произносит он ядовито.

Я отмечаю номера книжек и говорю:

— За сохранность этих книжек вы в ответе. Впрочем, участковый пока останется здесь. Ничего не трогать. Я пришлю людей, которые осмотрят комнату.

Винерт пытается протестовать. Участковый спокойно берет его под локоть и выпроваживает из комнаты. Вслед за ним я прошу выйти и Винертову. Она не противится, только смотрит на меня укоризненным взглядом.

— А что же с ней, — спрашивает она нерешительно, — с моей дочерью?

— Случай довольно сложный, — отвечаю я. — Мы еще сами не все выяснили. Наберитесь терпения.

Больше я не могу тут задерживаться. Монограмма Г. Ф. — серьезная улика, быть может, одна из самых важных.

А в общем, я думаю, что Итка Шеракова была для своей матери тяжелым бременем, которое досталось ей в наследство от первого брака.

Но супруги Винертовы напрасно рассчитывают на оставшиеся после Итки полмиллиона.

Мне нужно срочно ехать в управление. Необходимо послать к Винертам группу из трех человек с надлежащими полномочиями и ознакомить с инициалами Г. Ф. всех принимающих участие в операции.

Действовать надо немедленно. Наступает вечер. Все учреждения закрыты. Это задерживает расследование. Кое-какие сообщения будут поступать даже ночью. Все группы должны выполнить поставленные перед ними задачи еще до рассвета. Расследование близится к концу. Мы окружили врага, и ему не вырваться. Или все-таки это возможно? Пожалуй, разумнее всего — слегка притушить свой оптимизм. Собственно говоря, что, в конце концов, мне известно? Разве я уже схватил за ворот преступника?

Как бы не так! У него по-прежнему развязаны руки. Он чувствует опасность и может найти лазейку, чтобы ускользнуть из расставленной ему сети. Он наверняка уже что-нибудь придумал. Я уверен, что все преступления — от взрыва на железной дороге до убийства Итки Шераковой, включая и те, что еще, видимо, станут нам известны, — дело его рук. Все неопровержимо доказывает, что именно он был душой всей операции. Этот Г. Ф.

Я должен бодрствовать еще одну ночь, сохраняя при этом ясную голову, способность координировать все наши действия, быстро и оперативно принимать решения, какие бы трудности перед нами не возникли.

Но когда я пытаюсь обдумать ситуацию, я чувствую, что голова моя точно налита свинцом. А тишина и безлюдность кабинета неотвратимо клонят меня ко сну. Нет, нужно встряхнуться. Вызываю по телефону машину. Сажусь в нее и, захлопнув дверцу, говорю шоферу:

— Очень прошу вас, толкните меня в бок, как только я перестану свистеть.

Шофер удивленно смотрит на меня, но потом послушно кивает:

— Будет исполнено.

Мы трогаемся. Дорога предстоит долгая, и я все время тихо насвистываю. Пока что водителю не приходится толкать меня под ребро. Эта миссия ему, должно быть, не слишком улыбалась. На его счастье, я не заснул. Наконец-то я выхожу из машины и радуюсь, что могу больше не свистеть: во рту у меня все пересохло.

Я поднимаюсь на второй этаж дома в предместье. Здесь живет наш врач, с которым мы обычно встречаемся, только осматривая очередного покойника. И естественно, мое посещение его удивляет.

— Видите ли, доктор, — говорю я ему, — сегодня ночью я должен быть в наилучшей форме. Дайте мне что-нибудь такое, чтобы я как следует встряхнулся. Что-нибудь, что сняло бы усталость и подстегнуло энергию. Это очень важно.

Доктор слушает меня, он сразу понимает, о чем идет речь, но явно растерян и молча потирает ухо.

— А как у вас с сердцем? — спрашивает он наконец. — Я не знаю вашего сердца.

— Моему сердцу может позавидовать любой мотор.

— Вам следует посоветоваться с кардиологом, а не со мной, — ворчит он.

Я пытаюсь улыбнуться.

— Положитесь на меня. Мне нужно продержаться до утра. В этом проклятом деле я готов идти на любой риск.

— А я нет! — все еще сопротивляется доктор. — Вы знаете, какая может наступить реакция?

— К черту реакцию! — настаиваю я. — Хоть разок и мы можем позволить себе что-нибудь противозаконное, не так ли?

Наконец доктор решается написать неразборчивый рецепт и надевает пиджак, собираясь выйти. Он явно не в восторге от моего посещения. Я жду, пока он оденется. Свистеть в его квартире не решаюсь и потому выстукиваю пальцами дробь на коленке.

Мы отправляемся в дежурную поликлинику. Доктор входит туда один. Я сижу в машине, но больше не насвистываю. О своей усталости я немного забыл, словно выписанный доктором рецепт уже оказал свое действие. Но эти четверть часа ожидания кажутся мне вечностью.

— Мне пришлось предъявить свои документы, — объясняет мне доктор, явно нервничая. — Вот, держите. Правда, здесь на один прием. Запьете водой. И завтра явитесь ко мне..

С мрачным видом он выслушивает слова благодарности. Мы отвозим его обратно домой. Перед домом он словно размышляет, подать мне руку на прощание или нет.

— Надеюсь, что все обойдется, — говорю я равнодушно.

— Двенадцать часов вы будете сжигать себя, — отвечает он по-прежнему мрачно. — Потеряете вкус к пище. Реакция будет длиться не менее двадцати четырех часов. Не надейтесь, что это пройдет для вас без последствий.

— Но будем надеяться, что они окажутся не слишком тяжелыми.

— Сейчас-то вам легко говорить! — Он все же протягивает мне руку и идет к дому.

Я возвращаюсь в управление. В кабинете меня уже ждут несколько сотрудников.

— Ничего нового? — спрашиваю я.

— Пока нет, — докладывает Лоубал. — Но к вам посетитель.

Один из присутствующих встает. До сих пор я его не замечал, хотя он и в форме. И не припоминаю, чтобы видел когда-либо раньше.

— Участковый пятьдесят восьмого отделения, — представляет его Лоубал, — он хочет вам что-то сообщить. Участковый отдает мне честь.

— Вам письмо, товарищ капитан, — говорит он очень вежливо.

И подает заклеенный конверт, содержащий довольно обширное, если судить по внешнему виду, послание. Правда, может быть, там вовсе и не письмо. Может быть, в конверте снова эти проклятые купюры «C-L». Конверт похож на те, которые я находил в абонентных ящиках на почте. Адрес написан крупным острым почерком.

Капитану Калашу.

Управление Государственной безопасности.

Важное сообщение.

И больше ничего.

Прощупываю конверт и чувствую, что мне хочется надеть очки.

— Подождите здесь, — говорю я участковому и вхожу в кабинет. Меня непреодолимо тянет сесть.

Наконец я собираюсь с силами и, наливая в стакан воды, ищу в кармане таблетку, выданную мне так неохотно доктором. И куда только я ее засунул! Ну вот она наконец. Кладу таблетку на язык и запиваю водой, пока она не проскальзывает внутрь.

Все, таблетка принята. Когда же она начнет действовать? Пока что я сижу за столом совершенно разбитый, ощущая слабость во всем теле. Если таблетка не начнет действовать сию минуту, я, как пьяный, засну прямо за столом над этим толстым конвертом. Голова у меня беспомощно клонится вниз. Я не в силах ее поднять.

Но к своему удивлению, я все же не падаю в пропасть глубокого сна и, все еще сознавая, что сижу за столом, подпираю голову руками. Проходит еще минута, и, не знаю почему, мне уже не хочется спать. Я поднимаю голову и машинально беру конверт. Вскрываю его.

Никаких денег. Лишь несколько страниц без обращения и подписи, исписанные тем же острым почерком, что и на конверте. Сейчас я уже в силах прочесть эти страницы. Первая же фраза сразу выдает, с кем я имею дело:

«Я вижу, что вы еще не оставили попытки разоблачить меня».

Значит, мы наконец выгнали этого Г. Ф. из его таинственного логова.

10

Я совсем не знаю его. И все же словно вижу за этими строками его ухмылку. Читаю дальше:

«Это наивно! Не переоценивайте своих успехов. Если вы действительно рискнете объявить мне войну не на жизнь, а на смерть, вам конец. Уж кто-кто, а вы должны знать, что людей нельзя стричь под одну гребенку. Человек может не походить на тысячу других, тех, кто одинаково мыслит, словно стадо баранов. В этом вы вскоре убедитесь сами.

Я не принадлежу к представителям человеческого стада. Жизнь, к счастью, уберегла меня от этого. И это ваша беда, а не моя».

Поднимаю глаза от письма. Не знаю, что на меня действует, таблетка или агрессивный тон этого послания. Резким движением подымаюсь из-за стола. Нет, очевидно, таблетка. Ко мне вновь возвращается ощущение собственного тела. И походка становится легкой. В голове словно проясняется. Нужно расспросить участкового, передавшего письмо. Но не успеваю я подойти к двери, как она распахивается.

Входят двое сотрудников, которым я вручил сорок восемь ключиков.

— Задание выполнено, товарищ капитан, — докладывает один из них.

Беседу с участковым придется отложить. Сотрудник открывает громоздкий портфель и высыпает на стол груду пакетов, похожих на тот, что я обнаружил в абонентных ящиках. Второй сотрудник протягивает мне исписанный листок.

— Из пятидесяти ящиков было вынуто купюр серии «C-L» на общую сумму четыре миллиона семьсот тысяч. Пятнадцать абонентных ящиков принадлежат Йозефу Трояну, пятнадцать — его жене Марии Трояновой, пятнадцать — Роману Галику и пять — Итке Шераковой.

Все ящики были абонированы за день или два до смерти Йозефа Трояна. Я поворачиваюсь к дверям и вдруг вижу участкового. Он спокойно сидит на стуле у стены.

— Напишите отчет министерству финансов, — нетерпеливо говорю я своим сотрудникам.

Вот он, первый результат. И довольно неплохой, хотя, в сущности, его можно было предвидеть. Министерство финансов может быть спокойно. Министерство внутренних дел — пока еще нет.

Мой вчерашний подсчет приблизительно правилен. Правда, полмиллиона из тех четырех, что находятся в обороте, принадлежат Итке Шераковой. Сберкасса их просто сбросит со счетов. С трояновской сберкнижки его жена сняла немного по разрешению юриста. На остальные деньги уже наложен арест. Сумма не такая большая. Убыток, причиненный государству, тоже не так уж велик — всего четыре миллиона, находящихся в обороте.

Все это проносится у меня в голове в течение каких-то трех-четырех секунд. Усталость как рукой сняло. Мне даже приходится обуздывать прилив энергии, которым я, вероятно, обязан таблетке. К счастью, у меня полно дел, и я не должен в бездействии дожидаться дальнейших сообщений от оперативных групп.

Я подхожу к участковому, он встает по стойке «смирно».

— Откуда у вас это письмо? — спрашиваю я.

Он отвечает довольно четко и толково:

— После обхода я заглянул в участок. Туда вслед за мной вошел человек лет сорока семи, улыбнулся и попросил извинить, что беспокоит меня в неурочное время.

— Улыбнулся?

— Так мне, во всяком случае, показалось. Он сказал, что рад счастливому случаю, благодаря которому встретил меня. В ответ я спросил, не желает ли он что-либо сообщить? А он заявил, что тогда бы обратился к органам. Потом положил на барьер вот этот запечатанный конверт и попросил передать адресату.

— И вы его так просто отпустили?

— Я хотел было его задержать, но тут он сказал, что забыл еще что-то в машине, и, пообещав вернуться, поспешно вышел. Я, конечно, удивился, кинулся за ним и успел только увидеть машину, быстро удалявшуюся с потушенными фарами. Уже совсем стемнело, и номера я не различил.

Я закуриваю сигарету. Участкового вроде не за что упрекать, на первый взгляд он сделал как будто бы все, что мог в данных обстоятельствах, но, естественно, я был недоволен, что странный посетитель исчез бесследно.

— А что вы можете сказать о машине?

— Легковая машина, черная или, во всяком случае, мне так показалось, с закрытым кузовом, низкой посадки, по звуку — двухтактный мотор.

Может, та «аэро», которую мы разыскиваем? Я спрашиваю:

— А на вашем пятьдесят восьмом участке был еще кто-нибудь, когда к вам явился этот человек?

— Нет, я был один.

— Незнакомец не сказал, от кого письмо?

— Вел он себя так, словно сам это письмо написал, но точно сказать не могу.

— Вам известно, что в этом письме?

— Нет.

— И он не сообщил вам, о чем это письмо?

— Он вообще больше ничего мне не сказал.

Вероятно, участкового не информировали о нашей операции и он, со своей точки зрения, поступил вполне разумно, не преследуя машину. Да и практически несомненно ему трудно было это сделать.

— Впрочем, я ведь не видел, как он садился в машину, — добавляет участковый, — может, это он так мне сказал, а машина просто случайно шла мимо. А сам он просто перешел на другую сторону и успел завернуть за угол.

Вряд ли. Наверняка это был Г. Ф. со своим черным лимузином.

Я говорю Лоубалу:

— Объявите пр всей республике розыск всех машин марки «аэро-30» и проверку документов у водителей. В Большой Праге привести в действие все резервные части. Водителей машин с инициалами Г. Ф. задерживать. Действуйте!

Лоубал поспешно вышел из кабинета. Я снова обращаюсь к участковому:

— Надеюсь, вы можете описать этого человека?

— Разумеется, — отвечает участковый. — Он стоял напротив, и свет прямо падал на него.

— Продиктуйте описание всех примет писарю. Возможно, уже этой ночью мы сможем их сравнить.

— Я сразу его узнаю, товарищ капитан.

— Прекрасно. А пока побудьте здесь.

На руке участкового обручальное кольцо. Значит, он женат: в таком возрасте, а ему лет сорок пять, человек обычно имеет семью.

— Если хотите, я попрошу кого-нибудь предупредить вашу жену. Не исключено, что вам придется задержаться на всю ночь.

— Не беспокойтесь, товарищ капитан. Моя жена знает, что такое наша служба.

Входит Трепинский и еще с порога говорит:

— Пришлось доставить сюда Винерта. Он не хотел отдавать сберегательные книжки и оказал сопротивление, ранил одного из наших сотрудников кухонным ножом.

При упоминании имени Винерта я взрываюсь.

— Оставьте его в изоляторе, у нас пока нет времени с ним возиться, — решаю я. — Что еще обнаружила группа? Доложите подробно.

Я возвращаюсь в кабинет, закрываю за собой двери, чтобы меня не беспокоили. Участковый начинает диктовать. Стучит пишущая машинка. Трепинский отдает приказания, трещат телефоны, приходят связные.

Я вновь берусь за письмо.

«Характер, уважаемый капитан, — это прежде всего синтез личных склонностей, внешних влияний и известной порции идиотизма, который в той или иной мере свойствен любому индивидууму.

Но допустите на миг, что появляется индивидуум, который, к счастью для него, лишен этого идиотизма. А его, к великому сожалению, считают самым заурядным членом общества, хотя он, напротив, наделен разумной способностью полемизировать с законами этого идиотского общества и бороться с ним, прибегая к надлежащим аргументам рассудка.

Именно таков мой случай. Я мыслю философски, ясными категориями. К примеру, могу представить себе зло не как результат каких-то обстоятельств, а как основной созидательный материал, без которого миру не обойтись и который подчиняет себе человеческую совесть.

Вот доказательства…»

Да, разрушительная философия яростного индивидуализма с примесью презрения и ненависти к людям. Решаю читать дальше, но тут внезапно настежь распахиваются обитые войлоком двери моего кабинета, и входит один из сотрудников.

— Товарищ капитан! Установлено имя владельца машины.

Перед дверью моего кабинета звонит по телефону сотрудник. Слышу, как он произносит имя:

— Гинек Фабера? Повторите! Гинек Фабера! Понимаю. Номер — четыре ноля два четыре два. Повторите! Понятно. Доложу.

Сотрудник записывает эти данные в блокнот.

— Немедленно сведения о нем и адрес! Сотрудник, держа телефонную трубку в руке, даже привстает от нетерпения. В ту же минуту я оказываюсь рядом с ним.

— Что? Какая? Красная? Нет! Черный лимузин. Беру трубку.

— Совершенно новый лак! — слышу в трубке. — И кузов новый! Ваша свидетельница ошиблась, назвав черный лимузин. Шины примерно совпадают. Гинек Фабера работает в техническом отделе и утверждает, что возит в этой машине по воскресеньям жену и двоих детей. Можно проверить, но…

— Другого Г. Ф. не нашли?

— Пока еще нет. Продолжаем розыск. Если бы в транспортном отделе сделали, как мы просили…

— Оставьте красный «аэро» под наблюдением впредь до моего распоряжения. Придумайте сами, как это половчее сделать. Гинек Фабера даже не должен догадываться, что мы его подозреваем. На всякий случай доставьте его к нам. Я попрошу его допросить, а потом извинимся.

Я все еще держу телефонную трубку, как вдруг с порога раздается знакомый голос.

— Это был… Товарищ капитан, пусть оставят в покое Гинека Фаберу!

Я оборачиваюсь. В дверях, тяжело дыша, стоит Карличек. Вероятно, он поднимался, перепрыгивая сразу через четыре ступеньки.

— Что такое? — резко спрашиваю я.

Карличек проходит в кабинет. И, с трудом переводя дух, бросает:

— Мне известно настоящее имя.

— Что-что?

11

— Гуго Фалфар, — говорит Карличек, подчеркивая каждый слог.

Гуго Фалфар! Гуго Фалфар!

Это имя стучит у меня в голове, словно барабанная дробь.

Вряд ли Карличек ошибся.

— Алло! — кричу я в телефонную трубку, я не успел положить ее.

Никто не отзывается. На другом конце провода, естественно, решили, что разговор окончен, и повесили трубку. Я машинально опускаю трубку на рычаг.

— Внимание! Немедленно связаться с группами розыска и информировать их. Особой группе как можно быстрее и любыми средствами установить место жительства Гуго Фалфара. Гинека Фаберу далее не задерживать, как и любого другого с инициалами Г. Ф. Продолжать розыски только Гуго Фалфара. Действуйте!

Группа сотрудников с напряженным вниманием прислушивается к моим словам. Лоубал и Трепинский спокойно и решительно распределяют задачи. Только участковый, тот, что принес мне письмо, не охвачен общим оживлением. Он отходит в сторону, чтобы нам не мешать. Очевидно, он скромный парень. Однако наблюдает за нашими действиями с неподдельным интересом.

Хотя, собственно, что теперь зависит и от письма, и от него самого? Ничего или почти ничего, поэтому я и говорю:

— Можете идти. Я пришлю за вами, если Гуго Фалфар будет отпираться, что был у вас.

Услышав мои слова, участковый снова встает по стойке «смирно».

— Как вам угодно, товарищ капитан, могу и уйти. Но, мне кажется, что этого человека, Гуго Фалфара то есть, я уже где-то раньше видел. Вот я и стараюсь припомнить где. Я ведь не знал, что это так важно.

Видно, что участковый и вправду старается припомнить, даже потирает от усердия подбородок.

— Надеюсь, вы вспомните, — говорю я. — Я еще не дочитал письмо. А вы уже продиктовали на машинку описание примет?

— Готово, — ответил вместо участкового писарь.

Взяв в руки страницу, я мельком пробегаю ее. И все же любое описание примет ничто по сравнению с хорошей фотографией, но ее мы, надеюсь, скоро получим.

— Попросите ко мне лейтенанта Скалу, — говорю я сотруднику, стоящему ко мне ближе других.

Я приглашаю Карличека в кабинет. Карличек уже отдышался, пришел в себя. И может спокойно рассказывать о своем открытии во всех подробностях. Без сомнения, он разыскал кого-то из прежних рабочих Рата.

— Да, — говорит Карличек, удобно располагаясь в кресле, — мне повезло. Я разыскал Франтишека Галту. Правда, сюда не доставил. Лет ему многовато. И рассказывает он в час по чайной ложке. Если бы рейхстаг поджигали так же медленно, как старик раскуривает трубку, то пришлось бы Геббельсу ждать конца войны, чтобы он загорелся.

— Карличек, — злюсь я, — ваша мысль искать преступника среди работавших у Рата превосходна, никто не спорит, но сейчас, прошу вас, говорите по существу.

— А я так и говорю, — возражает Карличек. — Просто я хочу, чтобы вы поняли, что допрашивать его вам не стоит. Я уже вытянул из него все необходимое, а ненужные подробности отбросил.

Вот это правильно. К черту подробности! Не известно, сколько еще будет действовать таблетка. Главное для нас — ИМЯ. Владелец его не изменил, об этом свидетельствует и монограмма на зажигалке. Наверняка мы его разыщем в соответствующих списках.

Но прежде чем Карличек принимается за свой рассказ, нас прерывает Лоубал, он докладывает, словно отстукивает на машинке, что краску для серии «C-L» доставляла фирма «Колор».

Я приказываю:

— Разыщите среди ее сотрудников человека по имени Гуго Фалфар. Исполняйте!

Лоубал уходит, даже не моргнув глазом, хотя ему наверняка придется поднять с постели директора фирмы «Колор».

— Продолжайте, Карличек.

Ночь медленно, но неумолимо близится к концу, и я со страхом думаю, что действие таблетки может кончиться как раз тогда, когда мне понадобится вся моя энергия.

— Франтишек Галта живет в старом доме, километрах в двух от виллы Рата, — спокойно продолжает Карличек. — В свое время инженер Фалфар, заведующий производством и доверенное лицо Рата, принял Галту на работу за нищенскую плату. Фалфар был якобы мрачный, бесчувственный, злобный тип. Описание Франтишека Галты полностью совпадает с нашими представлениями о нем.

Рассказывая, Карличек с удивлением поглядывает на меня. Только впоследствии он сказал, что у меня как-то странно блестели глаза.

— Да продолжайте же, ради бога!

— Итак, Рат жил со своей семьей в розовой вилле. Все считали, что он вполне приличный человек, но только потому, что все дела за него вершил этот самый Фалфар. У Фалфара была на вилле комната, где он ночевал, ставил свои опыты и выплачивал рабочим зарплату. Отлично разбирался во всяких там кислотах, водородах и прочее и прочее. Кое-какие составы Рата он улучшил. Даже изобрел средство для уничтожения пятен от вина.

Карличек не так краток, как бы мне хотелось. Но надо признаться, что мое нетерпение, в сущности, не имеет реальной основы.

Франтишек Галта припоминает, что в том месте, где теперь находится зеркало, был вход в подвал. Когда рабочих Рата увольняли без всякого предупреждения, Фалфар привозил на виллу новых. Было у него две машины — грузовая и легковая. Гуго Фалфар остался на вилле и посла того, как рассчитали всех рабочих. Потом куда-то исчез, но семья Рата по-прежнему жила на вилле.

После пятнадцатого марта в окрестностях появилось гестапо. Галта слышал, что Рата с семьей увезли. Правда, сам он этого не видел, но узнал ратовский грузовичок, на котором солдаты вывозили обстановку виллы и машины с фабрики.

На вилле Рата после своего увольнения Галта никогда больше не бывал. Во время войны там появилась надпись на немецком и чешском языках, запрещающая входить на территорию усадьбы. Там проходили учение солдаты. После войны поговаривали, что вилла с усадьбой перейдет во владение Рата. И все ждали его возвращения.

Но, возможно, здесь уже начинается область фантазии. Из сохранившихся архивов налоговых организаций нам известно, что в 1938 году Э. А. Рат снял с учета свое предприятие, числившееся там под рубрикой «мелкий промысел».

По словам Галты, сейчас на вилле Рата никто не живет. Правда, сам Галта не берется это утверждать. Бабы болтают, что на вилле дело нечисто, но, скорее всего, там остались гранаты после немцев. В прошлом году весной слышали, как на вилле что-то взорвалось.

В архивах национальных комитетов напрасно искали сведения о вилле Рата. Правда, Скале удалось разыскать в полицейских архивах только старую карту усадьбы и окрестностей.

— Ладно, Карличек, — говорю, но на сердце у меня неспокойно, — возьмите-ка лучше первые страницы этого письма и читайте.

Я отодвигаю в сторону описание примет, данное участковым, и вновь принимаюсь за чтение письма Фалфара, где он утверждает, что зло не побочный продукт чего-то, а основа жизненного бытия, существующая независимо от человеческого сознания.

— Чем еще он может нам угрожать? — презрительно спрашивает Карличек, прочитав первую страницу, и вскидывает на меня свои голубые глаза. — Только своей адской машиной, которую он бы с наслаждением сунул нам под стул. Так что смотрите, на что садитесь.

Из дальнейшего чтения письма не видно, чтобы Гуго Фалфар чем-то конкретно угрожал нам. Письмо это — настоящий обвинительный акт, написанный раздраженно, но смысл его трагичен.

«В 1914 году мой отец, солдат запаса австро-венгерской армии, отказался с оружием в руках воевать против так называемого неприятеля, заявив, что никогда не убьет человека. Его высоконравственную мораль объявили изменой родине, и он был расстрелян дюжиной солдат по приказу военного трибунала. Если эти убийцы еще живы, спросите-ка их, не является ли это мерзкое убийство преступлением против их совести. Поэтому не вам судить о моих убеждениях, что зло есть основа основ. Разве можете вы сосчитать, сколько невинных людей было убито с доисторических времен?

А я могу. Мне даже понятны усилия современных людей сохранить мир. Но существуют и такие, кого война неисцелимо покалечила и которым ничто не поможет стать прежними, даже если они будут жить в обстановке мира до самого дня своей смерти.

Мой отец говорил: «Нет большего преступления, чем война». Значит, все преступления, содеянные отдельной личностью, ничто по сравнению с войной. Ныне вам уже известно, сколько человек я отправил на тот свет, или, во всяком случае, вы полагаете, что вам это известно. Сравните эту цифру с несколькими сотнями людей, убитых всего за три минуты воздушного налета на Прагу 14 февраля 1945 года, и вы поймете, как неразумно преследовать меня со своим многочисленным аппаратом за то, что я ликвидировал несколько бесполезных и ненужных жизней».

Вот оно, его кредо, его философия! В четырнадцатом году впечатлительная детская душа Гуго Фалфара содрогнулась от чувства беспомощности. И он рос, искусственно вскармливая в себе ненависть, возможно, в конце концов, и оправданную, то, по мере того как она стала для него единственным законом развития, он полностью утратил веру в лучшую жизнь, окончательно порвал с человеческим обществом. Зло, и только зло, стало его кумиром. Разумеется, немало способствовали этому и его природные наклонности.

Звонок. Я поднимаю телефонную трубку и слышу:

— Добыл требуемые факты без труда. Гуго Фалфар — один из ведущих химиков лаборатории народного предприятия «Колор». Директор ручается за информацию. Спешу на фабрику узнать адрес и предупредить начальника отдела кадров и заводской комитет.

— Звоните сразу, как только что-нибудь узнаете, — говорю я — Возможно, что этот путь приведет нас к цели скорее, чем поиски владельца машины и адресов.

Мы обложили Фалфара с трех сторон. Может, дело пойдет так быстро, что я даже не успею дочитать письмо.

Я передаю Карличеку следующую страницу. А сам читаю дальше:

«Вымаливали бы вы в подобных обстоятельствах у бога победу для австрийского оружия? Когда меня к этому призывали столь усердно, что чуть было не оторвали ушную мочку, я кинулся на Библию с ножом.

За это меня исключили, запретив посещать все средние школы Австро-Венгрии.

Мой разум запрещал мне испытывать чувство жалости. И с полным правом заменил его затаенной ненавистью.

Лишь однажды мне пришлось испытать это чувство.

Я воровал в поле репу и картошку, иначе мы с матерью умерли бы с голода. И за это сторож выстрелил мне в ногу. Я упал, и все пять добытых с таким трудом картофелин рассыпались по дороге. И вот на какой-то миг мне стало их страшно жаль. Я подумал о матери — она была очень больна, — схватил камень и разбил сторожу лицо. За что он хорошенько отделал меня прикладом.

Моя мать умерла в 1918 году.

На похоронах за мной гонялись по всему кладбищу. Я спрятался в вырытой могиле. Я отбивался, как зверь, от двух человек, которые спрыгнули туда, чтобы меня схватить. Меня отправили в исправительный дом.

Там обратили внимание на мои исключительные способности. Учитывая смерть отца и прочие обстоятельства, мне разрешили учиться.

Постепенно я стал понимать, что бессмысленно выражать ненависть ударом кулака и что мне вернее будут служить предательство, обман, удары из-за угла — все то, что обрушивалось на меня.

В девятнадцать лет я закончил школу с отличием. Экзаменационная комиссия, банда мерзких благодетелей, заявила, что дала мне путевку в жизнь, что я, так сказать, обрел основу для мирного существования, и произнесла целую проповедь об обязанностях гражданина молодой республики.

В ответ я сказал, что отнюдь не желаю прозябать в качестве бедного служащего и постараюсь продолжать учение. Но тут я услышал, что хватит с меня и такого образования и нельзя без конца пользоваться добротой государства. Мне пришлось напомнить, что тысячи русских белоэмигрантов получают от этого самого государства ежемесячно сотни крон, чтобы иметь возможность учиться в институтах, и что было бы странно, если бы мне ничего не перепало из этой суммы. В качестве контраргумента они приводили десятки политических доводов, ссылаясь на существующие законы. Я заявил, что и закон может быть безнравственным и что моего отца казнили согласно закону, хотя он не совершил никакого преступления.

Не буду утомлять вас дальнейшими подробностями. Раздобыв фальшивые документы на имя русского эмигранта, я целых пять лет получал стипендию.

Я посвятил себя изучению химии. Химия — наука убийц, вспомните хотя бы изобретение пороха, выплавку стали, идущей на ножи для преступников и бандитов, или производство отравляющих газов и ядов. И именно этой наукой я и хотел овладеть, подчинив ее своим целям. Разумеется, меня ничуть не интересовало, что химия приносит людям и пользу.

Когда я получил диплом, настала Черная Пятница и мир был охвачен кризисом.

Пришлось поступить по объявлению к Эрвину Абраму Рату. Он платил мне нищенское жалованье, шестьсот крон в месяц, предоставляя еду и жилье. Я отдал свой талант на производство мебельного лака. Я крал у Рата материал, выдавал его рабочим меньше жалованья, чем им полагалось. Они боялись меня, словно дьявола.

Но я оставался у Рата, я ждал своего часа. Мое положение изменилось к лучшему, когда пришел к власти Гитлер. Рат панически боялся, и я мог делать с ним все, что угодно.

В начале оккупации я выдал его гестапо. Я знал, что он скрывается в подвале за зеркалом.

В качестве вознаграждения мне досталась легковая машина и документы на нее, по ним нельзя было установить, что когда-то машина принадлежала Рату. И это все. Они тоже поступили со мной как сволочи.

Однако я сумел завоевать их доверие. Наконец я стал работать в своей области, над усовершенствованием некоторых взрывчатых веществ и способов их использования.

У них были отличные химики, но с многих точек зрения я оказался выше их.

К концу войны я разработал взрывчатый механизм для небольших мин, но держал его в секрете, так как их время уже подходило к концу. Пробную мину я поместил в вентиляционной трубе подземного завода боеприпасов. Она взорвалась точно, секунда в секунду.

Впоследствии я объявил этот взрыв героическим поступком в целях саботажа.

Взрывчатки у меня хватало, но до поры до времени я согласился принять вполне мирную должность на фабрике красок «Колор». Там я проявил себя неплохо. Разработал новый рецепт светящихся красок, сконструировал патентованную машину».

В приемной перед моим кабинетом звонит телефон,

— Вас просят с фабрики «Колор»!

Беру отводную трубку, все еще под впечатлением письма Фалфара.

— Запишите, пожалуйста! Гуго Фалфар — дипломированный инженер-химик, работает здесь с 1946 года. Год рождения 1905. Проживает: Прага XII, Под Виницей, дом 1. Не женат. Родители умерли. В анкете есть запись, что его отец в начале первой мировой войны был казнен за измену родине. Мать умерла в 1918 году. Гуго Фалфар воспитывался в исправительных домах для малолетних преступников. Как исключительно одаренному ученику, ему позволили окончить среднюю школу. Во время учения в Техническом институте Фалфар содержал себя сам.

В начале тридцатых годов был безработным. Потом занял место ведущего химика на фабрике Рата. Во время второй мировой войны был отправлен на работу в Германию. Есть доказательства, что в конце войны в целях саботажа произвел взрыв на заводе боеприпасов.

Такова еще одна версия судьбы Фалфара.

— Запишите, что уже три дня химик Гуго Фалфар не является на работу. Перед этим он жаловался на боли в области желчного пузыря. Считается, что он заболел. Правда, он иногда работает на дому, проводит экспертизы и тому подобное. Пользуется тогда своей машиной и получает соответствующее вознаграждение.

Но на сей раз он не получал никакой служебной командировки. Хорошее мнение о нем как о специалисте не слишком вяжется с его эгоистическим, высокомерным поведением. Часто болеет. Год назад проболел весь отпуск, поэтому взял дополнительно три недели.

Ясно. В это время он играл роль туриста.

И теперешнее его трехдневное отсутствие имеет наверняка совсем иные причины, а вовсе не заболевание желчного пузыря.

— Спросите-ка, — говорю я в трубку, — не видели ли его в течение этих дней и уверены ли они, что он болен.

Нет, никто Фалфара не видел. И никто не может подтвердить, что он болен.

Кладу трубку. Наверно, Фалфар уверен, что он в полной безопасности.

Поворачиваюсь к участковому и говорю:

— Еще не припомнили, где видели этого человека?

Участковый растерянно мнется.

— Еще нет, товарищ капитан.

— Идемте со мной, — приглашаю я его в кабинет, — побеседуем.

Участковый охотно следует за мной, но тут приходит новое сообщение.

Руководитель группы, нашедший Гинека Фаберу, докладывает по телефону:

— Мы только что разыскали в списке машин легковую машину марки «аэро-30», лимузин, номер — П-37 035, владелец — Гуго Фалфар. Адрес: Прага XII, Под Виницей, дом 1. Машина стоит недалеко, в гараже на Градебной улице, 7.

Пришло время действовать! Действовать быстро, ловко и осмотрительно.

— Машину! — говорю я. — Любым способом убедитесь, стоит ли и сейчас автомобиль в гараже. Не теряйте времени, но только чтобы все было тихо. И сразу доложите обстановку! Пока все.

Я снова кладу телефонную трубку. Люди ждут моего решения. Сейчас, пожалуй, не так уж важно получить от участкового сведения о том, где и когда он встречался с Фалфаром. Сначала нужно убедиться, стоит ли на месте, на Градебной улице, 7, машина П-37 035. Во-первых, нужен способный парень для выполнения специального задания.

Долго я не раздумываю. Мой выбор падает на Карличека, он самый недисциплинированный из всех, кто здесь находится, и именно поэтому подходит больше прочих.

— Машина еще в вашем распоряжении, Карличек?

— Да.

— Поезжайте на улицу Под Виницей, дом 1.

Скала делает большие глаза, но Карличек выжидательно смотрит на меня.

Я продолжаю:

— Остановитесь на приличном расстоянии от дома и отправляйтесь дальше пешком. Разведайте обстановку. Мы должны действовать наверняка. У Гуго Фалфара есть взрывчатка, и он, увидев, что ему не избежать ареста, может прибегнуть к ней в любой момент.

Краем глаза я вижу нервную жестикуляцию Скалы. Да и все остальные обмениваются многозначительными взглядами, не исключая даже моих железных рыцарей, Лоубала и Трепинского.

Но я доверяю Карличеку, доверяю его нюху детектива и его таланту разгадывать любые шарады.

— Действуйте согласно обстоятельствам. Лейтенант Скала даст вам двух человек в штатском, вы их туда доставите, и они установят наблюдение. Мы здесь будем ждать сообщений от вас и новостей о машине. И в зависимости от этого организуем операцию.

— Есть, — говорит Карличек и поспешно удаляется.

А я начинаю составлять группу для проведения операции.

Снова телефон.

— Улица Градебная, 7. Машины П-37 035 в гараже нет! Гараж расположен во дворе механической мастерской. Владелец-Ян Рыхта. Повторяю: Ян Рыхта. Живет на той же улице, напротив. Стоит здесь, перед нами. Утверждает, что не обратил внимания, есть ли в гараже машина или нет. Фалфара видел последний раз неделю назад.

— Ян Рыхта — механик? — спрашиваю я.

— Да. Точная механика. Можно подумать…

— Посадите-ка его в машину и доставьте в управление. Потом вместе с товарищем Скалой и с ним отправитесь на виллу Рата.

Скала понимает сразу, в чем тут дело. Этот механик, без сомнения, может оказаться тем, кто изготовил фотоаппаратуру для Галика. Важно выяснить это как можно скорее.

Наблюдение за виллой Рата еще не сняли, хотя черный Фалфар там больше не появлялся. Да и дома вряд ли мы его найдем. Так где же он? Может, вдруг где-то обнаружится машина Фалфара и он в ней?

А что, если машина, пока мы ее повсюду ищем, спокойно стоит на темной окраинной улице Под Виницей? Ну, тогда она от Карличека не скроется. Если она там — прекрасно, значит, Фалфар все еще не подозревает о непосредственной опасности.

Но если машины нет, значит, нет и Фалфара. Фалфар и его «аэро» кажутся мне в эту ночь неразлучными. И мы уже так близко к цели, что не стоит просить участкового припоминать их первую встречу с Фалфаром.

Я вхожу в свой кабинет.

Все-таки надо дочитать письмо до конца. Вряд ли я узнаю что-нибудь новое о характере Фалфара, но, возможно, он выдаст себя чем-то и это послужит для нас отправной точкой.

В кресло я не сажусь, а, слегка наклонясь и опираясь ладонью о стол, быстро дочитываю письмо. Таблетка еще действует, и даже при таком поспешном чтении письмо Фалфара отпечатывается в моей памяти.

Остается всего несколько страниц дышащей ненавистью и наглостью исповеди.

Правда, я верю, что черному Фалфару довольно скоро представится возможность рассказать обо всем подробно самому,

А пока я узнаю из письма, что как-то в баре он познакомился с Иткой Шераковой и понравился ей своим интеллигентным видом. Шеракова была там с небольшой компанией, занимавшейся подпольной торговлей валютой.

Вскоре Фалфар прибрал всю компанию к рукам.

Один из этой компании, Роман Галик, копил, например, деньги для какого-то своего изобретения.

Йозеф Троян, не имея постоянного заработка, влачил жалкое существование.

Войтирж и Шрамек не могли смириться с тем, что биржа упразднена. Они-то и скупали доллары у служащих иностранных посольств.

Теперь вся компания собиралась только у Фалфара. А Фалфар был осторожен, вот почему нам не удалось установить никаких подозрительных связей.

Тогда-то и родился грандиозный план захватить переправляемые из Национального банка деньги. Фалфар, талантливый организатор, разработал этот бандитский план в мельчайших подробностях.

Была проведена генеральная репетиция. Разумеется, без взрыва. Несколько случаев они пропустили, ожидали наиболее выгодного.

Они присмотрели для операции определенный участок железнодорожного пути.

Наконец пробил час. Печаталась серия «C-L».

Вначале в Братиславу планировали отправить восемьдесят миллионов. У Шрамека оказалась неправильная информация.

Фалфар учел и это изменение плана.

Четырнадцать миллионов должно было быть вложено в тонкие шелковые мешочки, которые носил на себе Шрамек. К остальным сгоревшим шести они должны были подмешать пепел от банковской бумаги, который Шрамек и Войтирж держали в коробке из-под сухарей. Решающим звеном всей этой операции была мина Фалфара. Он научил Шрамека, как приводить ее в действие. Прихватив их с Войтиржем на виллу Рата, он произвел там опытный взрыв. Шрамек по его указаниям поместил мину в центре двора. Потом они укрылись в каменном доме. Мина взорвалась с абсолютной точностью.

У Гуго Фалфара хранились ключи от каменного дома и от виллы Рата. В 1945 году он представил фальшивое письмо, написанное им самим, в котором Э. А. Рат якобы сообщал ему, что находится в Англии и в скором времени вернется на свою виллу.

При опыте с миной присутствовал и Роман Галик. Фалфар ненавидел его, называл тупицей, идиотом, но в то же время не мог без него обойтись. У Галика был в чистом виде водород, необходимый для производства взрывчатки.

Деньги, выброшенные из вагона, собирали Фалфар с Трояном, переодевшиеся туристами. Троян при этом разбил нечаянно ампулу с инсулином, и это выбило его из колен, сделало вялым и беспомощным. Таким образом, деньги пришлось перевозить Фалфару одному.

Когда деньги были выброшены, Шрамеку оставалось только открыть вентиль и поставить механизм мины на взрыв и на первой же остановке выйти из поезда вместе с Войтиржем. Взрыв должен был произойти точно через четыре минуты.

Но по своему устройству мина-термос должна была взорваться сразу, как только повернется колесико-регулятор.

Фалфару пришлось застрелить девушку, случайно увидевшую, как распоролся один мешочек с деньгами и деньги выпали на рельсы, Это убийство не входило в его планы.

Фалфар рассчитывал, что подозрение не коснется Войтиржа и Шрамека, ставших жертвами таинственного взрыва, в тем самым не нападут на след преступников. Причитающиеся погибшим деньги будут поделены между остальными членами банды.

Чтобы выбросить деньги из почтового вагона, не потребовалось расширять отверстия. Когда сняли железный унитаз, оно оказалось и без того широким. Впрочем, это нам было уже известно.

Тысячекронные купюры, набитые в мешочки, были сброшены на рельсы почти молниеносно. Гуго Фалфар пишет, что мешочки с деньгами высыпались на рельсы на протяжении двадцати метров.

— С вашего разрешения, товарищ капитан, — вдруг слышу я вежливый голос.

Поднимаю глаза. Мой знакомый участковый с пятьдесят восьмого участка. Он входит, прикрывая за собой дверь.

— Наконец припомнил, где я видел этого человека, — говорит он. Я показываю ему на стул.

В приемной тишина. Мы приготовились к операции, но Карличек еще не вернулся.

— Было это недавно, — начинает участковый,— по-моему, месяц назад, если не меньше. Я зашел в кафе, которое не закрыли в урочное время. Там сидело несколько посетителей и аккордеонист, нарушавший своей игрой ночную тишину. Одним из посетителей и оказался этот человек. Он явно был хорошо знаком с официантом и с заведующим кафе. И стал протестовать против моих требований. Можно допросить заведующего кафе. Вот моя книжка штрафов, и в ней дата, когда был уплачен штраф.

Участковый открывает сумку. Но в эту минуту появляется Карличек.

— Задание выполнено, товарищ капитан! — докладывает он, поглядывая на участкового. — Машины нигде нет. В квартире Фалфара горит свет.

Значит, провалилась моя версия, что Фалфар и его машина этой ночью неразлучны.

— Идемте, — говорю я.

Мы выходим в приемную. Участковый следует за нами.

Я включаю его в опергруппу, составленную для проведения операции. Все ждут молча, застыв по стойке «смирно», и он тоже становится в позицию «смирно».

Докладывает Карличек:

— По моим сведениям, Гуго Фалфар дома и не спит. Или заснул над книгой. Живет он на третьем этаже. Внизу, в подвале, у него лаборатория. Судя по всему, он страстный фотолюбитель.

— Дальше!

— Минуточку. Во всяком случае, такого мнения придерживаются супруги Костлеровы, которым я вручил телеграмму.

— Мною установлено, — продолжает Карличек, — что под номером один числится большая частная вилла, окруженная садом. Калитка испорчена и на ночь не закрывается. На дверях дома почтовые ящики и кнопки звонков. Наверху проживает Фалфар, под ним Костлеровы. Я взял у шофера служебную фуражку, прикинулся почтальоном и позвонил Костлеровым, к двери приковылял сам глава семьи. Через дверной глазок я сказал ему, что принес телеграмму, на которую надо получить ответ. Потом вошел в квартиру и, получив информацию, попросил его оказать нам содействие. И удалился, посадив в прихожей одного из сотрудников. У дома один-единственный выход. За ним наблюдает второй сотрудник. Пока там спокойно. На дверях лаборатории Фалфара в подвале висячий замок. Средней величины. Пожалуй, надо прихватить слесаря, чтобы его открыть. Думаю, там найдется кое-что интересное, а не только хозяйство фотолюбителя.

Для всех идущих на операцию, — думал я, — обязательна обувь на резиновой подошве. Но участковый с пятьдесят восьмого участка пойдет в любом случае и подождет внизу в машине. А чтобы он не скучал, с ним останутся еще двое сотрудников. Но, собственно, зачем он нам? Ну хотя бы для опознания Фалфара. Но его присутствие почему-то раздражает меня. Пожалуй, не место ему здесь. Ведь отсылал же я его домой. А теперь он стал невольным свидетелем наших приготовлений, и до завершения операции я обязан не терять его из виду. Не нравится мне его рассказ о кафе, где он якобы видел Фалфара, сидевшего в веселой компании. Не похоже это на Фалфара, мизантропа, эгоиста.

Мои размышления прерывает Карличек, продолжающий свой рассказ:

— Застекленные двери в передней, вероятно, ведут на балкон. Неплохо бы прихватить пожарных. Я предлагаю первыми выехать на машине мне и товарищу капитану.

Через десять минут все готово.

На улице ветер. Молочные облака, тускло подсвеченные невидимой луной, бегут по бархатно-черному небу.

Мы трогаемся. Карличек направляет свою машину к виллам, расположенным в предместье.

Но вот длинная главная улица кончается, и мы спускаемся по шоссе, идущему мимо вилл. После второго поворота Карличек просит потушить фары и приглушить мотор. Спуск здесь довольно пологий, и машины двигаются тихо, только еле слышно шуршат шины. Мы достигаем конца улицы, тут она вновь становится шире. Наконец дорогу нам преграждает длинная стена.

В центре стены закрытые ворота и небольшая покосившаяся калитка.

Наш водитель беззвучно тормозит. Мы выходим, стараясь не хлопнуть дверцами, двигаемся, словно привидения.

Карличек проводит нас через калитку в сад, вернее, в небольшой парк. Проходим шагов пятьдесят по извилистой узкой дорожке и останавливаемся перед большой трехэтажной виллой.

Карличек, словно кошка, крадется за угол дома и приводит оттуда стоявшего на посту сотрудника, очевидно сторожившего окна и двери дома.

— Все еще светится, — шепчет мне Карличек.

Нижнего квартиранта просили не закрывать двери. О самом Фалфаре он рассказал, в сущности, немного — в общем, знает его только в лицо. Весь дом считает Фалфара заядлым фотолюбителем. К нему часто приходила молодая женщина. Он привозил ее в своем автомобиле.

Все это Карличек рассказал мне по дороге.

Тихо входим в дом. Я иду первым. Мы разделились, часть группы направляется в подвал.

Остальные поднимаются по лестнице, светя карманными фонариками. Лестница, узкая и крутая, совсем не в стиле всей виллы. На первом этаже две скромные двери, но на них висят таблички: «Ян Костлер», «Камил Костлер», «Анита Костлерова». На втором этаже та же фамилия.

На третьем этаже — собственно, это уже почти чердак — только одна дверь. На ней медная дощечка с именем Гуго Фалфара. Лишь ему удалось втереться в это разветвление племени Костлеров.

Я чувствую какое-то странное возбуждение. Видимо, так действует близость к цели, или, возможно, принятая таблетка взвинтила мне нервы.

Прикладываю к двери ухо. Полная тишина. Мы из осторожности тоже почти не дышим. Я отхожу в сторону, уступая дорогу нашему слесарю, на редкость ловкому специалисту. Инструмент у него уже в руках. Тишина. Он бесшумно освобождает нижний шуруп, придерживающий замок, потом верхний. Вынимает из кармана отвертку побольше и принимается орудовать ею. Если не сумеем снять замок, то попросим Фалфара открыть двери и одновременно попытаемся проникнуть в квартиру.

В руке у меня пистолет, во рту свисток. Наш слесарь энергично действует отверткой. Наконец замок выпадает. Двери открыты, слесарь толкает их ногой, чтобы они распахнулись пошире, сам отскакивает в сторону, я быстро вхожу в небольшую продолговатую комнату. Надо мной и около меня мелькают лучи фонариков. Напротив — застекленные двери, откуда льется свет. Бросаюсь туда.

Внезапно тишину разрывают звуки. Я слышу голоса моих сотрудников, стук балконных дверей и топот многих ног, приглушенный резиновыми подошвами. Налево открытые двери ведут во вторую комнату. Там темно.

И вдруг я словно цепенею.

Между дверями и окном лежит навзничь мертвый человек. На затылке у него огнестрельная рана.

12

В квартире никого нет…

— Карличек… — В наступившей тишине мой голос звучит как-то приглушенно. — Приведите сюда пана Костлера.

Мертвый — мужчина лет сорока, среднего роста, с темными волосами. Он выбрит чисто, на нем серый костюм, возможно, это и есть Гуго Фалфар. На безымянном пальце левой руки светлеет ровная полоска. Значит, он носил кольцо без камня, обручальное кольцо. На таких кольцах внутри обычно выбиты имя владельца и дата свадьбы. По этим приметам мы бы сразу опознали покойного, если бы преступник не снял кольца. Но ведь Фалфар не женат. И наверное, он убил этого человека. Простой логический вывод: Фалфар убрал еще одного из своих подручных.

Костюм на убитом хорошего качества, почти новый. Трепинский осматривает его с помощью еще одного сотрудника, но ничего не находит. Метка на нагрудном кармане грубо спорота, вернее, просто отодрана. На убитом рубашка из простого полотна, малоподходящая для такого костюма.

Но даже этот самый поверхностный осмотр пробуждает во мне ряд удивительных, чуть ли не фантастических мыслей.

Заглядываю в соседнюю комнату; она примерно такого же размера. Широкая французская тахта — современный интерьер, и вообще мебель как с выставки. Из этой комнаты двери ведут в ванную и в гардеробную. Судя по всему, здесь жила женщина — возможно, даже Итка Шеракова. Прямых доказательств тому — ну, скажем, зеркала — пока не видно. Но, возможно, что-нибудь и найдется. Надо осмотреть все повнимательней.

— Соберите всех проживающих в доме, — прошу я, — и расспросите, не слышали ли они что-нибудь похожее на выстрел. Возможно, кто-нибудь из них опознает убитого.

Карличек входит, подталкивая ковыляющего старика Костлера, облаченного в видавший виды старомодный халат, и просит его взглянуть на покойного.

Я не слышу, что говорит старый Костлер. Старик страшно волнуется, хотя и старается взять себя в руки. Даже кончик носа у него дрожит.

— Нет-нет, я его не знаю! И никогда не видел. Но это не пан Фалфар!

И, взглянув на мертвого, он уже не в силах отвести от него взгляда. Приходится встать между ним и телом.

— Хорошо, пан Костлер, благодарим вас. Можете идти… Карличек, приведите того участкового.

Машины, проехав через сад, стоят перед самым домом, В одной из них рядом с молчаливым шофером сидит участковый пятьдесят восьмого участка. На заднем сиденье — наш сотрудник.

Даже без врачебного осмотра мы устанавливаем, что убийство совершено много часов назад, возможно, еще до того, как мы разыскали адрес Фалфара. Значит, Фалфар в который раз доказал нам, что ему известны наши планы, и перешел к активной обороне. Это для меня ясно.

Начинаем тщательный осмотр квартиры. Открытие первое: летние мужские сандалии, явно те самые, что оставили след у мусорного ящика в доме, где проживал Галик.

В коридоре первого этажа стоят наспех одетые пятеро жильцов этого дома — две женщины и трое мужчин. Из открытых дверей выходят остальные. Испуганные, беспокойные лица.

По плохо освещенной винтовой лестнице поднимаются наверх два человека — участковый пятьдесят восьмого участка и наш сотрудник. Жильцы, стоящие на лестнице, испуганно уступают им дорогу.

Участковый протирает глаза платком. Вероятно, во время поездки в открытой машине ему их запорошило. И я замечаю, когда он подходит к покойнику, что глаза у него действительно красные.

— Убийство! — восклицает он, пораженный.

Я даю ему возможность хорошенько разглядеть убитого,

— Вы знаете его?

— Да, это тот самый человек, что принес мне письмо. И тот, что сидел тогда в кафе…

— А вы не ошибаетесь?

— Нет, нет.

— Вы плохо видите?

Участковый вытирает слезящиеся глаза сложенным платком.

— Нет, хорошо, — заверяет он меня. — Просто поднялась пыль и я…

— Вон там ванная, — говорю я ему, — идите и промойте глаза. Потом расскажете мне подробно, что произошло с Фалфаром в кафе.

Я спускаюсь в подвал посмотреть, что там происходит. Внизу встречаю Благу, лейтенанта-криминалиста, приехавшего со своей оперативной группой. Эта улица входит в его район.

Почти одновременно с ним прибывает наш врач.

— О-о! — поднимает он брови, увидев меня.

— При чем здесь сочувственные охи? — говорю я раздраженно. — Ваше бодрящее средство оказалось отличным. Но его действие слабеет. Как бы его продлить?

— Никак! — злобно отрезает доктор. — Вы что, ума лишились? И не думайте! Сегодня ночью вам предстояло серьезное дело. Вот я и дал вам одну таблетку. Но она разрушает организм.

— Вы преувеличиваете.

— Вовсе нет! Второй не получите.

— Послушайте, доктор, — останавливаю я его. — Вы наверняка мне дали не всю порцию. Ее действие не так уж сильно. Как раз сейчас мне нужно решить одну задачу, а ответ никак не сходится. А если силы мои будут убывать…

— Идите вы к черту со своей задачей!

Доктор оставляет меня одного, а сам спешит наверх, Нет, с ним не договоришься. А я и вправду чувствую, что процесс мышления дается мне все труднее.

Близится утро. Сейчас осмотрю лабораторию Фалфара, вернусь наверх, в его квартиру, и там придется что-то предпринимать. Обещанная реакция может наступить скорее, чем я рассчитываю.

Винтовая лестница ведет в подвальное помещение. Подвал, разделенный деревянными перегородками, уже освещен. Из-за дверей льется яркий белый свет, и подвальная лампочка, кажется, тлеет, словно только что погашенная спичка.

Покрытые линолеумом какие-то материалы, и в углу что-то вроде будки. Эта темная каморка, убежище Гуго Фалфара. Дверь в нее пришлось взломать. На полу стоит предмет, испускающий яркий свет. Кроме этого источника света, есть и лампа-рефлектор, прикрепленная к краю стола с тонкой и гладкой столешницей.

Трое сотрудников из опергруппы уступают мне дорогу. Один из них говорит:

— Входите, не бойтесь.

В лаборатории уже крутится Карличек. Подзываю его к себе.

— Думаю, Карличек, вам здесь нечего делать.

— Я и сам не знаю, — отвечает Карличек, — чем мне заняться раньше.

— Так я вам дам поручение. Срочно разыщите пятьдесят восьмой участок.

Карличек улыбается для данных обстоятельств довольно легкомысленно.

— Пятьдесят восьмой? Это за углом. Я думал, вы знаете. Дом, в котором мы имеем честь находиться, как раз и относится к пятьдесят восьмому участку.

Участковый мне об этом не сказал. Возможно, просто не было случая.

— Ладно, — говорю я. — Разыщите, где живет участковый пятьдесят восьмого участка, и доставьте сюда его жену.

Я вхожу в ярко освещенную каморку Фалфара.

Два небольших ящичка, стоящих у стены, похожи на те, в которых переправляют боеприпасы или взрывчатку. На них намалеваны кресты, на одном зеленый, на другом ярко-желтый. Зловещее предостережение. Крышки закрыты большими засовами в виде вопросительных знаков.

В остальном, кажется, ничто больше не таит опасности, если, правда, здесь нет скрытой мины. Комиссия специалистов утверждает, что нет. Но кто знает, что может придумать Фалфар. Я еще помню, что случилось со Шрамеком, когда он открыл термос.

Да и наверху, в квартире, самая на первый взгляд невинная вещь вдруг может ни с того ни с сего взорваться.

Ящик стола открыт. Но в нем ничего нет. Над столом, над ящиками и вообще всюду, кроме той стены, где дверь, прикреплены полки в два или три ряда. Они забиты бутылками, мензурками, жестянками и коробками с химическими формулами, цифрами или просто надписями.

С полки над столом я снимаю для всеобщего обозрения толстую пачку плотной бумаги. А с соседней полки — еще более толстую кипу новых купюр серии «C-L».

Мои подсчеты относительно всех этих миллионов серии «C-L», пущенных в оборот, лопнули. Чистая бумага, обнаруженная здесь, явно того же сорта, что и бумага для купюр серии «C-L». Пепел, который мы старательно собирали на 297-м километре, образовался в результате сгорания чистой бумаги, предназначенной для серии «C-L». Сам Фалфар написал об этом в письме.

Сейчас эта любительская лаборатория выглядит так, словно Фалфар в спешке бросил ее на произвол судьбы, торопясь исчезнуть.

С виду — самый обычный подвал. Никаких сенсационных открытий, как на вилле Рата.

На верхней полке лежит небольшой альбом — единственное напоминание о том, что здесь орудовал фотолюбитель, если только нет у альбомчика другого назначения. Страницы гладкие, покрытые какой-то особой эмульсией. Между страницами лежат кусочки тонкой, но прочной, как железо, фольги. Посредине каждого листа выбита буква. Небольшая штамповка, как раз необходимая для изменения серии «C-L».

— Наверняка сделано фотохимическим способом, — говорит один из специалистов.

Теперь нам ясно назначение предмета, засунутого на полочку над столом.

Это — зеркало размером со школьную тетрадь. Когда я беру его в руки, лежавший на нем небольшой предмет выскальзывает. Лупа часовщика. На зеркало падает свет лампы-рефлектора, отражаясь вверх, на стекло, прикрепленное к зеркалу.

На стекло выкладывается купюра «C-L», затем освещается так, чтобы при движении фольги, положенной сверху на купюру, «E» могло встать на место «L», а потом его дорисовывают красной краской.

— Интересно, а? — спрашивает один из специалистов.

Впрочем, лично меня эти открытия не слишком поражают, или, может, я их просто недооцениваю. Меня больше занимает вопрос, почему до сих пор нет никаких сообщений с контрольных пунктов.

Куда девался автомобиль П-37 035? Возможно, он где-нибудь в укрытии. Во дворе дома, в гараже гостиницы и тому подобное. Но и там его разыскивают.

Я снова поднимаюсь наверх. Врач, склонившись над трупом, хмуро глядит на меня.

— Вскрытие не даст ничего нового, — бормочет он. — Пуля прошла через мозг и застряла в черепе. Преступление совершено вечером. Преступник стрелял на расстоянии метра, самоубийство исключено. Правда, возможен несчастный случай.

Трепинский докладывает, что никто из обитателей дома убитого не знает, пана Фалфара не видел и выстрела не слышал.

— На втором этаже, как раз под этой квартирой, никого не было. Все уехали за город. А на первом этаже выстрел едва ли слышен.

Орудия преступления нигде не видно. Через окно вползает тусклый рассвет.

Участковый сидит в задней комнате, ожидая меня. Правда, он там не один. В этой же комнате работает оперативная группа.

Чувствую я себя неважно. Лоб в испарине, ноги дрожат. Меня все больше охватывает слабость. Присаживаюсь в кресло и наблюдаю за действиями врача. С помощью ассистента врач снимает с убитого пиджак: он должен взглянуть, нет ли на теле повреждений или ран. Грубо оторванная подкладка пиджака может означать все, что угодно.

Но, по-моему мнению, это сделано с целью уничтожить следы. Ведь фабричная марка может быть таким же вещественным доказательством, как и обручальное кольцо с инициалами.

Я готов спорить с кем угодно, что на пиджаке была фабричная марка и что по какой-то причине ее уничтожили. Пиджак в руках у Трепинского. Вместе с лейтенантом Благой он осматривает его со всех сторон.

Врач тем временем расстегивает на мертвом рубашку. Почему-то она привлекает мое внимание. Я буквально сползаю с кресла, становлюсь на колени и внимательно рассматриваю ее. Ошибки нет. На рубашке покойного явный след от подтяжек. Вмятины отчетливо виднеются на груди и на спине.

— В чем дело? — брюзжит врач.

Не отвечая, я рассматриваю пояс брюк. Брюки на покойнике рассчитаны на то, чтобы носить их без подтяжек. Но типичные вмятины на рубашке доказывают, что убитый носил подтяжки. А сейчас на нем их нет. Кивком подзываю Трепинского и вместе с ним отхожу в сторону.

— Есть в гардеробе Фалфара какие-нибудь костюмы? — спрашиваю я.

— Да, несколько штук.

Я вытираю лоб платком. Душно. Или просто мне трудно стало дышать.

— Сравните их с тем костюмом, что сняли с убитого. Просто посмотрите, все ли они одной и той же фирмы. Обычно заказчики неохотно меняют портных. Но проделайте все это незаметно.

Следы от подтяжек наводят на страшное подозрение, преступник после убийства одел жертву в собственный костюм, а сам взял костюм убитого. Причина здесь может быть одна: на убитом перед смертью был не штатский костюм, а какой-то другой, вероятно форма, иначе преступнику не было бы смысла разыгрывать этот маскарад с переодеванием.

Врач поспешно уходит.

— Доктор! — кричу я ему вслед. — Мы пока оставляем труп на месте!

— Как хотите! — бросает он через плечо. — Санитары ожидают внизу.

Мысли мои снова путаются. Я словно во сне. Что это сказал Карличек? Что нужно опасаться только мины? Черный Фалфар может решиться на отчаянный поступок. Впрочем, почему черный? Возможно, он прибег к какому-нибудь химическому средству и волосы его посветлели. А год назад он, наоборот, перекрасил их в черный цвет.

Но он не предугадал, что сегодня обстоятельства сложатся неблагоприятно для него. И не рассчитывал увидеть меня в окружении решительных и смелых людей, попав в самую гущу наших приготовлений к операции. Он думал застать меня одного в квартире или в кабинете, отвлечь мое внимание письмом и тем временем незаметно подложить мину. А потом исчезнуть.

И пока я, как дурак, буду читать письмо, мина взорвется и я взлечу на воздух. Не вышло. И сейчас он наверняка придумывает, как выбраться из ловушки. Что-то он предпримет теперь? Мина наверняка у него с собой. Он уже лазил в боковой карман, отыскивая там книжку для штрафов.

Обитатели дома в конце концов его опознают. Правда, форма порой сильно меняет облик человека. Кому бы пришло в голову, что пан Фалфар явится к себе домой в качестве участкового? Цвет волос он изменил. Лицо он прикрывал платком, делая вид, будто ему запорошило глаза. Вот, скажем, пан Костлер. Спроси я его, узнает ли он в участковом Фалфара, он бы не сразу ответил, а с минуту ошалело, глядел бы на него. А в этот миг все бы взлетело на воздух. Взрыв мины — единственный для Фалфара выход. Потенциальный безумец, который внешне ведет себя как разумный человек, — страшный парадокс природы.

Я останавливаю Лоубала и говорю:

— Отберите двух ловких ребят покрепче. Я скажу им сам, что нужно будет делать.

Ну вот и все. Теперь я жду Карличека. Не стану я устраивать встречи жены участкового с человеком, одетым в его форму, иначе нас ждет тот же конец, что и в случае со старым Костлером. Нет-нет. Эта женщина позже опознает в убитом своего мужа.

— Позовите санитаров, — приказываю я. — Пусть отнесут тело вниз.

Рядом со мной стоит лейтенант Скала. Я держусь за перила лестницы. Мне совсем плохо.

— Механик Рыхта опознал на вилле Рата свои приборы, — докладывает Скала. — Этот парень старался любым способом спасти от национализации свою мастерскую и поэтому готов был выполнять любые работы.

Скала, вероятно, здесь уже давно, а я до сих пор его как-то не замечал.

— Расскажите все покороче, — требую я.

Галика, этого изобретателя-фанатика, познакомил с Рыхтой Фалфар. Он-то большей частью и платил Рыхте за его услуги. А с Галика сдирал вдвое больше. Галик об этом не догадывался. Как они с Фалфаром решали свои денежные вопросы, Рыхте не известно. По его словам, они здорово цапались. На вилле Рата Рыхта до этого никогда не был. Все сделанное. Рыхтой Галик отвозил сам на такси или же иногда Фалфар на своей машине. До сих пор Галик с Фалфаром якобы должны Рыхте тридцать тысяч крон. Сколько он заработал на них, не знает, подсчетов не вел.

— Ладно, оставьте пока Рыхту в покое, — говорю я в нетерпении.

Уж рассвело. Я чуть не падаю от усталости. И вижу все словно сквозь легкую дымку. Явно наступает реакция. Собираю в кулак всю свою волю.

Подходят два сотрудника, спрашивают, что мне от них нужно. Но, прежде чем я успеваю ответить, среди них появляется кто-то неприметный, низенький — Карличек.

— Очень жаль, — мрачно гудит он. — Семья участкового на летнем отдыхе, где-то на Шумаве.

— Ах, черт побери! — вздыхаю я.

— Но есть новости и получше, — продолжает Карличек. — Сообщу вам с глазу на глаз, узнал там, внизу!

— Ну, выкладывайте!

Карличек вытягивает шею, пытаясь разглядеть с площадки, что творится за открытыми дверями.

— Он в задней комнате, — бормочу я.

Карличек наклоняется ко мне и шепчет довольно выразительно:

— Автомобиль П-37 035 нашли! Он стоит на мойке, на Виноградах. Владелец доставил его вчера утром и попросил помыть и перекрасить. Должен был его забрать в полдень. Владельца машины ждут там двое наших ребят.

Неприятно сводит желудок, слабеют ноги. Дыхание становится прерывистым.

— И напрасно ждут, — с трудом выговариваю я.

Карличек смотрит на меня так, словно хочет прочесть мои мысли, потом говорит уверенным тоном:

— Понятное дело. Все эти проделки с письмом — сплошной обман. Фалфар не мог уехать вечером от пятьдесят восьмого участка на своей машине, поскольку она с утра стояла на мойке.

Два сотрудника все еще ждут моих приказаний. Я отдаю им распоряжения. Мы направляемся в квартиру. Я еле передвигаю ноги, стараюсь не задеть плечом дверь. Убитого там уже нет. У меня в голове такой туман, что я даже не заметил санитаров, которые его унесли. Сажусь в кресло. Если бы я не сел, не выдержал бы и пяти минут.

Двое сотрудников проходят в заднюю комнату, словно им что-то там понадобилось. Если участковый выйдет оттуда, они последуют за ним. Карличек подает мне знак.

— Пригласите сюда участкового! — приказываю я.

Мой голос наверняка хорошо слышен в задней комнате. Я постарался произнести эти слова как можно более спокойным тоном.

Проходит несколько минут. Потом раздается яростный, нечеловеческий вопль, от которого люди, стоящие вокруг меня, невольно вздрагивают. Но я поднимаю руку, успокаивая их. В соседней комнате слышны удары и какой-то стук. И тут же наступает тишина.

Появляется «участковый» — вернее, его тащат. Он без фуражки, темные волосы падают на лоб. «Участковый» резко наклонился вперед, и два сотрудника еле удерживают его за руки, закрученные за спину.

Лицо «участкового» налито кровью, глаза лихорадочно блестят, зубы стиснуты в немом оскале.

— Наручники! -приказываю я.

С уголков губ Фалфара стекают струйки слюны.

— Отберите у него обручальное кольцо и сумку.

Я сижу в кресле, со стороны, очевидно, кажется, что человек просто удобно расположился тут, а на самом деле я не в силах встать. В трех шагах от меня — Гуго Фалфар. Два человека крепко держат его. Вид у Фалфара такой, словно он сейчас бросится на меня. В бессмысленном усилии разорвать наручники он раздирает запястье в кровь.

Вокруг мертвая тишина. Никто не двигается. Все поражены этой сценой. Карличек подает мне кольцо и сумку, тщательно осмотрев кольцо с внутренней стороны. Инициалы и дата на кольце подтверждают наши предположения. Фалфар снял кольцо с убитого участкового и надел его себе на палец. Кольцо я откладываю в сторону, сумку открываю. Последним усилием я собрал всю свою волю, и движения мои кажутся уверенными и четкими. Я вынимаю две толстые пачки долларов. Вот это да!

Значит, Фалфар скупал доллары за фальшивую серию «C-L» и, таким образом, потери Национального банка уменьшатся на эту сумму. Но сейчас не время об этом думать. Доллары забирает Лоубал.

В сумке есть еще что-то. Жестяная аптечка, залепленная полоской лейкопластыря. Сбоку торчит медная ручка с зубчатым колесиком вроде того, что мы нашли в квартире Галика. Жестянка на глаз весит около килограмма, а возможно, это мне она кажется такой тяжелой.

У меня в руках мина, в этом нет сомнения. В глазах Фалфара мелькает тень насмешки.

И вдруг Фалфар начинает говорить, вернее, кричит хриплым, неестественным голосом:

— Вы проиграли! Вы, охотник за людьми! Сейчас вы вспомните Шрамека! Спасайтесь кто может!

Вытаращив глаза, он прокричал последние слова и так стремительно бросился на пол, что два крепких парня не смогли его удержать.

Разумеется, никто из нас ни при каких обстоятельствах не может и не должен поддаваться панике. Но кому охота быть разорванным на куски?

Сейчас здесь приказываю я. А это значит, что я должен немедленно что-то предпринять. Но в этот миг из всех присутствующих именно я меньше всего способен действовать. У меня нелепое ощущение, будто все биологические процессы в моем организме постепенно замирают и жизнь во мне еле теплится.

Я обязан собрать всю свою волю. Как в тумане, припоминаю, что окна квартиры Фалфара выходят в обширный сад, там есть стена, а за ней большой незастроенный пустырь. И с нечеловеческим усилием я отдаю приказ:

— Открыть окно!

Окно открывает тот из сотрудников, на которого я случайно бросаю взгляд.

— Взять жестянку, — приказываю я одному из телохранителей Фалфара, — и выбросить через окно в сад, как можно дальше.

И он, еще не пришедший в себя от всей сцены, произносит четко:

— Есть!

Не колеблясь он хватает у меня из рук жестянку и мгновенно оказывается у окна. Да еще отбегает на шаг, стараясь получше размахнуться. Мне кажется, что все происходит чудовищно медленно, как при замедленной съемке. Я судорожно сжимаю ручки кресла, стараясь сохранить спокойствие. Мои нервы взвинчены до предела.

— Всем отойти! — кричит наш метатель мин.

Жестянка, брошенная сильной рукой, стремительно летит вниз. Луч солнца над горизонтом на мгновение освещает ее, и она тускло вспыхивает. Никто не двигается, все застыли в оцепенении. Проходит минута, другая… Но взрыва нет.

Все выше поднимается веселое, слепящее солнце, возвещая приход спокойного теплого дня после мрачной тягостной ночи. Плывущие облака собираются в большие золотисто-белые громады и словно останавливаются на месте.

Но мысли мои уже начинают путаться, я вот-вот потеряю сознание. Я нахожу взглядом Лоубала и говорю каким-то чужим, незнакомым голосом:

— Арестовать! Строгая изоляция! И ждать дальнейших указаний. А пока примите команду.

Голова моя падает, глаза закрываются.

Будет все-таки взрыв? Наверное, нет. Впрочем, там, на пустыре, он не принесет серьезного вреда.

Но взрыва так и не последовало. Как мне потом сказали, больше всех удивился этому сам Фалфар.

13

Через два дня я уже полностью прихожу в себя.

Наверняка теперь до самой смерти я не прикоснусь к таблеткам.

— Привести арестованного!

Вид у Фалфара спокойный; взгляд циничный, презрительный. Физиономия человека, о котором никак не скажешь, что на его совести десяток убийств…

Он непринужденно признается в том, что письмо написано им, а также не пытается скрыть свой замысел покончить со мной.

И сразу начинает рассказывать:

— Да, я пригласил к себе на квартиру участкового. Предлог был довольно простой. Любой мог бы придумать сколько угодно предлогов. Искренне сожалею, что он пал жертвой моих планов. Впрочем, оправдание этому найдете в моем письме. Там об этом говорится довольно убедительно. Признаюсь вам во всем только потому, что вы и так все докажете. Просто берегу ваши усилия.

Что, он и впрямь сумасшедший или просто играет роль?

У Фалфара была при себе немалая сумма в долларах. В форме участкового он мог преспокойно остановить любую машину и заставить шофера преследовать несуществующего преступника. А потом дорогой просто выкинуть шофера и скрыться на его же машине. Фалфар рассчитывал, что форма ему поможет.

А сейчас он только пожимает плечами и говорит:

— Моя собственная машина оказалась на подозрении. По-этому я оставил ее на мойке и, признаться, от всей души забавлялся, видя, как вы усердно ее разыскиваете. Вы искали меня, а я был рядом с вами. Согласитесь же, мой план был просто великолепен. Жаль, что я не сумел его выполнить до конца. Законы диктует сила, а на сей раз вы оказались сильнее. Ну что такого особенного я совершил? Отправил на тот свет несколько человек. Да ведь до последнего мгновения никто из них не знал, что? его ожидает, поэтому они, естественно, не боялись смерти и никто из них и не мучился.

— Оправдывая себя подобным образом, — говорю я, — вы только усугубляете вину.

Он вновь пожимает плечами.

— Да, я убивал не в состоянии аффекта, но, по-моему, мы с вами расходимся в вопросе о ценности человеческой жизни.

Мне все чаше приходило в голову, что Фалфар симулирует безумие и делает это весьма тонко.

— Все зависит от работы мозга — продолжает он (пожалуй, правильнее дать ему выговориться, пусть он запутается в собственных сетях). — Я наверняка не стоял бы тут перед вами, не подведи меня мой мозг в последние дни. Всему виной слишком большое напряжение и бессмысленный страх.

— А вы боялись?

— Да, боялся, — снисходительно соглашается Фалфар. — Страх бывает присущ даже людям исключительно мужественным или гениальным. Мозг, подгоняемый страхом, работает с удвоенной силой.

Впервые Фалфар испытал страх, когда Троян пустил в оборот свои двадцать четыре тысячи крон серии «C-L».

— Он не дождался, пока я перепечатаю его долю, он решил, что все уже позабыли об этой серии, и ее действительно запросто приняли от него на почте. Он упрекал меня, твердил, что это я принудил его совершить преступление, что я хочу обокрасть их всех. Я и вправду не спешил с перепечаткой денег. Ведь, честно говоря, они ничего не заслужили. И деньги свои они не пожелали мне доверить. Тогда я и подал отличный совет. Идею с абонентными ящиками. Все ключи от них спрятать в банке из-под огурцов. А банку на всякий случай держать в квартире Галика. Троянова уже давно ненавидела своего мужа, и это тоже было мне на руку. Вы наверняка стали бы допрашивать его об этих двадцати четырех тысячах. И он, этот диабетик, сразу все выложил бы. Галик по моему предложению достал яд. Встречаться Галику с Трояновой в моей квартире стало опасно, они могли бы вас навести на след. Они и сами это поняли. И вот тогда они знакомятся заново. Ведь после странной смерти мужа обычно ищут любовника жены. Я предложил в будущем встречаться у Галика и потребовал, чтобы Галик отдал мне свой запасной ключ. В день взрыва я поджидал их, вынув заранее из банки ключики от ящиков.

Фалфар спрятал мину под ковер, пообещал счастливым любовникам в ближайшую же ночь дать крупную сумму перепечатанных денег и ушел.

Фалфар и сам был немало озабочен своими отношениями с Иткой Шераковой.

— Она потребовала два миллиона и только в этом случае обещала оставить меня в покое. Правда, женщину не заставишь молчать, дай ей хоть кучу денег. Все равно она вас рано или поздно выдаст, даже сама того не желая. Итка часто разговаривала во сне. Ей снились покойники. Ее мог услышать не только я, и потому пришлось с ней покончить. Хотя я по-своему любил эту женщину, она меня вполне устраивала.

Итка Шеракова получила порцию того знаменитого кофе, который выпил в свое время Врана в поезде 2316. Когда она впала в беспамятство, Фалфар усадил ее в свою машину и отравил выхлопными газами.

Он рассказывает обо всем спокойно, с излишними подробностями. Любое зло он считает вполне естественным проявлением человеческой природы.

— Я приготовился закопать ее тело. Но тут случилось непредвиденное. Кто-то подъехал к дому. Оставив Итку, я кинулся к машине и, притушив фары, покинул липовую аллею. А потом поехал дальше! Дорога была мне хорошо знакома. Остановился я уже далеко на шоссе. Вы не могли меня там заметить, я вовремя убрался с вашего пути. Но потом я вернулся пешком посмотреть, что же происходит. Вы нашли у Галика ключи, верно ведь?

— Да, — говорю я. — Почему вы их спрятали там?

Фалфар хмуро взглянул на меня, словно удивленный этим вопросом, и презрительно ответил:

— Так мне хотелось.

— А вдруг после взрыва Галик или Троянова остались бы в живых?

— Нет, все было рассчитано.

— Ваш расчет мог не оправдаться. Ведь произошло же так при взрыве почтового вагона.

Фалфар морщит лоб, словно старается привести в порядок свои мысли.

— Ах, вы имеете в виду этого Ленка?

— Я думаю, что ни Галик, ни Троянова не промолчали бы, если, скажем, смогли бы что-то сказать перед смертью.

Фалфар мрачнеет.

— Прошу вас, не считайте меня глупее вас. Теория у меня всегда сходилась с практикой. На вилле Рата меня просто настигла судьба. Я не мог не оставить там следов. Явись вы на час позже, все было бы в порядке. Мою судьбу решил именно этот час, один-единственный час из всей моей жизни.

— Почему после убийства участкового вы оставили в квартире свет?

— Ну, это мелочи, — глухо произносит он с презрительным видом.

— Но не будь этого, — продолжаю я, намеренно говоря неправду, — мы не ждали бы вас перед входом в дом. И ваши шансы на спасение возросли бы.

И тут Фалфар теряется. Вероятно, он мучительно раздумывает над тем, что мог бы для него означать простой поворот выключателя.

— А вы знаете, — продолжаю я, — что, собственно, произошло в почтовом вагоне?

— Что же?

— Об этом вам расскажет старший лейтенант Ленк. Пока он лежал без сознания, он молчал и не мог съесть ваш отравленный шоколад. А когда пришел в себя, то сразу же заговорил. Ваше покушение на его жизнь оказалось бессмысленным.

Фалфар морщит лоб. Ошибки, допущенные им, явно мучают его больше, чем совершенные преступления. Я приказываю его увести.

Потом Фалфара допрашивают психиатры. И признают, что его можно передать в руки прокуратуры, которая, если будет нужно, сама займется его душевным состоянием.

Проходит немало времена, и наш Карличек радуется своим успехам и славе. Эта слава отчасти помогает ему излечиться от несчастной любви.

Через два месяца я наконец получаю заключение. У Фалфара не установлено никакого умственного расстройства, и ему придется отвечать за свои действия.

В сентябре 1952 года Фалфар предстал перед судом. Его приговорили к смертной казни через повешение, Просьба о помиловании не была удовлетворена, и приговор привели в исполнение.

До последней минуты Фалфар защищал себя созданной им самим теорией, что все преступления, совершенные им, ничтожны по сравнению с войной, этим тягчайшим из всех преступлений. Но, по моему убеждению, именно две прошедшие войны и сыграли свою печальную роль, превратив его в преступника.

Юрай Ваг

КАТАСТРОФА НА ШОССЕ

Перевод со словацкого В. Петровой

1

— Приехали, — сказал один из картежников и ткнул локтем сидящего возле окна человека в плаще-болонье. Тот не шевелился. — Эй, хозяин, доброе утро, приехали!

Он снова ткнул в светлый плащ и увидел наконец заспанную, помятую физиономию человека лет тридцати пяти, выслушал его «спасибо» и, отвернувшись, пошел с восьмерки, ее крыли валет и туз. Игра продолжалась.

Поезд подходил к станции. Замедляли свой бег мелькающие вдоль полотна дачи, окруженные садами, дома с небольшими двориками, пустующие футбольные поля, проплыли мимо остановка автобуса с толпой ожидающих, разрытая дорога и какие-то ржавые трубы; близился жаркий июньский полдень. Колеса стукнули на стрелках — и все исчезло, лишь стояли стеной вагоны — длинный товарный состав. Сажа и жара. Десять часов сорок две минуты.

— Без опоздания, — обрадовался человек в плаще и взял свой портфель, из которого торчала газета. — Чудеса, да и только!

Карточная игра была в разгаре.

— Угу! — промычал один из играющих, тот самый, что разбудил незнакомца. — А вы сами откуда, из Праги?

— Да, — ответил тот. — Разрешите пройти.

Игроки убрали ноги и отодвинули сумку. Стоя в проходе, человек в светлом плаще дожидался, пока поезд совсем остановится, он тер заспанное лицо и поеживался. Наконец он вышел и двинулся вдоль перрона. Увидев в застекленной витрине с фотографией Штрбского плеса свое отражение, остановился и причесался. В двух шагах от него стоял постовой. Человек спрятал расческу и спросил, как пройти в отель «Крым». Постовой ответил, что он здесь, напротив вокзала.

— А химзавод?

— Тройкой до конечной.

— Где находится Боттова улица?

— На противоположном конце, у водохранилища, — ответил постовой и равнодушно взглянул на мятый плащ, который человек успел снять и перекинуть через плечо. — В самом начале пригорода.

— Спасибо, — поблагодарил неизвестный и, улыбнувшись, показал белоснежные зубы.

Потом неизвестный прошел в зал, в камеру хранения и направился к телефонной будке. В засаленной книге абонентов он нашел букву «Г»: Габриш, Галло, Гебура, Геологический институт, Гиер, Гласель, несколько Гоговых, Големба, Голецкий, Голианова Анна, Боттова, 6.

Он дважды прочел номер — 29343 — и запомнил его.

Привокзальная улица поднималась вверх. На разорванной афише тигр прыгал сквозь огненное кольцо и нарядная лошадка склоняла голову перед человеком в цилиндре. Цирк зазывал к себе, суля сенсацию: «Международная программа…», «По возвращении из гастролей по Европе…».

Неизвестный достал железнодорожный билет и, разорвав его на клочки, бросил в урну.

— У тебя все? — спросил инженер Голиан, чувствуя, как потная рубаха прилипает к его спине. — Тебе в самом деле нечего больше сказать?

— Нет, Дежо, — ответил сидящий в кожаном кресле Бауманн. — Ты сам отказался, сам все бросил. Ты заявил, что тебя это больше не интересует, как ты выразился, это «расточительство»… Но я так не считаю. Человеку необходимо за что-то зацепиться, чем-то заниматься, хотя бы по вечерам и по ночам… Очень часто мне казалось, что я на этом свете лишний. Это отвратительное чувство. Мне надоело, пойми.

Бауманн слабо улыбался, правая рука — на правом колене, старчески спокойное, иссеченное морщинами лицо. Он сидел и смотрел в окно. Оно выходило на узкий двор. Сразу же за окном поднималась вверх стена, над ней полуметровая полоска неба. Вентилятор гудел, разгоняя табачный дым. Голиан погасил сигарету и поднялся.

— Поступай как знаешь, — сказал он желчно.

— Хочу работать, приносить пользу, а не бездельничать.

— Но воровство и работа — вещи разные. Стеглик мне показал, нет, вернее, ничего он мне не показывал, я сам увидел, расчеты лежали на пульте, а я заглянул.

— Ну и что же?…

— Ты отлично знаешь, не строй из себя дурака. Твое открытие — во всяком случае, его принцип — украдено…

— Что еще скажешь? — Бауманн искренне забавлялся.

— Если не все, то, насколько мне известно, его основная часть. А мне, естественно, известно, ведь это моя идея. Память у меня дай бог всякому!

Бауманн затянулся, выпустил дым, пепел посыпался на пиджак, и он, медленно стряхнув его, сказал:

— Ты удивительнейшее существо. Сначала берешься, потом бросаешь, потом снова хватаешься, морочишь голову… Не обижайся, но в этом весь ты. По крайней мере насколько я тебя знаю.

— Копайся в моей душе, если ты так хочешь. — Голиан уже жалел, что зашел к старику. «Этот выкрутится из любого положения, — подумал он, — ничего не отрицает, а сам идет в атаку, жалит. Как всегда, жалит. Скорпион», — повторял он про себя и вслух продолжал: — Рассчитываешь, что попал в струю и выплыл на поверхность, что мне это никогда не удастся. Это все сентиментальные разговорчики, будто не хочешь бездельничать, быть лишним. Я ведь тоже не вчера родился, мы друг друга хорошо знаем! Тебе нужно только одно — гро??ши!

— Отнюдь! Ты ошибаешься, — Бауманн не повысил голоса, он продолжал говорить спокойно, словно пытался убедить малое дитя: — Можешь жаловаться. Скажи Саге или кому хочешь, что я вор и мошенник. Вот телефон, изволь.

Он снова затянулся. У него были очень короткие морщинистые пальцы. Голиан посмотрел на его руки, затем перевел взгляд на приветливые, спокойные глаза и, не сказав больше ни слова, направился к дверям. Уже открывая их, он услышал:

— Будь любезен, извинись перед Стегликом, если ты ему случайно нагрубил. Стеглик очень ранимый паренек.

— Никому я не грубил, — отрезал Голиан, — а если он это утверждает, то лжет.

— Очень рад. Он мне ничего не говорил, — и ласково добавил: — Тебе надо проветриться, Дежо.

Но за Голианом уже захлопнулись свежеокрашенные двери. На стене висел график выполнения плана. Бауманн ухмыльнулся, с минуту курил и поглядывал, как за окном вихрится пыль, потом снял трубку зазвонившего телефона и сказал: «Все в порядке, иду».

Он притушил сигарету, порылся в бумагах на столе, нашел то, что искал, и вышел. Обычно Бауманн запирал двери своего кабинета. На сей раз он этого не сделал.

Неизвестный лениво брел по городу. Внимательно изучал витрины, в эспрессо выпил кофе, с иронической улыбкой постоял возле старого автомобиля. Потом на глаза ему попалась надпись: «Гигиенический душ». Зашел и долго там плескался.

Он вспоминал Прагу: вчера в это время он еще ходил по Петршинам, в полдень читал в смиховском садике газету, загорал, всячески тянул время. И сейчас старается протянуть его до трех, до четырех, быть может, до вечера. Душ освежил его, томительной ночи в дороге словно не бывало. Лицо стало гладким, он выглядел отдохнувшим. «Побриться можно и завтра, — решил он. — Дома, конечно…» Человек старался отогнать мысли о доме.

29343 — повторял он номер из телефонной книги. Сам не зная, для чего это делает. По привычке? От скуки? От одиночества? Времени для себя всегда не хватало, постоянные дела и заботы, а тут вдруг — нечем заняться. Даже женщины не интересовали его: все казались похожими друг на друга — туфли на босу ногу, дешевые духи, жухлые овощи в потертых хозяйственных сумках.

Одиннадцать пятьдесят — сонный полдень. Автобус отправлялся в одиннадцать пятьдесят семь. На конечной остановке человек с плащом выходил один — кроме него, в автобусе уже никого не осталось.

Каменная стена, сверху колючая проволока, за ней светлое здание с большими окнами, слева ворота и проходная, лозунги, выцветшие плакаты. Возле закрытой палатки с вывеской «Закуски» несколько зеленых скамеек.

Он сел. Палило солнце. В редких тополях гомонили воробьи, тихо, словно серебряный вертолет, трепеща крыльями, стояла в воздухе стрекоза. Человек следил за ней и ему казалось, что и он тоже становится все меньше и меньше…

— Усильте, — приказал инженер Стеглик конопатой лаборантке. — Осторожно, дайте максимум.

Рука неуверенно нажала красную кнопку. На циферблате выскочили и задрожали цифры, это было мгновение, длящееся бесконечно. Потом цифры остановили свой бег, и жужжание машины стихло.

— Ну, душенька, стоп. Или… — Стеглик распрямился. — Нет, лучше продолжим. — Он выдохнул: — Великолепно. Какова сопротивляемость!

Конопатая лаборантка взглянула на него. Лицо у Стеглика было нездоровое, желтое, с острым носом и узкими губами. Он выглядел на сорок, хотя ему было двадцать шесть. За тонкими стеклами очков лихорадочно блестели глаза.

— Хорошо, — ответила девушка и улыбнулась.

Казалось, он не слышал. Потом, очнувшись, подтвердил:

— Сила!

— Ну! — холодно протянул кто-то стоящий за их спиной. — Сила не сила, но наши придут в восторг. Ведь мы в этой области на несколько лет отстаем от Запада.

Голиан возник неожиданно, отлично владея искусством многих, занимающих руководящие посты, появляться неслышно и неожиданно. Хотя руководящего поста вовсе не занимал.

— Отставать, — отстаем, — согласился Стеглик. — Но что касается силиконов, то с настоящей минуты уже нет! Выключите приборы, душенька!

Циферблат показал ноль, и жужжание стихло.

Голиана мутило, словно он выпил прокисшего пива.

— Послушайте, коллега, — сказал он. — Старик и сам считает, что это просто хобби. А вы тратите на эту ерунду рабочее время. На заводе горят поставки и план заваливаем. Весь квартал — это уже непреложный факт — летит к чертям. А вы из-за такой…

— Нет, -решительно возразил молодой инженер. — Не из-за этого.

Они стояли в светлой солнечной лаборатории. В этом просторном зале они казались маленькими и затерянными — не только щуплый Стеглик и коротышка лаборантка, но и плечистый, загорелый, высокий Голиан. Голиан сказал:

— Я знаю, простите, я просто так…

— А за что вы его, собственно, так не любите, пан инженер?

— Кого вы имеете в виду, барышня? Шефа? Коллегу Бауманна?

— Да, — подтвердила лаборантка и опустила голову, испугавшись вырвавшегося против воли вопроса. — Не сердитесь, — попросила она.

— Оставьте нас, — сказал ей Стеглик, а когда она вышла, продолжал: — Вот дура! Хотя сказала правду. И я думаю, что шеф пьет из вас кровь. Странно, он такой добряк, — добавил Стеглик смущенно.

— Вы о чем? — словно не понял Голиан и попросил: — Дайте-ка сюда!

Молодой инженер достал тигель и протянул Голиану металлическую пластинку. Пальцы большой, широкой ладони дрожали, казалось, что сейчас они сожмутся в кулак, чтоб смять ее, уничтожить, но ладонь так и осталась открытой.

— Прошел через тепловую реакцию?

— Полтора часа назад.

— Время остывания?

— Одна минута двадцать две секунды.

— В Америке — минута одиннадцать, и никто не делает из этого сенсации.

— Пан инженер, почему вы против?

— Я против во-ро-вства, — Голиан мрачно рубил последнее слово по слогам. — Бауманн использовал мою минутную слабость и… это во-ро-вство, — повторил он и отложил кусок металла.

Инженеру Голиану было сорок семь, ни одного седого волоса не серебрилось в его густой шевелюре, но в этот момент он выглядел стариком.

Голиан сел и облокотился о пульт.

— Я начал заниматься этой проблемой давно, почти сразу же после войны. Был я тогда еще совсем зеленый и ничего не достиг, но идея возникла у меня у первого… Когда я потом вернулся — вам ведь известно — из-за границы, то снова принялся за дело. Короче: иное время было, мне не давали ни к чему допуска, вы и представить себе не можете, что это было за время… Но я не о том… Я знаю Бауманна давно. Когда я только начинал, я открыл ему свою идею, раза два он давал мне советы, он-то был уже опытным специалистом. Не скажу, чтоб он очень всем этим заинтересовался, но приблизительно через год, когда я объявил, что сдаюсь и бросаю, Бауманн попросил у меня расчеты и я, идиот, дал их! Более пятидесяти плотно исписанных страниц на машинке. Он поблагодарил и вскоре все охаял, свел на нет, утверждая, что истины я не достиг, а лишь крутился вокруг да около. А теперь он будет лауреатом, хотя в Америке и в других странах силиконы уже имеются, давно имеются, но на другой основе! И в наших исследовательских институтах над этим работают! Но он открыл гликостеры из метанолизы раньше, — Голиан сжал пластинку металла, ощупал ее и отшвырнул, — и они, вероятно, дешевле! Намного, чтоб его черт взял! — Он усмехнулся, это была горькая, болезненная усмешка. — Если вам кажется, что я не люблю Бауманна… И у простого ремесленника должна быть рабочая совесть, а у такого прекрасного специалиста — тем более! Вы меня извините, если я вам испортил настроение, извините, что стою над душой, когда вы работаете… — Он пожал плечами и вздохнул: — Не сдержался, поймите меня, ведь это же сущий грабеж!

Голиан, кусая губы, встал. Казалось, он хочет что-то добавить, но он лишь провел рукой по глазам и медленно двинулся вдоль прохода между пюпитрами и низкими подоконниками. Стеглик смотрел ему вслед.

— Пан инженер! — крикнул он.

Голиан остановился.

— Что?

В соседнем отсеке гудели машины. Обычный звук, лаборанты уже давно не замечали его. Но Стеглик еще долго вспоминал, что в тот момент он вдруг отчетливо услыхал этот шум.

— Нет, ничего, я просто так, — ответил Стеглик и наклонился к тигельку.

И вдруг услышал смех. Смеялся Голиан. Стеглик подскочил к нему, но тот уже смолк. Голиан смотрел в окно. Стеглик взглянул на него и тут же перевел взгляд: метрах в двадцати пяти от них на зеленой скамейке сидел немолодой, но и не старый человек. Рядом лежал портфель, на спинке скамейки висел плащ-болонья.

Машины гудели, Стеглик все еще слышал их. И тут голос Голиана перекрыл шум машин:

— Не дадите ли вы мне ключи от вашей дачи?

— Они у Сикоры. Вам нужны?

— Да, буду вам очень обязан, — ответил Голиан неожиданно искательным тоном.

— Пожалуйста, — охотно согласился молодой инженер.

— Я схожу к Сикоре, — сказал Голиан и ушел.

А Стеглик все держал в руке металлическую пластинку и думал о Бауманне: а вдруг тот и в самом деле украл…

Неизвестный за окном достал из портфеля черешню и все сидел и сидел, терпеливо выплевывая косточки.

2

Зеленые глаза уродливой фарфоровой черепахи фосфоресцировали на красном ковре. Слева от нее было окно на улицу. Справа — письменный стол, на нем кофе, а у стола — одетый в милицейскую форму лейтенант Бренч. Пожилой мужчина, сидящий рядом с ним, тяжело вздохнул.

— …и это только июнь. В июле совсем расплавимся.

— Повесим жалюзи, — сказал лейтенант.

— Это точно?

— Обещали.

— Еще в мае, помнится. Что у вас еще, Бренч?

— Все, товарищ капитан. Только сообщение о Шнирке. Наверное, им остается уточнить имя.

— Уже уточнили. — Капитан прищурился. — Дело ведет Лазинский, он сейчас связывается с Прагой, просит поскорее выслать фото. Пока их не пришлют — мы связаны по рукам и ногам. Искать человека по описанию — напрасный труд: «Тридцать семь лет, гладкое, симметричное лицо, темные волосы и нормальная фигура». Иными словами: две руки, две ноги, уши и голова и все прочее, что положено существу мужского пола. Кроме того, серый в полоску костюм, который можно сто раз в день снять и надеть, ну, скажем, шорты. Знаю, знаю, Бренч, в донесении все это сказано по-другому, профессионально, но я вам с официального языка перевел на человеческий. Из определения «рост 173 — 177» да из мудрого заключения «особых примет не имеется» вытекает именно то, что я сказал. Остроумное примечание о том, что господин Шнирке грассирует, они могут оставить при себе. Грассирующих агентов не забрасывают в славянские страны. В ГДР — куда ни шло. Немцы почти все картавят.

— Товарищ капитан, ведь Шнирке-то немец.

— Знаю, родом из Либерца, там и на свет появился в двадцать восьмом, кажется. Это единственное, что более или менее известно. Плюс то, что его папаша работал в пивной, плевать хотел на Генлейна, был мобилизован и погиб где-то в Норвегии. Я вам, лейтенант, так скажу: возможно, это тревога ложная. Бывает, какой-нибудь ревнитель кого-то увидел и — готово, переусердствовал — половина наших ребят ищет, ловит. Запомните это, лейтенант: никогда не будьте излишне усердны. Такое, с позволения сказать, рвение только вредит делу.

И потому, что капитан все время улыбался и щурился, невозможно было понять, серьезно ли его нравоучение. Фамилия капитана — Шимчик. Лицо широкое, серые глаза глубоко посажены. Через десять месяцев ему пора уходить на пенсию. Шимчик страстный рыболов. Хотя добыча обычно оказывается ничтожной, он так объясняет свое увлечение: «Главное — посидеть у воды. Прохлада, уединение, травка…»

— Если вам интересно, подождите. Думаю, Лазинский вот-вот объявится. Возможно, порадует массой приятных новостей.

Бренч легко распознал иронию: эти двое всегда друг друга терпеть не могли, да и не скрывали этого; про их соперничество знали многие, знал и лейтенант Бренч, только начавший службу.

Шимчик не ошибся. Через несколько минут ввалился, не поздоровавшись, толстяк — капитан Лазинский.

— Все в порядке, — изрек он с наигранным добродушием, — ну и материальчик, я вам доложу!

— Вы это о чем? — Шимчик смерил его холодным взглядом. — Вы же должны были поторопить их с фото!

— Я так и сделал. — Короткая пауза. — Но потом к телефону подошел сам полковник Вондра. Лично. — Лазинский плюхнулся в кресло. Оно было обито черной клеенкой и помнило лучшие времена. Пружины жалобно застонали. — Полковник справлялся о вашем здоровье и приказал… — Тут Лазинский выразительно взглянул на Бренча. — Это конфиденциально, приказано сообщить только майору и вам.

— Майору уже сообщили?

Лазинский кивнул и достал блокнот. Шимчик сказал Бренчу:

— Благодарю вас, товарищ лейтенант, вы свободны. — А когда они остались вдвоем, спросил: — Что-нибудь серьезное? Насчет Шнирке, да?

— Отчасти. Но серьезного ничего, чепуха какая-то. Вы помните Голиана с химического? Инженер, товарищ капитан, дело давнее, ad acta [11]. В пятидесятом, кажется, удрал в Баварию, потом, раскаявшись, вернулся, отбыл наказание, вышел, тут у нас получил работу, и мы за ним… Иногда вы, другой раз я, как приказывал Швик. За этим парнем нужен был глаз.

— Конечно. Тогда так было заведено. Чего смеетесь? Что в этом смешного?

Лазинский действительно смеялся. Смеялись щеки, смеялись голубенькие глазки, розовые губы и двойной, казавшийся всегда замасленным подбородок. Потом, посерьезнев, он сказал:

— Его раскаяние было камуфляжем. Чтобы мы не отгадали, кто он на самом деле.

— Ну и кто же он?

Лазинский достал пакетик с леденцами и сунул в рот ярко-красную малину.

— В Мюнхене его завербовали работать против нас, это случилось в конце его эмиграции, он тогда был без денег, нигде не служил, к тому же его бросила жена. Он отчаялся, запил и, видимо, с кем-то поделился, что охотно вернулся б домой. Об этом узнали и взяли его в оборот, он долго отказывался, потом согласился, чтоб эти мерзавцы оставили его в покое. Его обучили, дали фальшивые документы, по которым он проехал через Берлин и ГДР к нам. Билет у него был до Брно, но в Усти-над-Лабем он из поезда выскочил и прямо к нам, в госбезопасность! Рассказал все, что с ним произошло, его отвезли в Прагу, там он попал к Вондре. Повторил все, что сказал в Усти, и подробно описал агентов, с которыми встречался в Мюнхене. Некоторые из его сообщений и подпольных кличек для наших были тогда сенсацией, проверили — инженер в это время сидел, — выяснилось, что не врет. Это его заслуга, что нам известен хотя бы тот же Шнирке, что он ас и что начинал Шнирке под именем Ба?ранок. Незадолго до того, как его познакомили с Голианом, Шнирке-Баранок был дважды заброшен к нам. Наши знают его агентуру. Пока она большого интереса не представляет, и потому у нас терпеливо ждут подходящего момента, чтобы всех их взять. Ну, а Шнирке тем временем вербует других… Интересно, а?

— А зачем он сейчас здесь?

— Да кто ж его знает. Полковнику пока не известно.

— Но что Шнирке явился, это точно?

— Предполагают, что да. Шнирке в последнее время сидел в Мюнхене как пришитый. И вдруг — исчез оттуда. Больше полковник мне ничего не сказал, хотя я интересовался деталями… — Лазинский проглотил леденец и спрятал пакетик. — Может, он считает, что нам и не надо все знать?!

— А может, и сам знает не больше. — Шимчик отхлебнул кофе. — Для чего он рассказал вам о Голиане?

— Мы должны показать ему фотографию Шнирке.

— Эти фото разослали повсюду. И туда, где никакого Голиана нет, — тоже. Если телекс, конечно, не врет…

— Нам послали два фото. Те, что получат другие, сделаны в сорок восьмом, тогда Шнирке был еще молод. Мы же получим еще и прошлогоднее фото, групповое: речь идет о фото моментальном — несколько человек выпивают в какой-то пивнушке. Изображение — отвратительное. Во-первых, темное — была уже ночь и фотограф работал без вспышки, во-вторых, он снимал под неправильным углом. Предполагаемый Шнирке снят в профиль, видны лишь часть подбородка, лоб и нос, рта не видно.

— Значит, Голиан должен подтвердить, действительно ли это Шнирке?

— Да.

— Он не специалист и может полагаться лишь на свою память.

— Хотя бы это, — усмехнулся Лазинский. — Эксперты — их четверо — во мнении разошлись. Двое утверждают, что Шнирке, двое отрицают.

— Фото уже высланы?

— Прибудут скорым двадцать два двадцать.

— Когда вы хотите встретиться с Голианом?

— Завтра утром, чтоб поскорее дать Праге ответ.

— Где намечена встреча?

— А что? Хотите присутствовать?

Лицо Шимчика осталось равнодушным. Вокруг лампы жужжа кружилась муха, на францисканском и лютеранском костелах дружно пробило без четверти час.

— Мы еще не договаривались. — Лазинский закрыл блокнот и поднялся.

3

Голиан взглянул на часы: тринадцать тридцать шесть. «Время контроля, — подумал он, — сперва в аудиторию D, проверить… Нет, нет, никакого контроля, никакой аудитории D, это важнее». Он усмехнулся: «Это!» Усталый и бледный, он поднял руки и прижал пальцы к глазам. И тут почувствовал, что у него болит голова, лицо, глаза… Много курил: пятнадцать сигарет или все двадцать пять? В полдень звонил Лазинский, тот, из госбезопасности, утром Бауманн, потом металлическая пластинка, стрелки, указавшие «максимум». Вот и получается максимум перенапряжения, отсюда истерика, устроенная Стеглику, — секундное облегчение, «высказался», выпустил пар, а тут еще подвернулась палатка с вывеской «Закуски» и тополя. Ему казалось, что вот-вот разразится гроза, сверкнет молния… Но молния не сверкнула и гром не грянул, удар был мягким, как снежная лавина. Хорошо, хоть Сикора был неподалеку — последнее время все спешат к Бауманну или от Бауманна. И он сегодня уже два раза был у него, первый раз застал, второй — нет. Пойти в третий: он у себя или вышел? Ждет, что я клюну? Ключ от сейфа…

Голиан опустил руки и отошел от окна. Пододвинул телефон и набрал 06.

— Товарищ директор? Добрый день, можно к вам зайти? Прошу вас, всего минуту. Очень прошу… Спасибо. Иду.

Голиан вздохнул и поспешно зашагал к выходу.

Кабинет Бауманна был на том же самом этаже, где кабинет директора. Голиан постучался. Ответа нет. Он вошел и достал из сейфа папку, запер его и только тогда огляделся: беспорядок, разбросанные бумаги… «Здесь мы с ним когда-то сидели, пили крепкий, несладкий чай. Старик шутил, он был сама доверчивость… Но хватит, директор Сага ждет».

Ровно в два завыла сирена. Неизвестный поднялся со скамейки (стрекоза улетела, черешни съедены), взял свой портфель и плащ и направился к воротам химзавода. Пот лил с него градом, но он радовался: конец ожиданию. Еще несколько минут, потом обед и… Он повторял про себя: 29343. «Ну, скажем, в половине третьего, между половиной и без четверти четыре состоится разговор; еще часть дела с плеч долой. Если все это вообще можно назвать делом: тягомотина, будничная серая нуда».

Неизвестный, однако, не скучал. Он с интересом наблюдал за людским потоком. Спешащие люди обходили его справа и слева, мужчины и девушки, джинсы, пестрые рубашки, темные очки, обрывки фраз…

Трещали мотоциклы — стоянка в двух шагах. Постепенно толпа редела. Уже прошли инженер Стеглик с портфелем, тощий человек в толстых очках, парень в серой кепочке набекрень — вахтер протянул ему какую-то записку, тот прочел, чертыхнулся и потащился обратно. Взгляд незнакомца с плащом следовал за ним. Тот двинулся в сторону гаражей, направо, обошел их, исчез. В воздухе порхнула синичка. Жара опрокинулась на город, словно стеклянный колпак.

Вахтер закурил.

— Кого-нибудь ждете?

Незнакомец вздохнул и утвердительно кивнул.

— А которую, если не секрет?

— Божену, фамилии не знаю. Только вчера познакомились.

— У, сколько у нас этих Божен! — Вахтер улыбнулся, обнажив щербатые зубы.

Человек с плащом всем своим видом показал, что согласен, и вернулся обратно к скамейкам. Была уже половина третьего. Он ждал до без четверти четыре. Окна здания за стеной были темными и слепыми. Прежде чем забраться в автобус, он увидел вдруг зеленый пикап. Тот отъезжал, и человеку с плащом показалось, что вместе с ним сейчас что-то исчезнет. Он долго не мог понять: что же все-таки? Потом поймал себя на глупой мысли: зеленый пикап — быть может, это надежда?

В автобусе он уже улыбался. К черту дурацкие предрассудки!

— Тороплюсь на совещание, — объявил директор Сага Бауманну и поднялся из-за стола. — Пришли бы пораньше, у меня никого не было, только инженер Голиан заходил во втором часу, минут на десять, не больше.

— Всего два слова, очень прошу, — умолял Бауманн, стоя в дверях с портфелем в руках.

Он вошел и сразу, без приглашения, сел. Руки у него дрожали. Кабинет директора был просторным, но душным и неуютным: кожаные кресла и громоздкая черная мебель, толстые словари и собрания сочинений государственных деятелей, аспарагус над бюстами Маркса и Ленина — все отдавало казенщиной. Окна за шторами упирались в высокую стену, как и у Бауманна, только в той комнате на четвертом этаже они выходили на крышу, ему была видна еще и полоска неба. Эти же видели лишь бетонную стену да пожарную лестницу.

— Мне надо поговорить с вами о Голиане, — сказал инженер. — Утром он был у меня, а потом отправился, вероятно, к Стеглику. Он к нему каждый день ходит.

— Ну и что из этого? — спросил директор равнодушно. — По-вашему, ему нельзя ни к вам, ни к Стеглику?

Бауманн удивился:

— Но ведь он же был у вас. Он что, ничего вам не сказал?

— А что он должен был сказать?

— У нас с ним разногласия, нет, не производственные, личные… Впрочем, не совсем личные… Я задерживаю вас, вы спешите. Короче, я пришел, чтоб отдать вам…

— Что?

Инженер открыл портфель и достал толстый пакет.

— Пожалуйста, — сказал он тихо.

— Что это такое? — повторил директор, но Бауманн вместо ответа расстегнул воротник рубашки. — Вам нехорошо? — Директор перепугался.

— Нет, я только… Это у меня давно. Поймите, ведь наши распри с Голианом… Когда-то ему пришла в голову довольно смелая идея, позже он от нее отступился, а я с его полнейшего согласия ею занялся. Сейчас, когда я кое-чего добился… Хотя, возможно, это просто хобби, забава в свободное время.

— Что еще за хобби? — Сага взглянул на часы. Маленькая стрелка стояла на четырех, большая подходила к двенадцати.

— Речь идет о силиконах, производство некоторых до сих пор еще очень дорого и сложно, поэтому я пытался, я очень хотел добиться… Но это в будущем, я еще многое не доделал. Вас прошу об одном: спрячьте пока эти бумаги в свой сейф, мы с Голианом пользуемся моим, так сказать, совместно, ну а он… Когда-то я дал ему запасной ключ… — Бауманн делал слабую попытку улыбнуться, но не смог и умолк, опустив голову.

Сага медленно подошел к нему.

— Да, я знаю. И да будет вам известно, все это рассказал мне сегодня днем Голиан. Он тоже дал мне кое-какие бумаги. Потом дал ключ и просил передать вам. Пожалуйста, получите!

Директор достал ключ из кармана и положил на стол.

— Спасибо, — поклонился Бауманн. — Я знаю, мне не следовало давать ему, но… Это было год назад, тогда я заметил, что он меня подозревает, считает, будто я от него что-то скрываю, ключ же должен был доказать ему, что он заблуждается, доказать, что я ему верю… И тогда я действительно ему…

— Простите, — перебил его директор, — а сейчас уже нет?

— Если говорить честно, сейчас уже…

Издалека доносился рокот. Наверное, бульдозер, а может быть, трактор.

— Ну, рассказывайте, что случилось. — Сага пригладил волосы.

— Утром я ушел из кабинета. — Бауманн открыл пакет. — Думал, на минуточку, и не запер двери, но вернулся только около трех. Эти бумаги лежали на столе, но не в пакете, а просто так, под какими-то документами. Вскоре позвонил инженер Сикора, ему что-то было нужно. Я говорил с ним и машинально перелистывал лежащие на столе бумаги. — Бауманн достал несколько листков. — Смотрите, их кто-то в мое отсутствие брал, — показал он, — открыл сначала на предпоследней странице и переписал ее. На такой же тонкой бумаге, как у меня, но только от руки, а не на машинке. Делал он это неосторожно, сильно нажимал карандашом. Вот и оставил следы.

— Вижу, — согласился директор. — Продолжайте.

— Посмотрите эти две страницы на свет. Может быть, узнаете почерк.

— А вы узнали?

— Да.

Сага взял страницы и подошел к окну. На обратной стороне страницы слева были явно видны отпечатки самописки или карандаша.

— Ну? — посмотрел на него Бауманн.

— Вижу. И вы уверены, что это работа Голиана?

— Я полагаю, что это он. А вы, извините, нет?

— Я не графолог, и вы тоже. И я не хочу скандала.

— Вы в самом деле не узнаете этого почерка?

— Я уже сказал вам, что я не графолог. Кроме того, это мог сделать кто угодно, ведь бумаги лежали на столе. Если б они были в сейфе — дело другое. Голиан дал мне ключ что-то после двух, следовательно, времени у него было достаточно. Так же, собственно, как и у всякого другого, кого интересуют эти формулы.

— Это сделал Голиан. — Бауманн поднялся с кресла.

— Сидите, вы же плохо себя чувствуете, — сказал директор.

— Это сделал он, — упрямо твердил Бауманн. — Хотя бы из зависти. Мне удалось то, что когда-то у него не получилось. Он об этом знает и потому меня…

— Он вас не обокрал, — убеждал его Сага. — Не отрицаю, возможно, завидует и, допустим даже, проявляет излишнее любопытство, такое бывает, но… Между прочим, а ваша работа окончена?

— Почти. — Бауманн сел.

— Как давно он знает о ваших опытах?

— Давно.

— Пожалуйста, точнее, — настаивал Сага.

— С самого начала. Следовательно, уже несколько лет.

— Знал еще кто-нибудь на заводе, что вы ставите какие-то опыты?

— Раньше мне помогал инженер Стеглик. Иногда и Сикора. Даже в рабочее время, когда у них находилась свободная минутка.

— У нас на заводе?

— Да.

— А еще кто?

— Токарова, лаборантка. Правда, она выполняла лишь техническую работу.

— А Стеглик и Сикора, они что?

— Я не понимаю вашего вопроса, — сказал Бауманн.

Директор отложил бумаги.

— Я хочу знать, было ли им известно, для чего проводятся эти опыты?

— Нет.

— А Голиану?

— У него был ключ от сейфа, он мог посмотреть мои расчеты. Те двое — нет. На основании опытов, которые они проводили, невозможно сделать общих выводов, самое большее они могли предположить, что это…

Бауманн умолк, протянул руку и взял со стола ключ. Шума трактора или бульдозера уже не было слышно.

— …что это важное открытие? — Губы директора скривились. — Так?

— Возможно. Но я в этом не уверен.

— А Голиан?

Инженер ничего не ответил, и Сага продолжал:

— Вы говорили, что у Голиана когда-то возникла смелая гипотеза и что теперь он вам завидует, потому что у него ничего из этого не получилось? Как все это было?

— Так. — Бауманн достал старенький металлический портсигар и зажигалку кустарной работы, но тут же спрятал обратно и лишь облизал губы. — Это был не более чем импульс, — начал он. — Голиан, правда, занимался этим довольно долго, однажды он показал мне свои заметки, расчеты, их было много, страниц пятьдесят-шестьдесят. Я их проштудировал и ответил «нет». Тогда же я намекнул ему, что, возможно, когда-нибудь этим займусь, силиконы меня заинтересовали. Но прошло не меньше года, и только тогда я… Естественно, уже не по его расчетам, вечерами и ночами. В кино я не хожу, романов не читаю, сплю мало… Человек в моем возрасте иногда оглянется на прошлое, вспомнит и, увидев, что еще ничего не сделал… Мне хотелось, чтоб после меня осталось нечто большее, чем могильная плита. Прошу вас, — вдруг оборвал он рассказ, — вы с Голианом в хороших отношениях, живете в одном доме, он вас послушается…

— Ну и что? Заставить исповедаться?

— Прошу вас. Со мной он говорить не станет, Да и я уже не в состоянии, не могу и не хочу.

— А что, если он откажется? Мы не такие уж близкие друзья.

Бауманн пожал плечами, потом выпрямился и посмотрел Саге в глаза.

На улице поднялся ветер, пыль вихрилась в узком дворе.

— Тогда расследуйте это официально. Как директор. Произошла кража, украдена моя работа — не какой-нибудь пустяк. А Голиан — бывший эмигрант. За такими нужен глаз да глаз.

Он поклонился и вышел. Пораженный Сага долго сидел неподвижно — это был новый, совершенно незнакомый Бауманн. «Я знаю его столько лет…» Директор покачал головой. Бумаги он спрятал в сейф.

Совещание началось без него. Он рассеянно извинился и сел. Когда предложили проголосовать, он тоже поднял руку, хотя так и не понял, о чем шла речь.

Инженер Голиан видел, как ушел из кабинета директора Бауманн, а немного погодя и сам Сага. Он подождал немного, потом быстро зашагал к заводским гаражам. Лицо его было бледным и осунувшимся. Поднялся ветер, на юге небо стало темным. «Будет гроза, — подумал он, — уже надвигается… Пускай, пусть все летит к чертям!» Он сел в свою машину и включил мотор. «Бауманн и директор наверняка говорили обо мне… Интересно, знает ли этот мошенник, что я отдал Саге ключ? Ключ… Захлопнется дверца сейфа. Что-то уже захлопнулось, и назад нет возврата. Сестра поплачет, будет вся в черном ходить на кладбище…»

Он закурил и поехал. Навстречу шли парни и девушки, они возвращались с купанья, ели мороженое. Близился вечер, а там — кино, поцелуи в воротах…

Голиан стиснул зубы и затормозил, машину оставил на другой улице, он всегда оставлял ее здесь, многие считали это чудачеством, сестра тоже. Со временем все привыкли, привыкла и Анна.

Сестра, заслышав его шаги, ждала, стоя в дверях кухни. На приветствие не ответила.

— Что с тобой? — спросил Голиан.

— Тебе открытка от жены.

— Да… — равнодушно протянул Голиан,

— И тебя это не удивляет?

— Ах, оставь, — ответил он недовольно. — Пива у нас нету?.

— Нету. Открытка на столе.

— Потом прочту. — Он прошел в кухню.

— На столе в твоей комнате, — настаивала Анна,

Он махнул рукой и позвал:

— Анна, поди сюда.

Сестра была маленькая, с измученным лицом.

— Иду, — откликнулась она послушно и медленно, словно к святыне, двинулась к нему.

— Ты боишься? Она кивнула.

— Не бойся. — Инженер смотрел на стену за ее спиной. Стена была белая с голубым узором. Тонкие линии соединялись в звезды и крестики. Он прикрыл глаза, ему не нравился этот узор.

— Я прочла, — шепнула Анна. — Она пишет, что хочет вернуться.

— Когда? Да ты успокойся! Когда — не пишет?

— Нет, Дежо, только… что хочет как можно скорее. Он улыбнулся — улыбка больше походила на горькую гримасу, — похлопал сестру по плечу.

— Еще много воды утечет!

— Дежо! — воскликнула Анна. — Не будь таким бессердечным, ты же знаешь, каково мне!

Кухня блестела чистотой. На столе лежала сетка с покупками: молоко и кольраби, черешня, банка сметаны, рис. Над диваном в клетке купалась в своей мисочке канарейка. В подсвечнике стояли две необгоревшие свечи.

— Меня никто не спрашивал?

— Не знаю, я только что вошла.

Он снова похлопал ее по плечу.

— Если будут звонить, — предупредил Голиан, — трубку не снимай, а если кто явится, скажешь — меня нет.

— А ты правда уедешь?

— Да, мне надо отправить телеграмму.

— Ведь можно из дому.

— Нет, никаких телефонных разговоров. И ты никому не звони, ладно?

Сестра кивнула, ожидая объяснения, но он уже ушел. Слышно было, как хлопнула дверь: он остановился на пороге своей комнаты. Потом вышел, запер дверь, дважды повернув ключ.

Почта была неподалеку. Но Голиан тем не менее поехал в машине. Он остановился под самой вывеской «Телеграф — телефон» и вошел в небольшое помещение. Девушка за перегородкой вызывала Попрад и Превидзу, инженер писал адрес: «Иозеф Донат, Братислава…» Он стоял спиной к дверям и не видел, как появился человек лет тридцати пяти с плащом, переброшенным через левое плечо. Голиан подал телеграмму и расплатился. Обернулся — и выражение облегчения застыло на его лице.

— Добрый день, — У незнакомца был приятный, очень молодой голос.

У инженера бессильно повисли руки. Незнакомец приблизился и сказал, улыбаясь:

— Сюда, это единственный выход. — На улице возле «трабанта» он заметил: — Неплохая машинка, съездим куда-нибудь?

Голиан вздохнул и согласился. Они сели. Голиан спросил:

— Куда?

Человек с плащом сунул руку в карман, достал книжечку и сказал:

— Спокойно! Я из госбезопасности, пожалуйста, без фокусов.

4

Вечером громыхал гром, но гроза прошла мимо, обогнув город широкой дугой. Утро было прозрачным и ветреным. Директор Сага брился и думал о вчерашнем дне: разговор с Бауманном, бесконечное сидение на заседании, потом председатель пригласил распить бутылочку вина, он отказался — хотел поговорить с Голианом — и ушел… Ждал долго, сестра инженера рассказывала про шампиньоны и цветы, был уже десятый час, когда он попрощался и вернулся домой, подождал еще, но напрасно.

Перед самым сном вспомнил Шимчика. Знал его лет одиннадцать, когда-то дружили, капитан любил поговорить о рыбной ловле, постоянно расспрашивал о людях с завода и о Голиане тоже. Давно ли все это было? Поинтересовался, кто помог Голиану получить квартиру, предполагал, что директор, когда же Сага ответил отрицательно, с сомнением покачал головой. Тогда на его погонах было всего три звездочки. А вскоре Сага увидел его уже с четырьмя и подумал: «Пожалуй, на пенсию выйдешь майором».

Сейчас директор прикидывал: может, стоит обратиться к капитану Шимчику? Голиана едва ли убедишь, у Бауманна знакомства, он не угомонится, кому-нибудь пожалуется…

Инженера, вернувшегося из эмиграции, поддержали органы госбезопасности. Когда поступило его заявление с просьбой принять на работу, кадровик ездил по делам в Прагу и взял его бумаги с собой, зашел в министерство, и ему решительно сказали: «Пусть работает у вас».

Директор не знал, что делать. А впрочем, как ни крути, а ясности нет: кто же списал эту злосчастную формулу — Голиан или кто-нибудь из молодых, которым Бауманн поручал проводить опыты… Необходимо узнать, известно им что-либо об общем объеме работы, которую они проделали? И в чем суть этого открытия. Эх, следовало бы утром пролистать документацию и, зная, хотя бы приблизительно, о чем речь, вызвать обоих — одного, кажется, зовут Сикора, второго Бауманн называл чаще инженер Стеглик, насколько я наслышан, способный и сообразительный парень…

Он спрятал бритву, умылся и, завязывая галстук, принял решение: «Пусть над этим ломает голову Шимчик».

Анна Голианова вошла в комнату брата.

— Ты когда пришел? — спросила она.

— Поздно, — ответил тот, — а в чем дело?

Анна сказала, что до самой ночи его ждал директор Сага.

— Ну и пусть его…

— Похоже, тебя ничто не интересует.

Он ухмыльнулся и буркнул:

—Да.

На столе лежала открытка со швейцарской маркой. Анна взяла ее в руки; лицо ее осунулось, под глазами залегли темные круги. Нетрудно представить, как сестра провела ночь. Невестку она ненавидела — сначала за то, что брат женился на ней, потом за то, что она его бросила. Это была чисто женская ненависть.

— Не волнуйся, она не приедет, — продолжал Голиан, — просто в голову что-то взбрело, может, затосковала, может, какая-нибудь неприятность. Хотя я верю, что, когда писала, намерения у нее были серьезные. Но все равно она не вернется, испугается, и тогда она тоже испугалась. А ведь могла бы ехать со мной, говорила, что ей предлагают…

— Кто предлагал, люди из Мюнхена?

У инженера задрожали губы. Он кивнул:

— Да, Баранок, лично. Негодяй он, вот кто. Пристанет — не отдерешь.

— И к ней приставал?

— Ко мне. Возможно, к ней тоже, черт его знает, мы с ней тогда уже разошлись, порвали, я был без работы. Вера строила из себя гранд-даму… Половину пособия, что нам давали, выбрасывала на косметику. Однажды я не выдержал — сидел голодный, — в полном отчаянии хлопнул дверьми, потом пожалел… Но было уже поздно: когда вернулся, она исчезла. — Голиан прижал ладонь ко лбу. — Мне ее и сейчас недостает, — прошептал он, — иногда я хочу, чтоб она вернулась. Но нет, не вернется.

— А если вдруг вернется?

Голиан допил молоко.

— Нет, — покачал он головой и, отказавшись от бутерброда с сыром, сказал, что поест с похмелья в столовой селедочки. — Мы сегодня ночью с Эдитой выпили, — объяснил он. — Когда вернулся, хотел и с тобой чокнуться, но ты уже спала.

— Нет, — вздохнула Анна, — не спала.

— Света в окне не было, — сказал Голиан и вдруг заметил, что сестра внимательно рассматривает его рубашку. — Новая, вчера купил, перед самым закрытием, представь, оказался последним покупателем, только ушел — и магазин заперли. Мотор забарахлил, пришлось менять свечи, второпях весь извозился в масле… Думаю, нет, ее уже не отстираешь, взял и выбросил… Все равно была плохонькая… Убери, пожалуйста, эти булки!

Голиан дождался, когда сестра выйдет, и беспомощно огляделся вокруг: стол, старый диван, полочка с книгами, шкафчик… Картины, олеография — Христос, сидящий на скале. Стиснув зубы, он схватил свой портфель. Уже в дверях услышал из кухни голос сестры: «Вернись сегодня пораньше!» — но сделал вид, что не слышит.

В почтовом ящике у ворот газет не было — значит, Сага уже ушел.

Инженер Голиан сидел в своем кабинете и думал: «Здесь работа, а там, за окном, тополя, палатка, скамейки и зелень…»

Кто-то постучал в дверь.

— Лазинский, — представился тучный мужчина в желтой рубашке с воротом нараспашку и сандалиях на босу ногу. — Надеюсь, я не заставил вас долго ждать, мы сейчас быстренько закруглимся.

Сотрудник органов госбезопасности, принесший фотографии, явно спешил закончить работу поскорее и не задавал лишних вопросов. «Может быть, он ничего не заметил, — подумал после его ухода Голиан, — но я просто не знаю, куда девать руки, все время верчусь на стуле, мнусь… Удивительно, но фотографии я разглядел яснее, чем толстое лицо Лазинского».

Зазвонил телефон: Голиан вздрогнул, услыхав голос инженера Бауманна.

— У меня нет времени. — Свой собственный голос он слышал словно издалека. — Если хочешь, часа в два пополудни ила что-нибудь около этого.

— Очень прошу тебя, в два часа уже может быть поздно! — настаивал старческий голос.

В окно было видно солнце, спрятавшееся за облаком, тополя, автобус у забора, за рулем курил шофер. Вахтер учтиво склонился перед Лазинским. И все это, словно далекое ночное море, омывает шум завода. Фосфаты на экспорт, их повезут поезда и пароходы. Ливан, Алжир, Куба…

— Сейчас я очень занят, — повторял он упорно и, повесив трубку, потащился в столовую. Селедки не было. Голиан взял булку с ветчиной. Он дожевывал свой бутерброд на телефонной станции и, поглядывая на телефонистку, ждал междугородную.

— Никто не отвечает, — сказала она.

В дверях вдруг показалась лысина. Это был инженер Бауманн.

— Это все? — спросил разочарованно директор. — У вас все, товарищ Сикора?

— Все, — подтвердил молоденький инженер с наивным мальчишеским лицом.

— А вы что скажете?

Стеглик тоже ничего не мог сказать.

— Ну а лаборанты? Знал кто-нибудь из них, что за опыты проводятся у вас в лаборатории?

— Вероятно, нет, — после короткой паузы ответил Стеглик.

А Сикора сказал:

— Не знаю, я с ними и знаком-то мало. Может, кое-кто и понимал.

— Следовательно, вы полагаете, что им известна лишь самая малость?

— Похоже, что так, — согласился Стеглик и засмеялся. — Парни думают только о футболе, а девушки — о парнях. Малишка Токарова, та, пожалуй, интересуется. Наверное, потому, что обожает Бауманна. Она вообще обожает пожилых холостяков.

— Бауманн вдовец.

— Все равно она его боготворит.

Дальнейший разговор — бесполезная трата времени. Сага отпустил инженеров и рассеянно уставился в пустоту. Потом достал папку Голиана и стал просматривать ее: отчеты, копии заключений об анализах полученного сырья и другие не представляющие интереса бумаги. Негласное соглашение руководства о том, что бывший эмигрант не должен иметь доступа к чему-либо серьезному, недоверие к его прошлому — все это Голиан безропотно принял и, кажется, понял, потому и не просил другой должности, смирился… И вдруг Сага насторожился — последним в папке лежал черновик заявления. «Прошу освободить меня от занимаемой должности, так как выполняемая мною работа меня не удовлетворяет, полагаю найти для себя…»

Директор отложил бумагу. Он подумал: «А мне ведь постоянно твердил обратное. И не только здесь, дома тоже. В коттедже со старыми почерневшими стенами, обвитыми диким виноградом». И тут на память пришли слова майора Швика: «Немедленно сообщите мне, если он вдруг решит уволиться…» Это было давно, с тех пор многое изменилось. Швика сняли. Но эта история с Бауманном… Нет ли тут какой связи?

Черновик заявления написан от руки, похоже, что авторучкой.

Сага достал из докладной Бауманна несколько страниц и сравнил. «Да, старик не обманул меня. И почерк тот же, и перо. Стеглик слышал, как Голиан вчера сокрушался о том, что изобретение это потянет на Государственную премию».

Директор закурил сигарету и, отыскав в записной книжке нужный номер, снял трубку.

Капитан Шимчик приехал в голубой «победе» и сразу же из проходной позвонил Саге.

— Не знаю, что ты скажешь, — уже в коридоре начал Сага, — может быть, все это чепуха. Но заявить я должен.

Свое сообщение он закончил вопросом: «Ну, как?» Они уже стояли посреди кабинета с тяжелой канцелярской мебелью. Несмотря на то что директор был явно взволнован — он и не пытался скрывать этого, — вид у него, как обычно, был строго официальный: добротный темный костюм из магазина готового платья, ботинки на толстой подошве, и лишь только пиджак, так же как и стол, густо обсыпанный пеплом, снижал респектабельность и подчеркивал его волнение.

— Да ты лучше сядь, — вместо ответа сказал капитан. И когда директор послушно опустился на стул, спросил: — Где документация открытия?

— Здесь, в сейфе.

— Ты ее инженерам показывал?

— Я им об этом ничего не говорил.

— Что они знают об открытии?

— Я их не спрашивал, — солгал директор. — Стеглик говорил, что старик давал ему задания на маленьких листках. А иногда просто устные указания. Он и Сикора работали над этим больше всех, конечно, лаборанты тоже делали кое-что, но думаю, что о существе открытия они не имеют представления.

— Когда ты с ними говорил?

— Только что. Они ушли от меня, еще одиннадцати не было. А сейчас семь минут двенадцатого.

— Бауманн у тебя был вчера около четырех?

— Без малого четыре. Ровно в четыре я собирался на совещание. Оно началось чуть позже, но я задержался с Бауманном и опоздал.

— А Голиан был у тебя около двух?

— Да.

— С тех пор ты его не видел?

— Так я же тебе говорю, — Сага покачал головой, — хотел с ним потолковать, торчал до полдесятого у них, еще дома до полуночи ждал, он все не возвращался. Я от окна не отходил.

— Он всегда так поздно возвращается?

— Довольно часто, у него роман с зубной врачихой. Он мне сам об этом как-то сказал.

— Вчера, когда Голиан к тебе заходил, он был взволнован?

— Не сказал бы. Волновался, пожалуй, больше Бауманн. Выглядел совсем больным. Если б не это, я бы с ним не стал задерживаться. Не люблю опаздывать. Несколько человек явятся позже — и приходится сидеть до бесконечности, а мне этого сидения, — он обвел рукой кабинет, — и тут хватает! С планом и сроками горим, с поставками опаздывают… Поставщики подчинены другому начальству, а министерство стружку снимает с нас.

«Постарел, сдал, — думал Шимчик, беря предложенную директором сигарету. — Когда-то бушевал, даже дома говорил, как с трибуны, а сейчас сипит, слова глотает, глаза щурит. Устал, должно быть. Или, может быть, это страх?»

Капитан не сдержался, спросил.

— Оставь, пожалуйста. — Директор пододвинул к нему пепельницу. — Какой еще страх, просто я нервничаю, ты должен понять. Голиана я взял на завод по распоряжению твоей милости, хотя у нас многие протестовали, особенно те, которым я поперек горла стал, я им неугоден, они меня шпыняют где только могут. Кто-то пустил утку, будто я Голиану чем-то обязан еще со времен Восстания и потому протежирую и охраняю. Ерунда какая-то! — вспылил он — Это я-то охраняю Голиана! Я!…

Он умолк, рассеянно глядя перед собой и не замечая, как пепел сыплется на пол.

— Ну, а Бауманн? — спокойно спросил капитан Шимчик. — Как он относится к этим сплетням? Может быть, сам распространяет их?

— Сомневаюсь, хочу думать, что нет. — Похоже было, что Сага старался убедить себя в этом.

— Продолжай. — Внимание Шимчика привлекли руки Саги.

— На чем я остановился, Феро?

— Что тебе известно об открытии Бауманна? Только попроще толкуй, я в химии абсолютный невежда.

— Речь идет о силиконах, — начал директор. — Может, ты читал — недавно в нашей словацкой «Правде» был репортаж. Это вещества с высокой химической и физической устойчивостью — одни из них практически огнеупорны, другие предохраняют от влаги и низких температур… предохраняют все: мягкие сплавы и кожу, ценные картины, бумагу… Наши ученые занимаются ими, если не ошибаюсь, еще с войны, они уже многого добились, тем не менее мы отстаем. Кроме того, очень важно сократить капиталовложения и тому подобное… Бауманн занялся непосредственно удешевлением производства.

— Силиконов?

— Некоторых. Силиконов много.

— Ну и чего-нибудь добился?

— Мне кажется, да. — Сага указательным пальцем растер пепел на столе. — Здесь в конверте почти вся документация открытия, не хватает некоторых страниц, но вводная часть там есть. Не слишком подробная, но достаточно основательная, с многообещающими выводами. Бауманн вообще-то любит держаться в тени… Тем более что такие обобщения пишутся обычно в конце, когда результаты уже налицо.

— Проверены опытным путем?

— Да.

— Сколько опытов провели Стеглик и Сикора?

— В общей сложности свыше трехсот. Кроме того, огромное количество провел сам Бауманн.

— Они ассистировали?

— Не всегда, — ответил директор. — Но большинство опытов — вероятно, самых ответственных — наверняка делал он один. Такой характер.

— Скрытный?

— Ты не забывай, что тут пахнет большими деньгами. Голиан говорил, что тянет даже на Государственную премию, да к тому же государство откупит патент. Если, конечно, пойдет в серийное производство. А пойти — наверняка пойдет, — подчеркнул он.

— А что, Бауманн любит денежки? — Шимчик медленно выпустил дым и распрямился.

Кожаное кресло приятно холодило. Они посмотрели друг на друга, и Сага сказал:

— Да. Я его знаю, годы вместе проработали, готов снять перед ним шляпу — большой специалист и отличный руководитель: сдержанный, объективный, людей не торопит, но следит, чтоб дело не стояло… Но что касается гро?шей…

— Ну, ладно, вернемся к открытию. Ты и вправду уверен, что формулы списал Голиан?

Сага колебался. Он встал, прошелся к окну и обратно, положил сигарету в пепельницу, потом достал и снова закурил.

— Ну?

— По-моему, почерк его и самописка тоже. У Голиана был ключ от сейфа, он имел возможность познакомиться с расчетами основательно. Для непосвященного эта единственная списанная формула ценности не представляет, и для Стеглика и для того, второго, но… — Он затянулся и погасил сигарету. — Но вместе с тем Голиан — человек прямой. Он — и вдруг кража или какое бы то ни было мошенничество… Голиан обвинил Бауманна в воровстве, сказал это прямо ему в лицо у него в кабинете, так прямо и бросил в лицо. Не могу себе представить, чтобы потом он вдруг спохватился, поднялся наверх, переписал формулу и… Нет, не могу, ты уж извини.

— И что же ты считаешь?

Сага пожал плечами, потом решился:

— Здесь какое-то жульничество.

— Жульничество? — не понял капитан.

— Более того — провокация или шантаж, — мрачно подчеркнул Сага.

— Со стороны Бауманна?

— Да. Но только Голиан вовремя это понял и хотел предвосхитить события, потому и явился ко мне и отдал ключ — ты пойми — мне, директору, хотя ведь не я ему этот ключ вручал. Он хотел остаться чистым, гарантировать себя…

— От шантажа?

— Как знать. Бауманн зубаст.

— Зачем ему топить Голиана?

— Нужно, — подчеркнул Сага. — Именно потому Бауманн настаивал на том, чтобы я поговорил с Голианом, я отказался. Тогда он сослался на вас! Сказал, чтоб я обратился к вам! Очевидно, для того, чтобы я предупредил Голиана и тот испугался…

— А зачем ему это?

— Он хочет, чтоб Голиан с работы ушел. Исчез с нашего завода. Наверное, знал, что Голиан об этом уже подумывает, прочел в его папке черновик заявления, понял, что бумажка так и осталась черновиком, ведь Голиан об увольнении не просил, видимо, раздумал… Бауманн хотел его снова на это натолкнуть, ускорить, чтобы тот исчез во что бы то ни стало. А испугавшись, что я Голиана не отпущу, разыграл всю эту историю с кражей, понадеявшись, что я на Голиана здорово обозлюсь…

— И его заявление подпишешь.

— Да.

— Но зачем ему это?

— Ведь он и сам сказал, что идея принадлежит Голиану. И что существовала работа, которую он когда-то читал. Если она у Голиана сохранилась и тот представит ее и докажет, ну, скажем, некую зависимость или зависимость принципиальную? Такую, за которую надо платить?

— Имеешь в виду деньги?

— Естественно. Старик за деньги удавится.

— Не понимаю. — Шимчик устроился поудобнее. — Ведь если б Голиан даже ушел, все равно материальные претензии он мог бы предъявить, работая и в любом другом месте, не так ли?

— Возможно, что и не так. Человек с его репутацией! Сбежал, вернулся — в нем это сидит, он боится… Знает, что на него косятся, что друзей у него нет, а что касается доверия — похоже, что он уже и сам себе не верит. Ну а старик опасается собственной доброты — если человек на глазах, ему нет-нет да что-нибудь и сунешь. С глаз долой — и угрызения совести утихнут. Вот что мне пришло в голову, но, возможно, все это чепуха.

— Я Бауманна не знаю, — медленно произнес Шимчик. — Ты можешь его сюда пригласить?

— Старика? Хочешь с ним познакомиться?

— Угу.

— Пожалуйста. — Сага пододвинул к себе телефон и набрал номер. — Никто не отвечает, — сказал он.

— Тогда пусть его найдут. У вас ведь есть радиоузел. Директор соединился с рубкой, и вскоре над их головами загремело:

«Товарищ Бауманн, вас просит зайти директор. Товарищ Бауманн…»

— Выключи! — Шимчик встал и потянулся. Ох, уж это ожидание. Директор разбирал почту.

— Нету, — сказал он наконец, — не отвечает. Обычно после такого вызова является сразу.

Зазвонил телефон. Сага снял трубку. Выслушал и, повесив, сообщил.

— Ничего не понимаю. Говорят, поехал с Голианом в город. Вахтер говорит, что на «трабанте» Голиана, что тот его взял с собой.

— Может, сами договорятся? — Капитан смотрел на Сагу внимательными серыми глазами. — Хорошо, что ты меня позвал. Будь добр, дай-ка мне эти бумаги.

— Документацию открытия и папку Голиана?

— Если эти двое найдут общий язык, то непременно сообщат об этом тебе. В таком случае позвони, я все тебе немедленно верну.

— А если нет?

— Тоже позвони. Примем необходимые меры.

— Какие?

Шимчик, убирая бумаги в портфель, ответил, что он не пророк.

— Ты считаешь, что дело серьезное?

Сага не притворялся, он в самом деле был обеспокоен. И Шимчик подумал: «Что его так тревожит, только ли то, что он с Голианом был в хороших отношениях, или, может быть, что-то другое? Боится, что это провокация? Недоброжелателей боится или место потерять? И это возможно, здесь он пригрелся: пятнадцать лет на одном предприятии и все на посту директора, корнями уже врос в свой завод».

Капитан пожал плечами, однако высказал предположение, что ничего серьезного тут нет, и они распрощались.

Перед Лазинским лежали фотографии. Его нисколько не удивило, что капитан Шимчик, его непосредственный начальник, не поленился прийти к нему, хотя такое случалось нечасто. Лазинский доложил:

— Только что говорил с Прагой. Полковник Вондра доволен. Человек на фото, судя по всему, Шнирке. Голиан сразу нашел его в целой группе и заверил, что это Баранок. Сдается мне, что фамилия «Шнирке» ему пока неизвестна.

— Как он вел себя? — поинтересовался Шимчик.

— Когда я показал фотографии?

— Нет, когда увидел вас.

— Да никак, он меня ждал. Вчера днем я ему звякнул, оказал, что приду.

— А зачем придете, тоже сказали?

— Ну, что-о вы! — Лазинский достал из пакета леденец.

— Вы встретились с ним на заводе?

— Да.

— В котором часу?

— Около девяти, хотя договорились на восемь. Я на автобус опоздал.

— Это Голиан предложил в восемь?

— Да. В восемь. Или пораньше. Сказал, что позже у него обычно много работы.

— Он сказал «обычно» или именно сегодня?

— Кажется, «обычно». — Леденец — и опять красная малина — исчез у него во рту. — А почему вы спрашиваете, случилось что-нибудь?

— Когда вы от него ушли?

— Минут через десять. Мы недолго сидели.

— Как он выглядел? Не был ли взволнован?

— Поначалу да, — подтвердил Лазинский. — Как обычно, ведь все волнуются, когда к ним являются из нашей конторы… Потом вроде успокоился, но все время теребил в руках какую-то коробочку, маленькую такую, от ленты для пишущей машинки. Когда я уходил, сунул ее в карман. Говорил спокойно. Сказал, что на фото — Баранок, ошибиться он не может. В Мюнхене неоднократно встречался с ним на одной вилле. Оказал еще, что он совсем не изменился, что это тип мужчины, который до самой смерти остается моложавым. Фотография лишний раз это подтверждает.

Лазинский смотрел на Шимчика, а капитан Шимчик — на фотографии. На одной из них было юношеское лицо с узкими темными глазами, на другой — за длинным столом, уставленным пивными кружками, веселая компания, вероятно, встреча подвыпивших буршей.

Капитан, рассмотрев фотографии, рассказал о своем разговоре с Сагой. Лазинский слушал, малина снова исчезла за его щекой. Когда Шимчик закончил, он заметил:

— Чудно. А вдруг формулы выкрал и впрямь Голиан.

— А если нет?

Раздался телефонный звонок. Лазинский поднял трубку и, сказав: «Да, он здесь», передал ее капитану. Шимчик внимательно выслушал и решительно заявил:

— Разумеется, жду. Да, внизу, у ворот. Пока никому ни слова, шофера не бери. Не бери шофера, понял? Поторопись, жду тебя.

Положив трубку, он молча уставился в пустоту. Потом пробормотал:

— Сейчас приедет Сага и отвезет меня на лоно природы. Полагаю, что вам тоже следует поехать. Голиан погиб, — Шимчик вздохнул и, взглянув на Лазинского, добавил: — Автомобильная катастрофа.

Лазинский схватил портфель и молча, словно нехотя, встал.

— Автомобильная катастрофа? Где?

— Недалеко от Михалян.

— По направлению на Братиславу или сюда?

— На Братиславу, — ответил Шимчик.

— Бауманн тоже пострадал или его в машине не было?

— Черт его знает. Я при сем не присутствовал. Через пять минут они уже сидели в «волге». Директор Сага молчал, Лазинский чему-то загадочно улыбался, Шимчик сидел, подперев рукой щеку, и смотрел вперед на дорогу, которая бешено мчалась им навстречу. И вдруг попросил Сагу:

— Сбавь скорость, прошу тебя.

5

«Трабант» на полном ходу врезался в старую черешню, содрал с нее кору и превратился в груду бесформенных обломков. Передок машины был безобразно сплюснут, стекла выбиты, сиденья слетели со своих мест. Из дыры, зиявшей вместо двери, свешивалась голова и плечи инженера. Мертвый лежал на спине, губы застыли в страшном оскале. Из правого уха медленно капала кровь.

Полуденное небо отливало медью.

Сага взглянул на часы — четверть первого. Он достал носовой платок и прижал к глазам. Лазинский сказал с укором:

— Ну-ну, товарищ директор, перестаньте!

— Я понимаю, — прошептал Сага, — я все понимаю, — и шагнул в сторону. Перед ним раскинулось поле.

Шимчик закурил, погасил спичку, сунул ее обратно в коробку, глубоко затянулся, выпустил дым и только тогда спросил:

— Значит, минут сорок пять назад, так?

Молоденький лейтенант, уже находившийся на месте происшествия, подтвердил.

— Вы в котором часу сюда приехали?

— Получили сообщение где-то после полдвенадцатого и через десять минут были на месте. — Это «на месте» прозвучало невыносимо официально.

Июньский полдень был насыщен запахом бензина. Над головой погибшего жужжа кружили мухи. Неподалеку от черешни у дороги возвышалось распятие.

— Кто вам сообщил?

— Некий Дворецкий, мы тут же проверили его документы. Главбух из ремонтных мастерских. Ехал мимо, увидел разбитую машину, до этого видел в Михалянах нас, мы там стояли больше получаса, развернулся и все нам доложил. Сказал, что лично знал покойного.

— Откуда вам известно, что авария произошла около сорока пяти минут назад?

— Приблизительно в четверть двенадцатого «трабант» промчался мимо. Доехать сюда можно за…

Лейтенант был мокрым от пота, он снял фуражку.

— Превышал скорость?

— В городке нет, На шоссе наверняка прибавил газку, дорога проглядывается. Судя по удару, ехал со скоростью девяносто-сто.

— Сколько километров от Михалян сюда?

— Тринадцать с небольшим…

— А это кто?

— Дорожный рабочий, — сказал лейтенант. — Когда мы приехали, он слезал со своего велосипеда. Ребята его к обломкам не подпустили.

— Откуда он ехал?

— Из Михалян, как и мы. Мы задержали его, чтоб взять показания, потому что «трабант» должен был обогнать его.

— Вы говорили с ним?

— Нет, товарищ капитан. Не успели.

Лазинский сидел на корточках рядом с машиной, в руках он держал голубой портфель. Портфель был открыт. Лазинский поднес его к самому носу и, быстро отодвинув от себя, взглянул на Шимчика. Капитан подошел, Лазинский поднялся и сказал:

— Понюхайте!

На ладони у Лазинского в носовом платке лежала ампула. Шимчик поднес ампулу к лицу и втянул воздух, раз, другой, очень тщательно повторив процедуру. И наконец сказал:

— Хлор!

— Так точно!

Глаза Лазинского светились недобрым светом.

— Где она была?

— Под бумагами, на дне портфеля. И от бумаг несет!

Они переглянулись. Шимчик спросил:

— Чистый хлор или какая-нибудь смесь?

Лазинский лишь пожал плечами.

Солнце пекло немилосердно. Сага, вытирая платком лоб, медленно брел по направлению к шоссе. Он уже не плакал, потрясение, пережитое при виде трупа, прошло. Он оправдывался:

— Ужасно на меня подействовало. Когда-то, во время войны, я повидал многое, казалось, привык… Но сейчас, если это в какой-то мере близкий тебе человек, с которым ежедневно встречаешься… Бедняга, для него уже все кончено, — прошептал он. — А врач был?

— Еще нет, — ответил лейтенант. — Но здесь даже дюжина врачей не поможет…

Он не закончил. Шимчик взял его за локоть.

— Пошли, — сказал он.

Они остановились у синей милицейской машины с белой опояской и надписью «Патруль». Капитан приказал:

— Врача немедленно, тело отправить в прозекторскую. Необходимо произвести тщательнейшее вскрытие. Мне кажется, что авария не является непосредственной причиной смерти. Этим делом будет заниматься госбезопасность. А вы свяжитесь с криминалистами и передайте им, чтоб они все здесь как следует осмотрели. Кстати, вызовите связного с мотоциклом, возьмите у капитана Лазинского ампулу и отошлите ее в лабораторию на анализ. И еще, товарищ лейтенант, скажите нашему сотруднику Станковичу, пусть разыщет и возьмет под наблюдение инженера Бауманна с химзавода и сообщит мне, где он теперь обретается.

— Вы, товарищ капитан, считаете… — Молоденький лейтенант смущенно откашлялся. — Я хотел сказать, я думал…

— Бросьте заикаться, действуйте. Дорога? каждая минута!

Его тон был далеко не приветлив, и лейтенант больше уже ни о чем не спрашивал — он скользнул на сиденье автомобиля, надел наушники, взял в руки ларингофон и начал передачу. Перед его глазами спокойно колыхалась желтеющая рожь, убегал вверх склон холма, покрытый купами кленов, вдали виднелся еще один холм, а над всей этой идиллической картиной умиротворенно опрокинулось небо с одним-единственным медленно плывущим причудливым облачком.

Толстые, с обломанными ногтями пальцы дорожного рабочего лежали на раме видавшего виды велосипеда. Он сообщил, что зовут его Бениамин Бенчик, что в город ездил за гвоздями и прочими стройматериалами. Живет он в близлежащей деревне, за ней висит надпись «объезд», но шоферы на это предупреждение не всегда обращают внимание. Вообще-то здесь движение небольшое, сегодня его обогнали всего две-три машины, а после Михалян, кроме синей милицейской, — одна, вот этот «трабант». Обогнал на выезде из Михалян, ехал медленно, но потом сразу прибавил скорость.

— Скорости не превышал?

— Нет, это уж точно.

— Вы не заметили, кто сидел в «трабанте»?

— Да вон тот, который разбился, кто же еще?

— Вы обратили на него внимание, когда он вас обгонял?

Рабочий колебался. Потом ответил, что нет, не обратил. Но судя по тому, что он сейчас видит…

— Вас не об этом опрашивают. — Шимчик посмотрел ему в глаза. — Меня интересует только одно: что вы видели тогда.

— Я не больно его разглядывал, да и пыль столбом стояла, я глаза прикрыл.

— Следовательно, вы не совсем уверены, что в машине сидел только водитель?

— Уверен, один он сидел, я его много раз встречал.

— Где? Здесь где-нибудь?

— В Михалянах, — ответил Бениамин Бенчик.

Лицо у Бенчика было квадратное, чисто выбритое, на седой голове поношенная шляпа; без пиджака, в одной жилетке, из правого кармана висит цепочка от часов; одна пуговица на жилетке оторвана, торчат нитки, остальные аккуратно застегнуты. Все свидетельствует о том, что человек еще держится на поверхности, бодрится вопреки старости. Руки с обломанными ногтями все еще сильны.

Шимчик докурил.

— Вы его знаете?

— Только с виду, — ответил Бенчик,

— В Михалянах часто встречали?

— Частенько.

— Когда? Вечером или днем?

Бенчик, немного подумав, ответил:

— Чтоб не соврать, почти всегда по вечерам.

— Где?

— Когда по дороге, когда возле корчмы, той, что между костелом и школой, посреди деревни.

Капитан кивнул и засмотрелся на клены, потом, поблагодарив, медленно зашагал прочь. Молоденький лейтенант все еще передавал распоряжение.

Сага стоял у разбитого «трабанта», Лазинский со своим портфелем — рядом с ним. Шимчик подходя услышал:

— Сколько он получал?

— Около двух чистыми. Тысячу девятьсот с лишним.

— Когда он купил «трабант»?

— Года два — два с половиной… Без очереди достал, а деньги выиграл, несколько тысяч в спортлото, остальные у кого-то одолжил.

— У кого?

Директор жестом ответил: откуда, дескать, мне знать?

— Пил?

— Со мной нет, товарищ капитан, он был довольно замкнут, неразговорчив, гостей не принимал. Насколько мне известно, даже новоселье не отметил.

Сага стоял спиной к мертвому, в своем строгом черном костюме, похожий на человека пришлого или сотрудника похоронного бюро. Шимчик подумал: «Живые всегда кажутся пришлыми на похоронах; человек в черном — и яркий солнечный день… Фарисей он, вот кто. Переживает или притворяется?»

— Все готово? — спросил он, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Да!

— Ампулу. — Лазинский достал ее и через носовой платок почувствовал, что ампула из полиэтилена. Позвал лейтенанта и сказал: — Осторожнее с отпечатками пальцев.

— Конечно, — ответил лейтенант.

— Нам всем будет очень недоставать его, — заговорил Сага. — Он всегда был готов прийти на помощь, очень трудолюбивый был человек, а сколько горя хлебнул! Теперь эта история с Бауманном…

В телеграфных столбах гудели дали. На траве в кювете лежала горячая пыль.

— Остановка где-нибудь будет? — спросил Лазинский.

Шимчик кивнул и перевел взгляд на Сагу, наблюдая, как тот садится за руль. «А он в самом деле не в себе», — подумал капитан и попросил, чтоб ему дали портфель Голиана.

По дороге он принялся изучать его содержимое. В Михалянах попросил: «Останови», — и, когда директор остановил машину, объяснил: «У нас здесь дело. Подожди, пожалуйста, через десять минут вернемся».

Сага кивнул. На длинной безлюдной деревенской улице мирно копошились куры и вдруг с криком прыснули на обочины — со стороны города на большой скорости мчался милицейский мотоцикл.

В корчму, что возле школы, Голиан в тот день не заходил; официант и его жена ответили одинаково — да, иногда заглядывал выпить кружку пива, но вот уже несколько дней здесь не появлялся.

— А чего ему тут делать, сколько времени уже сидим без пива, нет завоза. И план летит к чертям, сегодня за все утро зашло не больше двадцати человек. Шоферы или детишки за лимонадом, — добавил он. — Порядочный мужчина такую дрянь и в рот не возьмет.

За ухом у него торчала сигарета, рубаха была грязная. Жена складывала бутылки.

— Откуда вы его знаете?

— Голиана-то? От людей слыхали, что его так зовут, Он к нашей врачихе ездит.

— К врачихе?

— Зубная врачиха, — уточнила жена. — Эдита Бачова. Ей покойница свекровь тут дом отказала.

— Замужняя?

— Ее муж летал на истребителе. В пятьдесят седьмом разбился, во время учений, говорили. Его мать через год умерла с горя, а у нас здесь не было зубного, вот Бачова и стала работать здесь.

— Она сейчас в амбулатории?

— Наверное, уже на реке. До обеда примет больных, а потом идет купаться. Жарища-то какая стоит… Чего же ей не освежиться.

— Где находится амбулатория?

— А тут, за углом, шагов сто.

Они направились туда. По дороге Шимчик рассказал, что ему удалось узнать от дорожного рабочего.

— Зря время теряем, — заметил Лазинский. Шимчик согласился.

— Но пока не будут известны результаты вскрытия и химический анализ содержимого ампулы… Кроме того, инженер здесь был. За соседней деревней — объезд. Если он хотел ехать куда-то еще — а это вполне очевидно, — то зачем оказался здесь? Может быть, он говорил Бачовой, куда направляется? Надо выяснить! — поставил он точку. — Почему он взял с собой все свои документы?… — Капитан помахал голубым портфелем, на что Лазинский ответил:

— Я уже выяснял у Саги. Он ничего не знает.

— О чем вы его спрашивали?

— Не собирался ли Голиан в командировку.

— Скорей всего, нет. В командировку не берут с собой диплома об окончании института.

Лазинский остановился и достал коробочку.

— Утром я вам о ней упоминал. Голиан теребил ее в руках, а потом сунул в карман. Там мы ее и нашли. Но тогда коробка была пуста, а сейчас — взгляните, товарищ капитан, — земля.

Шимчик и Лазинский остановились перед амбулаторией. Где-то далеко визжала пила и лаяла собака. Ей отвечала другая, потом третья, десятая, казалось, что лают все псы деревни.

— Надо послать на анализ, — медленно сказал Шимчик.

— Будет исполнено. Но, думаю, что анализ ничего не установит. Простая земля, садовая. Может, из цветочного горшка, может, с грядки, кто знает.

— Прах, — покачал головой Шимчик и закрыл коробочку, но, заметив, что Лазинский не понял, принялся объяснять: — Читать надо больше, романы, исторические книги. Рекомендую также Библию. Когда-то на уроке закона божьего святой отец чуть на разбил мне голову канционалом [12] — уж очень я пялился на ножки некой Гедвиги… Э, да что это мы остановились — пошли!

Бачовой не было в кабинете, они застали лишь медсестру, она болтала по телефону с каким-то Пальком и пыталась запудрить веснушки. Да, инженер Голиан сюда сегодня заходил, еще одиннадцати не было. Просил доктора Бачову, чтобы вышла с ним, но доктор не могла, как раз сверлила зуб, она дала ему ключ, сказала, чтоб ждал ее дома. Через некоторое время доктор Бачова ушла к нему.

— А когда вернулась?

— Часов в двенадцать, за купальником, утром она обычно вешает его вон там, в углу. А потом отправилась на реку.

— Сколько приблизительно времени она провела с Голианом.

— Не могу сказать, но наверняка немного.

У медсестры, которая не вышла росточком, кроме веснушек, на личике была еще какая-то особенная улыбка. Посетителей она не испугалась, их документы особого впечатления на нее не произвели. Но когда Шимчик и Лазинский собирались уже уйти, она вдруг стала серьезной;

— Вы, товарищи, знаете инженера Голиана?

— Конечно, очень хорошо знаем, а почему вы спрашиваете?

— Он сегодня был какой-то чудной. Какой-то не в себе… Испуганный вроде. Докторша сначала не хотела с ним идти, но он стал просить, просто умолять и… Я потому вам рассказываю, что тоже его немножко знаю, он никогда пани Бачову не просил, по крайней мере здесь… А сегодня он так смотрел, будто… будто… что-то стряслось.

— Что значит «стряслось», говорите яснее. Лазинскому послышались в вопросе Шимчика раздраженные интонации.

— Ну, как бы это вам объяснить, ну… в глаза никому не смотрит, ни мне, ни ей, то подойдет к окошку, то на те вон шприцы поглядит, взгляд бегает… а сам белый, как стена.

— Может, выпил лишнего?

— Выпил? — Девушка с минуту размышляла. — Нет, по-моему, нет.

— На что-нибудь жаловался, ну, скажем, на головную боль? Говорил, что нездоров?

— Нет, он просто… Скорее был очень расстроен, еще больше, чем доктор Бачова, она тоже с утра была сама не своя, какая-то странная. Пришла раньше меня, в четверть восьмого уже сидела здесь, хотя мы открываем в восемь… Потом одной девчонке-школьнице два раза один и тот же зуб пломбировала… Вернее, пришлось два раза пломбу готовить, потому что у докторши руки тряслись. Но инженеру улыбалась, когда ключи отдавала.

— А до этого?

— Не заметила, я на него смотрела.

— Он что, так изменился?

Она кивнула по-девичьи беззаботно.

— Вы, когда он ушел, с доктором Бачовой о нем не говорили?

— Нет.

— И после двенадцати тоже?

— Когда она на реку собиралась? Не хотелось выспрашивать, я только заметила, что руки у нее уже не дрожат.

— Вы сказали, что она сегодня пришла на работу раньше вас. Это явление необычное?

— Конечно. Я всегда прихожу первая.

— Где она живет?

— Доктор Бачова? Она сейчас на реке.

— Все равно, дайте нам ее адрес, мы около дома подождем, пока она вернется, — настаивал Лазинский.

— Не раньше пяти, но если вам срочно надо — ступайте к речке, как увидите каменный мостик, сверните направо. В нескольких метрах от моста желтый домик с мезонином. Если наверху шторы опущены, не звоните — значит, доктора Бачовой нет дома.

Девушка не ошиблась, они звонили напрасно. В опущенную коричневую штору било солнце, железная калитка была заперта. Где-то за домом гоготали гуси.

Через полчаса они уже подкреплялись бутербродами, и перед Шимчиком стояла чашка кофе. Черепаха лежала под окном, а на столе находилось содержимое голубого портфеля: диплом на имя инженера Дезидера Голиана, его метрическое свидетельство, свидетельство о браке, любительская фотография пожилой женщины со строгими глазами, общий вид Тисовец, копия аттестата зрелости и сберкнижка на восемьсот тридцать шесть крон. Бумажник, в нем удостоверение личности, профсоюзная книжка, неотосланный перевод на три тысячи крон, отправитель Д. Голиан, адресат А. Голианова. Боттова ул., д. 26. Еще сберкнижка, с которой нынешним утром или днем было снято три тысячи, эти три тысячи в новых зеленых купюрах по сотне, водительские права и открытка со швейцарской маркой, исписанная размашистым почерком: «Хочу вернуться, тоскую. Я не жалуюсь, но все время чувствую, что здесь чужая. Вернусь». Потом подчеркнуто: «Как можно быстрее! Уже радуюсь предстоящей встрече. Вера» Потом: «P. S. Не хочу навязываться. Когда буду в Чехословакии, напишу еще раз. Если не ответишь — все будет ясно».

Шимчик перевернул открытку и бросил ее на стол.

— Маттергорн, — равнодушно произнес он. — Красивый пик, высокий. Роскошная жизнь, не то что у нас в Татрах, откуда убегают и снова возвращаются, чтобы насыпать в коробочку щепотку земли, праха, — добавил он, как тогда в Михалянах.

Усевшись в кресло, он придвинул к себе кофе и посмотрел на Лазинского. Тот напоминал ему кота, добродушно мурлыкающего кота.

— Ну, давайте рассуждать. У вас есть какие-нибудь предположения?

Розовые губы сложились трубочкой, мелькнули белые зубы.

— Пока ничего, товарищ капитан. Стараюсь понять взаимозависимость между…

— Между смертью Голиана и его историей с Бауманном?

— И это тоже. Когда и где они расстались? О чем говорили? Я жду результатов вскрытия.

— Ну, а когда они будут перед нами, что тогда?

— Тогда мы увидим, что это было убийство. Все время думаю, мог ли Бауманн достать эту ампулу? На химзаводе таких не имеется, по крайней мере так утверждает Сага. Но если человек проработал в химии всю жизнь, у него наверняка есть знакомства… Химики отлично знают, что хлор действует усыпляюще…

— Лишь в значительном количестве.

— Могло быть и значительное, — заметил Лазинский. — Существуют десятки сочетаний. В автомобиле, в такую жару… Голову даю на отсечение, что инженер держал окна открытыми.

— Не обязательно.

— Допускаю, но это не самоубийство. Самоубийца, забрав из банка деньги, перед смертью обязательно переслал бы их. А Голиан этого не сделал, хотя уже заполнил бланк перевода. Сага мне говорил, что Голиан с сестрой очень любили друг друга. — Лазинский улыбался, его гладкое лицо напоминало лицо монаха-чревоугодника. — А если будет доказано, — предположил он, — если будет доказано, что это убийство, что вы тогда скажете насчет Шнирке?

— А почему бы и не Шнирке? -Шимчик казался поглощенным своим кофе. — Если б я был абсолютно уверен, что он действительно здесь…

— Только в этом случае? — переспросил Лазинский и, не получив ответа, продолжал: — Вы все еще не верите, что он может быть здесь?

— Не верю? Разве я это утверждаю? — Шимчик выпрямился.

— Нет, но мне так показалось.

— Правильно показалось, — поддакнул Шимчик, допил кофе и встал. Он подошел к вешалке, где висел его серо-зеленый, поношенный пиджак, медленно надел его и добавил: — Ставлю вас в известность — я эту мысль допускаю, очень, правда, робко, но тем не менее… — Он не докончил и стал искать фуражку, ее нигде не было. Шимчик рассеянно улыбнулся.

— Вы сегодня в гражданском, — напомнил ему Лазинский.

— Верно, верно, забывчивость… — Улыбка сползла с его лица.

— На основании чего вы можете предположить, что Баранка здесь нет?

— Сейчас мне некогда, — ответил Шимчик. — Поймите, я, быть может, глупо опровергаю вчерашнюю свою точку зрения, все заставляет меня заняться этим… — Он глазами показал на стол. — Вас в самом деле ничто не поразило? Вам ничего не говорят эти вещи? — И, не получив ответа, он сказал со вздохом: — Жаль, жаль! — Шимчик казался печальным. Он распахнул дверь и крикнул: — Бренч! — И снова, громче: — Лейтенант Бренч!

Явившемуся лейтенанту Шимчик отдал распоряжение поторопить со вскрытием и химическим анализом, соединиться с криминалистами и узнать, не обнаружено ли что-нибудь ими, приказать Веберу и Смутному опечатать кабинет инженера Голиана, узнать адреса ближайших сотрудников Бауманна, принести их личные дела, личное дело Голиана и Бауманна тоже.

— От Станковича еще не поступало никаких сведений?

Едва Бренч ответил «нет», как зазвонил телефон, Лазинский снял трубку и кивнул: он.

— Станкович?

— Станкович, товарищ капитан.

— Дайте.

Шимчик взял трубку и услышал: «Бауманн сидит в привокзальном ресторане, пообедал, пьет пиво, заказал ром».

— Ему этот ром уже принесли?

— Нет, сидит и ждет, вид у него расстроенный.

— У него что-нибудь есть с собой?

— Ничего, кроме портфеля.

— Сейчас отходит какой-нибудь поезд?

— Нет, — ответил Станкович. — В пятнадцать ноль пять скорый до Праги, после него пассажирский до Вруток. До тех пор — никаких.

— Отлично, времени у нас достаточно. Ждите меня без малого в три на вокзале. Если ваш подопечный уйдет, позвоните, — нет, не сюда, погодите, сейчас скажу.

Он взял телефонную книгу, полистал, нашел и сказал в трубку:

— Номер 29343. Записали? Да, конечно.

Лазинский лениво поднялся.

— Где это? — спросил он.

— Боттова улица. Квартира Голиана.

— А что если там никого нет?

— Позвоните, проверьте, — предложил Шимчик.

Лазинский набрал номер, кто-то сказал «алло», Лазинский не ответил и положил трубку.

— Лейтенант, — приказал Шимчик, — вызовите машину.

Когда Бренч вышел, он поинтересовался:

— Вы поедете со мной?

— Конечно. — Монаха-чревоугодника как не бывало, перед Шимчиком стоял мужчина с твердым взглядом: — Шнирке занимаюсь я. Вы сами об этом вчера официально заявили.

— Но аварией занимаюсь я. И Голиана тоже беру я.

— Официально? — Лазинский не хотел заходить слишком далеко и, чтобы снять напряжение, достал леденец.

Капитан понял и, сказав: «Да», повернулся и пошел. Лазинский, сжав губы, двинулся следом.

В служебной машине было жарко, как в аду.

6

Они вошли в темную неуютную прихожую. Анна Голианова зажгла свет, и они смогли разглядеть ее: стареющая женщина с глубоко запавшими испуганными глазами. Она, вероятно, стеснялась своей робости и, стараясь подавить ее, улыбнулась.

— Что вам угодно? — прошептала она, не поднимая глаз.

Казалось, женщина едва держится на ногах. Словно все уже знает. Шимчик подумал: вероятно, директор живет в этом же доме.

Он спросил:

— Вы уже знаете?

Взгляд женщины не поднялся выше его груди.

— Нет. А что я должна знать?

— Относительно вашего брата.

— Что-нибудь случилось?

Капитан все еще не мог допустить, что Голианова ничего не знает. Он спросил:

— Кто вам сообщил? — И хотя она отрицательно качала головой, продолжал настаивать: — Директор Сага?

— Нет, — ответила женщина. — Я его не видела.

Он никак не мог понять ее испуга, и вдруг его осенило: виной всему их удостоверения!

Когда-то, когда ее брат сбежал, наверняка к ней изо дня в день ходили, расспрашивали, делали обыски…

Шимчик решил сказать ей правду:

— Ваш брат погиб. Его машина налетела на дерево, на старую черешню. За Михалянами. Возле распятия, может быть, вы знаете эти места…

Прихожая была маленькая, без окон. Анна Голианова стояла под равнодушной лампой, заключенной в шар из молочного стекла. Плечи ее тряслись. Прошло несколько секунд, и капитану казалось, будто он слышит, как их отстукивают чьи-то часы — Лазинского или его, — на запястье женщины не было ничего, даже дешевого браслета.

— Очень сожалеем, но это так, — добавил Лазинский. — Смерть наступила мгновенно, он не страдал… Тело находится в прозекторской.

Анна Голианова кивнула. Глаза ее были сухими.

— Это была авария, несчастный случай. Возможно, он был чем-то взволнован или…

Они смотрели на женщину. Та опустила голову и, снова кивнув, застыла на месте.

— Вы не знаете… — несмело спросил Шимчик, — почему?

— Нет, — ответила женщина. — Не знаю, я ничего не знаю. Ее сразу бессильно повисшие не по-женски грубые руки торчали из коротких рукавов темно-красного платья.

— Утром он сказал мне, что ночью выпил. Завтракать не стал, только молока… И еще сказал, что в столовой поест рыбы… Сказал, что, когда вернулся, хотел и со мной чокнуться, но в моей комнате уже не было света… Что вам еще угодно?

— Да, мы понимаем, — извинился Шимчик, — вы хотите остаться одна, но у нас к вам есть несколько вопросов. — С кем он ночью пил?

— Он встречался с некоей Бачовой… Зубной врач из Михалян, сказал, что выпил с ней. Где — не упоминал, но наверняка у нее.

— Часто они там выпивали?

Анна ответила, что не знает.

— Пожалуйста, — настаивал Шимчик, — припомните.

— Не помню.

— Вы не знаете, по какому поводу он пил именно вчера?

Она снова хотела ответить «нет», но потом передумала, повернулась и растворила узкие, когда-то белые, давно не крашенные двери.

— Войдите, — попросила она, — я должна сесть.

Они вошли в комнату, женщина предложила им кресла, а сама опустилась на кровать. Комната была маленькая с низким длинным окном, за окном — яблоня и два куста смородины, шиповник, на клумбе стоял глиняный улыбающийся гном в красной шапочке. В комнате — шкаф, комод, на нем салфеточки и транзистор, керамика и резная деревянная тарелочка. Несколько книг, табуретка, фотография в серебряной рамке: уголок сада, забор, домик, пестрый луг. Ретушированные облака. Прозрачный полдень ранней осени; от фотографии исходило умиротворение, которое обычно сопровождает прошлое.

— Мне кажется, я знаю, что его взволновало, — выдавила Анна Голианова, голос ее стал хриплым. — Брат получил открытку от бывшей жены. Они разошлись… Она писала, что тоскует, хочет вернуться. Может быть, брат все еще любил ее, он никогда ни с кем об этом не говорил, и со мной тоже, но я убеждена, что он думал о ней часто — скрывал это, делал вид… Вчера приехал с работы, и я тут же сказала про открытку, сначала он притворялся, что это его не интересует, прочтет, мол, потом, но я ему выпалила, о чем Вера пишет, и он ушел, сказав, что на почту… В полночь его еще дома не было, до половины десятого его здесь ждал пан директор Сага… Брат вернулся около часа, я не спала…

Женщина умолкла. Плотно сжатые бледные губы, около носа и рта четко проступают морщины — горькие и преждевременные.

— Вы не любите ее, не так ли? — спросил Шимчик.

— Это не имеет значения.

— За то, что она осталась, — Лазинский сделал паузу, — осталась там?

Голианова молчала, потом шепнула:

— Наоборот. Это меня радовало.

— Она иногда писала? С тех пор, как ваш брат вернулся?

— Да, сначала. Когда Дежо сообщил ей, что хочет подать на развод, она настаивала, чтоб он не делал этого, просила, долго не хотела согласиться… И позже иногда писала, но только поздравительные открытки к рождеству, изредка из поездок, но последние четыре года писать совсем перестала.

Она заметила, что Лазинский кивнул.

— Вы эту открытку читали? Она была у пана инженера с собой, — объяснил Шимчик.

— Дежо держался так, будто ничего не произошло, — прошептала Анна. — В моем присутствии — я ведь боялась… Еще утром он утверждал, что Вера не приедет, раздумает… Мне казалось, он верит своим словам, теперь я вижу, нет, не верил. Мучился, потому и выпил. С Бачовой, конечно. Вероятно, его чувство к ней было более серьезным, чем я предполагала… хотя он давал мне это понять, когда говорил о ней.

— Он часто вспоминал о бывшей жене?

Женщина достала платок.

— Нет, совсем не вспоминал. Он был человеком не скрытным, но не терпел, чтобы вмешивались в его интимную жизнь — интимным он считал все, что касается женщин. Особенно с тех пор, как развелся. Словно, -она колебалась или не смогла сразу найти слово и умолкла, — словно извинялся перед Верой, что разошелся с ней и бросил ее в Германии.

— Ваш брат настаивал, чтобы она вернулась?

Анна вытерла глаза и ответила:

— Нет. Может быть, он хотел этого, наверняка хотел. Но в то время они уже вместе не жили.

— Следовательно, вы полагаете, — обобщил Шимчик, — что единственной причиной его волнения была открытка?

— Думаю, что да.

— Как он держался, когда прочел ее?

— Я не видела, я ушла. Сказала, что открытка лежит на столе, но Дежо только заглянул в свою комнату, даже в руки ее не взял и ушел.

— И больше не возвращался?

— Нет, только ночью.

— Но ее содержание было инженеру Голиану известно?

Анна кивнула в знак согласия.

— Куда он направился? На почту?

— Да, хотел отправить телеграмму.

— Не говорил, какого содержания и кому?

— Нет. — В голосе ее была беспомощность. — Но вы ведь можете выяснить…

— Да, — согласился Шимчик, а Лазинский поднялся. Его невозмутимое лицо сейчас казалось печальным, как лицо участливого доброго соседа, готового понять и помочь.

«Из тебя получился бы неплохой артист, — мелькнула у Шимчика злорадная мысль, — хотя и переигрываешь, когда, склонясь, подаешь ей руку и говоришь: «Примите наше искреннее соболезнование. То, что случилось с вашим братом…»

Анна Голианова, поспешно выдавив «благодарю», отвернулась. Они вышли в прихожую. Шимчик, указав на двери, спросил:

— Это его комната?

— Да. Хотите посмотреть?

Он кивнул и, войдя, спросил:

— Где лежала открытка?

— Там. — Голианова показала на письменный стол, стоящий метрах в трех от двери. — Еще утром она там была, в полдень уже нет. Я звонила ему из школы, мне сказали — ушел, я решила, что домой, и поторопилась вернуться. Когда это случилось?…

— В половине двенадцатого, — ответил Лазинский.

— Я звонила без малого в двенадцать, значит, его уже… Я вернулась домой в час… В кухне, в сумке у меня лососевые консервы… купила… Дежо их любил…

Комната инженера Голиана была больше и светлее, чем комната сестры. За окном — садовая калитка, улица, дом, в нижнем этаже которого был магазинчик. Шимчик представил себе погибшего. Он, вероятно, сиживал здесь, на единственном стуле у письменного стола, лицом к окну. Что он видел перед собой? Здесь всегда так сыро и холодно? Полка с книгами в потрепанных переплетах, дешевый чернильный прибор, медное пресс-папье и неожиданно светлый среди темной мебели ящик для постельного белья.

«Комната ожидания, — подумал Шимчик, — чего же он ждал? Чего? Или это было убежище человека, замкнувшегося в себе, которого ничто уже больше не интересует?…»

На стене олеографии: сидящий на скале Иисус, на другой — Юдифь, в ее руках отсеченная голова в шлеме. Юдифь улыбается кому-то. Христос тоже.

Стареющему Шимчику вдруг стало казаться, что ему. Он переступил с ноги на ногу и нарушил тишину:

— Извините. Откуда пан Голиан родом?

— Из Гемера.

— Из Тисовца?

— Да.

— Я об этом не знал, — удивился он, будто что-то припоминая. — Он никогда мне об этом не говорил. Странно.

Женщина удивленно спросила:

— Вы знали Дежо?

— Да, когда-то мы встречались. Я знаю многих с химзавода, товарища Сагу, Бауманна…

Капитан заметил: на имя Бауманн она не обратила особого внимания.

— Поэтому меня и послали к вам. Поверьте, тяжелая обязанность приносить людям горькие сообщения.

Он простился и направился к выходу, Лазинский еще раз пробормотал: «…искренние соболезнования…», женщина проводила их и захлопнула дверь. Шимчик остановился и прислушался: в квартире стояла тишина. И вдруг раздались прерывистые рыдания, страшный нечеловеческий крик.

Внизу, у машины, капитан сказал Лазинскому:

— В присутствии сестры он на открытку не реагировал. У Бачовой, вероятно, да…

Было без четверти три. Жара и безветрие. Деревья застыли как памятники.

7

— Сидит и тянет вторую рюмку рома, — сообщил Станкович. — Только что позвал официанта и заказал третью.

Они подошли к широким застекленным дверям ресторана и увидели ром на нечистом, в пятнах подносике. Инженер Бауманн медленно отпил и закрыл ладонями лицо, было ясно, что он не слышит объявления о прибытии пражского скорого на второй путь.

— Подождем, — сказал Шимчик и отошел от двери. — Может быть, кого-нибудь встречает или сам куда-нибудь едет,

— Навряд ли, — возразил Лазинский, — тогда бы он уже расплачивался.

— Ему никто не звонил? Он тоже никуда? Все сидел и пил?

— Да, — подтвердил Станкович.

— Вы поинтересовались у официанта, он часто здесь бывает?

— Только собрался, слышу, он спрашивает, где туалет, я решил, что он здесь впервые.

— Он ходил в туалет?

— Да, — ответил Станкович, — я за ним следом, но он меня не заметил, хотя мы там были только вдвоем.

У кассы несколько человек дожидались билетов. Шимчик закурил. Немолодой, но и нестарый человек с плащом через плечо и портфелем в руках подошел и попросил прикурить. Шимчик достал зажигалку, их глаза встретились. Капитан увидел невыразительное, равнодушное лицо. «Ему следовало бы побриться, — мелькнула мысль, — бородой оброс».

— Вы с ним будете говорить? — спросил Лазинский, имея в виду Бауманна, и проводил взглядом уходящего человека с портфелем и плащом.

— Хочу видеть, как он воспримет известие об аварии.

— Удостоверение предъявите?

— Конечно. Не люблю играть в прятки.

Человек с портфелем и плащом вышел из зала и остановился на перроне; в нескольких шагах от него стояли цыганка с красивым саквояжем в руках, рядом парень с девушкой, парень гладил по щеке девушку, девушка пыталась улыбнуться и мяла в руках платочек. Радио вещало: «На второй путь прибывает скорый, следующий до Праги… на второй путь прибывает…»

Станкович сказал:

— В такую жарищу — алкоголь. Я тоже не прочь выпить, но только под рождество. А может, он хочет напиться?

— Возможно, у него запой, — ответил Шимчик. — Кто его знает. У всех свои заботы. Слушайте-ка, оставьте Бауманна и подскочите к Бренчу. В кабинете Лазинского на столе лежит портфель. Мой портфель. Пускай Бренч достанет оттуда папку — в ней пакет с документацией и бумаги Голиана — и отдаст сравнить отпечатки пальцев. Во-первых, будут ли обнаружены одинаковые, во-вторых, есть ли на бумагах, что в пакете, отпечатки пальцев Голиана.

Парень поцеловал девушку, цыганка обогнала человека с портфелем и плащом — она влезла в вагон первая, парень — последний. За ним — проводник. Девушка опустила голову.

— Так, — сказал Лазинский, когда скорый ушел, — вот мы все и прошляпили.

— Что, что же это мы прошляпили? Объясните, пожалуйста. — Шимчик думал сейчас только о Бауманне.

— Я насчет Шнирке, товарищ капитан, о его фотографии и словесном портрете. Я смотрел на человека, который у вас прикуривал, и меня как током ударило… Мысль достаточно наивная, но ведь это мог быть и Шнирке, ведь подобных ординарных физиономий, как у этого, в нашей стране наберется по меньшей мере полмиллиона, и наш словесный портрет сидит как влитой на ком угодно. Наши ребята потеют, а господин Шнирке уходит у них из-под носа!

— А если этот Шнирке пойдет по адресам, известным Вондре и его молодцам?

— Адрес Голиана тоже был Шнирке знаком, — сказал Лазинский. — Мог быть по крайней мере…

— Конечно.

Шимчик чему-то усмехнулся и, сказав: «Пошли», отбросил сигарету. В ресторане (Бауманн не заметил, что они остановились перед его столом) тон капитана сразу стал официальным:

— Мы должны вам кое-что сообщить, товарищ Бауманн. Мы из госбезопасности, вот наши документы.

Ответом ему было движение руки перед закрытыми глазами, пальцы задрожали, так и не коснувшись рюмки…

— Инженер Голиан попал в аварию. Смерть наступила мгновенно.

Старик, вздрогнув, распрямился. Пальцы схватили рюмку. Он, часто моргая, смотрел на толстого капитана. Поднес рюмку ко рту, но Шимчик его придержал:

— Нет, нет, вам хватит!

— Да, — прошептал Бауманн и опять сгорбился: — Несколько часов назад мы… — Он умолк и отодвинул рюмку,

— Мы знаем, потому и пришли.

— Значит, директор вам все-таки сказал.

— Конечно, — вмешался Лазинский. — Куда вы поехали с завода вместе с Голианом?

— В общем-то никуда, только… Мне надо было поговорить с ним, я нашел его на телефонной станции, он не хотел… Мы ездили по породу, потом он меня высадил, сказал, что поговорим вечером или завтра… Теперь уже никогда…

— И слава богу, не так ли? — холодно спросил Шимчик.

Бауманн покачал головой и жалко улыбнулся. Он не понял, что капитан хотел этим сказать.

— Речь шла о вашем открытии?

— Да.

— Вчера он присвоил вашу формулу?

— Да.

— Это важная формула?

— Пустяк не станут красть, — пробормотал Бауманн.

— Вы хотели, чтобы он вернул вам этот листок или что у вас там было?

— Пожалуй, нет. Сперва хотел, а потом уже нет… — прозвучало приглушенно.

Капитан замолчал и только пристально смотрел на человека, сидящего перед ним. Тот не был пьян, глаза его оставались ясными и прозрачными, но взгляд их был как бы обращен в себя — Бауманн был далеко, в том краю, куда им входа не было. Лазинский понял это раньше, чем Шимчик.

— Вы себя плохо чувствуете? — спросил он.

— Нет, ничего… Последнее время мне постоянно плохо… Даже не в работе дело, поймите, я в ней видел, я искал… Это была навязчивая идея, я, словно мальчишка, сидел над мыльной водой и дул в соломинку, пузырики летели… но потом они стали лопаться и я… но… — Он глубоко вздохнул. — К его смерти это не имеет никакого отношения.

— Выпейте, — предложил Лазинский, — но только глоточек.

Ресторан был высоким, неуютным и грязным. В узких вазочках из дешевого стекла торчали крикливо-красные искусственные маки. На стенах висели виды Татр с озерами, под ними зеркала, в которых отражались лица немногочисленных посетителей и задик официантки. Пахло пивом, салом, капустной похлебкой и подгоревшим бараньим гуляшом.

— Спасибо, — ответил Бауманн и отхлебнул из рюмки. — Я хотел Голиану утром все объяснить, просил у него прощения за то, что ходил к Саге, а Сага наверняка… Ведь в его положении, с его прошлым и всем… Он ответил, что поздно. Я никогда не забуду, как он на меня посмотрел…

Бауманн выпрямился и повернулся к Лазинскому.

— У меня не было сил пойти обратно на работу, — прошептал он, — не хватило сил, я бродил по городу, а потом очутился здесь. У меня было плохое предчувствие, Дежо Голиан — истерик… И вот — катастрофа… Вы хотите меня арестовать?

— Ну что вы, — сказал Шимчик. — В котором часу вы расстались?

— Не имею представления, но, кажется, не поздно.

— Не поздно? Как вас понимать?

— Да так. Я не смотрел на часы, — покорно ответил Бауманн.

— Где вы расстались?

— Голиан живет в зеленом районе, кажется, где-то там.

— Недалеко от дома директора?

— Пожалуй, да. Кажется… Ага, припоминаю: он высадил меня на улице Красной Армии, недалеко от закусочной. Да, перед закусочной, а потом медленно поехал дальше.

— Медленно?

— Очень медленно.

— Куда?

— Не могу вам сказать, потому что он снова остановился возле бензоколонки и стал заправляться.

— Сколько он набрал бензина? Вы не знаете?

— Я был довольно далеко от колонки, — ответил инженер Бауманн.

Шимчик кивнул. Он был явно доволен.

— Спасибо, — сказал он. — Но вам лучше больше не пить. Вам следовало бы прилечь.

Старый инженер кивнул в знак согласия. Когда за Шимчиком закрывались стеклянные двери, он уже доставал деньги. Подносик с недопитым ромом стоял на противоположном конце длинного пустого стола, накрытого несвежей белой скатертью.

— Может быть, вы напрасно вспугнули его, — заметил Лазинский, — вдруг он замешан в этой катастрофе.

Шимчик молча посмотрел на него. Цирковой тигр прыгал сквозь огненное кольцо. Где-то гудел паровоз. Неподалеку стояли двое, они смеялись; Шимчик услышал обрывок анекдота.

Когда они вернулись, на столе у Шимчика лежало медицинское заключение о результатах вскрытия. Шимчик прочел его вслух и тут же отложил — несколько коротких профессиональных фраз ему ничего не говорили. Он попросил коллегу поторопить криминалистов. Лазинский набирал номер, а капитан разглядывал его небольшие розовые руки с коротко остриженными, ухоженными ногтями. В голосе Лазинского была заинтересованность человека, по уши ушедшего в работу. Шимчик подумал: действительно ли он настолько поглощен делом? Действительно ли он верит, что Шнирке сейчас в Чехословакии? Может быть, это я ошибаюсь, предполагая, что тревога ложная? Смерть Голиана и все, что ей предшествовало… что мне, собственно, об этом известно? Чему приписать безразличие инженера к открытке от бывшей жены? Только лишь исчезновению формулы и ссоре с Бауманном? Не скрывается ли за его поведением что-то совсем иное? Не спугнул ли его вчера Лазинский, договорившись о встрече? А может быть, прав Сага, полагая, что старик Бауманн интриговал против Голиана? Если это так и Голиан поэтому вернул ключ — что значат бумаги в его портфеле, институтский диплом и неотправленные три тысячи сестре? Неотправленные! Почему он собирался отправлять их почтой, ведь проще лично… Может быть, сегодняшний разговор с Бауманном в машине? Незадолго до этого Голиан разговаривал с Лазинским, вертел в руках коробочку, в которой после его смерти была обнаружена земля — он наверняка положил ее туда сам, после того, как ушел с завода, но почему он захватил эту коробочку с собой? Его нервозность, когда он незадолго перед смертью просил Бачову встретиться с ним? Что он хотел сказать ей, почему не сказал накануне вечером? Может быть, просто забыл, а если нет, то зачем к ней вернулся? Сплошные вопросы: все возможные ответы расплывчаты, лишены логики; он — капитан взглянул на Лазинского, — наверное, уже нашел какую-то взаимосвязь, хотя считает, что за всем этим стоит Шнирке. Или я ошибаюсь?

Лазинский повесил трубку и сказал:

— Сейчас приедет Гаверла из криминального и привезет врача. Он там уже давно сидит, считает, что это убийство.

Лысеющая голова капитана медленно повернулась к говорящему:

— Кто это утверждает? Гаверла или врач?

— Лейтенант Гаверла, товарищ капитан.

— Отравление содержимым ампулы?

— Не могу сказать. Говорит, обнаружены отпечатки пальцев. Вместе с ними приедет лейтенант Бренч.

— Бренч? — обрадовался Шимчик. — Отлично, вероятно, все-таки речь идет о других отпечатках пальцев.

Капитан сидел, как школьник, руки на столе, перед ним — предметы из портфеля погибшего и чашка от кофе, который он выпил по приезде из Михалян. На дне чашки осталась гуща. «На кофейной гуще гадают, — пришла ему в голову мысль, — фантазируют, отыскивают желаемое, принимая его за действительное. Игра… не гадаем ли и мы, смешивая воедино факты, рассуждения и догадки? Но если это убийство, идет ва-банк тот, кто сегодня убил».

Лейтенант Гаверла был долговяз и хил, врач — плечист.

— Разрешите сначала мне, — попросил врач. — У меня еще два вскрытия, а главврач в Болгарии, я в больнице на все летальные случаи один. Вот товарищ лейтенант мне все толкует о какой-то ампуле. Покойный действительно надышался хлора, это вызвало угнетение нервной системы, и он врезался в дерево. Теория неплохая. Я хлор обнаружил, но тут есть и еще кое-что — алкоголь. Ваш Голиан был нетрезв. Он выпил пива и минимум двести граммов крепкого, в такую жару, как сегодня, этого более чем достаточно. Ему не нужно было отравления газом, чтобы задремать за рулем. Он потерял управление, удар — и конец! — Доктор раскинул руки и улыбнулся — его зубы могли бы служить хорошей рекламой зубной пасты.

— Значит, никакого убийства?

— Конечно. Кроме алкоголя, в желудке обнаружены остатки ночного кутежа, остатки скромного завтрака, после попойки едят обычно без аппетита: булка, немного ветчины.

— А молоко?

— Молоко и никотин я в счет не беру. Товарищ капитан, этот парень был заядлым курильщиком. Сердце и легкие — никуда. Кандидат на инфаркт. Протянул бы полгода, год — не больше.

— Что вы имеете в виду? — Шимчик отодвинул чашку.

— Я сказал, — доктор снова сверкнул улыбкой, — возможно, он прожил бы всего несколько месяцев. Даже если б его не свалил инфаркт, его ждала инвалидность; человек стал бы калекой. Разве это жизнь?

— Он мог предполагать, что его ожидает?

— Где он жил?

— На Боттовой.

— Боттова у доктора Фекете. Узнайте у него или у заводского врача, была ли сделана электрокардиограмма. Если его хорошо обследовали, то, безусловно, предупреждали.

Он выжидающе умолк, но вопросов не последовало, и доктор встал.

— Не ломайте себе голову, — сказал он, — зимой — дело другое, зимой в автомобиле работает отопление, окна закрыты, и тогда даже небольшое количество хлора может оказать действие. Летом всему виной алкоголь, злодейка с наклейкой. До свидания, товарищи, у меня еще дел по горло.

Он, улыбаясь, удалился. Самоуверенный, довольный своим остроумием.

Шимчик и Лазинский были с ним знакомы шапочно, Гаверла знал хорошо. Он улыбнулся и сказал:

— Ишь, умник!

— Возможно, он прав, — пробормотал Шимчик, перехватив скептический взгляд Лазинского. — Доктор сказал «хлор». Что это такое?

— Этилхлорид, — пояснил лейтенант, — летучая жидкость, действует усыпляюще. Иногда достаточно сто-двести кубиков. Ампула, найденная в портфеле, была на сто кубиков. Ее можно сунуть куда угодно. Когда хотят ее использовать, нажимают кнопочку — и все, если прорезь у кнопки направлена вниз — потечет жидкость, если вверх — газ. В данном случае речь идет о газе, если, конечно… — Он заколебался. — Портфель был внутри сухим?

— Сухим, — подтвердил Лазинский. — Можете посмотреть, — показал он на стол, и Гаверла кивнул.

— Эти бумаги были в портфеле?

— Все было в портфеле, кроме коробочки. Она находилась в кармане пиджака погибшего.

— Для чего применяют этилхлорид? — поинтересовался Шимчик.

— Этот газ используют в больницах. Нечто подобное, но в жидком виде — трихлорэтил, например-выводит жирные пятна. Между прочим, в автомобиле их было полно. Особенно на полу под правым сиденьем спереди. Я обнаружил это во время осмотра.

— На месте аварии?

— Сначала там, а потом здесь, товарищ капитан. Ребята уже привезли «трабант» во двор. Мы его осмотрели, прямо-таки наизнанку вывернули — все свидетельствует об убийстве.

— Это ваше мнение?

— Мнение всех, кто осматривал машину.

Лейтенант выдержал испытующий взгляд капитана Шимчика.

— Вы упомянули отпечатки, — вмешался Лазинский.

— Я из этого исхожу, — спокойно ответил Гаверла, — хотя знаю, что сами по себе они еще ни о чем не говорят. Но мы имеем такой факт: на ампуле никаких следов не обнаружено, а в машине не найдено перчаток. Кроме того, в лаборатории утверждают, что газ из ампулы начал утекать недавно, вероятно около одиннадцати, то есть перед самой аварией. Во время аварии утечка прекратилась, что доказывает деформированная поверхность ампулы. Но вернемся к отпечаткам пальцев: мы нашли свежие следы возле правого переднего сиденья. На дверях. Проверили — они не принадлежат погибшему и никому из наших сотрудников. Следовательно, их оставил кто-то, кто сидел в машине, более того — тот, кто закрывал окно. Все окна в «трабанте» были закрыты довольно тщательно, мы судим по осколкам.

— Это точно? — нагнулся к нему Шимчик.

Лейтенант не отвел глаз от его колючего взгляда.

— Точно, товарищ капитан. Хотя все окна разбиты вдребезги, но из рамок повсюду торчат куски стекла, по всему квадрату рамки. Если принять во внимание, что водитель был выпивши и ему было жарко, но, несмотря на это, он окон не открывал, то следует предположить, что он этого сделать не захотел либо не смог. И не из-за хлора или алкоголя. Если хотите, могу высказаться точнее: по крайней мере сначала не из-за них, пока находился в полном сознании, пока еще твердо держал в руках руль.

— Это надо доказать, — сказал Лазинский. — «Не захотел либо не смог, по крайней мере сначала…» А почему? — Долговязый лейтенант Гаверла не успел ответить; Лазинский продолжал: — А позже, в полубессознательном состоянии, позже-то хотел? Вы так считаете?

— Считаю. Я имею в виду окно влево от руля. На ручке, которой оно открывается, очень явственные отпечатки пальцев. Они принадлежат погибшему. Убежден, что Голиан перед самой смертью хотел открыть окно, но было поздно. Он или был уже не в силах сделать это, или не понимал, что делает. Скорее всего, последнее. Мы обнаружили, что левый ветровик открывается легче остальных. На его ручке тоже видны отпечатки пальцев. Их наличие можно объяснить скорее всего тем, что погибший уже в полубессознательном состоянии пытался открыть и его, но открывал неправильно.

— Как это неправильно?

— Вертел ручку в обратном направлении. Вместо того чтобы открывать, он закрывал и без того плотно затворенное окно.

— Под влиянием хлора?

— Сто-двести граммов не могут свалить такого здорового парня.

— Но вы слышали, что сказал врач, — настаивал Лазинский. — Он утверждал обратное.

— Да, но он говорил также, что Голиан накануне основательно выпил, — вероятно, выпивал он частенько, — и эти сегодняшние двести граммов были на опохмелку.

— Как же, по-вашему, совершено преступление?

— Очень просто: Голиан кого-то вез. Тот сказал, что не выносит сквозняков. Закрыл окошко возле себя. Голиан же закрыл свое окно. Так они некоторое время и ехали. У убийцы была уже приготовлена ампула, он незаметно сунул ее в портфель, так, чтоб она лежала кнопкой вверх. Затем под каким-то предлогом вылез из автомобиля. Его жертва — Голиан — продолжал свой путь; пиво и водка притупили рефлексы. Находясь в таком состоянии, он не смог сразу осознать, что в машине духота и чем-то пахнет. А когда осознал, было уже поздно. Сначала, вместо того чтоб открыть, он закрывает окно, потом, вероятно, хочет притормозить, но вместо этого прибавляет газ. Это случилось перед самым поворотом. Вы его, этот поворот, знаете — вполне невинный, преодолеть его — пустяк, и рюмка-другая роли здесь не играет, даже для человека физически более слабого это не проблема, а погибший был здоровым мужиком. По крайней мере внешне, хотя я верю врачу насчет инфаркта. Но он-то чувствовал себя здоровым.

Лейтенант говорил флегматично, лениво моргая глазами. Голос у него был глуховатый, руки длинные, на горле явственно выпирал кадык. Лейтенант смотрел на Шимчика.

Капитан молча встал и закурил, он стоял, опустив голову.

— Предположим, — рассуждал он, — что вы правы, но в вашей версии имеются пробелы. Например, ампула. Голиан сам химик, он знает, зачем применяют этилхлорид. Он и сам мог достать этот химикалий.

— Где? — спросил Лазинский.

— Затем отпечатки, — продолжал Шимчик, словно не слыша, — на ампуле их нет, допустим — и это логично, — преступник действовал осторожно, он держал ее в носовом платке. Но почему в таком случае он не был осторожен все время? Почему оставил отпечатки на дверцах и на ручке под правым окном?

— Перчатки летом? Слишком нелепо, — спокойно ответил долговязый лейтенант. — Возможно, он не хотел рисковать, кто его знает, побоялся спугнуть Голиана; увидев перчатки, тот насторожился бы и не посадил его в свою машину.

— Как вы считаете, где Голиан взял пассажира? Здесь, в городе?

Гаверла пожал плечами.

— Скорей всего, в Михалянах, — сказал Лазинский.

— После того, как уехал от Бачовой?

— Возможно, все было иначе, версия о пассажире может оказаться несостоятельной.

— Он вез Бауманна, — напомнил Шимчик.

— Но только Бауманн вылез из машины еще на улице Красной Армии.

— Это он так говорит, — пробормотал капитан. — И это надо установить. Если он не лжет и Голиан действительно заправлялся бензином…

— Он действительно заправлялся, — сказал лейтенант. — Бак был полон.

— Для меня Бауманн вне подозрений. Убийцей он не выглядит, — воскликнул Лазинский.

— Не спорю. Уже судя по тому, как он реагировал на сообщение о гибели Голиана. Но это не исключает, что в убийстве он мог принимать участие. Косвенное. Ведь смерть Голиана может быть ему на руку.

Капитан взял телефонную книгу и нашел номер бензоколонки на улице Красной Армии, набрал и услышал низкий, хриплый голос: да, пан инженер — он его знает — заправлялся утром, да, полный бак и канистра. Обычно столько не берет, литров пятнадцать, не больше, раза два в неделю. Почти всегда один, но иногда и с дамочкой, брюнетка с большими глазами. Нет, извините, не знаю, но только не жена…

— Сегодня утром он был один?

— Да, утром он всегда приезжает один.

— Какое у него было настроение?

Низкий хриплый голос этого не знал.

— В котором часу приезжал?

— После десяти, четверть одиннадцатого или около этого.

Шимчик положил трубку и заметил:

— Бауманн говорил правду, я имею в виду пока только бензоколонку. — Потом, обращаясь к Гаверле, поинтересовался:

— Вы сравнивали отпечатки пальцев?

— Пока обнаружены отпечатки только Голиана, — ответил лейтенант неохотно, как бы отмахиваясь от ненужного вопроса, и капитан понял его.

— Товарищ Бренч вам ничего не передавал?

— Пришел с какой-то папкой, он ждет результатов из дактилоскопической лаборатории.

Но Бренч, постучавшись, уже входил в комнату. Он доложил, что работа над отпечатками, вероятно, затянется, пока ясность внесена только в двух случаях. Одни принадлежат погибшему, другие…

— Я был без перчаток, — перебил его Шимчик, — вторые мои?

— Да.

— Где в документации научного открытия обнаружены отпечатки пальцев Голиана?

— Практически везде, — ответил лейтенант Бренч. — Их там сотня.

— И на последних страницах тоже?

— И на последних, товарищ капитан, но там есть и другие.

— Скорее всего, Бауманна. — Лазинский засмотрелся на муху, которая лезла вдоль трещинки в стене.

— Два отпечатка, — сказал Бренч, — во всей работе их четыре.

— С моими?

— Без ваших.

Лазинский собрался было что-то сказать, но раздумал. Рука капитана Шимчика потянулась к телефону. Гаверла достал сигарету.

— Еще одни принадлежат Саге. — Шимчик опустил трубку. — А вторые нам… — Он не закончил и улыбнулся. — Если все это не случайность.

Надо сказать, что в случайности он не верил: расследование дела усложнялось. Гримаса, исказившая лицо погибшего, была словно крик отчаяния, как будто Голиан потерял последнюю надежду всего за несколько минут, самое большее за час до смерти. Отпечатки пальцев, неизвестно кому принадлежащие, ведут к прошлому, вероятно, связаны с чем-то давним. Папка с документацией вот уже двадцать часов находилась в сейфе директора, не из-за нее сегодня отчаивался Голиан. Сегодня случилось иное — произошло убийство.

В руках у Бренча был портфель, Шимчик предполагал, что в нем рукопись Бауманна. Он попросил лейтенанта достать ее и положить на стол.

— Это анкеты и личные дела из отдела кадров, — пояснил Бренч. — Не знаю, все ли, что вы велели.

— Кабинет Голиана опечатан?

— Туда пошли Вебер со Смутным. Сообщили, что опечатан.

— Когда они вернулись?

— Только что, — ответил Бренч.

— Где адреса сотрудников Голиана и Бауманна?

Лейтенант молча протянул лист бумаги. Шимчик пробежал его, большинство имен ему ничего не говорило. Он подал бумагу Гаверле и попросил переписать.

— У всех проверить отпечатки пальцев?

— Разумеется. Когда вы сможете их получить?

— Завтра к десяти. — Гаверла погасил сигарету,

— А идентификацию отпечатков в исследовании и в автомобиле?

— Это не так просто. В картотеке их, вероятно, нет.

— Сделайте все, что возможно. — Шимчик подал ему руку и сказал: — Спасибо, ваша версия может нам помочь, хотя я считаю, что и тут не все сходится. Но ваше предположение насчет ветровичка…

Гаверла улыбнулся и тряхнул рукой с длинными костлявыми пальцами.

Капитан улыбался рассеянной улыбкой человека, думающего о чем-то своем. Лазинский наблюдал за ним: «Может быть, его что-то мучает, скорей всего, этот ветровичок. Если да — мы идем одним путем, значит, старик понял, что остальные пункты теории Гаверлы не стоят и ломаного гроша, особенно насчет пассажира, ехавшего с ним вместе, Бауманн-то до Михалян не доехал, а оттуда уже…

Правда, встреча с Бачовой может оказаться ключом ко всей этой запутанной истории: двое в мансарде, «трабант» перед домом — что, если инженер не запер машину? А если и запер — обычный стандартный замок, что стоит его открыть?»

Лазинский вздрогнул, капитан говорил громче обычного:

— Послушайте, товарищ лейтенант, вчера Голиан давал телеграмму, отправляйтесь на почту и принесите бланк, я хочу видеть почерк. Просто переписанного текста недостаточно, ясно?

Шимчик уже не улыбался, немолодое, в морщинках лицо стало твердым, серые глаза сузились.

Анна Голианова не удивилась, увидев их. Сказала «пожалуйста» и распахнула двери. С их первого визита прошло немного времени, но она успела слегка привести себя в порядок и надеть черное траурное платье, в котором когда-то проводила на кладбище родителей. Это было вскоре после войны, с тех пор она похудела и платье мешком висело на ее неестественно сгорбленных плечах.

В комнате инженера на письменном столе горела красная свеча.

— Прошу прощения, — извинился капитан Шимчик, — но нам опять придется побеспокоить вас. Возможно, это не был несчастный случай…

Ее руки, вздрогнув, поднялись и снова беспомощно опустились. Шимчик и Лазинский уже прошли в комнату, а женщина все стояла в дверях.

— Не понимаю, — прошептала она так тихо, что произнесенное можно было понять лишь по движению губ.

— Увы, но это так. Мы можем сесть?

Женщина кивнула. Они сели. Анна осталась стоять.

— Садитесь, пожалуйста, — попросил ее Лазинский.

Казалось, она не слышит. Пальцы впились в ладони. Помолчав, она спросила:

— А что… если не авария?

Шимчик сказал:

— Еще не знаем, но, думаем, что вы поможете нам разобраться. Постараемся вас не задерживать долго. Она снова кивнула.

— Попытайтесь вспомнить вчерашний день. Припомните все, что вам говорил брат. Как он себя вел.

— Я уже… Я вам уже все сказала, он пришел, и я ему…

— Будьте любезны, погромче, — попросил Лазинский и посмотрел на магнитофон. Лента бежала с кассеты на кассету.

Женщина вздохнула, в ее покорности было что-то детское: совсем как девочка, ей говорят «сделай» — и она послушно исполняет.

— Я ему говорила, что пришла открытка от жены. Его это как будто не удивило, он только спросил, нет ли дома пива. Я ответила, что нету и что открытка у него на столе, мы в это время находились в кухне. Брат сказал, не бойся — кажется, он спрашивал, не боюсь ли я, и я призналась, что да, действительно боюсь. Ее, невестки, — вы должны понять меня. Тогда Дежо улыбнулся и сказал, что до Вериного возвращения еще много воды утечет, я крикнула, что он бесчувственный. Он погладил меня по плечу и сказал, что идет на почту дать телеграмму, а если кто-нибудь зайдет и спросит его — ответить, что нету, мол, дома…

— Спросит? Он не упоминал, кто может его искать?

— Нет. Но до этого разговора интересовался, не спрашивал ли его кто-нибудь. Я сказала, что нет, по крайней мере после того, как вернулась с работы. Прошло всего полчаса.

— За это время никто не заходил и никто не звонил?

— Нет, и позже никто не звонил, и я была этим обстоятельством очень довольна. Дежо сказал, чтоб я к телефону не подходила.

Шимчик, насторожившись, спросил, случалось ли такое и прежде, чтоб Голиан не велел ей подходить к телефону.

— Нет, вчера в первый раз.

— Он объяснил вам причину?

— Нет.

— Он часто ходил на почту?

— Самое большее раз в неделю — за спортлото, а иногда еще реже, иногда билеты опускала я. И писем последнее время не отправлял, такого я не припомню, чтобы он писал какие-нибудь письма. Может быть, на работе — но этого я не знаю.

— А сам он письма получал?

— Пожалуй, нет, не от кого получать. Вернулся он по собственному желанию, но его отъезд был как клеймо, многие знакомые стали делать вид, что никогда с ним ничего общего не имели, не отвечали на его письма, боялись… Это было уже давно, — вздохнула она. — Потом он понял, перестал о себе напоминать…

— Куда он раньше клал корреспонденцию?

— Сюда, в стол, кажется, во второй ящик справа. Но потом все сжег, даже старые письма жены. Не любил воспоминаний, а она — она ему постоянно припоминала все, что было когда-то… Однажды он сказал, что уже переплыл реку, ту, которую можно переплыть лишь раз, что он — пловец, познавший оба берега.

— Это связано с его женой?

— Думаю, что… — Она колебалась. — Думаю, что нет, ему было очень плохо в Мюнхене. Брат мне никогда не рассказывал подробно, но я поняла, что он хочет все забыть…

Она вытерла глаза и, умолкнув, села на диванчик. Села робко, в уголок, и Шимчик понял: на этом диванчике спал Голиан. Капитан собрался спросить о Мюнхене, но Лазинский опередил его, попросив рассказать подробнее о годах эмиграции.

— Я уже говорила вам, — ответила женщина устало. — Он почти ничего не рассказывал.

— И о жене тоже?

— Нет, о жене иногда упоминал. Последний раз о том, как они разошлись, жаловался, что те несчастные несколько марок пособия, что им давали, Вера тратила на косметику, и он однажды, не выдержав, хлопнул дверью и ушел. Сегодня утром вдруг вспомнил и рассказал. Я принесла ему завтрак, но он не захотел есть.

— Как вы думаете, почему он вдруг вспомнил о ней?

— Сегодня? Не знаю, наверное, я слишком долго смотрела на открытку, лежащую на столе. Вот он и сказал, что Вера наверняка не вернется… Что, если б хотела, могла вернуться с ним вместе, но побоялась, потому что некий… погодите, вспомню, некий Баранок, или какая-то похожая фамилия, вербовал ее…

Шимчик посмотрел на Лазинского; тот сделал вид, что это имя ничего ему не говорит, а потом спросил:

— Какой Баранок? Кто это?

— Один из них, из тех, кто моего брата в Мюнхене… И еще сказал, что этот Баранок как бульдог: вцепится в человека — не оторвать.

— Не оторвать? — Лазинский насторожился. — Он сказал «вцепится» или «вцепился»?

— Нет, «вцепится».

— Вы хорошо помните?

— Да, — твердо сказала Голианова. — Я сегодняшний день буду помнить до самой смерти. Я… Я осталась совсем одна. Это тяжелее, чем когда Дежо был… Ведь та река, за которой он сейчас… Скажите, его убили?

— Почему вы думаете, что его убили?

— Вы сказали, что это не авария.

— Не совсем так, — уточнил Лазинский. — Возможно, что не авария…

Анна Голианова опустила голову, и Шимчик вспомнил свой прошлый визит, рыдания, слышные за дверью. «Когда мы уходили, она была не такой бледной, хотя, может быть, черное платье бледнит…»

— Еще несколько вопросов, — словно извинился он.

Женщина кивнула. В саду гомонили воробьи.

— Ваш брат был верующим?

Она как будто не слышала вопроса, он повторил.

— Когда-то, когда был мальчишкой, юношей. Позже нет.

— Католик?

— Лютеранин. Наш дед был фараром [13].

— А вы верующая? — Капитан взглянул на картины. Она перехватила его взгляд.

— Нет, они уже висели здесь, когда мы переехали. До этого мы жили в подвальном помещении на Кошицкой улице, из этой квартиры хозяева уезжали, Дежо вовремя узнал, и нам удалось получить ее… Тогда у нас еще не было никакой мебели, лишь этот диванчик… Он был доволен, что хоть на стенах что-то висит. А потом так все и осталось.

Она встала, увидев, как поднялся капитан Шимчик, вслед за ним медленно сдвинулся с места и Лазинский. Он попросил:

— Вы позволите осмотреть квартиру?

Женщина явно ждала этого вопроса и безучастно наблюдала, как чужие люди ворошат бумаги в письменном столе ее брата: там были книги, учебники, два густо исписанных блокнота, документы в деревянной шкатулке — результаты удачных технических опытов, паспорт, ордер на квартиру за подписью Саги; в нижних ящиках — чистая бумага, коробка неочиненных цветных карандашей, почти полная подшивка «Технической газеты», в большом конверте — воскресная «Праца» и венская «Фольксштимме», обе от первых чисел мая. Венскую газету Шимчик смотреть не стал: его знание немецкого оставляло желать много лучшего; внимание капитана привлекло объявление в «Праце»: «Требуется инженер-химик с многолетней практикой… Оплата по соглашению. Предложения посылать…»

Он взял газету, поднял голову и снова увидел картины на библейские сюжеты, и снова Иисус, сидящий на скале.

Теперь, когда Голианова стояла спиной к окну, глаза уже не казались такими красными, пальцы не вонзались в ладони. «Облегчение»? — промелькнуло в голове, а если облегчение, то почему? Лазинский, закрывающий ящики письменного стола, вдруг сказал:

— Вы упоминали о корреспонденции, но здесь ничего нет.

Женщина ответила, что еще недавно во втором ящике лежал пакет.

— Какой пакет?

— Белый; конверт с каким-то письмом.

— Наш конверт?

Она не поняла вопроса.

— С нашей, чехословацкой, почтовой маркой? — уточнил Шимчик.

— Конечно.

— Вы не помните, от какого числа?

— Не знаю, на квартиру не приходило никаких писем. Наверное, на завод. Я заметила конверт неделю назад. Дежо открыл ящик, когда я вошла…

— Когда он унес это письмо? Случайно, не сегодня?

— Не знаю, я не видела, как Дежо уходил. Я крикнула из кухни, чтоб пораньше вернулся.

— А он? Промолчал?

— Да, — выдохнула Анна Голианова.

— У него был диплом инженера в рамке. Где он висел?

— Он не висел, а лежал на той полке, — показала сна и вздрогнула: — Во всяком случае, утром он там лежал.

— Вы не заглядывали сюда после его ухода?

— Утром нет, а в полдень… Погодите, сдается мне, что тогда диплома здесь уже не было… Может быть, Дежо за ним вернулся и…

Лазинский согласно кивнул.

— Похоже на то. Или скажите, мог он кого-нибудь послать?

— За дипломом?

— За ним, — подтвердил Лазинский хмуро.

Она все поглядывала на полку. Солнечные лучи падали на письменный стол, полка за ним казалась недоступной и темной.

— Брат никогда никому не давал свой ключ, — ответила женщина.

— Никогда? — настаивал Лазинский, подходя к ней ближе.

Он был невысок ростом, но женщина была ему едва по плечо.

— Нет, — выдавила Анна, и в глазах ее появился страх. — Все его ключи были на одном кольце и всегда были при нем — от дома, от рабочего стола, от машины… Скажите, они пропали?

Вмешался Шимчик:

— Нет, они у меня. Мы нашли всю связку.

Затем в разговор вступил Лазинский:

— Вы сказали «ключ от машины», у него действительно был только один ключ?

— Насколько мне известно — да. — Женщина опустила голову.

— Должен быть еще запасной. Или он в гараже? Где находится гараж?

— У нас нет гаража, не было денег. Машина всегда стояла за домом на узкой улочке, и ночью тоже…

— А зимой? — Голос Лазинского скрипел, как ржавая пила.

— И зимой.

— Ваш брат выигрывал что-нибудь существенное в спортлото?

— Раза два, — ответила она обессиленно, — не то сорок, не то пятьдесят крон один раз, другой — двенадцать тысяч с небольшим, тогда-то он и купил машину. И еще одолжил…

— У кого, не скажете?

Она молчала, потом произнесла едва слышно глухим голосом:

— Не знаю…

Они вышли на улицу. Возле голубой служебной «победы» стоял Сага. Он курил, дожидаясь, когда к нему подойдут.

— Жду вот, хочу… — поспешно начал он, обращаясь к Шимчику, — может зайдем?… — Он взглядом показал на коттедж, в окнах которого, как в зеркалах, блестел свет, ультрамариновый, апельсиново-желтый, зеленый. Шимчик спросил:

— Что-нибудь случилось?

— Нет, собственно… ничего не случилось, но я забыл вам сказать, хотя и здесь могу…

Он словно не мог осмелиться и взглядом просил поддержки. Но капитан явно не собирался приходить ему на помощь.

— Это действительно он или?… — Директор опять заколебался. — Я говорю про формулы… — Вам уже известно, кто их списал? Если это действительно сделал Голиан, то…

— Вероятно, он, — ответил спокойно Шимчик. — Ну и?…

— Дело в том, что я был знаком с его женой. — Глаза Саги бегали. — Разумеется, шапочно, это, вероятно, не существенно, но мне пришло в голову… Я тебе тут же позвонил, но тебя не было, и я подумал, что, может быть, ты здесь… Она разыскала меня в прошлом году в Вене, красивая, приятная брюнетка, расспрашивала о муже. Голиан мне как-то говорил, что разошелся с ней, потому что эта женщина осталась за границей. Да, что вам сказать, он делал какие-то туманные намеки, у меня создалось впечатление, что он очень переживает. Короче — она разыскала меня в Вене в отеле, принесла сверток и попросила, чтоб я перевез его через границу и передал — нет, не ему, посылку она посылает его невестке, собственно, и не ей, ее уже нет в живых, а ее дочке, и я… Я долго отказывался, но она раскрыла сверток и показала, что в нем нет ни письма, ни чего-нибудь в этом роде, только свитер и какие-то консервы, шоколад, конфеты… В конце концов я согласился.

— И передал?

— Конечно. — Директор стоял, опустив голову, и смотрел в землю.

— Ему?

— Нет, какой-то женщине, думаю, что дальней родственнице или хорошей знакомой. Просто людям, у которых живет девочка.

— Девочка? — спросил Лазинский. — Сколько девочке лет?

— Одиннадцать, самое большее одиннадцать, Маленькая, хорошенькая.

— Вы ее видели?

— Конечно, — ответил Сага.

— Где?

— В Братиславе, эти люди живут в Авионе, на улице напротив Дома профсоюзов, вы, наверное, знаете, там когда-то была «Deutsche Partei».

— Знаю, знаю, — кивнул Лазинский.

— Как фамилия этих людей?

— Кажется, Доман или что-то похожее. С тех пор прошло два года, я, понятно, никогда больше туда не заходил, но, по-моему, Доман, если не ошибаюсь… Доман или нет, но фамилия определенно начинается на «До».

— Вы уверены?

— Конечно, — подтвердил Сага.

— Итак, Доман или что-то похожее, Но все-таки попытайтесь припомнить, вдруг удастся.

Он долго молчал. Мимо шел мальчишка и насвистывал песенку. Откуда-то доносился женский крик — женщина кого-то звала. Водитель служебной машины разглядывал журнал. На развороте слева — стишки, справа — девица по колени в воде. Обнаженная.

— Ну как, товарищ директор, не осенило?

Сага замотал головой.

— Не помню.

— Значит, это тебя мучило, — медленно произнес Шимчик, — а почему мучило, ты не можешь объяснить?

— Могу. — Директор докурил и затоптал окурок. — Днем ты спросил меня, не собирался ли Голиан в командировку. Я ответил, что нет, и для верности позвонил к Голиану в отдел — нет, не собирался. И вдруг мне пришло в голову — в связи с этой историей с Бауманном: если формулы действительно списал Голиан, не хотел ли он снова сбежать? Может быть, боялся, что старик уже все знает, весьма возможно, что Бауманн сам ему об этом сказал, специально, чтоб напугать.

— И таким образом принудить удрать за границу!…

— От Бауманна всего можно ожидать.

— Вернуться к жене?

— Повторяю: у меня создалось впечатление, что он все еще любит ее.

— Несмотря на развод?

— Несмотря на это, — настаивал Сага.

— Ты ему когда-нибудь говорил, что встречался с ней в Вене?

— Нет, никогда. Она просила, чтобы я… Чтобы я ничего не говорил ему о нашей встрече, о том, что она приходила ко мне, спрашивала о нем.

— Понятно, — ответил Шимчик, задумчиво глядя на часы и размышляя, какие дела его еще ждут: Бачова и анкеты, разговор с начальством — начальство потребует письменного рапорта. Придется писать рапорт, выкручиваться — этого и врагу не пожелаешь…

Он спросил:

— Вы у себя на заводе применяете хлорэтан?

— Насколько мне известно, нет.

— А на складе он имеется?

— Надо узнать.

— Утром позвони мне. Если узнаешь сегодня, звони сразу же.

— Ты будешь на работе?

— После семи — непременно. До самой ночи. А может, и до утра. Не знаю.

Они пожали друг другу руки. У Саги ладонь была потная. В тугих переплетениях дикого винограда галдели воробьи, из трубы вился негустой, спокойный дымок. Шимчик подумал: скоро будет ужин, семейство Саги усядется за стол, четыре болтливые некрасивые дочки пристанут к отцу, с кем это он стоял перед домом; меня никто ни о чем не спросит, у нас дома говорят о погоде, о кинофильмах… когда я возвращаюсь. А если меня нет… О чем они говорят, когда меня нет?

— Позвоню, — тихо сказал директор.

8

Они поднялись в мансарду по крутой деревянной лестнице без перил. У Бачовой — загорелое лицо, темные глаза и невыразительный голос.

— Садитесь. Что вы хотите от меня узнать? — сказала она.

— Утром к вам заезжал инженер Голиан, — начал Шимчик, усаживаясь, — не так ли?

— Так, — ответила она безучастно. — Забегал на минутку.

— Выпили?

Она отрицательно качнула головой.

— И Голиан ничего не пил? Я имею в виду — один, пани Бачова, без вас.

— Сегодня нет, по крайней мере у меня.

— А вообще он выпивал?

— Иногда бывало. — Она задумалась. — Последний раз… вчера вечером.

— Что вы пили?

— Ронду и бикавер.

— Много?

— Нет, не было настроения. Ронды осталось полбутылки. А почему вы спрашиваете?

Ответил Лазинский:

— Инженер Голиан сегодня днем погиб.

Бачова, казалось, не понимала — это длилось мгновение. Потом вздохнула и сжала руки.

— Авария, — добавил Шимчик, — на пустяковом повороте. Практически на прямой дороге.

Она опять вздохнула.

— Поэтому вы пришли?

Шимчик кивнул, Лазинский тоже.

Бачова сидела в кресле, в двух шагах от окна с опущенной шторой, рядом комодик, на нем транзистор и пепельница, полная окурков, и пачка венгерских сигарет. На красном дощатом полу высокий фикус, рядом тахта, обитая кожей. Шимчик, повернув голову, разглядывал книжный шкаф. На полках желтые, белые, зеленые обложки книг. Он прочел названия на корешках — книги все больше юмористические, веселые.

— Что вы хотите знать? — спросила Бачова.

Шимчик взглянул на нее. Его несколько удивил бесстрастный тон. «Она еще не чувствует боли, — подумал он, — боль где-то очень глубоко, она еще не в силах выплеснуться. Должно пройти время. Скорей всего, когда останется одна. А может быть, и нет. Ее первый муж погиб в авиакатастрофе, сама она медик, изо дня в день сталкивается с болью и страданиями, привыкла к ним; и к одиночеству привыкла…

У Шимчика перехватило горло, он с трудом спросил:

— Извините, Голиан любил вас?

Она едва заметно качнула опущенной головой.

— Сегодня ночью я убедилась, что нет. Мы встречались два года. Он был разведен, но вчера сказал мне, что его жена вернется. Мы немного поговорили о нем, о ней, и тогда я поняла, что его тянет к той женщине. Это было своеобразное прощание. Скорее всего.

Рядом с пепельницей лежали металлические щипцы для орехов. Шимчик уставился на них.

— Грустное прощание, правда?

— Безусловно, — Эдита Бачова подняла руку и провела по лицу. — Прощание с иллюзиями бывает всегда грустным.

— С иллюзиями? Ведь вы прощались с человеком…

— Нет, со своими иллюзиями о том, что мы поженимся и начнем новую жизнь… Он мне ничего не обещал, ни разу об этом не заговорил… Это были иллюзии! Однако вы пришли не для того, чтоб выслушать вещи столь банальные?

— Зачем он приезжал к вам днем?

— Какой-то телефонный разговор… И попросить у меня прощенья — говорил, чтоб я забыла вчерашний вечер, что сообщение о жене его сильно взволновало, но утром, на свежую голову, он понял, что любит меня… Не хотите ли кофе? Я приготовила его еще утром, думала, выпью, но оставила. А теперь захотелось.

— Спасибо, — отказался Лазинский. — А вы пейте. Плохо спали, не выспались?

Она словно не слышала вопроса; поднялась и достала из шкафа термос. Потом спросила Шимчика:

— А вы? Хотите?

— Нет, не буду, — Шимчик смотрел на ее ноги.

Эдита Бачова закрыла шкаф, налила себе в зеленую чашку еще горячего, крепкого, душистого кофе. Аромат растекся по комнате.

— Знаете, — сказала она, — он хотел, чтоб я забыла вчерашнее. Я ответила, что забыла. Тогда он встал и ушел.

— Кому Голиан звонил?

— Никому. Звонили ему.

— Вызывали ваш номер?

— Да.

— Кто? Вы не знаете?

— Как будто междугородная. Но не знаю, откуда.

— Почему вы думаете, что это был разговор с другим городом?

— Сужу по тому, что Дежо просил того, другого, говорить громче и сам говорил громко. Обычно он разговаривал очень тихо.

— О чем был разговор?

— Я не очень-то прислушивалась. Главным образом «да» и «нет», «понимаю» и дальше в этом же роде, беседа, из которой не много поймешь.

— Он говорил с мужчиной или с женщиной?

— Мне показалось, что с женщиной. Но я не совсем уверена…

— Как они простились?

— Он сказал «до свидания» и повесил трубку.

— Ему сюда и раньше звонили?

— Да, иногда с завода. Но обычно вечером. Просили приехать — то срочная работа, то совещание. Он всегда извинялся, что дает мой номер.

— Сегодня не извинялся?

— Нет, он уже давно бросил эти церемонии. К тому же нервничал. Уверял меня, что все останется по-прежнему, что жена не приедет, а если даже… Что он разведен и у него есть я…

— Но вы ему уже не верили?…

— Конечно. Мне казалось, что это говорится просто так…

— Почему?

— Он не смотрел мне в глаза. А Дежо всегда смотрел в глаза.

— Этот разговор состоялся до телефонного звонка или после?

— До звонка. После звонка мы тут же расстались. Я дала ему понять, что он должен уйти, не настаивать, что все уже напрасно. Только тогда он меня как будто понял, сказал «пока» и ушел. В дверях поцеловал мне руку — он всегда уходя целовал руку. Я смотрела вслед, он спускался вниз по лестнице медленней, чем обычно. И как-то, я бы сказала, печально. Потом я услышала, как он заводил машину.

Спокойный до этой минуты голос Эдиты Бачовой впервые дрогнул. Она пристально смотрела в глаза Шимчику, но, казалось, не видела его. Потом допила кофе и налила еще. Залпом выпив чашку, отодвинула ее и поднялась.

— Шум отъезжающей машины я услышала уже в ванной, — тихо сказала она. — Я ушла оттуда и стала смотреть в зеркало, мне просто надо было увидеть хоть чье-то лицо. Хотя бы свое. Мне казалось, что поможет. Я старалась убедить себя, что это лицо чужое, что не я так страдаю…

— Пани Бачова, — сказал Лазинский, — успокойтесь, пожалуйста, прошу вас…

Женщина взяла себя в руки. Ее темные глаза походили на ночные облака.

— В котором часу он ушел? — продолжал Лазинский.

Бачова неопределенно пожала плечами.

— Вы еще долго оставались в ванной?

— Довольно долго, — прерывисто вздохнула она. — Около… хотя не знаю, в такие минуты все обманчиво, лжет и время…

— Когда вы ушли и куда?

— На работу, куда же еще? Я ведь выскочила на минутку, он пришел ко мне в амбулаторию, попросил ключ, сказал, что хочет поговорить со мной… Я ключ дала, он меня здесь ждал…

— После работы вы пошли на реку?

— Да.

— А когда вернулись?

— Я не смотрела на часы. — Эдита Бачова колебалась. — Но, вероятно, как обычно, около пяти.

Шимчик смотрел на пепельницу, полную окурков. Все окурки были одинаковыми — все со следами помады, В комнате сильно накурено. Старый капитан прикрыл глаза.

— Где находится телефон?

— В коридоре. Вы его не заметили?

— Когда Голиан пошел звонить, он закрыл за собой дверь?

— Нет, он ее притворил, но не закрыл. Если б захлопнул, я не слышала бы, о чем он говорит.

— Где находился его портфель?

— Здесь, в комнате. Портфель, больше похожий на папку, то ли голубой, то ли сиреневый. Из пластика.

— Он брал его с собой к телефону?

Взгляд Эдиты Бачовой соскользнул с Шимчика на пол.

Она ответила:

— Точно не помню, но, кажется, не брал.

— Где он лежал, не припомните?

— Портфель Дежо из пластика?

— Да.

Эдита подняла голову, но тут же снова опустила ее.

— Ну, я слушаю, — торопил ее капитан.

— Не знаю. Кажется, на тахте. Да, там, — ответила она тихо.

— Это точно?

Глаза Эдиты Бачовой, казалось, избегают этой тахты, боятся ее.

— Да, товарищ капитан.

— И последний вопрос. — Шимчик встал. — Хорошо ли инженер водил машину?

— Отлично, — ответила она решительно. — Я не один раз ездила с ним.

— Даже когда он был выпивши?

— Да.

— Вы судите об этом как дилетант?

— Не понимаю, что вы имеете в виду, но у меня есть водительские права.

— А вы часто сидели за рулем?

— У мужа был автомобиль, вся его жизнь прошла в машинах. Когда он погиб, я автомобиль продала… не хотела… надо мной висит проклятие: машины отнимают у меня мужчин. Он не мучился? Я говорю о Голиане.

— Слабое это утешение, — капитан взял ее за плечи, — он умер сразу.

Они простились. Эдита проводила их в коридор. Отсюда были видны широко распахнутые двери в ванную. Над ванной на веревке висел купальник. Эдита Бачова остановилась у крутой лестницы, тоненькая, загорелая, с очень темными глазами. Они были уже внизу, а женщина все еще стояла возле лестницы.

Во дворе топтался какой-то разъяренный тип, он курил, набираясь храбрости. Когда они проходили мимо, он решился и закричал:

— Послушайте!

Они остановились.

— Что вы хотите? — поинтересовался Лазинский.

— Да ничего, так просто… Вы из суда? Если из суда, то зачем же с одной Бачовой говорить? Она с Кнапкой родня, поэтому и стоит за него, а Кляч ни в чем не виноват. Он сказал Кнапке все, что думает про его шлендру, а Кнапка ему врезал. Да только Бачовой при этом не было, она явилась, когда женщины стали на помощь звать. Она Кляча увела и позвонила в милицию. А тот типчик из милиции беседовал только с ней, поэтому и записал Кляча.

— Мы из суда, — солгал Шимчик и глянул на Лазинского. — Значит, вы с Кнапкой не родня, так?

— Еще чего! — озлился дядька, сплевывая сквозь желтые щербатые зубы.

— И с Бачовой не родня?

— С зубнихой-то?

Мужчина глубоко затянулся сигаретой. Ему было под пятьдесят, голос у него был хриплый, прокуренный, да и сам он был словно пропитан табачным дымом. Пальцы коричневые, под ногтями черно.

— С ней мы родня, — ответил он. — Дальняя, по жене. Потому и живем здесь, собственного дома не имеем, за ее садом ходим, потому она и пустила нас на квартиру. Задаром, чтоб ей лопнуть. Но за фрукты и за все остальное мы платим, за электричество, за воду — во всем доме. Ванну сделала, а нас не пускает, но я сейчас не об этом. Если вы из суда, надо всех выслушать, кто при этом был.

— Значит, пани Бачова пришла позже?

— Ага. Вместе со своим инженером, она с ним еще в обед поругалась.

— Когда в обед? — Шимчик насторожился. — Тогда?

— Нет, не в субботу, а сегодня.

Лазинский забавлялся этим диалогом, а Шимчик становился все любезней и приветливей.

— Вы говорите, что они сегодня в обед поругались?

— Бог свидетель, я ничего не видал, я только с поля явился. Но обычно, когда он от нее уходил, она за ним аж на дорогу бежала. Сегодня — нет, злилась и торчала наверху на лестнице. И он будто в воду опущенный, едва поздоровался. Но я ему все-таки напомнил, что он мне пообещал машину починить — моя машина забарахлила, — а он говорит: сейчас, мол, некогда, в другой раз. Да только потом все-таки пошел в сарай, поглядел машину. — Злой мужик не давал и слова вставить Шимчику. — А потом в корчму потопал.

— В корчму? Откуда вы знаете, он что, сказал вам?

— Зачем говорить, я сам видел. А уж потом моя хозяйка ко мне на поле прибежала, разбился, кричит, инженер-то. Вы про это уже знаете?

Капитан кивнул, и дядька принял приличествующий случаю грустный вид.

— Не надо бы ему в корчму ходить! — вздохнул он.

— Откуда вы видели, как он туда шел?

— А в окно на кухне. Хотя нет, вру — я уже потом, когда из дому шел, видел его автомобиль перед корчмой.

— Давайте-ка еще раз и не спешите, — неприязненно перебил его Лазинский. — Корчма находится посреди деревни и отсюда ее не видать.

— А я и не говорю, что он в нашу пошел. Он в господскую, в чистенькую заходил, эспрессо называется. Во-он там, — показал он, — она перед самым вашим носом, у них там вывеску чинят.

Дядька показал на невысокое кричаще-розовое строение, опоясанное витриной, с выцветшими афишами и каким-то объявлением. Рядом с витриной примостились узкие ярко-зеленые двери, а над ними решетка вентилятора.

— В котором часу ушел инженер?

— Из корчмы или отсюдова?

— Отсюда, — сказал Шимчик.

Лазинский присоединился:

— Вы видели, как он выходил из эспрессо?

— Нет, только отсюдова. Было часов одиннадцать. А может, минут на пять больше.

— В котором часу ушла пани Бачова?

— Я не видел, чтоб она уходила.

— Но ведь на деревянных ступеньках каждый шаг гремит, как гром.

— Конечно, как гром, но я ничего не слыхал.

— До которого часа вы были в кухне?

— До четверть первого или что-то в этом роде. В двенадцать я еще слушал радио.

— Радио вы включили еще раньше?

— Около двенадцати. Время проверить. Да что вы все выпытываете? Если вы из суда, то должны спрашивать о другом. Этот Кнапка — дрянь, он даже в кооператив не захотел вступать…

— Нет, мы не из суда, — перебил его Лазинский. А Шимчик добавил:

— Спасибо вам.

Свирепый мужик остолбенел, а потом выпалил.

— Ступайте к дьяволу! — резко повернулся и решительно пошел прочь. Его шаги заглушил грохот захлопнувшейся двери.

— Так. — Шимчик смотрел на эспрессо. — Это называется везением. Он выпил в этом заведении! Теперь, кажется, с Михалянами мы можем проститься. А что касается Бачовой — то сначала он лишает ее иллюзий, потом она его отвергает, совсем как в сентиментальном дамском романе. Все как в романе, кроме телефонного звонка: кто знал, что Голиан будет у Бачовой?

— Возможно, убийца.

Лазинский тоже смотрел на эспрессо. Без вывески оно было похоже на склад или помещение небольшого кооператива. Или сапожную мастерскую, где под вечер судачат о деревенских сенсациях: о Марте-потаскушке, о драке во дворе напротив, об автомобильной катастрофе на дороге недалеко от распятия…

— Возможно, что и он, — согласился Шимчик, — но все-таки звонил не убийца, звонил кто-то издалека…

Он печально улыбался и щурился от солнца.

— А может, и нет. Бачова упоминала, что звонила женщина, — сказал Лазинский. — Но, может быть, это ловкий ход.

— Чей ход? Голиана?

— Может быть, и Бачовой.

— Но ведь Бачова в это время должна была находиться в амбулатории. Не забывайте, что инженер взял у нее ключи.

Лазинский кивнул. Его начальник все еще улыбался.

— Кроме того, ведь мог звонить и он сам! Как это мне не пришло в голову. Он сам кого-то вызывал и ждал звонка, но Бачова пришла позже, чем его соединили, и он сыграл, будто звонили ему… Эх, ну и дал же я маху: спрашивал, спрашивал и совсем забыл…

— Давайте вернемся, — предложил Лазинский.

— Не сейчас. — Шимчик посмотрел на часы. — Мне к начальству пора. Знаете, мне что-то не по себе, Голиан для меня загадка…

— Мертвые всегда немного загадка, вы не находите?

— Конечно, их уже ни о чем не спросишь. Но дело не в этом. Наверное, спрашивать Голиана все равно было бы бесполезно.

— Вы говорите о формуле?

— Нет. я говорю о Вондре.

Лазинский задумчиво достал из пакетика малину.

— Вондра? При чем здесь Вондра?

— Кое-что вспомнилось, — уклончиво ответил Шимчик и влез в машину.

На обратном пути они молчали. Дорога бежала навстречу, словно цветной фильм. Окрестности и в самом деле были живописны, художники часто рисовали эти желтые поля на серо-голубом фоне гор. Они же в этот день лицезрели все это в четвертый раз. Лазинский занимался карамелью, у Шимчика на коленях лежала газета, взятая на столе у инженера: политика, спорт, из зала суда, церковь, дорожные происшествия… «Если не завтра, то на днях наверняка опубликуют заметку и о сегодняшней катастрофе, — думал он, — непременно подчеркнут, что причина — алкоголь. Непьющие будут торжествовать, врачи придадут разбитой голове погибшего более или менее приличный вид, уберут жуткую гримасу… Что видел он в последнюю секунду жизни? Черешню, ставшую вдруг гигантской? И все? Многие утверждают, что в эту секунду проходит целая жизнь, вспыхивает огнем из тысячи орудий, потом тупой удар — и конец». Шимчику показалось, что он шепнул: «Тьма», но, взглянув на водителя, успокоился: нет, не шепнул. В зеркале отражался Лазинский, их глаза встретились и равнодушно разошлись, ничто их не сближало, даже совместная работа.

«Победа» остановилась. Серый фасад, ворота и лестница у двери, и коридор, и снова двери, и кресла, и окно без шторы, черепаха и ковер, и портфель из пластика на письменном столе. Шимчик рассеянно взял портфель и принюхался: хлор уже улетучился. Рассматривая документы, он уже представлял себе не живого человека, а его останки. И тут у Шимчика пробежал мороз по коже: «Живой он мало интересовал меня, человеку нужно было погибнуть, чтобы войти в мой мир, в мою жизнь сквозь призму показаний врача с рекламными зубами, толковавшего об инфаркте. И о сигаретах: если б у дороги не было черешни, инженер Дезидер Голиан погубил бы свою жизнь никотином. Где-то далеко. Если бы доехал, куда собирался доехать. Переплыл через реку. Я смотрел на его сестру; у нее на глазах были слезы, когда она говорила о реке».

Лазинский наблюдал за ним — Шимчик не пригласил его войти, — он присутствовал здесь как нечто само собой разумеющееся, как воздух, а может быть, и совесть.

Лазинский опустился в кресло и спросил:

— Что вы имели в виду, говоря о Вондре?

— Я? — Шимчик встал, как будто вспоминая, хотя он все отлично помнил. — Когда это?

— Когда мы вышли от Бачовой.

— Да, да, было такое дело. Ничего особенного. Просто надо звонить в Прагу.

Лазинский кивнул, да, конечно, в Прагу надо звонить. Но чувство, что капитан чего-то не договаривает, не оставляло его.

— А я пока буду у начальства, — добавил Шимчик.

— Будет исполнено. Что сказать товарищу полковнику?

— Доложите, как обстоят дела. И скажите, что мы просим сообщить те, давнишние сведения Голиана. Обнаружен ли кто-нибудь из агентов, им указанных. А если нет… Хотя ладно, этого мне более чем достаточно.

— Почему эти старые сведения вас так интересуют?

— Хочу понять Голиана.

— Товарищ капитан, мы расследуем причины его гибели.

— Вероятно, тут есть что-то еще. Причины мне достаточно ясны.

— Убийство? Кто убийца?

Но Шимчик словно не слышал. Стоял, курил.

— Вы уже поверили в Шнирке?

— Да. Он, конечно, существует. Сидит себе дома и посмеивается, что здорово нас облапошил. Хотя весьма возможно, что его смех скоро оборвется…

— Где он? Где-нибудь в ФРГ?

— Это не столь важно. Смех его оборвется, как только он узнает, что инженер погиб. И — можете отнестись к этому скептически, дескать, фантазия старика! — как только узнает еще об одной смерти.

Лазинский застыл на месте.

— Где? Какая смерть?

— Где-то здесь. Не выпытывайте, я еще и сам не знаю.

— Ничего не понимаю. Умрет еще кто-нибудь?

— Уже умер, — тихо произнес Шимчик. — Я думаю, что Голиан тогда надул наших коллег из Праги. Хотя вопрос о господах из Мюнхена остается открытым: сделал ли он все то, что они требовали от него. Он, безусловно, добился доверия наших товарищей из органов госбезопасности и отлично закрепился на таком месте, которое устраивало его и его шефов. Господ из Мюнхена, — Шимчик стряхнул пепел.

— Вы полагаете, — Лазинский слышал свой голос издалека, словно чужой, — вы считаете, что он был шпионом?

— Черт его знает, пока у меня нет доказательств. Несмотря на то, что он хотел еще раз сбежать.

— Согласен. Но хотел ли Голиан бежать за границу?

— А документы в его портфеле? Вы только подумайте.

Лазинский молчал. У него была своя версия, и он не хотел ее обнародовать, «терпение, терпение, может быть, осталось всего несколько часов».

— Нет, — упорствовал капитан Шимчик, — ему необходимо было бежать, и именно за границу. Еще недавно, позавчера или неделю назад, он чувствовал себя в безопасности, выжидал, но его уверенность вдруг рухнула, рассыпалась, словно карточный домик.

— Вчера? А вы не переоцениваете открытку его жены?

— Нет. И Бауманна тоже.

— Возможно, не Голиан списывал формулы, наши ребята нашли там и другие отпечатки пальцев. Кроме того, если вы не ошиблись и Голиан действительно занимался шпионажем, — такую школьную ошибку он не мог бы совершить. Скандалить с Бауманном, делать вид, что его обокрали, более того, оставить столь явственные отпечатки на его бумагах. Ведь это же…

— Конечно, — перебил его Шимчик, — шпион такого не натворит, про такое писали лишь в плохих детективных романах, где западные агенты были круглыми идиотами. Но здесь имеются кое-какие детали: например, неожиданные события, фактор времени. А что, если у него вдруг под ногами начала гореть земля? Это уже не пустяк. Вдруг вся история с открытием и документацией Бауманна — мошенничество?

— Значит, вы и старика подозреваете? — удивился Лазинский.

Их поездка на вокзал за Бауманном, интерес к тому, как он будет вести себя, узнав о гибели Голиана, список сотрудников, отпечатки пальцев — как доказательство… Дурит Шимчик, что ли? Годы и годы ругал Швика, защищал людей от болезненного недоверия и вдруг — сам!

— Все совсем наоборот. — Взгляд Шимчика скользнул и остановился на уродливой черепахе. — Но только это зависит от точки зрения!

— Точка зрения, товарищ капитан, если я вас, конечно, правильно понял, точка зрения такова: сейчас мы не имеем никаких доказательств!

— Нет, это не так, одно доказательство у нас есть, и довольно серьезное. Ведь Бауманн держал свои бумаги в том же самом сейфе, от которого были ключи и у покойного. Более того, эти ключи он дал Голиану сам. Зачем?

— Но его опыты? Стеглик и его коллега тоже инженеры, специалисты, почему они оба стояли горой за открытие, когда говорили с Сагой? Ведь они сами эти опыты проводили! Понимали дело! Неужели и они клюнули на липу вместе с Голианом?

Солнце садилось, наступил душный июньский вечер. Юноша, загоравший на плоской крыше против их окон, складывал одеяло. Его стройная спортивная фигура четко выделялась на фоне неба.

— Речь могла идти о каких-то других опытах, — сказал Шимчик, все еще не поднимая головы.

— Опыты уже настоящие?

— Конечно.

— А в сейфе — камуфляж?

— Да.

— Для того, чтоб Голиан попался и Бауманн мог его отсюда выжить?

— Так говорит Сага, чтобы очернить Бауманна. Он старика не любит.

— Возможно, у него есть причины, — заметил Лазинский.

Шимчик ушел, еще раз напомнив, что надо дозвониться в Прагу. Лазинский кивнул и пододвинул к себе телефон. Хотелось есть, мучила жажда и одолевало смятение: уж очень уверенно говорил Шимчик. «Ну да ладно, — успокоил он себя, — я ведь тоже уверен в своей правоте» — и, подняв трубку, он набрал нужный номер.

Через час вернувшийся от начальника Шимчик уже не застал Лазинского. На журнальном столике лежала наскоро нацарапанная записка: «Бренч принес телеграмму, она у вас на столе. Я отправил его обратно на почту выяснить, кто звонил по междугородной в Михаляны. С Прагой говорил, подробности при встрече. Если уйдете, оставьте распоряжение».

Капитан скомкал записку, взял телеграмму и несколько раз прочел: «Поздравьте пожалуйста моего имени Верону. У меня нет адреса. Приветом Дезидер Голиан».

Он задумчиво взял бумаги инженера и долго перелистывал, пока нашел несколько строк, написанных от руки, сравнил с телеграммой и кивнул: слова на бланке были написаны нервным почерком взволнованного человека. К тому же этот человек явно спешил. Более спокойно написан адрес: «Иозеф Донат. Братислава. Авион».

Он усмехнулся, вспомнив Сагу. Директор говорил о девочке и о каких-то людях в Авионе, которым он передал посылку. Они живут «на улице, где профсоюзы», «напротив когда-то была «Deutsche Partei». Фамилия начинается вроде бы на «До». Наверное, Донат.

«Навряд ли эта Верона — дочка Донатов, — подумал капитан, — в позапрошлом ей было одиннадцать, сейчас тринадцать… Тринадцатилетние девочки не меняют адреса, они живут дома, с родными. Значит, это другая Верона, постарше, если только…» Капитан опять усмехнулся. Днем в Михаляны звонила женщина. Скорее всего, с переговорного пункта, голову на отсечение, что Бренчу не удастся выяснить… Усмешка сошла с лица, Шимчик набрал номер коммутатора.

— Братислава занята, — ответила телефонистка, — подождите, товарищ капитан.

— Долго?

— Не знаю, потерпите несколько минут.

— Пошлите мне кого-нибудь, кто в совершенстве владеет немецким, — распорядился Шимчик, повесил трубку и достал газеты.

«Фольксштимме» он отложил и принялся за объявления в «Праце».

9

В эспрессо напротив желтого дома воздуха практически не было — посетители дышали пивными парами и дымом. Лазинский скорее угадал, чем разглядел официантку, направился к ней и показал документы Голиана с фотографией.

— Я его знаю, — сразу же подтвердила та, — он сегодня днем у нас был. Заходит частенько, но все больше по вечерам — выпить, закусить.

— А сегодня?

— Бутылка пива и граммов пятьдесят крепкого. После вчерашнего. Вчера поддал основательно.

Это было уже ново.

— Когда? — спросил Лазинский.

— Что-то между семью и восемью.

— Один?

Официантка кивнула и на минутку отошла. Она получила деньги и отдернула колено от чьей-то волосатой руки. Когда женщина вернулась, Лазинский продолжил:

— Сколько времени он у вас пробыл?

— Несколько минут, потом пожал тому, другому, руку и ушел.

— Кому это «другому»? — понизил голос Лазинский.

— Что?

Он повторил вопрос громче.

— Я его не знаю, такой неприметный. Пришел следом за инженером и подсел к нему.

— У вас было полно?

— Не очень, — сказала официантка. — Несколько столиков всегда свободны. У нас ведь не обедают.

— Эти двое разговаривали между собой?

— Я не обратила внимания, но, кажется, да. Ведь они потом прощались.

— Как выглядел тот, другой человек?

— Говорю же вам — никак. Одет прилично. Лет тридцать — тридцать пять, не курил… Когда пан инженер ушел, он ждал и читал…

— Кого ждал?

— Сардельки ждал. Заказал содовую и сардельки с хреном.

— А что читал?

— Уже не помню, но только не газету.

— Какие-нибудь бумаги? — Лазинский почувствовал, как у него колотится в горле ком.

— Ах, — ответила она беззаботно, — что же еще можно читать?

— Еще существуют книги, — поучал Лазинский, не спуская с нее глаз.

— Нет, не книгу.

— Значит, бумаги, — сказал Лазинский удовлетворенно. — Вы не знаете, случайно, откуда он их взял?

Официантка ответила, что, кажется, из папки.

— Вы что, видели, как он вынимал из папки бумаги?

— Нет, но он их потом туда вкладывал, когда я принесла ему сардельки с хреном.

— Это были сложенные листы бумаги? Как письма? Она ответила, что не знает.

— Но вы видели, как он их клал в папку?

— Да.

— Попробуйте припомнить, не давал ли ему эти бумаги пан инженер? — строго сказал Лазинский.

— Нет, не давал.

— Вы знаете это точно или просто не видели, что он ему что-нибудь передавал?

— Не видела, что передавал.

— А портфель у него с собой был?

— У кого? У этого второго?

— Да.

— Был, — ответила официантка и крикнула кому-то: — Сейчас иду!

— А у инженера? У него ничего с собой не было?

— Портфеля, кажется, не было, — припоминала она. — Нет, конечно, никакого портфеля, только папка. Такая с бумагой, с листами бумаги, может быть, он собрался кому-то писать, но не писал, потому что пришел этот второй. Тогда он эту папку положил на стул. Туда. — Она показала на столик в углу.

— А куда положил портфель тот, другой? Тоже на стул?

— Не помню, но возможно.

— На тот же самый стул? — Ком в горле колотился все сильнее. Лазинский говорил с таким трудом, что официантка рассмеялась:

— Боже, как у вас в горле-то пересохло.

— От дыма, — отмахнулся Лазинский и еще раз спросил, на какой стул.

— Кажется, на тот же самый, — все смеялась она. — Нет, правда, не припомню.

Лазинский, кивнув головой, поинтересовался:

— Он грассировал, когда заказывал сосиски с хреном?

Официантка глянула на него так, словно он прилетел с Луны, пришлось пояснить:

— Ну, на «р» картавил — это называется грассировать, понимаете?

— Нет, он хорошо говорил, ясно.

— По-чешски?

— Это почему же? По-словацки говорил.

Лазинский достал фотографию Иоганна Шнирке сорок восьмого года. Молодое лицо доверчиво смотрело в объектив.

— Этот постарше был, не такой мальчик, — сказала официантка. — Но очень может быть, что когда-то… Глаза вроде те же.

— Да?

— Но у этого волосы погуще.

Вечерело. Гнали коров. Коровы позванивали колокольчиками. Около тротуара стояла запыленная служебная машина. Стало прохладнее, после дневной жары можно было уже дышать. Горы потемнели.

Эдита Бачова поднимала шторы, Лазинский увидел загорелые руки и запрокинутое загорелое лицо. Его вдруг охватила тяжелая усталость, он гнал ее от себя и мысленно все повторял ответы официантки; потом спросил, когда ушел тот, второй… С трудом сдержался, чтобы не назвать его прямо — Шнирке. Официантка ответила, что вроде бы в четверть первого. В это время обычно уходит бо?льшая часть посетителей.

— На поезд, на автобус?

— На поезд, в город.

Шум стада усилился. Лазинский влез в машину и приказал:

— На минутку к станции, потом домой.

Горы стали лиловыми. Эдита Бачова ощутила легкий вечерний ветерок. «Победа» с толстым капитаном исчезла за домами. Эдита проводила ее взглядом и, не в силах ни о чем думать, закрыла окно, хотя надо было проветрить, изгнать из комнаты табачный дым.

Коробка от сигарет лежала на столе. Она взяла ее и, убедившись, что коробка пуста, равнодушно скомкала и опустилась в кресло.

Дежо всегда сидел напротив. Иногда он был весел, и Эдита знала, что он выпил в эспрессо. Каждую среду и субботу, стоя у окна, она ждала его. Останавливался «трабант». Инженер, если не шел в эспрессо, то через минуту после того, как хлопала дверца машины, уже стучался в дверь. Так было когда-то — последнее время он обязательно сначала заходил в эспрессо, к ней приходил уже веселым, на лице красные пятна. Эдита делала вид, что не замечает, боялась укорять, лишь один раз, не выдержав, воскликнула:

«Не пей!»

«Хочу быть веселым! — ответил он. — Когда-то мне было весело и без вина».

Она вспомнила, как, произнося это, он щурил глаза.

«А сейчас нет?»

«Уже давно нет. Одиночество, но что ты об этом знаешь, ты ведь никогда не была одна».

«Была… Всегда, заслышав шум самолета, я дрожала, волнуясь за мужа…»

«Это страх, а не одиночество» — отвечал Голиан.

«Возможно, но разве страх не хуже?»

Она засмеялась. Взглянула ему в лицо и увидела под прикрытыми веками погасшие, усталые глаза.

«Бояться за кого-то лучше, чем не иметь за кого бояться, — сказал он. — Но разве ты это можешь понять: ведь одиночество — это когда не за кого больше бояться. Одиночество намного хуже».

Она раздраженно спросила:

«Ты одинок?»

Он кивнул.

«Разве нет меня?»

Он схватил ее за руку.

«Есть, в том-то и дело, что есть. Но за тебя мне не надо бояться».

«Почему? Ведь я могу встретить другого. Ты человек разведенный, тебе хорошо известно, как это бывает».

«У меня такого не было».

Эдита судорожно сжала смятую коробку от сигарет. Ее душили рыдания. Сейчас ей тяжелей, чем после гибели мужа. Ведь лейтенанты, летающие на реактивных самолетах, очень молоды и чудовищно смертны… Но Голиан не был молод, да и она уже немолода.

— Молод, — всхлипнула она. — Немолода! — Сейчас в ней бились лишь эти два слова.

Позже, быть может через час или еще позже, глубокой ночью, мозг пронзила страшная мысль: «Купальник! Сухой! Он сохнет плохо, всю ночь, а иногда и день. Мой купальник сухой!»

Купальник висел на веревке в ванной. Эдита намочила его, отжала и повесила на то же самое место, где он висел и раньше.

Вернувшись в кабинет начальника, Лазинский увидел, что Бренч что-то записывает, а Шимчик сидит и спокойно диктует, потирая мягкими руками лицо. Молоденький лейтенант выглядел растерянно. «Наверняка собирался в кино, — рассудил Лазинский, — на фестиваль, какая-то итальянская комедия, наверное, и свидание назначено, а старик его перехватил; вчера он был уверен, что сегодня будет спокойный день, — как он ошибся!»

Шимчик додиктовал, отпустил Бренча и попросил Лазинского сварить кофе, а сам рассеянно наблюдал, как тот достает из секретера кипятильник и ложечку, розетку с сахарным песком и банку с кофе. Лазинский стал наливать в кофейник воду, Шимчик сказал:

— Майор придерживается такого же мнения!

— Как вы?

— Как вы, если вы включаете в это дело Шнирке. Товарищ майор верит в его приезд в Чехословакию, ищет зависимость между ним и гибелью Голиана. Да и все, что связано с хлорэтаном, ему абсолютно ясно… Положа руку на сердце, ведь и вы так считаете?

Он заморгал глазами, и Лазинскому показалось, что капитан над ним подтрунивает. Лазинский отвернулся и стал смотреть на кофейник.

— Да, — сказал он задумчиво, — только я не считаю, я знаю!

— Что же вы знаете?

— Что Шнирке здесь, у нас, в Чехословакии, и что необходимо немедленно звонить в Прагу, чтоб его сняли с какого-нибудь скорого. Если только сейчас отправляется какой-нибудь международный. Если нет, пусть ждут завтра утром после десяти на Главном вокзале у западного экспресса. Отходит в десять сорок пять через Хеб в ФРГ. Полагаю, что Шнирке изберет именно его.

— Так уж и его! У него что, на бензин не хватает? А что если, скажем, он едет на автомобиле? Под чужим именем, с фальшивыми документами?

— Он едет поездом, — настаивал Лазинский. — Я знаю.

— Смотрите, вода выкипит, — сказал Шимчик.

Лазинский будто не слышал. Он пристально смотрел на капитана. Лицо Шимчика словно окаменело, запавшие серые глаза сузились.

— Выкипит вода, — повторил Шимчик скрипучим голосом.

Лазинский приготовил кофе. И сказал еще раз:

— Надо звонить в Прагу.

— Добро. Позвоню. Но, позвольте мне узнать, зачем?

— Я уже сказал, Шнирке — здесь. Сегодня его видели.

— Кто и где? Одного слова «видели» очень мало.

— Одна официантка. Мы только вернулись из Михалян, я заходил в эспрессо, что напротив Бачовой. Голиан был там сегодня, выпил пива и граммов пятьдесят чего-то крепкого — но не один, а со Шнирке. «Мужчиной лет тридцати — тридцати пяти», как говорит официантка. Я показывал ей его фотографию.

— И она его узнала?

Шимчик держал чайную ложку над розеткой с сахарным песком. Его пальцы вздрагивали.

Лазинский утвердительно кивнул.

— Она сказала, что вполне возможно.

— Что это тот же самый человек, который изображен на фото?

— Да. И что он разговаривал с Голианом. Видела, как они на прощание пожимали друг другу руки. После того как инженер ушел, Шнирке читал какую-то бумагу, которую, вероятно, передал ему Голиан.

— Вероятно?

Ложечка зачерпнула сахару и опустилась в чашку с кофе.

— Этого она не видела, — ответил Лазинский. — Но это еще ни о чем не говорит. Первым в эспрессо вошел инженер, минут через пять — Шнирке. Сомневаюсь, что в руке он нес бумагу. Хотя бы потому, что у него был портфель. И эта бумага лежала не в портфеле, а в бумажнике.

— Гм… — Лицо капитана смягчилось, пальцы больше не дрожали. — Что еще?

— Я утверждаю, что и мы видели Шнирке.

— Где? В Михалянах или здесь?

— Здесь, на вокзале. Он выехал поездом двенадцать тридцать одна из Михалян и в тринадцать ноль-ноль был здесь. В пятнадцать ноль пять сел в пражский скорый, а мы как раз в это время торчали в зале. Вы курили, мужчина, не подозревая, кто мы, попросил у вас огня. Я посмотрел на него. Когда поезд ушел, я сказал вам, что это мог быть и Шнирке.

— Эдакая заурядная физиономия с портфелем и плащом-болоньей?

— Да, — подтвердил Лазинский и сел. — Официантка из эспрессо видела и то и другое.

— Плащ и портфель?

— Да.

— Вы ее спросили и про плащ и про портфель?

— Кажется, только про портфель, — Лазинский смотрел на чашку. — Тогда, на вокзале, я сказал это просто так, — уточнил он, — банальность физиономии навела меня на эту мысль, я не думал этого серьезно.

— Какую фотографию Шнирке она видела? Лазинский достал фото.

— Эту, — показал он. — Прошу вас, вызовите Прагу.

Шимчик, размешав кофе, попробовал его.

— Мог быть и покрепче, — заметил он. — А что вам сказал Вондра?

— Что на основании старых показаний Голиана никто пока арестован не был, но он не видит в этом никакой ошибки. Во-первых, в таком деле поспешность не нужна, во-вторых, в Праге о некоторых агентах долгие месяцы не было никаких сведений, они исчезли из поля зрения. Полковник не исключает, что кто-то из них побывал и у нас. Он сказал, что знать о существовании агента и даже его имя — это еще далеко не все.

— Это и мне известно, — проворчал Шимчика. — Дальше?

— Интересовался подробностями гибели инженера Голиана.

— Что он думает о Бауманне?

— Расспрашивал о его работе. Он знает, что Голиан когда-то над чем-то таким корпел — говорил об этом, когда вернулся. Но в Германии, мол, убедился, что его поиски не имеют никакого смысла, так как он изобретал то, что уже было изобретено.

— Искал славы и денег?

— Кто его знает.

— Что еще говорил Вондра?

— В общем ничего. Велел сообщать все, что нам станет известно. Особенно если дело разрастется. У меня такое впечатление, что ему не нравится Сага…

— Почему? Он что-нибудь упомянул?

— Абсолютно ничего, товарищ капитан, но у меня сложилось такое впечатление.

— Не у вас одного, — улыбнулся Шимчик. — Сага чего-то боится. Может быть, этой истории с квартирой — он все время уверяет, что Голиан получил квартиру без его помощи… Послушайте, вам бы следовало туда подскочить, Сага живет в этом коттедже уже лет десять. Спросите его, кто занимал квартиру до Голиана, и будьте повнимательней к его реакции, может быть, директор испугается. Как бы… — Он не докончил фразу. — Я звонил в Братиславу, — продолжал он, — пусть наши разберутся с Донатом. Между прочим, Бренч выяснил, что Голиану к Бачовой звонили из Братиславы, вызов-молния, стоил более шестидесяти крон. Наши сообщили мне, что разговор велся из переговорной в Карлтоне. Красиво, а?

Лазинский молчал, и капитан ухмыльнулся:

— Все это противоречит вашей легенде о Шнирке. Особенно, если допустить, что инженер в эспрессо встречался вовсе не с агентом, а просто с каким-то своим знакомым или это была случайная встреча — такие встречи происходят сплошь да рядом. Бумага — тоже пустяк. Даже если допустить, что получил ее этот человек действительно от Голиана.

— Но авария? Кто подложил в машину ампулу с газом?

Шимчик не ответил.

— Она была в портфеле, — продолжал Лазинский. — Гаверла тут распространялся относительно окна и отпечатков пальцев. Обыгрывал присутствие неизвестного пассажира, но мы уже знаем, что такового не имелось, был только один пассажир — Бауманн. Мы знаем, что он доехал с Голианом до бензоколонки, следовательно, вполне возможно, что отпечатки на дверце справа от водителя — его и на ручке под окном тоже: большинство пожилых людей не выносят сквозняка. Если это подтвердится, то для меня остается единственное объяснение, и оно «рифмуется», если можно так выразиться, со всем тем, что мы выяснили относительно аварии. А именно: у Голиана в машине не было больше никого, по крайней мере между Михалянами и местом аварии, вспомните дорожного рабочего. Если это справедливо, а это так и есть, появление ампулы можно объяснить только тем, что Голиан принес ее в машину сам. В портфеле, в который кто-то вложил ампулу, когда он сидел в эспрессо. От официантки мне известно, что Голиан и тот, второй, расстались не сразу, они поговорили и пожали друг другу руки, у преступника было, как видите, достаточно времени: или во время разговора — я убежден, что он достал ее из портфеля, — или минутой позже, когда Голиан платил. Это происходило после одиннадцати часов, то есть соответствует времени, названному Гаверле химиками: газ проник из ампулы не раньше.

— Да, — кивнул Шимчик. — Ну и что же?

— Таким образом, нам остается только Шнирке, ибо это мог быть только он. Невозможно предполагать, что случайный собеседник в эспрессо, имея причину убить Голиана, таскает с собой ампулу с газом.

— А у Шнирке была причина?

— Не забывайте, что инженер не выполнил требований господ из Мюнхена. Мало того, он открыл Баранка нашим.

— Нет, — спокойно ответил Шимчик. — За такие вещи не убивают. А если и убивают, то по свежему следу, а не через несколько лет.

— Почему же нет! — Замечание начальника нимало не смутило Лазинского. — Прага не сообщила Шнирке о поступке Голиана. Он узнал об этом лишь недавно.

— От кого?

— Возможно, от самого Голиана.

Шимчик протянул руку к чашке, но не взял ее.

— Где? Уж не в эспрессо ли?

— Отнюдь, товарищ капитан. Эти двое, безусловно, виделись раньше. Думаю, что днем и еще раз попозже. Не забывайте, что между уходом инженера на почту и визитом к Бачовой — пробел. А ведь это несколько часов!

Шимчик не стал возражать.

— Ну что ж, я слушаю.

Ясно было, что Шимчик иронизирует. Лазинский, понимая это, тем не менее продолжал:

— Пожалуйста. Странная реакция Голиана на открытку жены: от его сестры и от Саги мы знаем, что Голиан ее любил и, вероятно, жалел, что развелся. В нормальных условиях его наверняка обрадовало бы сообщение о ее желании вернуться или — не забывайте о Бачовой — сильно взволновало бы. Но инженер отнесся к этому спокойно. Это можно объяснить лишь тем, что незадолго до того произошли события, совершенно выбившие его из колеи. Еще часа полтора назад я полагал, что речь идет о его конфликте с Бауманном, исходя из нашей концепции, что он отдал директору ключи от сейфа, потому что старик хотел его спровоцировать. Я считаю, что причина другая: Голиан увидел Шнирке. Этот тип явился к нему, и Голиан понял, зачем находится здесь его инструктор из Мюнхена. Инженер испугался и списал первую попавшуюся формулу, собираясь бросить эту «кость» Шнирке, он-то знал, что агент способен на все… Ну, а позже он говорил с ним, вероятно, после того, как ушел на почту, не ранее, иначе он не стал бы спрашивать сестру, звонил ли кто-нибудь по телефону, и не просил бы не поднимать трубку, если будут звонить. Но все напрасно! Шнирке шел за ним по пятам, они встретились и договорились о следующей встрече, на сей раз в Михалянах, ну и там…

— Ампула?

— Ампула! — твердо ответил Лазинский.

— Несмотря на бумажку с формулой?

— Несмотря, товарищ капитан. Плевать Шнирке хотел на формулу, ему нужно было…

Лазинский сделал паузу и развел руками…

— Продолжайте, — настаивал Шимчик, хотя понял, что означает этот жест.

— Это все, дальше пока лишь предположения. Но на них у нас нет времени.

— Хорошо. — Шимчик закурил. — Действительно, времени у нас нет. Вам нужно спешить к Саге, мне сидеть и ждать… Несчастные телефонные разговоры задержат меня до ночи, а то и до утра… Жена звонила, взяла билеты в кино, вчера вечером я ей пообещал — совсем забыл. Вроде вас, хотя вы не о кино забыли.

— А о чем?

— О некоторых деталях, которые, вероятно, имеют прямое отношение к Шнирке. Ведь если такой агент является к нам, то наверняка ради какого-то тонкого дела, а не за тем, чтобы пришибить незначительного Голиана, между прочим рискуя. что инженер перед смертью каким-то образом выдаст его. Это, во-первых. Во-вторых, если Шнирке даже все-таки убил его, то лишь по крайней необходимости, по какой-то неожиданной причине, чтобы развязать себе руки.

Лазинский, казалось, растерялся.

— Следовательно, вы считаете, что экспресс в Германию отпадает?

— На сей раз решительно отпадает, — уверенно ответил Шимчик.

— Значит, в Прагу не звонить?

— Отчего же? В Прагу мы позвоним, товарищу Вондре следует выслушать и вашу версию. Не насчет эспрессо, нет, ее оставьте при себе, дело в другом. Тот факт, что Голиан и кто-то, некий икс, судя по всему, встретились, освещает все происшествие с новой стороны, и лично я… Но об этом в другой раз, а теперь ступайте к Саге. Я вас подожду, у нас тут осталось кое-что недосказанным.

— Будет исполнено! Но я никак не пойму…

— Чего не поймете?

Лазинский направлялся к дверям. Он, казалось, не собирался отвечать, но, остановившись, пояснил:

— Что не досказано?

— Я говорю, что не все сказано — по работе.

Шимчик пододвинул к себе «Фольксштимме».

— Все остальное сейчас… хотя я тоже самолюбив и не прочь похвалиться, но все — после работы. Нам следовало бы как-нибудь сесть и потолковать, как мужчина с мужчиной…

Лазинский молча переминался с ноги на ногу. С его лица сползло привычно насмешливое выражение.

— Согласен, — выдавил он, — посидим за бутылочкой вина. Разрешите идти, товарищ капитан?

— Добро, за бутылочкой вина. Я — за!

— Но, увы, врач запретил вам пить!

Шимчик поднялся. Лазинский со своим обычным выражением насмешливого превосходства захлопнул за собой дверь.

Капитан Шимчик сосчитал до пяти. И еще раз до пяти. Потом встал, затворил окно и так и остался стоять, глубоко вздыхая и стараясь стряхнуть с себя раздражение.

— Черт знает что, — думал он, — хотя мы друг друга стоим. Какое высокомерие! Когда он говорил об эспрессо, то даже не скрывал, что считает меня глупцом… Но только рано радуешься! Шнирке в Михалянах не был и никогда не будет. Шнирке — мыльный пузырь, который выпустили в Мюнхене или где-то там, чтоб мы поверили и погнались за ним. А пузырь лопнет, как только настоящий агент выйдет на сцену. Если только я не ошибаюсь, а я не могу ошибиться! Лазинский, Лазинский, в твоей версии есть несколько разумных доводов — они возникли у нас обоих, хотя и на разных основаниях. Они-то и свидетельствуют о том, что я взял верный след.

Шимчик отошел от окна. На письменном столе его ждала австрийская газета, в ней страница с переводом рубрики объявлений. Он сидел над ними более получаса, но напрасно. Объявления как объявления, ни одно из них не перекликалось с подчеркнутым предложением газеты «Праца» предоставить работу опытному инженеру-химику. В австрийской не было даже малейшего упоминания о чем-либо подобном. Ничто не указывало ни на аналогию, ни на шифр. Но капитан Шимчик упрямо искал. Голиан не шутки ради задумал подать заявление об уходе. «В этом должно что-то быть», — говорил себе Шимчик. Садился и снова изучал «Працу», отхлебывая остывший кофе. Мелкие буквы молчали, исчезали, а с ними исчезали и последние вспышки раздражения против Лазинского… «Нет, нету у меня ненависти, да и у него тоже, это недоразумение, просто у обоих горячие головы. Два петуха на одном дворе, я постарше, он получил повышение на год раньше, он попроворней, а я медлительный дед…»

Шимчик улыбнулся и зажег свет. В пепельницу полетела еще одна спичка. Из тонкой сигареты вился прозрачный дымок. Радио на площади смолкло.

10

Казалось, директор Сага рад визиту Лазинского. Он пригласил его в просторную угловую комнату, затворил балконную дверь и зажег свет. Сел напротив в кресло с пестрой обивкой, предложил водки и зоборского вина, а когда Лазинский отказался, заговорил:

— Я только что собрался звонить вам. Насчет хлорэтана. Выяснял у множества сотрудников. Мы его не применяем и на складе не держим. Скажите товарищу капитану, когда его увидите. И еще — но только это вопрос деликатный — похороны: венки, речи от руководства заводом, от профсоюза… Не только над могилой, но и у нас… Ведь Голиан когда-то бежал за границу, да и сейчас… Кража формулы и прочее…

— Вы сами должны решать, нас это не касается, — ответил Лазинский.

— Даже если Голиана убили?

— Кто вам это сказал? — заерзал в кресле Лазинский.

— Его сестра. Я там был час назад, ходил выразить соболезнование.

— Она говорила, что это убийство?

Сага кивнул.

— А что еще?

— Больше ничего, плакала только. Я ее понимаю, она одинока — у нее никого нет, для замужества стара. Она жила только для брата. Это была необыкновенно трогательная любовь, прямо из другого века. Сейчас между родственниками отношения иные.

— Скажите, а Голиан так же хорошо относился к сестре?

— Не столь явно проявлял свои чувства, но мне казался очень внимательным, каким-то домашним. Летние воскресенья любил проводить у себя в саду…

— А она?

— И она тоже. В хорошую погоду — всегда с книгой или за работой.

— Вчера вечером она беспокоилась, что брат долго не возвращается?

— Конечно. Вставала, подходила к окну, прислушивалась.

— Вы говорили о нем?

— Ничего конкретного, только почему его нет и где он может быть в такой поздний час.

— Сестра не обмолвилась, что он может быть у Бачовой?

— У дантистки? Нет, вероятно, не думала, что я о ней знаю.

— А про его бывшую жену не упоминала?

— Анна ее терпеть не могла, — ответил директор. — Голиан мне как-то намекнул, и я знал, что тут надо быть осторожным. Он — правда, намеками — давал понять, чтоб о ней я не говорил при сестре.

— Она не дала вам понять, что его бывшая жена собирается вернуться?

— Кто? Его жена?! К нему?!

Лазинский отметил про себя искреннее удивление директора и перевел разговор на другое. Поинтересовался, хорошим ли специалистом был инженер Голиан.

— Но только честно, забудьте, что он мертв, говорите, как о живом.

Директор, не колеблясь, твердо заявил:

— Отличный!

— Инициативный?

— Не сказал бы, но безукоризненно аккуратный и добросовестный. На него можно было положиться. Голиан не выносил халтуры, не подгонял работу под сроки…

— Имел отношение к исследовательской работе?

— Нет, я распорядился, чтоб не имел. Поймите, после его побега… Он занимался производством. Эта несчастная история с Бауманном — исключение, и я думал уже об этом и могу объяснить не только тем, что Бауманн выхватил из работы Голиана рациональное зерно. Когда ваши предложили взять Голиана к нам на завод, большинство из руководства были против, а особенно Бауманн.

— Почему же?

— Это были, собственно, доводы чисто эмоциональные: у Бауманна во время войны погибла вся семья, а Голиан от нас бежал в Германию…

— Но позже Бауманн с Голианом сработались? Как это объяснить?

— Трудно сказать. Голиан о его антипатии не знал. Что касается Бауманна, тут, видно, сыграла роль его объективность, он ценит способных, знающих свое дело людей.

— Что, Бауманн крепко выпивает? — Лазинский вспомнил, встречу в привокзальном ресторане, отвратительный запах пригоревшего гуляша, пыльные искусственные цветы в пятикроновых вазах.

— Говорят. Но я сомневаюсь, не станет он на свои пить. Скуп, как черт. Скорее всего, сплетни.

— А что там у него было с кооперативной квартирой? Отказался?

— Да. — Сага ухмыльнулся. — Сказал, что у него денег нет и если завод хочет, то может за него выплатить пай. Тогда он с удовольствием в эту квартиру въедет.

Лазинский улыбнулся. Очень кстати, что разговор зашел о квартирах. «Еще несколько вопросов, — подумал он, — и я смогу уйти, еще застану Шимчика за беседой с Прагой», — и он перешел к Голиану:

— А ему вы не предлагали кооперативную квартиру?

— Не помню, — поперхнулся директор. — Возможно. Надо выяснить, но весьма вероятно, что нет.

— Почему же? Он тогда уже занимал эту?

— Нет, это было раньше. Сюда, к нам, он переехал много позднее.

— И в самом деле без вашего содействия?

— Я уже Шимчику говорил, — нервно отрезал Сага. — Со стороны нашего предприятия это была помощь чисто формальная. Он сам нашел эту квартиру, сам договорился, горсовет разрешил обмен — если не ошибаюсь, это был обмен. Да, — продолжал он, помолчав, — вспоминаю, обмен.

Он нагнулся и зажег сигарету. Выпустил дым и отбросил спичку, она упала на самый край пепельницы. «Еще полсантиметра, — подумал Лазинский, — и спичка оказалась бы на столе, даже не на столе, а на вязаной чистенькой салфеточке, я такие не выношу, я вообще не выношу скатерки, салфеточки и подобную муру. Здесь всего полно, на стенах — грамоты, самая большая с Орденом Труда и подписью Запотоцкого, под ней — черный сервант с четырьмя статуэтками: шахтер, леопард, нагая девушка с собачкой, на мраморной подставке — бронзовый трактор. И каждая — на овальной салфеточке!»

— Обмен? — переспросил капитан. — Не на сестрину же подвальную дыру!

— Обмен чисто формальный, — уточнил директор. — Люди между собой договариваются, один переедет, а другой уедет совсем. Бывший владелец вышел на пенсию и отправился к родным в Чехию.

— Как его фамилия? Не помните?

Сага как будто колебался.

— Почему же? Помню. Ульрих, преподавал в ФЗУ математику и еще два предмета, только не припомню, какие. Он здесь жил еще во время войны. Потом уехал в Пльзень к дочери, но ненадолго. Вскоре удрал.

— Куда?

— Почем я знаю? Мне самому недавно секретарь райкома сказал. Куда — не говорил, а я не спрашивал. Да ведь вам-то должно быть известно.

Лазинский не знал, но сделал вид, будто припоминает, и протянул:

— Да, да, поехал в туристическую и остался, так?

— Вроде бы так. Не помню, в прошлом году или позапрошлом. Круиз. Кажется, в Египет.

— А в каком порту остался, не помните?

Директор покачал головой. Вид у него был заискивающий и испуганный, как днем, когда он остановил их у ворот и рассказал о Вене. Но сильное беспокойство в начале рассказа постепенно исчезало.

И Лазинскому вдруг пришло в голову: «Даже если моя версия неверна, то у тебя-то рыльце в пушку, не иначе, знаешь все, трусишь и хочешь обелить Голиана, чтобы тем самым очистить себя. Но сидишь ты словно на иголках, что-то чуешь и потому исповедуешься. Не хочу тебя подозревать, но что-то мне подсказывает, что и ты из этой же бражки». Он взглянул на магнитофон и спросил:

— Вам ничего не говорит фамилия Донат?

Сага замер. В углу за спиной Лазинского тикали часы-башенка. Сага посмотрел на них и шепотом ответил:

— Да, припоминаю…

— Вы только сейчас вспомнили?

— Да, только сейчас. Это те самые Донаты, с Авиона.

Лазинский поднялся.

— Вы откуда, товарищ директор?

— Вы имеете в виду — родом?

— Да.

— С Рожнявы, — ответил Сага.

В окнах комнаты Голиана шторы были опущены. В щели между краем шторы и оконной рамой блестел свет. Лазинский с минуту наблюдал, потом достал леденец и двинулся к выходу. У калитки он оглянулся: Сага стоял в проеме балконных дверей, широкоплечий, неподвижный, будто стена.

Всюду царила тишина, даже кошки примолкли. Глиняный гномик на клумбе, роза и шелковица, перед ней скамейка. «Тут, вероятно, любил сидеть Голиан», — подумал Лазинский и зашагал прочь. На улице он прибавил шагу и почти вбежал в ближайший отель. Телефонная будка была свободна. Он опустил монету и услышал спокойный голос Шимчика: «Я слушаю. А-а, это вы? Ну, что там у вас? — И когда Лазинский закончил, так же спокойно продолжал: — Конечно, я дождусь вас. Значит, Ульрих удрал, а Сага из Рожнявы. — Он засмеялся. — Если хотите, можете там оставаться».

Лазинский повесил трубку. Дорога назад, на Боттову улицу, отняла добрых пять минут, еще пять он ждал. Станкович взял у него портфель с магнитофоном и дал револьвер. Лазинский засунул его в карман. Оставшись один, он направился к коттеджу, в котором жил Сага.

11

Бауманн все наливал и наливал.

— Не надо, — отказывался инженер Сикора, — умоляю, это совершенно ни к чему.

Они сидели в комнате Бауманна; директор Сага Лазинскому не лгал — это и вправду было довольно запущенное жилье. Расшатанный овальный стол из темного дерева и три скрипучих стула. Постель, прикрытая давно нестираным розовым покрывалом. Серый радиатор отопления, на котором сушились носки. Шкаф с испорченным замком. Металлический таз в стояке, рядом кувшин с чистой и ведро с грязной водой. Большой кухонный стол, застеленный клеенкой, на нем бумаги, пробирки, тигель, книги, книги и снова книги на комоде; комод низкий, но вместе с книгами, наваленными на него, достигает высоты человеческого роста. Нагромождено, все заставлено.

— Нет, выпьем, — упорствовал Бауманн. — Очень прошу вас, мне необходимо выпить. Наверное, потому, что я так редко пью. Трезвенники дураки, я это знаю, и я, дурак, не пью. Почему — неизвестно. Не пить — большая глупость, особенно по ночам, — твердил он и все доливал и доливал Сикоре и себе.

Молодой человек перестал возражать, они чокнулись. Выпили, и Сикора сказал:

— Ну а теперь, пожалуй, хватит.

— Ночь, -пробормотал Бауманн и повторил: — Ночь!

Ночь опустилась на город и пробралась в комнату, матовая лампочка освещала лишь расшатанный овальный стол, лица оставались в темноте, лица обволакивал сумрак, искажал выпитый алкоголь. Они пили дешевый ром, литровая бутылка была уже наполовину пуста. Пили, разговаривали, глаза поблескивали в полумраке.

— Помянем человека… — сказал Бауманн. — Помянем человека, в смерти которого я повинен. Хорошего человека, коллеги. Можно сказать друга, мы были друзьями когда-то, теперь уже нет…

Он взглядывал на Сикору каждый раз, как произносил свой «тост», словно ожидая ответа. И дождался. Сикора ответил:

— Ерунда. На что он мог клюнуть? — Он захохотал. — Вы — и вдруг на кого-то стучать, как он мог поверить?

— Но я действительно на него донес. Не сам, через Сагу… а ведь Голиан даже участия в опытах не принимал, он не знал… Мы столько лет с ним об этом не говорили, только позавчера…

— Столько лет, — опять захохотал Сикора. — Ах, оставьте, тогда чего же он прибежал к Стеглику и переживал насчет Государственной премии? Откуда ему знать, если он не крал формулы? От Милана и от меня — кукиш, а Токарова, дура, ни о чем понятия не имеет. Хотя давно могла разобраться, что это открытие — переворот в науке, техническая революция!

— Будет переворотом, — согласился Бауманн, — но только когда закончу. С небольшой оговоркой: если вообще оно когда-нибудь появится на свет.

— Бросьте, бросьте, вы уже с ним достаточно возитесь.

— Только потому, что металлическая пластинка привела в восторг Стеглика? Удачный опыт — это лишь фрагмент, небольшая часть…

— Дело не в пластинке, дело в… — Сикора поднял колени, стул качнулся назад и оперся о кухонный стол. — У вас завершена серия, все готово. К черту pro futuro [14], все уже существует сегодня, сейчас. Вы просто это скрываете, не хотите обнародовать, потому что вам нужно изображать траур!

— Выпьем, — усмехнулся Бауманн ласково и налил оба бокала. Сикоре побольше, себе — меньше.

— За милую! — взял Сикора бокал. — А ведь эта смерть — вам на руку, чтоб еще несколько дней строить из себя убитого горем. Любоваться своим раскаянием. Самому от себя скрывать свою алчную душу!

— Выпьем, — снова сказал Бауманн и пригубил.

— Хватит, я уж и так хорош!

— Пейте.

Стул снова опустился на все четыре ножки. Сикора не видел лица человека, что сидел напротив, а оно было внимательным и сосредоточенным, из-под прикрытых век поглядывали трезвые, проницательные глаза.

— Еще, — сказал Бауманн и долил ему. — Пусть будет по-вашему, за милую. Если вы считаете, что его смерть мне мила.

— Но ведь так оно и есть!

— Почему!

— Откуда мне знать, но так оно и есть. Вы ведь гробовщик… Мне-то наплевать, а вот вы, вы сидите, совсем как на похоронах.

Сикора выпил. Голова его бессильно повисла, он побледнел.

— Мне пора…

— Домой?

— Конечно, прошу вас…

— Разумеется, разумеется, — согласился Бауманн и встал. — Я провожу вас, хотя бы немного пройдусь…

Они вместе дошли до угла; через маленькую пустынную площадь Сикора потащился один. Бауманн долго смотрел ему вслед, потом вошел в ресторанчик.

— Минеральной воды, — попросил он у стойки. — А телефон у вас где?

— Вы? — удивился директор Сага, внимательно выслушал его и спросил, где он находится, откуда звонит.

— Из ресторана за углом. Вы пришлете ко мне того товарища из органов?

— Если он захочет и не будет занят.

— Мне подождать его здесь, в ресторане?

— Нет, — ответил директор. — Ждите дома. Говорите адрес. Оставьте на лестнице свет и не запирайте парадное. Если не сейчас, то утром он, вероятно, придет.

Шимчик пришел минут через тридцать пять. Вместе с ним явился человек в штатском, щуплый, молчаливый, с прыщеватым лицом.

Выяснив, кто из какого бокала пил, он завернул оба и спросил, кто наливал из бутылки.

— Я, — сказал Бауманн.

— Только вы?

— Ром был мой. Я и угощал. Кроме того, после нескольких рюмок Сикора уже начал отказываться.

Щуплый, завернув и бутылку, ушел, что-то пробормотав в дверях, вероятно, «спокойной ночи».

— Сикора пьет? — интересовался капитан. — Я имею в виду, часто или раз в год, на турецкую пасху?

— Вероятно, выпивает, если не в городе, то на даче. У Стеглика есть в горах халупка, они ездят туда каждое воскресенье. И Голиан туда ездил, нет, не с молодежью, с дамой, не часто, пять-шесть раз в год. Может быть, тоже с вином, но точно не знаю.

Он широко улыбался и походил на доброжелательного, мудрого дедушку. Словно и не было вовсе встречи в привокзальном ресторане.

— А вы пьете? — неожиданно резко спросил Шимчик, Бауманн сразу стал серьезным.

— Я? Нет, изредка и мало.

— Сегодня вы пили меньше, чем инженер Сикора? '

— Не сказал бы, но я плотно поужинал, ел сардины в масле… Я вернулся около четырех и тут же прилег, хотел уснуть, но не удалось. Вечером не мог оставаться дома, что-то гнало меня, сначала зашел в кафе, но там не было никого из общих знакомых… с Голианом. Он у меня все время стоит перед глазами. Мне необходимо было побыть с кем-нибудь, кто хотя бы немного знал Голиана. У Сикоры есть дома телефон, и живет он неподалеку, я ему позвонил, купил рому. Мы сидели и разговаривали, и тут меня осенило… мне еще вчера пришло в голову… правильно ли я заявил Саге, что формулу списал Голиан? Ведь документации вчера в сейфе не было, а утром я довольно долго пробыл в лаборатории D, собирался на минутку и потому не запер дверей… И вот меня осенило: ведь там мог побывать кто угодно, каждый, кому известно о проводимых исследованиях. Короче говоря — это был Сикора. Я никогда бы такого не подумал, но он сам мне сказал. Конечно, не прямо, но достаточно ясно.

Его руки лежали на столе, на них падал равнодушный тусклый свет. Лицо скрывала тень. Лицо капитана тоже. Всего какой-нибудь час назад, на этом же самом стуле молодой человек с наивной мальчишеской физиономией и заплетающимся языком отказывался пить.

— Как он сказал? — Шимчик заметил, что Бауманн прикрыл глаза.

— Работа готова, но лишь теоретически, контрольные тесты еще далеки от завершения. Мои помощники этого знать не могли. И менее всех знал Сикора, помогал мне больше Стеглик. Вчера утром я дал ему материалы для первого опыта предпоследней серии. Из предыдущих тестов он не мог определить, что речь идет о серии, при всей своей профессиональной подготовленности он должен был считать, что это непрерывное подведение итогов проделанного, а не начало очень длительного и сложного обобщения. Выводы имеются пока лишь в виде формул, и то частично. Не зная их, никто из этих молокососов не мог бы догадаться, что речь идет о серии. Но Сикора об этом знал, более того, сказал, что она у меня уже готова.

— Он был пьян, когда говорил вам это?

— Да, и основательно. На мои вопросы, предшествующие разговору о серии, он мне просто не отвечал, все время выкручивался. И это меня насторожило, я решил во что бы то ни стало выведать. Я рад, что мне это удалось.

— Вы рады, что Сикора случайно проболтался?

— Конечно.

— Из-за погибшего?

— Да. Живой плагиатор имеет возможность исправиться, у мертвого…

Он не закончил. Капитан думал: «Не может или не хочет?»

— Вы отождествляете исправление с наказанием?

— Если наказание неизбежно… тогда — да.

— Вы думаете — неизбежно? Скажите, меня очень интересует ваше мнение.

— Для этого существует закон. — Бауманн говорил тихо, не повышая голоса.

— Естественно. — Шимчик кивнул и долго молчал, поглядывая на стол и на руки инженера: это были спокойные руки с мягкими пальцами. Наконец капитан предложил: — Поговорим? Если вы, конечно, не устали. Я — нет.

— Еще только половина десятого, я ложусь часов в двенадцать. А сегодня мне и вовсе не уснуть.

— Отлично, мне, пожалуй, тоже. Закурим.

Бауманн достал сигарету с фильтром.

— Расскажите мне о своих опытах. Днем вы дали мне понять, что зашли в тупик или что-то в этом роде.

— Похоже, что так, — ответил инженер. — Иногда я сам себя не понимаю, поддаюсь настроениям… Иногда я работаю ради результатов, иногда ради самой работы, чтоб забыться, забыть свой возраст, одиночество. Одни гуляют, другие играют на скрипке, третьи… Мне шестьдесят четыре, дает себя знать склероз, хочу отдалить его. Это достигается лишь работой.

— Чего вы хотите добиться?

— Лично? — Бауманн отшвырнул спичку. — Я уже говорил.

— Не лично, в химии…

— Я считаю силиконы одним из величайших научных открытий века. Берете хрупкую вещь, пропитываете, и она словно меняет свою сущность. Становится не хрупкой, а прочной. Такое вмешательство в структуру материи — в этом что-то есть… Человек начинает ощущать, что он управляет природой. Это не пустая фраза, хотя мои слова прозвучали выспренне.

— Такое открытие имеет значение, например, для промышленности?

Капитан повторял утреннее объяснение Саги.

— Безусловно, и значение огромное. Точнее, должно иметь. Я говорю о моей работе. Но я был очень зависим, исходил из западногерманских и японских исследований, и такая рабская зависимость, скорее всего, мне отомстит. У меня имеется целый ряд ссылок. Даже если мы достигнем удешевления процесса — поймите, заграницу заинтересует не сам патент на бумаге, но и готовая продукция. Большие концерны добьются внедрения его в производство довольно легко, ну а наши капиталовложения… Короче — необходимо все взвесить. Вопросы рентабельности и многое иное.

Он поднял указательный палец и засмеялся глухим, горьким смехом разочарованного человека.

— А я, глупец, предполагал, что практик столь высокой квалификации, как Голиан, клюнет на липу, на мою провокацию, что он списал какие-то формулы и хочет с ними… Пробовал раз, попытается и еще раз, думал я.

— Сбежать за границу? — Улыбка сползла с лица Шимчика.

— Почему «сбежать» — это мне и в голову не пришло.

— Минутку. Хорошенько обдумайте ответ. Голиан и тогда бежал из-за каких-то исследований?

— Естественно. — Усмешка исказила рот старика.

— Кто вам это сказал — отвечайте!

— Сам Голиан.

Капитан, казалось, не поверил.

— Голиан?

— Конечно.

— Когда? Не помните?

— Через год после возвращения. Да… приблизительно через год. Разговорился со мной, упомянул о своей рукописи. Он добивался того же, чем занялся через некоторое время я, но у него не было никакой базы, — короче, он промахнулся и… Он писал то ли французским, то ли швейцарским фирмам, посылал предложения… Там их посмотрели и вежливо высмеяли, он стерпел, стал просить у них работы… Ему отказали. Поэтому он вернулся.

— И это он вам сказал?

— Ведь и вам это тоже известно.

— О политике не говорил?

— Как о причине бегства или возвращения? Нет.

— А о жене?

— Причине бегства или возвращения?

— Да.

— Нет, — отвечал Бауманн, глядя на пепельницу. Там лежала его сигарета, он закурил и забыл о ней. Достав, затянулся и отшвырнул. — Погасла, — прошептал старик. — Все тлен, все дым… И доверие…

— Что?

— Нет, ничего, я так. Я любил Сикору, верил ему. Зря. Как это я не догадался… У теперешней молодежи нет ничего святого.

Полная луна плыла по небу. Дом напротив, высокая старая вилла, был похож на заколдованный замок. Деревья трепетали серебряной листвой.

— О чем вы с Голианом говорили сегодня утром? — продолжал капитан.

— Я ведь уже сказал: о том, что ходил к Саге и что Сага, вероятно, все сообщил вам.

— Вероятно или наверняка?

Бауманн молчал.

— И это все?

— Потом говорил Голиан. Ругал меня, потом вдруг умолк и молча вел машину… Мне показалось, что это не он сидит за рулем, а кто-то другой, его тень… Скажите, ради бога, неужели из-за… закрыл глаза и…

— Кто вам сказал, что это самоубийство?

— Кое-что вы, кое-что Сикора, он слыхал, будто какой-то счетовод видел его машину, вернее, то, что от нее осталось…

— Вранье, — холодно заявил капитан, — у погибшего были закрыты глаза, на лице жуткая гримаса. Он не изображал отчаяния ни перед самим собой, ни перед другими — не то что вы, извините за откровенность.

Бауманн замер, потом, распрямившись, спросил:

— Я?

— Да, вы. Я так считаю. Карты на стол! О чем вы утром говорили с Голианом? Если только о нас и о Саге…

— Только!

— А случайно не о деньгах? О деньгах не было сказано ни слова?

Бауманн вспылил:

— Что такое?! Как вы смеете?!

— Я только спрашиваю! Ну? Не было ли все несколько иначе? Я знаю, что вы знакомы с исследованиями Голиана! Скажите, не потому ли вы заявили Саге о Голиане, чтобы предупредить его претензии? И не пытались ли вы сегодня в машине— извините, я называю вещи своими именами — его шантажировать? Чтобы Голиан, испугавшись, снова сбежал за границу? Я-то знаю, как вы любите денежки!

Казалось, инженер вот-вот упадет. Он стоял и качался, руки и голос дрожали, заикаясь, он произнес:

— Никаких денег! — И отвернулся. — Никаких!

Шимчик смотрел на него: минуту назад это был пожилой человек, сейчас перед ним стоял глубокий старик.

— Я знаю о вашем сотрудничестве. Голиан показал вам свою рукопись, и вы обещали ему помочь. Ну, а потом вы энергично взялись за дело. На заводе работы было много, наверное, поэтому так затянулись ваши собственные опыты. И когда через несколько лет стал вырисовываться результат, вы решили, что выгоднее под готовой работой поставить только одну подпись, свою. Вы продолжали исследования, уверяя при этом Голиана, что труд напрасен. Какое-то время вам это удавалось, но только до тех пор, пока не потребовалось подтвердить гипотезу лабораторной практикой. Тут Голиан насторожился, но вы перехитрили его, всучив ключ от своего сейфа, где хранились все расчеты и документация. Да только фальшивая, липовая, вся ваша документация не стоила ломаного гроша! Голиан это уже подозревал и, узнав кое-что у Стеглика, отправился к директору и отдал ему ключ от вашего сейфа и свою папку с бумагами, которая до этого находилась у вас. Чтобы хоть частично застраховать себя. Он боялся вас, боялся вашего коварства, не так ли?

Бауманн сел, руки у него больше не дрожали.

— Ну? — продолжал Шимчик. — Я жду ответа! Вы молчите? Как знаете! Но завтра я могу вас вызвать… Между допросом и беседой, такой, как сейчас наша, есть разница, вы, надеюсь, понимаете это. И еще вопрос: где ваша истинная работа?

— Какая? Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду настоящую документацию вашего исследования, а не эти ничего не значащие бумажки, которые имел возможность видеть Голиан. Я жду!

— Такой документации не существует, она у меня в мозгу… Лишь сложные формулы и схемы последовательности проведения работы на бумаге…

— Где же эти бумаги?

— Извините. — Инженер Бауманн глубоко вздохнул. — Но это мое личное дело. У нас свобода исследовательской работы, кроме того, у меня еще ничего не готово. Я ничего вам не намерен давать и не скажу, где держу свой труд. У вас нет права требовать!

— Как вам будет угодно, — сказал Шимчик, — спокойной ночи, — обернулся он, направляясь к двери.

12

Лазинский все больше убеждался, что надо было попросить у начальника не только оружие, Станкович должен был принести ему еще и куртку или что-нибудь теплое. Лазинский мерз и проклинал свое легкомыслие. Укромное место, выбранное им для наблюдения, было тесным и исключало всякое движение. Оставалось лишь одно: ждать и сквозь кустарник наблюдать за садом, ставшим в темноте большим и таинственным. Деревья, казалось, выросли, коттедж стал строже. В квартире директора Саги мерцал голубоватый свет — там смотрели телевизор.

На улице не было никого. За то время, что Лазинский торчал здесь, он насчитал четыре мотоцикла, семнадцать пешеходов, девять автомобилей, из них два санитарных.

Легкая рубашка и полотняные брюки не спасали от ночной прохлады. «Какого черта мне нужно было лезть сюда?» Шимчик смеялся: «Торчите там, если нравится!» Но Лазинский не угомонился, он был уверен, что увидит здесь Шнирке, крадущегося к дому, в плаще, с портфелем. Записка в эспрессо — это только начало, приманка. Сам Голиан, спровоцировав агента, напрасно пытался там, в эспрессо, выкрутиться, он не предполагал, что этим самым подписал свой смертный приговор: рука иностранца сжимала в кармане ампулу. Первую часть трагедии закончил газ и удар машины о дерево, вторую, более важную, завершит эта июньская ночь. Шнирке будет схвачен и препровожден куда следует. Он стоял перед глазами Лазинского, как живой, Лазинский мечтал о той минуте, когда увидит физиономию поверженного врага…

Часы пробили одиннадцать. Значит, все напрасно. Никто не появился. «Утром на работе буду чихать, и Шимчик со злорадством предложит мне дюжину способов излечиться от простуды, если, конечно, ничего не произойдет — сейчас, здесь! Буду ждать еще час, еще два».

…Услышав стук затворяемой двери, Лазинский замер: Анна Голианова стояла в серебристом лунном свете и смотрела во тьму плохо освещенной узкой улочки. На ней было надето пальто и шляпа, она стояла сгорбившись, прислушиваясь и что-то высматривала. Сколько это длилось, минуту, две, он не знал, — ее неподвижность казалась бесконечной. Хотелось взглянуть на часы, но, боясь выдать свое присутствие, он не шевелился и сдерживал дыхание. Сестра Голиана наконец сдвинулась с места. Миновала сад, выбралась за калитку, свернула направо и, держась совсем близко к ограде, осторожно и поспешно удалялась от дома.

Ждать больше нельзя. Лазинский выскользнул из своего укрытия и остановился в тени дома. Быстро сориентировавшись, он двинулся следом за ней. Анна Голианова едва тащилась между притихшими домами.

Вдруг она остановилась, огляделась и прислушалась — ничего, лишь где-то очень далеко на стыках рельсов прогромыхал поезд. Женщина двинулась вперед, и Лазинский скорее угадал, чем увидел металлические бачки для мусора. Женщина приподняла крышку, и с глухим стуком один за другим в бачок упали два предмета. Крышка бачка захлопнулась. Анна Голианова возвращалась. В саду она задержалась и посмотрела наверх: в окнах директора было темно, она отперла и снова заперла двери.

Лазинский ждал еще минут пятнадцать. Свет из витрины магазинчика на площади позволил разобрать надпись на банках: «Full cream condensed milk. Swiss made» — сгущенное молоко! Банки не распечатаны.

Около полуночи банки были уже у Шимчика. Лазинский молча положил их на стол и сказал:

— Допускаю, что кое в чем я заблуждался.

— В чем же? — Шимчик отхлебнул кофе.

— Голиан-таки перехитрил наших пражских коллег. Мне не ясно, зачем он назвал им Шнирке, хотя, возможно, поддерживал с ним постоянную связь.

— Из-за этих двух банок сгущенки?

— Товарищ капитан, в них, безусловно, что-то есть. Между прочим, я отправил на Боттову улицу Вебера, Анна Голианова банки не просто выбросила, не исключено, что за ними кто-нибудь явится.

— Уж не Шнирке ли? Лазинский сел.

— Да.

— Не верьте в привидения, коллега. Чем быстрее вы поймете, что его здесь вовсе не было и что Голиана он не убивал, тем лучше. С Вондрой я говорил, доложил ваши соображения насчет западного экспресса. Вондра редко кого-нибудь хвалит, но о вас высказывался положительно, сказал, что вы чрезвычайно проницательны. — Шимчик улыбнулся и приказал: — Ступайте с этими банками вниз, пусть их проверят, а сами возвращайтесь, я хочу сообщить вам кое-какие новости. И попрошу: принесите все магнитофонные записи, и в том числе запись вашего утреннего разговора с Голианом. Я пробуду здесь всю ночь, я и жену предупредил об этом.

Шимчик, сгорбившись, сидел за столом, перед ним чашка с неизменным кофе и «Фольксштимме», портфель погибшего инженера и пепельница, полная окурков. Настольная лампа освещала казенный чернильный прибор, зеленый сейф, кресла и секретер и красную дорожку ковра с распластавшейся керамической черепахой.

— Вот и я, — сказал Лазинский, — Храстек при мне открыл банки. В каждой было настоящее сгущенное молоко, а в нем пленка.

— Какая? — Шимчик выпрямился.

— Микропленка. Он побежал в лабораторию проявлять. Обещал сообщить, как только проявит. Что с вами, товарищ капитан? Вам плохо?

— Нет, нет, это пройдет, — ответил Шимчик. — Давайте по порядку.

Они разобрали разговор с Бауманном и прослушали магнитофонную запись вечерней беседы с Сагой.

— Рассуждая о причинах обмена Голианом квартиры, мы не должны забывать о том факте, что Ульрих сбежал за границу. Это может играть какую-то роль в данном деле, хотя и не обязательно. Однако во всем следует основательно разобраться, особого труда это не составит. Голиан, вернувшись из Мюнхена, попросился сюда, к нам. Ну, что ж, его право — хотел быть с сестрой, Анна к этому времени уже жила здесь, хотя и в полуподвале. Но если бы оказалось… Погодите, может быть, мы все узнаем сейчас же.

Он взял телефонную книгу и набрал номер. На другом конце провода ответил сонный женский голос. Шимчик назвал себя и попросил позвать к телефону мужа.

— Это вы, товарищ Сага?

— Я. Тебе чего? Я уже сплю.

— Извини. — В тоне Шимчика не было раскаяния. — Мне надо разобраться в истории с квартирой инженера Голиана. Речь пойдет не о последней, а о той, другой. Голиан, когда вернулся из Германии, подавал заявление на квартиру?

— Инженер? Ну, конечно, в горсовет, мне об этом сразу же сообщили. Ему ответили, что нет никакой надежды.

— Ответили, как только он подал заявление?

— Вероятно.

— Ну, а дальше как было дело?

— Не могу тебе сказать, не знаю. Но думаю, что Голиан с этим смирился.

— Почему ты так считаешь?

— Почти на каждом собрании речь идет о жилплощади. Положение сложное, за Голиана никто не ходатайствовал. Он и сам не очень-то просил. Наверное, понимал, что есть более нуждающиеся, есть очередники, да и по другим причинам ему светит мало. Хотя бы из-за жены, она ведь осталась в Германии, а они к тому времени еще не были разведены…

— Понятно. И еще один вопросик, коль скоро я тебя разбудил… Помнишь о том, что ты когда-то привез Донатам из Вены консервы?

— Не Донатам, а девочке, — не очень уверенно возразил Сага.

— Пускай девочке, какая разница. Что это были за консервы?

— Почем мне знать… кажется… Нет, не сардины и не мясо, внутри что-то плескалось… Точно не помню, пожалуй, фруктовый сок.

— Гм, а сгущенное молоко не могло быть?

— Возможно, — допустил директор, — две продолговатые банки, то ли сок, то ли молоко.

— Значит, две банки.

— Две, — решительно сказал Сага.

— Ты передал их девочке из рук в руки?

— Конечно. И шоколад и остальное.

— И что она?

— Поблагодарила и все. Шоколад схватила и тут же стала грызть, а консервы взяла та женщина.

— Понесла в чулан?

— Не знаю, наверное, унесла в чулан.

— Она унесла только консервы?

— Насколько мне запомнилось — да, — сказал Сага, — но я все время наблюдал за девочкой, для нее существовал лишь шоколад, она ела и смеялась, я еще подумал: бедняжка — уж очень она бледненькая.

— А сами Донаты?

— Квартира великолепная. Обстановка, ковры, цветы… одеты… Они же не знали, что я приду.

— А какая тогда была погода, не помнишь?

— Точно не помню, но дождь не лил, это уж факт. В парке перед Авионом играли дети, кормили голубей… Начало мая — пятого-шестого, пополудни. Кажется, так.

Он расчувствовался. Словно бы через два года все еще видел перед собой майский садик возле автобусной станции, голубей, скамейки, детей… «Его гложет совесть, — усмехнулся Шимчик — поет, лишь бы не молчать!»

— Спасибо, — сказал он, — спокойной ночи, — и медленно положил трубку.

Лазинский тоже усмехнулся.

— Значит, банки были получены инженером от жены, — заметил он. — Через несколько лет после развода. Если Сага не лжет, то она просила ничего не говорить бывшему мужу об их встрече в Вене. Чтоб он, бедняга, не затосковал… Из Братиславы еще ничего не было?

— Насчет Доната? Сообщили, ищут его, вроде бы ушел вечером с женой в кино. Так он сказал соседям.

— А в его квартиру звонили?

— Кто? Наши сотрудники или соседи?

— Наши сотрудники.

— Я думаю о ребенке, — ответил Лазинский колко. — Полагаю, что тринадцатилетние девочки не ходят вечером в кино. Наши сотрудники звонили, но им никто не открыл. Вам не сказали, в котором часу это было?

— Говорили, что-то около половины десятого, наши собираются еще раз туда зайти.

— Следовательно, мы можем предположить: первое, что у девочки очень крепкий сон и звонок не разбудил ее, второе — вчера вечером ее не было дома, и третье… — Лазинский умолк, — и третье, что девочка-камуфляж. Донаты от жены Голиана знали о том, что должен прийти Сага, и на этот день пригласили чужую девочку. Соседскую или с улицы. Естественно, лишь в том случае, если Сага не солгал.

— В чем вы его подозреваете? — Шимчик быстро выпил кофе и отодвинул чашку.

— Еще и сам не разобрался. Но Сага жил в одном доме с Ульрихом, потом с Голианом, привез из Вены эти банки. Он по ходу следствия постепенно сообщает все новые факты. Пока ведется следствие — по каплям, Я не могу избавиться от подозрения, что каждый раз, как только становится горячо…

— Кому горячо? Ему?

Лазинский пожал плечами.

— Кто знает!

— И еще кое-что: срочный телефонный разговор с Михалянами велся из переговорной в Карлтоне. Телефонистка сообщила, что вызывала женщина, уже немолодая, блондинка. Она эту женщину видит впервые и не обратила на нее внимания. На переговорной было много народу, шумно, люди вызывали Чехию, заграницу, разве упомнишь женщину, говорившую с какой-то деревней! Поиски, конечно, ведутся, но сомневаюсь, что удастся выяснить, кто она. С Донатом дело более верное — телеграмма у нас в руках, он не сможет утверждать, что не знает никакой Вероны. Бренч проверил, может быть, вас удивит, но Голиан действительно выиграл в спортлото двенадцать тысяч восемьсот шестьдесят крон. Сестра говорила правду. И еще мы сравнивали четвертые отпечатки пальцев на документации и отпечатки в «трабанте». Справа от шофера. Их оставил Бауманн, тут правда ваша. На документации — Сикора. Но только нас это не интересует, документация Бауманна — тоже камуфляж, — Шимчик победоносно взглянул на Лазинского, — как предполагал я.

— Это ничего не меняет, а, с моей точки зрения, объясняет причину убийства. — Лазинский говорил размеренно: — Шнирке понял, что Голиан хочет его обмануть, вероятно, Голиан оказал, что я показывал ему фотографии, и тот не стал рисковать, рассудив, что его могут выдать…

— Оставьте в покое Шнирке. Насчет Голиана вы уже промахнулись, не промахнитесь еще раз. Тот факт, что Голиан обманул наших сотрудников в Праге, еще не делает его чисто автоматически шпионом. И полученные от жены консервы — тоже. И даже то обстоятельство, что формулы переписал, безусловно, он, а не Сикора.

— Честно говоря, не понимаю. — Лазинский поднялся со стула.

— Я, честно говоря, тоже не совсем понимаю. Но почтовая открытка и еще некоторые детали не дают мне покоя. Например, эта австрийская газета и вечернее прощание Голиана с Бачовой. От официантки нам известно, что перед этим прощанием он напился. Если подсчитать весь выпитый им алкоголь за последние двенадцать-шестнадцать часов, то это составит внушительное количество и разнообразный ассортимент. Для активизировавшегося шпиона более чем достаточно. Бехеровка и бикавер, ронда и пиво, кроме того, еще и водка. И все — один или в обществе, где пить не обязательно. Сам покупал, сам платил. Дальше — новая рубашка, это заметил Гаверла. Он сказал Бренчу, что рубашка у Голиана была абсолютно новая, в ней даже булавка торчала — доказательство, что надета она в большой спешке. Купил он рубашку тоже второпях и без ведома сестры; та бы непременно все булавки вынула. И он, если б так не спешил, внимательно осмотрел бы рубашку, прежде чем надевать. — Шимчик улыбнулся, встал и, подойдя к умывальнику, вымыл чашку и напился воды. — Вот, значит, каковы дела, — сказал он с некоторым злорадством и вернулся к столу. — Есть еще кое-какие неясности, над ними надо еще пораскинуть мозгами. Спокойной ночи, ступайте-ка спать. Я вас жду к шести утра.

Последние слова, несмотря на ироническую улыбку, звучали дружелюбно. Лазинский спросил:

— Товарищ капитан, что мы будем делать с Анной Голиановой?

— Понятно. Несчастные консервы — доказуемое соучастие и так далее… Пока оставим ее в покое, пусть выспится. Ответственность беру на себя, ведь она уже немолода, а вчера у нее погиб единственный брат…

Он сидел, спрятав лицо в ладонях. Город за окном молчал, на площади каменная дева Мария караулила фонтан и газон с тюльпанами. На крыше ратуши зевал медный петух. На костеле у францисканцев пробило час.

Лазинский ушел. Фотолаборатория была на первом этаже, Шимчик постучался. Лейтенант Храстек впустил его и сразу же начал:

— Неиспользованная высокочувствительная французская микропленка. Если б и у нас выпускали такую, я бы с утра до ночи только и делал, что фотографировал!

13

Утром Шимчик чувствовал себя совершенно разбитым; поспать удалось всего часа два, да и то скорчившись за столом. Вскоре после ухода Лазинского позвонил Храстек, они поговорили минут пятнадцать, а потом Шимчик позвал его выпить чашку кофе. Не хотелось сразу же приниматься за работу: магнитофонные записи, ожидание.

Братислава, как видно, отложила Доната на утро, не имеет смысла настаивать, просить соединить… с кем? На лице его появилась горькая усмешка — забыл записать имена, «лейтенанты такие-то…»

Венская газета… Вернувшись от Бауманна, он опять принялся изучать рубрику объявлений, но ничего нового не обнаружил. Может быть, Голиан сохранил эту газету чисто случайно? Или, сидя над ней, он просто возвращался в иной мир: Вена, кажется, немного похожа на Мюнхен, Голиан вспоминал о жене… Глупости. Просто эта дверь заперта для них замочком с секретом.

Храстека, очевидно, мучили какие-то личные проблемы, и он не обнаруживал ни малейшего желания стать утешителем или советчиком. Шимчик пододвинул к нему «Працу» и «Фольксштимме» и, делая вид, что поглощен приготовлением кофе, внимательно наблюдал за лейтенантом. Лейтенант горячо взялся за дело.

— Кажется, нашел, товарищ капитан! — Храстек победоносно смотрел на него. Шимчик вздрогнул.

— Не может быть!

— Нет, правда! — настаивал Храстек.

Шимчик подошел к лейтенанту и стал следить за красным карандашом в его руках, который упирался в объявление. Капитан наизусть знал его словацкий перевод: «С прошлого воскресенья производится дешевая распродажа обоев. Большой выбор! Интересующиеся каталогом могут звонить по номеру 03484 или писать по адресу: Курт Коллер, Вена XI, почтовый ящик 20».

— Это «Фольксштимме», — сказал лейтенант. — Обратите внимание на дату — одиннадцатое мая. За несколько дней до этого было объявление в «Праце»: ищем опытного инженера-химика. Номер объявления — 03484, та же цифра, что и номер телефона в «Фольксштимме». И объявление помещено в то самое воскресенье, о котором упоминается в «Фольксштимме». Случайное совпадение? И то, что ваш Голиан оставляет у себя обе газеты и даже подчеркивает объявление в «Праце», тоже случайность?

— Поздравляю, — искренне обрадовался Шимчик и задумался: «Немецкое объявление означает приказ — Голиану следует принять место, указанное в «Праце». Он слушается приказа, набрасывает заявление об уходе, но почему-то его не подает. Что-нибудь случилось?» и продолжал вслух; — Ах я, старый тупица! Прикидывал, комбинировал, искал… Не разглядеть такой элементарный трюк. Не надо было даже сравнивать объявления, только телефон заметить, номер, начинающийся с нуля, более того, ведь номер-то телефона пятизначный! Но в Вене, где минимум миллион вызовов в день, меньше семизначных не может быть. Не заметить такую мелочь!…

Он немного преувеличивал, просто хотел доставить парню удовольствие.

Шимчику все время казалось, что дело не двигается с места. Капитан мучился, прослушивал магнитофонные записи допросов — его раздражал и собственный голос и большинство вопросов Лазинского, где почти за каждым, словно тень, стоял Шнирке. Единственное исключение составлял утренний разговор с Голианом, в нем отсутствовали и тень и намеки, просто Шнирке вошел в него, уже воплотившись в имя и профессию, — это была заслуга инженера. Один человек говорил о другом, знакомом ему человеке, говорил внешне спокойно, и в его корректных фразах лишь иногда проскальзывало беспокойство. Инженер был еще жив, вертел в руках какую-то коробочку, его «трабант» стоял внизу, во дворе, старая черешня находилась далеко, ампула с газом…

У Шимчика вдруг мелькнула мысль: а вдруг ампула была тут же, в этой же комнате? В кармане, скажем? Коробочка с горстью земли… Лазинский долго отрицал возможность бегства Голиана — может быть, вещи в портфеле погибшего подтвердят иное?

Лазинский с Бренчем явились в шесть часов, почти без опоздания. Шимчик показал им газеты с объявлениями. Лазинский прочел, выслушал объяснение, удовлетворенно кивнул и поинтересовался, что нового насчет Доната.

— Ничего, я подожду сообщений, а вы ступайте на завод, один из вас пусть займется Стегликом, другой — Сикорой. Когда закончу — я к вам подъеду. Между прочим, хочу просить Гаверлу съездить в Михаляны. Мы вчера кое о чем забыли. Возможно, мелочь, но все-таки.

— Вы о чем, товарищ капитан?

— Да об этом сердитом мужике из дома Бачовой. Он говорил о Голиане в связи с каким-то ремонтом или починкой. Хочу выяснить подробности. Не шла ли речь о какой-то работе, сопровождаемой шумом.

— Это имеет отношение к Бачовой? Она ведь должна была к этому времени вернуться домой.

— Да. Этот дядька с ней в ссоре. Он из деревни. Деревенские обычно внимательны к соседям, которых недолюбливают.

— Но он говорил, что не видел, чтоб она выходила.

— Говорил, разве это резон? Он ведь мог в это время вместе с Голианом находиться в сарае.

— И если действительно находился?

— Если находился, значит, не мог видеть, как Бачова уходит, а если работа была шумной, то не мог слышать ее шагов. — Шимчик улыбнулся Бренчу. — Давайте, давайте, времени мало!

Они ушли. Шимчик снял телефонную трубку. Гаверла сказал, что ничего срочного у него пока нет, сейчас доложит начальству и может выехать в Михаляны.

— Доложите, — попросил капитан. — Похоже, что гибель Голиана скорее в вашей компетенции, чем в нашей. Но это еще надо выяснить. А пока — спасибо.

Ему хотелось побыть одному. После разговора с Бауманном он понял, что эта бессонная ночь была одной из самых трудных в его жизни. Он размышлял о жестокости: может ли ненависть прятаться за любовью, за добротой лица? Что произошло? Предательство, более того, косвенное соучастие в убийстве? Или это лишь несчастное стечение обстоятельств? «Черт побери, вчера у Бауманна меня как обухом по голове ударило — сначала старик донес на Голиана, потом через Сагу же — на Сикору. Потом скорбел о смерти одного и спаивал другого — я от возмущения накричал на него… Сага не ошибся: деньги — единственное, что его интересует… А если я ошибаюсь, утверждая, что его документация, лежавшая в сейфе, липа и камуфляж? Это мое мнение, доказательств у меня нет».

Братислава позвонила в половине девятого. Шимчик долго слушал, потом сказал:

— Отлично, товарищ старший лейтенант, потерпите еще немного, я сейчас повторю, что вы мне доложили, а вы проверьте, все ли я запомнил: «Михаляны из Карлтона вызывала Далма Штаглова. Донат клянется, что ему она была представлена как Верона. Это тридцатитрехлетняя блондинка. Телефонистка ее узнала. Штаглова утверждает, что звонила в Михаляны из-за последнего взноса за «трабант». Голиан должен был его сделать еще в прошлом месяце. Она посылала письменное уведомление, но не получила ответа. Позавчера хотела звонить, но почувствовала себя плохо, отложила звонок на вчерашний день. Она знает, что утром у Голиана никого нет дома, на завод звонить не хотела, потому звонила к Бачовой. Ее удивило, что Голиан находится там, она лишь хотела передать ему все через Бачову. Голиан обещал выслать деньги телеграфом. Денег не выслал. Вот и все, что Штагловой известно. Она работает в Чедоке [15], несколько раз побывала с туристами в Вене, почему из нее вдруг сделали Верону, она не знает, Голиану и Донату она известна под именем Далма. Доната встречала всего несколько раз. Около года назад их познакомил Голиан. Теперь давайте дальше: Донат с женой вчера вечером действительно были в кино, потом отправились в ресторан, вернулись во втором часу ночи. Они отрицают какое бы то ни было родство с бывшей женой инженера Голиана; ни ее сестры, ни племянницы не знают, никогда не получали посылок из Австрии, о Саге слышат впервые от вас… Допрос продолжается…» Сообщение Саги будет проверено, подумайте насчет обыска, особенно у Штагловой… Конец.

Он положил телефонную трубку и протер глаза. Потом позвонил жене.

— Да, — сказала она. — Владя сидит и занимается, встал в пять, с половины шестого возится с тетрадями…

— Это происходило здесь. — Инженер Стеглик показал на прибор, который Лазинский видел впервые: стрелки, циферблат, несколько разноцветных кнопок, ручки. — Некоторое время с нами была лаборантка Токарова, она спросила Голиана, за что он ненавидит инженера Бауманна. Я разозлился, выпроводил ее, хотелось поговорить с Голианом наедине, понимаете, он нас вроде бы игнорировал, заглянет раза два в неделю и все, но вдруг, как только опыты достигли определенной стадии, он начал проявлять большой интерес, спрашивать, подтверждают ли тесты теорию, иногда нас высмеивал, иногда становился серьезным, как, например, позавчера, когда рассматривал металлическую пластинку…

— Это мы уже записывали, — предупредил Лазинский и показал на магнитофон. — Он сказал вам, что открытие Бауманна — ворованное, потом говорил про американцев и Государственную премию и признался, что иногда за вами, как бы это сказать, ну, наблюдает, что ли.

Молодой инженер с нездоровым желтым лицом кивнул в знак согласия и продолжал:

— Он сидел вот здесь, на этом месте, потом встал, походил по лаборатории и, остановившись у окна — хотя, быть может, это пустяк, не знаю, стоит ли об этом говорить, — вдруг попросил у меня ключ.

— Какой ключ? От чего?

— От дачи, у меня домик под Грюном. Я сказал, что ключ у Сикоры. И что, пожалуйста, пусть возьмет. Мне показалось, что у него словно камень упал с сердца. Понимаете, он как-то странно выглядел, как будто… Перед тем как попросить ключ, он безо всякой причины начал вдруг хохотать…

— Хотите сказать это? — Лазинский выразительно повертел пальцем у виска.

— Почти, товарищ капитан. Вдруг ни с того ни с сего захохотал. Стоял у окна, смотрел…

— И начал хохотать?

— Да, но это не был веселый смех, скорее…

— Договаривайте, договаривайте, — подбодрил его Лазинский.

Инженер продолжал:

— Он был будто в состоянии шока, так, словно вдруг увидел, ну, привидение, что ли.

— Привидение? А где стояли вы?

— Здесь. Или нет, вот тут.

— Вы тоже посмотрели в окно? И что же там?

— Ничего, товарищ капитан. Тополя, солнышко, вахтер торчит у проходной, а на скамейке, около той палатки, сидит какой-то тип.

Лазинский выглянул из окна. Площадка перед воротами завода была пуста, далеко на горизонте спокойно синели горы, высоко в небе парила птица, где-то за спиной жужжали приборы; этот звук резко контрастировал с картиной солнечного утра, словно по свежей зеленой траве пробегала мрачная, ломаная тень.

— Какой тип? — спросил Лазинский напряженно. — Опишите.

— Ну… как вам сказать… какой-то парень.

— Какой?

— Обыкновенный. Плащ, портфель, а может, сумка.

— Молодой?

— Не разглядел. Вроде… молодой, не старый, это определенно.

Магнитофонная лента бежала с кассеты на кассету, жужжанье приборов заглушало звук.

— Значит, вы его не разглядели? Ничего подробней сказать не можете?

— Не могу, товарищ капитан. Меня интересовал инженер Голиан.

— Вы уверены, что Голиан заметил этого человека?

— По-моему, да. Именно тогда он расхохотался.

— Понятно, — протянул Лазинский. — И тут же попросил у вас ключ.

— Да. От дачи. — Стеглик увидел довольную улыбку на лице собеседника. Магнитофон остановился.

Инженер Сикора подтвердил, что дал Голиану ключ от дачи. Сначала у него было два ключа, но потом один куда-то запропастился и его не нашли.

— Это было в апреле, — посетовал он, — теперь у меня нет ни одного.

После выпивки у него невыносимо трещала голова. За те сорок пять минут, что Бренч допрашивал его, Сикора дважды принимал таблетки, боль не проходила, сумрак кабинета Саги, где они сидели, утомлял глаза, молоденький лейтенант впился в него как клещ. Сикора не понимал, чего он хочет, и невольно вздохнул с облегчением, когда в кабинет вошли Стеглик и Лазинский.

— Голиан не говорил вам, зачем едет на дачу?

— Мне — нет, может быть, Стеглику.

— И мне тоже не говорил, — сказал Стеглик.

Лазинский продолжал:

— Вчера утром вы его видели? Говорили с ним?

— Нет.

— А вы?

— Нет, — ответил Сикора.

— Спасибо, — отпустил их Лазинский.

Он подождал, пока за ними закроется дверь, и, попросив Бренча немедленно связаться по телефону с Шимчиком, быстро зашагал к вахтеру. Через десять минут он увидел голубую «победу» и рядом с водителем очень бледное лицо капитана. На широкую победоносную улыбку Лазинского Шимчик не отреагировал.

Когда пришло сообщение о даче, Шимчик был на совещании. Извинившись, он вышел и поспешно позвонил Гаверле. Едва «победа» затормозила у ворот завода, подбежали Стеглик и Бренч, все расселись по машинам, Лазинский и Шимчик в одну, Бренч со Стегликом в другую.

В голубой «победе» царило молчание, которое наконец нарушил Шимчик:

— Ну, довольно триумфов, Бренч ничего не напутал? Давайте, докладывайте!

— Я разговаривал с вахтером. Этот человек подходил к нему позавчера днем: Шнирке, собственной персоной.

— Грассирует?

— Нет, но сходство с фотографиями большое. Лет тридцати пяти, среднего роста, невыразительная, моложавая физиономия. Шатен, глаза карие. Портфель, плащ. Часа два просидел на скамейке и смотрел на ворота. Вахтеру сказал, что у него свидание с Боженой, фамилии не знает. По его поведению можно судить, что Голиана он не ждал, просто хотел, чтоб инженер его увидел. Так оно и получилось, Стеглик при этом случайно присутствовал, говорил, что с Голианом произошло нечто вроде шока, после чего он попросил ключ от дачи, но ключ был у Сикоры. Инженер пошел к Сикоре и ключ взял. Вчера утром он ключа не вернул, не мог, Шнирке еще оставался на даче… Вот и все. Стеглик лишь подтверждает то, что вчера утром вам говорил Сага. Извините, теперь-то вы верите?

Шимчик долго молчал, потом спросил:

— Кому? Официантке из эспрессо или вам?

— В существование господина Шнирке и в то, что на сей раз полковник Вондра не ошибся?

Шимчик, не говоря ни слова, смотрел вперед, он не замечал ни людей, ни магазинов, ни идущей впереди зеленой «победы», в которой сидели водитель и лейтенант и позади — невысокий узкоплечий инженер Стеглик. На окне лежал портфель, который захватил Бренч, в нем что-то погромыхивало, должно быть, молоток или отвертка… Чтобы попасть в дом… «Попасть в дом, — повторял про себя Шимчик, словно заклинание. — Может быть, сейчас все подтвердится, может быть, там…» — Он нагнулся и через силу, явно принуждая себя, заговорил:

— Далма Штаглова — она же Верона — и Донат отрицают встречу с Сагой, сгущенное молоко и девочку…

Город остался позади, дорога шла вверх, впереди вставали горы.

— Любопытно, — спокойно заметил Лазинский. — Нам теперь практически ясна вся картина, судя по всему, мы напали на целую сеть, это подтверждают факты; телеграмма Голиана уведомляла Штаглову о прибытии Шнирке, срочный разговор с Михалянами был, очевидно, заранее договоренной уловкой, Штаглова знала, где искать Голиана, и ждала лишь приказа, где и когда встретиться… — Он усмехнулся. — Инженер Голиан не думал об ампуле с газом. Более того, забыл многое, что обязан был помнить, растерялся… Запил! Шнирке выбил его из колеи, все случившееся оказалось выше его сил…

— Нет, может быть, все совсем не так, — заметил Шимчик. — Что-то слишком уж гладко, без сучка, без задоринки, на практике обычно так не бывает — меньше стройности, меньше порядка. — Он стиснул зубы и спросил: — Вам такое известно?

— Что именно, товарищ капитан? — словно милостыню бросил ему вопрос Лазинский.

Или, может быть, Шимчику это показалось? И Шимчик, овладев собой, продолжал:

— Я все время думаю о человеке, что торчал около завода, и о том, в эспрессо. По описанию, нами полученному: портфель, плащ, не картавит — все это удивительно банально, подойдет к кому угодно. На вашем месте я прикинул бы, не о разных ли двух людях говорят свидетели? Того, у завода, я, предположим, принимаю, хотя почти убежден, что это не Шнирке. Человека в эспрессо — исключаю. Он, я уверен, к нашему делу не относится, это не агент, потому что агент уже…

— Неужели ушел? — ехидно засмеялся Лазинский.

— Да.

— Куда же, товарищ капитан?

Зеленая «победа» свернула на проселок.

— Далеко. Я бы сказал за реку.

— За какую еще реку?

Шимчик не ответил, зеленая машина остановилась. Стеглик и Бренч вышли и дожидались остальных. Метрах в ста начинался лес. Через пять минут они уже были на полянке. Вот и дача. Все двинулись к дому. Стеглик впереди, Лазинский — замыкая шествие. Они подошли к дверям, капитан Шимчик, с бледным, напряженным лицом, остановился и, переведя дыхание, словно после большого физического напряжения, приказал:

— Товарищ лейтенант, приступайте!

Бренч достал инструмент. Где-то неподалеку свистела сойка, дятел стучал по дереву. Молоток ударил по долоту, замок не поддавался. Вспотевший лейтенант еще долго возился, но вот наконец сказал:

— Готово! — И распахнул дверь.

Шимчик взглянул на Лазинского, пригнулся и переступил порог. В полумраке можно было разглядеть двухъярусные нары, плиту, стол, полку. На столе стояла керосиновая лампа. Он зажег ее.

— Там! — бросил Шимчик.

Под нижними нарами лежало тело, прикрытое плащом. Из вишневого портфеля, лежащего рядом, выглядывала пижама. По сосновому дощатому полу расползлось засохшее темное пятно.

Губы Стеглика беззвучно шевелились.

— Что вы сказали? — спросил его Бренч.

— Кровь, — прошептал Стеглик и поспешно выскочил из дома.

— Вот он, ваш Баранок, — покачал головой капитан Шимчик, — о Шнирке не печальтесь. Он жив и здоров.

Лазинский молча застыл на месте, пытаясь овладеть собой. Это ему не удалось. Он повернулся и, не говоря ни слова, вышел.

14

В первом часу обе «победы» уже возвращались в город. Шимчик и Лазинский свое дело на даче закончили, там остались срочно вызванные врач и два криминалиста; они собирали отпечатки пальцев и делали опись. Стеглик и Бренч опять ехали в первой машине; инженер сидел, обхватив лицо ладонями. Во второй машине скорчился Лазинский. Он был смущен и молчалив. Изредка поглядывая на Шимчика, Лазинский думал: «Не страшно, что во мне кипит желчь и разыгрались нервы, страшно, что я завидую ему, что я не заметил его вчерашней, кажущейся апатии. Он не уделял никакого внимания химзаводу, хотя каждый на его месте бегал бы туда и допрашивал директора, сотрудников, шоферов, кого придется, всякого, с кем Голиан сказал хоть слово. Он этого делать не стал, он сидел над открыткой из Швейцарии, над бумагами из портфеля Голиана, колдовал над горстью земли в коробочке, изучал, казалось бы, не имеющую значения телеграмму неизвестной Вероне, короче — он видел только Голиана, те пункты, где его поступки становились противоречивыми… А я, безумец, искал только Баранка, гонялся за призраком. Гаверла выдвинул теорию, и я готов был тогда же поклясться, что Шнирке — убийца, а Шнирке оказался жертвой. Если убитый (Лазинский уже сомневался) действительно Баранок. Когда старику все это пришло в голову? Вчера вечером он лишь намекал, а утром, приехав на завод, уже был уверен, знал, что мы найдем в этой халупе. Говорил о реке, ждал своего триумфа и забавлялся моей трепотней. И сейчас забавляется моим молчанием. Я для него молокосос и шляпа!»

Машины остановились перед опущенным шлагбаумом. Приближался товарняк. Шимчик подошел к первой «победе», попрощался с инженером и велел Бренчу пересесть к Лазинскому. Шлагбаум подняли, он вернулся и сказал шоферу:

— На маленькой площади сверните направо. На Боттовой остановитесь. Поехали.

Анна Голианова гладила на кухне. Двери в квартиру не были заперты, они вошли, и капитан Шимчик громко поздоровался:

— Добрый день. Это мы.

Женщина вздрогнула и обернулась.

Было заметно, что она плакала. За ее спиной — настежь распахнутое окно, за окном большое старое дерево, под тяжестью крупной спелой черешни сгибаются книзу ветки. Анна сказала:

— Готовлю ему костюм. Он у него был единственный. Недавно купил, он хотел, хотел… Шимчик кивнул и спросил:

— Где у вас ванная? Покажите. — Она не двигалась. — Поскорее, пожалуйста, мы спешим, — поторопил он.

Женщина послушалась, они очутились в тесной комнате, капитан наклонился и, отворив дверцу топки, осветил ее нутро фонариком. Там лежали щепки, скомканная газета и небольшое полотенце. Он осмотрел раковину и ванну.

— Вы говорили, что не спали, когда ваш брат вернулся от Бачовой. Он умывался не дольше, чем обычно?

— Как всегда.

— Да или нет? — перебил ее капитан Шимчик.

— Нет, по-моему, не дольше.

— Вы с тех пор не убирали в ванной комнате?

— Нет.

— А он?

— Нет, ведь уже… ведь он уже не мог…

— Он позавчера не приносил грязную рубашку?

Анна Голианова молча покачала головой.

— Грязную, испачканную кровью рубашку?

— Нет.

Шимчик смотрел на Голианову, Бренч и Лазинский с удивлением заметили печаль в его глазах и поняли, что ему жаль эту несчастную одинокую женщину.

— Так, а теперь зайдем в его комнату, — нарушил он тягостное молчание.

В комнате инженера горела высокая свеча. В полумраке зашторенной комнаты отреченно и смиренно взирали со стены Юдифь и Христос.

Сестра погибшего стояла посреди комнаты. Шимчик просил ее повторить вчерашние показания, действительно ли эти картины оставил предыдущий жилец Ульрих. Она не колеблясь подтвердила.

— И вы оставили их на старых местах?

— Да, — ответила она. — Совсем не трогали…

— Не трогали?

— Нет, — в голосе Анны Голиановой была все та же убежденность.

— Отлично. Отойдите, пожалуйста. И вы, товарищ Лазинский, тоже. Лейтенант, дайте мне нож.

Он отодвинул ковер. Паркет под ним был темный и немытый, его запущенность резко контрастировала с чистым полом на открытых местах.

— Пожалуйста, — протянул Бренч складной ножик.

— Нет! — закричала Анна Голианова и бросилась к нему. — Нет, умоляю вас, нет, я сама, я…

Шимчик кивнул, Бренч молча подал ей нож. Она всунула лезвие в щель и нажала. Несколько планок сдвинулось, открылась небольшая пустая полость, в ней пыль. Шимчик опустился на колено и внимательно огляделся вокруг: взгляды портретов перекрещивались на открытом тайнике.

Лазинский затаил дыхание, глаза его блестели, он откашлялся и перевел дух.

Женщина сказала:

— Смотрите, ведь там же ничего нет.

Шимчик встал и схватил ее за плечи.

— Спокойно, — приказал он. — Никакой истерики. Вы это скрыли… Кто вам говорил о тайнике?

— Брат, — прошептала она и попросила воды. Бренч принес стакан, женщина напилась и стала объяснять: — Это было… Мы жили здесь уже почти месяц, брат сказал, что все надо уничтожить… хотел сделать это сам, но боялся вас… Он просил, чтобы я простила его, просил меня это сделать.

— Дальше!

— Я послушалась. Ужаснулась, поняв зависимость между отъездом Ульриха и нашим переездом сюда, но…

— Куда вы все подевали?

— Я все бросила в реку. Там был какой-то аппарат и небольшая коробка. Я сделала все в тот же самый день, было воскресенье, дождливое осеннее воскресенье, я дождалась вечера, вышла… я все бросила в реку, где-то на полпути между железнодорожным мостом и стадионом. Дежо говорил, что там глубоко…

Ее руки бессильно повисли, она покачивалась.

— Ульрих когда-нибудь работал на химическом заводе?

— Давно, во время войны и какое-то время после войны. Потом преподавал.

— Он с Сагой встречался?

— Дежо однажды говорил, что они вместе играли в карты.

— И ваш брат с ними?

— Иногда, но это было, еще когда мы жили на старой квартире.

— Откуда ваш брат знал Ульриха?

— Его назвали брату в Мюнхене. Но лично их познакомил пан Сага.

Шимчик посмотрел на картины, закурил и сказал:

— Идите приведите себя в порядок, поедете с нами.

Кивком головы он приказал Бренчу следовать за ней.

Потом сел, его лицо было замкнутым и опустошенным, никакой радости, никакого облегчения. Никакой радости, по крайней мере сейчас.

Лазинский опять откашлялся, ему хотелось поговорить. Но капитан не реагировал. Лазинский вышел из комнаты.

Они встретились на улице, возле «победы». Анна Голианова и Бренч уже сидели в машине, Лазинский стоял, привалившись к ограде, и хрустел леденцом. Когда подошел Шимчик, он попросил:

— Я приду чуть попозже. Мне необходимо пройтись пешком… Вы позволите?

Шимчик не возражал.

— Расстроились?

Лазинский ответил кивком головы,

— Извините, но я буду слишком откровенен — что вас расстроило? Ваша ошибка или то, что чисто случайно, скажем, прав оказался я?

— Я восхищаюсь вами. — Лазинский резко выпрямился. — Вашими способностями. Но все это теперь мелочи.

— Представьте, вопреки всему — пусть вас это утешит — я тоже расстроен. Продолжалось это, правда, недолго, но и я влез по уши, поглупел, стал болеть за него. Но это убийство положило конец моей симпатии к способному, по-своему честному, волевому человеку.

— Вы говорите о Голиане? — Лазинский не верил своим ушам. — Инженер Голиан был шпионом!

— Нет, они хотели его сделать шпионом, забросили к нам, более того, он обманул наших коллег в Праге, сказал только то, что ему приказали господа из Мюнхена. Но он хотел спокойно работать, нормально жить…

— Не забывайте об украденной формуле, — резко заметил Лазинский.

— Конечно, — поддакнул Шимчик и отшвырнул сигарету, — Конечно, я стал забывчив. Забываю, о людях, о мире, где человек вынужден лгать. Иногда, чтоб прокормиться, а иногда и… Иногда, чтоб не потерять надежды. Это касается и Бауманна, быть может, Анны Голиановой и дурака Саги, который кое о чем догадывался, но от страха за свое место изворачивался, а может быть, и… Положа руку на сердце, вы вчера не жаловались Праге на мою тупость?

У Лазинского сузились глаза, он только и мог выдавить:

— Кто вам сказал?

— Никто. Отнюдь. Но Вондра восхищался вами. Чересчур. Ставил вас в пример. Он ведет себя таким образом только в том случае, если хочет кого-нибудь раздавить.

Они пристально смотрели друг на друга. Глаза Лазинского блестели, в глазах капитана залегла усталость. Мимо шли мальчишки, они говорили о футболе. Где-то за углом лаяла собака.

— Ну, что скажете?

— Неправда, я никогда…

Лазинский не закончил, повернулся и зашагал прочь.

Шимчик влез в машину. Он молчал, женщина, поместившаяся на заднем сиденье, тоже; она так и не успела выгладить брату костюм…

Через час они уже были в кабинете, ели хлеб с колбасой, перед ними стояла банка горчицы и несколько бутылок пива. Сначала их было трое — Шимчик, Лазинский, Бренч, потом пришел офицер в майорских погонах и сел в кресло, которое освободил для него лейтенант.

За окном снова палило солнце, ветерок шевелил листвой. Черепаха распласталась на ковре, и Бренч отворачивал от нее лицо, она почему-то напоминала ему засохшее пятно на полу дачи. Труп, обнаженный до пояса, лежал вниз лицом, на спине зияло несколько ран, нанесенных кухонным ножом.

— Уже поели? — Майор посмотрел на Шимчика. — Час назад звонил товарищ Вондра. Шнирке он снимает, Шнирке не существует, сотрудник, который клюнул на эту фальшивку, узнает почем фунт лиха…

У Лазинского пылали уши, он взял стакан и залпом осушил его.

Шимчик сделал вид, что не заметил.

— А дальше? — спросил он с невинной миной.

— У меня все. Докладывайте!

Бренч следил за жужжащей мухой. Штор все еще не было.

— Самым трудным оказалось начало, — сказал капитан Шимчик. — Я предполагал, что Шнирке — вымысел, что сообщение о нем нам подсунули с единственной целью — все наше внимание направить на него и тем самым открыть дорогу агенту, который абсолютно на него не похож и, вероятнее всего, весьма незначителен. Кроме этой гипотезы, сознаюсь честно, у меня в руках не было никаких данных. Авария «трабанта» и смерть Голиана имели несколько объяснений, и совпадение по времени с пропажей формулы — также, хотя это мне до сих пор не дает покоя. — Он закурил. — Я решил исходить исключительно из поведения Голиана: он следил за Стегликом, поскандалил с Бауманном, вернул второй ключ от сейфа директору. Он сделал это, заметив, что старик хочет поймать его на липовой документации, а настоящее изобретение уже почти готово. Я пока ничего не утверждаю, в этом еще много неясного. Например, Сикора. Но мне думается, что всю эту возню вокруг силикатов Бауманна осложнило вмешательство извне.

— Неожиданное появление агента? — Майор не спускал глаз с Шимчика.

— Да, хотя дело выглядит несколько иначе. Голиан агента ожидал. Боялся его. Отсюда его беспокойство и конфликты с Бауманном и нескрываемый интерес к опытам, проводимым инженером Стегликом… Голиан понимал, что его загнали в угол, и предпринимал единственное, что мог, — готовился спасти шкуру.

Капитан умолк, он тер лоб и ждал вопросов, надеясь поскорее все закончить: «Домой, домой, лечь, выспаться или отправиться на реку, на рыбалку, как давно я не видел ни уклейки, ни хариуса, вербы на берегу, пасущихся на пригорке пестрых спокойных коров… Ах, какие глупости лезут мне в голову — уклейки, коровы…» Он отогнал видение и продолжал:

— Вернемся назад. Бауманн подтвердил мое предположение о причине первого бегства Голиана за границу. Голиан хотел продать свое изобретение. Но просчитался, не удалось, не нашел даже прилично оплачиваемой работы, потому хотел вернуться и не скрывал, очевидно, своих намерений. Этим он привлек внимание разведки. Ему посоветовали, каким образом он может, вернувшись, избежать суда и заключения, снабдили фальшивыми документами, чтобы он передал их нашим органам, представ перед ними под своим настоящим именем. Все это, естественно, не даром — за будущие информацию и услуги. Так оно и случилось. Прага проверила сообщение Голиана, инженер получил работу и… Вот пока и все. Это длилось какое-то время. Теперь вернемся к его жене. Подумаем о ней. Нам известно, что в Мюнхене она с Голианом разошлась, но известно также, что на этом их отношения не оборвались. Сначала письма, приветы, позже банки с консервами, Сага с шоколадом и сгущенным молоком. Зачем в молоке микропленка — ясно, пани Вера знала, что ее муж все время думает о силиконах и что в работу над ними включил и Бауманна, большого специалиста и знатока. Ей удалось заинтересовать какой-то концерн или организацию, которая к нам протянула свои щупальца. Штаглову и Доната, а может, и кое-кого еще. Это покажет будущее. Важно другое: вполне очевиден факт, что люди, перед которыми Голиан в Мюнхене имеет обязательства, и предприятие, стоящее за его женой, — не одно и то же, у них диаметрально противоположные цели. Одних интересует удешевление производства силиконов, вторых — шпионаж. Именно этими вторыми инженер пренебрег. Я думаю, что сразу же после возвращения Голиана больше всего привлекала совместная работа с Бауманном и ее результаты, он пренебрег ролью агента. Но должен был предвидеть, что долго это продолжаться не может. Конец иллюзиям настал раньше, чем он ожидал. В мае разведка потеряла терпение и через объявление в «Фольксштимме» приказала инженеру Голиану искать новое место и браться за дело. Объявление вспугнуло Голиана. Он набросал черновик заявления об уходе, но так его и не подал, узнав о том, что опыты Бауманна близятся к концу. Личные интересы подсказывали ему, что надо ждать, хотя бы это было связано с риском. Он, конечно, все сообщил жене и начал готовиться к бегству. Я полагаю, что обеспечить его переход через границу должна была Штаглова.

— А открытка от жены? — вмешался майор.

— Вы имеете в виду то обстоятельство, что он не обратил на нее внимания?

— Нет, я спрашиваю об открытке, его реакция меня не интересует.

— Ее точное значение мне неизвестно. Однако уверен, что это было либо предостережение о появлении агента, либо сообщение, что пани Вера его ждет. И то и другое вполне вероятно, я сужу по тому, как вел себя Голиан. Агента он видел днем. Следовательно, сообщение не могло его удивить, бегство, как единственный выход, — для него тоже был решенный вопрос. Я не думаю, что тогда он уже знал, что убьет агента, наверное, просто хотел выиграть время. Он исхитрился и списал несколько формул у Бауманна, а чтобы не сразу заметили, отдал ключи от сейфа Саге. Когда он приехал с агентом на дачу, случилось неожиданное: агенту было недостаточно нескольких формул, и он, вероятно, стал угрожать — скорее всего, тем, что выдаст Голиана нам, пугал его судом, тюрьмой — чем угодно. Формулы, которые ему подсунул инженер, являлись уликой. Лопнули все надежды, оставалось единственное — схватить нож Стеглика, забрать из дома диплом и документы, снять со сберкнижки деньги для сестры, проститься с Бачовой и насыпать в коробочку горсть словацкой земли… Это кажется странным, словно не наш век… Но Голиан — гемерчанин, я немного знаю эти места, их патриархальные нравы, его дед был фараром.

Они помолчали. Бренч все наблюдал за мухой, Лазинский обеими руками сжимал стакан, майор, постукивая пальцем по колену, спросил:

— Ну, а дальше?

— Дальше уже дело криминалистов, а не наше.

— Вы имеете в виду аварию и ампулу с газом?

— Да, я так считаю.

— Кто убил Голиана?

— На этот вопрос вам ответит Гаверла. Я утром послал его в Михаляны. Он нам уже немножко помог, пусть и закончит. Так будет по-честному.

— Расследование смерти агента готово?

— Ребята еще на даче, но все основное уже ясно: у агента в кармане была страница с формулами, австрийский паспорт на имя Винтерле, чехословацкое удостоверение личности на имя Богумила Славика и документы на имя сотрудника госбезопасности — уже Яна Ольшовского. И все с одной и той же фотографией. Более чем достаточно, чтобы и слепому стало видно, что это за птица.

— Отпечатки пальцев на ноже?

— Голиана, — ответил Шимчик.

— Телеграмма Донату?

— Сигнал Штагловой, чтобы в договоренное время вызвала по телефону Михаляны и подтвердила детали встречи или перехода границы. Этого я еще не знаю.

Майор кивнул и поинтересовался, когда получит подробное письменное донесение.

— Завтра-послезавтра, — неуверенно улыбнулся Шимчик. — Сегодня никак, я не спал всю ночь: возраст, знаете ли, пенсионный… Прошу разрешить.

— Ну, что ж, добро, но в Прагу позвоните непременно, вы с Вондрой в дружбе, он с вас стружку за опоздание не станет снимать.

Шимчик согласился:

— Конечно, вечером позвоню.

Он с трудом поднялся с места, встали и остальные.

Когда майор ушел, Лазинский сказал:

— Товарищ капитан, я вчера с этой Прагой…

Шимчик попросил лейтенанта:

— Оставьте нас, пожалуйста, нам надо поговорить, — И когда за Бренчем затворились двери, резко повернулся к Лазинскому: — Бросьте вы эти штучки, я не люблю самокритики!

Лазинский вытянулся и шагнул к двери, на пороге он услышал произнесенные ледяным тоном слова:

— Будьте же наконец мужчиной, вернитесь и ждите вместе со мной Гаверлу. Вместе со мной, Лазинский, мы ведь работали над этим делом вместе!

По улице мчались машины, уродливая черепаха таращила красные фарфоровые глаза. В солнечных лучах кружились пылинки, Шимчик смотрел и злился: «Шторы! Не забыть отругать Бренча», но вслух сказал:

— Хочу вам сообщить, хотя мы об этом уже говорили. Гаверла должен выяснить, о каком ремонте тот злой мужик просил Голиана. Ремонт был сопряжен с шумом…

— Да, я помню. — Лазинский не проявил никакого интереса.

— Но позже я вспомнил еще кое-что.

— Да.

— Прошу вас, не сидите как покойник. Вы ведь знаете, что за машины в деревне: маленькие электромоторы, косилки, насосы и прочая дребедень. Там за ними особенно не ухаживают. Остановилась машина — всадят литр масла или бензина, и все; но масло высыхает, и машина опять стоит. Тут уж никакое масло не поможет.

— Да. — Лазинский сидел с каменным лицом.

— Если речь шла о подобном ремонте и мужик из-за него обратился к Голиану, то теория Гаверлы относительно газа прогорит. У Голиана могли быть ампулы этилхлорида с собой, и он сам после работы по рассеянности мог положить оставшуюся ампулу в портфель. Это не слишком правдоподобно, но психологически оправдано. Сага, однако, утверждает, что на заводе этилхлорида нет. Навряд ли Голиан стал бы в такое для него трудное время доставать его ради какого-то ремонта, он занимался совсем другим делом… Остается лишь убийца. Кто-то подсунул ампулу в его голубой портфель.

Слабое движение должно было означать, что в слушателе пробуждается интерес, это подтвердил вопрос:

— В то время, когда Голиан сидел у Бачовой? Но тогда убийца должен был иметь ключ от машины.

— В том-то и дело, что не должен, и еще мелочь: я считаю, что версия Гаверлы насчет отпечатков пальцев ошибочна со всех сторон. Голиан все окна в машине закрыл сам, когда пошел к своей врачихе. — Капитан улыбнулся. — Вот приблизительно все.

— Все? А убийца?

— Убийца? — Шимчик отодвинул пепельницу — Бачова! — сказал он тихо.

— Ведь они были в комнате вместе, — возразил Лазинский.

— Не забывайте, что портфель у Голиана был с собой. А когда он вышел в коридор к телефону, портфель остался лежать на диване. Бачова сделала всего несколько движений. Зубному врачу достать ампулу с газом — пара пустяков, манипуляции с ампулой — тоже дело знакомое. Значит, и это подходит. Ампула была у Бачовой в кабинете на работе, утром она ее взяла. Вспомните, что нам говорила ее конопатая ассистентка: «Вчера доктор Бачова явилась на работу — и это небывалый случай — первая». Она спешила из-за ампулы. Знала, что инженер вернется, и еще ночью решила его убить. До его прихода нервничала. Когда вернулась обратно в амбулаторию, руки у нее уже не дрожали.

Капитан курил, ему было жарко. На столе стояли телефоны и лежали вещи погибшего: коробочка с землей и удостоверение личности. На фотографии серьезное, открытое лицо, глаза человека, много пережившего.

Шимчик поднял голову и посмотрел на своего помощника. Лазинский спросил:

— Почему вы заподозрили Бачову? Улики — только портфель и ее раннее появление на работе?

— Не только. Кое-какие детали.

— Какие же?

— Пепельница, полная окурков, воздух в комнате. Но особенно пепельница. Сигареты, выкуренные одним человеком. Женщиной. Помада на окурках.

— Помада, окурки… Не понимаю, — Лазинский развел руками.

— Вам следовало бы, пока мы допрашивали Бачову, осмотреть ее комнату. Всюду полный порядок, нигде никаких следов ночного или утреннего визита Голиана. Только пепельница. Какое-то время я считал, что во время утренней уборки Бачова забыла вытряхнуть из нее окурки, но потом вспомнил, что и Голиан был заядлым курильщиком и наверняка курил, сидя в мансарде. То, что в пепельнице отсутствовали окурки его сигарет, дало толчок к подозрению, что вчера, несмотря на жаркую погоду, врачиха не ходила на реку, а сидела дома, не выходя. Она лгала нам, хотя для этого не было никакого повода. В том случае, если она невинна, конечно. Когда мы уходили, я обратил внимание на ее купальный костюм, он висел в ванной на веревке совершенно сухой!

— Да, — прошептал Лазинский. — Висел, и я его видел, но не придал значения…

Он встал и подошел к окну:

— Бачова!… Вчера ночью инженер сказал ей, что оставляет ее — после убийства агента состояние у него было страшное, — он сказал ей это с жестокостью человека, жаждущего видеть чужое отчаяние… Позже хотел смягчить, загладить, обещал еще раз приехать, он не ожидал, что это возвращение будет для него роковым, что Бачова решится на такое… — Он усмехнулся. — Это наивно, но обстоятельства складывались в ее пользу, газ выходит очень медленно, Голиан выпил пива и, удрученный всем происшедшим, забыл, что сам закрыл в машине окна…

Они сидели молча до самого прихода долговязого Гаверлы. Гаверла пришел не один. Эдита Бачова попросила кофе или крепкого несладкого чая.

Примечания

1

Чарлз Диккенс. Собр. соч. в тридцати томах, т. 27. М., Гослитиздат, 1962, стр. 589.

2

Специальный альбом для марок. — Здесь и далее примечания переводчика.

3

Классики — термин, употребляемый в филателии для обозначения марок выпуска XIX века.

4

Цены указаны по курсу французского франка до девальвации 1969 года.

5

Объяснение номеров согласно каталогу Ивера (англ.)

6

Игра слов: по-польски слова «крона» и «корона» звучат одинаково.

7

Колокола — по-польски дзвоны (dzwony).

8

…Уже ему ни мак,

Ни сонная трава, ни мандрагора —

Ничто, ничто не восстановит сна,

Которым спал он нынешнею ночью…

(Шекспир, «Отелло», акт. III, сцена 1.)

9

Название одного из детективных романов Эдуарда Фикера, вышедшего в 1955 году.

10

Здесь использованы термины, имевшие хождение в 1952 году: чек, Национальный банк и т. д. — Прим. автора.

11

К делу. Буквально: списать, сактировать, закрыть (лат.).

12

Сборник духовных песнопений.

13

Приходский священник (словац.).

14

В будущем (лат.).

15

Чехословацкая транспортная канцелярия, соответствует нашему Интуристу.

Content

Современный польский, чешский и словацкий детектив

ПРЕДИСЛОВИЕ

Анджей Пивоварчик ОТКРЫТОЕ ОКНО

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ЭПИЛОГ

Эдуард Фикер ОПЕРАЦИЯ «C-L»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Юрай Ваг КАТАСТРОФА НА ШОССЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Примечания