Павел Амнуэль

Расследования Берковича 11

Кофе по-турецки

О смерти Маргалит Кадмон в полицию сообщили из больницы «Ихилов», где она скончалась, не приходя в сознание, поздно ночью с субботы на воскресенье. Инспектор Беркович получил дело к расследованию, как только явился утром на работу. В больницу он поехал один, хотя и хотел взять с собой Рона Хана, однако эксперт рассудил иначе: «Там своих знатоков достаточно, — сказал он. — А если возникнут трудности — звони, подъеду».

Смерть Маргалит, женщины тридцати двух лет, была квалифицирована врачами как следствие отравления мышьяком. Смертельная доза попала в организм примерно за полтора часа до того, как мать Маргалит, Шошана Симхони, вызвала скорую помощь.

Быстро оформив документы о передаче тела для судебно-медицинской экспертизы и сообщив по телефону Хану о предстоявшей ему работе, Беркович вышел в приемный покой, где собрались безутешные родственники умершей. Шошана Симхони оказалась женщиной очень худой и высокой. Алексу Кадмону, мужу Маргалит, было на вид лет сорок или чуть больше — он был бледен и повторял одно и тоже: «Господи, что же это такое?» Были здесь еще две женщины, о которых Шошана, единственная, кто выглядел человеком в здравом рассудке, сказала, что это сестры Алекса Далия и Сильвия.

Разговаривать в приемном покое было, конечно, затруднительно, а везти убитых горем родственников в полицию Беркович не захотел, поэтому поехали домой к Кадмонам — в Рамат-Авив. Семья жила в большой пятикомнатной квартире на шестом этаже нового дома. Устроились в салоне, и Беркович спросил первым делом, откуда в доме взялся мышьяк.

— Это я купила, — мрачно сказала Шошана. — У нас месяц назад на кухне появилась мышь, и я приготовила для нее отраву.

— А мышь съела и сбежала, — хихикнула Далия.

— Понятно, — сказал Беркович. — За полтора часа до того, как Маргалит стало плохо, вы, вероятно, ужинали?

— Нет, — сказала Шошана, которая первой понимала смысл задаваемых вопросов. Алекс молчал, тупо глядя перед собой и время от времени всхипывая, а его сестры, похоже, думали о чем угодно, но не о постигшей всех утрате. — Ужинали мы в шесть, а восемь пили кофе и смотрели телевизор. Дочь почувствовала себя плохо в половине десятого.

— Значит, кофе, — кивнул Беркович. — Кто-нибудь помыл чашки или?…

— Сильвия помыла, — сказала Шошана. — Как выпили, так я ей и сказала: «Помой посуду, не нужно ее оставлять на ночь».

— Могу я посмотреть? — спросил Беркович и пошел на кухню. Фаянсовые чашечки стояли в сушилке, толку от них теперь не было никакого.

— А где вы храните мышьяк? — поинтересовался инспектор.

— Вот, — Шошана открыла шкафчик рядом с плитой и показала стоявшую в самом низу пластиковую баночку, надпись на которой «мышьяк» не оставляла сомнений в том, что каждый мог знать, где хранится отрава.

Вернулись в салон.

— Вы люди умные, — продолжил разговор Беркович, — и понимаете, что есть два варианта. Либо Маргалит сама положила себе в чашку яд, либо это сделал кто-то из вас. Ведь, кроме вас, в квартире никого вчера вечером не было?

— Нет, — подтвердила Шошана. — И я вас уверяю, инспектор, моя дочь не могла покончить с собой! Это глупо! Она была счастлива! Они с Алексом всего год женаты…

Тут Шошана бросила взгляд на безутешного Алекса, и ее губы тоже задрожали, она закрыла лицо руками и разрыдалась, дав, наконец, волю собственным эмоциям.

Пока Шошана приходила в себя, Беркович задал несколько вопросов сестрам Алекса и убедился в том, что умом они не блистали, но в наблюдательности им отказать все-таки было нельзя. Сильвия и Далия жили с братом всю жизнь. Обе никогда не работали, потому что у брата были деньги, чтобы содержать сестер, которых он безумно любил. А деньги Алекс зарабатывал на биржевых операциях, и зарабатывал много.

После смерти родителей Алекс и сестры жили втроем, брат долго не женился — можно было подумать, что сестры заменяли ему других женщин. Год назад он познакомился с Маргалит и полюбил ее. Последовал бурный роман и женитьба, после которой Маргалит переехала к мужу, взяв с собой мать, с которой не могла расстаться, как Алекс не мог расстаться с сестрами.

Беркович не стал углубляться в выяснение, какие дискуссии предшествовали принятию решения поселиться всем вместе. Наверняка без споров не обошлось. Как бы то ни было, четверо женщин и мужчина поселились под одной крышей, и атмосфера постепенно пропитывалась ненавистью.

То, что сестры Алекса возненавидели Маргалит, было понятно и без их признаний — они не способны были сдерживать свои чувства и отвечали на вопросы инспектора со всей откровенностью, даже не думая о том, что переходят из разряда свидетелей в разряд подозреваемых. Обычно они пили растворимый кофе, но вчера Маргалит захотела сделать по-турецки, и Сильвия с Далией, конечно, не согласились. Шошана тоже по-турецки не любила, так что Маргалит приготовила две чашки — себе и мужу. Алексу было решительно все равно, что пить, лишь бы получить напиток из рук любимой жены.

Мышьяк в растворимом кофе был бы ощутим на вкус, а крепкий и горький кофе по-турецки представлял прекрасную возможность для совершения преступления. Скорее всего, убийца действовал по наитию — появилась возможность, и он ее не упустил. То есть, не он, конечно, а она — ибо ясно было, что убийцей стала одна из сестер или обе вместе, ведь только они ненавидели погибшую. Шошана тоже испытывала ненависть, но не к дочери, конечно, и не к зятю, а к его сестрам, которых считала — и не без основания — никчемными существами.

Как развивались вчерашние события? Беркович понимал, что если убила кто-то из сестер, то верить их описаниям нельзя, но Шошана подтверждала то, что сказали Сильвия с Далией, а Алекс, немного придя в себя, показал то же, что женщины.

Итак, Шошана налила три больших чашки растворимого кофе и поставила посреди журнального столика. Кофе по-турецки для себя и мужа приготовила Маргалит и поставила свою чашку на край журнального столика рядом со своим креслом, а чашку мужа — на низкую тумбочку рядом с угловым диваном. В это время зазвонил телефон в спальне, и Маргалит вышла из салона. Вышла и Шошана, чтобы нарезать и положить в вазочку лимон. Вышел Алекс, чтобы найти какую-то бумагу. Сильвия с Далией тоже на минуту вышли — одной нужно было в туалет, другая проверила, закончила ли стирать стоявшая на техническом балконе стиральная машина.

Минуту-другую в салоне не было никого, и убийца при достаточной сноровке мог положить в чашку Маргалит щепоть белого порошка. Правда, на кухне была Шошана, а ее трудно было заподозрить в желании убить собственную дочь, но и она, положив лимон, не сразу понесла вазочку в салон, а отправилась в ванную, чтобы помыть руки. В это время Сильвия или Далия, или обе вместе, могли взять из шкафчика пакетик с морфием…

Вернувшись в управление, Беркович спустился в лабораторию и пересказал свои разговоры эксперту Хану, которому предстояло проводить вскрытие тела Маргалит.

— Самоубийство вряд ли возможно, — закончил инспектор. — У Маргалит не было для этого причин. Да и что это за демонстративное самоубийство при всей компании? И никакого предсмертного письма. А если убийство, то подозревать можно лишь сестер — они ненавидели Маргалит и не скрывают этого.

— Других вариантов нет?

— Не вижу. Мотив был только у сестер. Возможность была у всех. Улик же — никаких. Чашки вымыты, баночка с мышьяком у твоих сотрудников, я заходил к ним, они говорят, что пальцевых следов не обнаружено.

— Значит, нужно заставить сестер сказать правду!

— Каким образом? — вздохнул Беркович. — По-моему, единственный человек в этой семье, кто сохранил здравый рассудок — это, как ни странно, Шошана, мать Маргалит. Пожалуй, я с ней еще поговорю…

Поговорить с Шошаной удалось только на следующий день после похорон. Беркович приехал к Кадмонам, он не хотел вызывать Шошану в управление. Алекс сидел шиву и был похож на привидение с всклокоченными волосами. Сестры смотрели на инспектора с ужасом, и он не мог поверить, что они при всей своей ненависти могли задумать преступление и в считаные минуты исполнить задуманное.

Уединившись с Шошаной в ее спальне, Беркович задал вопрос о том, кто из сестер мог взять мышьяк.

— Никто, — твердо сказала Шошана. — Я бы видела.

— Но кто-то ведь его взял! В прошлый раз вы сказали, что дочь при вас приготовила кофе по-турецки и понесла в салон. Растворимый вы наливали сами. Входили ли в кухню Сильвия или Далия?

— Нет, — покачала головой Шошана.

— Вы понимаете, — задумчиво сказал Беркович, — если исключить сестер, у которых хотя бы мотив был…

— Да о чем вы говорите? Мотив! Они дурочки, они и муху не способны убить…

— Но если не они, остаетесь вы или Алекс. Обвинять вас в убийстве дочери нелепо. Значит, Алекс. Возможность подсыпать яд в чашку жены у него была. А мотив… Вчера на похоронах я услышал кое-какие разговоры и навел справки. Возможно, вам это было не известно, но у Маргалит не так давно появился любовник — некий Ронен Клингер.

— Я знала, — просто сказала Шошана.

— Так что мотив был и у Алекса.

— Нет! — воскликнула Шошана. — Он не мог! Он обожал Маргалит!

— Именно поэтому… — вздохнул Беркович. — Отелло ведь тоже обожал Дездемону.

— Нет! — повторила Шошана. — Это не Алекс! Это я! Я сама…

— Вы? — поразился Беркович.

— Я не знала, что это яд! Я думала, это сахар…

— Погодите, — растерялся Беркович. — Вы не могли думать, что в пакетике с мышьяком находился сахар!

— О Господи, какой пакетик? Я вам скажу, как было дело, только оставьте, пожалуйста, Алекса в покое, это святой человек.

Час спустя Беркович сидел в лаборатории Хана и пересказывал разговор с Шошаной.

— Я прекрасно понимал, — говорил инспектор, — что, даже имея мотив, Сильвия и Далия не смогли бы придумать такое преступление. У них на это мозгов не хватит. Шошану я тоже исключил — она мать. Оставался Алекс, и я решил, что мне просто не известен его мотив. А на похоронах услышал разговоры о том, что Маргалит влюбилась в спортсмена и наставила мужу рога. Вот, подумал я, и мотив нашелся. А все оказалось наоборот.

— Наоборот? — удивился Хан. — Что значит наоборот?

— А то, что это Маргалит задумала убить мужа, чтобы уйти к любовнику. Она знала, что Алекс ее обожает и ни за что не согласится на развод. Ведь именно она решила в тот вечер приготовить кофе по-турецки. И приготовила. И мышьяк из баночки отсыпала в пакетик заранее. На кухне мать была рядом — наливала по чашкам растворимый кофе. Маргалит отнесла чашки в салон и решила, что случай не благоприятствует… Но тут зазвонил телефон, все разбрелись, и когда Маргалит вернулась в салон, там никого не оказалось. Тогда она всыпала содержимое пакетика в чашку мужа.

— А выпила сама? Это же глупо!

— Видишь ли, Шошана видела, как дочь сыпала в чашку Алекса что-то белое. Ни о каком убийстве Шошана, конечно, не подумала. Она только знала, что зять не любит слишком сладкого кофе. Алекса Шошана уважала, считала, что дочери повезло с мужем. Она не хотела, чтобы вечер был испорчен — Алекс обнаружит, что кофе сладкий, начнет ворчать на Маргалит, та ответит… В общем, Шошана вошла в салон и поменяла чашки местами — Маргалит, мол, все равно, сладкий кофе или не очень.

— Ну-ну, — пораженно пробормотал Хан. — А когда она поняла, что натворила…

— Она так и не понимала, пока я не сказал, что подозреваю Алекса. До этого Шошана была уверена, что произошла нелепая случайность, она даже мысли не допускала, что кто-то мог убить ее дочь! И то, что Маргалит хотела смерти Алекса, ей тоже в голову не приходило. А когда я сказал про Алекса и про любовника ее дочери… По ее словам, будто пелена с глаз упала, и она вспомнила о том, как переставила чашки…

— Бедная женщина, — резюмировал Хан. — Это воспоминание будет преследовать ее всю жизнь.

Смерть неизвестного

Тело неизвестного обнаружил на обочине шоссе патруль дорожной полиции. Мужчина был изуродован до неузнаваемости. Руки и ноги были перебиты, а лицо так располосовано, что опознать погибшего не смогла бы и родная мать. Никаких документов, удостоверяющих личность, при убитом не оказалось, и тело отправили в Абу-Кабир, где судебно-медицинский эксперт возился с ним несколько часов, определяя какие-нибудь характерные особенности, которые могли бы помочь в опознании.

К инспектору Берковичу дело об убийстве неизвестного поступило к вечеру, когда вскрытие уже закончилось. Вместо того, чтобы отправиться домой, где его ждали любимая жена и сын, Беркович вынужден был читать с экрана только что поступившую информацию и чертыхаться про себя, потому что реальных перспектив он не видел, а заниматься на ночь глядя придумыванием бесполезных версий не хотел. Если бы сохранилось лицо, можно было бы дать объявление в газетах, пусть люди посмотрят, может, кто-нибудь узнает знакомого. Но не в этом случае. Убийцы очень хотели, чтобы тело осталось неопознанным.

Тяжело вздохнув (фотографии не могли вызвать никаких иных эмоций, кроме ужаса и отвращения), Беркович позвонил в архив и попросил перевести на его компьютер все сведения о людях, пропавших без вести в последние несколько недель. Убийство произошло прошлой ночью, но ведь человек мог исчезнуть гораздо раньше, его могли держать в заложниках и убить, когда стало ясно, что выкупа не будет… Да мало ли иных причин?

Больше ничего сделать Беркович на этом этапе не мог и уехал домой. Наташа сделала вид, что недовольна опозданием мужа, а Арик, напротив, радостно потянулся к отцу, и Беркович провозился с сыном весь вечер, забыв о неизвестном трупе.

Приехав утром на работу, инспектор открыл присланный из архива файл с затребованными данными и обнаружил, что никто из пропавших за последние три месяца мужчин не мог соответствовать телу убитого. Двое были слишком высокими, трое — слишком низкими, один чересчур толст, один — слишком худ. Более или менее подходил по росту и комплекции некий Авигдор Нахмансон, но вряд ли кто-нибудь стал бы возиться, чтобы сделать тело этого человека непригодным для опознания. Нахмансон был бомжем и жил на улицах Тель-Авива. Если бы его и убили, то не стали бы прятать или уродовать. Впрочем, за неимением других нужно было проверить и эту версию.

Изучив все документы и фотографии, Беркович отправился к своему коллеге и бывшему начальнику инспектору Хутиэли. Тот слышал краем уха о найденном теле и сказал:

— Пустой номер. На моем веку таких случаев было пять или шесть. Если опознать тело сразу не удается, то очень быстро всякие перспективы сводятся к нулю. Смотри: если бы это был человек из приличной семьи, его бы уже искали, и все его особенности ты бы знал.

— Одежда на нем вполне приличная, только грязная, — сказал Беркович. — Его убили скорее всего в другом месте, а потом привезли к плантации и метров двадцать тащили по земле.

— Описаниям пропавших, по твоим словам, тело не соответствует, — продолжал Хутиэли. — Значит это все-таки какой-нибудь бомж. А это значит, что опознать убитого вряд ли удастся.

— Бомж или иностранец, — сказал Беркович.

— Иностранец? — поднял брови Хутиэли. — Почему иностранец?

— На теле костюм итальянского производства и французские туфли, все, правда, не новое, но вполне приличное.

— Будто в Израиле нельзя купить итальянский костюм и французские туфли!

— Можно, конечно. Но на бомже такой одежды быть не могло, а приличным, если так можно выразиться, пропавшим это тело не соответствует. Может, турист какой-нибудь?

— Пожалуй… Ты проверил гостиницы?

— Сейчас этим займусь. Но он мог жить не в гостинице, а у знакомых.

— Тогда они уже объявили бы об исчезновении гостя!

— Если только не они сами его и убили.

— Ну, эта версия, извини, притянута за уши.

— Я и не настаиваю. Просто один из вариантов. Что ж, — Беркович поднялся, — придется заняться гостиницами.

Список тель-авивских гостиниц очень обширен и далеко не ограничивается фешенебельными отелями на берегу моря. Сотни небольших заведений, порой всего с десятком номеров, разбросаны по всей территории города. Посетить все гостиницы у Берковича не было возможности, разве что ему дали бы в помощь десять полицейских. Все же он сделал что мог — обзвонил по списку девяносто шесть объектов, потратив на это почти два полных рабочих дня, и выяснил лишь, что ниоткуда постояльцы не пропадали. Одни въезжали, другие выезжали, но чтобы выйти из номера и не вернуться, оставив вещи… Нет, такого не наблюдалось.

На третий день расследования, понимая, что, скорее всего, дело действительно окажется безнадежным, Беркович поехал в аэропорт имени Бен-Гуриона. Если погибший — турист, то, возможно, он как-то наследил при въезде в страну. Привез с собой что-нибудь недозволенное, к примеру, или выглядел подозрительно…

Как и следовало ожидать, эти надежды не оправдались, и, потеряв еще несколько часов, Беркович вернулся домой в мрачном настроении. Наташа, конечно, видела, что у мужа неприятности на работе, но по уже установившейся традиции вопросов не задавала, и после ужина Беркович не выдержал:

— Что ты на меня так смотришь, будто я упустил важного свидетеля? А впрочем… Что-то я, видимо, действительно упустил. Не может быть такого, чтобы человек оказался совершенно никому не известен.

— Расскажи, — попросила Наташа, и Беркович изложил историю обнаружения неизвестного, опустив, конечно, все натуралистические подробности.

— А какие еще могут быть варианты? — задумчиво сказала Наташа, выслушав мужа. — Может, он палестинец, убили его на территориях, а потом привезли сюда и выбросили?

— Исключено, — не согласился Беркович. — Сейчас, когда все дороги, ведущие в автономию, досматриваются с особой тщательностью, невозможно провезти в район Тель-Авива мертвое тело.

— Может, оно не было мертвым, когда его везли? Может, убили его уже здесь?

— Маловероятно, Наташа. Ну с чего бы палестинцам рисковать и везти человека в густонаселенный район Израиля? У себя ведь они могут убить кого угодно и каждый день это делают! Нет, это нелогично.

— А почему ты сказал, что проверял списки пропавших за последние три месяца? Почему не за четыре? Или за год?

— Туфли, — пояснил Беркович. — Эксперты утверждают, что эта модель поступила в продажу три месяца назад.

— Три месяца — в Израиле? За границей эти туфли могли появиться в продаже раньше.

— Логично, — согласился Беркович. — Но турист, приехавший больше трех месяцев назад, не вернувшийся домой и не объявленный, тем не менее, в розыск… Тоже маловероятно.

— Ну, тогда не знаю, — сказала Наташа. — Если все варианты исключаются, но откуда же взялось тело?

— Если не получается решить проблему прямо, — пробормотал Беркович, — нужно сделать наоборот. Где я читал эту сентенцию?

— Наоборот? — удивилась Наташа. — Что значит наоборот?

— Да так, — уклончиво сказал Беркович. — Появилась одна идея… Нет, пока не скажу. Завтра попробую проверить.

Назавтра он опять отправился в аэропорт и углубился в изучение списков пассажиров, прибывших в Израиль в течение суток перед обнаружением тела неизвестного. Его интересовали не израильтяне, возвращавшиеся из зарубежных поездок, а иностранцы, приехавшие по делам или к родственникам. Таких тоже было достаточно много, но все-таки не катастрофическое количество: двести семнадцать человек. Найти их всех было чрезвычайно трудно, но разве у Берковича имелся другой выход?

Со списком инспектор вернулся в управление и, прежде чем вплотную заняться нудным и практически бесперспективным расследованием, спустился в лабораторию к эксперту Хану.

— Рон, — сказал Беркович, — ты же видел тело. Неужели нет хоть какой-нибудь зацепки? Хоть какой-то особенности…

— Нет, — покачал головой Хан. — Но ведь и отсутствие особенностей тоже является особенностью, ты не находишь?

— Да, конечно, но такая особенность есть у каждого второго.

— Не скажи! Если бы изуродовали только лицо, но ведь преступники поработали еще и над всеми конечностями, и грудь изрезали. Значит, на всех этих местах находилось что-то, что могло помочь опознанию. Найди-ка мне человека, у которого какие-то важные особенности были бы на руках, ногах и груди. Я не знаю — какие именно, но уже одно их количество…

— Черт возьми! — воскликнул Беркович. — Ты прав, а я олух!

Он покинул лабораторию, не слушая возражений эксперта.

Поднимаясь к себе, инспектор думал о том, что разгадка где-то рядом. Слова Хана что-то ему напоминали, но что? И еще вчерашний разговор с Наташей. Что он тогда сказал — очень важное для дела? Если не решается прямая задача, нужно сделать наоборот.

Что значит наоборот? Труп невозможно опознать. Наоборот — труп давно опознан. Человека зверски убили. Наоборот — человек жив. Нет, он ведь все-таки мертв. Значит, наоборот…

Черт, ну конечно же! Неопознанный убитый — опознанный самоубийца! Вот почему слова Хана показались такими знакомыми!

Вбежав в кабинет, Беркович бросился к компьютеру. Действительно, почему он ограничился тремя месяцами, когда искал исчезнувших? Почему не годом? Логика была простая и понятная, если говорить об убийстве. Но речь-то шла о человеке, покончившем с собой!

Вот оно. Беркович вывел данные на принтер и внимательно перечитал текст. Ариэль Блументаль, двадцать два года, наркоман. Год назад бросился в море с прогулочного катера. Тело не нашли, но обнаружили предсмертнкю записку, в которой Блументаль утверждал, что не может выдержать презрения родственников. Он был красивым парнем, на обеих руках у него было вытатуировано по змее, а на ногах — по кинжалу. И еще на груди он себе изобразил очень эффектную красотку, обнаженную и страстную. Опознать тело Блументаля не представляло бы труда, если бы…

Беркович вернулся к компьютеру и вызвал файл с параметрами убитого. Рост, вес… Такие же, как у Блументаля. Похоже, что на этот раз он на верном пути. И значит…

— Парень, видимо, не думал кончать с собой, — сказал Беркович инспектору Хутиэли час спустя. — Он хотел скрыться — видимо, связался с бандой наркодилеров, они за него крепко взялись. Он и слинял. Думал, похоже, отсидеться за границей и несколько дней назад вернулся. Но прежние дружки из вида его не упускали — в отличие от полиции, которая, не найдя год назад тела, все-таки согласилась с версией самоубийства.

— Резонный упрек, — пробормотал Хутиэли. — Кстати, это я тогда занимался делом Блументаля. Похоже, ты прав, это он и есть. Что ж, придется мне расхлебывать старый грех — убийцы наверняка среди старых знакомых Блументаля.

— Скажите, что мне делать, поработаем вместе.

— Не нужно, — отказался Хутиэли. — Это уже рутина. Займись лучше делом об отравлении Адина Карми — вот где нужен твой острый ум.

— Скажете тоже — острый, — смутился Беркович. — Просто Наташа посоветовала мне сделать все наоборот. Или это я сам догадался?

Интересная книга

С утра у Берковича было мрачное настроение. Не то чтобы случилось что-то неприятное — даже Арик ночью спал спокойно и впервые за несколько недель Берковичу удалось хорошо выспаться. И все-таки настроение было паршивым — возможно, в воздухе носились какие-то бациллы, вызывавшие ипохондрию или даже приступы депрессии.

А тут еще и задание инспектору досталось если не нелепое, то, во всяком случае, совершенно неинтересное. Ночью в своей квартире на улице Карлибах скончался некий Орен Гиршон, сорокалетний мужчина, сотрудник какой-то муниципальной службы, человек одинокий настолько, что даже оповестить о его скоропостижной кончине было решительно некого. По мнению врачей «скорой помощи», смерть наступила в результате сердечного приступа. Ничего криминального, и полицию известили только после того, как врач обнаружил странную вещь: на письменном столе были грудой навалены книги, на каждой из которых стоял штамп той или иной общественной библиотеки. Врач проявил любопытство и подошел к книжным стеллажам — стоявшие там книги тоже, судя по штампам, принадлежали вовсе не Гиршону. «Неужто он был клептоманом?» — подумал врач и на всякий случай известил полицию: всю эту литературу ведь так или иначе следовало вернуть законным владельцам.

И теперь Берковичу предстояло выехать на место и самому убедиться в том, сколь странными бывают в Израиле воры. Смысла в поездке инспектор не видел никакого — ну, убедится он, что книги взяты из библиотек, и что дальше? Если на книгах стоят штампы, то вернуть украденное — вовсе не дело полицейского управления. А наказать вора уже невозможно, природа сама его наказала.

Дом, в котором жил покойный Гиршон, оказался еще британской постройки: мрачный и темный, под стать настроению инспектора. Лифта не было, и Беркович поднялся на высокий четвертый этаж, проклиная и утро, слишком жаркое для весны, и Гиршона с его нелепой манией, и самого себя, не умеющего сдерживать приступы дурного настроения. В квартире все было аккуратно прибрано, как это часто бывает, если хозяин — закоренелый холостяк, да еще и педант впридачу. Тело давно увезли, и Беркович принялся рассматривать лежавшие на письменном столе книги. Почти на всех действительно оказались библиотечные штампы, и инспектор, положив перед собой лист бумаги, принялся переписывать номера и названия библиотек, из которых вся эта премудрость была украдена. То, что Гиршон не брал книг по официальной записи, казалось очевидным. Беркович обнаружил даже несколько книг на русском, на них стояли штампы городской библиотеки Нетании и русской библиотеки Сионистского форума.

За полчаса список библиотек вырос до тридцати названий, и Берковичу пришлось взять из лежавшей на столе стопки бумаги новый лист. Он писал и думал о том, как странно люди порой ведут себя и как нелепо покидают этот бренный мир. Инспектор не мог сказать, что Гиршона интересовала какая-то определенная область человеческих знаний или культуры. Здесь были и исторические книги, и романы, и справочники, и даже литература для детей. Впрочем, книг по истории было, пожалуй, больше, чем остальных. Книга, которую Гиршон читал, когда у него стало плохо с сердцем, называлась «Очерки по истории войн Израиля», это был сборник статей, изданных Еврейским университетом в 1979 году. За два десятилетия книга почти не потрепалась, и на ней — чуть ли не единственной — не оказалось библиотечного штампа. Похоже, что иногда Гиршон все-таки покупал книги в магазинах — видимо, если тема его очень интересовала, а в библиотеках он не находил нужного издания.

«Очерки» были раскрыты на середине, и страницы оказались смятыми — видимо, потеряв сознание, Гиршон повалился грудью на стол, инстинктивно вцепившись в книгу руками.

Беркович сел в кресло, в котором проводил вечера хозяин квартиры, и взял в руки последнюю книгу, которую Гиршон видел в своей жизни. В иное время инспектор, пожалуй, с интересом прочитал бы об отношениях между Моше Даяном и Ицхаком Рабином, но сейчас ему предстояло дополнить список библиотек, просмотрев еще книги, стоявшие на полках.

«Интересно, — подумал Беркович, — если этот тип действительно был клептоманом, то, может, и „Очерки“ он в магазине не купил, а украл?»

Инспектор поднес книгу к глазам и принялся рассматривать обложку. Вряд ли удастся найти магазин, из которого Гиршон унес эту книгу. Издание более чем двадцатилетней давности, значит, взята книга не в «Стемацком» или другом магазине, где торгуют новой литературой. Торговцев подержанными книгами в Тель-Авиве более чем достаточно — на одной только улице Алленби таких магазинов не меньше десятка. Можно, конечно, пройти по адресам и показать книгу хозяевам — авось, узнают пропажу. И что? Скажут полиции «спасибо». Стоит ли стараться? Нет, конечно.

Беркович хотел уже положить «Очерки» на стопку книг, но какое-то неприятное ощущение заставило его осторожно опустить том на колени. Ощущениям своим инспектор привык доверять, но определить точно, в чем это ощущение состояло, он не смог бы. Книга вызвала у него неожиданный приступ неприязни — и скорее всего, связано это было не с Гиршоном, а все с той же утренней депрессией. Глупости.

Беркович еще раз раскрыл «Очерки» и понял наконец, что именно не понравилось ему в этой книге. Страницы были липкими — не настолько, чтобы прилипать к пальцам, но достаточно, чтобы вызвать неприятное ощущение. Будто кто-то положил книгу в сироп, а потом высушил на солнце. Если присмотреться — а Беркович немедленно сделал это, поднеся книгу к глазам, — то можно заметить, что листы действительно не совсем гладкие, а будто проглаженные.

Ну и что? Как-то Беркович дал почитать приятелю томик братьев Стругацких и получил его назад в таком состоянии, что можно было безошибочно сказать: кто-то на этой книге ел сладкий пирог, запивая его чаем. Отношения с приятелем испортились на какое-то время, а с книгой уже ничего нельзя было поделать — пришлось покупать другую, когда представился случай. Возможно, и на «Очерки по истории войн» кто-то из предыдущих хозяев этой книги пролил или сок, или сладкий чай. Вряд ли это сделал Гиршон — он-то был педантом и библиофилом, он книги берег и не стал бы проливать на них даже чистую воду.

А предыдущий хозяин стал бы? Скорее всего, тоже нет. Дал кому-то почитать, а тот книгу испортил, потому-то том и оказался у букиниста, а Гиршон его украл и…

Что ж, вполне возможно, так и было. Логически непротиворечивая цепочка. И что? Да ничего, просто тренировка дедукции. Беркович перевернул страницу, читая по диагонали, а для того, чтобы перевернуть следующую, пришлось послюнявить палец, потому что листы слегка склеились. Следующий лист тоже оказался слеплен с предыдущим, и Беркович послюнявил палец еще раз. Во рту остался едва заметный привкус — похоже, того самого пирога. Или… Нет, на пирог не похоже, и вообще на вкус было не сладко, а скорее кисловато. И запах… Беркович поднес книгу к носу и принюхался. Запах был явно не книжным — что-то терпкое и не очень приятное.

Странная мысль пришла Берковичу в голову, и он, подумав минуту, осторожно положил «Очерки» в полиэтиленовый пакет. Захватив составленный им список библиотек, инспектор покинул квартиру Гиршона и поехал в управление, по телефону предупредив эксперта Хана, что сейчас явится к нему со срочным заказом.

Вытащив книгу из пакета, Хан поднес ее к носу, осторожно придерживая двумя пальцами, и сказал, понюхав:

— Нет, так я тебе ничего не скажу. Скорее всего, все это чепуха. Мало ли что могли на книгу пролить? Но если ты настаиваешь…

— Да-да, — нетерпеливо сказал Беркович. — Я сам понимаю, что, скорее всего, ошибаюсь, но нужно убедиться.

— Я тебе позвоню, — сказал Хан. — Это займет час-другой.

Позвонил эксперт, однако, только к вечеру — Беркович уже и думать забыл о странной книге, рутинных дел было у него в тот день более чем достаточно.

— Спустись ко мне, — напряженным голосом сказал Хан. — Есть новости.

— Листы книги — не все, но большая часть, — были смочены составом, формула которого слишком длинна, чтобы я тебе ее прочитал вслух, — сообщил эксперт, когда Беркович вошел в лабораторию. — Очень сильное средство и мало кому доступное. В аптеках его точно не купишь. В последний раз, помню, его использовали в Мосаде, когда… Впрочем, это неважно.

— О чем ты говоришь, не пойму! — воскликнул Беркович.

— Препарат вызывает паралич сердечной мышцы, — объяснил Хан. — Достаточно полизать страницу, смоченную этой гадостью…

— Полизать? — удивился Беркович. — Какой же идиот будет лизать…

Он осекся, вспомнив, как сам пару раз слюнявил палец, чтобы перевернуть липкую страницу.

— Черт! — воскликнул он. — Я ведь тоже мог отправиться за Гиршоном!

— Послушай, — забеспокоился Хан, — ты много страниц перевернул таким образом?

— Две, — сказал Беркович. — Почувствовал странный вкус и позвонил тебе.

— Повезло, — облегченно вздохнул эксперт. — А вот Гиршону не повезло.

— Ты считаешь, что ему всего лишь не повезло?

— А ты считаешь иначе? Эту книгу он взял, по твоим словам, в магазине. Вряд ли убийца мог точно знать, кто купит этот том.

— Я сказал, что книгу Гиршон взял в магазине, верно. Но возможен другой вариант, — возбужденно проговорил Беркович. — Он мог украсть книгу у знакомого. Тот знал о гиршоновской книжной клептоманиии — наверняка все его знакомые знали, — и специально смазал страницы…

— Чтобы наказать приятеля за то, что тот ворует книги с полок? — удивился Хан.

— Да мало ли какие между ними были отношения? Ясно, что, если это убийство, то некто воспользовался манией Гиршона, чтобы подсунуть ему отравленную книгу.

— Нужно пройтись по всем знакомым Гиршона! — воскликнул Хан.

— Естественно. И среди них должен быть человек, имеющий возможность найти этот твой препарат со сложной формулой.

— Не думаю, что выбор будет очень уж большим, — заметил Хан. — Труднее окажется получить прямые улики. Упреждая твой вопрос, скажу: на книге есть отпечатки пальцев только самого Гиршона и никого более.

— Что говорит о предусмотрительности убийцы и доказывает, что смерть Гиршона не была случайной, — сказал Беркович. — Если бы Гиршон украл книгу в магазине, отпечатков было бы множество.

На следующий день Хан несколько раз звонил инспектору, но в кабинете Берковича не было, а мобильный телефон оказался выключенным. Лишь к вечеру Беркович появился в лаборатории, устало опустился на стул и сказал:

— Его зовут Лазарем Штерном. В прошлом действительно сотрудник Мосада. Уволен год назад — о причине мне сообщать отказались. С Гиршоном Штерн был знаком давно. Знал, конечно, о страсти приятеля к книгам. Так что, когда между ними произошел конфликт…

— Из-за чего?

— Деньги, — коротко сказал Беркович. — Все деньги, черт бы их побрал! Сколько из-за них судеб сломано!

— Можно подумать, — хмыкнул Хан, — что ты был бы против, если бы тебе вдруг прибавили зарплату.

— Я не против, — сказал Беркович, — но ведь никому это и в голову не приходмт!

Укус змеи

— Теперь уже ничего не докажешь, — мрачно сказал эксперт Хан, отойдя с инспектором Берковичем подальше от шумевшей толпы мошавников и от полицейских, сдерживавших волну народного гнева. Гнев, кстати, был направлен не против Реувена Лепака, чьи гады расползлись сейчас по окрестным лесам, а против стражей порядка, из-за которых в размеренной жизни мошава возникли непредвиденные осложнения.

— Ничего не докажешь, — повторил Хан. — Михаэль Орман погиб от змеиного укуса — это единственное, что я могу сказать наверняка. На щиколотке два характерных следа, припухлость. Смерть наступила в результате паралича органов дыхания. Если бы помощь подоспела в течение хотя бы получаса, его удалось бы спасти. Но бедняга пролежал без сознания всю ночь…

— Понятно, — кивнул Беркович. — Если добавить к этому, что Орман сам выпустил гадов, которых, по идее, должен был охранять, то налицо типичный несчастный случай, произошедший в результате халатности.

— Скорее всего, — согласился эксперт. — На дверце пальцевые следы Ормана, они расположены поверх следов Лепака — значит, именно сторож был последним, кто открывал вольер.

— Вот именно. Вопрос в том, каким образом Орман мог погибнуть от змеиного укуса, если в вольере не было ни одной ядовитой змеи?

— Ну, одна была — это теперь несомненно.

— Не было, Рон, не было! У меня документы, на основании которых Лепак ввозил свой террариум в Израиль. Одиннадцать змей, на каждую у него был сертификат и разрешение. Это не ядовитые породы. Большая часть — ужи. Лепак привез змей, чтобы устроить в мошаве террариум и показывать коллекцию туристам. За деньги, естественно.

— Когда это произошло? Я имею в виду: когда Лепак вернулся со змеями из Таиланда?

— В пятницу на прошлой неделе. Вольер был приготовлен заранее, и в тот же день все змеи оказались в привычных для них условиях. Не придерешься.

— А тебе хочется придраться? — прищурился Хан.

— Нет, с чего ты взял? Но ведь что-то произошло! Среди змей не должно было быть ни одной ядовитой, но она там оказалась!

— Ты полагаешь, что гадов смогут найти?

Беркович пожал плечами.

— Сейчас их ищут по всей территории мошава и в окрестностях. Как ты сам видишь — пока безрезультатно. Прошло слишком много времени, змеи могли расползтись куда угодно.

— Что говорит Лепак? — поинтересовался эксперт.

— Парень в шоке. Сейчас с ним вообще трудно разговаривать. Все время твердит: «Что он сделал? Почему открыл вольер?» Клянет себя — вчерашний вечер он провел в Тель-Авиве у родственников. Если бы Лепак был здесь, трагедии, возможно, не произошло бы.

— Почему Орман открыл вольер? Он же должен был охраной заниматься, а не со змеями играть.

— Кто теперь скажет? Ночь, скука. К тому же, Орман был убежден в том, что змеи не опасны. Хотел в руках подержать.

— Гадость какая, — пробормотал Хан.

— Вот именно, — кивнул Беркович. — Но некоторым нравится. Собственно, Лепак и собирался ведь давать посетителям ту или иную змею в руки. Именно поэтому он специально отбирал породы, совершенно не опасные.

— Получается один из двух вариантов, — задумчиво сказал эксперт. — Первый: таиландские змееводы ошиблись, выдавая сертификаты, и одна из змей все-таки принадлежала к ядовитым породам. Второй: кто-то подменил одну из змей или подсунул в вольер лишнюю.

— Ты полагаешь, что эксперты в Таиланде могли так ошибиться?

— Нет, конечно! Даже я, наверное, смог бы отличить ядовитую змею от обычной. Язык, например, который…

— Иными словами, первый вариант отпадает, — прервал Беркович эксперта. — Остается второй: змею подменили. Зачем?

— Ну, — продолжал рассуждать Хан, — тут тоже возможны варианты. Первый: просто из хулиганства — убийце все равно было, кого укусит змея. Второй: убийца хотел расправиться с Орманом. И третий: замышлялась расправа над Лепаком, а Орман пострадал невинно.

— Ты веришь в версию хулиганства? — удивился Беркович.

— Нет, я лишь перебираю варианты.

— Я тоже не верю, что в мошаве мог найтись негодяй, который просто ради интереса подсунул бы в вольер ядовитую змею. К тому же, он должен был знать, что в руки змею возьмет именно Лепак — ведь это его хозяйство, он их кормил, он их хотел туристам показывать… А Орман что? Охранник. Как мог быть убийца уверен, что Орман, делая ночной обход территории, захочет порезвиться с гадами?

— Никакой гарантии, — согласился Хан. — И какой вывод из всего этого? Некто хотел убить Лепака, а пострадал Орман?

— Похоже, что так.

— Все равно есть тут нестыковка. Лепак наверняка прекрасно знал «в лицо» своих питомцев. Неужели он не обратил бы внимания на чужую змею и взял бы ее в руки?

— Не знаю. Когда парень выйдет из шокового состояния, я ему задам этот вопрос.

— Извините, инспектор, — обратился к Берковичу сержант Кубелик, — я вызвал, как вы просили, друзей Лепака и невесту Ормана. Они в кабинете главного бухгалтера.

— Иду, — кивнул Беркович и направился к административному корпусу. Друзей Лепака оказалось двое — Арик Шехтман и Лея Герштейн, обоим было лет по двадцати пяти, как и самому Лепаку. А Эйнат Хариф, невеста погибшего, выглядела совсем молоденькой — вряд ли ей было больше семнадцати. Держались трое молодых людей на вид стойко, — даже Эйнат не плакала, а только до крови закусывала губу, — но мало что могли добавить к той информации, что уже была у инспектора. Были ли у Лепака враги? Не было, какие враги, мы тут с детства друг друга знаем, Реувена все любили, он для мошава готов был в лепешку расшибиться. Он очень талантлив, а в подражании не знает равных. Крик любого зверя, голос любого человека, любой почерк… После армии все путешествовали по экзотическим странами ради собственного удовольствия, а Реувен хотел сделать в мошаве что-то необыкновенное и в конце концов придумал эту идею со змеями. Поехал в Таиланд, оттуда и привез одиннадцать штук.

Давно ли Орман работал охранником? Не очень, он из армии вернулся всего год назад, потом три месяца путешествовал — правда, в отличие от Лепака, не по Азии, а по Южной Америке. А сторожем начал работать зимой, когда решил, что с университетом, куда он хотел поступать, можно и подождать.

Зачем Орман открыл вольер? На этот вопрос никто не смог толком ответить, даже Эйнат, знавшая Михаэля, естественно, лучше других. Нет, Орман не настолько любил гадов, чтобы так уж стремиться подержать их в руках. Но и утверждать, что он ни за что бы этого не сдалал, тоже никто не решался.

Разговор продолжался около двух часов, а потом смертельно уставшая Эйнат едва не упала в обморок, и ее пришлось проводить до дома.

Змей так и не нашли. Впрочем, и шансов было немного, кругом лес, не очень густой, конечно, но укрыться там под камнем или в кустах любая змея могла запросто. Как сказал Рон Хан: «Никаких доказательств».

Часа через два Беркович еще раз решился поговорить с Лепаком. Врач сказал, что парень способен отвечать на вопросы. На этот раз он действительно не повторял, как заведенный, одно и то же, понимал все, что спрашивал инспектор, но отвечал вяло, испуганно, будто боялся, что его могли заподозрить в чем-то предосудительном.

— Я открывал клетку вчера утром, — сообщил Лепак, — дал змеям корм. Закрыл и ушел домой.

— Больше в вольер не приходили?

— Нет, вечером я поехал в гости.

— Клетку мог открыть любой? Например, Орман…

— Михаэль не любой. Он отвечал за охрану, и у него были ключи.

— Он часто открывал клетку?

— Не знаю… Зачем ему это было нужно?

И наконец Беркович решил задать прямой вопрос:

— Кто в мошаве мог желать вашей смерти?

— Моей? — от неожиданности Лепак едва не упал со стула. — Понятия не имею. Никто. А почему вы так…

— Кто-то же подменил змею. И тот, кто это сделал, знал, что вы-то клетку наверняка откроете.

Лепак смотрел на Берковича широко раскрытыми глазами и молчал, осмысливая услышанное.

— Подменить змею? — сказал он наконец. — Глупо… Я бы увидел.

— Но змею подменили, верно?

— Да…

— Отсюда следует то, о чем я сказал.

— Ужасно. Меня? Убить? Я не знаю. Мне нужно подумать.

— Подумайте, — сказал Беркович и прекратил разговор.

Вечером он поздно вернулся домой и не стал рассказывать Наташе о трагедии в мошаве. Выяснить, кто хотел смерти Лепака, ему так и не удалось. Об Ормане говорили всякое, хотя, вроде бы, и не полагалось — о покойном или хорошо, или ничего. А Лепака все изображали человеком, лишенным недостатков. Это не то чтобы настораживало, но наводило на кое-какие размышления. Беркович вспомнил осужденного в прошлом году Хаима Бровермана — его тоже считали чуть ли не ангелом, а он однажды ударил соседа ножом, да так, что того с трудом спасли. И еще… Кто-то что-то сказал сегодня. О Лепаке? Об Ормане? Кто сказал? Не вспоминалось, да Беркович и не старался — знал, что воспоминание придет само, нужно отвлечься, думать о приятном, об Эйнат, например. Красивая девушка. Кстати, она сказала странную фразу: «Когда я была поменьше, мы с Реувеном дружили». Нет, это как раз не странно, в мошаве дружили все дети, что тут необычного? А, вот: «Он меня учил копировать. Пение птиц, отдельных людей, почерки»…

Может, что-то еще?

— Что с тобой? — спросила мужа Наташа. — Ты сегодня какой-то взвинченный, сам с собой разговариваешь. Неприятности на работе?

— Были, — заявил Беркович. — Теперь, пожалуй, уже нет. Но я должен сделать несколько звонков.

Он позвонил в полицейский участок, к которому относился мошав, и попросил коллег установить наблюдение за домом Лепака. Следующий звонок он сделал самому Лепаку и, когда молодой человек взял трубку, сказал:

— Реувен, я намерен отдать на экспертизу сертификаты на змей. Я их вам сегодня вернул, подготовьте, пожалуйста, к утру…

— Я не понимаю… — начал Лепак, но Беркович оборвал его словами:

— И еще. Михаэль ведь был уверен в том, что змеи не опасны? И потому, когда вы попросили его положить им корм, он не нашел в этом ничего странного?

— Я не…

— Вы же сами сказали, — повысил голос Беркович, — что вчера вечером были в Тель-Авиве, хотя, по вашим же словам, змеи должны получать корм дважды в сутки, утром и вечером. Значит, вы попросили Ормана…

— Это неправда!

— Это правда. Завтра утром я жду вас в своем кабинете, и вы мне все расскажете.

— Я не… — начал Лепак, но Беркович положил трубку.

Час спустя позвонил сержант Кубелик и спросил, что делать с Лепаком — парень хотел куда-то уехать, и пришлось его задержать.

— Пусть посидит до утра, — сказал инспектор, — а к девяти доставьте в управление. Надеюсь, у него будет достаточно времени подумать.

— Лепак давно имел зуб на Ормана, — рассказывал на следующий день Беркович эксперту Хану. — Причин накопилось много, я еще не во всем разобрался, но вот тебе одна: Эйнат полюбила Ормана, а не Лепака. Месть он придумал изощренную, ты должен согласиться.

— Но откуда он взял ядовитую змею? — удивился Хан.

— Привез из Таиланда. И сертификат у него был соответствующий. Но Лепак его подделал. У него были способности — это мне Эйнат сказала. Лепак утверждал, что все змеи не ядовиты, и ни у кого не было причин не верить. А позавчера вечером он попросил Ормана задать гадам корм — тот и сам был не прочь, ведь парень не подозревал об опасности. Лепак уехал в Тель-Авив, создав себе алиби, а Орман… Ну, дальше ты знаешь. Орман погиб, змеи разбежались. Фактически беспроигрышный вариант. Ты сам сказал: «Ничего не докажешь».

— Но ведь ты доказал?

— Если бы я не понял, что сертификат подделан, то ничего бы доказать не смог. Кстати, на самом деле это была песчаная гадюка — самая опасная из этого отряда пресмыкающихся.

— Терпеть не могу змей, — заявил Хан.

Спиритический сеанс

— В потусторонние силы я не верю, — заявил инспектор Беркович, — а объяснить произошедшее иначе не могу. Пока не могу, — добавил он, отвечая на выразительный взгляд эксперта Хана.

— Вот не думал, что на тебя подействует эта спиритическая атмосфера, — усмехнулся Хан. — Кто-то перерезал стилетом Вайнеру сонную артерию, и уверяю тебя, это не был нематериальный дух.

— Конечно, — согласился Беркович. — Но ведь и ты не нашел ни орудия убийства, ни следов неизвестного в комнате, ничего?

— Ничего, — кивнул эксперт. — Согласен, чрезвычайно странный случай. Давай-ка пройдем с самого начала, может, тебе что-то придет на ум.

— Ну хорошо, — вздохнул инспектор. — Давай по порядку.

— Итак, — продолжал он, — в квартире Омера Паза собрались шесть человек, включая хозяина, на сеанс спиритизма. Не в первый раз собрались, а примерно в пятидесятый. Паз живет один — жена от него ушла. По-моему, она решила, что муж спятил, когда увлекся всей этой чушью… Для спиритических опытов Паз оборудовал отдельную комнату. Стены завешаны темными портьерами, посреди стоит круглый стол, за ним пять стульев, в углу кресло, где сидит медиум. Позавчера, в среду, в двадцать часов к Пазу пришли Алиса Будкер, Дан Шай с женой Жаклин, Офер Баркан и Авшалом Вайнер, который был медиумом, то есть именно его устами якобы разговаривали вызванные духи.

Сначала посидели в салоне, выпили по чашке кофе — спиртного в этой компании не употребляли никогда, — и направились в комнату с портьерами. Пятеро уселись за круглый стол, а Авшалом Вайнер прошел к своему креслу. Все это происходило почти в полной темноте, горела только одна свеча, стоявшая на столе.

Авшалом обратился к присутствовавшим в комнате духам и постепенно, как это всегда бывало, впал в транс — голос его слабел, а потом он заговорил, будто женщина, и все увидели, как в комнате возникло облачко эманаций, похожее на умершую три года назад Батью, жену Офера Баркана. Как ты понимаешь, я излагаю то, что мне рассказали участники сеанса — только то, в чем их показания сходятся абсолютно.

Итак, возник дух, и голосом Батьи Авшалом принялся отвечать на вопросы, которые задавали присутствовавшие. Баркан, как он это всегда делал, спросил, хорошо ли его дорогой Батье на том свете. Она, как всегда, ответила, что хорошо, но скучно…

— Вот бредятина, — пробормотал Хан.

— Конечно, — согласился инспектор, — но это то, что называется свидетельскими показаниями. Либо они все складно врут, либо в комнате действительно что-то этакое происходило.

— Дух Батьи Баркан? — ехидно спросил эксперт.

— Коллективная галлюцинация, скорее всего. Общий настрой, темнота, тени на стенах… Не знаю. Авшалом голосом Батьи ответил еще на несколько вопросов, но говорил все тише, его перестала слышать даже Алиса, сидевшая ближе всех. Такое бывало довольно часто — медиум уставал или духи почему-то были не в форме… На правах хозяина Паз заявил, что на сегодня достаточно. Включили свет, и лишь тогда все увидели, что Авшалом сидит, опустив голову на грудь, и рубашка его пропиталась кровью. Алиса — она врач — бросилась к медиуму и первой увидела ранку на его шее. У Авшалома была перерезана сонная артерия. Это ведь почти безболезненно, и если человек в состоянии аффекта, то может вовсе не обратить внимания. А кровь вытекает быстро. Если бы рану обнаружили вовремя, Вайнера можно было спасти. А так… Пока приехала «скорая», он умер от потери крови.

— И все утверждают, что никто с места не вставал и к медиуму не подходил? — скептически спросил Хан.

— Именно так. То есть, не подходил никто из материальных существ. А вот призрак Батьи даже дотронулся до Авшалома — это все видели. Или всем показалось, что они это видели.

— Идеальное убийство! — вскричал эксперт. — Призрак является с того света, вонзает стилет в сонную артерию жертвы и удаляется. А стилет уносит с собой в потусторонний мир.

— Вот именно, — кивнул Беркович. — В квартире, во всяком случае, орудие убийства не обнаружено. Из комнаты никто во время сеанса не выходил и даже с места не поднимался. Это они утверждают совершенно определенно.

— Значит, либо убил все-таки призрак, либо пятеро, сидевшие за столом, врут, заранее сговорившись, — сделал вывод Хан.

— То есть, убийство Вайнера было ими сообща организовано, да? А стилет они выбросили, пока ждали «скорую» и полицию?

— Именно.

— Не годится. Пятеро находятся друг с другом в довольно сложных отношениях, трудно представить, чтобы они почему-то объединились, чтобы убить человека. Да и отношение к Вайнеру… Алиса была в него влюблена, она собиралась за Вайнера замуж, это подтверждают все ее знакомые. Она готова была перегрызть за своего Авшалома глотку кому угодно. Увидев рану, она на мгновение потеряла сознание от ужаса — это утверждают все, включая саму Алису, — и лишь минуту спустя взяла себя в руки и стала оказывать первую помощь.

— Судя по показаниям свидетелей, когда включили свет, прошло уже довольно много времени после ранения. Залитая кровью рубашка, потеря сознания…

— Вспомни также слабеющий голос Вайнера, о котором говорят все пятеро. Голос начал слабеть, когда в комнате появился призрак.

— Не будем о призраке! Вайнера ранили в начале сеанса, верно? Может быть, когда все еще рассаживались в полумраке? Убийца мог подойти к сидевшему в кресле медиуму, резануть по шее…

— Нет, — с сожалением сказал Беркович. — Я думал об этом и задал наводящие вопросы. Ответы совпадают: когда Вайнер вошел в комнату, все, кроме хозяина, уже сидели за столом. Медиум прошел к креслу и сел, никто из-за стола в это время не вставал. Паз вошел последним. Он сказал «Начнем», сел между Жаклин и Офером, и все положили руки на стол. В общем, не было ни у кого ни малейшей возможности подойти к Вайнеру. Да и стилета ни у кого при себе не оказалось. Спрятать нож до появления полиции убийца не мог — все внимательно следили друг за другом, каждый очень точно описал мне перемещения остальных, начиная с того момента, как вскрикнула Алиса, и кончая временем приезда нашей бригады. Никаких противоречий.

— Бред какой-то, — возмущенно заявил Хан. — Послушай, ты приказал обыскать присутствовавших. А квартиру? Может, он успел сунуть стилет под штору? Или бросил за кресло?

— За кого ты меня принимаешь? — обиделся Беркович. — Разумеется, мы все в квартире перевернули вверх дном. Нет там ничего.

— Может, убийца выбросил стилет в окно? Ты же сказал, что Паз в конце сеанса отдернул с окна штору…

— Но окна он не открывал! Когда мы приехали, окна в квартире были закрыты, воздух был спертым, и все утверждают, что никто к окнам не подходил.

— Значит, они все-таки сговорились, — заявил эксперт. — Другой возможности я не вижу. Или убил призрак.

— Они не сговаривались, — упрямо сказал Беркович.

— Но ведь других объяснений просто нет!

— А если подойти с другого конца? — продолжал инспектор. — У всех вместе не было причин убивать Вайнера. Но если говорить о каждом в отдельности, то у кого-то мог быть мотив.

— Попробуй поискать, — покачал головой Хан. — Что это тебе даст? Если у убийцы не было никакой возможности незаметно подойти к креслу…

Инспектор пожал плечами. На том они и расстались — Беркович поднялся к себе в кабинет и занимался текучкой, пока секретаршая не доложила, что явились пятеро вызванных свидетелей. Инспектор подумал и попросил пригласить сначала Алису Будкер.

Допросы продолжались до вечера, и если говорить о новой информации, то Беркович узнал только о том, что у Паза было с покойным общее дело — оба хорошо зарабатывали на биржевых спекуляциях. Алиса и Авшалом действительно собирались пожениться и даже присмотрели квартиру для совместного проживания. Супруги Шай хорошо знали Авшалома с детства, а Баркан служил с ним в одной роте. Если что-то из этого могло стать мотивом для убийства…

На следующее утро, прежде чем ехать в управление, Беркович отправился к дому, где произошло преступление. Шестиэтажная коробка стояла в конце зеленой аллеи, окна квартиры Паза, расположенной на третьем этаже, выходили в сторону моря. Беркович прошел по аллее, внимательно осмотрел сухую землю под окнами. Если сюда что-нибудь и выбросили, обнаружить сейчас следы падения было невозможно.

В самой квартире делать было вроде бы нечего, но инспектор увидел, как в салоне кто-то раздвинул оконные рамы, и решил все-таки подняться. На звонок открыл Омер Паз.

— Инспектор? — удивился он. — У вас есть ко мне вопросы?

— Нет, — покачал головой Беркович. — Я только хочу еще раз поглядеть на комнату, где это произошло.

— Я больше не смогу устраивать там сеансы, — хмуро сказал Паз. — Где мы теперь найдем такого медиума, как Авшалом? Проходите, инспектор.

Дверь в «комнату духов» была плотно закрыта, Беркович начал внимательно осматривать притолоку, стену и пол.

— Что вы ищете, инспектор? — спросил Паз, и в голосе его Беркович уловил плохо скрываемое беспокойство.

— Уже ничего, — с удовлетворением сказал он. — Нет, не подходите, сейчас приедет наш эксперт, я хочу ему кое-что показать.

Рон Хан появился через четверть часа после звонка — все это время Беркович не отходил от двери, а окончательно перетрусивший хозяин квартиры сидел на диване и пил стакан за стаканом ледяную «колу».

— Посмотри сюда, — предложил Беркович и показал эксперту несколько едва заметных темных пятнышек на стене рядом с дверью. — И еще есть пониже, почти у пола.

— Похоже на кровь, — сказал Хан несколько минут спустя. — Я взял для анализа, разберемся.

— Какая кровь? — закричал Паз, вскакивая на ноги. — Нет там никакой крови.

— Разберемся, — повторил Беркович следом за Ханом. — Полагаю, это кровь убитого вами Вайнера.

— Да вы! О чем… Как?

— Разберемся, — еще раз сказал инспектор. — А до выяснения вам придется посидеть в моем кабинете. Прошу в машину.

Вечером Беркович рассказал Наташе об уже законченном расследовании.

— Паз давно имел зуб на Вайнера, там очень запутанные были финансовые махинации, и Вайнер тянул из Паза большие деньги. Тот решил, что ему ничего не остается, как избавиться от бывшего приятеля. План он разработал вообще-то замечательный, и если бы не пара кровавых пятнышек…

— Не понимаю, при чем здесь пятнышки, — сказала Наташа, — и как он убил медиума, если, как и все, ни разу к нему не подошел?

— Вайнер входил в комнату предпоследним, все уже сидели за столом, кроме Паза. Тот шел за медиумом, и когда Вайнер был уже у двери, легонько ткнул его стилетом в сонную артерию.

— И Вайнер не почувствовал?

— Наверняка почувствовал, но ведь боли при этом почти нет, и к тому же, он был взвинчен, думал только о духах и всякой такой ерунде… Он вошел и сел в кресло, кровь из раны уже текла струей, но в темноте кто же это мог увидеть? А Паз, шедший следом, задержался в салоне на полминуты, чтобы приоткрыть окно и выбросить стилет на улицу. Закрыв окно, он вошел в комнату и сел за стол. Сеанс начался, а медиум уже умирал — все говорят, что голос его слабел с каждым словом… Вернувшись домой после допросов, Паз нашел нож под окнами и выбросил его в мусорный бак.

— Но эти пятна крови…

— Вайнер стоял у самой двери, когда Паз перерезал ему сонную артерию. Кровь брызнула… Я должен был обнаружить эти следы раньше, но мы все были буквально загипнотизированы рассказом о спиритическом сеансе. Скажи другое: если бы Паз оказался более наблюдательным и нашел эти следы раньше меня, он бы их стер, и доказать что бы то ни было стало бы невозможно.

— Он сознался?

— Да, Паз ведь не профессиональный убийца, он и сам мучился, а увидев пятнышки крови на стене, воспринял их как знак свыше… Будто призрак Вайнера явился с того света, чтобы бросить обвинение.

— Неужели они действительно верят в эту чепуху? — поразилась Наташа.

— Ты еще не знаешь, в какую чепуху способен поверить человек, — мрачно заключил Беркович.

Красное и зеленое

Впервые за последние недели семейство Берковичей собиралось в гости — на день рождения к Ире, давней Наташиной подруге, вышедшей замуж за коренного израильтянина, страстно влюбившегося в голубоглазую и белокурую «русскую».

Назначено было к семи, Берковичи приехали в половине восьмого, а гости еще и не начали собираться.

— Ой, — сказала Ира, — здесь это в порядке вещей. Недавно Шломик ездил на деловую встречу, партнер опоздал на полтора часа и даже не извинился.

— Вот именно, — встрял в разговор Шломо Авидан, муж Иры, работавший менеджером в крупной фирме. По-русски он уже практически все понимал, но говорил с трудом и общаться предпочитал на иврите. — Правда, потом выяснилось, что у него произошло несчастье, и он потерял много времени, давая показания в полиции. Может, вы слышали, Борис, про отравление в Нетании?

— Нет, — покачал головой Беркович. — Это не наш округ. Правда, если бы это было убийство, происшествие все равно оказалось бы в сводке. Видимо, бытовое отравление?

— В полиции в конце концов так и сказали, — кивнул Шломо. — Но, по-моему, это чепуха, и Левингер — бизнесмен, с которым у меня была встреча, — тоже так думает. Это убийство, причем очевидное!

Было ясно, что Шломо очень хочет поделиться впечатлениями с профессиональным полицейским, и Беркович мысленно вздохнул.

— Расскажите подробнее, — сказал он. — Должно быть, здесь какая-то тайна?

— Конечно! — воскликнул Шломо. — А лучше знаете что? Давайте я соединю вас с Левингером, услышите историю из первых уст. Я ведь могу и наврать, а тут главное — детали, верно?

Разговаривать с неизвестным ему Левингером Берковичу не хотелось, но и отступать было уже поздно. Шломо набрал номер и подозвал инспектора к телефону. Голос в трубке оказался приятным рокочущим баском, говорил Левингер интеллигентно, объяснял толково.

— Речь идет о моем лучшем друге Марке, инспектор, — сказал он. — У него был сердечный приступ, и он оказался в больнице. Врачи приняли меры, сутки спустя Марк уже свободно передвигался, и дело шло к выписке. Жена с дочерью посетили его утром, а под вечер посыльный привез в больницу для Марка коробку с шоколадными конфетами. Дело в том, инспектор, что Марк с юности пристрастился к маленьким шоколадкам, жует их по десять в день, они ему заменяют сигареты. Конфеты он ест не всякие, а определенный сорт для диабетиков; не потому, что сам болен — просто они не такие сладкие. Продают этот сорт всегда в круглых металлических коробках. Такую коробку и привез посыльный, надписи на ней не было, но Марк, видимо, решил, что это жена послала коробку, чтобы лишний раз самой не ездить.

— Вы сказали «видимо»? — прервал Беркович Левингера, уловив заминку в рассказе.

— Да, потому что точно узнать уже не у кого, — вздохнул собеседник. — Марку передали коробку, а часа через два медсестра вошла в палату и увидела, что он мертв. Медицинское обследование показало, что Марк умер от отравления.

— Что с конфетами, оставшимися в коробке? — резко спросил Беркович.

— Ничего, инспектор. Там яда не оказалось. Видимо, Марку сильно не повезло — он съел именно ту конфету, что была отравлена.

— Жена вашего друга действительно посылала эту коробку?

— О чем вы говорите! Естественно — нет.

— Вы сказали, что коробку передал посыльный. От какой фирмы? В больнице должны были расписаться на бланке.

— Должны были, наверно. Но никакого бланка посыльный не предъявил. Просто передал коробку для Марка Эскина, никто и не подумал, что здесь мог заключаться какой-то подвох. Сказал, что это от жены. И уехал.

— Понятно, — сказал Беркович, помолчав. У него не было ни малейших оснований вмешиваться в действия местной полиции — наверняка расследование идет по всем правилам. Что он мог сказать Левингеру?

— Я попробую навести справки, — пообещал Беркович. — Но если в полиции пришли к выводу, что это бытовое отравление, а не убийство, то наверняка у них есть соображения, о которых вы не знаете.

— Какие соображения? — возмутился Левингер. — Впрочем, я доверяю вам, инспектор, мне о вас много рассказывали. Если вы поинтересуетесь, вам они скажут больше.

— Это действительно убийство? — спросила Наташа мужа, когда они возвращались домой.

— Полиция почему-то утверждает, что нет, — сказал Беркович. — Завтра узнаю точнее.

С утра в управлении было тихо, рутинной работы оказалось мало, и инспектор отправился в Нетанию, чтобы поговорить с коллегой Бени Нахалем, занимавшимся делом о смерти Эскина.

— Я не собираюсь вмешиваться, — заранее предупредил Беркович. — Просто знакомый очень просил поинтересоваться, он почему-то думает, что полиция скрывает истинные обстоятельства.

— Мы действительно объявили, что это бытовое отравление, — нехотя признался Нахаль. — Не хотим спугнуть убийцу, ведь им может оказаться кто угодно, даже тот, кто просил тебя навести справки.

— Да, мне это тоже в голову приходило, — кивнул Беркович. — Посыльного не нашли?

— Нет. Как его найдешь? Никто даже не видел, на чем он приехал — скорее всего, на мотоцикле, поскольку на нем был черный мотоциклетный шлем с очками, полностью скрывавшими лицо. Но мотоцикла не видели, узнать посыльного невозможно, черные шлемы есть у тысяч мотоциклистов. А сказал он только одну фразу: «Пожалуйста, передайте коробку конфет Марку Эскину в восьмую палату, это ему от жены». Все.

— Яд действительно был в конфете?

— Скорее всего. Очень сильный синтетический яд, действует в считанные минуты. Эскин успел съесть три конфеты — в третьей, похоже, и находился яд.

— У кого-то был мотив для убийства?

— Нет, явных мотивов нет ни у кого. Враги у Эскина, конечно, были, и все знали, что он в больнице.

— Знали, в какой палате?

— В регистратуре утверждают, что звонили по меньшей мере четыре человека, справлялись о состоянии Эскина и где он лежит. Не представились. Так что…

— Мужчины?

— Да, все четверо звонивших — мужчины. Мы сейчас проверяем деловые связи Эскина. Скорее всего, это кто-то из тех, кому он сильно насолил. Но как доказать, даже если обнаружится мотив? Нет, Борис, мне это дело представляется мало перспективным.

— Если я попрошу показать злосчастную коробку, это не будет нарушением субординации?

— Да ради Бога, Борис, если это тебе интересно!

Нахаль открыл сейф, где хранились вещественные доказательства по нескольким делам.

— Отпечатки пальцев, конечно, отсутствуют? — поинтересовался Беркович прежде, чем брать коробку в руки.

— Полностью, — кивнул Нахаль. — Мотоциклист был в перчатках, а тот, кто держал коробку до него, все стер.

— Или стер сам посыльный, — заметил Беркович.

— Или он, — согласился Нахаль.

Коробка ничем не отличалась от других, Беркович и сам любил такие конфеты, только, конечно, не в диетическом исполнении. На круглой металлической крышке голландские дети играли в снежки на фоне бюргерских домиков с красными остроконечными крышами.

— Тебе ничего не кажется странным в этой коробке? — спросил Беркович.

— Обычная коробка, — пожал плечами Нахаль. — Эксперты исследовали ее. Точно такие есть почти в каждом супермаркете.

— Такие, да не такие, — пробормотал Беркович.

— Что ты хочешь сказать?

— Нет, ничего. Пожалуй, ты прав, обычная коробка. Извини, Бени, что помешал тебе.

— О чем речь, Борис! Приезжай, тебе всегда рады.

Выйдя из полицейского участка, Беркович позвонил Левингеру и сказал, что хочет с ним встретиться. Договорились вместе выпить кофе в торговом центре «Бейт-Азриэли» и действительно неплохо посидели в тихом углу, где им никто не мешал. Беркович много узнал о том, как жил и чем занимался покойный Эскин, сам же практически не удовлетворил интереса Левингера, по сути не ответив ни на один из его многочисленных вопросов.

— Скажите, — спросил Беркович, когда они уже спускались в лифте на подземную стоянку, — среди знакомых вашего друга были люди, страдающие дальтонизмом?

— Мири, жена Марка, — не задумываясь, ответил Левингер. — А почему вы спрашиваете?

— Мири, — задумчиво повторил Беркович. — Нет, ничего, я просто так интересуюсь.

Разумеется, Левингер ему не поверил.

Попрощавшись, Беркович поехал не в управление, где его ждали дела, а в больницу, где скончался несчастный Эскин. Полчаса спустя он разговаривал с миловидной девушкой лет двадцати по имени Марта — именно она в день, когда умер Эскин, приняла коробку конфет у посыльного в черном шлеме.

— Скажите, у мотоциклиста был низкий голос или высокий? — спросил Беркович.

— Низкий, — сказала девушка. — Немного хриплый.

— А фигура… Я хочу сказать: могла ли это быть женщина?

— Женщина? — удивилась Марта. — Почему женщина? Хотя… Вот вы спросили, и я вспоминаю… Пожалуй, в фигуре действительно было что-то женское, хотя трудно судить, когда на человеке огромные штаны, балахон… И шлем этот… Голос? Это мог быть мужчина, но и женщина при желании могла говорить таким голосом.

— Спасибо, — сказал Беркович. — Вы мне очень помогли.

Из больницы он направился домой к Эскиным. Жена и дочь сидели шиву по покойному, в салоне находилось еще несколько человек, и Беркович посидел со всеми, а потом тихо отозвал Мири в другую комнату.

— Я из полиции, — сказал он. — Версия случайного отравления подтверждается. В конфетах не оказалось ничего необычного, наверняка ваш муж и дома держал такие коробки.

— Да, — равнодушно отозвалась Мири. Ее не интересовали какие-то коробки, она вся была в мыслях об ушедшем муже.

— Например, та, что стоит в шкафу? Вот, я вижу, за стеклом.

— Да, — повторила Мири, бросив взгляд в сторону шкафа, где за стеклом стояли сервизы и коробки с печеньями, вафлями и конфетами.

— Если я возьму коробку с собой, вы не станете возражать?

— Почему я должна возражать? — пожала плечами Мири. — Мужа вы мне все равно не вернете…

Приехав в управление, Беркович спустился в лабораторию к эксперту Хану и поставил перед ним на стол круглую металлическую коробку.

— Ты знаком с делом Эскина? — спросил он. — Отравление конфетами. Погляди: не кажется ли тебе что-то странным в этой коробке?

— Голландские конфеты, — сказал Хан, взяв коробку в руки. — Разве что крышка от другой коробки. Ты это хотел спросить?

— А, ты тоже заметил! Нижняя часть красная, а крышка зеленая. А у той коробки, что принесли Эскину в больницу, была красная крышка, а нижняя часть — зеленая.

— Вот как? — с интересом воскликнул Хан. — Ты хочешь сказать, что кто-то поменял крышки?

— Вот именно.

— Зачем? — с недоумением сказал эксперт. — Это же глупо. Это сразу наводит на след. Не такой же преступник идиот, чтобы…

— Он не идиот, — прервал Беркович. — Он дальтоник. Точнее — она. Это Мири, вдова покойного. Коробку я взял из ее дома. Видишь ли, скорее всего, обе коробки были уже початыми, Эскин любил эти конфеты. А для дела ей нужна была полная коробка. Она переложила часть конфет из одной коробки в другую, добавила отравленную, закрыла крышками. Одиаковые крышки, только цвета разные. А Мири — дальтоник. И перепутала. А потом поехала в больницу, изобразив посыльного-мотоциклиста.

— Но зачем? — поразился эксперт. — Какой мотив?

— Господи, — сказал Беркович. — В половине семей, если покопаться, можно найти мотивы для убийства. Сколько мужей убили своих жен в этом году? А сколько женщин убили мужей?

— Но не таким изощренным способом, — пробормотал Хан.

— А Мири — очень умная женщина, — заключил Беркович. — Единственный ее недостаток — не отличает красный цвет от зеленого. Наверняка у нее и водительских прав нет. Она, кстати, рисковала, когда ехала в больницу на мотоцикле — вдруг ее остановила бы дорожная полиция? Она ведь могла и не доехать до цели!

Смерть антиквара

— Хамсин, похоже, никогда не кончится, — сказала Наташа, с тоской глядя в окно, за которым желтое полуденное марево висело в плотном пыльном воздухе. — Мы с Ариком уже три дня не выходили из дома. Везде пыль, только пыль и ничего, кроме пыли.

— Представь, как все будут счастливы, когда хамсин наконец сломается, — сказал Беркович. Он собирался на работу и слушал жену невнимательно, тем более, что тема эта была уже многократно обсуждена за прошедшие дни.

— Да не закончится он никогда, — раздраженно сказала Наташа. — С чего бы ему заканчиваться? Это уже не погода, это — климат.

— Скажи-ка! — удивился Беркович. — Ты говоришь в точности, как Шломо Баркан. Его подозревают в убийстве. Адвокат Баркана заявил вчера, что на полицию, видимо, повлияла плохая погода, на что подозреваемый заметил, что это уже не погода, это — климат.

— Кто подозревает? — спросила Наташа, подавая мужу чистый носовой платок. — Не ты ли?

— Я, — кивнул Беркович. — Как ты догадалась?

— А кого он убил?

— Может, и никого, — пожал плечами инспектор. — Может, я его действительно зря подозреваю. Сегодня как раз и буду разбираться.

— Расскажи, — попросила Наташа.

— После работы, — покачал головой Беркович. — Вот наглотаюсь пыли…

Вечером инспектор вернулся домой рано, не было еще пяти часов.

— Все! — объявил он с порога. — Хамсин сломался, на улице замечательно, одевай Арика, пойдем гулять.

Собрались в три минуты. Арик вертелся в летней коляске и что-то лопотал, а Наташа, с удовольствием вдыхая вкусный воздух, слушала рассказ мужа о том, как был убит коллекционер антиквариата Беньямин Карпенштерн.

— Он живет в Бостоне, — рассказывал Беркович, — а в Израиль приехал в гости к племяннику Шломо Баркану, которого я и подозревал в убийстве. На третий день после приезда Карпенштерн, не удержавшись, принялся ходить по антикварным магазинам. Баркан сначала его сопровождал, но вскоре ему это надоело. Прошла еще неделя, до отъезда дяди оставалось два дня, и вдруг вечером тому стало плохо. В квартире они были вдвоем — дядя и племянник. Баркан позвонил в «скорую», а медики вызвали полицию, потому что, когда они приехали, Карпенштерн был уже мертв. Внешне все выглядело, как сильнейший сердечный приступ, и вроде бы не должно было возникнуть проблем — ведь американец был уже не молод, под семьдесят. Но медики решили перестраховаться, а мне показалось странным, что Баркан вызвал «скорую» только тогда, когда дядя уже потерял сознание. Почему не сразу? Ответ показался мне неудовлетворительным. «Я, — сказал Баркан, — подумал, что дядя придуривается». Можешь себе представить?

— Ну… — протянула Наташа. — Я ведь не знаю, какие между ними были отношения.

— Замечательные, — хмыкнул Беркович. — По завещанию Карпенштерна все получит племянник. Завещание не новое, составлено три года назад. Кстати, дядя с племянником виделись не часто. Может, если бы они постоянно жили вместе, то антиквар иначе распорядился бы своими деньгами — говорят, характер у Баркана не сахар. Короче говоря, эти два фактора — завещание и странное высказывание племянника — заставили меня отправить тело на растерзание нашему другу Рону.

— И что? — нетерпеливо спросила Наташа. — На самом деле племянник стукнул дядю, и тот со страху отдал концы?

— Нет, конечно. Карпенштерн умер от отравления сильнейшим синтетическим ядом. Действует быстро и создает впечатление, будто жертва умирает от сердечной недостаточности.

— Ничего себе! — воскликнула Наташа. — Яд обнаружили?

— В общем, да, — вздохнул Беркович. — Но не там, где я предполагал. Я-то был уверен, что Баркан отравил дядю, чтобы побыстрее вступить в права наследования. А то ведь еще через пару дней Карпенштерн уехал бы в Америку, старик он здоровый, мог протянуть еще лет десять, а то и больше. Вот племянник и поторопил события. В общем, все выглядело настолько очевидно, что я сморозил глупость.

Беркович замолчал, глядя, как высоко в небе сшиблись в странной драке две вороньи стаи.

— Ну, и что дальше? — нетерпеливо спросила Наташа. — Где ты нашел яд?

— Не торопись, — сказал Беркович. — В квартире Баркана яда не оказалось. Сам он все отрицал и продолжал твердить, что вызвал бы «скорую» раньше, но ему показалось, что дядя шутил. Хороши шутки! Между тем, Рон занялся выяснением того, как яд попал в организм жертвы. Видишь ли, отрава была не в желудке, а в крови, значит, попала в организм не с пищей.

— А как же иначе? — не поняла Наташа.

— Скорее всего, в результате инъекции, — объяснил Беркович. — Вот Рон и искал след от укола. Кстати, шприц в квартире Баркана мы обнаружили, он лежал в упаковке и был, судя по всему, недавно стерилизован. Я и решил, что Баркан вымыл шприц, а яд выбросил, пока добиралась «скорая». Допрашивал я Баркана весь вчерашний день, тот все твердил одно и то же…

— А что он сказал по поводу шприца?

— Да он сам диабетик, делает себе инъекции инсулина — не каждый день, обычно он обходится таблетками, но время от времени уровень сахара поднимается слишком высоко, вот и приходится колоть… И это так, Рон подтвердил. Самое странное — Рон не обнаружил на теле Карпенштерна никаких следов инъекции.

— А как ты себе это вообще представлял? — удивилась Наташа. — Племянник подходит к дяде со шприцем в руке и говорит: «Ну-ка, подними рукав, я тебе вкачу порцию»?

— Не так, конечно… В общем, версия провалилась. Следа от укола Рон не обнаружил, присутствие шприца в квартире Баркана объяснилось… Утром сегодня судья не продлил срок предварительного заключения, и Баркан вышел на свободу. Я-то все еще считал, что он убийца, думал, что он со мной и разговаривать не пожелает, а он знаешь что сделал?

— Что?

— Пришел ко мне в кабинет и заявил: «Мне все равно, что вы обо мне думаете. Я хочу найти, кто убил дядю. Давайте думать вместе».

— Ты считаешь, что он был неискренен?

— Сегодня утром я уже не считал ничего. Но в разговоре с бывшим подозреваемым выяснилась любопытная деталь. Позавчера, когда произошла эта трагедия, Карпенштерн, как обычно, отправился с утра по антикварным магазинам, вернулся в шесть вечера и принялся рассказывать племяннику, какой замечательный шкаф он обнаружил. Баркан слушал вполуха, ему это было не интересно. А потом, сидя в камере, он стал размышлять и сопоставлять факты и пришел к выводу, что убить Карпенштерна мог лишь кто-нибудь из антикваров, кого дядя посещал в тот день. Если, конечно, отбросить версию о том, что Карпенштерн случайно укололся отравленной иголкой.

— Укололся? Ты же сам сказал, что следов укола не нашли!

— Ну, не укололся, так поцарапался. Царапин на руках Карпенштерна оказалось довольно много — в том числе и свежих. Рон мне об этом сразу сказал, но я не обратил внимания — мне нужен был след от инъекции, а его не было.

— Ты обычно бываешь более внимателен, — упрекнула мужа Наташа.

— Ну ты совсем как Хутиэли! — вспыхнул Беркович. — Тот тоже меня за это ругал. Но хотел бы я посмотреть, как бы вы… Впрочем, неважно. Конечно, жаль, что я сразу не обратил внимание…

— Ты хочешь сказать, что на самом деле Карпенштерна поцарапали?

— Да, так и было. Две царапины на правой ладони, через них-то и попал в кровь яд.

— На ладони? — удивилась Наташа. — Если бы на шее или спине… Как можно поцарапать человеку ладонь, чтобы он не заметил этого?

— Трудно, — согласился Беркович. — Даже практически невозможно.

— Но тогда…

— Видишь ли, Баркан оказался умным человеком, — задумчиво сказал Беркович. — Мы с ним долго разговаривали, и хотя я все еще относился к нему с предубеждением, но аргументы принимал к сведению. Мы думали над тем, как можно незаметно поцарапать человеку ладонь отравленной иголкой или ножом… По идее, жертва должна была сама взять этот предмет в руки — иначе не получалось. И тогда Баркан вдруг воскликнул: «Антиквары! Дядя весь день ходил по магазинам и смотрел это старье! Может, там он и взял в руки отравленную иглу?»

— Идея показалась мне здравой, хотя относительно иглы я сильно сомневался, — продолжал Беркович. — С чего бы Карпенштерну брать в руки иглу или нож? Антикварная игла? Чушь. Нож — куда ни шло, но ведь Карпенштерн собирал предметы мебели, а старинным оружием вовсе не интересовался. Как бы то ни было, я отправился по антикварным магазинам, а Баркан следовал за мной, как привязанный, и надоедал советами. Я уж подумал, не делает ли он это нарочно, чтобы сбить меня со следа… Мы достаточно просто проследили путь Карпенштерна от магазина к магазину — его везде запомнили, это действительно была незаурядная личность. Ничего подозрительного не нашли — никаких игл или ножей Карпенштерн в руки не брал.

— А если бы брал, так бы тебе об этом и сказали! — воскликнула Наташа. — Разве убийца признается в том, что…

— Нет, конечно, да мы и не спрашивали прямо, — усмехнулся Беркович. — Как бы то ни было, мы выяснили, что последним, кого посетил в тот день Карпенштерн, был коллекционер антикварной мебели Иосиф Лихтман. Он человек больной, из дома не выходит, передвигается, в основном, в инвалидном кресле. А дома у него уникальные предметы старины — шкафы, буфеты, в общем, дрова, если честно. И Карпенштерн отправился к этому Лихтману. Ну, и мы тоже посетили с Барканом старого коллекционера. Он действительно сидит к коляске, дома с ним жена и сын, оба находились в комнате, когда явился Карпенштерн, и оба утверждают, что Лихтман даже руки гостю не подал, а уж поцарапать его чем бы то ни было не имел ни малейшей возможности. Так что мы с Барканом зря потеряли время, и так бы и отправились восвояси, если бы не…

Беркович наклонился и взял из коляски Арика, который уже минут десять нетерпеливо кричал, привлекая внимание родителей.

— Дай-ка бутылочку, — сказал Беркович Наташе, — парень пить хочет.

— Ты закончишь рассказывать? — нетерпеливо сказала Наташа, передавая мужу бутылку с соской. — Что значит «если бы не…»?

— Мы уже собирались откланяться, — продолжил Беркович, — как мне пришло в голову… Понимаешь, там в комнате стоят три старинных шкафа — жуткие, по-моему, гробы. И мне показалось… «Скажите, — спросил я жену антиквара, — гость смотрел мебель?» «Конечно, — ответила она, — он для того и приходил». «Открывал дверцы?» «Да». «Этим ключом?» В двери шкафа торчал большой ключ, и я потянулся к нему рукой, но заметил, как напрягся сидевший в коляске Лихтман. Он явно был чем-то очень обеспокоен. «Вы не будете возражать, — сказал я, — если я возьму эти ключи на экспертизу?» Ты знаешь, антиквар лишился дара речи.

— Не понимаю, — нахмурилась Наташа. — Ключ?

— Именно! Я все-таки забрал все ключи от шкафов, и на одном из них Рон обнаружил слабые следы того самого яда. Лихтман, конечно, постарался все стереть, но у ключа сложная форма, и кое-что осталось. Для анализа достаточно.

— Не понимаю, — повторила Наташа.

— Все оказалось очень просто, — улыбнулся Беркович. — Всегда все бывает просто, когда понимаешь что к чему. Лихтман давно имел зуб на Карпенштерна — во-первых, конкурент, хоть и заокеанский, а во-вторых, была одна давняя история, и Лихтман затаил злобу. Он в первые же дни узнал от знакомых, что его враг приехал в Израиль. Страсть у них к антикварной мебели была общей, и Лихтман был уверен в том, что Карпенштерн в конце концов придет и к нему, чтобы посмотреть и, возможно, что-то купить. Надеялся, что враг его не узнает — столько лет прошло! Яд для него достал сын — он уже признался. Правда, по его словам, он понятия не имел, что отец собирался отравить человека. Когда никого в комнате не было, Лихтман лично смазал один из ключей ядом — там острые бороздки, и практически каждый, кто не знаком с этим типом ключей, непременно царапает себе ладонь, когда берет ключ в руку. То же произошло и с Карпенштерном. Конечно, на царапину тот не обратил внимания, осмотрел мебель, ушел, ничего не подозревая, а час спустя его не стало.

— Господи, какой ужас… — пробормотала Наташа. — Старый человек… И что теперь с ним будет? Ты его арестовал?

— Пока Лихтман под домашним арестом, обвинение я предъявлю завтра, — сказал Беркович.

— Теперь я всегда буду осматривать ключи, прежде чем брать в руки, — заявила Наташа.

— Надеюсь, — осведомился Беркович, — ты не думаешь, что я собираюсь тебя отравить?

— Ты — нет, — сказала Наташа, — а вот твои клиенты…

Прямые улики

— Боря, — сказала Наташа, — если ты не хочешь гулять с Ариком, так и скажи, я пойду сама. У тебя неприятности на работе?

— Неприятности? — пробормотал Беркович, уже час сидевший перед телевизором и не обращавший внимания ни на жену, ни на сына. — Можно это и так назвать…

— Мы с Ариком прогуляемся, — решила Наташа, — а когда вернемся, ты все мне расскажешь.

Беркович не ответил и переключил канал — ему надоело смотреть крутой американский триллер, в котором все было ясно с первых же кадров. «Господи, — подумал он, — в деле Шустера все тоже было ясно с первой же минуты, когда соседи позвонили в полицию и сказали, что слышали выстрел»…

Сначала по вызову выехала оперативная бригада сержанта Теплицкого. Дверь в квартиру Шустера была не заперта, полицейские постучали, а потом вошли и обнаружили хозяина лежащим посреди салона. Под головой успела натечь небольшая лужица крови. Пистолет системы «беретта» лежал в ладони убитого, а на виске была видна огнестрельная рана со следами пороховой гари, и это указывало на то, что выстрел был произведен в упор.

Может быть, с поиском преступника пришлось бы повозиться, но Теплицкому повезло — оглядев салон внимательным взглядом, он увидел на вешалке две куртки, одна из которых наверняка принадлежала хозяину. А кому принадлежала вторая?

Позвали соседей — тех самых, что вызвали полицию. Это были супруги Дихтеры, знавшие много лет не только самого Эуда Шустера, но и всех его приятелей, а также бывшую жену, сбежавшую в Америку, и двух детей, уехавших за океан с матерью. Хава Дихтер уверенно заявила, что одна из курток («Вот эта, более потрепанная») действительно принадлежит Шустеру («Какой кошмар, неужели его убили?»), а вторая — одному из приятелей хозяина по имени Давид. Приятели-то они, конечно, приятели, но с некоторых пор между ними пробежала черная кошка — Дихтеры слышали из-за стены, как Эуд и Давид ссорились, причем на очень повышенных тонах, а как-то («Это было месяц назад, сержант, или чуть раньше») гость кричал, что убьет Эуда, если тот… А вот что именно «если», ни Хава, ни ее муж Арон толком не расслышали.

По горячим следам сержант Теплицкий отправился домой к Давиду, фамилия которого была Ройзман. Полицейским удивительно повезло — случается же такое: в кармане куртки оказалась повестка из армии, вызов на резервистские сборы, и там была указана не только фамилия, но и адрес, и номер удостоверения личности.

Давид Ройзман был дома — принимал душ. Он долго не открывал, а когда предстал перед Теплицким с полотенцем, намотанным на бедра, то даже не сделал вид, что удивлен. Пока задержанного везли в управление, Беркович успел вызвать из базы данных сведения о Ройзмане, давно состоявшем в полиции на учете, поскольку уже имел две судимости. Однажды он получил год тюрьмы за грабеж, а во второй раз суд ограничился условным осуждением.

И что интересно — у Ройзмана действительно были основания не любить Шустера. Оказывается, оба проходили по одному делу, оба получили по два года условно просто потому, что все улики против них оказались косвенными. И хотя судьи были убеждены, что старушку с улицы Розовски ограбили именно Шустер с Ройзманом, доказать это не удалось. Старушку грабители не тронули, разве только попугали немного, а вот деньги и ценности из квартиры исчезли. Немалые деньги, кстати, и немалые ценности: на четверть миллиона шекелей, богатая оказалась стурашка. Грабителей, которые были в масках, она не опознала, даже одежду не смогла припомнить, такой у бедняжки оказался шок.

До той истории Ройзман и Шустер были друзьями — не разлей вода. А после суда отношения испортились, об этом и соседи рассказывали. Похоже — во всяком случае, Беркович, подумав, пришел к такому заключению, — что Шустер не поделился с Ройзманом награбленным. Что он наговорил приятелю, было пока неизвестно, но Ройзман остался, видимо, убежден, что Шустер его «накалывает», а такое, естественно, не прощается.

Вот Ройзман и убил бывшего приятеля и подельника. Но убийцей он никогда не был — грабил, да, мог ударить, но, согласно всем имевшимся сведениям, склонности к «мокрухе» не имел. Но, тем не менее, Шустера убил — и чем больше Беркович общался с задержанным, тем яснее ему это становилось.

Мотив был налицо — бесспорный мотив. На «беретте», кроме пальцевых отпечатков убитого, оказались и следы Ройзмана, причем лежали они поверх следов Шустера. И еще куртка Ройзмана на вешалке — наверняка он ее забыл на месте преступления, все-таки на убийство пошел впервые, а может, и готов к нему не был, вот и впал в душевное расстройство, проще говоря — так перепугался содеянного, что бежал из квартиры, себя не помня.

Судя по всему, дело обстояло следующим образом. Ройзман явился к Шустеру, чтобы в очередной раз потребовать невыплаченную долю. Хозяин в очередной раз заявил, что денег у него нет. Гость вышел из себя и начал угрожать. Возможно, дошло до драки, и Шустер вытащил свой пистолет, который лежал у него в тумбочке под телевизором. Дальше понятно — Ройзману удалось перехватить руку Шустера, вывернуть ее, и в этот момент грянул выстрел.

Разумеется, произошедшее можно было квалифицировать, как убийство в порядке необходимой самообороны, но проблема заключалась в том, что на всех допросах Ройзман утверждал одно и то же: Шустера не убивал, драки между ними не было, куртку свою забыл на вешалке, это правда, но забыл вовсе не в день убийства, а предыдущим вечером, когда действительно приходил ругаться и пару раз съездил хозяину по морде, а потом ушел в гневе, оставив куртку. На другой день пришел за ней, дверь оказалась не запертой, вошел и обнаружил Шустера мертвым посреди салона.

И удрал, конечно: издалека уже была слышна полицейская сирена.

А пальцевые следы на пистолете? Об этом Ройзман вообще не помнил. Стресс. Шок. «Что хотите делайте, инспектор, но не убивал я этого подонка!»

— Ну так что у тебя за проблемы? — спросила мужа Наташа, вернувшись с прогулки и уложив сына спать; Арик похныкал, но соска его быстро успокоила.

— Понимаешь, — протянул Беркович, выключив телевизор, — по всем признакам выходит, что некто Ройзман убил некоего Шустера. Все улики против него, причем улики неоспоримые. Он мог бы облегчить свою участь, честно рассказав, как было дело — а было это, похоже, убийство в порядке самообороны. Но Ройзман утверждает, что не убивал. И ведь он не дурак — знает, что если суд ему не поверит (а суд ему наверняка не поверит), то влепит по полной программе. Не понимаю я этого человека!

— А ты всех преступников понимаешь? — спросила Наташа. — Человек не всегда поступает логично.

— Ты говоришь, как женщина, — покачал головой Беркович. — Женщины действительно часто поступают вопреки логике и стоят на своем даже если улики абсолютно однозначны. Мужчинам-преступникам это не свойственно. Обычно, ознакомившись с системой доказательств и поняв, что против фактов не пойдешь, мужчины поступают так, как подсказывает логика.

— А этот, как его…

— Ройзман.

— Да. Он все-таки не сознается, хотя понимает, чем ему это грозит?

— Вот именно.

— А если он говорит правду и действительно не убивал этого, как его…

— Шустера? Так я же тебе рассказал, как было дело. Выстрел слышали соседи, на пистолете следы, куртка на вешалке, мотив…

— Да-да, — нетерпеливо сказала Наташа. — Но если все так очевидно, а Ройзман упирается, то, может, он все-таки говорит правду, а у тебя что-то не ладно с уликами? Как ты сам говоришь — он ведь не женщина, чтобы действовать против логики…

— Ты думаешь? — задумчиво сказал Беркович. — Нет, глупости. Если убил не Ройзман, то должен быть другой преступник. Невидимка? Других следов на пистолете нет, ни у кого, кроме Ройзмана, мотива для убийства не было, куртка его, а не чья-то. И он ведь подтверждает, что был в квартире Шустера — только нашел его якобы уже убитым.

— Может, он прав?

— Полиция приехала через семь минут после вызова. Соседи позвонили сразу после выстрела. И утверждают, что слышали, как хлопнула дверь в квартиру Шустера. Хлопнула один раз. Нет, Наташа, не могло там быть второго убийцы! Ни по времени не могло, ни по логике.

— А если Ройзман все-таки не убивал? — упрямо сказала Наташа.

— Если не убивал Ройзман, и не было еще одного убийцы, — медленно произнес Беркович, — то остается единственная версия: Шустер убил себя сам. А это вообще чепуха. Следы Ройзмана на пистолете. Его куртка. Мотив…

— Ты пошел по третьему кругу, — заметила Наташа. — Когда мысли начинают кружиться, лучше всего — забыть об этом деле на время. Пойдем спать. Утром будешь думать.

— Тебе бы в полиции психологом работать, — вздохнул Беркович, но последовал совету жены, поскольку ничего иного, собственно, и не оставалось.

Утром он провел еще один допрос Ройзмана, не принесший никаких новых результатов. Хотя… Отвечая на очередной вопрос, Ройзман упомянул, что в последнее время Шустер был какой-то взвинченный. Ну и что?

Отправив задержанного в камеру, Беркович позвонил Дихтерам, соседям убитого. Трубку подняла Хава, и инспектор спросил:

— Не скажете ли, в последние дни Шустер вел себя, как обычно?

— Нет, — подумав, ответила женщина. — Он был какой-то… взвинченный что-ли… На вопросы отвечал невпопад… Я его прежде таким не видела.

— Он ничего вам не говорил о причине своего поведения?

— Нет, конечно, не настолько уж мы дружили.

Следующий звонок Беркович сделал своему другу, эксперту Хану.

— Рон, — сказал Беркович, — я, конечно, читал отчет о вскрытии тела Шустера. Причина смерти очевидна. Но вообще-то он был здоровым человеком?

— Конечно, — с недоумением в голосе отозвался Хан. — То есть, я не обнаружил никаких патологий внутренних органов. Сердце в порядке, печень тоже, легкие…

— А других анализов не делали? На СПИД, например? Или биопсию?

— С чего вдруг? — удивился эксперт.

— Спасибо, Рон, я тебе еще позвоню, — сказал Беркович и положил трубку.

В поликлинику больничной кассы, членом которой был Шустер, инспектор отправился после обеда. Семейный врач Офер Харази только что закончил прием больных. Он внимательно выслушал Берковича и сказал:

— М-м… Я знаю, конечно, что Шустера убили. Но то, о чем вы говорите… Мне и в голову не пришло связать эти два обстоятельства, а то я бы сам вам позвонил, инспектор.

— Какие обстоятельства? — насторожился Беркович.

— За неделю до того, как его убили, Шустер получил результаты анализа… Нет, СПИДа у него не было, но острый лейкоз — несомненно. Очень быстротечная болезнь. Пара месяцев — и нет человека. Перед смертью — страшные мучения.

— Я могу получить выписку? — спросил инспектор.

— Конечно, — кивнул врач, — если принесете соответствующее требование…

— Я отпустил Ройзмана, — сообщил Беркович Наташе за ужином. — Он действительно не убивал.

— Я же говорила! Значит, был еще один человек?

— Нет, Наташа. Шустер покончил с собой. Неделей раньше он узнал, что у него лейкоз. Болезнь не лечится. И он решил не ждать, когда начнутся мучения. А Ройзман действительно пришел за плащом буквально через минуту после того, как Шустер выстрелил в себя. Увидел тело, запаниковал, попытался вытащить пистолет из руки Шустера… Потом понял, что лучше быть от всего этого подальше, и сбежал. Вот и все.

— Бедняга, — сочувственно сказала Наташа, и Беркович не понял, кого из двоих — Шустера или Ройзмана — она имела в виду.

— Кстати, — сказал Беркович, — знаешь, какими были первые слова Ройзмана, когда я сообщил ему о том, что Шустер покончил с собой? Он сказал: «Черт, теперь эти деньги окончательно плакали». Все-таки некоторые сначала думают о деньгах, а уж потом — о смерти…

Смертельный коктейль

— Он выпил коктейль и больше ничего, — мрачно сказал Моше Лещинский, председатель землячества, и поднял на инспектора Берковича недоуменный взгляд. Лещинский до сих пор не мог поверить, что его друга Исака Бокштейна нет в живых.

— А что он ел? — спросил инспектор полиции Борис Беркович, не надеясь на вразумительный ответ.

— Ничего, — буркнул Лещинский. — Ничего он не ел, это я вам точно могу сказать.

— Откуда вы это знаете? — осторожно спросил Беркович.

— Исак никогда не ел после шести часов вечера. Только пил что-нибудь — чай, коктейли, минеральную воду…

— Есть ли у вас, господин Лещинский, какие-либо предположения о том, кто мог это сделать? Я имею в виду — кому из присутствовавших была нужна смерть Бокштейна?

— Никому! — воскликнул председатель. — Его все любили! Все!

Ну конечно. Все его любили, и кто-то — сильнее прочих. Так сильно, что любовь обратилась в ненависть, до которой, как известно, один шаг.

— Понятно, — кивнул инспектор. — Хорошо, господин Лещинский, можете идти. Если будет нужно, я вас еще вызову.

Прием, во время которого скончался Исак Бокштейн, проходил в лобби отеля «Шератон» и был посвящен десятой годовщине создания землячества. Присутствовало не так уж много народа — человек пятьдесят: люди, стоявшие у истоков, и те, кто сегодня играл в землячестве не последние роли. Бокштейн произнес речь, а потом разговаривал с гостями, и все видели, как он взял с подноса высокий бокал с коктейлем. Официант Игаль Орен, разносивший напитки, утверждал, что никто — после того, как он покинул кухню, — до подноса не дотрагивался, кроме, естественно, тех, кто брал себе коктейль, но они никак не могли что-то незаметно подбросить в чужой бокал.

Беркович тоже полагал, что это невозможно. Тем не менее кто-то все-таки подсыпал в бокал Бокштейна сильного яду, поскольку, разговаривая с одним из гостей, Исак неожиданно закашлялся, схватился рукой за горло, глаза его вылезли из орбит, через несколько секунд он потерял сознание, а когда четверть часа спустя приехала «скорая», Бокштейн умирал и ничто уже не могло ему помочь. Скончался он на руках у медиков. Бокал, из которого он пил, стоял на стойке бара — по счастливой (для кого? для Бокштейна или для судмедэксперта?) случайности, когда у бедняги началось удушье, он не уронил бокал на пол, а успел поставить его на стойку. Сосуд, естественно, взяли на экспертизу, и, отпустив председателя землячества, Беркович позвонил судмедэксперту Рону Хану.

— Ну что? — нетерпеливо спросил инспектор, когда эксперт поднял трубку.

— Бокштейн умер от удушья, вызванного сильнейшим синтетическим ядом. Следы этого яда я обнаружил в бокале, из которого он пил.

— Ага! — воскликнул Беркович.

— «Ага» — слишком сильно сказано, Борис! Видишь ли, там действительно только следы яда. Его недостаточно даже для того, чтобы отравить младенца, не говоря о таком тяжелом мужчине, как Бокштейн. В покойном около восьмидесяти килограммов веса, и концентрация яда должна была быть раз в сто больше.

— Раз в сто? Ты уверен?

Хан не удостоил инспектора ответом.

— И что же теперь? — спросил Беркович, сбитый с толка.

— Не знаю, — вздохнул эксперт. — Тебе виднее, ты сыщик.

— Может, кто-то в суматохе перелил в бокал Бокштейна коктейль из другого, не отравленного, бокала? — подумал вслух инспектор. — Вот концентрация и уменьшилась.

— В сотню раз? Исключено, — заявил эксперт, — потому что…

— Да я и сам понимаю, — перебил Беркович. — Нужно было влить литра два жидкости, верно? К тому же, непонятно, зачем убийце было рисковать и разбавлять отравленный коктейль? Все равно обнаружили бы, что в напитке яд.

— Да, логики мало, — согласился Хан.

— Бокштейн пил что-нибудь, кроме коктейля?

— Нет, — отрезал эксперт. — И ничего не ел — это я отвечаю на вопрос, который ты мне сейчас задашь.

— И не подумаю, — хмыкнул Беркович. — Я и так знаю, что Бокштейн ничего не ел после шести вечера.

Закончив разговор, Беркович долго сидел задумавшись. Он уже допросил не только председателя землячества, но и всех, с кем Бокштейн общался на этой вечеринке, а также обоих официантов, хотя напитки разносил только один из них, а второй занимался закусками. В кухне отравить напиток не могли, поскольку никто не знал, какой именно бокал достанется Бокштейну. С подноса Бокштейн взял бокал сам, не выбирая, поскольку был увлечен разговором с Меиром Бруком, журналистом русской газеты. На допросе Брук сказал уверенно:

— Мы говорили о Ходорковском, Исак уверял меня, что тот, будучи человеком гениальным, все заранее просчитал, в том числе и свой арест. Мол, понять его логику мы просто не в состоянии, как не можем понять, скажем, общую теорию относительности. Представляете?

— Да-да, — нетерпеливо сказал Беркович. — Так вы утверждаете, что бокал с подноса…

— Официант проходил мимо нас. Исак проводил его взглядом, потом щелкнул пальцами, и когда официант остановился, не глядя взял с подноса бокал.

— Не глядя?

— Он смотел на меня, инспектор! Исак просто протянул руку и взял первый попавший бокал — вовсе, кстати, не из тех, что стояли ближе к нему.

И все-таки именно в том бокале оказался яд. И Бокштейн умер. Но яд был в слишком малой концентрации. И умереть Бокштейн не мог.

— Он сразу начал пить из своего бокала? — спросил Беркович.

— Он сразу отпил, — сообщил Брук, — но сделал только один-два глотка. Во всяком случае, больше он не пил, пока мы разговаривали. Что-то ему в коктейле не понравилось.

— Почему вы так решили?

— Он поморщился, сделав глоток.

— Ясно, — сказал Беркович, не очень, впрочем, понимая, что это обстоятельство может дать следствию.

— Коктейль был тепловатым, — сказал журналист. — Может, Исак хотел похолоднее?

Температура коктейля не могла повлиять на состояние бедняги Бокштейна, и потому инспектор Беркович задал журналисту вопрос, на который тот, будучи человеком осведомленным, мог дать ответ:

— Вы несколько раз писали в «Хронике» о делах землячества. Были знакомы с Лещинским и с Бокштейном, и с…

— Новаком, Зильберманом, Познером, — перечислил журналист.

— Я слышал, что Бокштейна все любили. Это так?

— Конечно! — воскликнул Брук саркастически. — Обожали!

— Я вас серьезно спрашиваю…

— Я тоже совершенно серьезен, инспектор. На людях они все обожали друг друга и рассыпались в комплиментах. А на деле готовы были вцепиться друг другу в глотку. Смотрите: Бокштейн был у них казначеем, а деньги в землячестве крутятся немалые — вы знаете, что они владеют тремя небольшими ювелирными фабриками, дают работу своим землякам-новым репатриантам, человек сорок кормятся с этого бизнеса?…

— Да-да, это мне известно, — прервал журналиста Беркович. — Ювелирные украшения экспортируют в шесть европейских стран — в том числе Бельгию и Францию. Ежегодный доход достигает трех миллионов шекелей — это я, кстати, из вашего материала в «Хронике» почерпнул, а коллеги из отдела по экономическим преступлениям подтвердили.

— Ну так вы знаете не меньше меня!

— Об этом — да. Но вы можете рассказать об отношениях между…

— Конечно, — задумчиво сказал журналист. — Вы ищете человека, у которого был мотив…

— Именно. И у кого же он был?

— У председателя Лещинского. Это во-первых. Бокштейн держал в руках финансы, а у Лещинского недавно возникли проблемы — он брал в банке ссуды, не смог выплачивать, срочно нужны были деньги, я знаю, что он обращался за помощью к… Нет, не скажу, этот человек к землячеству отношения не имеет, не стану я его подставлять.

— Вы хотите сказать, что первым делом Лещинский стал бы искать деньги не у постороннего человека, а внутри землячества…

— Ну конечно, он наверняка обращался к Бокштейну. А может, даже просто взял деньги со счета, ведь председатель имеет право подписи наряду с казначеем. Вот вам мотив, а?

— Возможно, — уклончиво сказал Беркович. — У Бокштейна были другие враги?

— Саша Зильберман, — подумав, назвал имя журналист. — Но это другая история. Романтическая. Не знаю, имею ли я право…

— Господин Брук, — усмехнулся Беркович, — о том, что Бокштейн пытался увести у Зильбермана любимую жену, я читал в вашей статье от… — инспектор заглянул в лежавшее перед ним досье, — от двенадцатого марта. Это было в рубрике «Сплетни от Амоса Берна». Амос Берн — это ваш псевдоним, вы не станете отрицать?

— Мой. Значит, вы и это знаете.

— От вас. С госпожой Зильберман я еще не беседовал. А ее муж утверждает, что в тот вечер и близко не приближался к Бокштейну.

— Не приближался, — подтвердил Брук. — А причина понятна: боялся, что, если Бокштейн с ним заговорит, то драка окажется неизбежной.

— Драка — не убийство, — заметил инспектор.

— А я и не утверждаю, что Зильберман хотел Бокштейна убить, — пожал плечами журналист. — Да и не мог он этого сделать при всем желании. Ходил весь вечер по залу с сумочкой через плечо… А вот Познер…

— Что Познер? — переспросил Беркович минуту спустя, потому что журналист неожиданно замолчал.

— Нет, это, пожалуй, слишком, — сказал Брук, покачав головой. — Еще привлечет меня к суду за клевету, Познер такой, с него станется…

— Я не стану использовать полученные от вас сведения, — объяснил инспектор, — если они не имеют отношения к убийству.

— Ну, если так… Понимаете, я слышал — не стану называть источник, — что Познер купил в Москве большую квартиру в центре, а денег у него нет, он ведь не работает, живет на пособие от Института национального страхования. Так на какие шиши? И почему — в Москве, а не в Тель-Авиве?

— Думаете, тоже позарился на кассу землячества? Но ведь у него, в отличие от председателя, не было права подписи? Как он мог заполучить нужную сумму?

— Элементарно, инспектор! Попросил Бокштейна дать взаймы — насколько я знаю, в землячестве это практикуется. Краткосрочные ссуды. Бокштейн деньги выдал, а вернуть их Познер не мог. А может, и не собирался.

— И решил убить Бокштейна, чтобы списать долг? — с сомнением сказал Беркович. — Не убедительно.

— Я и не утверждаю, — насупился журналист. — Просто вы спросили…

— Да, я понимаю. Давайте вернемся в тот вечер. Вспомните, что делал Бокштейн после того, как вы закончили разговор.

По словам журналиста, Бокштейн перешел к группе своих бывших земляков, стоявшей у столика с закусками. В отличие от Брука, эти люди оказались куда менее наблюдательными. Их было четверо, и инспектор Беркович вызвал к себе всех. Мог и не вызывать — толка от их показаний оказалось немного. Один утверждал, что Исак пил из бокала, другой — что Исак из бокала не пил, третий — что Исак взял со стола бутерброд и съел, четвертый — что Исак стоял к столу спиной и ничего на столе не трогал.

Мог кто-то из четверых бросить в бокал яд? Нет, не мог — уж это было бы замечено. И к тому же, не было в бокале яда в нужной концентрации!

Заколдованный круг.

После трагедии пошли уже вторые сутки, допросы свидетелей Беркович закончил, но ему хотелось еще раз поговорить с официантами, и он отправился в «Шератон». Оба — Гилад и Орен — работали, как вчера, они обслуживали встречу болельщиков «Маккаби», проходившую в банкетном зале, огромном, как футбольное поле, на котором игроки тель-авивской команды показывали свое мастерство. Людей здесь было раз в десять больше, чем на вчерашней вечеринке. Работали восемь официантов, и Берковичу удалось отловить Гилада и Орена, когда они начали разносить салаты.

— Извините, инспектор, — сказал Гилад, — вы видите, у нас совершенно нет времени разговаривать.

— Я вас надолго не задержу, — торопливо сказал Беркович. — Я прекрасно знаю, что официанты — люди наблюдательные, любое происшествие будет замечено.

— Спасибо за комплимент, — сказал Орен. — Но обо всем, что видел, я рассказал еще вчера.

— Да, конечно. Но все-таки… Важна любая мелочь. Представьте, как это происходило, вспомните… Гилад, вы разносили закуски и могли видеть, как Бокштейн брал бокал с подноса вашего коллеги.

— Нет, не видел, — огорченно сказал Гилад. — И вчера я об этом уже говорил.

— А потом? Может, потом Бокштейн попадал в поле вашего зрения?

— Может быть, — нетерпеливо сказал Гилад, — но я же не знал, что он скоро умрет и за ним нужно следить. Я просто не обращал внимания.

— И вы, Игаль?

— Знаете, инспектор, — задумчиво сказал Орен, — со вчерашнего вечера мне не дает покоя… Я действительно обратил внимание на одну мелочь. Немного странную…

— Какую?

— Не помню, в том-то и дело! Мелькнуло что-то, я тогда подумал: «Вот странно». И тут же забыл, работы было много. Потом, уже после разговора с вами, пытался вспомнить — и без толку. Знаете, как это бывает…

— Знаю, — вздохнул Беркович. — Давайте попробуем вместе. Что-то связанное с Бокштейном?

— Нет, на Бокштейна я тогда не обращал внимания — как и Гилад. Всех ведь не упомнишь. Нет, что-то другое…

— Что-то с коктейлями?

— Нет, пожалуй, не с коктейлями. Я держал поднос и прекрасно видел бокалы и руки, которые к ним тянулись. Нет, другое. Может, все это на самом деле ерунда и не имеет никакого отношения…

— Какой-то человек делал что-то странное?

— Человек? Нет… Не помню.

— Вот номер моего телефона, — сказал Беркович. — Если что-нибудь вспомните, сразу звоните, хорошо?

— Да, — кивнули оба официанта.

— В лобби сейчас кто-нибудь собирается? — спросил инспектор. — Я бы хотел посмотреть…

— Там какие-то политики, — сказал Орен. — У них и официанты свои.

Беркович спустился на первый этаж — в лобби оказалось не так уж много народа, инспектор узнал двух-трех членов Кнессета, но популярных политиков не было, должно быть, встреча была не из важных. Два официанта разносили напитки и закуски. На столах, как вчера, стояли тарелочки с маленькими бутербродами, салаты лежали в больших блюдах, а еще здесь были сосуды с соками и кока-колой, хрустальная чаша с кубиками льда, одноразовые стаканчики, вилочки…

Постояв несколько минут и посмотрев, как общаются народные избранники, Беркович отправился в управление полиции, но, не проехав и половины пути, остановил машину у тротуара и достал из кармана телефон. Председатель Лещинский ответил после первого же звонка.

— Вы, видимо, лучше других знали Бокштейна, — сказал Беркович.

— Считайте, что да, — согласился председатель, — а в чем дело?

— Он пил коктейли теплыми или со льдом?

— Со льдом, — не задумываясь, ответил Лещинский. — Всегда со льдом. Когда он бывал у меня, я готовил для него кубики по его рецепту.

— Обычные кубики?

— Странно, что вы это спросили, инспектор! Исак обычно добавлял в воду разные пряности и потом сосал эти кубики, а не клал их в бокал. Сосал и запивал коктейлем. А в чем дело?

— Спасибо, — сказал Беркович и отключил связь.

В отель он вернулся, когда веселье в банкетном зале было в самом разгаре. Орена нашел с трудом и с еще большим трудом заставил официанта остановиться.

— Ваза со льдом, — сказал Беркович. — Она все время была в вашем поле зрения?

Орен посмотрел на инспектора невидящим взглядом.

— Черт! — воскликнул он. — Вспомнил! Именно! Ледяные кубики! В какой-то момент, когда я проходил мимо, мне показалось, что один из кубиков необычного зеленого цвета. Но я сразу об этом забыл, а вы напомнили…

— Ясно, — сказал Беркович.

Пожалуй, теперь действительно все было ясно. Оставалось «малое» — вычислить преступника.

— На самом деле землячество — настоящий клубок змей, — рассказывал Беркович полчаса спустя эксперту Хану, придя к нему в лабораторию. — Там ведь немалые деньги крутятся, а Бокштейн распоряжался финансами. Лещинский утверждает, что его все любили, но это ему или мерещится, или он просто водит меня за нос. Брук дал больше информации, но можно ли доверять журналисту бульварной газеты? Как бы то ни было, один человек точно хотел избавиться от Бокштейна. А привычки Бокштейна знал каждый — в частности, то, что он любил сосать ледяные кубики.

— А! — воскликнул Хан. — Я понял! Отравлен был кубик со льдом, а вовсе не коктейль в бокале!

— Именно. Бокштейн взял из вазы ледяной кубик, опустил в бокал, подождал, чтобы коктейль немного охладился, потом достал кубил и начал сосать. Вот почему концентрация яда в бокале оказалась такой маленькой.

— Ловко! Но это все равно не объясняет фактов — ведь отравленный кубик мог взять из вазы кто-нибудь другой.

— Не мог, в том-то и дело. Бокштейн любил особый лед — с добавками, кубики получались цветными: розовыми, зелеными, сиреневыми… Лично ты взял бы такой кубик? Нет, ты подумал бы: «Странный цвет, лучше не надо», и взял бы из вазы обычный — белый. Убийца дождался, когда Бокштейн, разговаривая с журналистом, взял себе бокал с коктейлем, и положил в вазу с ледяными кубиками еще один — зеленоватого оттенка, единственный среди белых. Никто бы не взял такой кубик, а Бокштейн предпочел именно его.

— Ловко, — повторил Хан. — И что, убийца принес на вечеринку отравленный лед в кармане?

— В термосе, естественно!

— Значит… — начал эксперт.

— Нужно найти гостя, который имел при себе небольшой термос.

— Такая работа тебе нравится, — заметил Хан. — Ищи.

— Прошло уже столько времени! — пожаловался Беркович. — Если бы гостей обыскали сразу, то еще можно было бы надеяться… А сейчас? Погоди-ка! — вспомнил инспектор. — Я, кажется, знаю, кто убил Бокштейна.

— Кто же? — поинтересовался эксперт.

Но Беркович уже шел к выходу и не слышал вопроса.

Был одиннадцатый час вечера, когда инспектор позвонил в дверь квартиры Зильберманов.

— Я ненадолго, — извинился он, войдя в салон. Аркадий Зильберман, похоже, уже собрался спать — на нем была теплая пижама и тапочки на босу ногу. Илона, его жена, которую, по словам Брука, пытался увести покойный Бокштейн, смотрела телевизор и, кивнув Берковичу, отвернулась к экрану, где кто-то кому-то заламывал за спину руку, а кто-то третий вопил нечеловеческим голосом, направляя пистолет в спину кому-то четвертому. Самое подходящее кино.

— У вас есть китайский термос? — громко спросил Беркович, обращаясь к Илоне и игнорируя Аркадия.

— Был когда-то, — вместо жены ответил Аркадий.

— Как — был? — удивилась Илона. — И сейчас есть. А зачем вам, инспектор? Да еще на ночь глядя?

— Я его потерял, — Аркадий не смотрел на жену, но в голосе его чувствовалось напряжение, на которое трудно было не обратить внимание. Илона была, однако, слишком увлечена сериалом и сказала, не отрывая взгляда от экрана:

— Аркаша, у тебя совсем нет памяти. Ты поставил футляр с термосом в нижний ящик кухонного шкафа, когда вернулся со вчерашней вечеринки. Я его сама там видела час назад.

— Покажете? — теперь Беркович обращался уже к хозяину квартиры, который переминался с ноги на ногу, глядя в окно, будто ученик, вызванный к доске.

— Зачем вам? — повторил Бокштейн вопрос, заданный недавно Илоной.

— Вам непременно нужно, чтобы я ответил? — пожал плечами Беркович и пошел в кухню.

Футляр с китайским термосом — небольшим, меньше, чем на поллитра — действительно лежал в нижнем ящике шкафчика.

— Я возьму эту вещь с собой, — сказал Беркович, — а вас попрошу утром, в девять часов, приехать ко мне для допроса. Управление полиции, второй этаж.

— Зачем вам этот старый термос, старший инспектор? — спросила Илона, не отрывая взгляда от экрана, когда Беркович шел к двери.

— Спросите у мужа, — ответил Беркович. — И объясните ему, что не нужно делать глупостей.

Завтра утром, — подумал он, — нужно будет прежде всего зайти к прокурору Богашу и получить предписание на арест. В том, что эксперт обнаружит на стенках термоса следы яда, старший сержант не сомневался.

Секретный ключ

— Я вполне допускаю, что Саша мог покончить с собой, — мрачно сказал Марик Тростановский, отвечая на вопрос инспектора Берковича. — Переезд очень трудно ему дался. Там он был на хорошем счету, лучший программист уважаемой компьютерной фирмы. А здесь? Жена его бросила через месяц после приезда и дочку с собой забрала, языка он не знал, работы не было…

— О языке и работе потом, — прервал Беркович посетителя. — А вот жена — это могло быть причиной. Почему она его бросила?

— У Саши все могло стать причиной! — воскликнул Марк. — Он был очень чувствительной натурой. Весь на нервах. Я его много лет знал — еще по институту.

— Так что же его жена? — напомнил вопрос Беркович.

— Майя? Она предала Сашу. Оказывается, она еще за полтора года до переезда в Израиль завела любовника, и они договорились, что как только окажутся в Тель-Авиве, то каждый оставит свою семью.

— Тот мужчина тоже был не свободен? — спросил Беркович.

— Хорошее выражение: «Не свободен»! — хмыкнул Тростановский. — Впрочем, именно так и было. Майя ушла от Саши и Олю забрала, а Миша бросил Любу. Каждый оставил своей бывшей половине письмо — мол, так и так, создаем новую семью, подаем на развод… Очень романтично, особенно через месяц после репатриации, когда вообще не знаешь, на каком ты свете!

— Как перенес Александр измену жены? — спросил Беркович. — Ведь после того события прошел год прежде чем он покончил с собой.

— Плохо перенес, а вы как думали? — вскинулся Тростановский. — Вы лучше Майю об этом спросите!

— Спрашивал, — сказал Беркович. — Она утверждает, что виделась с бывшим мужем только у адвоката и в раввинатском суде, когда развод оформляла. Никакой вины за собой не чувствует.

— Еще бы, — передернул плечами Тростановский. — Женщины все такие…

Беркович не был в настроении обсуждать характеры женщин, сбежавших от мужей к любовниками. Фактом оставалось одно: Александр Майер, тридцати одного года, программист, разведенный, житель Тель-Авива, покончил с собой, повесившись на кухне в своей съемной квартире. В том, что имело место именно самоубийство, сомнений у инспектора не было — эксперт Рон Хан сделал вполне однозначное заключение. Проблема была в другом. Через неделю после похорон Александра, когда закончился траур, Майя пришла в полицию и потребовала передать ей драгоценности, оставшиеся от бывшего мужа.

Драгоценности, по ее словам, были немалые — старинные кольца, колье, серьги на общую сумму не меньше трехсот тысяч шекелей. Женщина говорила правду — из таможенного управления сообщили, что супруги Майер действительно вывезли из России и ввезли в страну перечисленные Майей ценности, представлявшие семейную реликвию. В процессе развода ничего из этого Майе не досталось, поскольку не было нажито супругами в процессе совместной жизни — ценности принадлежали Александру, получил он их от матери и позволял жене надевать в редких случаях, а потом прятал в шкатулку.

Завещания Александр не оставил — не считать же завещанием предсмертную записку, содержавшую несколько слов: «Больше не могу жить. Не вините никого в моей смерти. Не надо было ехать».

Бывает. Майер не первый, кто не нашел себя на исторической родине. И не последний, к сожалению.

Поскольку завещания не было, то ценности, не доставшиеся Майе при разводе, должны были отойти Ольге, дочери — единственной законной наследнице покойного. Однако прежде всего пресловутую шкатулку нужно было найти, и именно с этим-то и возникли проблемы. Описанной Майей шкатулки не оказалось на квартире Александра, никто из его знакомых шкатулку не видел, никому на хранение он ее не передавал. Может, он переложил драгоценности из шкатулки в коробку или просто завернул в газету? Нет, никаких свертков, оставленных Александром, ни у кого из его друзей не было.

Может, покойный положил деньги в банковский сейф? Но тогда — в какой банк? Будь это известно, Беркович мог обратиться к прокурору с требованием вскрытия сейфа и изъятия вклада. Но что делать сейчас, когда не известно было решительно ничего?

Может, собираясь свести счеты с жизнью, бедняга Александр выбросил шкатулку в Яркон или в Средиземное море или просто в мусорный бак на ближайшей улице? Он был на это способен, судя по рассказам его знакомых. «Так не достанься же ты никому!» Вполне нормальное решение для самоубийцы.

— Ну хорошо, — сказал Беркович Тростановскому, — с женой все более или менее понятно. Никакой шкатулки или другого предмета ваш друг вам на хранение не оставлял…

— Нет, — покачал головой Марк. — Вы об этом уже три раза спрашивали.

— Два, — механически поправил Беркович. — И буду спрашивать еще. Случается, что человек только на десятый раз вспоминает: «Ах, как же я забыл?» Память — штука сложная…

— Но Саша мне действительно ничего не оставлял, — сказал Тростановский. — А в чем, собственно, дело?

Беркович промолчал. О том, что именно лежало в шкатулке, не знал из знакомых Майера никто — это было следствием уже установлено. Ни Майя, ни Александр вовсе не афишировали, какое богатство привезли с собой в Израиль. Жили очень скромно, да и могли ли жить иначе, если Майя мыла подъезды, а Саша ходил из фирмы в фирму, пытаясь устроиться? Он был хорошим программистом, но в фирмах требовались программисты не хорошие, а специфические: знатоки конкретных программ или интернетовские дизайнеры.

— Ну хорошо, — повторил Беркович, — давайте подойдем к делу с другой стороны. Вы были другом Александра. По специальности вы тоже программист. Кстати, почему вам удалось найти в Израиле работу, а Александру — нет?

— Я веб-дизайнер, — сообщил Тростановский, — а Саша был системщиком. Разные на самом деле специальности. Впрочем, сейчас и в нашей фирме трудности, так что я не уверен, что доработаю до конца месяца.

— Вот как? — сказал Беркович. — Сочувствую. Но вернемся к Александру. Попробуйте поставить себя на его место. Представьте, что вы спрятали где-то небольшую вещь. И решили покончить с собой.

— Я… — вскинулся Тростановский.

— Не вы — Александр. Вы — то есть, Александр, — должны оставить сообщение о том, где эту вещь спрятали. По идее, конечно. Иначе она пропадет и никому не достанется.

— Ну и не достанется, — сказал Марк. — Если я собираюсь, как вы сказали, покончить с собой, какая мне разница, достанется что-то кому-то или нет?

— Возможен и такой вариант, — согласился Беркович. — Но давайте проработаем другие версии. Какое сообщение вы оставили бы на месте Александра?

— Какое… — протянул Тростановский. — Не на бумаге — это точно. Честно говоря, я удивляюсь тому, что свое предсмертное письмо Саша написал на бумаге…

— Письмо было в компьютере, — сообщил Беркович. — Файл так и назывался «Мое предсмертное письмо», написан в программе «Ворд-2000».

— А, тогда другое дело, — почему-то успокоился Тростановский. — Но послушайте, если вы нашли в компьютере это письмо, то с таким же успехом можете найти и сообщение, которое ищете. У вас же есть программисты…

— Естественно, — кивнул инспектор. — Все, что могли, они сделали. В компьютере нет никаких текстовых файлов, содержащих нужную информацию. Ни открытых файлов, ни запечатанных, секретных и прочих. Потому я вас и спрашиваю — вы лучше других знали Александра…

— Лучше других, — с горечью отозвался Марк. — Мне и в голову прийти не могло, что он так с собой поступит.

— Давайте думать, — настойчиво проговорил Беркович. — Как еще мог Александр сообщить о местоположении некоего предмета? На бумаге он писать не стал бы, по вашим словам. В компьютере ничего нет…

— Ваши эксперты плохо искали, — упрямо сказал Тростановский. — Только в компьютере и может быть эта информация. Никак иначе. Если нет в текстовом файле, то, возможно, зашифровано в названии.

— Названия всех файлов слишком коротки, чтобы в них можно было зашифровать достаточно большую информацию.

— Тогда… — Тростановский задумался. — Нет, это должно быть именно в названиях файлов. Знаете, я вспомниаю такой эпизод, это еще в России было… Он мне на день рождения поздравление написал в виде акростиха. Знаете, что это такое?

— Когда текст получается, если читать первые буквы каждого слова?

— Вот именно. Если расположить файлы определенным образом, то из первых букв их названий можно составить текст. Так он мне и написал на день рождения. Файлы нужно было расположить по датам. Получилось: «День рождения — лучший праздник».

— Да? — удивился Беркович. — Это у какого же файла название начинается с мягкого знака?

— Текст был написан по-английски, — объяснил Тростановский.

— Понятно. Да, возможно, вы правы, — согласился инспектор. Это действительно была интересная мысль, ее следовало немедленно проверить, и Беркович отпустил Марка, который покинул кабинет с удовлетворенным вздохом.

— За кого ты меня принимаешь? — возмутился Рон Хан, когда Беркович сразу после ухода Тростановского позвонил в лабораторию и изложил идею поиска. — Мы с ребятами уже располагали файлы в любой мыслимой последовательности. И по датам, и по расширениям, и по темам… Ничего не получается. Пытались даже тексты внутри некоторых файлов располагать аналогичным образом… Нет, Борис, если не знать ключа, то возиться с этой задачей можно вечность. Или привлечь к работе десятки шифровальщиков.

— Все должно быть проще, — сказал Беркович. — Не мог же Майер рассчитывать, что его задачку будут раскалывать десятки шифровальщиков!

— Когда собираешься на тот свет, — буркнул Хан, — то вполне можешь оставить живым нерешаемую задачу.

— Смысла нет, — не согласился Беркович. — Решение должно быть простым, чтобы до него мог додуматься не гениальный программист. И решение должно быть достаточно сложным, чтобы до него не додумался первый же, кто сядет за клавиатуру.

— Противоречие! — оживился Хан. — Обожаю противоречия. Я бы искал акростих, расположив файлы по датам.

— Это ты уже делал, — напомнил Беркович.

— Делал, — сказал Хан. — Но я располагал файлы по датам их появления на диске. Это, так сказать, поверхность. А если расположить по датам реального создания файлов?

— То есть?

— Он мог в тот или иной день создать некий файл, дату создания записать в самом файле, а переписать на диск в окончательном виде совсем в другой день, чтобы запутать программиста, который… Боря, я должен это проверить!

— Позвони, когда закончишь, — сказал Беркович.

Хан явился в кабинет инспектора через час. Вид у эксперта был торжествующим.

— Так и оказалось! — сообщил он. — Вот читай.

На листке бумаги было написано:

«Лина Аминова, подруга Майи, Ашдод».

— Какая еще Аминова? — нахмурился Беркович. — Что-то я не помню, чтобы у бывшей жены Майера была такая подруга, я ведь ее расспрашивал.

— Спроси еще, — посоветовал Хан.

— Лина? — переспросила Майя, когда Беркович позвонил ей и задал вопрос. — Мы с ней давно не виделись, она была мне подругой в России, но мы поссорились и не общались. Потому я вам ее и не назвала. А что такое?

— Спасибо, — сказал Беркович и положил трубку.

Лина хранила полученный от Саши сверток в шкафу — он просил не открывать, она и не открывала. О смерти Саши Лина не слышала — думала, что он приедет и заберет сверток, как обещал по телефону.

— Действительно, очень красивые вещи, — сообщил Беркович Хану, вернувшись под вечер из Ашдода. — Теперь у Ольги Майер будет хорошее приданое.

— Жаль Александра, — вздохнул Хан. — Лучше бы он сам подарил дочери на свадьбу эти драгоценности…

Надежное алиби

Габриэля Кубелика обнаружил убитым посыльный из фирмы «Хорошая покупка», когда привез ему заказанный две недели назад тренажер «Весло». Посыльный подтащил к двери тяжелую коробку и позвонил. На звонок никто не ответил, но дверь оказалась не запертой, и посыльный, войдя в квартиру, увидел Габриэля, лежавшего ничком между диваном и журнальным столиком. Голова Кубелика была проломлена, и посыльному стало дурно.

Впрочем, он быстро оправился и вызвал по мобильному телефону полицию и скорую. Инспектор Беркович с группой оперативников прибыл на место несколько минут спустя.

— Да он мертв уже по крайней мере двенадцать часов! — воскликнул эксперт Хан, осмотрев тело. — После вскрытия скажу точнее.

— Чем его ударили? — спросил Беркович.

— Ты сам видишь — тупым предметом, на котором наверняка остались кровь и, возможно, волосы.

В квартире орудия преступления не оказалось, да Беркович и не рассчитывал на такую находку. Не принадлежавшие хозяину пальцевые следы были обнаружены на стоявшем на журнальном столике стакане, а также на ручке двери в ванной комнате и на оконном стекле на уровне груди мужчины среднего роста.

Пока Хан обследовал квартиру, явилась сестра убитого Ярдена Альмагор и тут же упала в обморок. Женщину удалось привести в чувство лишь четверть часа спустя, а чтобы добиться хоть каких-то вразумительных ответов, Берковичу пришлось потратить еще час. Хан тем временем уехал со всеми собранными уликами, пообещав немедленно сообщать любую обнаруженную информацию. Из разговора с Ярденой, то и дело прерываемого рыданиями и попытками снова упасть в обморок, инспектор узнал, что Габи был замечательным братом и сыном, что враг у него был только один — Амос Разиэль, а все остальные Габи любили, особенно она, Ярдена, его единственная сестра.

По ее словам, Габриэль несколько лет занимался покупкой и перепродажей предметов антиквариата. Своего магазина у него не было — он не приобретал всякую мелочь, а на то, что покупал, очень быстро находил клиента, сделка обычно занимала день-другой, и комиссионные были вполне приличными, на безденежье брат не жаловался. А кто такой этот Амос Разиэль? Ой, инспектор, гнусный тип, негодяй, он считал, что Габи перебежал ему дорогу, ну даже если и перебежал, разве у нас не свободное общество, и если Габи сорвал у Разиэля несколько сделок — разве это не конкуренция? Если бы Разиэль не сидел сложа руки, сделки не уплыли бы у него из-под носа.

— И потому, по-вашему мнению, Разиэль хотел… м-м… убить вашего брата? — спросил Беркович. — Это ваше предположение?

— Он кричал об этом на каждом углу! — воскликнула Ярдена.

Беркович не стал говорить женщине о том, что убийцы обычно не сообщают о своих намерениях первому встречному, а вопить «Я тебя зарежу!» и при этом не иметь никаких коварных планов — нормальное поведение израильского обывателя.

— Время смерти — от двадцати до двадцати трех часов, — сообщил результат экспертизы Рон Хан, когда Беркович вернулся в управление.

Весь день инспектор потратил на поиск друзей и знакомых убитого и на пустые разговоры, только подтвердившие слова Ярдены: не было у Габи врагов, кроме пресловутого Разиэля, который шестой час сидел в камере предварительного заключения и ждал, когда у инспектора наберется достаточно материала для предметного разговора по существу. Материала не набиралось — разве только многочисленные свидетельства того, что Разиэль при каждом удобном, а часто и неудобном случае поносил своего конкурента, угрожая с ним расправиться всеми возможными, а часто и невозможными способами. Пальцевые следы, обнаруженные в квартире убитого, не совпали с дактилоскопическими отпечатками Разиэля, а кому они на самом деле принадлежали, оставалось пока неизвестным. У погибшего было множество знакомых, жизнь он вел богемную, гостей принимал несколько раз в неделю; удивительно, что чужих пальцевых отпечатков в квартире оказалось не так уж много.

На допрос Разиэля привели, когда наступил вечер. Соперник Кубелика на почве антикварного бизнеса оказался высоким мужчиной, похожим на горбатый телеграфный столб. Силы в нем, похоже, было достаточно для того, чтобы проломить голову любому, против кого коммерсант имел бы зуб.

— Одиннадцать человек показали, — сказал инспектор, — что вы угрожали убить Кубелика…

— И убил бы — дайте время! — воскликнул Разиэль.

— Вы понимаете, — напомнил Беркович, — что каждое сказанное вами слово может быть сейчас обращено против вас?

— А что я такого сказал?

— Что вы убили бы господина Кубелика…

— Бы! — вскричал Разиэль. — Именно «бы»!

Он понизил голос и добавил:

— Только на самом деле я, к сожалению, этого негодяя и пальцем бы не тронул. Я даже муху не могу убить.

Беркович вздохнул — это утверждение, похоже, соответствовало истине: все, кто вспоминал об угрозах Разиэля, говорили также, что Амос, хотя и подлец первостатейный, но трус изрядный, гадость человеку сделать — всегда пожалуйста, а ударить — нет, скорее сбежит, чем ввяжется в драку. Не говоря об убийстве…

— Где вы были вчера вечером? — спросил Беркович.

— Где-где… — буркнул Разиэль. — С женой поссорился и поехал к морю. Я так всегда делаю, когда мы с Офрой цапаемся. Сидел на песке, воздухом дышал.

— Вы были один?

— Почему один? На пляже всегда много народа.

— Когда вы ушли с пляжа?

— Не помню. После десяти — это точно. Уже темно стало. Домой вернулся в одиннадцать, Офра подтвердит.

— Показаний вашей жены недостаточно.

— Соседи тоже скажут, они видели, когда я в дом входил.

— Допустим. А между восемью и одиннадцатью?

— Я был на…

— Да, не пляже. Кто-нибудь может это подтвердить?

— Там было много… Ну да, конечно, их теперь не отыщешь, все незнакомые…

— Может, кто-нибудь из спасателей?

— Представьте, я даже в воду не входил, так что спасать меня не пришлось. А от вышки я лежал довольно далеко. Да! — воскликнул он неожиданно. — Там была группа туристов — французы, по-моему. Но они на меня внимания не обращали. Я на них — да, но ведь вам нужно наоборот… И еще… Тьфу, как я мог забыть? Там был старик с видеокамерой, он снимал закат — потрясающий был закат! — и меня тоже снял несколько раз, я точно знаю, что попал в кадр, потому что старик этот водил камерой туда-сюда… Только его черта с два найдете, — упавшим голосом закончил Разиэль.

— Можно попробовать, — с сомнением сказал Беркович. — Опишите этого человека. И место на пляже, где вы лежали.

На следующее утро инспектор отправился на Тель-Авивскую набережную, где возвышалось здание «Дома Оперы». День выдался жарким, загорающих было много, старика с камерой среди них, естественно, не наблюдалось. Беркович опросил владельца киоска с мороженым, потом поговорил с мусорщиком, с мужчиной, выдававшим лежаки и собиравшим за них деньги — Разиэля не запомнил никто, несмотря на примечательную внешность. С чего бы им его запоминать, на самом-то деле? Лежак он не брал, валялся на песке, мороженого не покупал, мусор не разбрасывал. А вот старика с камерой запомнили все — оказывается, он уже больше недели приходил по вечерам на пляж и снимал закаты.

— Может, и сегодня придет, — сказал продавец мороженого. — Обычно он сидит близко к воде, вон там. Приходите, — пригласил он Берковича, будто речь шла о вечеринке.

Старик, о котором упоминал Разиэль, появился на пляже в начале девятого, когда солнце уже почти достигло линии горизонта. Невысокого роста, седой, крепкий на вид, лет семидесяти или чуть меньше. Он заплатил за лежак и улегся в пяти метрах от прибоя. Расчехлил камеру и начал снимать западный горизонт, а потом захватил и пляжников. Когда объектив добрался до Берковича, инспектор помахал старику рукой и сделал знак, что хочет с ним поговорить.

Звали старика Мордехаем Криппеном, и он действительно хотел запечатлеть на пленку лучший из тель-авивских закатов, чтобы показать родственникам в Америке.

— Вы снимаете каждый вечер? — спросил Беркович.

— Да, — кивнул Криппен, — но сегодня, скорее всего, последний. Похоже, что приличных закатов уже не будет — слишком жарко, цвета блеклые.

— А неудачные вечера оставляете на пленке или стираете? — поинтересовался инспектор.

— Некоторые оставляю, некоторые нет, — пожал плечами Криппен. — А почему, собственно, вы спрашиваете?

Беркович представился и объяснил причину своего интереса.

— Когда это было? — переспросил Криппен. — Позавчера? Значит, шестнадцатого. Да, в тот вечер я снимал. А сохранил или нет… Сейчас проверим, это нетрудно, перемотаем ленту назад…

Он приложил глаз к окуляру и минуту-другую всматривался в изображение.

— Вот! — воскликнул он. — Тот вечер. На ваше счастье, инспектор, я не стер эти кадры, хотя закат был не из лучших. Вот, смотрите. Может, и увидите вашего подопечного.

Изображение в окошке оказалось черно-белым, и потому трудно было понять, как Криппен оценивал красоту заката. В правом нижнем углу инспектор увидел дату и время — тот самый вечер, двадцать часов тридцать две минуты. Сначала был закат, потом камера прошлась по лицам отдыхавших, среди которых…

— Стоп! — воскликнул Беркович и остановил изображение. Это действительно был Разиэль, никаких сомнений, он сидел на песке в десятке метров от старика и смотрел на горизонт.

Камера четырежды фиксировала Разиэля, в последний раз — в двадцать один час три минуты. Стопроцентное алиби. От пляжа до дома, где произошло убийство, не меньше сорока минут езды. Столько же обратно. Разиэль никак не мог обернуться (да еще и человека убить) в те интервалы времени, когда его изображения не было на ленте.

— Я бы хотел одолжить у вас кассету, — сказал Беркович, — это очень важное доказательство.

— Но мои закаты… — забеспокоился Криппен.

— Все будет в целости и сохранности, — заверил инспектор. — Я вам выдам расписку.

— Вы свободны, — сказал он утром следующего дня приведенному из камеры Разиэлю. — Прошу прощения за неудобства.

— По вашей милости я две ночи провел в жутких условиях, — пробормотал Разиэль, но не стал развивать эту тему.

Спустившись в лабораторию судебной экспертизы, Беркович передал видеоленту Рону Хану и попросил снять копию.

— Все придется начинать заново, — пожаловался он. — И я не представляю, с какого конца взяться.

— Хорошие кадры, — сказал Хан, глядя на экран телевизора, где подозреваемый неторопливо вставал и отряхивал песок с худого торса. — Это действительно Разиэль?

— А что, можно ошибиться при такой фигуре? — огрызнулся Беркович.

— В фигуре — нет, не ошибешься, — хмыкнул эксперт, — а вот в числе…

— Что в числе? — насторожился Беркович.

— Четырнадцатого было новолуние, — сказал Хан. — Шестнадцатого серп луны должен был наблюдаться при заходе солнца градусах в десяти выше горизонта. Где он?

Ленту прокрутили несколько раз. На кадрах, снятых сутки спустя после убийства серп был прекрасно виден, а на кадрах, снятых шестнадцатого, луны не было.

— Ты хочешь сказать, что это снято в другой день? — недоверчиво спросил Беркович.

— В день новолуния или перед ним, — уверенно сказал Хан. — Четырнадцатого или раньше.

— А дата и время в кадре…

— Какие проблемы? — воскликнул эксперт. — Переставил дату — минутное дело.

— Но зачем? — удивился Беркович. — Они даже не знакомы — Криппен с Разиэлем. Я наводил справки. Нет у них друг с другом ничего общего.

— Не знаю, — заявил Хан. — Но кадры эти сняты не шестнадцатого.

— Спасибо за информацию, — сказал инспектор.

Оперативная бригада приехала домой к Разиэлю, когда тот закрывал дверь. У его ног лежала большая дорожная сумка.

— Собираетесь отдохнуть? — поинтересовался Беркович.

— Почему нет? — агрессивно отозвался Разиэль. — После вашей гостиницы хочется побывать в настоящей.

— Успеете, — решительно сказал инспектор. — А сейчас поедете все в ту же гостиницу — нашу.

— Почему? — удивился Разиэль. — Вы же убедились — у меня алиби.

— Липовое, — кивнул Беркович. — Недели две назад вы заприметили на пляже старика с камерой и заплатили ему… Сколько вы ему заплатили? Криппен утверждает, что три тысячи шекелей.

— Мало ли что он утверждает…

— И луны на ваших кадрах нет, а должна быть, — с укоризной произнес Беркович. — Тщательнее надо, ребята, тщательнее…

— Что? — переспросил Разиэль. Естественно, он не знал этой крылатой фразы, как и имени Жванецкого не слышал ни разу в жизни.

— Неужели вы действительно не убили ни одной мухи? — поинтересовался инспектор. — Ни за что не поверю. Впрочем, в камере мух нет, только тараканы.

Крутая лестница

— Я давно обратила внимание, — сказала Наташа. — Как только мы куда-нибудь собираемся — гулять, например, или в гости, — сразу звонит телефон, и тебя вызывают на какое-нибудь происшествие.

— Я тоже обратил внимание, — сказал Беркович, надевая туфли. — Как только меня вызывают на происшествие, у тебя сразу портится настроение, и ты начинаешь сомневаться.

— В чем? — насторожилась Наташа.

— В том, что ты вышла замуж за полицейского, — объяснил Беркович.

— Нет, — задумчиво сказала Наташа, — такие сомнения меня не одолевают. Но иногда все-таки хочется запустить в тебя сковородкой.

— Это будет квалифицировано, как покушение на убийство, — заявил Беркович, — и если ты не промахнешься, то пятнадцать лет тюрьмы тебе обеспечены.

Он поцеловал жену и поспешил к ожидавшей у подъезда полицейской машине с мигалкой. Взвыв сиреной, машина помчалась в сторону Рамат-Авива, где четверть часа назад было обнаружено тело молодого художника Эяля Барнеа, успевшего завоевать известность среди любителей современной авангардистской живописи. Барнеа, судя по донесению сержанта Маркиша, сломал шею, упав с лестницы.

Так оно и оказалось. Эксперт Рон Хан, прибывший на место чуть раньше Берковича, заявил определенно:

— Он скатился по всем тринадцати ступенькам, а они здесь очень крутые, как ты видишь. Перелом шейных позвонков.

— Поскользнулся? — спросил Беркович, оглядываясь вокруг.

Трагедия произошла в двухэтажном коттедже, одна часть которого принадлежала самому Эялю, а другая — его дяде Шмуэлю, человеку немолодому, в прошлом — известному автору исторических романов. Тело Эяля было обнаружено на половине дяди: похоже, что молодой человек собирался спуститься по лестнице со второго этажа, чтобы перейти на свою половину через дверь в салоне, не удержал равновесия, покатился по ступенькам и…

— Ты полагаешь, что его могли столкнуть? — спросил Беркович эксперта. — Я же вижу, как ты смотришь на тело…

— Не исключено, — кивнул Хан. — Вопрос в том, кто был в коттедже, кроме Эяля и его дяди Шмуэля. Пальцевых отпечатков много, трудно будет в этом разобраться.

— Возможно, дядя сообщит то, что нам нужно, — сказал Беркович, и Хан с сомнением покачал головой.

Действительно, на показания Шмуэля Барнеа надежды было немного. Шесть лет назад этот человек перенес тяжелую болезнь, следствием которой стал частичный паралич — в пятьдесят шесть он оказался прикован к постели и лишь год спустя оправился настолько, что смог перемещаться в инвалидной коляске.

Эту информацию сообщил Берковичу сержант Маркиш, хорошо знавший как племянника, так и дядю.

— Комнаты Шмуэля находятся на втором этаже? — удивился Беркович. — Это же неудобно, нужно спускать тяжелую коляску, потом опять тащить ее по ступенькам наверх…

— Нет-нет, — сказал Маркиш. — Шмуэль практически никогда не спускается вниз, все время он проводит в своей спальне — читает, слушает музыку, размышляет. Денег у него более чем достаточно, и ему хватит, и потомкам. Правда…

— Что? — насторожился Беркович.

— Теперь возникнет проблема, — с беспокойством сказал Маркиш. — Единственным безусловным наследником был бедняга Эяль. Теперь, с его гибелью, появятся сразу несколько претендентов — дальние родственники, которые здесь и не были ни разу.

— Понятно, — протянул инспектор. Он поднялся на второй этаж, прошел по длинному коридору к большой спальне, где в постели на высоко поднятых подушках возлежал (иного слова и подобрать было трудно) седой мужчина лет шестидесяти пяти. Лицо Шмуэля было бледно, губы плотно сжаты.

— Может быть, вызвать врача? — осведомился Беркович. — Представляю, какой это для вас стресс.

— Не нужно, — хриплым голосом отозвался Шмуэль. — Я уже… вполне…

— Что вы слышали? — спросил инспектор. — Как это произошло?

— Эяль пришел ко мне в восемь, — заговорил Шмуэль, собравшись с мыслями. — Мы поговорили, он принес мне чаю и ушел. Через минуту я услышал грохот… Вы себе не представляете, что со мной было. Я… Впрочем, это неважно. Я кричал, звал Эяля, он не отвечал. Тогда я вызвал полицию — что еще оставалось?

— Кроме вас и племянника, в доме никого не было?

— Нет. Эяль сейчас один, его жена Маргалит гостит с детьми — их у Эяля двое — в Эйлате, у родителей. Ко мне по утрам приходит сиделка, она и сегодня была, приготовила завтрак, а потом ушла, теперь придет в полдень, чтобы накормить меня обедом. Яна ушла без пяти восемь, а в восемь пришел Эяль… Что было дальше, вы знаете, — упавшим голосом закончил Шмуэль.

— И вы весь день один? — спросил Беркович. — А если…

— Я понимаю, что вы хотите спросить, — вздохнул Шмуэль. — Я люблю быть один, особенно после смерти моей Леи. Если же мне нужно в туалет — вы ведь это хотите знать? — то звоню, и через минуту приходит Яна, она убирает в соседних коттеджах, но готова всегда, если я ее зову…

— Почему же вы не позвали Яну, когда услышали грохот, а вызвали полицию? — спросил Беркович.

— Не могу сказать точно, — подумав, ответил Шмуэль. — Я перепугался. Подумал, что в дом забрались грабители. Не знаю — стало страшно, я и не вспомнил про Яну, полиция как-то надежнее.

— Понятно, — кивнул Беркович. — Извините, что побеспокоил.

— Господи, — с тоской произнес Шмуэль. — Теперь мне и словом не с кем будет…

Беркович спустился в холл, где тело Эяля, завернутое в черный полиэтилен, уже поднимали на носилки.

— Поедешь со мной в управление или останешься? — спросил инспектора эксперт Хан.

— Поговорю с соседями и с сиделкой, — сказал Беркович. — Возможно, кто-то что-то видел или слышал.

Инспектор вернулся в управление через три часа, так и не узнав почти ничего нового. По словам соседей, никто утром в коттедж Барнеа не входил, кроме, конечно, Яны Двоскиной. Сама Яна — крепкая женщина лет тридцати, приехавшая в Израиль с Украины всего год назад, — показала, что, как обычно, пришла в семь часов, приготовила Шмуэлю завтрак, свозила на коляске в туалет, уложила назад в постель и ушла. Эяля не видела — видимо, он пришел на дядину половину позднее.

Беркович спустился в подвал управления, где располагались лаборатории судебной экспертизы и нашел Рона Хана за составлением экспертного заключения.

— Пальцевые следы на лестничных перилах, на ручке двери в холле и на других предметах принадлежат двоим — Яне Двоскиной и Эялю Барнеа, — сообщил эксперт. — Есть следы самого Шмуэля, но не в холле, а в коридоре второго этажа: на журнальном столике, например, и на ручке двери в туалете.

— Иными словами, — сделал вывод Беркович, — посторонних на вилле не было, так что речь может идти только о несчастном случае, хотя, конечно, трудно поверить, что молодой здоровый человек мог свалиться с обычной лестницы.

— Всякое бывает в жизни, — философски заметил Хан. — Нужно внимательно смотреть под ноги.

— Знаешь, — сказал Беркович, — Яна, сиделка, утверждает, что это было Божье наказание.

— Не понял, — поднял брови Хан.

— По ее словам, Эяль дядю просто ненавидел. Сам он был постоянно в долгах, жена собиралась от него уйти, а может, и ушла — уехала к родителям. Он все ждал, когда же дядя отдаст концы и оставит ему наследство. Двоскина даже сказала такую вещь: «Я бы не удивилась, если бы однажды, придя к Шмуэлю, нашла бы его в постели мертвым. Я все время этого боялась. Племянник вполне мог его отравить, он страшный человек». Вот почему сиделка считает, что случившееся — Божье наказание, — закончил Беркович.

— Шмуэль говорил тебе о своих отношениях с Эялем? — спросил Хан.

— Нет, но я и не спрашивал. Впрочем, какое это имеет значение? Эяль дядю не убил — может, просто не успел. Шмуэль, слава Богу, жив и…

Беркович оборвал себя на половине фразы.

— Ты хотел сказать «и здоров», — усмехнулся Хан. — Люди, разбитые параличом, иногда действительно производят впечатление здоровых. Но это только внешнее впечатление. Ты говорил с лечащим врачом Шмуэля? — неожиданно спросил эксперт.

— Не успел, — сказал Беркович. — Да и какое это имеет значение? Что пришло тебе в голову?

— Меня смущает, — медленно проговорил эксперт, — что пальцевые следы Шмуэля обнаружены на поверхности журнального столика, стоящего в коридоре второго этажа.

— Что тут странного? Он мог ездить в коляске по всему этажу.

— Да, — кивнул Хан. — Его следы есть и на ручке двери в туалет, и на крышке мусорного бачка в ванной. Туалет и ванная расположены в стороне, противоположной лестнице, а журнальный столик в коридоре — дальше лестницы.

— Ну и что?

— Спроси у сиделки, кто и когда последний раз убирал в квартире.

— Спрашивал, — сказал Беркович. — Я хотел знать, кто еще бывал в коттедже. Оказывается, убирала сама Яна, последний раз — вчера во второй половине дня.

— То есть, пальцы Шмуэля остались на ручке двери и на мусорном бачке сегодня утром. Это естественно, верно? Но тогда и следы на журнальном столике должны были появиться сегодня. Что делал Шмуэль в той части коридора?

— Ничего он там делать не мог, — с досадой сказал Беркович. — Утром Яна возила Шмуэля только в туалет и умываться. Потом ушла. Видимо, это старые следы.

— Новые, — уверенно заявил Хан. — На столике совершенно нет пыли. Следы оставлены сегодня.

— Вряд ли это возможно, — покачал головой Беркович. — Показания Яны Двоскиной… Или ты думаешь, что она обманывает?

— Вовсе нет, я думаю, что она говорит правду. Для чего ей нас обманывать?

— Но тогда… — задумчиво проговорил Беркович. — Если все версии не годятся, а осталась только невероятная… Ты хочешь сказать, что Шмуэль — вовсе не такой немощный человек, каким хочет казаться?

— Ты ведь не говорил с его врачом, — напомнил Хан.

— Немедленно поговорю, — сказал инспектор и отправился к себе. Семейный врач из больничной кассы «Меухедет» долго не мог понять, почему полиция мешает ему принимать посетителей. Объяснять по телефону истинную причину своего звонка Беркович не хотел, а намеков Одед Хазан решительно не понимал.

— Да бросьте, — сказал он наконец. — У Шмуэля частичный паралич конечностей. Кое-как двигать руками и ногами он может, но пересесть с кровати в коляску без посторонней помощи — нет, это исключено.

— А из коляски в кровать?

— Это легче, коляска у Шмуэля высокая, нужно только перекатиться. А в чем, собственно, дело?

— Я вам пришлю официальный запрос, — сказал Беркович, — там все будет сказано.

Закончив разговор с врачом, инспектор позвонил в лабораторию.

— Перелезть из кровати в коляску Шмуэль не мог, — сказал он эксперту, — а вот из коляски в кровать — да.

— Значит, — уверенно заявил Хан, — он попросил племянника пересадить его в коляску. Может, сказал, что хочет его проводить. Когда подъехал к лестнице, столкнул Эяля вниз. Достаточно ведь было удара колесом…

— Не исключено, — пробормотал Беркович.

— А потом — возможно, по инерции — коляска проехала метр-другой дальше по коридору, и Шмуэль остановил ее, схватившись за журнальный столик. Вернулся в спальню, перекатился на постель и вызвал полицию. Он ведь прекрасно знал, что племянник ждет его смерти. Возможно, боялся за свою жизнь и решил принять превентивные меры.

— Необходимая самооборона?

— Вроде того.

— А по сути преднамеренное убийство, — сказал инспектор. — Если ты прав, то Шмуэль все детально обдумал.

— Конечно. Дождался, когда жена и дети Эяля уедут. Дождался, чтобы в доме не было Яны.

— И если бы не след на журнальном столике, даже и сомнений не было бы в том, что произошел несчастный случай, — сказал Беркович.

— Следы остаются всегда, — усмехнулся Хан. — И всегда — не там, где хочет преступник.

Смерть наркомана

— Неужели им и это сойдет с рук? — с горечью в голосе спросила Наташа. — Ты посмотри, что творится! На это невозможно смотреть! Разве это люди?

Беркович не смотрел на экран телевизора. Всю прошлую ночь он провел в управлении, подменяя коллег, занятых на расследовании теракта у дельфинариума. К утру майор Даган отправил инспектора домой, потому что вечером предстояло опять явиться на дежурство.

— Я посплю немного, — пробормотал Беркович и на ватных ногах поплелся в спальню, оставив Наташу в недоумении: как можно спать, когда творится такое?

Проснулся он с тяжелой головой — лучше бы вовсе не ложился. В шесть вечера он опять был на работе, просмотрел дневную сводку — инцидентов было много, но практически все связаны с последствиями теракта: свое возмущение люди выражали кто как мог, и полицейским доставалось как никогда.

В начале восьмого позвонил дежурный и сказал деловито:

— Убийство на Моше Даяна. Разборка наркоманов. Машина ждет, Рона я предупредил.

Доклад патрульного, сержанта Алика Сермана, инспектор слушал по телефону, когда машина, включив сирену и мигалку, мчалась по пустынным улицам — похоже, в этот вечер все люди устремились на набережную.

— Убит Авигдор Киперштейн, двадцати четырех лет, — голос Сермана звучал в салоне машины глухо, в динамике что-то трещало, и Беркович с трудом воспринимал отдельные слова. — Он давно на учете в полиции, я его хорошо знал. Торговал наркотиками, несколько раз его задерживали, но доказать ничего не удавалось… Тело Киперштейна мы обнаружили в его квартире, сосед пожаловался на шум, он жалуется довольно часто, я сам несколько раз выезжал на вызовы. Буянила компания, которая собиралась у Киперштейна. Музыка, крики, иногда до драк доходило. Но успокаивались по первому требованию. Полицию уважали.

Беркович хотел было прервать Сермана — все эти подробности он мог рассказать и потом, сейчас главное — убийство. Будто почувствовав недовольство инспектора, патрульный неожиданно перешел к описанию событий нынешнего дня.

— В восемнадцать десять, — сказал он, — в полицию опять позвонил сосед Киперштейна. Сейчас только вечер, поэтому нельзя сказать, что крики в квартире нарушают закон. Но все-таки мы выехали — я думал, что удастся накрыть наркоторговцев. Дверь оказалась не запертой, кроме самого хозяина никого не было. Киперштейн лежал в салоне с пробитым черепом. Явные следы борьбы — перевернут шкаф, одежда на Киперштейне разорвана. В дорожной сумке я нашел семь пакетиков с «экстази»…

Машина подъехала к дому, где уже собрались зеваки, и Беркович попросил патрульного прервать на время свой рассказ. Поднявшись на третий этаж, инспектор вошел в раскрытую настежь дверь и обнаружил сержанта Сермана, сидящего за журнальным столиком и дописывавшего протокол. Эксперт Хан сказал после пятиминутного осмотра:

— Все верно, смерть в результате удара по затылку тупым тяжелым предметом.

— Вот он лежит, — мотнул головой сержант. У ножки дивана валялась гантель, на которой ясно были видны следы крови.

— Когда наступила смерть? — спросил Беркович.

— Примерно час назад, — сказал Хан. — Максимум полтора. Не больше.

— Соответствует, — кивнул сержант. — Сосед позвонил в восемнадцать десять, тогда из квартиры еще были слышны вопли…

— Где обнаружили наркотик? — спросил Беркович, и Серман взглядом показал на черную дорожную сумку, лежавшую под вешалкой.

— Поищите, — сказал инспектор. — Может, наркотики есть не только в этой сумке.

Час спустя Беркович вернулся в управление, имея список подозреваемых, составленный по словам соседей, хорошо знавших всех, кто обычно посещал Киперштейна.

Беркович заканчивал изучение собранных материалов, когда позвонил сержант Серман.

— Рискин отпадает, — заявил он, — его сегодня вообще нет в Тель-Авиве. Шамай тоже — он со вчерашнего дня лежит в больнице: передозировка наркотиков. Еще трое подозреваемых из списка утверждают, что сегодня к Киперштейну не приходили, хотя надежного алиби представить не могут. Я задержал всех троих, и что мне с ними делать?

— В камеру, — решил инспектор. — Буду разбираться с каждым в отдельности.

Первым привели Мордехая Сегаля — тщедушного парня лет двадцати трех. То, что он наркоман, видно было невооруженным глазом, как и то, что нанести Киперштейну удар, проломивший череп, этот парень был, похоже, не в состоянии. Сегаль утверждал, что никогда — и сегодня тем более — их компания не собиралась у Киперштейна в дневное время. Обычно — после десяти вечера. Днем у всех свои дела. Люди работают.

Непохоже было, чтобы Сегаль утруждал себя работой, но непохоже было и на то, чтобы он врал. Отправив парня в камеру, Беркович вызвал Арона Московича — в отличие от Сегаля это был крупный детина, смотревший на инспектора зверем и отказывавшийся отвечать на вопросы. На один вопрос он, впрочем, дал четкий и недвусмысленный ответ:

— В шесть я был дома, спал, — заявил Москович. — Меня сержант с дивана и выдернул.

Последнее утверждение соответствовало действительности. Как и заявление третьего подозреваемого — Яакова Ойзермана — о том, что он не мог быть в шесть у Киперштейна, потому что сидел в очереди к семейному врачу.

На часах было одиннадцать вечера, когда Беркович закончил допросы. Конечно, все подозреваемые — наркоманы, и не исключено, что приторговывают наркотиками. Но к убийству Киперштейна, похоже, никто из них не имел отношения. Дело было не только в алиби — весьма ненадежных, кстати, — но и в том, что никто из соседей не видел сегодня, как кто-нибудь из этой компании входил в квартиру Киперштейна или выходил из нее. Никто из соседей, правда, и самого Киперштейна сегодня не видел, а ведь он наверняка покидал квартиру и возвращался.

Дежурство Берковича в управлении закончилось в полночь, и он поехал домой, чувствуя, что засыпает на ходу. Наташа уже спала, Арика она положила рядом с собой, и Берковичу пришлось довольствоваться местом на диване в салоне. Ему было все равно — он уснул, едва опустив голову на подушку.

Утром инспектор отправился к дому, где жил Киперштейн, и позвонил к соседям погибшего. На звонок вышла миловидная смуглая женщина лет двадцати пяти, за подол ее платья цеплялся трехлетний мальчишка. Вчера Беркович уже беседовал с ее мужем Эли, вызвавшим полицию.

— Нас с сыном не было дома, — сказала женщина, назвавшаяся Ронит, — мы с утра уехали к моей матери в Бат-Ям и вернулись поздно вечером.

— Я хотел бы поговорить с вашим мужем, — сказал Беркович.

— Он на работе, — сказала Ронит. — Вернется в пять или шесть.

— Вы хорошо знали Киперштейна? — спросил инспектор.

Реакция Ронит его поразила. Женщина прижала ладони к губам, будто хотела сдержать крик, глаза ее наполнились слезами, она замотала головой и неожиданно разрыдалась.

— Нет, нет… — бормотала она, пока Беркович наливал колу из стоявшей на столе бутылки. Мальчишка путался под ногами и ревел громче матери.

— Извините, — сказал Беркович, — я поговорю с другими соседями, а потом еще раз приду к вам. Хорошо?

В квартире этажом ниже ему открыл дверь старик лет восьмидесяти на вид — сухой, как осенний лист, но бодрый, будто только что вернулся со спортивной тренировки.

— Да, шум был сильный, — сказал он, отвечая на вопрос Берковича. — Начался в половине шестого, необычное время для Киперштейна. Крики, вопли, громкая музыка. А потом неожиданно все стихло. Это, наверно, когда полиция приехала.

Полиция приехала, когда в квартире уже никого — кроме трупа — не было. Так что шум стих, скорее всего, когда произошло убийство.

— После того, как стало тихо, — спросил Беркович, — кто-нибудь проходил сверху мимо вашей двери? Я понимаю, что вы могли и не расслышать…

— Почему — не расслышать? — обиделся старик. — Я специально подошел к двери и смотрел в глазок — мне было непонятно, почему шумели-шумели, и вдруг замолчали. Нет, никто не спускался. Наверное, полиция была уже в квартире, вот и…

— Спасибо, — сказал Беркович, предположения и фантазии старика его не интересовали. Но вот наблюдение выглядело очень любопытным.

Он поднялся на третий этаж и вошел в квартиру Киперштейна, аккуратно сняв с двери листок бумаги с печатью. Постоял посреди салона, оглядываясь. Поваленный шкафчик, разбросанные газеты, разбитый стакан… Что-то было в этом разгроме театральное. Если произошла драка, почему опрокинут шкафчик, стоявший в самом углу?

А если, — подумал инспектор, — все это на самом деле инсценировка? И убили Киперштейна не в драке ничего не соображавших наркоманов, а расчетливо, заранее продумав детали?

Была и еще нестыковка. Если в квартире несколько человек устроили драку, почему они после убийства не вывалились толпой на лестницу? Сосед-старичок никого не видел. Можно ли доверять этому утверждению?

Заперев дверь, Беркович опять позвонил к соседям. Ронит успела привести себя в порядок, ребенок играл в своей комнате, оттуда доносились звуки включенного телевизора.

— Ваш муж поехал на работу в той рубашке, в которой был вчера дома? — задал Беркович неожиданный вопрос.

— Нет, конечно, — нахмурилась женщина. — Дома он ходит в майке.

— Вы не могли бы показать…

— Зачем? — вскинулась Ронит.

— Покажите, пожалуйста, — твердо сказал Беркович.

Конечно, она могла и отказаться, тогда пришлось бы потерять время, а то и улику, но, похоже, мысли инспектора остались скрыты от Ронит — она покачала головой и повела Берковича в спальню, где извлекла из шкафа большую цветастую майку.

— Именно в этой майке он был вчера? — уточнил инспектор.

— Вчера он был в другой, — сказала Ронит. — Я ее положила в стирку.

— Успели постирать? — чертыхнувшись про себя, спросил Беркович.

— Нет, а что? — до Ронит начал доходить некий тайный смысл вопросов, в глазах появилось испуганное выражение, но инспектор не стал дожидаться, когда женщина придет к окончательному решению; сине-зеленую майку он нашел в груде белья в старой корзине на техническом балкончике.

— Все верну в целости и сохранности, — пообещал он.

— Тебе нужны результаты вскрытия? — встретил Берковича вопросом эксперт Хан, когда инспектор полчаса спустя явился в лабораторию с большим бумажным пакетом.

— Нет, — сказал Беркович. — Я принес тебе две майки, и если на одной из них не окажется следов крови, готов съесть свою шляпу.

— Что-то я не помню, чтобы ты носил шляпу, — пробормотал Хан, принимая из рук инспектора сверток.

— Чья это майка? — спросил он, вернувшись спустя полчаса, в течение которых Беркович дремал на стуле и несколько раз едва не повалился на пол.

— Убийцы, надо полагать, — пожал плечами инспектор.

— Конечно, убийцы, — нетерпеливо сказал Хан. — На майке пятна крови, группа совпадает с группой крови убитого Киперштейна. Но где ты это раздобыл?

— Потом объясню, — отмахнулся Беркович. — Нужно успеть его взять, когда этот тип вернется домой после работы.

— Киперштейна убил сосед, убил из ревности, — рассказывал на следующее утро инспектор Беркович эксперту Хану. — Видишь ли, Авигдор Киперштейн и Ронит — соседка — давно были, как это говорят, в интимной связи. Муж ее, как водится, ничего не знал, но все в этом мире всплывает наружу… В общем, Эли — так зовут мужа Ронит — решил эту проблему по-своему. О вечеринках в квартире Киперштейна он, конечно, имел представление — почти каждую ночь там кричали, и он пару раз уже вызывал полицию.

— Так вот, — продолжал Беркович, — он записал на видео хорошую потасовку из голливудского блокбастера, и когда жена уехала с сыном в Бат-Ям, явился к соседу. Тот ничего, конечно, не подозревал. Эли ударил Киперштейна гантелью по темени, поставил на магнитофон кассету, врубил на полную громкость, перевернул шкафчик, разбросал газеты, порвал на Киперштейне рубаху. А потом вернулся к себе — с кассетой, естественно, — и вызвал полицию — якобы в квартире соседа опять буянят.

— А где кассета? — поинтересовался Хан. — Ты ее нашел?

— Да этих боевиков у Эли на кассетах десятка три! Можно взять любой. А сам он пока не показывает, какую кассету использовал. Да разве это так важно? Убил и свалил все на дружков Киперштейна, наркоманов.

— Вот только изобразить толпу, спускавшуюся с лестницы, не сумел, — усмехнулся эксперт.

— Он просто не учел, что старик со второго этажа обожает смотреть в глазок, — сказал Беркович.

Призрак-убийца

— Я давно им говорил, а они отшучивались, — мрачно сказал Миха Азулай, главный хормейстер, сидевший перед инспектором Берковичем с видом непонятого пророка. — Я давно говорил: нужно сообщить в полицию. И вот чем кончилось.

— О чем вы хотели сообщить? — Беркович уже слышал об этой истории, но хотел, чтобы Азулай подтвердил ее своим рассказом.

— О призраке, конечно! — воскликнул Азулай, едва не подпрыгнув на стуле. — Он появился еще в январе, когда ставили «Итальянку».

Действительно, первые свои шуточки призрак оперы устроил в январе, когда готовилась постановка «Итальянки в Алжире». В подвалах, где хранились декорации, появились на стенах странные светящиеся следы. В коридорах раздавались голоса, но никто не видел, откуда исходил звук. Как-то артистку хора Инну Клевскую кто-то схватил за руку в пустой комнате — женщина клялась, что никого рядом не было.

Однажды — это было уже в марте, вскоре после премьеры — призрак показал себя: трое рабочих сцены, перетаскивавших декорации, увидели в глубине коридора высокую светящуюся фигуру, помахавшую им рукой и скрывшуюся в стене. Рабочие были не трусливого десятка, они тут же бросились к тому месту, где находился призрак, но не обнаружили ничего — даже предполагаемого запаха серы не оказалось в помине.

Призрак терроризировал рабочих сцены, певцов и оркестрантов, появляясь неизвестно откуда и неизвестно куда исчезая. Девочки из кордебалета жаловались, что во время переодевания призрак наблюдает за ними из зеркала — они видели его призрачные глаза. Амос Фрай, отвечавший в театре за безопасность, провел облаву — его люди осмотрели все, что могли, начиная с подвалов и кончая верхним ярусом и чердаками. Обнаружили много хлама, в том числе и неизвестно как попавшего в театр, но никакого призрака, естественно, в помещении не оказалось. Да и откуда?

Закончилась эта история очень печально — и только тогда весь персонал театра пришел к однозначному выводу: нужно было сразу, как только призрак начал свои шалости, бежать в полицию и искать помощи. Возможно, тогда Узи Кадмон остался бы жив.

А теперь он был мертв, и эксперт Рон Хан, осмотрев тело, лежавшее поперек коридора на минус втором этаже, заявил инспектору Берковичу:

— Задушен. Похоже, что убийца использовал шарф или другую плотную ткань. Обмотал вокруг шеи и затянул.

— Нужна была большая сила? — спросил инспектор.

— Не обязательно. Главное, чтобы жертва не сопротивлялась. А Кадмон действительно не сопротивлялся, будто был парализован.

Вот тогда-то присутствовавший при разговоре Дани Брон, начальник театральных мастерских, заявил полицейским, что в убийстве, скорее всего, виноват призрак оперы. Идея эта быстро овладела массами, и на всех последовавших допросах Беркович выслушивал одни и те же истории, разобраться в истинности которых не было ни малейшей возможности.

Убитый, Узи Кадмон, работал в театре третий год, числился костюмером, но выполнял много других поручений, поскольку прекрасно знал и любил оперу. Никто не смог припомнить стычек Кадмона с кем бы то ни было — это был тихий человек, и если кто мог убить его, так только призрак оперы.

— Почему же никто не сообщил в полицию о том, что в театре появился призрак? — спросил Беркович второго хормейстера Азулая и получил стандартный ответ:

— А вы бы поверили?

— Нет, — сказал инспектор. — Но поскольку призраков в природе не существует, мы стали бы искать шутника, который столько времени морочил всем голову.

— Вы считаете, что он специально это делал, чтобы однажды напасть на Узи?

— По-моему, это очевидно, — сухо сказал Беркович. — Этот ваш призрак настолько все запутал, что сейчас ни от кого невозможно добиться правдивых показаний — сплошная мистика.

— Я сам встречался с призраком! — воскликнул Азулай. — Однажды это был крик петуха, раздавшийся прямо над моим ухом. Это случилось во время репетиции, хор находился на сцене, а рядом со мной не было никого, могу поклясться. И кроме меня, крика не слышал никто, вы понимаете?

— Вам могло просто показаться, — пожал плечами Беркович.

— И белая фигура в коридоре минус первого этажа?

— Там же всегда полумрак, что вы могли увидеть?

— То, что видел, — насупился Азулай.

— Ну хорошо, — сказал инспектор. — Кадмона убил призрак, потому что других подозреваемых нет. Значит, будем ловить призрака. Опишите, где он появляется чаще всего.

Показаний такого рода у Берковича было уже не меньше полусотни. Если бы кому-то пришло в голову проделать эту работу раньше, то было бы уже известно, что больше всего призрак оперы обожает звуковые эффекты: вопли над ухом, крики из-за угла, бормотание в пустом коридоре. Все это можно было объяснить и без привлечнения потусторонних сил — Беркович и сам мог крикнуть таким образом, чтобы присутствующие решили, что звук идет из стены или с потолка. Нехитрая штука. Труднее изобразить светящуюся фигуру, входящую в стену, но и для подобного трюка наверняка можно найти подходящего фокусника — Давид Копперфильд и не такие штуки проделывает.

Закончив допрос хормейстера, Беркович сложил бумаги, запер кабинет и спустился в лабораторию к эксперту Хану.

— Этот призрак, — пожаловался инспектор, — путает все карты. Ну скажи, разве бесплотный дух мог задушить человека?

— Нет, — усмехнулся Хан, — но ты ведь на самом деле и не думаешь, что Кадмона задушил дух?

— Конечно. Более того — после убийства призрак больше не появлялся. Значит, Кадмон был его изначальной целью, все остальное — для отвода глаз.

— Кто-нибудь уволился из театра за эти дни? — поинтересовался Хан.

— Четверо. Конечно, я тщательно проверил каждого и думаю, что они ни при чем. Тот, кто изображал духа, все еще в театре. Уволиться сейчас — значит привлечь к себе внимание. Легче скрыться среди тысячи работников.

— Но ведь ночью, когда произошло убийство, не все они находились в театре!

— Алиби есть более чем у половины, но и триста человек — многовато. Правда, я исключил женщин, а также солистов — первые не могли бы издавать звуки, приписываемые призраку, вторым нечего делать в подвалах. Осталось сто сорок человек. Тогда я подумал, что призрак мог специально действовать так, чтобы полиция пошла по неправильному пути. И занялся людьми, на которых подозрение могло пасть в последнюю очередь. Я имею в виду солистов. Не приглашенных, конечно, а тех, кто работает в опере хотя бы год.

— Гм… — с сомнением произнес эксперт.

— А что? — напористо сказал Беркович. — Хороший бас мог исполнить все партии призрака. Чтобы задушить человека, у певца тоже сил достаточно — это ведь крепкие люди.

— Ты хочешь сказать, что вычислил призрака? — удивился Хан.

— Мне так показалось, — вздохнул Беркович. — Бас-баритон Дик Штейн. У него контракт на два года. Сам из Нью-Йорка, почти все время проводит в театре, знает все закоулки…

— Но других улик против него у тебя нет?

— Более того: ночь, когда произошло убийство, он провел у своих знакомых, приехавших из Штатов на неделю. Это подтверждают и сами знакомые, и портье отеля «Ренессанс», и двое коридорных.

— Значит, нужно искать другую кандидатуру. Тысяча человек — есть из кого выбирать.

— Действительно, — пробормотал Беркович. О Дике Штейне он думал уже второй день — если бы не алиби в ночь убийства, лучшего подозреваемого трудно было найти. Судя по описаниям свидетелей, даже фигурой Штейн был похож на пресловутого призрака — в отличие от других певцов, он был высок и худощав. Но алиби… Да и зачем было Штейну убивать Кадмона, которого он, скорее всего, и не знал вовсе?

Оставаясь на ночь в театре, Штейн обычно спал на диванчике в своей гримерной. На следующий после разговора с экспертом день Беркович выбрал момент, когда певец вышел из театра, и потребовал у Фрая ключ от гримерной американского баса. Шеф службы безопасности вошел в комнату вместе с инспектором и внимательно следил за тем, как Беркович раскрывал шкафчики и переворачивал подушки.

— Вот поглядите, — сказал наконец инспектор. На дне одного из платяных ящиков лежала серебристая накидка с напылением из фосфоресцирующего материала. Фрай даже присвистнул от удивления.

— Никогда бы не подумал, — пробормотал он. — Такой спокойный человек… Но ведь его не было в театре, когда убили Кадмона! Видимо, кто-то хочет свалить вину на Штейна, вот и подкинул ему эту накидку.

— Возможно, — не стал спорить Беркович. Когда из проходной сообщили, что Штейн вошел в здание оперы, инспектор встретил его в холле и, твердо взяв под локоть, повел в кабинет Фрая. Серебристая накидка лежала на столе, и Штейн, увидев ее, расплылся в улыбке.

— А! — воскликнул он. — Вы меня разоблачили! А я думал, что никто так и не догадается. Меня даже досада брала иногда — столько людей действительно воображали, что в опере появился призрак!

— Зачем вы это делали? — спросил Беркович.

— Да чтобы посмеяться! Сначала было смешно самому, а потом… Я думал, что меня поймают, и мы посмеемся вместе.

— Своеобразное чувство юмора, — буркнул Фрай, присутствовавший при разговоре.

— А что? — нахмурился Штейн. — Я ведь не нарушил никаких законов.

— Если не считать убийства! — продолжал негодовать Фрай, и на лице Штейна появилось выражение крайнего удивления.

— Погодите, какое убийство? Вы что, думаете, что Кадмона убил я?!

— Этого мы не думаем, — поспешил заявить Беркович. — Ваше алиби проверено. Но тот, кто совершил убийство, намеревался свалить его именно на вас. Он думал, что у вас не окажется алиби, понимаете? Кто-то должен был быть твердо уверен в том, что вы проведете ночь в театре. Подумайте — кому вы это говорили?

— Ну… Я часто остаюсь здесь ночевать, — пробормотал Штейн. — Погодите… Неужели?… Эли?

— Кто такой Эли? — резко сказал Фрай, но Беркович сделал ему знак помолчать и мягко произнес:

— Вы имеете в виду Эли Розенталя, электрика?

— Откуда… — опешил Штейн. — Откуда вы знаете?

— Я слышал, что вы часто проводили время вместе. Кстати, Розенталь отлично знает все театральное хозяйство. В отличие от вас. И мне кажется…

Беркович замолчал, предоставив Штейну возможность самому закончить фразу.

— Вам правильно кажется, — сказал певец, помолчав. — Это была его идея: чтобы я исполнил роль призрака. В декабре мы об этом говорили… Сам бы Эли не смог — у него и голоса такого нет, и играть роль он не сумел бы.

— Понятно, — кивнул Беркович. — А в вечер перед убийством…

— Ну, он спросил, где я буду после спектакля. Сказал, что зайдет ко мне в гримерную поиграть в карты. Мы договорились…

— И он не пришел?

— Не знаю, после спектакля в гримерную зашел Джонни, он приехал из Штатов на неделю, мы так обрадовались встрече… И Джонни уволок меня к себе в отель. Если Эли приходил, то меня не застал.

— Если бы он приходил, то и убийства не было бы, — сказал Беркович. — Он бы понял, что на вас не свалить. Нет, он поверил вам и отправился играть вашу роль в уверенности, что вы у себя и останетесь у себя до утра. Не знаю, принял ли его Кадмон за призрака, но закончилось все убийством.

— Господи, — похоже было, что от страха Штейн потерял голос, из его горла вырывались какие-то шипящие звуки. — Кошмар какой…

— Нужен мотив, — сказал Фраю Беркович несколько минут спустя, когда они покинули гримерную Штейна. — Прямых улик против Розенталя нет, и если бы был хотя бы мотив…

— Ах, — махнул рукой Фрай, — чего-чего, а мотива… Вы не знали, что Кадмон увел у Розенталя жену, которую тот обожал? Эти двое терпеть друг друга не могли, об этом все знают.

— Что ж, — сказал инспектор. — Мотив есть, и косвенных улик достаточно. Надеюсь, что Розенталь не прошел сквозь стены — на проходной стоит мой сержант. В отличие от Штейна, Розенталь не может ведь играть роль призрака…

Content

Павел Амнуэль
Расследования Берковича 11

Кофе по-турецки

Смерть неизвестного

Интересная книга

Укус змеи

Спиритический сеанс

Красное и зеленое

Смерть антиквара

Прямые улики

Смертельный коктейль

Секретный ключ

Надежное алиби

Крутая лестница

Смерть наркомана

Призрак-убийца