Светлана Пономарёва, Николай Пономарёв

Город без войны

Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!

Старинная пословица

© Пономарёва С., Пономарёв Н., текст, 2019

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», оформление, 2019

1

«Бом-м… бом-м… бом-м-м…» – доносилось сквозь тишину. Перед глазами стояла белая пелена, то вьющаяся, как дым, то переливающаяся, как молоко. Голова была словно сдавлена жёстким жгутом. «Где я?» – подумалось краем сознания. Что произошло – не вспоминалось. Сашка попытался сосредоточиться на зрительных ощущениях. Звон прекратился. Сквозь туман проявился потолок с чуть заметной паутинкой в углу, и Сашка решил, что это казарма. Потом туман рассеялся. Перед Сашкой была небольшая комната: возле кровати – тумбочка, чуть дальше – стол, табурет и ещё одна свободная кровать. За столом, склонившись над газетой, сидела толстая женщина в белом халате. Сначала и женщина эта, и комната, и жуткий запах хлорки вокруг существовали отдельно, ничем между собой не связанные и ничего не значащие. Потом сложилось: санчасть. Он в санчасти Корпуса. Значит, случилось что-то серьёзное, значит, он ранен. Сашка с трудом оторвал голову от подушки. Жгут на голове оказался марлевой повязкой. За окном садилось солнце и протяжно свистел ветер…

Лежать было неудобно, и Сашка попытался повернуться на бок, чуть не вскрикнув от боли, пронзившей половину головы. Пружинная койка под ним заскрипела. Женщина обернулась.

– Скажите, – с трудом выговорил Сашка, – почему я здесь? Меня ранили? Я ничего не помню.

– Поговоришь с доктором, когда он подойдёт, – нехотя отозвалась она. – Сообщу ему, что ты очнулся.

Сашка закрыл глаза. Голова всё ещё болела. И лезла в неё всякая чепуха: вспоминались учения их роты в степи. Пятые учения за год. Зачем их вспоминать? Все кадеты выезжают на учения. Все пробегают то по дождю, то по жаре бесконечные километры. Иногда налегке, иногда – волоча на себе килограммы груза. Выматываются, устают, добираются до нужного блокпоста почти ползком… Это нормально, так было всегда, он к этому привык. Почему же он здесь? Что-то произошло на учениях такое, чего он не запомнил. Он ударился головой. Только как? Никаких предположений… Ничего, кто-нибудь придёт и всё расскажет. Илья придёт… Сашка отогнал наваливающийся сон. Почему же он сразу не вспомнил? Была буря. Пыльная буря, суховей с южных пустынь. Они с лучшим другом Ильёй отошли в сторону от блиндажей. В поднявшейся пыли ориентироваться было сложно. Илья подвернул ногу и захромал. Значит, он тоже здесь, только в другой палате, он расскажет всё завтра. От этого стало легче…

Сашка пролежал всю ночь, то приходя в себя, то опять проваливаясь в забытьё. За окном так же ветрило, как и в степи. Под потолком от скачков напряжения мигала, то тускнея, то ярко вспыхивая, одетая в нелепый стеклянный плафон лампочка. Пару раз приходил мужчина в белом халате, делал укол в вену и удалялся, не разговаривая с Сашкой, хотя тот и пытался расспросить про ранение и про Илью. А потом наступило утро. Ветер за стенами санчасти улёгся, и вместе с этим прекратилось у Сашки изматывающее головокружение. Он смотрел в потолок и ждал, что же будет дальше. После ранений, если они случались в Корпусе, кадетов отправляли в отпуск. Значит, он на неделю-другую попадёт домой. Это как получить неожиданный подарок…

Колокол на улице пробил утреннее построение, и вскоре пришла толстая медсестра, заспанная и хмурая. Принялась менять Сашке повязку.

– Мне ещё долго лежать? – спросил он.

– Если захочешь, можешь встать.

– А в какой палате Илья Ветров?

– Я не знаю, кого как зовут. Много вас привозят. Ищи сам, – сердито ответила она, – только не сейчас. Из палаты не выходи.

Сашка встал, подошёл к окну, опёрся на подоконник. Оказалось, что палата на втором этаже: внизу видны кусок двора, поросшего пыльной травой, кустик шиповника и плотный деревянный забор, опоясывавший Корпус по периметру. Гвардейский Корпус, самое престижное учебное заведение в городе, был от города совершенно отделён. Не только высоченным забором и предупреждающими табличками: «Территория Корпуса. Стой! Посторонним вход воспрещён!», но и общим пониманием: гвардия – элита. Только тут, за забором, можно прожить настоящую жизнь, сделать хорошую карьеру и принести пользу Главе. Городские мальчишки мечтали стать офицерами гвардии. Сюда брали лучших. Отсюда отчисляли за любую мелочь. Сашка учился в Корпусе уже второй год и знал здесь каждый клочок земли. Плац, казармы, учебное здание, склады, подсобки… Вот теперь и санчасть, в которой бывать не приходилось. Корпус строился очень давно для парадного полка Главы, президента тогда ещё огромной федерации. Выстроили Корпус на совесть: здания до сих пор не ветшали и смотрелись внушительно. Первые ученики засадили территорию тополями и голубыми елями, и теперь это были могучие красивые деревья. Да, здесь всё выглядело не так, как в измученном войной городе…

Сашка пожалел, что окно палаты не выходит на другую сторону. Можно было бы посмотреть на утреннее построение и на маршировку по плацу очередной роты. Или как старшие кадеты демонстрируют приёмы самообороны…

Сашка вздохнул, добрался до кровати и лёг. Перед глазами расплылся чёрный штамп на сероватой больничной наволочке… Их рота наверняка сейчас на теоретических занятиях. Решают задачки по алгебре или переводят куски из какой-нибудь книги легенд, написанной пустынниками. А он будет валяться здесь неизвестно сколько из-за того, что непостижимым образом прошиб голову… А Илья, может быть, уже и выписался. Вправили ему вывих и вернули в роту. Интересно, успеет Сашка вылечиться до конца сентября? Сегодня ведь уже восемнадцатое. А с октября начнётся новый блок занятий. Обещали снайперскую стрельбу и маскировку… И скоро зачёт по языкознанию. Сашка вспомнил, что одолжил учебник языка пустынников кадету из другой роты. Учебник у него хороший – не по стандартной программе, а по университетской. Мама покупала… Всё-таки лазарет – очень скучное место, особенно если не пускают в коридор…

За дверью раздался шум, и в палату ввалился плотный невысокий мужчина, седоволосый и с забавными усищами. Это был один из лучших тренеров Корпуса, капитан Григорий Краев. Обычно подтянутый и аккуратный, сегодня он выглядел взвинченным и растрёпанным.

– Здравствуйте, господин офицер! – вскочил Сашка, протягивая руку вверх в привычном приветствии.

– Сядь! – скомандовал Краев. Сашка сел на кровать, а тренер опустился на табурет. – У нас с тобой несколько минут. Я спрашиваю – ты отвечаешь.

– Что-то случилось? Нас повезут на войну?

– Явился бы я из-за этого… – Краев нервно сцепил пальцы, будто решая, стоит ли разговаривать или прямо сейчас уйти. – К тебе приходили из Управления Безопасности? Нет? Значит, придут. Как только медики им доложат, что ты оклемался. Придут или вызовут к себе… Не знаю, как там сейчас принято. Так вот… Я хотел тебе сказать: мне всё равно, что вы там с Ветровым задумали! В любом случае ваши выходки – бред и детство. Главное – ни в чём не признавайся.

Сашка смотрел на капитана и ничего не понимал. Краев это увидел.

– Ты вообще помнишь вчерашний день? Учения?

– Да, мы с Ильёй заблудились. Была буря… Подвернул ногу… – Сашка мучительно пытался вспомнить нечто, что стало бы ключом к непонятным словам Краева, но ничего не вспоминалось. – Потом что-то ударило по голове…

– Не что-то, а Ветров. Он ударил тебя, а потом убежал на юг. Его ищут, но до сих пор не поймали. Так что, выходит, Илья Ветров – дезертир и предатель города. Понял?

– Илья? – внутри у Сашки похолодело. – Не может быть! Он не мог убежать. Он ведь хромал.

– Ты ж не маленький, – невесело усмехнулся Краев, – соображаешь. Илья оказался предателем. Теперь его будет искать Контора. Знаешь такое заведение? Не рекомендую туда попадать. Они найдут Ветрова и расстреляют. Но это уже его беда. Сейчас я тревожусь за тебя…

Сашка молчал. Бежать в бурю через степь в другой город! Не просто предательство, а самоубийство… Зачем Илье бежать?

– У тебя только одно оправдание, – Краев прикоснулся пальцами к повязке вокруг Сашкиной головы. – Ты пытался его задержать – он ударил тебя камнем. Ты кровью смыл подозрения.

– Я не пытался его удержать! – выдохнул Сашка. – Он никуда не собирался, правда! Мы отстали от группы из-за его ноги! А потом…

– А потом он ударил тебя, чтобы ты ему не мешал дезертировать, – чётко сказал Краев, поднимаясь. – Ему ты теперь не поможешь. Думай о себе. Допрос следователя из Конторы – не шутки.

Краев ушёл, будто не хотел, чтобы его видели в санчасти, а Сашка остался наедине со странными и страшными словами про дезертирство. Сказанное капитаном было настолько невероятным… Словно Сашке заявили, что мир перевернулся или что он сам вовсе не Александр Ерхов, а другой человек. Сашка встал и снова подошёл к окну. Как будто вид из него мог что-то прояснить. Хотя и в самом деле мог. Всё на прежних местах, значит, мир не рухнул. А раз так, то и Илья не может быть дезертиром. В самом деле, почему решили, что он куда-то убежал? Наверняка это ошибка. Илья заблудился. Да мало ли что в такой буре могло случиться. С чего взяли, что Илья его ударил? Сашка такого не помнит. А ведь он не слепой и не умалишённый, чтобы не заметить, как на него напали. Сашка потрогал повязку. Голова почти не болела. Это было ещё одним доказательством того, что Илья его не бил. Окажись у него в руке камень да стукни он камнем человека в висок – неужели не убил бы?

– Санёк!

Сашка опёрся на подоконник и заметил, что на газончике внизу стоят его приятели – Василь, Макар и Вовка. Сашка подёргал шпингалеты и распахнул окно.

– Нас исключают! – крикнул Вовка. – Всех, кто был вчера в нашей команде, переводят рядовыми в бронечасть на южной окраине. В Корпусе такой шорох! Офицеров опрашивают, везде обыски!

– Всё из-за Ветрова! – добавил Макар.

– А меня? Меня никуда не переводят?

– О тебе молчат. Может, оставят кадетом. Вон как тебе досталось! Больно?

– Больно, – пробормотал Сашка. – А что, его не нашли?

– Нет. Вчера вертушки поднять не могли из-за ветра, только сегодня полетели. Да за ночь куда только не удерёшь! Санёк, слышишь?

Но он уже не слышал – сел на кровать, обхватил колени руками и закрыл глаза. Неужели всё правда и Илья действительно убежал?

– Кто разрешил окно открывать? – ворвалась в палату толстая медсестра и тут же визгливо заругалась на мальчишек: – Пошли вон отсюда! Написано же: «Не шуметь»!

Она грохнула створками так, что стекло зазвенело.

– Тебя выписывают. Форма в приёмнике. Иди на первый этаж…

В крохотной каморке дежурный кадет-первогодок выдал Сашке его форму. Сашка натянул гимнастёрку со следами крови на воротнике и посмотрел в зеркало. Вид у него был абсолютно не гвардейский: лицо бледное, чёрные глаза лихорадочно блестят, да ещё повязка вокруг выбритой головы. Сашка вздохнул, щёлкнул каблуками и заученным жестом отсалютовал отражению. Получилось так дурно, что передёрнуло…

В приёмнике, не отрываясь от заполнения каких-то важных бумаг, врач сообщил, что кадету Ерхову срочно велено явиться в кабинет начальника Корпуса.

– Вообще-то выписывать тебя рано, но есть такое распоряжение. – Он отложил карандаш и подал Сашке стеклянный флакончик. – Будешь пить эти таблетки утром и вечером, повязку поменяешь завтра. Лучше бы тебе полежать, но раз такое дело… Давай, держись.

Сашка сунул таблетки в карман и вышел на улицу. Неужели его тоже переведут рядовым в бронечасть? В команде вчера были десять человек. Как можно выгнать всех?

Стоял тёплый сентябрьский день, в воздухе носились паутинки, пахло хвоей. Сашка медленно пошёл в сторону административного здания. Форменные сапоги бухали по асфальтовой дорожке и казались невероятно тяжёлыми, воротничок жал горло, Сашка мигом взмок и устал. И всё-таки он верил, что ничего плохого случиться не может. Он ведь не виноват. Значит, всё будет хорошо.

2

В администрации было душно и людно. Сновали по своим делам секретари в разноцветных костюмах, приносили документы офицеры в форме цвета хаки. Сашка присел в уголке и закрыл глаза, отстраняясь от человеческого круговращения. Вспомнилось, как больше года назад он сидел на этой же скамейке. Его привёл знакомый отца, оставил у окошка, а сам исчез в кабинете начальника. Сашка был тогда ещё малолетним: ходил в гимназию, дома лепил из глины замок, а об армии даже не мечтал. Да и мама считала, что хватит уже в семье военных, её сын должен окончить университет, медицинский факультет. Он не возражал – медицинский так медицинский. А потом, в странно душный для мая день, когда город был придавлен серыми мрачными тучами, а воздух казался неподвижным, отец с работы не вернулся. Пришли какие-то люди в парадной офицерской форме, что-то долго объясняли маме на кухне, а Сашка стоял у закрытой двери и мучился неизвестностью… Отец погиб, защищая жизнь Главы. Вместо отца у Сашки теперь был серый камень на офицерском кладбище. Того, кто стрелял в Главу, тут же поймала Контора. Только это не могло ничего изменить. Сашке оставалось недоумевать: как в их городе, лучшем из всех городов, мог появиться такой сумасшедший… Своей смертью отец заслужил венок, возложенный Главой на его могилу, и зачисление сына в гвардейский Корпус. Об университете теперь не могло быть и речи.

Сашка приоткрыл глаза – над ним наклонилась пожилая женщина.

– Тебе что, плохо? Ты к кому пришёл?

– К господину полковнику. Кадет Ерхов Александр.

– Сейчас сообщу.

Сашка опять погрузился в воспоминания. Тогда, год назад, из кабинета тоже вышла женщина. «Хорошенький мальчик», – оценила его, как куклу. Даже противно стало. Но, видно, она оказалась права, раз взяли Сашку именно в парадную роту.

«Тебя приняли, – сказал знакомый отца. – Не подводи!» И он не подводил…

– Ерхов, проходи! – крикнули из кабинета.

Кроме начальника Корпуса, полковника Белова, за столом в кабинете сидели Краев и незнакомый Сашке худой мужчина в сером костюме. Лицо у незнакомца было желтушно-измождённое, и посмотрел он на Сашку так, будто тот его личный враг и виноват во всех несчастьях.

– Садись, Ерхов, – полковник кивнул в сторону свободного стула у стены.

Сашка послушно сел.

– Да-а, – протянул незнакомец, – бардак в вашем учебном заведении, господин Белов. И хуже всего – подозрительный бардак. Вы нам всё Управление на уши поставили своими сопливыми перебежчиками…

Краев чуть слышно кашлянул.

– Займёмся делом. – Незнакомец вновь посмотрел на Сашку. – Я следователь из отдела дознания Управления Безопасности. Ты – Ерхов Александр?

– Да, – выдавил Сашка, не понимая, что происходит.

Следователь порылся в лежащей перед ним коричневой папке и стал зачитывать:

– Возраст – пятнадцать лет. Отец, Ерхов Александр, в мае прошлого года героически погиб, защищая жизнь Главы; мать, Ерхова Клавдия, учительница в младшей школе, проживает по улице Братская, дом восемь, квартира шесть. Всё верно?

Сашка кивнул.

– У тебя и дед герой был?

– Да.

– Вот так… А ты, значит, предатель.

Перед глазами у Сашки потемнело.

– Я не предатель! Это ошибка.

– А я тебя ещё ни о чём не спрашиваю! – рявкнул следователь. И перевёл взгляд на Краева. – Совсем распустили личный состав. Я сюда за его оправданиями пришёл? Такой позор на Корпус, а все ведут себя, будто ничего не произошло.

Сашка смотрел то на Краева, то на полковника. Те молчали и, похоже, вступаться за него не собирались. Краев рассеянно сплетал и расплетал пальцы сложенных на коленях рук. Следователь встал, подошёл к Сашке вплотную и, наклонившись, спросил:

– Ты, сын героя, ты вообще соображаешь, во что вляпался?

Сашка вжался в спинку стула.

– Давно Ветров собирался в Энск?

– Не знаю.

– Это не ответ.

– Да я честно ничего не знаю! – Сашка с ужасом смотрел на следователя. – Мне Илья ничего не говорил!

– Понятно, – процедил следователь. – Мальчик решил задурить голову трём взрослым мужикам. Думает, соврёт, и его отпустят. Думает, сможет и дальше учиться в Корпусе. А честь будущего офицера для него, видимо, пустой звук!

– Никак нет!

– Нет? – следователь приблизил своё лицо к Сашке, и тот почувствовал его дыхание, пахнущее дешёвыми сигаретами и чем-то сладковатым. – Знаешь, что бы на твоём месте сделал человек, дорожащий воинской честью? – Он сделал паузу и выдохнул: – Пустил себе пулю в лоб!

В кабинете повисла нехорошая тишина. Сашка вдруг почувствовал ту головную боль, с которой он очнулся в госпитале. На мгновение показалось, что он просто продолжает приходить в себя и вот-вот увидит белый потолок. Но тут под следователем заскрипел стул, и наваждение исчезло.

– Ну, теперь я хочу услышать от тебя что-то более стоящее, чем «я не виноват», – следователь вернулся на прежнее место за столом. – Итак, с кем чаще всего общался Ветров, кроме тебя, и кому он мог выдать свои планы?

Сашка подавленно молчал. Голова болела, мысли лезли одна на другую.

– Ерхов, тебе задали вопрос, – подал голос полковник.

– Он… – Сашка запнулся. – Ветров дружил только со мной. Он был из приюта, у нас тут не любят приютских…

– Кадеты не любят или тренера тоже? – заинтересовался следователь. – К примеру, тренер по ориентированию? Вот он, перед тобой. Скажи, как он относился к кадету Ветрову? Плохо?

– Хорошо.

– А почему хорошо? Он выделял его из остальной массы кадетов?

Сашка кивнул, потом помотал головой и беспомощно уставился на Краева.

– Да, – сказал тот, – я выделял Ветрова. И выделял Ерхова. Они способные ребята, и их трудно не выделять.

– Господин капитан, – внушительно проговорил следователь, – я сейчас задаю вопросы Ерхову, а не вам. А Ерхов почему-то не хочет оказать мне помощь. Он всё время ожидает подсказки от вас. Это можно рассмотреть как организованную вредительскую группу. Кто-то ведь внушает кадетам, что можно отправиться во вражеский город. Не сами же они до этого додумались, верно?

– У нас в Корпусе нет вредителей, – сказал Краев.

– Значит, они есть за пределами Корпуса! – гаркнул следователь. – Ветров ходил в увольнения?

– Как все. Раз в месяц на два дня.

– Куда он уходил в последний раз?

– И в последнее, и во все предыдущие в этом году увольнения он уходил вместе с Ерховым к нему домой, – сказал Краев.

– Да, Ерхов… Куда ни глянь, всё сводится к тебе, – следователь вытащил из кармана блокнот, карандаш и стал что-то туда записывать. – Твоя вина настолько очевидна, что и доказывать нечего…

– Подождите, – вмешался Краев, – какая вина? Ветров ударил его по голове, чтобы он не мешал ему покинуть район учений. Если бы Ерхов был виноват, они бы ушли вместе.

Следователь посмотрел на него ледяным взглядом.

– Вы ведь не дознаватель. Вы всего лишь тренер по ориентированию. Бывший тренер… А про удар по голове разговор отдельный. Слишком уж аккуратно стукнул. Чтобы и не убить, и подозрения отвести… И потом, так не бывает, чтобы человек вынашивал план и никто вокруг ничего не знал. Ветров ведь не сверхшпион какой-то и не сумасшедший, чтобы раз – и убежать без подготовки. А что касается Ерхова… Если ему друг-предатель дороже карьеры, учёбы в Корпусе, то выбор его. Посадить бы его по-хорошему в наше Управление, да улик маловато. Впрочем, я надеюсь, в гвардии он не задержится.

– Не отчисляйте меня, – прошептал Сашка, – я ни в чём не виноват.

– Ты, может быть, и нет. Но вот друг у тебя – враг города. Вот в чём беда-то… – Следователь встал, спрятал блокнот в карман и кивнул полковнику: – Полагаю, на сегодня мы с вами закончили. Если будет необходимость, кадетов начнём вызывать. Всего хорошего.

Он вышел. Несколько секунд в кабинете было мертвенно тихо. Потом полковник взял со стола папку, открытую следователем:

– Твои документы, Ерхов. Ты отчислен. Казённое имущество сдай на склад.

– Вы его никуда не переводите? – спросил Краев.

– Чёрный штамп в личное дело. В профессиональной армии предатели ни к чему. Может быть, отряды гражданской обороны или штурмовые бригады…

Всё вокруг Сашки завертелось. Он вцепился руками в сиденье. Краев взял из рук полковника папку и почти выволок Сашку в коридор.

– Ничего ещё не потеряно, – сказал он. – Насчёт чёрного штампа тебя просто пугают. Пара лет – и можешь попытаться поступить в танковое училище или в вертолётчики, – потом внимательно посмотрел на Сашку, – или получишь гражданскую специальность. Так даже лучше. Ты у матери один. Зачем платить за учёбу там, где тебя в любую минуту пристрелят?

– Пристрелят? – Сашка поднял на Краева глаза. – Я сам должен застрелиться. Все теперь будут считать меня предателем.

– Не все, а Контора. Если бы стрелялись все, кого они подозревают, в городе жителей бы не осталось. Понял? Пошли.

Они вышли на улицу. Территория Корпуса выглядела как обычно: ели, дорожки, плакат «Мы – на защите города». Жизнь в Корпусе, уставная, чётко расписанная, продолжалась. Мимо Сашки и Краева то и дело проходили кадеты, вскидывали руки в приветствиях и спешили дальше. Сашка смотрел на кадетов, деревья, здания и думал, что никакой жизни, кроме этой, себе не представляет. Как можно вдруг оказаться дома? Там, где он почти не бывал за последние полтора года. Что он будет делать? На учёбу в университете у них нет денег, а никакой профессии он не обучен. Его даже в мастерские не возьмут. А что будет с мамой? У мамы больное сердце, она может не пережить, что его отчислили…

– Ты меня слушаешь? – откуда-то сверху донёсся голос Краева. – Я говорю: держись. В жизни бывает всякое. Может, оно и к лучшему повернётся. Как знать…

3

Под вечер Сашка пришёл домой. Пока он ещё был в Корпусе, пока сдавал учебники, форму, прощался с ребятами, тоска была не такая сильная. Теперь же всё внутри болело, разрывалось на части. Он знал, что не должен идти домой. Он должен умереть. Чтобы не позорить мать. Но ноги сами принесли его к дому. Он немного постоял на улице и всё-таки вошёл в подъезд. Постучал в дверь сначала совсем осторожно, потом – сильнее. В квартире послышались мамины шаги. Это был лёгкий шелест шерстяных следков по деревянному полу, только сейчас он казался громче обычного. Вот мама остановилась у двери и спросила:

– Сашенька, ты?

Сашка подпрыгнул от неожиданности. Обычный мамин вопрос вдруг прозвучал безразлично, словно сын её давно застрелился и мама уже никого не ждёт. Сашка замер от неожиданности своего открытия, а мама повторила вопрос. Потом наступило молчание, долгое молчание. Где-то за соседней дверью раздался шепоток, ничего не значащий, но тревожный, за другой дверью почудилось кошачье мяуканье, темнота становилась пугающей. Сашка готов был повернуться и сейчас же бежать прочь от двери, прочь из дома, прочь из города…

Дверь отворилась. Сашка зажмурился от яркого света керосиновой лампы, которую мама держала перед собой. Лицо мамы казалось бледным, измученным.

– Ох, Сашенька, – выдохнула она, неловко притягивая его к себе одной рукой. В квартире отвратительно пахло лекарствами. Сброшенные с вешалки, валялись в прихожей вещи. – Люди из Конторы, – объяснила мама, – такие грубые, страшные…

Она всхлипнула. Сашка взял из её рук лампу, пошёл на кухню. Там тоже царил беспорядок.

– Сашенька, – мама как будто только что его разглядела, – что у тебя с головой?

– Ерунда, – пробормотал он. Похоже, те, кто наведывался к ним домой, не объяснили маме всего, что произошло. – Ты лучше скажи, чего они хотели? О чём тебя спрашивали?

– Они что-то искали. А спрашивали про Илью, про то, как вы в увольнение приходили. Сказали, Илья что-то натворил… – Мама сосредоточенно вспоминала. – Я хотела завтра ехать к тебе в Корпус. Такое горе… Илья – такой милый мальчик. Что он сделал? Ведь его теперь могут отчислить, да?

– Мама, – оборвал её Сашка, – что говорили обо мне?

– Ничего. Проверили твои вещи, и всё.

Сашка сел на табурет, положил локти на стол. Мама ничего не знает об отчислении, да и об Илье тоже. А уже так расстроилась. Что же будет дальше?

– Сынок, что у тебя с головой? Это опасно?

– Нет, – Сашка выдавил из себя улыбку и принялся врать: – На учениях из грузовика выпрыгивал – стукнулся. Вот отпуск дали. Недельку дома побуду.

Мама стала разжигать плиту. Сашка смотрел, как она устало двигается, и лихорадочно размышлял. Контора сюда больше не сунется – зачем он им нужен, да и из Корпуса выгнали и забыли. Значит, маме ничего можно не говорить. Так для всех будет лучше. Только надо за неделю что-то придумать. Решить, куда можно уйти, как будто в Корпус. Попробовать сунуться на завод – там работникам дают койку в бараке – или в какую-нибудь охранную службу… Выход найдётся.

– Сынок, а Илью держат в Конторе? Может, сходить, попросить за него? Он не может быть виноват.

– Мама, не надо! Только не ходи в Контору! – Сашка вскочил. – Он… на самом деле виноват. И мы с ним больше не друзья!

Мама ещё что-то говорила, но Сашка прошёл мимо неё в комнату и стал стелить себе на полу. Надо было лечь спать, чтобы не отвечать на её расспросы. Лечь и всё хорошенько обдумать. К тому же от всего этого безумия болела голова.

Мама грела чай, предлагала ему поесть, потом ещё долго сидела за проверкой тетрадей, вздыхая и шелестя страницами. Сашка лежал неподвижно и размышлял. О том, что совсем, оказывается, не знал Илью. Не знал того, с кем год стоял в шеренге рядом, спал на общей двухъярусной койке, сидел за партой.

А ведь они с Ильёй даже не ругались. Сашка вспомнил, как на одно из первых построений приятель притащил котёнка, подобранного у забора Корпуса, и за это загремел в карцер. Сашке показалось несправедливым такое наказание, и он стал пререкаться с офицером, за что его тут же посадили рядом с другом.

– Вот смотри, – говорил тогда Илья, – мы постоянно попадаем в одно и то же место – в Корпус, в одну роту, в один карцер. Ты думаешь, просто так? Нет, это не просто так. Мы как-то связаны.

– Да, – ответил Сашка. – Конечно, мы связаны. Давай поклянёмся никогда не разлучаться, даже если нас пошлют на войну.

– Давай, – согласился Илья. – Только клятву нужно скрепить кровью. Чтобы всё было серьёзно.

Расковыряв себе пальцы выдернутым откуда-то гвоздём, они перемешали кровь.

– Ну вот, – сказал Илья, слизывая кровь с пальца. – Теперь мы всегда будем вместе.

Наконец мама погасила лампу и легла. Сашка, кусая губы, подождал, пока она уснёт, и всё-таки разревелся. Раньше он и не подозревал, что в нём такой запас слёз: плакал и плакал, а слёзы всё не кончались. На улице была глухая ночь, когда, обессилев, он не то заснул, не то потерял сознание…

Утро выдалось унылым: по крыше барабанил мелкий дождик, ветер трепал пожелтевшие листья клёнов. Сашка проснулся и долго не мог сообразить, что случилось и почему он дома, а когда вспомнил, стало совсем плохо. Мамы в комнате не было – ушла на работу. Он поднялся, решил принять душ. Из зеркала на него затравленно смотрел худой бледный подросток, мало напоминающий прежнего Сашку. Повязка за ночь сбилась, обнажила затянутую кровавой корочкой рану. Сашка отвернулся, встал на цыпочки и достал с полки старенькую аптечку. К счастью, бинт в коробке нашёлся. Морщась от боли, Сашка туго перетянул себе голову, проглотил пару таблеток, полученных в санчасти, умылся, закрыл за собой дверь квартиры и постучал к соседям. У тёти Лизы и дяди Вити был единственный в доме телефон.

– Привет, солдат, – сказала тётя Лиза, увидев его, – какая у тебя повязка симпатичная!

– Мне бы позвонить… – вздохнул Сашка.

Он взял справочник и набрал номер агентства караванной торговли. Спросил, не требуются ли им охранники караванов. «Позвоните через месяц», – попросили его. Службе бытовых услуг при правительстве города сотрудники его возраста не требовались. В организации охраны «Сириус» трубку не взяли, а в кадровом агентстве завода предупредили сразу: «Мест нет, и больше не звони». Тогда Сашка позвонил в военизированную службу обороны «Штурм».

– Чего надо? – спросил грубый голос на том конце провода.

– Вам не требуются парни в штурмовые бригады?

– Что, совсем в дерьме? – участливо поинтересовался неизвестный собеседник.

– Да, дела неважно.

– Приходи в службу вербовки: улица генерала Пиотковского, шесть. Всегда рады, приятель. У нас ты понюхаешь, чем воняет порох. Полное обеспечение жилищем, жратвой, обмундированием, девками. Гы-гы.

– Можно прийти через несколько дней?

– Валяй, приятель. Надеюсь, здоровье у тебя лошадиное? А то сдохнешь, не доходя до места!

– Бывший кадет гвардии Главы, – вздохнул Сашка.

– Ну тебя там, видно, здорово по башке съездили, если ты из гвардейцев идёшь к нам, гы-гы-гы…

Сашка положил трубку. Штурмовая бригада – это последнее, на что стоило соглашаться. В городе ходили слухи, что все штурмовики – воры и проходимцы… Но там давали жильё. И, в конце концов, если будет слишком плохо, никогда не поздно уйти. Он поблагодарил тётю Лизу и вернулся домой. Стал наводить порядок: подбирать выброшенные из его шкафчика и с полок вещи. В комнате было сумрачно и тихо. Тишина нагоняла тоску. Ещё немного – тоска накроет с головой, начнёт душить, заставит плакать. Этого никак нельзя допустить. Сашка включил радиоприёмник, откуда тут же понёсся знакомый марш. Так-то лучше…

Удивительно, сколько разной ерунды накопилось у него за последнее время. Он приволок всякий хлам из старой квартиры, где жили ещё с отцом. Тогда верилось, что, сохранив гимназические тетрадки, флакончики с краской и клеем для моделей, винты от разных конструкторов, он будет жить хорошо – устойчиво и понятно, как раньше. Теперь это казалось смешным. Сашка притащил из кухни мусорное ведро, сгрёб тетради туда. Верхняя оказалась не гимназической – уже из Корпуса. Сашка осторожно открыл её – пространственная геометрия. А в конце – клеточки игры-лабиринта, в которой они с Ильёй искали клад. Сашка отшвырнул тетрадь. Илья – предатель. Один из тех, которые хотят, чтобы их город захватили бандиты из Энска. Из тех, которые стреляют в Главу. Он ничуть не лучше подонка, застрелившего отца. И не стоит о нём больше вспоминать.

Сашка разыскал тряпку, старательно вытер полки, поставил на них книги и пару фотокарточек в деревянных рамках: на одной – отец в форме, на другой – мама с маленьким Сашкой на руках. Положил окаменевший зуб какого-то ископаемого зверя, подаренный отцом. Глиняный замок, стоявший тут раньше, при обыске разбился, и Сашке осталось только собрать в ведро обломки. Какой замок, когда жизнь переворачивается. По радио началась передача о славных героях предыдущей войны за независимость. Сашка сделал погромче…

Когда с уборкой было покончено, он решил почитать, но оказалось, что электричество до сих пор отключено, а керосина мало. Сашка взял жестяной бидон и отправился на рынок.

Идти предстояло мимо площади Свободы. Давно, когда Сашка ещё учился в гимназии, они с друзьями бегали сюда играть. В прежние времена, которые сам Сашка не помнил, на площади бил фонтан. Теперь от него остались несколько ржавых труб, а из потрескавшейся чаши кусками вываливался бетон. Раньше Сашка добегал сюда за пару минут, но сегодня шёл гораздо дольше. На ходу считал кирпичные трёхэтажки: первая, вторая, третья. Через дорогу от пятой находилась площадь.

Сашка перешагнул невысокую ржавую ограду и сел на одну из скамеек, стоящих вокруг площади. Рядом, на ближайшей скамейке, несколько пацанят в гимназической форме обменивались фантиками. На следующей дремал пожилой мужичок, а на скамейке подальше целовалась парочка: парень в камуфляже и пухленькая, выбритая налысо девчонка. За площадью возвышались дома из пластика и стали. Показалось странным, что в стёклах не отражается вдруг выглянувшее из-за туч солнце. Наверное, стёкла грязные. Память услужливо подкинула эпизод, в котором они с Ильёй и Макаром мыли окна в казарме. Совсем недавно. Сашка помотал головой и приказал себе не думать об Илье. Взгляд с домов переместился левее. Там стоял памятник какому-то полководцу: мрачный офицер в фуражке, шароварах, сапогах и с мечом. Раньше Сашка считал, что так выглядели рыцари из книжек, потом оказалось, что они ходили в латах. Надпись на памятнике давно стёрлась, но суровый взгляд выдавал героя древних войн. За памятником был разбит небольшой парк, засаженный чахлыми берёзками и тополями, в котором тоже стояли скамейки.

Солнце поднималось всё выше и стало даже припекать через свитер. Сашка поднялся и пошёл дальше. Почти все дома, мимо которых он проходил, были связаны с какими-то событиями: в одних жили его одноклассники из гимназии, в других – приятели из Корпуса или мамины знакомые. И почти все окрестности он обошёл с Ильёй. Илья любил ходить по городу просто так – наугад, иногда они всё увольнение бегали по каким-то закоулкам. «Представь, Санька, что ты здесь первый раз, или представь, что мы ищем опасного шпиона». Сашка представлял всё, что хотел Илья. Ему было очень интересно с таким другом. Ловили шпионов. А теперь Илья сам шпион. А Сашка вроде как его сообщник. Он остановился, пережидая приступ головокружения, и понял, что дошёл до рынка. Очень захотелось есть. Сашка купил у старушки пирог с картошкой, а у молодого парня – керосин, сел на доску, прибитую к двум пенькам. Пирог вонял резиной. Ну и пусть. Сашка жевал его и смотрел через дорогу. Там начинались рабочие кварталы, застроенные ветхими кирпичными зданиями, частными домиками и щитовыми бараками с осыпающейся штукатуркой. В тех кварталах было много наркоманов, хулиганов, бездомных… Ещё дальше находились южные развалины – оплот штурмовиков. Место, куда ему предстояло попасть совсем скоро. Однажды, ещё в младшей школе, он уже бывал там, но за ним погнались тамошние пьяные парни, и ходить туда больше не хотелось. Да и мама не позволяла…

Подхватив бидон с керосином, Сашка пошёл домой. Парочка на площади всё ещё сидела, только теперь парень орал на подружку: «Ты дура! Ты всегда это делаешь, свинья!» Девчонка плакала, вытираясь рукавом. Сашка подумал: нельзя так говорить девушке… Прислонившись к памятнику, отдышался и снова зашагал мимо трёхэтажек, считая в обратном порядке: пять, четыре, три… Когда добрался до своего дома, голова гудела, как колокол в Корпусе. Нетвёрдым шагом он зашёл на кухню, поставил на стол керосин и лёг на мамин диван. Впервые пребывание дома не радовало. Трудно врать, трудно ничем себя не выдать.

4

Прошло ещё пять дней. Сашка избегал общения с мамой, притворяясь то спящим, то занятым. А мама ничего особенного не заметила, тем более что повязки он менял аккуратно, таблетки глотал и чувствовал себя всё лучше. Депрессия отступила, и Сашка уже совсем бодро думал о предстоящей жизни в штурмовой бригаде. Он надеялся, что как-нибудь выкрутится. И там люди живут.

Наконец он твёрдо решил идти на вербовочный пункт. Встал пораньше, взял рюкзак и сложил туда запасную одежду, ножик, спички, фляжку. Натянул брюки, рубашку и свитер, огляделся, что можно ещё прихватить, вытащил из картонной копилки свой запас – восемь марок мелкими монетками. Рассовал их по карманам, затянул шнуровку на рюкзаке и приоткрыл дверь в коридор. На пороге стояла мама, непонятно зачем вернувшаяся с работы.

– Сашенька, я как почувствовала, что ты уходишь. Уже в Корпус?

– Да, пора, – он пнул рюкзак под диван. – Отстану, потом с зачётами будут проблемы.

– А со мной даже поговорить не хотел перед уходом?

– Я решил тебя не расстраивать. Ты же вечно волнуешься, когда я ухожу. Записку собирался оставить.

– Саша, Саша… – мама обняла его, – ты у меня такой взрослый стал!

Он с трудом подавил вздох и улыбнулся.

– Я тебе позвоню, если смогу. Постараюсь, в общем.

– Осторожней там с грузовиками, – мама прошла на кухню и вернулась с двумя голубыми бумажками в руках. – Вот, возьми две марки. Купишь себе что-нибудь.

Сашка взял деньги, махнул рукой и вышел в подъезд. Вынести рюкзак теперь не было никакой возможности…

Недалеко от площади Свободы располагался жестяной навес, возле которого останавливались автобусы городских маршрутов. Нужный Сашке автобус оказался старым, дребезжащим и лишённым половины стёкол. Вместо сидений в нём были грубо сколоченные лавки. На боку автобуса красовалась надпись: «Работа маршрута оплачена организацией „Штурм“. Вступай в „Штурм“ – кузницу героев!» А чуть ниже было криво выведено мелом: «Труповозка». Шёл автобус до южной окраины. В салоне сидели несколько рабочих в запачканных комбинезонах, лоточник со сложенной тележкой и дюжина сварливых тёток различной комплекции, но с неизменным запахом лука и сала. Сашка устроился на лавке в самом углу, автобус тронулся, и за окном замелькали дома, от площади к окраинам всё более убогие. На редких остановках в автобус заходили неопрятные небритые мужики, а недалеко от конечной в салон набились два десятка парней, громко оравших и смеявшихся. Сашка напрягся, но они не обратили на него внимания.

Вскоре автобус прибыл на заросшую лебедой и полынью площадку. От неё в разные стороны разбегались несколько кривых улочек, редкие дома на которых почти по окна вросли в слой земли, пыли и мусора. Сашка с трудом разобрал надпись на ободранной табличке: улица Пиотковского. Дом номер шесть несколько отличался от соседних: за высокой деревянной оградой обнаружился небольшой ухоженный дворик, стены были покрашены, дверь обита новой клеёнкой.

Сашка толкнул эту дверь и оказался в тесном помещении. У стойки, наподобие барной, стояли трое молодых людей в чёрной униформе.

– Тебе чего, бритый? – спросил один из них. Остальные даже не повернулись.

– Хочу завербоваться.

Самый высокий и, видимо, самый старший из парней покопался за стойкой и протянул ему серый листочек.

– Возьми, заполни. Документы у тебя есть? Нет? Ну и не надо.

Сашка сел заполнять анкету.

– А ты хойошо подумай, пьиятей? – спросил штурмовик со значком «Все козлы». Он так смешно картавил, что Сашка улыбнулся.

– Хорошо.

– Добро пожаловать в штурмовики, – сказал высокий. – Возьми подарок поступающему: «Кодекс штурмовика». И подожди, мы справимся, куда тебя послать.

Сашку отвели в соседнюю комнатушку. Тут на широком дерматиновом диване с массой неприличных надписей сидели ещё двое ребят его возраста. Один из них курил отвратительно воняющую самокрутку. Сашка отвернулся, стараясь не дышать, – к горлу подкатила тошнота. Через несколько минут зашёл высокий.

– Есть три места: сорок пятая бригада Воронцова в высотке номер тридцать один, пятый этаж; туда пойдёшь ты, бритый. И восемьдесят восьмая бригада Чернова в высотке номер четырнадцать, третий этаж; туда – вы оба. Полу´чите форму на складе, и Эдик Кролик вас проводит. Вот, возьмите удостоверения штурмовиков. Да, и не вздумайте с новой формой в центр удрать: поймаем – так вздрючим, мама не опознает.

Эдиком Кроликом оказался картавый парень со значком. Он быстро объяснил двум парням, где найти Чернова, – те были местные и в сопровождении не нуждались. А потом подошёл к Сашке.

– В хоёшую гьюппу ты попадаешь, пьиятей. Витька – он непьохой. Пьявда, с гойовой не всегда дьюжит. Его так все и зовут: Витька Шиз.

– А почему не дружит?

– Не знаю, упай, может быть, когда. Иногда ему кажется, что сьедят.

– Как съедят?

– Ну, сьежка за ним. Чёйный язум. И вообще, шиза – она и есть шиза. Но пайни в бьигаде пьявийные, – Кролик кивнул Сашке на дверь. – Тут в саяе скьяд, баяхьё поючишь, и пойдём.

В сарае Сашка получил чёрные брюки, гимнастёрку, куртку, поношенные кирзовые сапоги с металлическими набойками на подошвах и выгоревшую фуражку с едва различимой надписью «Штурм». Всё это ему завернули в толстый слой обёрточной бумаги.

– Ну как фойма? – иронично осведомился Кролик. – Кьюче, чем в вашем Койпусе?

– Сойдёт. А что, в этом ходить обязательно?

– Ну ты даёшь! – закатился Кролик. – Это тойко дья боёвок, а то пьоносишь до дый, а новую хьен дадут. Ну, может, чеез паю ет, но ты язве стойко жить собияешься?

– Хотелось бы, – мрачно ответил Сашка.

– Кому сийно жить охота, к нам не езет! – наставительно пробурчал Кролик.

Они прошли через частный сектор южной окраины и оказались в развалинах. Раньше здесь был спальный район из престижных, но ещё в начале бесконечной войны его разбомбили. Теперь уже и война не та, и бомбардировщиков ни у кого нет, а полуразвалившиеся высотки зловеще смотрят на город пустыми глазницами. Сашка поёжился от неприятного чувства.

– На всех домах номея, – опять заговорил Эдик, – то есть не на всех, а на тех, где жить не очень опасно. В остайные ючше не заходи, тойко есйи по нужде пьиспичит.

Сашка старался запомнить, куда его ведут, но это было нереально – приходилось всё время смотреть под ноги. Они с провожатым шли, наступая на осколки битого стекла, обходя кучи железобетонных обломков с торчащей арматурой, поросшие по краям колючими кустами шиповника. Иногда Сашка слышал крики, ругань, собачий лай, изредка им навстречу попадались плохо одетые парни.

– Гьяди не вьяпайся, – посоветовал Кролик. – Все, кто здесь живёт, не очень чистопьётные. И… это, у тебя сигаеты не найдётся? Тут гниёт кто-то уже дней восемь. Тут ючше куйить. Нет? Жай, тогда пьёсто дыхание задейживай.

Действительно, откуда-то из развалин потянуло противным запахом разложения. Сашка с Эдиком почти перешли на бег.

– Это, небось, сатанисты язвьекаются. Мы на них обьяву устьяиваи, да этих паязитов всех не пееёвишь. Здесь вообще всякого сбьёда хватает, по одному тойко днём ходим и то озияемся. Хойошо бы тебе, пьиятей, пушку заиметь. На боёвки оюжие выдают, конечно, но ючше иметь своё. Стьеять умеешь? А, забый! Ты же у нас из Койпуса.

Наконец они остановились перед бывшей двенадцатиэтажкой с жирно намалёванным красной краской номером 31. От бомбёжки пострадали только верхние этажи здания, а низ выглядел вполне надёжно.

– Нам сюда, – сказал Кролик. – Это очень хоёший дом, тут сьязу пять бьигад живут, так что ночью по одному вас не пееежут.

Сашка покорно полез за Кроликом в пробоину, служившую входом. Подъезд выглядел как надёжная баррикада и общественный сортир одновременно. У лестницы на мешках с мусором лежал худой долговязый парень в очках и каске. Увидев Сашку с Кроликом, парень лениво направил на них грязный обрез.

– Куда прёшь?

– Не узнай, бьоха пьётивотанковая? – Кролик засмеялся. – Я вам новенького пьивёй…

– Узнал, – отозвался парень. – Всё скачешь?

– Пойзаю, – Кролик подтолкнул Сашку в спину. – Езь чеез мешки.

Сквозь выбитые окна на лестницу проникало достаточно света, и было видно, что все стены густо исписаны ругательствами и множеством имён. Рядом с именами стояли даты – видимо, рождения и смерти. На четвёртом и пятом этажах хлама почти не было и все двери целые. На одной было выцарапано: «Тут живёт Кузя», на другой изображены фаллосы, а под ними красиво, с завитушками, выведено: «Вот вам всем!» Эдик подошёл к самой неприметной двери на пятом этаже и громко постучал.

– Пошёл вон! – крикнули из-за двери.

– Откьивай, пьидуйок, замену пьивёй!

Дверь приоткрылась. На пороге стоял рыжий вихрастый парень с оттопыренными ушами.

– Это Ёва, – важно пояснил Кролик.

– Лёва, а тебе так и Лев, – поправил его рыжий хриплым голосом, почесав грудь под некогда белой майкой. – Заходите, сволочи, всё равно уже разбудили.

Квартира оказалась большой и, по сравнению с подъездом, чистой. На стенах сохранились остатки обоев с приятным геометрическим узором, а на ободранных местах новые обитатели наклеили картинки с крутыми ребятами и голыми девицами. Сашка вздохнул: из Корпуса за такое выгнали бы в момент… Большая комната, служившая в нормальных квартирах гостиной, была переделана под пункт питания: половину её занимал огромный стол, одна из его ножек была сделана из обтёсанного ствола деревца. Вокруг стояли разнокалиберные стулья, табуретки, просто ящики. Сверху стол был накрыт грязным листом фанеры. На фанере валялись огрызки, окурки, громоздились немытые алюминиевые миски и кружки.

– Осмотьейся? – осведомился Кролик. – Садись. Сейчас я тебе командоя добуду.

Сашка осторожно присел на деревянный ящик. Лёва уже исчез в одной из комнат, а больше им никто не интересовался.

– Всё в поядке, – донёсся из коридора голос Кролика. – Жди, с тобой язбеются, а я пошёй.

– Будь здоров, – ответил Сашка.

– И ты не кашьяй!

Вскоре в комнату шагнул огромный светловолосый парень, одетый в аккуратную серую куртку и такие же брюки, встал напротив Сашки и протянул ему руку.

– Олег. Бери своё тряпьё и иди за мной.

Он провёл Сашку в узкий коридорчик позади гостиной и распахнул одну из четырёх дощатых дверей.

– Живём по двое. Твой сосед – Кеша, парень без заскоков, так что поладите. В комнате напротив – командор, я по соседству. Располагайся.

В комнате, куда направил Сашку Олег, обнаружились два деревянных топчана, шифоньер с одной дверцей и тумбочка с красивыми резными ножками. На тумбочке – полуразобранный магнитофон, грязный чайник и набор отвёрток. Стены комнаты были оклеены плакатами с танками и автомобилями, на полу – цветастый линолеум. На дальнем топчане, укрывшись пледом, дремал парень в танкистском шлеме.

Сашка бросил свёрток с формой на пол и улёгся на свободное место. Новую жизнь предстояло начинать с десятью марками в кармане.

– Слышь, ты кто? – спросил его сосед, поворачиваясь.

– Я? Сашка.

– А я Кеша. Иннокентий Янсен, бывший курсант бронетанковых сил. – Парень посмотрел на Сашку раскосыми карими глазами и приветливо улыбнулся. Лицо у него было скуластое, загорелое и, как показалось Сашке, доброе.

– Выгнали?

– Ага, я у них хотел ходовую часть танка бате на ферму угнать. Случайно влетел. На батарейках попался.

– На каких батарейках? – не понял Сашка.

– Ну, я несколько батареек на продажу хотел унести – они дорогие. Неправильно сделал. Надо было взять пяток, а я взял двадцать. Ну, они в шкафчик и не влезли. Утром смотрят, а у меня полный мешок батареек под кроватью стоит. Вот и выперли. Но я у них всё-таки набор отвёрток умотал. – Кеша показал пальцем на тумбочку и продолжил: – И ещё шлем свой на память взял. И спать в нём мягко, и уши не мёрзнут.

Видимо, шлем был не единственной частью униформы, унесённой Кешей на память: на нём были кожаная куртка и приличные кожаные же сапоги – гордость всех танкистов.

– Ты не дрейфь, я у своих кентов не тырю.

– А у меня тырить нечего.

– Наживёшь, – Кеша встал и принялся копаться в магнитофоне.

– А у вас тут электричество есть? – без особой надежды спросил Сашка.

– Какое там! – Кеша так энергично махнул рукой, что шлем сполз ему на глаза. – А вот вода течёт помаленьку. Только если ты её пить собираешься, сначала спирту хлебни, а то с кишками замучаешься.

Через пару минут пришёл Олег с небольшой жестяной коробкой в руках, протянул Сашке.

– Держи, набор новичка.

Сашка раскрыл коробку: внутри она была поделена на два отделения. Слева лежали зубная щётка и крохотная упаковка самого дешёвого зубного порошка, кусок серого мыла, коробок спичек и презерватив в мятой бумажной обёртке; правое отделение было больше – в нём Сашка нашёл вату, бинт, пластиковые ампулы с неизвестными лекарствами и несколько одноразовых шприцев.

– Вот-вот, – со значением проговорил Кеша. – Я тоже сначала ничего не понял, а на самом деле во всех ампулах одно и то же: что-то обезболивающее, на спирту. Но эту дрянь ребята живо используют: кто высосет, кто уколет ради смеха. Я своё, конечно, спрятал, вдруг пригодится!

Сашка закрыл коробку и кивнул на магнитофон.

– Твоя техника?

– Не, что ты! Командору делаю. А ты музыку любишь?

– Смотря какую.

– Ну и ладушки, пошарим вечерком по развалинам, я тут одно место приглядел, детали бесхозные, – Кеша мечтательно зажмурился. – Прошлый мой сосед вообще какой-то неживой был, свалится и спит – ничего ему не надо. Я говорю: Андрюха, давай картон собирать, окна к зиме заделаем, – а ему всё по барабану! А ты как считаешь насчёт зимы?

– Я мёрзнуть не люблю, – признался Сашка.

– Вот и правильно! – совсем обрадовался Кеша.

5

К вечеру Сашка знал всех парней в бригаде – их было шестеро. Они то выбирались из своих комнат к столу, то опять исчезали. Командором оказался высокий непомерно худой парень с выгоревшими на солнце волосами. Вид у парня был то ли задумчивый, то ли равнодушный, и, когда ему представили новичка, он посмотрел будто сквозь Сашку и сразу отвернулся. «Его все зовут Шиз», – Кеша многозначительно повертел пальцем у виска. Впрочем, на самом деле бригадой руководил Олег. К обеду и ужину он выдавал ребятам консервы и крупу в бумажных пакетиках. Он же распоряжался флягой с колоночной водой, которую наполняли дежурные. Все продукты хранились у него в комнате. «У кого же ещё? – пояснил Кеша. – Остальные или схавают всё разом, или на водку поменяют, а я бы в частный сектор продал». День для Сашки проходил как в тумане: он запоминал кого-то, слушая бесконечную болтовню Кеши, куда-то ходил, даже умудрился поесть застывшей тушёнки из жестяной баночки, но ему постоянно казалось, что это сон, ему здесь не место и правильнее будет немедленно уехать. А тем временем наступил вечер. В выбитое окно комнаты потянуло холодком. Сашка сидел на топчане, обхватив колени руками, и размышлял, переживёт ли он сегодняшнюю ночь или замёрзнет. Чёрная форменная куртка с жиденьким утеплителем внутри почти не согревала. Кеша между тем то заходил в комнату, то куда-то пропадал, но вскоре наконец пришёл окончательно. Оглядел дрожащего Сашку и участливо поинтересовался:

– У тебя что, другой одежды нет?

– Нет.

– Сирота, что ли? Да? Ладно, надо будет тебе у падальщиков что-нибудь купить. Завтра сходим.

– У падальщиков? – Сашка от удивления даже рот открыл. – У них что, и тут магазин? Но они же… Они с трупов вещи продают. Я не могу к ним идти!

– С трупов. Ну и что? – Кеша косо усмехнулся. – У них всё постиранное. Или ты предпочитаешь околеть из-за дурацких принципов? Брось! Да и потом, у них ворованного гораздо больше. Кто сейчас дохнет? Бомжи. Чего с них снимать?

Караванному агентству «Красное братство», попросту падальщикам, казалось, принадлежал уже весь город. Хотя на самом деле – и Сашка в это верил свято – городом управлял Глава. Но Главу мало кто мог видеть, а магазинчики «Красного братства» встречались на каждом углу. Служить у падальщиков было прибыльно, потому что платили они хорошие деньги, но и рискованно, ведь их ненавидели и могли при случае убить. Разумеется, руководителей «Братства» никто не трогал, жили они в хорошо укреплённых загородных посёлках, а в город приезжали только с охраной, состоящей из наёмников-пустынников. Но то руководители, а рядовые пацаны-падальщики подвергались постоянной опасности. Впрочем, выбора у них не было: «Красное братство» набирало ребятишек из самых бедных семей. Из таких, для которых кроме приюта падальщиков оставался только один исход – голодная смерть. «Красное братство» не гнушалось ничем: пока взрослые занимались торговлей и перевозкой грузов между городами, мальчишки в поисках пригодных вещей обирали трупы после боёвок и раскапывали развалины в бедных районах города, да и просто воровали. Сашка, как и все его друзья по Корпусу, презирал падальщиков, но не мог не понимать: если бы они не торговали лекарствами, его матери нечем было бы снимать сердечные приступы – городская аптека давно продавала только вату и бинты.

– В общем, одежда тебе нужна, – сказал Кеша через несколько минут. – В форме ходить нельзя. Особенно если чего-то задумал, как мы сегодня. Возьми фонарик, а я окно заделаю. И сразу пойдём.

Кеша достал из-за шифоньера плотный лист фанеры и принялся закреплять его в оконном проёме. Стало очень темно. Сашка включил фонарик. Кеша порылся в тумбочке и вытащил оттуда револьвер.

– Во какой! – похвастался он. – Хороший ствол, я его почти целиком сам собрал. Правда, патрона всего два…

Они долго брели среди развалин прошлой эпохи. Когда-то, до войны, здесь жило множество людей, парковались машины, бегали дети. Теперь остались только мёртвый камень и крысы. Горожане остерегались селиться рядом с таким опасным местом, штурмовики с наступлением темноты затихали, поэтому и тишина ночами здесь стояла просто нечеловеческая. Сашка, наверное, только сейчас убедился, что война была на самом деле. И не такая вялая, как сейчас. Конечно, и сегодня продолжаются стычки между городами, а чаще – просто между бандами, и парни гибнут сотнями, но здесь-то погибли тысячи. И не военных, которые в конечном счёте предполагают для себя такой финал, а простых жителей. Сашка родился и вырос в центре города, где многие и не знают, что война продолжается. То есть знают, но живут мирной жизнью. Там работают гимназии, рестораны, завод и мастерские, есть университет и гвардейский Корпус.

Сашка поёжился. Кеша, всю дорогу деловито молчавщий, вдруг остановился.

– Тс-с-с. Здесь коммуна «Злых хиппи».

– Кого?

– Ну этих уродов, которые за мир во всём мире. Они, если встретят, непременно отпинают. Конечно, хиляки, но ходят всегда такой кодлой, что сразу убегай. У них хорошо махоркой разживаться. Они её где-то выращивают. Вот бы это место найти…

Сашка с Кешей тихо прошмыгнули мимо обвешанной фонарями пятиэтажки, откуда доносились крики «Харе!», «Свободу!», женский смех и визг.

– Вон как разошлись, – шепнул Кеша. – Тронутые совсем… А уж до чего богатые! Столько электрического света ночью во всех развалинах не сыщешь.

Дальше парни, как тени, сновали между руинами, шарахаясь от редких пьяных голосов.

– Вот где-то здесь, – вдруг остановился Кеша, зачем-то принюхиваясь. – Здесь в подвале магазин радиотоваров был до бомбёжек – здорово засыпало, но мы проберёмся. Его падальщики начали откапывать. Они тут вечно роют… Там ничего целого, конечно, нет, но детали попадаются полезные.

Кеша нагнулся, посветил фонариком и нырнул в неприметный лаз, Сашка – следом. В одном месте лаз сделался особенно узким, и дышать стало трудно.

– Сюда, сюда, – крикнул из глубины Кеша. – Почти пришли. Тут подвал.

Сашка дёрнулся, пролез дальше и очутился на лестнице, ведущей вниз. Впереди едва различимо подсвечивал себе дорогу Кеша. Наконец в глубине подвала они остановились возле кирпичной кучи.

– Я здесь где-то упаковал транзисторов и микросхем немножко. И ещё несколько динамиков. О чёрт, где они? – Кеша принялся шумно отбрасывать кирпичи. – Вот ящик, только один. Паразиты падальщики, пронюхали, – вдруг заругался он. – Говорил Хныку, гадине, в прошлый раз: давай больше возьмём, – так он упёрся. Приду – убью.

Кеша сплюнул, сунул под мышку ящик и решительно полез обратно.

– Ладно, берём, дома проверим, годное или нет.

Парни полезли на поверхность. Наверху холодало. Из степи подул пронизывающий ветер, и набежавшие тучи скрыли луну. Включать фонарик Кеша категорически отказался, поэтому пришлось идти вслепую. Не успели они преодолеть и ста метров, как недалеко показалась группа, освещающая себе путь большими круглыми фонарями.

– Ух, это охранный отряд падальщиков, – шепнул Кеша и тотчас бросился в сторону. Однако группа заметила их.

– Стойте! – крикнули они. – А то будем стрелять!

Сашка с Кешей спрятались за ближайшей грудой камней.

– Не стреляйте, пацаны, – попросил Сашка.

– Тут наше место! Вам сюда нельзя ходить!

– Нам здесь ничего не надо!

Стало тихо. Падальщики, видимо, соображали, что им делать с незнакомцами.

– Мы вам не верим! – крикнули они и тут же начали стрелять. Палили в темноту, наугад, не совсем понимая, где прячутся противники. Сашка вжался в серые камни и протянул руку.

– Давай ствол!

– Ты сдурел? Там два патрона только. Лежи тихо, может, постреляют и уйдут.

Падальщики прекратили стрельбу и стали переговариваться. Сашке это совсем не понравилось.

– Сейчас они пойдут искать наши трупы и, если мы ещё живы, всё исправят, – зашипел он. – Давай пушку, быстро.

Кеша протянул револьвер. Падальщики разделились на две группы: двое пошли дальше к засыпанному магазину, а двое действительно направились в сторону каменной груды. Сашка с Кешей лежали не шевелясь и не дыша. Теперь и Кеша понял, что без стрельбы не обойтись, и боялся только одного: что Сашка зря истратит драгоценные патроны. Но Сашка промахиваться не собирался и, когда один из падальщиков поравнялся с их укрытием, выстрелил тому точно в голову. Парень мешком свалился на камни.

– Стреляй во второго, – не выдержал Кеша. – Уйдёт!

Но второй действительно уходил. Петляя, как заяц, он бежал по кучам мусора в сторону своих и орал во всю глотку.

– Сваливаем, – Сашка быстро выдернул из рук убитого оружие и, пригибаясь, помчался в сторону их высотки. За ним, тяжело дыша и отплёвываясь, ломился Кеша. Ящик с деталями он так и не бросил.

В своё жилище парни ворвались мокрые от пота. Кеша свалился на пол в большой комнате и тихо постанывал. Сашка сел рядом и только сейчас, при свете тусклой коптилки, рассмотрел трофей – неплохой пистолет-пулемёт, начищенный, с почти полным боекомплектом. На клейме было написано «Р. B.». Буквы прыгали перед глазами, перемежаясь зеленоватыми полосами, и Сашка подумал, что это от сотрясения.

– А ты хорош побегать, – наконец выдавил Кеша. – Я чуть не помер.

– Кто там чуть не помер? – донеслось из коридорчика. В комнату вошёл Олег со свечкой в руках, оглядел ребят с ног до головы и потребовал: – Рассказывайте.

Кеша виновато опустил глаза и забормотал что-то не совсем вразумительное. Олег махнул рукой и повернулся к Сашке.

– Теперь ты.

В комнате собирались парни.

– На нас напали падальщики, – сказал Сашка. – Они начали стрелять первые. И стволы у них неплохие.

– Та-ак, – недобро протянул Олег, – ты хочешь сказать, что в форме штурмовика ввязался в стычку с падальщиками?

Сашка посмотрел на свою теперь уже грязную куртку и промолчал. Вспомнились слова Кеши, что в форме ходить нельзя.

– Ты «Кодекс штурмовика» читал, придурок? – разозлился Олег.

– Нет, не читал.

– Иди в комнату и читай, а ты, Янсен, останься, у нас с тобой особый разговор будет.

Сашка встал и под косыми взглядами бригады пошёл к себе. Добытое оружие осталось на столе. «Не хватало, чтобы меня выперли ещё и отсюда», – с горечью подумал Сашка. В комнате было настолько темно, что «Кодекс штурмовика» не удалось не только прочитать, но и найти. Сашка залез на подоконник, вытащил фанеру. В глаза ударил бледный лунный свет. Сашка с опаской посмотрел вниз: высота показалась нереальной и… почему-то зовущей. Чуть наклонись – и проблемы решены. Сашка смотрел в тёмную пропасть, а мозг автоматически анализировал произошедшее: что там написано в «Кодексе», что он сделал неверно… Нет, всё было правильно. Даже тренер по стрельбе не придрался бы. Выстрел в темноте, в движущуюся мишень, с расстояния примерно пяти метров. Сашка не промахнулся. Всё как учили.

Тогда что же не так? Он вспомнил короткий хлопок выстрела, то, как дёрнулся в руке револьвер. Револьвер? Сашка достал из кармана Кешино оружие. Машинально вытащил оставшийся патрон. Калибр 10,4 мм. Такие в городе не так просто достать, чаще пользуются девятками. Патрон лежал на ладони. Небольшой и вполне безобидный. Только вот его вполне достаточно, чтобы Сашки не стало. Никогда он не разглядывал патроны. На учениях их выдавали упаковками. Взял, зарядил, выстрелил… Мишени из крашеной фанеры натягивались на тросах, неожиданно поднимались то слева, то справа от стрелка. Некоторые из мишеней могли правдоподобно двигаться на человека. Кусок фанеры, несущийся на тебя. Силуэт в каске. Стандартный рост – метр семьдесят… А этот падальщик? По спине у Сашки пробежал противный холодок. Падальщик был ниже, гораздо ниже, даже если считать, что шёл пригнувшись. «Ерунда, что мне до его роста», – старательно подумал Сашка. Но мысль, уже родившаяся, не давала себя заглушить. Пацан был малолетний. Не старше двенадцати. И упал так по-мальчишески – калачиком, как будто отдохнуть ложился…

Сашке стало страшно. Сильный безотчётный страх, от которого леденеет всё внутри и начинают дрожать руки, охватил его. А он ещё не мог понять, что сделал неправильно! Да ведь никогда, ни разу ему не приходилось стрелять в человека!

«Надо было целиться по ногам, – размышлял Сашка, – одному в ногу и второму, убежать мы бы успели». Как наяву встали перед ним развалины. И вышло, что можно было не стрелять. Просто перебежать за другую кучу камней, потом чуть левее… Или правее… Можно было попытаться. Стрельба падальщиков, хаотичная, бестолковая, никакого вреда им с Кешей не нанесла бы… Не надо было стрелять, не надо… А если надо, то по ногам… Сашка с трудом перевёл взгляд вверх. Понял, что голова кружится и в любую секунду он может упасть из окна. Разжал ладонь, в которой стискивал патрон, и тот ускользнул в темноту. Сашка бросил следом револьвер, спрыгнул с подоконника и лёг на топчан, закрыв голову руками. Картинка перестрелки крутилась перед ним снова и снова. Он будто решал задачу. И всё время находился новый способ поступить по-другому. Это были нелепые и нереальные способы, но всё равно они выглядели лучше, чем произошедшее на самом деле…

Вошёл Олег, уселся на тумбочку и неожиданно сказал:

– А ты молодец. Только ствол, который подобрал, поменяй, может, он меченый. И «Кодекс» почитай, а то ещё раз облажаешься…

Олег ушёл, а Сашка продолжал лежать, вглядываясь в темноту. Рука всё ещё ощущала отдачу от револьвера. «Одним из главных достоинств револьвера является его постоянная готовность к стрельбе. Не нужно производить никаких дополнительных действий – достал и стреляй», – вспомнились слова тренера на первом занятии. Сашка ясно почувствовал, как деревянная рукоять тянет ладонь вниз. «Сразу ты не попадёшь, этот револьвер весит почти килограмм, да плюс отдача. При стрельбе ствол будет ощутимо дёргаться, потом привыкнешь». Ветров стоял рядом, с таким же револьвером в руке. Илья набрал самое большое количество очков на первых стрельбах. И что ему вечером сказал Краев? «Это не главное, если ты, конечно, не собрался в снайперы. Из автомата палить может и дебил. Вы же у нас скорее охранники, чем убийцы, для вас главное – голова…»

Зачем вспоминать всё это сейчас? Здесь, похоже, правила другие. Олег вон похвалил: молодец… Утешение было слабое. «Любой бы выстрелил на моём месте», – сказал Сашка сам себе. И не поверил. Было страшно. Даже сумрак в комнате пугал. Сашка вжался в холодную стену. За дверью слышался шорох, потом что-то упало. Но это было где-то там, очень далеко. А здесь, кроме него и тусклого лунного света, ничего не было.

Точно так же луна светила и в центре. Точно так же пробивался её свет через лёгкие шторы в квартире, где Сашка жил с родителями. Иногда в ранних зимних сумерках, когда отключали электричество, мама садилась проверять тетради рядом с Сашкиной кроватью. Отблески от керосинки и лунные квадратики мешались, путались на обоях. Маленький Сашка немыслимо хотел спать… И всё-таки сквозь сон ещё успевал почувствовать, как мамина рука гладит его по волосам, поправляет на нём одеяло. Это было так давно… И теперь никогда уже не повторится. Он вырос. А после того, что он сегодня сделал, маме и прикоснуться к нему будет противно. Она ведь мечтала, что сын станет медиком, станет жизни спасать, а он…

Сашка почувствовал, как устал за этот час. Лунные блики на стене колыхнулись, изменили свои очертания, превратились в мертвенно-бледные лица. Сашка зажмурился. Лица не исчезали. Они закружились в хороводе, и на каждое их движение Сашкин мозг реагировал мгновенно: расстояние, скорость и траектория пули, поражающая сила… Как будто не осталось в нём ничего, кроме чётких гвардейских инструкций. Сашка засмеялся. Сначала слабо и негромко, потом сильнее и сильнее, ударяясь головой и локтем о стену. Словно развернулась в нём таившаяся до сих пор пружина и вытолкнула этот смех наружу. Скрипнула дверь. Темнота шарахнулась в разные стороны, опасаясь за себя. Но Сашка не слышал скрипа, не видел свечного света – его колотило, и остановиться он не мог. Лицо… Траектория… Отдача в руке… Сашка закашлялся, захлебнулся смехом и слезами. В груди заболело. Кто-то поднёс свечу к самому его лицу, и Сашка увидел над собой Витьку Шиза.

– Привыкай… – произнёс командор.

6

Проснулся Сашка от холода: за ночь погода окончательно испортилась, в наспех заделанное окно дуло, влетали мелкие дождевые капли. Кеша спал, отвернувшись к стене. Он не мёрз в утеплённой куртке, к тому же под ним лежало свёрнутое вдвое армейское одеяло и рваный полосатый плед, наверняка добытый в развалинах. В квартире царила тишина.

Сашка встал, выглянул в большую комнату. Никого. Беспорядок. Он поёжился, покрепче запахнулся в форменку и втянул руки в рукава. Теплее не стало. Холодно было в комнате, холодно в душе. Даже голова была на удивление пустая и холодная. И мысли в ней перекатывались, как стылые камни. Что-то надо делать. Двигаться. Жить обычной жизнью. Тогда всё наладится.

Память подсунула воспоминание о том, с чего начинался день в Корпусе. Конечно, с толчеи в умывалке… Он прошёл к маленькому закутку, где из стены торчали водопроводные трубы, открутил вентиль. В подставленное снизу мятое ведро потекла тонкая струя буроватой воды, Сашка тронул струю пальцем – ледяная. Мыться и чистить зубы не хотелось. В бывшем санузле он обнаружил полуразвалившийся унитаз и ванну с просвечивающей кое-где из-под ржавчины и грязи голубой эмалью. Ни тем, ни другим ребята практически не пользовались – для всех целей больше подходили соседние развалины. Сашка сел на край ванны и тупо уставился перед собой. Прежней жизни не получалось. Ни в целом, ни в мелочах. Может, он просто не годится в штурмовики? И вообще в военные? А на что тогда годится?

– Что, желторотик, купаться собрался?

Сашка вздрогнул и обернулся. В дверях стоял Лёва с пустой бутылкой в руках.

– Я, когда трезвый, всегда бесшумно хожу, – похвалился он.

Лёва был некрасив: рыжие немытые космы свалялись, длинные худые руки неуклюже торчали из рукавов засаленного ватника, лицо казалось землистым и помятым. А ещё он был, несомненно, опасен – это Сашка почувствовал ещё вчера.

– Чего скривился? – Лёва смотрел на него заплывшими бледно-зелёными глазами. – Новые друзья не нравятся?

– Давай потом поговорим, – тихо сказал Сашка, – а пока я пойду.

Но рыжий вдруг заслонил дверь.

– Куда? Так не положено. Надо бы это, – он щёлкнул пальцами по горлу, – пузырь друганам поставить. За вчерашнего ханурика. Замочил – обмой.

Сашка встал и попытался отодвинуть Лёву с дороги. Но тот ухватил его за рукав.

– Ты что, глухой, салабон? Я говорю, возьми тару, принеси бухла. Ты ведь не особый здесь и не дома.

– Отвали, – грубо сказал Сашка.

Лёва такого ответа не ожидал, но отреагировал быстро. Левой рукой схватил Сашку за форменку, а правой, с бутылкой, замахнулся. Сашка перехватил эту его руку, дёрнул вниз и коленом сильно ударил Лёву в живот. Тот захрипел, пытаясь вдохнуть. Сашка выкрутил у него бутылку, отбил днище о край ванны и спиной, закрываясь получившейся «розочкой», попятился в большую комнату.

– Уделаю гниду! – наконец заорал ему вслед Лёва, но на осколки не полез.

На крик Лёвы выбежали Олег со своим малолетним соседом Хныком и Кеша. Сашка расслабился. Сейчас Олег во всём разберётся. Олег разобрался. В одну секунду оказался у Сашки за спиной и вывернул его руку так, что слёзы выступили на глазах, а «розочка» от бутылки упала и разлетелась на мелкие кусочки. На Лёву Олег направил пистолет.

– Тихо, – велел он. – Тихо, успокоились все.

– Да вы что! – Лёва удивлённо смотрел на парней. – Я, ё-моё, воевал, а он – он из Корпуса! Они там чуть что за нами прячутся. Только Главе задницу лизать способны! Вы что, отморозка этого пожалели?

– Ты всё сказал? – Олег немного ослабил захват. – Я не стану разбираться, кто из вас отморозок. Ещё одно нарушение правил – заявлю в спецотряд. Понятно?

Лёва скривился, но возражать не стал. Олег медленно опустил пистолет и повернулся к Кеше.

– Объясни своему нервному соседу, что такое спецотряд.

Олег ушёл, а Сашка растирал затёкшую кисть и думал, какой же тот всё-таки сильный.

– Я тебя всё равно замочу, тварь! – пробормотал Лёва и убрался в свою комнату.

Сашка посмотрел под ноги, наступил на один из бутылочных осколков. Тот противно хрустнул.

– Ну что, идём? – осторожно спросил Кеша.

Они вошли в комнату, и только тут Сашка увидел огромный синяк на Кешином лице.

– Кто это тебя?

– Да парни отпинали, – невозмутимо отозвался Кеша и как ни в чём не бывало уселся зашивать распоротый шлем. – Представляешь, я вчера так за камни прятался, что аж шапку порвал. Зато сам жив.

– Они звери, – шёпотом сказал Сашка.

– Они не звери, они правы, – Кеша улыбнулся и поморщился от боли. – Я ведь тебя в форменке повёл. А если бы падальщики разглядели? Они ведь знают, где штурмовики живут. Вычислили бы нас и шарахнули в окно из гранатомёта. Вот все бы и накрылись, а я виноват. Да и в магазин лазить не стоило, на их территорию. Всё, что здесь гниёт и валяется, их собственность. Если бы Олег знал, куда мы собрались, обоих прибил бы. Даже до спецотряда дело бы не дошло. Кстати, спецотряд – нашего патрона Тоффельта расстрельная команда. Считается, что они преступления и всякий беспредел расследуют, но это так, фигня. На кого им заявили – считай, подох.

– Кеша…

Кеша обкусил нитку и выжидательно посмотрел на Сашку.

– Я пойду погуляю, – наконец выговорил тот. – Один. Ты не ходи за мной.

– Да? – Кеша вздохнул. – Хорошо. Кстати, а куда ты вчера мой револьвер дел?

– Потерял, – соврал Сашка.

На улице накрапывал противный осенний дождик. Ветер дул с севера, принося угарные фабричные запахи. На фоне туч, напоминающих клочки застиранных серых кителей, которые разбросало по небу взрывом, дом смотрелся совсем угрюмо. Он выглядел дырявым каменным мешком. Разнокалиберные дыры были затянуты плёнкой, забиты досками, в некоторых торчали стёкла. Из одного окна шёл дымок. Такой же серый, как и всё вокруг. Каменный мешок был мёртв: ни вздоха, ни движения. Исчез даже часовой, которому надлежало находиться у выхода. Сашке вдруг захотелось уйти отсюда навсегда, забыть развалины, как гадкий сон. И никогда, ни за что не связываться больше с войной… Потому что так, как живут штурмовики, не могут жить нормальные люди. Может, человеку вообще не свойственно стрелять в себе подобного? Сашка остановился. Мысль казалась странной. «Город окружают враги. Они должны быть убиты!» – это элементарно, правильно и ясно. Иначе враг убьёт тебя. Вчерашний паренёк снова встал перед глазами, и Сашку мучительно затошнило. «Никакой я не солдат, – подумал он горько, – почему я не понял это раньше, в Корпусе?»

Он пошёл по развалинам в ту сторону, откуда привёл его Эдик Кролик. Не очень хорошо помнил дорогу, постоянно спотыкался и проваливался в кучи мусора. Дождь усилился, и вскоре под ногами вспенились мутные лужи. В такую погоду лучше всего было бы сидеть дома у зажжённой плиты или в тёплой казарме Корпуса. Сашка обернулся. Возвращаться под крышу не хотелось. Развалины вызывали только одно желание – уйти как можно скорее. Желание, которое не могло родиться в Корпусе. Никогда Сашка не хотел его покинуть. Даже во время изматывающих учений, ночных тревог и ежедневных пробежек по десять километров в жару и дождь. Даже тогда, когда в наказание лишали редких увольнений и запирали в карцере. Ничего не могло случиться в Корпусе такого, чтобы всё бросить и убежать…

Опять выплыло воспоминание об Илье Ветрове. Илюхе всегда легче давались тренировки, занятия, соблюдение дисциплины. Может, потому что он был немного старше Сашки. А может, потому что два года прожил в приюте и привык во всём полагаться только на себя. Наверное, и в развалинах Илья прижился бы. Впрочем, теперь он, наверное, уже в другом городе. В Энске. Там, куда и собирался. Это возможно. Хотя вероятнее другое – Илья погиб. Потерялся в буре и умер от жажды. Или дикие пустынники отрезали ему голову и выставили на пике всем на устрашение. Или его нашли уроды из Конторы, поставили к стенке, расстреляли… А может, он вернулся. Не смог никуда уйти. Где-нибудь сейчас прячется в развалинах… Прячется. Стоп! Сашка остановился, озираясь.

Оказалось, что он дошёл до остановки автобуса. Той самой, на которую вчера принесло его по недоразумению и собственной глупости. Сашка уставился на расписание, нацарапанное углём на куске фанеры. Дневной рейс отправлялся в 14:40. Если сесть в автобус, то через полчаса он окажется дома…

– Эй! Эй, слышишь?!

Сашка огляделся и под козырьком одного из деревянных бараков на противоположной стороне площадки увидел парня. Парень приветственно махал рукой.

– Давай сюда!

Сашка ускорил шаг и, уже подходя, узнал его. Это был Женька Коньков из их бригады. Светловолосый, голубоглазый, с ямочками на щеках, Женька выглядел так, что мог бы играть в спектаклях воспитанного подростка из благополучной семьи. Только шрам на подбородке его слегка портил. Сашка вспомнил, что вчера Женька всё время крутился возле Лёвы. Наверное, они были друзья.

– Чё, заблудился? – осведомился Женька. – А я смотрю: торчишь тут, как вошь на лысине. Куда тебе надо-то?

Сашка пожал плечами.

– Тогда заходи. Это наша забегаловка. Только для штурмовиков. Можно выпить, погреться. Идёшь?

Внутри забегаловки было сыро и темно. Окна заколочены, на полу – подозрительные лужи. Под потолком висело несколько керосиновых ламп, освещавших разве что сами себя. Разношёрстно одетые штурмовики сидели за столами в дальнем углу. Пили они тихо, и это было удивительно. «Помер, наверное, кто-то, – решил Сашка, – и у них поминки». Женька направился к стойке, заставленной пустыми стаканами. За ней стоял немолодой мужчина в сером вязаном свитере и лениво пересчитывал мелочь.

– Что, пацаны, – поинтересовался он, – пить будете? Спирт, водка, вино?

Сашка увидел за его спиной телефонный аппарат.

– Позвонить можно?

– Полмарки.

Полмарки – дорого, но выбора не оставалось, и, бросив на стойку мелочь, Сашка пошёл к аппарату. Телефон был старый, громоздкий и солидно блестел лакированными боками. Сашка снял трубку, медленно набрал номер соседей. Зачем он собрался звонить, сказать было трудно. Но если бы мама хоть что-то заподозрила, позвала бы его домой, он бы, наверное, не задумываясь побежал отсюда.

– Слушаю, – отозвался женский голос.

– Это Саша Ерхов, – Сашка облизнул внезапно пересохшие губы. – Мне маму…

– Саша, говори громче! Ты из Корпуса? Мама ушла в больницу. Она неважно себя чувствует после всей этой истории с Конторой. Что-нибудь передать?

– Не надо, – сказал Сашка уже разборчиво. – То есть скажите, что у меня всё хорошо. Что я приду в увольнение, как только смогу. Пусть не беспокоится…

Сашка повесил трубку на рычаг. Домой нельзя. По крайней мере сейчас. Он вышел в зал. Народу там прибавилось, стало шумнее. Женька с бутылкой какого-то пойла сидел за крайним столиком. Сашка сел рядом.

– Будешь? – спросил Женька, кивнув на бутылку.

– Нет.

– Тогда давай так поболтаем. Слышал, вы с Лёвкой сцепились? Вся этажка про это гудит. А чего, если не секрет?

– Много хочет, – сказал Сашка. – Я ему не нанимался спирт покупать.

Женька задумчиво свистнул.

– А у тебя что, друзья крутые? Или ты думаешь, один свои проблемы разгребёшь?

– Какие проблемы?

– Жить надо по правилам, – объяснил Женька. – А по правилам вновь пришедший должен понравиться уже живущим. Вот ты Лёвке очень не понравился.

– Я не девушка, чтобы ему нравиться, – оборвал его Сашка.

– Ну-ну, – Женька покачал головой. – Только не думай, что ты такой сильный и тебе всё сойдёт. Тут не Корпус, захотят – уделают, и вякнуть не успеешь…

– Я понял, – Сашка встал. – Ты меня напугать хочешь. Только у меня времени на это нет.

Он вышел на улицу. И, стараясь перешагивать лужи, отправился назад в этажку. Домой вернуться никак нельзя, значит, придётся терпеть всё: холодные ночи, отвратительный паёк, соседа Лёву, который не упустит случая ему отомстить за сегодняшнее. А может, Сашка и привыкнет. Привыкли же другие. Может, всё легче, чем ему показалось. Просто мир вокруг слишком резко изменился, и он не успел освоиться. Для всего нужно время. «Неужели я и правда привыкну к тому, что натворил вчера?» – с ужасом подумал Сашка.

Высотка с номером 31 нашлась на удивление быстро. Сашка вошёл в подъезд и увидел часового – бледного маленького подростка в огромном ватнике, который болтался на нём, как на вешалке.

– Куда? – спросил он без энтузиазма.

– Я из бригады Воронцова, – ответил Сашка и полез через мешки к лестнице.

– Стой, – раздалось сзади. Из тёмного угла показался здоровенный детина, бритый наголо и с автоматом в руках. – Дай-ка тебя запомнить.

– А ты кто? – насторожился Сашка.

– Это ты кто? А я Серёга Волков, комендант здешней общаги. Зови меня Волк, – детина внимательно рассмотрел Сашку со всех сторон и, кажется, остался доволен. – Сойдёшь, а то в последнее время всё доходяг каких-то присылают, – и он с усмешкой кивнул на бледного. – Правда, Шакал?

Бледный пожал плечами и отвернулся.

– Так, значит, ты утром на Лёву с бутылкой кинулся?

Сашка напрягся – слишком много сегодня об этом говорилось, – но Волк закончил неожиданно:

– Правильно сделал. Не боись, я рыжего предупредил: если к тебе сунется – ответит по полной. Нас и так мало, чтобы друг друга по дурным поводам убивать. Вообще Лёва – трус и слабак. Я ему давно говорил, чтобы уматывал хоть к дьяволу, хоть к падальщикам… Правда, раньше он нормальным парнем был, но сломался. Запил. Такое бывает. Вообще в «Штурме» парни разные. Есть бригады, где говнюк на говнюке. Там бы тебя сегодня уже закопали. Но в нашей этажке всё по понятиям. Пока я живой. И братва нормальная. Вот Шак, например, – я его сам подобрал, рылся тут в отбросах, а теперь родину грудью защищает! Защищаешь, Шакал?

– Да, Волк, защищаю, – ответил Шакал, сплюнув на пол через выбитый передний зуб.

– Так что Лёву не бойся, – закончил разговор Волк, – но и сам его не трогай. И не дай бог тебе кого-нибудь из бригады убить. Тогда хана тебе…

В комнате пахло соляркой – Кеша чистил трофейный пистолет.

– Ты мой револьвер потерял, я тогда этот возьму, – сказал он Сашке. – А ещё Шиз с тобой хотел поговорить. О душе, понял? Он и со мной говорил, всегда под руку, а потом я его послал, потому что однажды микросхему из-за него загубил. Толку-то от его разговоров…

К командору Сашка пошёл только вечером. Весь день он провалялся на топчане, стараясь ни о чём не думать и не слушать, как Кеша что-то бубнит себе под нос. Но мысли о душе и без Шиза лезли в голову. Даже не мысли, а их смутные обрывки: чувствуешь, будто что-то не так, а что – непонятно. И копаешься, копаешься в себе с надеждой определить и устранить этот источник боли. Ныло внутри ничуть не меньше, чем вчера.

Наконец Кеша стал разогревать на примусе тушёнку, а Сашку погнал к Олегу за водой. Олега дома не оказалось, зато дверь в комнату Шиза была приотворена, и Сашка решил, что надо всё-таки зайти. Вдруг командор хотел с ним разобраться по поводу сегодняшней драки. Тогда не прийти – значит признать, что виноват…

В комнате командора было много странных вещиц непонятного назначения: развешанные по закопчённым стенам колокольчики, картинки в деревянных рамочках, плетёная циновка на стене возле одного из топчанов. Этот топчан был покрыт разноцветным лоскутным одеялом. Второй – пустой, деревянный. На полу мелом выведен небольшой круг, а по его краям прилеплены тонкие стеариновые свечки. Внутри круга лежала толстая книга в плотном коричневом переплёте. Сам Шиз сидел на подоконнике и смотрел в распахнутое окно.

Сашка аккуратно перешагнул круг, стараясь ничего не задеть и не нарушить.

– Командор…

– Наконец-то ты пришёл, – сказал Шиз, не поворачиваясь. – Я хотел кое-что показать тебе. Подойди.

Сашка приблизился к Шизу и опасливо посмотрел на него. Лицо Витьки было худым, в темноте похожим на череп с пустыми чёрными глазницами. К тому же влетающий в окно дождь, казалось, абсолютно его не задевает. Шиз сидел ровно, вглядываясь вдаль.

– Отсюда очень хорошо виден мир, – сказал командор чуть слышно. – Погляди сам, это важно.

Сашка выглянул в окно. В сумерках можно было рассмотреть несколько соседних этажек да трубы расположенного в паре кварталов отсюда завода. Сашка пожал плечами.

– Ничего не понял, – кивнул Шиз. – Это не удивительно. Ты никогда не смотрел на мир раньше. Даже вполглаза. А зря. Мы с тобой в редком месте. Тут легко достичь просветления. В городе нет, а здесь – где угодно. Человек тут становится свободным от всей дурной морали. А истинно свободный человек чем-то сродни Богу. Ты знаешь, что есть Бог?

Сашка помотал головой.

– Немногие уже помнят это слово. Беда… Но сейчас я говорю не о том. Мне жаль тебя. Ты не понимаешь, что делаешь. Ты делаешь что-то не ради своей души, а потому, что так получилось. Ты не духовен…

Шиз замолчал, как будто потерял всякий интерес к разговору. Сашка стоял рядом и не знал, как быть: можно уже считать беседу законченной или нет.

– Ты хотел сбежать отсюда? Хотел в центр? – вдруг спросил Шиз. – Зря. Этим ничего не изменишь. От себя не уйдёшь. А кто ты есть, ты понял вчера и сегодня. Тобой управляет чёрный разум.

– Никто мной не управляет, – отмахнулся Сашка. – А уйти я и правда хотел, ушёл бы, если бы можно было…

– А зачем?

– Там город, – немного подумав, сказал Сашка. – Там мама. И дома там целые.

– Дома, – Шиз не то хрюкнул, не то усмехнулся. – Дома – это мир? Так разве? Ну ты глупый! Развалины – чушь. Мир – это души! Когда крошится камень – это ерунда. Когда крошатся души – конец. Хорошо, если ты поймёшь…

Сашка молчал. Никогда не доводилось ему слушать таких версий сущности мира.

– Иди, – наконец разрешил Шиз. – Ты несёшь беду. Себе и другим. Ты здесь навечно. Но я буду молиться за тебя…

7

Ночью, ворочаясь в холодной комнате, Сашка вспоминал слова Шиза. Он не хотел их вспоминать. Но они то ли во сне, то ли наяву всплывали и навязчиво лезли в голову: «ты здесь навечно», «ты несёшь беду», «мир – это души». И сам Витька будто стоял рядом и улыбался своей странной улыбкой. Это было страшно, и, как только в комнате начало светлеть, Сашка уселся на Кешин топчан, похлопал соседа по плечу и спросил:

– Слушай, а почему Воронцов – командор? Он же больной на голову, мало ли…

– Командор он по блату, – сонно отозвался Кеша, – у него какой-то родственник – начальник. Да он и сам с образованием: два года на философа учился в университете.

– Так чего его сюда-то принесло?

– С больных мозгов, чего ещё! И вообще, сдался он тебе среди ночи, старикашка наш…

– Старикашка?

– Ну да. Тут до восемнадцати редко доживают, – уже более внятно объяснил Кеша. – Олег дотянул, потому что умный, а Шиз – потому что дурак. Не соображать ничего – оно легче. И это, если ты так уж замёрз, ложись вот рядом. Подрыхнем ещё, а потом пойдём тебе тряпки покупать, а то проснусь как-нибудь, а вместо тебя застывший труп. Знаешь, как противно рядом с трупаком спать!

К падальщикам за Сашкой и Кешей увязался Хнык – замурзанный пацан, живущий в одной комнате с Олегом. Он хотел выменять себе перочинный ножик и тёплые носки. Для обмена Хнык припас чекушку самогона, которую спёр у бабульки на окраинном рынке.

Днём северный ветер разогнал тучи, и температура упала ниже нуля. Ребята ёжились, дышали на руки, стараясь хоть как-то согреться. Кеша беспрестанно болтал. Все его истории были о происшествиях в соседних этажках и варьировались от трагичных до скабрёзных. Хнык шёл молча. Высказался он только один раз, заискивающе заглядывая Сашке в лицо своими жёлтыми в тёмную крапинку глазами. Ещё в первый день Сашка решил, что Хныковы глаза напоминают спитой чай. Сейчас взгляд Хныка показался щенячьим.

– Ты круто стреляешь, – сказал Хнык. – Из пистолета – и в лоб сразу. Так не все могут. Я бы испугался.

– Это оттого, – вмешался Кеша, – что он в Корпусе учился. Там место крутое: и стрелять научат, и драться…

– Я тоже драться учился, когда маленький был, – обрадовался новому повороту разговора Хнык. – У меня дядька был, его, как меня, Костей звали, так он классно дрался и меня научил всяким приёмам.

– Не свисти, – усмехнулся Кеша, – у тебя один приём. Как бить тебя, так ноешь: «Пожалейте сироту». Ты, Сашка, не поверишь, он один раз тётку обокрал в центре, его мужики поймали. Только отпинать – а он как разнылся, так эта дура его сама отпустила, да ещё и жрачки дала на дорогу.

– Она меня усыновить хотела, – Хнык мечтательно вздохнул. – Но без документов трудно.

– Тебя – усыновить?! – Кеша громко рассмеялся. – Ой, я умираю! Сыночек Хнык! Мамина курочка!

– Ну и не верьте! – не обиделся Хнык. – Мне и здесь хорошо. Так я и пошёл к этой тётке! Да в центре только придурки живут!

Магазинчик падальщиков располагался в подвале одной из целых пятиэтажек. Пятиэтажка была обитаема, окна проклеены белой бумагой или плотно зашторены, на одном из балконов сушились вещи. На длинном флагштоке перед домом трепыхался красный флаг. На самой пятиэтажке были смонтированы несколько рекламных слоганов. Подход к магазину укрепили и огородили так, что даже знавший толк в обороне Сашка открыл рот: пятачок у входа в подъезд расчистили от хлама, обложили по периметру мешками с песком; из окна над подъездной дверью торчало дуло пулемёта. Наверняка кто-то дежурил и на крыше. У самого входа, держа в руках новенькие автоматы, стояли крепкие мужчины в камуфляже с красными повязками.

– Боюсь я их, – заскулил Хнык. – Как иду, так боюсь. Они сильно крутые.

«Крутые» быстро обыскали Кешу, затем ощупали Сашку и, наконец, мелко дрожащего Хныка. Теперь парни могли спуститься в подвал. Хорошо освещённое и протопленное помещение от стены до стены было заставлено всевозможными ящиками, коробками и мешками. Посреди этого изобилия сидели на корточках два падальщика в дорогих кожаных куртках и лузгали семечки.

– Купить или поменять? – спросил у ребят один из них.

– Купить, – сказал Кеша.

– И поменять, – добавил Хнык.

Оба парня встали. Один взял у Хныка бутылку и повёл его куда-то за коробки, второй подошёл к Кеше.

– Одёжу?

Кеша кивнул.

– Новую или с трупа?

– С трупа, – быстро глянув на Сашку, ответил Кеша. – Вот у него десять марок.

– Девять с половиной, – поправил Сашка.

Падальщик покачал головой и показал на груду лохмотьев в дальнем углу подвала.

– Тебе только туда, дружище.

Вещи были чистые, но изрядно поношенные. Сашка вопросительно посмотрел на Кешу.

– Выбирай быстрее, – посоветовал тот, – не в гостях.

Торопиться не хотелось. Уж очень здесь было тепло. Последняя уличная дрожь выходила из тела. Улечься бы за мешками и никуда не уходить. Заснуть. Сашка с трудом подавил желание опуститься на пол и задремать и стал разбирать одежду. Тёплая куртка его размера нашлась довольно быстро. Сашка отвёл глаза от заплатки на уровне сердца и сказал себе, что размышлять, откуда она тут взялась, глупо. Размышлениями не согреешься.

– Восемь марок, – сказал падальщик.

– Нормально, – кивнул Кеша, – ещё на одеяло хватит? Давайте.

Падальщик порылся в одном из мешков и извлёк что-то неопределённо-серое.

– Чувака прямо под ним шлёпнули из большой пушки, поэтому дёшево так. Не берут, суеверные все стали. Но на ваши деньги ничего другого нет.

У края одеяла была дыра. Большая, с подпалёнными рваными краями. Сашка на минуту представил, что могло остаться от человека, спавшего под этим одеялом, и ему стало не по себе. «Тут редко кто доживает до восемнадцати», – вспомнились Кешины слова. Получалось, что в лучшем случае ему осталось два с половиной года. А Кеше и того меньше.

Тем временем падальщик кое-как свернул одеяло и сунул Сашке в руки…

– Ну как, Санёк, согрелся? – спросил Кеша, когда здание «Красных братьев» скрылось за развалинами. – Тебе повезло: за восемь марок редко что приличное попадается.

Сашка кивнул. После этого магазина остался неприятный осадок. Целая груда вещей с убитых. Таких же парней, как он. Кто-то ходил в этой куртке, кого-то она спасала от холода и ветра. Кто был тот парень? Уже не узнаешь. Да и неважно. Важно одно: защищая от холода, куртка не защитит от другого. От пули в сердце. Прежнего хозяина не защитила…

– Жадюги эти падальщики, – вздохнул Хнык. – За бутылку самогона – одни носки. Ну, две пары, но я-то хотел ножичек!

– Вернись, попроси. Может, подарят, – посоветовал Кеша. – А может, сразу усыновят.

– Пошёл ты, – Хнык отбежал на безопасное расстояние.

Кеша махнул рукой.

– Если бы не Олег, быть бы Костику краснобратым. Куда бы делся! Сейчас бы степь брюхом протирал…

Хнык издалека показал Кеше неприличный жест и скрылся из виду.

– Э эх, – Кеша пнул подвернувшуюся под ноги пластиковую бутылку, потом подумал и подобрал её, – а вообще «красным» быть неплохо, если не салабоном, конечно. Вот торговать, к примеру, или в караваны ходить. Правда, они только своих берут, кто на них долго пашет. Надо с малолеток начинать. Но я трупов боюсь. А ты боишься?

– Не знаю, – признался Сашка, – я ведь ещё не воевал. В Корпусе фильм один раз видел учебный, там пленных из Энска расстреливали… Противно, конечно. А штурмовиков часто на войну посылают?

– Нет, – Кеша усмехнулся, – за боёвки деньги платить надо, а начальство жадное. Вот в мае было сражение. Энских поубивали – немерено, а у нас всего человек двести, причём нас, штурмовиков, только сотню. Наша бригада в запасе была, на случай прорыва. В окопах два дня просидели и стреляли только в воробьёв. А энских уделали танкисты. Я тогда им пузырь бормотухи продал втридорога…

– Всё-таки это свинство – мёртвого человека обирать. Если бы я был Главой, я бы падальщиков запретил. Только город позорят.

– И передохли бы у тебя все с голоду, – засмеялся Кеша. – А вообще – чего голову забиваешь, мало тебе своих проблем? Вот сейчас придём и будем доски на растопку ломать, мне парни с четвёртого этажа обещали. Каждая доска – пять грошей. Потом половину отдашь. Раз в месяц нам тридцать марок дают каждому и консервов, сколько по норме положено. Опять же, квартира халявная, так что тратиться особо не на что. Я за полтора года уже четыреста марок скопил. Вот накоплю ещё столько же и поеду на ферму к бате или поступлю учиться куда-нибудь. А ты-то учиться будешь?

– Обязательно.

– А на кого?

– На медика, – немного подумав, сказал Сашка. – На кардиолога. Это такой врач, который сердце лечит.

– Ладно, – кивнул Кеша. – Тогда деньги зарабатывай и копи, как я.

Сашка кивнул. На самом деле он ещё не задумывался о будущем, слишком много забот навалилось одновременно. Но ведь не на всю жизнь он в штурмовиках, тут Кеша прав. Значит, надо что-то делать, чтобы выбраться отсюда…

Однако рассуждения о будущем Сашка скоро оставил. На них не было времени. Приходилось решать уйму бытовых проблем: как растянуть на день паёк, где добыть деревяшек на растопку, умываться ледяной водой или отложить до лучших времён. Темнело всё раньше, и каждый день был холоднее предыдущего, поэтому настала пора позаботиться об отоплении. Целыми днями парни копались в развалинах, где не стояли огораживающие знаки падальщиков. Находили в основном ненужную рухлядь, но иногда везло и рухлядь могла гореть. Тогда её тащили в дом. Во время одного из походов к частному сектору Сашка заметил, что кто-то содрал фанерку с расписанием автобуса. Ещё бросилось в глаза, что тут почти не было деревьев, кроме совсем хилых, зато торчало много пней. Наверное, местное население тоже испытывало трудности с топливом…

Бесконечное таскание добытого в развалинах хлама изматывало, зато не оставалось сил и времени думать о чём-то другом. Каждое утро Сашка доставал из кармана календарик с эмблемой Корпуса – единственное, что осталось от учёбы, – и зачёркивал вчерашний день. Он даже привык, как Кеша, с утра прикидывать, сколько дней до пятого числа, когда в бригаде выдавали получку. Ему должны были заплатить целых двенадцать марок. Тогда можно будет сходить домой, как будто в увольнение, повидаться с мамой, переночевать в нормальной постели, может, даже посидеть при электрическом свете и почитать книжку. Одну из тех захватывающих наивных повестей, которые он любил раньше…

Вместе с Кешей и Хныком Сашка часто крутился около остановки. Это был центр жизни в развалинах. Здесь располагались бар, вербовочный пункт со складом и общественная баня, куда с удостоверением штурмовика можно было пройти за символическую плату в полмарки. Чуть дальше находился лазарет. А ещё дальше, где Сашка пока не бывал, – управление организации «Штурм» и плац для построений. Множество парней в гражданской одежде и чёрных мундирах с утра до вечера сновали по пятачку остановки. Некоторым был нужен автобус, отъезжающий в город, некоторые приходили, чтобы купить что-нибудь у местных лоточников. Лоточники продавали продукты, курево и алкоголь, пользующийся особым спросом. Многие штурмовики умудрялись пропивать все выданные им деньги. Впрочем, Кеша с Сашкой выпивкой не интересовались, а Хныка периодически угощали какие-то пацаны, но наливали ему совсем немного, ради смеха. Даже от крошечного глотка спиртного Хнык моментально пьянел и начинал нести несусветную чушь, хвастаясь вымышленными боевыми подвигами и успехом у девушек.

Однажды, когда Сашка с Кешей выходили из бара, где грелись перед очередным походом за топливом, к остановке подъехал автобус. Это была та самая «труповозка», которая привезла сюда Сашку не так уж давно. Сегодня пассажиров, желающих уехать в город, было немного: трое парней и пара местных мужиков. Сашка посмотрел на автобус, сделал несколько шагов и вдруг, сам не понимая зачем, в последний момент вскочил внутрь. Кеша удивлённо кричал вслед, но Сашка его не слышал. Автобус, дребезжа, потащился по улицам в центр. Туда, куда Сашке было нельзя и не надо… Сашка сидел в уголке, прислонившись к стене, и не мог себе объяснить, почему он здесь. Он ведь шёл с Кешей. Сейчас они должны были разгребать холодную бетонную крошку в поисках древесины. Ерунда какая-то: собирался сделать одно, а получилось совсем другое. Как затмение нашло. Сашка вздохнул. Ничего, проедет по кольцу и вернётся к Кеше.

Однако, когда автобус дополз до городской конечной недалеко от Корпуса, выяснилось, что назад он сегодня не идёт. Сашка постоял в нерешительности и отправился в сторону Корпуса. Знакомую проходную было видно издалека. Там, в бетонной коробочке с узкими окошками, сейчас находился дежурный наряд – четыре человека. Может быть, даже из его роты. Сашку охватило желание зайти, пообщаться с ребятами. Но о чём ему теперь говорить с кадетами? Не о чем. Сашка сел на кованую оградку около соседнего здания и просто смотрел. Жизнь в Корпусе продолжалась: вот в ворота, натужно урча, въехал грузовик, затянутый зелёным брезентом, а дежурный кадет, лопоухий первогодок, выскочил поднимать заградительную планку, не накинув шинели, и, пока грузовик въезжал на территорию, успел замёрзнуть и бежал назад, втягивая голову в плечи; вот ещё один кадет, постарше, вышел на крыльцо дежурки и что-то объяснял женщине в пушистой шали, после чего женщина ушла; вот из проходной показались несколько офицеров, зашагали по улице… Сашка встал и побрёл прочь. Одно дело было вспоминать о Корпусе там, в развалинах, другое – вновь увидеть знакомые стены. В горле перехватило, и Сашка часто задышал, чтобы не разреветься. Не надо было сюда ехать. Что ему теперь Корпус? Его отсюда выкинули. Без вины, а так, на всякий случай. Теперь он штурмовик. И, видимо, надолго. «Надолго? Ну и пусть, – зло подумал Сашка, – я уже привык! Вы, гвардия, элита, можете жить в разбомблённом доме, есть два раза в день холодную тушёнку и спать на голых досках, когда вокруг шуршат крысы? Нет? Так чем вы лучше нас?»

Из центра Сашка вернулся только к вечеру, прошагав весь путь пешком, и так устал, что не сразу понял: в их с Кешей комнате непривычно тепло.

– Обогреватель, – гордо сказал Кеша, показывая на странную конструкцию из бывшего шашлычного мангала. – Первое время дымить будет, но я знаю, как сделать трубу. Главное, чтобы искры не летели, а то сгорим к чёртовой бабушке!

– Где взял?

– У соседей из пятнадцатого дома выиграл. Да ты челюсть-то подбери! Я на пушку трофейную играл, её не жалко, если что, вдруг она меченая! У нас теперь лучше всех будет! Захотим – натопим, захотим – жрать сварим. Всё не в ведёрке ветки жечь.

И правда, их печка да буржуйка в комнате Олега оказались роскошью – остальные ребята разводили костерки в чугунных ящиках, помятых детских ванночках, жестяных вёдрах. Поэтому пожаров, по словам Кеши, в развалинах случалось достаточно.

– Зато сгоришь или не сгоришь – ещё неизвестно, а топить не будешь – точно загнёшься, – заключил Кеша, – вон в прошлом году тут половина народа передохла – грипп…

8

Пятого октября ребята собрались за столом в большой комнате, ожидая командора. В этот день на складе выдавали пайки, и Витька должен был назначить, кто пойдёт за ними, а кто будет затаскивать в этажку. Шиз вошёл и, бесстрастно оглядев сидящих, сказал:

– Пока харчей нет. Не привезли. И денег нет. Дали каждому авансом по три марки, а Ерхову – марку и двадцать грошей. Но кто хочет, можете получить уголь. Мешок на человека, под расписку.

Женька свистнул, Лёва выматерился.

– Это как же? – заскулил Хнык. – А что же мы жрать должны?

– Поголодаешь, – отрезал Шиз. – Я, когда дома жил, одними отрубями питался. Это и организм очищает, и душу.

– Я тебе что, свинья – отруби жрать? У меня ноги болят. Я, может, умру скоро!

– Смерти нет, – спокойно сообщил Витька. – Есть переход в другой мир. Там жизнь лучше.

– Вот я тебе сейчас кирпичом звякну по башке, посмотрим тогда, – озлобился Хнык.

– Дело дрянь, – вздохнул Кеша. – Ладно, уголь так уголь. Пошли, Санёк, скорее, а то у нас по жизни так: вроде завезут на всех, а последним обязательно не хватит…

Направляясь на склад, Сашка с Кешей прошли мимо остановки. Там всё было как обычно, отсутствие пайка пока никого не взволновало. Несколько парней тащили на себе заполненные углём мешки, торговцы предлагали свой обычный товар. Сашка, глядя на это, решил, что продукты выдадут совсем скоро, ничего серьёзного…

В ходку решили брать по мешку. Поэтому после второго раза, когда Кеша вытер рукавом вспотевший лоб и заявил, что надо снова идти на склад, Сашка удивился.

– Надо, – Кеша подмигнул.

У кладовщика он попросил выдать мешок угля в счёт какого-то Валеры. Кладовщик полистал списки, вычеркнул нужную фамилию, и Кеша поставил напротив неё неразборчивую закорючку. Сашка решил, что это Кешин знакомый, у которого не хватает сил тащить мешок. Уголь волокли молча, вымотавшись за предыдущие ходки, к тому же у Сашки начала кружиться голова. Добравшись до своей этажки, парни бросили мешок на землю. Кеша, тяжело дыша, сел на него.

– Где живёт Валера? – поинтересовался Сашка.

– Не знаю, – простодушно ответил Кеша.

– Постой, – удивился Сашка, – а разве мы не Валере несли этот уголь?

– Чудной, – Кеша улыбнулся, – стал бы я ему тащить полный мешок. Да ни в жизнь. Этот мешок теперь наш. Сообразил?

– Ну ты и сволочь! Нужно его обратно отнести. Ведь парень замёрзнет. И потом, ты сам говорил о гриппе.

– Я не сволочь, – медленно сказал Кеша. – Я просто уже зимовал тут, а ты нет. Прошлой осенью у нас два мешка было, и исчезли они очень быстро. Я второй год мёрзнуть не хочу! Понял?

– А Валера?! – крикнул Сашка. – Как он?

– Кто успел, тот и съел! – Кеша тоже закричал. – Мешок наш! Мы его дотащили, сейчас занесём, и всё. А если этот парень такой недоумок и за углём вовремя не ходит, то это его вина.

– А может, он болеет?

– Да хоть при смерти! – глаза Кеши сузились до маленьких щёлочек, и зрачки оттуда смотрели враждебно. – Мне плевать. Всё! Хватайся и пошли. Потом вся бригада нам спасибо скажет, все будут ходить и греться.

– Чё орёте, придурки, – из подъезда вышел высокий парень с помятым не то со сна, не то с перепоя лицом и наставил на Кешу обрез. – Уснуть не даёте!

– Ладно, Уксус, – заискивающе улыбнулся ему Кеша. – Уголь таскали и устали. Сейчас дальше понесём.

– Сейчас понесём обратно, – сказал Сашка, хватая мешок.

– Иди домой и там командуй, – Кеша дёрнул мешок в свою сторону. – Или возвращайся в Корпус!

– Кеша! Из-за тебя человек может погибнуть! – попытался объяснить ему Сашка. – Ты что, потом спать спокойно сможешь?

– Ну ты же спишь! – огрызнулся Кеша. – А я малолетке в голову не стреляю!

Сашка выпустил мешок из рук. Больше всего хотелось броситься на Кешу, ударить его, свалить в грязь. Даже дыхание от злости сбилось. Но этого делать было нельзя: во первых, рядом стоял Уксус и с интересом наблюдал за ними, во вторых, Кеша говорил правду… Несколько секунд Сашка и Кеша смотрели друг другу в глаза. Потом Кеша вдруг смутился.

– Да ладно, чего ты психуешь. Я этого Валеру знаю. Он живёт тут рядом, в частном секторе, только на боёвки в бригаду приходит. Пацану, кроме спирта, ничего не надо…

Сашка отвернулся, потом сел на мешок и, чтобы окончательно успокоиться, поднял и принялся вертеть в руках кусок кирпича.

– Я понял, – вдруг хрипло заявил Уксус, – спёрли и поделить не можете. – Он хохотнул и ткнул Кешу в плечо обрезом. – Я тебя спасаю. Бери уголь и тащи ко мне в комнату. Понял?

Кеша растерянно поглядел на него и схватился за мешок.

– А ты тут при чём? – не понял Сашка.

– Это ты тут ни при чём, – Уксус угрожающе покачал обрезом. – Ты кто, недоносок? Рядовой? А я командор. Так что вали отсюда.

– Тогда я к Волку пойду, – Сашка встал. – Пусть он разбирается.

– Иди, – Уксус противно заржал, – я слышал, на тебе труп – раз, драка – два, теперь будет воровство. Хана тебе!

Сашка швырнул кусок кирпича в стену и пошёл вверх по лестнице. Сзади, сопя и ругаясь, надрывался Кеша…

Утро следующего дня не принесло радостных вестей. Олег, ещё затемно ходивший на склад, вернулся раздражённый и растерянный. Судя по всему, раньше задержек с пайками не было. Хнык, раздобыв где-то карты, ходил по комнатам, настойчиво предлагая всем сыграть «на жрачку».

– У вас, Кешенька, наверняка ещё осталось, – твердил он. – Давай сыграем!

– Иди степь подметай, – Кеша за воротник вытащил Хныка из комнаты. – Тебе играть не на что. Да и мухлюешь.

Хнык выругался и пошёл к Женьке, откуда вылетел ещё быстрее. Сашка лежал, отвернувшись к стенке. С Кешей они почти не разговаривали. Сам Кеша периодически принимался ворчать по поводу потерянного угля и скотины Уксуса, на которого нет управы в этажке, но Сашка этих разговоров не поддерживал, и Кеша замолкал. Из продуктов в комнате осталось лишь немного кукурузной муки, припасённой Кешей, но жевать муку всухую было противно. Ближе к вечеру Сашка с соседом и вовсе пошли в разные стороны, чего не бывало до сих пор. Кеша отправился на остановку купить что-нибудь у местных, а Сашке Олег выдал мятую железную канистру и послал за водой для всей бригады. Сашка волок канистру и думал, что они с Кешей совершили подлость. Вдруг Кеша солгал про того парня, только чтобы не драться? А на самом деле тот никакой не алкоголик. Впрочем, теперь уже не разберёшься. Надо было или драться вчера с Кешей и тащить мешок назад, или теперь уже молчать и не выпендриваться. Кстати, драки всё равно бы не вышло. Сашка вспомнил довольную физиономию Уксуса и подумал: всё-таки хорошо, что он не попал в его бригаду.

У склада Сашка остановился отдохнуть. Рядом с ним на металлическом ящике, покрытом дерюжкой, разложила товар бабулька-лоточница. Торговала она махоркой, спичками и варёной кукурузой. Сашка вытащил полученные вчера деньги, купил початок и принялся грызть. В кармане у него осталась одна голубая бумажка. Он прикинул – выходило, что хватит на один поход в местную баню и звонок матери.

Когда Сашка поставил канистру на порог Олеговой комнаты и собрался уйти, Олег удержал его за рукав:

– Ерхов, зайди, поговорить надо.

В комнате Олега с Хныком было очень чисто: на столе и на деревянной этажерке порядок, кровати с металлической сеткой застелены ватными одеялами, окно наглухо затянуто прозрачной плёнкой, труба печки-буржуйки выходит на улицу, угол, заполненный растопкой, огорожен. «Стараются жить по-человечески», – подумал Сашка. Вот Лёва с Женькой не старались. Проходя мимо их комнаты, он каждый раз видел только пустые бутылки, рваные газеты и фанерные ящики. Спали, наверное, прямо на полу.

Олег полез в ящик стола, извлёк пачку дешёвых сигарет, затянулся, предложил Сашке.

– Не курю.

– Не пьёшь, не куришь, мата от тебя не слышно. За что из Корпуса выперли?

– Да так, друг у меня был… Рванул в Энск. А я вроде как с ним заодно. Контора и вышибла.

– Ни хрена себе… – задумчиво протянул Олег. – Родители-то у тебя живы?

– Мать жива.

– И у меня мать жива. А отец умер. Он у меня хорошим плотником был. Всё что хочешь из дерева делал. Мать потом снова замуж вышла, да только зря. Теперь мучается со своим новым. Этот гад пьёт по-страшному. Братишку жалко, Павлика. Он маленький ещё. Думал сюда взять, да чему он тут научится… – Олег стряхнул пепел и продолжил: – Жизнь поганая пошла. Куда только майоры деньги умудряются девать? Они нормально живут, в центре. А мы тут копошимся, как крысы. Ну а тебе я вот что хотел сказать: вернись домой. Если есть хоть малейшая возможность, вернись. Карьеры ты здесь не сделаешь, денег не заработаешь, а сдохнуть – это запросто.

– Мне нельзя, Олег. Мать не должна знать, что я здесь оказался, у неё сердце больное.

– Болван! – Олег посмотрел на Сашку раздражённо. – Ты не видишь, что творится? Ещё пару дней не дадут пайки – такой беспредел начнётся! Я слышал, нас тут даже огородить могут.

– Как огородить?

– Поставят вокруг развалин кордоны, автобус отменят. Чтобы мы сидели и к порядочным гражданам в город не ломились. Так уже было однажды. Мой тебе совет: вали. Понял?

– Понял, – Сашка кивнул. – Только уйти всё равно не могу. Может, всё наладится.

Олег махнул рукой.

– Думаешь, матери легче будет, если ты тут загнёшься? Ладно… Иди к себе… Дурак ты всё-таки.

Сашка вышел в коридор. Может, он и дурак, если посмотреть со стороны, только всё делает правильно. Город не допустит, чтобы целая армия долго оставалась голодной. Это, в конце концов, для города и опасно. Завтра пайки обязательно выдадут. Иначе и быть не может.

9

Несколько следующих дней прошли в тревожном ожидании пайков, в бесконечном нытье Хныка и поисках съестного. Каждый день, просыпаясь, Сашка глядел в окно: ясное небо, ни облачка, только солнце красноватым светом освещает развалины.

– Сегодня уже точно дадут, – говорил он Кеше, который тем временем разводил едва живой огонёк, быстро наполнявший комнату дымом.

– Надо трубу сделать, – вздыхал Кеша, но не делал. Вместо этого они отправлялись к складу, куда стекалось по утрам множество штурмовиков.

– Ни шиша не предвидится! – простуженным голосом гавкал кладовщик. Но толпа не разбредалась, а с идиотским упорством, не желая ему верить, стояла и ждала. Только к полудню, извергая проклятия, парни расходились. Те, у кого в городе были родственники, занимали у них продукты и деньги. У кого таковых не было, сначала покупали еду у местных, но мизерный аванс очень скоро закончился, как и все заначки. Тогда торговцев стали грабить, и они больше не решались выходить со своим товаром на остановку.

Марка, которую Сашка хотел пустить на баню и звонок маме, была потрачена на кулёк чечевицы. Немного денег оставалось у Кеши, и он кормил Сашку в долг. О ссоре оба уже не вспоминали.

– Говорят, «Красные братья» подогнали к своему магазину бронетранспортёр, – делился новостями Кеша. – Боятся штурмовиков. А ещё в городе наших обходят стороной, а на рынках стоят солдаты, охраняют. Это потому что наши городской магазин ограбили, правда, их поймали и отправили в Контору. Один только удрал на развалины, думал, спасся. Но он всем про себя рассказал, и сегодня утром его спецотряд сцапал. Теперь повесят. А наш патрон, Тоффельт, запретил нам ездить в город. Дескать, потерпите, завтра будет пища. Только никто не верит…

– Слушай, Кеша, – перебил его Сашка. – Мы ведь тоже город защищаем, почему же нас не кормят? Мы ведь так и без врага передохнем.

– Не знаю я, что они думают. Только не нравится мне это всё…

На следующее утро всех созвал Олег.

– Волк был у начальства, и нам нашли работу. Будут или деньги, или продукты.

– На кого ишачить? – поинтересовался Женька.

– На падальщиков, у них какая-то эпидемия, рабочих мало. Кто может, через час со мной идут на погрузку каравана. Предупреждаю: работа тяжёлая; кто ослаб, пусть лучше не идёт. Командор уже отказался.

Из бригады пошли Олег, Лёва, Женька и Кеша с Сашкой. День был просто отвратительный: ветер пронизывал насквозь, пыль и мелкие камешки били по лицу. Солнце, показываясь из-за туч, немного согревало, но, когда оно скрывалось, становилось просто нестерпимо. Сашка подобрал с земли прутик и всю дорогу жевал его – так казалось, что что-то ешь.

– А в девятой этажке, – сообщил Кеша, – парень притащил кусок гудрона, так несколько человек его нажрались, и один из них помер.

Кеша теперь каждый день рассказывал о том, как кто-то умер. Смертей от голода ещё не было, гибли по глупости: отравившись не подходящим в пищу, в драках и перестрелках. Стреляли в голубей, собак из частного сектора, иногда промахивались, попадали друг в друга, калечились из-за применения самодельного оружия. Эти беды пока обходили дом, где комендантом был Волк, но все понимали, что рано или поздно что-то случится и здесь…

Уже у агентства Сашка заметил, что за ними крадётся Хнык.

– Я с вами, ребята, – заговорил тот, когда его увидели, – не могу дома сидеть, мне есть хочется.

– Всем хочется, – Олег мягко развернул Хныка. – Иди домой.

– Я помогу, Олег, пожалуйста, я вам правда помогу!

– Тебе нельзя тяжёлое поднимать, недоумок! – Олег замахнулся на Хныка, но не ударил.

– Да я потихоньку!

Казалось, Хнык сейчас разревётся.

– Пусть идёт, – решил Олег. – Ему нервничать тоже нельзя.

В караванном агентстве «Красных братьев» ребят встретил толстый улыбчивый мужик в добротном бордовом комбинезоне. Он осмотрел прибывших со всех сторон и почему-то развеселился.

– Что, детки, силы лишние?

Сашка понял, что смеяться Улыбчивый мог только над ним и Хныком. Но это уже было неважно. Очень хотелось есть, и было наплевать, как обзовут, лишь бы заплатили.

– Ну ладно, пупсики, – продолжил мужик, – в день загружаете один караван, плачу по пять марок на брата. Не загружаете – искалечу! Да вымойте рыла, продукты таскать будете.

Парни помылись в душевой для грузчиков, напялили красные мешковатые комбинезоны.

– Штаны держите крепче, малолетки! – гоготал Улыбчивый, потом поймал Сашку за рукав. – Ты, доходяга, сопрёшь хоть грамм – руки выдерну!

Сашка отскочил, понимая, что при случае мужик так и сделает. Грузили мешки с гречневой крупой в раздолбанные грузовики, выкрашенные в красный цвет. Всего машин в караване было десять, а мешки были тяжёлые, и забросить их наверх стало делом непростым. Улыбчивый теперь руководил погрузкой, уже не смеялся. Он несколько раз выбегал из конторы, махал руками, ругался, но быстрее дело не шло. Сашка и Кеша работали парой, а Хнык, забравшись в кузов, поправлял там мешки. Вскоре Сашка был насквозь мокрый от пота, несмотря на тонкий комбинезон. Несколько раз он хотел сесть и отдышаться, но боялся, что они не успеют загрузить караван. Кеша тоже взмок и даже, вопреки обыкновению, молчал. За их спинами на скамейке сидели шофёры, лениво смолящие самокрутки. Олег, загружающий соседний грузовик на пару с каким-то незнакомым парнем, изредка останавливался и выглядывал, всё ли в порядке с Хныком. Потом Сашка понял, что Олег смотрит и на него. А он уже еле двигался: перед глазами крутились чёрные точки, в голове бухало. «Ничего, – решил Сашка, – день как-нибудь доработаю. Зато дадут еду».

– Стоять! – крикнул вдруг один из шофёров и, забравшись в кузов, схватил Хныка за воротник. – Ты, мелкий, карманы выверни!

– Ой, дяденька, не бейте меня! – застонал Хнык. – Пожалейте сироту!

Мужик с размаха ударил его по лицу.

– Паршивец, воровать вздумал!

Олег удивительно быстро оказался в грузовике и перехватил руку шофёра, занесённую для следующего удара.

– Не трогай его, он всё отдаст…

Хнык, капая кровью из разбитого носа, принялся высыпать маленькие зёрна на пол.

– Что здесь происходит? – спросил вышедший на крыльцо Улыбчивый.

– Ворует, вот этот, – сказал шофёр.

– Пойдём со мной, – кивнул Хныку мужик. – А вы работайте, чего встали?

– Он никуда не пойдёт, – возразил Олег. – Мы или доработаем все вместе, или все уйдём.

– Вы никуда не уйдёте, пока не будет завершена погрузка, – мужик вытащил из-за пояса пистолет, – и, если один из твоих щенков ещё хоть зёрнышко возьмёт, я стреляю! А этого мы забираем.

– Так не годится! – Олег тоже достал пистолет.

Но к месту разборки от здания агентства уже спешили дюжие парни с автоматами. Лёва заматерился, а Женька пробормотал что-то вроде: «Хорош, Олег». Хнык сидел на холодной земле и ревел, развозя по лицу слёзы, сопли и кровь.

– Ладно, парень, – сказал Улыбчивый, опуская оружие, – оставьте себе этого сопляка. Будете дальше вести себя спокойно – уйдёте живыми. Будете воровать – нет.

Олег отошёл к своему грузовику. Сашка взялся за очередной мешок. Ему уже казалось, что в теле не осталось ни одной целой косточки, а гора мешков только ненамного убавилась.

Закончили в сумерках. Сашка кое-как переоделся, вышел на улицу и сполз по стене конторы. Небо прояснилось, и на нём то тут, то там стали появляться редкие звёзды. Сашка смотрел на них, и хотелось ему только одного – не двигаться. Сидеть на земле и смотреть на небо. Вышел Кеша и рухнул рядом.

– Сейчас Олег деньги получит, и пойдём домой, – устало сообщил он.

Неподалёку закашлялся Хнык. Сашка подумал, что Хнык самый несчастный в их бригаде: больной, хилый, кто угодно его обидеть может. Ну и унёс бы он сегодня горсть гречки. Что, «Красные братья» обеднели бы? Кинулись с автоматами на малолеток. Не зря их в городе ненавидят, не зря… А может, что-то сделать? Взять камень и проломить голову охраннику. А потом? Потом Сашку непременно убьют. Но всем будет всё равно. Кому здесь до кого дело? Ребята гибнут так часто, что бригада не успевает сжиться. Вот с Кешей в комнате раньше жил какой-то Андрюха, жил, а теперь его нет. И не на боёвке убили, а смертельно ранили в дурацкой драке со «Злыми хиппи». А Кеша и не грустит совсем, и рассказывает об этой драке почти с восторгом…

– Пойдём, – Сашку подёргали за плечо. Это был Женька. – Чего на холодной земле расселся? Простынешь и сдохнешь.

– Дали денег?

– Дали, держи карман шире. Кулёк гречки сунули, и валите…

Парни шли по тёмной дороге, тихо переговариваясь, кляня жадность падальщиков и гадая о том, что будут есть завтра.

– Сейчас хоть гречки налопаемся, – рассуждал Кеша. – У меня уже кишки все повывернулись в брюхе. А завтра поеду на добычу в город. А тебя, Сашка, не возьму. Ты больно честный. Зато можешь съездить домой и чего-нибудь принести пожрать. Съездишь?

– Не знаю.

– Ох, – вздохнул Кеша, – а ребята снизу вчера крыс наловили, жарили на костре, так пахло! Ты дрых, не помнишь. А ты бы стал крысу жрать?

– Стал бы.

Они уже приближались к автобусной остановке, когда Сашка остановился: на ней стояли несколько человек в привычной по Корпусу мышиного цвета форме. Он закрыл и открыл глаза – наваждение не исчезло. Чуть правее, у вербовочного пункта, он разглядел ещё пару фигур и крытый брезентом грузовик, в котором тоже копошились люди.

– Да, Олег прав, – пробормотал Сашка, – нас, кажется, тут оцепят. И в центр теперь не выберешься.

– А что это за мужики?

– Это, Кешенька, старшекурсники из гвардейского Корпуса, – Сашка усмехнулся. – И если они тебя в центр не пустят, ты, пожалуйста, не дёргайся.

– Как не дёргаться? А как без еды?

– Если мы им не понравимся, еда нам уже не пригодится.

Кеша задумался.

– А у тебя среди них друзей нет?

– Это старшекурсники, – уточнил Сашка, – думаешь, они нас вообще замечали?

– Уроды, – с чувством сказал Кеша, хотя его никто ещё не останавливал, – ну ничего, вот соберёмся ночью, и нам параллельно будет, из Корпуса они или нет. Пусть только попробуют в центр не пустить…

Сашка промолчал, но было ясно: дело плохо. Раз уж поставили кордон, то не один. К утру обнесут развалины по всем правилам. Значит, выдачи еды пока не предвидится. И сходить домой, как в увольнение, у него не получится. А Кеша, наивный, думает, что с кадетами можно договориться или устроить ночную перестрелку. Вот уж бред. У тех наверняка приказ стрелять при малейшей опасности. А стрелять они умеют. И вооружены автоматами, а не всякой ерундой, как обитатели развалин… Всё-таки здорово, что среди этих кадетов нет ни одного его знакомого. Было бы стыдно показаться перед ними в таком виде: грязным, измученным, шатающимся от голода. Стыдно признаться, что попал в штурмовики…

При тусклом свете угольков в мангале Сашка достал календарик. 11 октября, семнадцатый день в бригаде. Семнадцать дней. А чувство, будто год прошёл… Разве когда-нибудь Сашка мог себе представить то, что здесь происходит? Как будто это не его город…

10

Проснулся Сашка рано. Сосущее ощущение в животе, лёгкое головокружение и боль в мышцах, сложившись, мешали спать и создавали непривычное чувство беспомощности. Чувство, которое не должно возникать у солдата. Тем более у гвардейца. Беспомощный мужчина – уже бред, беспомощный военный – бред вдвойне. Военный, который вместо того, чтобы преодолевать трудности, думает, не сбежать ли ему домой… Сашка усмехнулся. А происходящее не так и ужасно. В конце концов, он собирается в будущем воевать. На войне трудностей куда больше. Подумаешь, голод… Однако, как Сашка себя ни уговаривал, организм с разумом не соглашался и есть хотелось всё больше. Если бы в комнате осталась хоть горсть крупы или муки, хоть полгорсти…

– Кеша, – Сашка приподнялся. – Кеша!

– Отвали, – отмахнулся Кеша, не открывая глаз. – Вскочит чуть свет и вопит. Подсунули, тоже мне, соседа.

– У нас гречки совсем не осталось?

– А ты её оставлял? – рявкнул Кеша, переворачиваясь на другой бок.

Сашка всё-таки встал, почиркал отсыревшими спичками и развёл огонь. Пришла в голову мысль накипятить воды и так обмануть голод. Не успела комната прогреться, как в дверь просунулся парень из соседней бригады. Звали его, кажется, Максим, а кличку Сашка знал точно – Пёс. Кличка показалась странной, но Кеша объяснил, что это от поговорки «пёс его знает». Пёс, по утверждению парней, знал и правда всё. Выглядел он нелепо: долговязый, худой, в больших круглых очках и облезшей каске, которую натягивал на вязаную шапочку. Зачем постоянно носить каску вне боя, Сашка понять не мог. Странной казалась и манера Пса ходить в распахнутой шинели, из-под которой выглядывал самовязаный свитер, и ежедневно чистить сапоги.

Пёс вошёл в комнату и кивком обозначил приветствие.

– Гостей принимаете?

– Ещё один, – простонал Кеша. – Чего вам не спится?

– Я насчёт еды, – сообщил Пёс, присаживаясь к огню и вытягивая озябшие, в цыпках, руки. – У меня табак лишний, хотел на продукты поменять. Вы как, ребята?

– Засунь себе этот табак, – сказал Кеша. – Самим жрать нечего.

– Печально, – Пёс вытащил из кармана бумажку, насыпал туда немного табаку, помял в пальцах и вскоре уже попыхивал самокруткой. – А чего ваш командор говорит?

– Наш командор, – Кеша фыркнул, – душу очищает, ему не до жрачки.

– Я Олега имел в виду.

– А командор у нас Шиз.

– Я про реального командора, а ты про формального, – терпеливо разъяснил Пёс. – Чувствуешь разницу?

– Брось свои учёные штучки, – отмахнулся Кеша. – Говори по-человечески.

– Что я, виноват, что вы нормальной речи не понимаете? А опускаться мне ни к чему, а то приду в университет и заматерюсь в приёмной.

– Ты что, в университет поступать собрался? – спросил Сашка. – А на кого?

– Я там уже учился, – важно сказал Пёс, – два семестра. На инженерно-строительном. Выбыл по причине временной неплатёжеспособности. Вот заработаю и вернусь. Профессия нужная. Вдруг война закончится, строителей с руками станут отрывать.

– Да, профессия нужная, ты прав.

– Вы прямо сейчас в университет собрались? – разозлился Кеша. – Тогда валите, и нечего других своими проблемами грузить.

– Ты, Иннокентий, то ли не с той ноги сегодня встал, то ли что, – вздохнул Пёс, – важность образования отрицаешь…

Ответить Кеша не успел. За стеной раздался крик:

– Помогите!

В соседней комнате слышались возня и как будто драка. Сашка и Кеша выскочили в коридор.

– У Хныка припадок! – кричал Женька Коньков.

Откуда-то мигом появился Олег. Они ввалились в комнату. Сашка остановился на пороге и с ужасом смотрел, как парни прижимают к полу худого маленького Хныка. Тот странно дёргался и хрипел.

– Ерхов! – крикнул Олег. – В столе ампула. Давай!

Хнык рвался из рук парней с ненормальной для такого пацана силой. Он уже в кровь разбил себе затылок о доски пола. Сашка дрожащими руками набрал содержимое ампулы в шприц и протянул Олегу. После укола Хнык подёргался ещё минуту и затих.

– Готово, – Кеша поднялся. – Фу-у… Я думал, он мне в пузе дыры пробьёт.

– А мне палец прикусил, зараза! – выругался Коньков. – Ты, Олег, держи ложку на видном месте, я больше ему руки в пасть совать не буду.

Сашка стоял, глядя на лежащего на полу Хныка. Тот был совсем не похож на живого.

– Иди, чего застыл, – устало сказал Олег и поднял Хныка на кровать. – Припадков не видел?

– Не видел, – ответил Сашка, не двигаясь с места. – А что с ним?

– Эпилепсия, или как там её, – тяжело дыша, пояснил Кеша. – Что-то часто это у него стало. Так никаких лекарств не хватит!

Сашка подошёл к кровати, на которой лежал Хнык, вгляделся в мертвенно-бледное лицо.

– А он живой?

– Живой, чего с ним сделается! – Кеша ушёл.

Олег укрыл Хныка одеялом и показал Сашке на стул:

– Садись, отдохни. Эти мерзавцы, падальщики… Горсти гречки пожалели! А ты молодец: я думал, день не проработаешь, свалишься.

– Я почти свалился, – признался Сашка. – До сих пор всё болит и мушки перед глазами.

– А я тебе говорил: уходи. Ты сам остался.

– Конечно, сам. Только, Олег, что же теперь будет? Как будто город про нас забыл.

Олег нервно засмеялся:

– Это тебе в Корпусе внушили, что город в тебе нуждается? Забудь. Всем, кроме тебя самого да, может, матери твоей, на тебя плевать! Скребись сам, как можешь. А сдохнешь – городу и лучше. Ни жилья тебе не надо будет, ни жрачки, ни места рабочего. Да если мы тут все околеем, знаешь, что людям в центре наплетут? Что мы бандюги были и туда нам и дорога. Никто и не усомнится!

– Неправда, – возразил Сашка не очень уверенно, – если бы мы были не нужны, нас бы тут не держали.

– Ты в Корпусе сколько проучился?

– Год.

– Был нужен? А потом? Так и тут. Никогда не знаешь, что Главе на ум придёт, а Тоффельту и подавно. Он сам бандит ещё тот. Сегодня он с Главой, а завтра поднимет нас и на Главу же поведёт. Понятно?

– Ерунда, – сказал Сашка, – у Главы гвардия, танкисты, вертолётчики, отряды гражданской обороны. Они нас за полдня перестреляют.

– Поэтому мы и сидим здесь, а не воюем с Главой, – кивнул Олег. – Но это я к примеру сказал. Чтобы ты не думал, что будешь воевать только с Энском и только за город. Ты теперь наёмник – куда скажут, туда и будешь стрелять…

Начал приходить в себя Хнык, и Олег замолчал. Сашка вышел в коридор, пытаясь определить, правду ли сказал ему Олег или преувеличивает. В коридоре стоял Витька Шиз. Посмотрел на Сашку странным взглядом:

– Что, излечили Костю? Подлецы! Не дали человеку перейти в мир лучшего.

Сашка попытался обойти командора, но тот неожиданно сильно схватил его за руку.

– Своими слезами и жалостью мы держим человека на земле, мы не даём ему раствориться в пространстве. Мы замахиваемся на судьбу, думаем обмануть её… Но ничего не выйдет! Судьбу не обмануть. Если он не должен жить, то и не будет. Понятно?

Сашка вырвался из Шизовых рук и быстро проскользнул в свою комнату. Пёс уже ушёл, оставив после себя тошнотворный запах табака и окурок на полу. Сашка уселся на подоконник, посмотрел на улицу. Несколько парней, кутаясь в фуфайки, что-то разыскивали среди развалин. Сашка подумал, что сегодня у склада толпы уже нет. Продукты не выдадут ни сегодня, ни позже, и все потеряли надежду на лучшее. Неслышно зашёл Кеша, закутался в одеяло и лёг.

– Гады, – сказал он, застёгивая шлем. – Сейчас бы все свои деньги за жрачку отдал, да спрятал больно хорошо, чтобы лишний раз не соблазняться. Давай всё-таки спать, Санёк, – когда спишь, жрать не хочется. А потом сходим настреляем крыс.

Сашка отыскал на топчане несколько крупинок вчерашней гречки, сунул их в рот и тоже улёгся. Как можно прятать четыреста марок и ходить голодным? Впрочем, сейчас даже с деньгами идти некуда: оцепление не пустит. Сашка представил кадетов на остановке. Ведь не случись с ним эта жуткая история, не побеги Илья в Энск, Сашка тоже мог бы оказаться в кордоне. Пусть не тут, ближе к центру, но его могли поставить на пост с приказом стрелять, если кто-то из штурмовиков окажет сопротивление. И он бы стал стрелять в этих голодных парней. И даже не подумал бы, что неправ… И Глава не думает, что неправ? Может, его ввели в заблуждение? Как говорил Олег: сообщили, что тут бандитские беспорядки. Глава ведь не может знать всё, что происходит: город большой, сложный, а ещё война с Энском…

Крыс на развалинах Сашка с Кешей не настреляли. Сашка один раз пальнул в сторону подозрительного шуршания, но промахнулся, и Кеша запретил зря расходовать патроны. Другим бригадам везло больше. Обитатели соседней квартиры каким-то образом крыс наловили и теперь жарили. Соблазнительный запах разносился по всему подъезду. На лестничной площадке стояли Шакал и оклемавшийся Хнык. Они жадно втягивали в себя воздух, почти прижавшись носами к замочной скважине.

– Хнык, иди домой! – сердито позвал Кеша.

Хнык медленно повернулся и посмотрел на парней невидящим взглядом.

– Я хочу есть!

– Если здесь долго стоять, – добавил Шакал, – может, нам тоже дадут.

– Да ладно, – Сашка подтолкнул Кешу к их квартире. – Пусть стоят, тебе-то какое дело?

– Противно мне, – объяснил Кеша. – Торчат тут, как попрошайки, а тем, кто жрёт, хоть бы что…

Вечером бригаду ждало потрясение: в большую комнату, где все собрались, чтобы получить от Олега оставшуюся воду, ввалился Женька с узлом из форменной куртки в руках. Под удивлёнными взглядами ребят он бросил куртку на стол и развязал рукава. На вылинявшей ткани лежали крупные грязные картофелины.

– С поля упёр, за колючкой. Там, где уродов гвардейских нет, дедки с утра копают. Ну что, хотите картошечки?

Сашка почувствовал жестокие голодные спазмы и согнулся, прижимая живот руками. Ребята не двигались с места, глядя на сокровище. Первым опомнился Хнык, выхватил картофелину и впился в неё зубами.

– Не цапай! – заорал Женька. – Я продаю! Картошка – марка.

Сашка встал и наотмашь ударил Женьку по лицу. Они сцепились, катаясь по полу, и Сашка впервые в жизни почувствовал, что очень хочет убить.

– Мразь ты, Женька, – злобно сказал Олег, когда Сашку всё-таки оттащили от Конькова. – Тебя бы всей бригадой отметелить, да ладно, живи пока…

Картошку ребята испекли на костре и ели, обжигаясь, пачкаясь золой и хохоча.

– Ничего весёлого, – говорил Сашке Олег. – Теперь все начнут воровать. А я отговаривать не стану.

Сашка глотал горячую рассыпчатую мякоть вместе с кровью, сочившейся из разбитой губы, и смотрел на Хныка – тот натолкал полные карманы сырой картошки и тихо пробирался к выходу.

– В заначку потащит, – объяснил Олег, – или Шакалу. Хнык – пацан неплохой, просто безвольный. Но это от болезни, наверное…

Сашка тяжело молчал и думал, что был неправ, решив, что здесь никому ни до кого нет дела. Вон Олег Хныка несчастного за свой счёт в бригаде держит, ещё и лекарства ему достаёт, Серёга Волков Шакала подобрал. Сильные помогают слабым. Есть, конечно, и Лёва с Коньковым, и Витька шизанутый, но нормальных ребят тоже хватает. Он думал, что здесь одни бродяги. А они, может, лучше, чем Сашкины знакомые по Корпусу. Там каждый цепляется за своё место в парадной роте, поубивали бы друг друга за него…

На следующий день в бригаду с развалин не вернулся Кеша. Сашка заметил его отсутствие только к вечеру – весь день провалялся в подъезде на мешках, изображая часового. Но Олег успокоил его. Сказал, что Кеша наверняка отправился на промысел, и это хорошо – принесёт еду и себе, и Сашке. Теперь воровали уже почти все штурмовики, тайно пробираясь мимо постов в частный сектор. Но погреба старичков и старушек, доживавших свой век на окраинах, отнюдь не ломились от продуктов. Добычу не делили на всех, как раньше, – каждый съедал её в своей комнате, а то и там, где украл. Пара групп ночью пыталась пробиться в центр города, но кадеты из оцепления открыли огонь, нескольких штурмовиков убили. Штурмовики тоже стреляли, но уложили ли они кого-нибудь, сказать наверняка было нельзя. Всё стало очень серьёзно: оцепление усилили, а к главной дороге, ведущей в центр, утром подогнали два грязных броневика. Это не могло произойти без особого распоряжения Главы. Олег сообщил Сашке новость со злой усмешкой.

– Вон он, твой обожаемый Глава. Что скажешь? А вдруг он вовсе захочет нас тут перестрелять? Мы же станем обороняться. Будешь стрелять в кадетов?

Сашка не ответил. Олег был прав, опять прав. Но ведь Сашкин отец служил именно Главе. Не мог же он служить плохому человеку, погибнуть за него… Сложить всё вместе не получалось. Мысли разваливались, разбегались. Тогда Сашка убедил себя, что ничего не будет. Никакого штурма. И ему не придётся ни в кого стрелять. Стало легче…

11

После исчезновения Кеши прошло два дня, во время которых Сашка ничего не ел: у него не осталось сил даже выбраться из комнаты. Он лежал, закутавшись в свои и Кешины тряпки, то приходя в себя, то забываясь. Наверное, Сашка мог бы расстраиваться, что бригада его бросила. Но в минуты просветления он почему-то вспоминал Корпус и всё хорошее, что там было. Тогда он глупо улыбался закопчённому потолку. Потом потолок вдруг спросил:

– Чувствуешь радость?

«Я сошёл с ума. Чокнулся от голода», – понял Сашка и протянул к потолку руку. Рука наткнулась на что-то, на ощупь напоминающее шинельное сукно. Сашка с трудом приподнял голову и увидел над собой Витьку. Того пошатывало, но говорил он довольно громко:

– Я понял, зачем ты здесь. Чтобы испытать меня. Ты – моё последнее испытание. Тебе нужно пить. Когда голодаешь, без воды никак. Мы будем вместе голодать и очистимся. Тогда мы достигнем истинного счастья.

Витька налил из бутылки в стакан какую-то жидкость.

– Пей, это с сахарином, для того чтобы оставались силы.

Сашка выпил. Витька взял стакан и налил себе.

– Ничего нет в этом мире вечного, даже камень высоток рушится, только дух вечен. Покой – это хорошо.

Шиз выпил воду и встал возле Сашки.

– Я научу тебя, как достичь нирваны, – Витька набрал воздуха и затянул: – Аум-м-м, аум-м-м, аум-м-м…

Он стоял, шатаясь, с посеревшим лицом, чёрными кругами под глазами, освещаемый лучами солнца, тянувшимися из окна, и всё твердил эту фразу. Сашка отключился. Перед ним, переливаясь всеми цветами радуги, плыли волны, в ушах молоточком стучал Шизов «аум-м-м»…

Так продолжалось долго. Витька то падал, ударяясь о стол и топчан, то, сделав глоток воды, снова принимался тянуть своё слово. «Он очень крепкий парень, может, даже сильнее всех нас», – краем сознания решил Сашка. То проваливался куда-то, то снова возвращался в комнату…

Потом Сашке привиделось, что и комнаты больше нет, а парит он в мире одного звука, мерного, важного и очень странного. И уже не в городе был Сашка, а неизвестно где. Место это казалось необыкновенным: дома вокруг стояли целыми, вокруг ходили люди, легко одетые из-за дневной жары. Сашка лежал на траве возле одного из домов. Трава была не сухая, степная, а ухоженная и сочная, даже немного влажная, несмотря на ослепительно сияющее солнце. Вставать с неё совсем не хотелось. Подошли какие-то маленькие девчонки, в простых голубых платьицах, и долго смотрели на Сашку, недоумевая, как он мог очутиться здесь. Сашка улыбнулся, и девчонки, хихикнув, словно разоблачённые в какой-то шалости, убежали. Он повертел головой и увидел прохожих: вот мужчины – офицеры, торговцы, рабочие; вот женщины, с детьми и без них. И уже дети, одни, идут, жуют конфеты. Вот родители ведут за руку карапуза, а он упирается, вредничает, стучит ботиночками по асфальту. Карапуз похож на Сашку с давнишней фотографии…

Звук прекратился, и это насторожило. Сашка увидел Илью. Тот сидел на траве рядом и смотрел куда-то в сторону. Потом повернулся и сказал: «Привет! Не думал, что здесь тебя встречу». Сашка приподнялся. Он помнил, что Илья в чём-то виноват перед ним, но в чём конкретно – забылось. «Здесь хорошо, – улыбнулся Илья, – воды много. Хочешь пить?» – «Нет. А где мы?» – «Ну ты даёшь! – Илья рассмеялся. – Да ты оглядись получше!» Сашка ещё раз огляделся. И понял, что дома вокруг такие, каких давно не строили в их городе, – из белых блоков с большими окнами. «Я ведь умер, – тихо сказал Илья, – я от жажды умер. А ты – от голода. Вот мы тут и встретились. Тут всем хорошо». – «Ты врёшь, – Сашка сел, – посмотри на меня. Я живой!» – «Нет. Я тебя предал, ты попал в развалины, а там умер от голода. Ты мёртвый!» Сашка вскочил. Сердце заколотилось в груди, и уже по этому стуку можно было понять, что Илья врёт. Ему вообще нельзя верить, ведь он предатель! Сам только что сказал! «Ты мёртвый», – спокойно повторил Илья. «Нет! – закричал Сашка. – И ты живой, но я тебя убью! Ты предал город!» Всеми силами он потянулся к горлу бывшего друга, но почему-то упал. «Я убью тебя!» – кричал он, катаясь по траве. «Держи его за руки! – закричал Илья голосом Олега. – Шприц, давай шприц». Какая-то женщина в серой шинели наклонилась над ним и прокуренным голосом сказала: «Успокойся, дурень…» Что-то кольнуло в локтевом сгибе. Илья стал сворачиваться и расплываться, комья воздуха падали ему на голову и плечи. Город с целыми домами померк, стал маленьким, превратился в каплю, которая вдруг исчезла. «Это сон, – решил Сашка, – очнусь я дома…»

Он открыл глаза. В ушах шумело, болела уколотая рука. Рядом сидел Хнык.

– Саша, я тебе навар из-под крысы принёс, – радостно сообщил он, протягивая алюминиевую миску. – Он хороший, мы все его пьём, кроме Витьки. А крысу я сам сожрал. Ребята пошли ловушки на развалинах ставить, завтра опять поедим от пуза!

Потом Сашка увидел Олега.

– Ты уж извини, – сказал тот, – мы тебе с перепуга этой гадости накололи, из аптечки. Ну да ведь помогло, а то бросился на Хныка, как сумасшедший.

Сашка хотел ответить, но из горла вырвалось только слабое сипение.

– Да я не в обиде, – продолжал Хнык. – Ты ведь меня с голодухи с кем-то перепутал. Если бы знал, что это я, ты бы не стал, мы ведь одна команда?

Сашка слабо кивнул и потянулся к миске. Крысиный отвар был тёплый и легко проскальзывал в горло. Сашка глотал его и думал, что если сейчас и умрёт, то только от счастья…

Вечером неожиданно вернулся Кеша. Приволок гречневую крупу в пёстрой наволочке и овощные консервы. Крупу тут же рассыпали в бумажные пакеты и разнесли по всем комнатам, консервы Кеша оставил себе.

– Во повезло, – захлёбываясь от радости, рассказывал он. – Я такое место нашёл – закачаешься, правда, пролезть трудно. Тут на окраине бронечасть базируется, так у них подвал рядом со столовкой. Конечно, он на замке, но старый сильно – сверху доски подгнили. Я там по ночам надрывался: шифер разобрал и досок оторвал пару. Быстрее мог бы, но без инструментов никак. Хочешь, завтра вместе пойдём, возьмём больше?

Однако назавтра Сашка был ещё мало пригоден для длительных путешествий, и парни пошли без него. Дома остался только Шиз. Он слонялся по квартире, что-то невнятно бормотал, поедая сухую крупу из пакета. Сашка тоже поел и устроился на подоконнике в ожидании ребят. Они вернулись поздно, с пустыми руками: Кешина кража обнаружилась, и танкисты накрепко заделали крышу подвала.

– Придётся в городе воровать, – сокрушался Кеша, уже лёжа в постели. – Но идти чертовски опасно! Твои же бывшие кореша пристрелить могут. И другого выхода нет. А то сдохнем.

«Воровать, – подумал Сашка, засыпая. – Неужели я смогу?»

С утра пораньше Сашка и Кеша начали собираться. Провожала их почти вся бригада – понимали, что в случае неудачи можно не вернуться.

– Если в городе поймают, ори во всю глотку, плачь, дави на жалость, – советовал Олег. – Не вздумай драться. Ты ростом маленький, Санёк, а сейчас ещё и тощий, тебя пожалеют. С оцеплением не связывайтесь. Оружие не берите. Ну, чтоб вернулись!

«Я иду красть, а если меня поймают, должен делать то же, что делает Хнык», – с ужасом думал Сашка.

На улице Кеша огляделся и махнул Сашке рукой.

– Я знаю, как оцепление обойти. Там, где бронечасть, за колючку вылезем, а залезем севернее. Только ползти придётся, вот что противно.

Колючая проволока считалась официальной чертой города. Сначала город хотели отгородить капитально и даже начали возводить стены, но то ли денег не хватило, то ли отпала необходимость, и теперь стены стояли только на севере – за гвардейским Корпусом, – а остальной периметр обозначали колючка и противотанковые ежи. Сашка глянул на землю. Ползти по ней, по-осеннему стылой, действительно было противно. Но всё же лучше, чем напороться на кордон.

– Там канавы и даже окопы кое-где, – почти виновато добавил Кеша, – в них сыровато…

Сырость, однако, оказалась не самым тяжёлым испытанием. Из ворот бронечасти вдруг выбежали и начали строиться танкисты, и Кеше с Сашкой пришлось лечь и не шевелиться добрых полчаса. Сашка замёрз и только чуть слышно ругался застывшими губами. Зато оцепление гвардейцев они миновали относительно легко. Никто из кадетов не заглядывал в старые полуобвалившиеся окопы. Сашка отметил, что и сам бы не подумал, будто кому-то придёт в голову там пробираться. Влезая через колючку севернее последнего, по утверждению Кеши, поста, Сашка зацепился плечом и вырвал клок куртки. Это его, как ни странно, рассмешило. Вся ситуация была страшная и вместе с тем до того невероятная и нелепая, что он нервно расхохотался. Кеша глянул на него с опаской.

– Ты ржёшь не хуже Шиза. Лучше отряхнись и ботинки травой сухой ототри, а то как бомж, в самом деле…

На остановке около университета пыхтел относительно целый городской автобус. «Если сесть в него и проехать одну остановку, можно попасть в Корпус», – подумал Сашка равнодушно. О том, что недалеко его дом, думать было нельзя.

– Зайдём в магазин, если толпа будет, я у кого-нибудь кошелёк потяну. Ты только рядом стой, прикрывай, – Кеша настойчиво дёрнул Сашку за рукав. – И сделай лицо попроще. А то сразу видно: что-то замышляешь. Кстати, если меня бить начнут, тут же сваливай. На пару куда больше достаётся.

– А ты что, уже кошельки воровал?

– Воровал. Хныку на лекарства. Меня тогда не поймали. И сейчас, кстати, кроме жратвы надо будет этих ампул купить, тут Олег мне название написал.

Кеша замолчал и решительно затолкал Сашку в двери продуктового магазина. Там и вправду была очередь. Наверное, продавали что-нибудь дефицитное, завезённое из другого города. Сашка смотрел, как Кеша ловко ввинчивается в толпу, будто хочет поближе рассмотреть прилавок. Через минуту он так же ловко вынырнул обратно.

– Валим!

Они выскочили из магазина и укрылись в подъезде соседнего дома.

– Не смог? – тяжело дыша, спросил Сашка.

– Это ты бы не смог, – Кеша держал на ладони небольшой матерчатый кошелёк. – Растяпы, как мясо увидели, варежки пораскрывали – никакой бдительности.

В кошельке оказалось восемь марок.

– Надо ещё попробовать, – сказал Кеша, – когда такая пруха, останавливаться ни к чему.

Сашка подумал, что лучше, наоборот, остановиться, пока их не поймали, и не рисковать лишний раз.

– Нам ведь на лекарство уже хватит, а если сою купить или манку, то вся бригада налопается!

– Сегодня налопается, а завтра ноги протянет, – уточнил Кеша. – Кордоны-то, поди, не сразу снимут. Пока везёт, надо брать. И не красней, как девственница!

– Ты вон батареек в части уже набрал, – проворчал Сашка, но Кеша его не слушал.

Парни пересекли проезжую часть, прошли пешком пару кварталов и снова оказались в магазине. Здесь тоже была очередь: давали растительное масло по карточкам. Пахло так, что Сашка почувствовал: сейчас упадёт в обморок.

– Смотри, – шипел Кеша ему на ухо, – вон у бабки деньги из кармана торчат. Я её отвлеку, а ты хватай и живо на улицу.

У щупленькой бабульки действительно что-то торчало из кармана засаленного пальто. «Это не деньги», – хотел сказать Сашка, но Кеша уже протиснулся вперёд и вдруг свалился прямо у кассы.

– Мальчику плохо! – испуганно крикнул кто-то, старушка наклонилась, и Сашка быстро вытащил у неё из кармана свёрток.

«Украл, – стучало у него в голове. – Я, бывший кадет Корпуса, обокрал беззащитную старуху». Сашке стало так противно, что он и не заметил, как выскочил на дорогу. Раздался визг тормозов, тупой удар, и он упал прямо под капот большого красного автомобиля… Вокруг останавливались машины, кто-то крикнул с тротуара: «Вызывайте медпомощь». Водитель – молодой мужчина в отглаженном костюме – выбрался из автомобиля, нервно огляделся и заорал на Сашку:

– Ты очумел, что ли?! Тротуара тебе мало?

Сашка стал осторожно подниматься.

– Вали давай быстрее! – продолжал орать мужчина, и Сашка подумал, что тот, наверное, куда-то опаздывает. Как только он сделал пару шагов с дороги, машина сорвалась с места и на бешеной скорости понеслась по проспекту.

– Им на людей наплевать, – философски заметил старичок в длинном замызганном плаще. – Им своя техника дороже. Ну что, парень, ходить-то можешь, или медиков вызвать?

– Не надо, – сказал Сашка. Идти он мог, только рёбра болели и из носа текла кровь. Он вытер нос рукавом, завернул за угол, в переулок, сел на корточки, прислонившись к серой шершавой стене, вытащил из кармана газетный свёрток. Там были четыре марки и пенсионная книжка. «Я чуть не сдох за четыре марки», – отметил про себя Сашка. Но ему уже не казалось, что жизнь стоит дороже.

12

Сидеть на асфальте, несмотря на холод, хотелось бесконечно. Пусть идёт время, пусть что-то происходит вокруг, пусть начнётся война, бомбёжка, землетрясение – он не встанет. Потому что так жить нельзя. Должно быть нечто, чего человек не должен делать ни при каких условиях. А если делает – он не человек…

– Саша, это ты? – послышался вдруг знакомый голос.

Сашка испуганно поднял голову и увидел над собой удивлённое девичье лицо с жёлто-зелёными глазами и редкими веснушками.

– Катя?

Это было как будто сотню лет назад. Корпус. Экскурсия старших гимназических классов к кадетам первого года обучения. Полудетские конкурсы, показательные стрельбы, вечером – танцы. Катя Краева. Дочь капитана Краева. Бант в длинной косе, глупое хихиканье с подружками и упорные, заворожённые взгляды на Сашку. На танцах, когда девочки приглашали, она сунулась было к Сашке, но он разгадал её намерения и поспешно удрал из зала. Потом Катя стала по поводу и без повода приходить к отцу на работу. Оказалось, что у неё проблемы с правописанием, а она собиралась поступать в университет. Краев попросил Сашку вечером помочь Кате разобраться с правилами. Они сидели в пустом полутёмном классе: Катя и Сашка с учебником, а через две парты, улёгшись на скамеечку, дремал Илья, без которого Сашка уже никуда не ходил. У Сашки от общения с Катей осталось впечатление, что не правописание её занимает, а он сам, и огромное чувство неловкости, потому что разговаривать с девушками он не умел. Но всё это было давно, и уже месяц он Катю не видел. И не должен был видеть никогда. Когда ты не из гвардейского Корпуса, когда ты голоден, грязен и в синяках, нормальным девушкам незачем с тобой общаться.

– Я видела, как ты под машину попал, – сказала Катя. – Сильно ушибся?

– Нет, не сильно, – буркнул Сашка.

– Не ври, – она вытащила из кармана платок, – возьми, у тебя кровь носом идёт. И вообще, в случае аварии у человека шок бывает. И он даже с переломами может некоторое время ходить. Ты уверен, что у тебя ничего не сломано?

Сашка не был уверен. Молча взял платок и приложил к носу.

– Пойдём ко мне, я недалеко живу, – решительно сказала Катя. – Там и разберёмся, что с тобой.

– Я не могу к тебе пойти. Понимаешь…

– Да всё я понимаю. Папа про тебя говорил. Тебя выгнали из Корпуса. Все подумали, что ты в Энск хотел убежать.

– Хотел, – Сашка усмехнулся, – ещё я хотел весь город отравить, а из центра сделать южные развалины. А ещё…

– Саша, – прервала его Катя, – успокойся, пожалуйста. Я не верю, что ты мог предать город. Мне папа всё рассказал. Это твой друг виноват, Илья. Мне он, кстати, никогда не нравился, – Катя протянула ему руку. – Пойдём, сейчас у меня дома никого нет. Мама на дежурстве в поликлинике, а папа в части. Вернётся поздно. Пошли, не бойся.

Сашка вздохнул и, проигнорировав протянутую руку, поднялся сам.

– Телефон у тебя есть? – делать у Кати ему было нечего, но от неё он мог позвонить домой.

– Да, идём.

Сашка пошёл следом, стараясь не очень хромать и придерживая одной рукой окровавленный платок, а другой – рёбра.

– А где ты сейчас устроился?

– В танковом училище.

– Да-а? – Катя с сомнением покачала головой. – А чего ты без формы и одежда у тебя дымом пахнет?

– В самоволку удрал. Надел что подвернулось, – Сашка разозлился. – И вообще, я к тебе домой не просился. Не веришь – не веди.

– Ладно, ладно, – заторопилась Катя, – подумаешь, обиделся сразу.

Они шли по длинной улице, названия которой Сашка не мог вспомнить, хотя раньше ходил здесь. Просто было это давно, а может, и вовсе не было. Не было у него никакого дома, никакого Корпуса, а девочка, что идёт рядом, ошиблась и приняла его за другого.

Катя меж тем всё время говорила, взволнованно всплёскивая руками:

– Папа долго переживал свой перевод и сейчас переживает. Нам ничего не говорит, но я вижу, он сам не свой. Пятнадцать лет в Корпусе служил, а его выгнали. Ведь он не виноват! Получается несправедливо. А ещё он о тебе вспоминал. Жалеет, что так получилось. Хотел место тебе подыскать, но друзей у него почти не стало. А ему очень обидно!

Сашка кивал, поддакивал и даже пытался улыбнуться.

– Пришли, – наконец сказала Катя.

Сашка осмотрелся: они оказались на улице, застроенной красными двухквартирными домами. Катя открыла калитку одного из них…

– Заходи. Собаки во дворе у нас нет.

Зайдя в дом, Сашка, прежде чем разуться, немного помедлил, но под требовательным взглядом Кати скинул ботинки. Через крохотную тёмную прихожую они прошли в длинную и мрачноватую комнату. Такой она выглядела, возможно, из-за коричневых обоев, а может, из-за тяжёлых штор на окнах. Или просто день такой был, хмурый и пасмурный… Стояли в комнате диван, кресло, низкий столик с разбросанными по нему газетами и шкаф. Ещё из комнаты вели три облупившиеся двери. Две из них были приоткрыты, и Сашка увидел кусочек кафельного пола в ванной и книжные полки от стены до стены в другой комнате. В кухню вела полукруглая арка. Над аркой болтался мохнатый помпончик на верёвочке.

– Это Кузька, домовёнок, – объяснила Катя, проследив Сашкин взгляд. Она подошла к помпончику и повернула его: к серой шёрстке были пришиты пуговицы-глаза. – Кузька приносит удачу. Ты давай, располагайся.

Сашка боком, стараясь, чтобы не видно было дырок на носках, приблизился к дивану. Над ним висели картина – написанный масляными красками гвардейский Корпус – и несколько фотографий. Одна из них Сашке была знакома: Краев в аудитории Корпуса. Снимали недавно.

– А это кто? – спросил Сашка, увидев фото незнакомого молодого человека в форме парадной роты.

– Это мой брат, – Катя вздохнула, – он погиб пять лет назад. Его, как тебя, Сашей звали… А я уже на курсы хожу при университете. Чтобы на следующий год поступить. Только папа меня всё на факультет права отправляет, а мама – на медицинский. Но я не хочу. Хочу на естественный. У меня и подруга там учится. Они сейчас крыс разводят. Ты видел крыс? Такие забавные! Человека совсем не боятся. Слушай, а ты чего в университет не поступишь? Ты ведь так хорошо учился.

– Я поступлю, – сказал Сашка, не сводя глаз с погибшего сына Краева. – Потом.

– Поступай на философа, – предложила Катя. – Самый интересный факультет. Я бы сама пошла, но туда оценки отличные нужны. У меня там тоже знакомый есть. Он мне на день рождения книгу редкую подарил. Представляешь, довоенную. Библия называется. Там такие имена смешные! Навуходоносор, например. Ха-ха.

– Да, очень смешные, – подтвердил Сашка.

– Ну ладно, – Катя показала ему в сторону ванной, – ты сходи, посмотри, что у тебя там ушиблено, и помойся. Мало ли, заражение какое-нибудь. Я тебе полотенце дам.

Сашка взял полотенце и покорно поплёлся в ванную.

Там его поразило огромное зеркало во всю стену. Он включил воду и стал медленно раздеваться. Страшно было увидеть себя после стольких приключений. Под рёбрами действительно расплывался большой кровоподтёк, да ещё синяки на руках и ногах не то от драки с Женькой, не то от мешков, которые они грузили у падальщиков. Но страшнее всего было лицо. Сашка выглядел ничуть не лучше Витьки Шиза: те же ввалившиеся щёки и круги под глазами. Да ещё из носа течёт. Увидев себя со стороны, он удивился, как Катя не побоялась вести его домой… Тёплая вода уже наполнила ванну, Сашка погрузился в неё и закрыл глаза. Ему казалось, что он много лет не был в тепле… Время шло, а он всё лежал и грелся.

– Ты скоро? – крикнула из-за двери Катя. – Ты там живой?

– Живой, – нехотя отозвался он.

– Давай быстрее, я чай приготовила!

Сашка выдернул пробку и мрачно смотрел, как убывает вода, серая от грязи. Потом долго стоял под душем, думая, как всё странно. Выходит, Краев не поверил в то, что Сашка – предатель. А как тогда с Ильёй? В его предательство поверили все. Но, может, это неправда? И не собирался Илья бежать в Энск, а погиб во время бури…

– Наконец-то, – Катя сидела на диване перед маленьким столиком и прихлёбывала чай. – Я думала, ты там жить останешься. Садись, ешь. Я тебе хлеб маслом намазала. А хочешь колбасы? Представляешь, в семь утра пошла за колбасой, три часа стояла, и мне последней досталась. А если бы после вышла, уже бы и не хватило. Раньше папе в Корпусе выдавали паёк, и в нём всё было. И колбаса, и соевое масло, и жир. А теперь стало сложно – платят только деньгами…

– Я колбасу не люблю, – соврал Сашка и взял хлеб.

Он изо всех сил старался есть не торопясь, но ничего не получилось. Катя дала ему второй бутерброд, потом третий.

– Ты не обижайся, но вид у тебя какой-то беспризорный. Вас что, в танковом училище совсем не кормят?

Сашка чуть не подавился.

– Я просто болел.

– А в самоволку зачем побежал?

– К маме, – Сашка отвёл глаза. – Она всё с сердцем мается, ей надо меня видеть чаще.

– Ну и отпросился бы у начальства. Что они там у вас, звери, что ли? Отпустили бы! – Катя подозрительно прищурилась. – Мне один знакомый сказал, что из любой ситуации можно разумный выход найти. Нужно только хорошо подумать.

– Может быть, – Сашка вздохнул.

– А мы недавно строение головного мозга проходили, – Катя принялась разъяснять Сашке особенности строения мозга. Стало тоскливо. Конечно, Катя над ним не насмехалась. Но почему-то говорила только на темы, которые Сашку задевали. Прострелил голову парню, ел крыс… И если бы Катя знала, кто он на самом деле и сколько зла причинил, никогда не стала бы с ним общаться. Прошла бы мимо, отворачиваясь. И все люди – и в магазине, и на улице – отвернулись бы. И мама. Что бы она сказала? Сашка поёжился. Делать у Кати ему нечего. Нужно бежать, сейчас же… Только вот бежать не было сил. Сашка вдруг почувствовал себя таким слабым, что не смог бы самостоятельно встать со стула. Бутерброды и чай сделали своё дело, подарив ощущение сытости, безразличия. Нужно было бежать, а хотелось остаться подольше, нужно было говорить правду, а хотелось лгать, нужно было вслушиваться, а слух атрофировался…

– Тебе плохо? – спросила Катя, прервав свой монолог. – Ложись-ка на диван. Вдруг у тебя какое-нибудь сотрясение мозга.

Какое-нибудь… Самое настоящее. Иначе объяснить происходящее невозможно. У него сотрясение ещё с тех пор, как случилась буря в степи, а всё остальное – бред… Сашка устроился на удобном диване, свернувшись комочком. Катя подкатила кресло и села рядом. «Кресло на колёсиках… – лениво подумал Сашка. – У нас тоже такое было. Давно. И я на нём катался, а потом от колёсиков ничего не осталось. А ещё папа хотел купить дом. Купить дом и родить второго ребёнка. То есть ребёнка мама хотела. Девочку. Она бы выросла и стала как Катя, а я бы стал офицером…» Сашка задремал, а когда проснулся, вновь услышал Катин голос.

– Смешно, – говорила Катя, – а ты мне нравился больше всех в Корпусе. Ты такой был… Не как все кадеты. А помнишь, ты мне стихи читал из учебника? Здорово читал. Помнишь?

Сашка пожал плечами.

– Стихи – ерунда. Их я сейчас ещё лучше читать могу. Хочешь?

Катя кивнула. Сашка помолчал минуту и на языке пустынников прочитал стихотворение, смысл которого заключался в том, что маленькая мышка радовалась жизни, потом её съел коршун и тоже радовался. Так чья же радость справедливее?

– Это про любовь?

– Про любовь к естественному факультету университета.

– Ты вырос, – сказала Катя задумчиво. – Какой-то взрослый стал… А про Энск – это ведь неправда? Я папе верю, но лучше ты мне скажи!

– Конечно, неправда.

– Тогда надо было объяснять. Надо было доказывать, что ты прав, – глаза у Кати заблестели. – Если человек прав, он всегда это доказать может. Стоит только постараться.

– А папа твой почему доказать не смог? – оборвал её Сашка.

– Ах да, папа, – глаза погасли, Катя отвернулась.

– Мне надо позвонить.

– Звони. Телефон в прихожей.

Сашка вышел в прихожую, снял трубку, помедлил и стал набирать свой номер.

– Дядя Витя, это я, Саша, – заговорил он бодрым голосом, как только на том конце ответили. – У меня всё хорошо, я как-нибудь заеду к маме. Передайте ей, ладно?

– Александр, ты откуда звонишь? – спросил дядя Витя серьёзно.

– Из Корпуса.

– Ты должен сегодня приехать домой, слышишь?

– Сегодня? – Сашка растерянно помолчал. – Но я не могу.

– Парень, не дури! Все уже знают, что ты не в Корпусе. Тебя полиция ищет. Так что давай бегом домой.

Сашка испуганно повесил трубку. Сердце колотилось как сумасшедшее. Значит, мама всё знает! Значит, ей кто-то рассказал. А она подумала, что он потерялся, и заявила в розыск… Стало страшно, а потом сразу очень легко: теперь не придётся идти в развалины. То есть придётся, но только чтобы сдать форму и удостоверение. И попрощаться с Кешей. А потом можно будет спокойно вернуться домой. Опять всё хорошо. Он опять станет прежним, будет жить нормальной человеческой жизнью, и ему никогда не придётся воровать. А мама его простит. Конечно, простит… Вернувшись в комнату, Сашка понял, что улыбается.

– Чего сияешь? – подозрительно спросила Катя.

– Я выбрался из такого дерьма, – на языке пустынников ответил он. – Мне так повезло!

– Видно, тебя всё-таки сильно машиной ударило. Ты себя странно ведёшь. Тебе нужно к врачу обязательно.

– К врачу? – он начал было смеяться, но вдруг перед глазами встал бьющийся в судорогах Хнык, Витька с его бредом, другие ребята из бригады, а главное – тот, убитый им месяц назад. Сашка бегом понёсся в туалет. Приступ рвоты мучил долго, потом он упал на пол и заплакал. «Мама, ты думаешь, что всё знаешь, – подумалось с горечью. Солёные слезы капали на голубой кафель, и Сашка смотрел вокруг, как сквозь увеличительное стекло. – Мама, ты, конечно, волнуешься, напридумывала себе, чтÓ со мной могло случиться. Но представить, где я был на самом деле, ты не сможешь никогда…»

Он встал, умылся и осторожно приоткрыл дверь. Катя стояла рядом.

– Тошнит? – заговорила она. – Это у тебя точно сотрясение. Я знаю, сама в детстве с турника падала – рвало жутко. Давай ты хотя бы дождёшься маму. Она всё-таки медик.

– Лучше бы меня пришибло насмерть, – грубо отозвался Сашка. – А ждать мне некогда.

В тягостном молчании он натянул куртку. А потом Катя сказала:

– Ты приходи, как захочешь.

– Если получится, – Сашка взялся за тяжёлую металлическую ручку. – До свидания.

Он вышел на улицу и шёл, стараясь не оглядываться, хотя чувствовал, что Катя стоит на крыльце и смотрит ему вслед. Наивная, добрая девчонка. «Ты видел крыс? – он усмехнулся. – Варёных или жареных?»

Идти обратно в развалины не хотелось. Тем более что дом был так близко. Стоило, наверное, просто отправиться домой. Пусть Кеша разбирается с его формой. Но… шаг в сторону дома – и Сашку накрыла ледяная волна страха. Уверенность, что мама простит, пропала. А если начнёт упрекать или тяготиться им, предателем? Да и если простит, что делать дальше? Устраиваться уборщиком в её школу?

Сашка шагал в сторону оцепления. Нет, надо успокоиться, привыкнуть к тому, что придётся вернуться домой… Ближе к первому кордону Сашка остановился. Здесь могли стрелять. Все мысли сразу вылетели из головы. Осталась основная: как пробраться живым. На удивление, было тихо и даже фигур в мышиной форме нигде не просматривалось. Сашка пролез через колючку… Ни здесь, ни южнее ему так никто и не встретился.

В их комнате вкусно пахло, а Кеша помешивал в кастрюльке какое-то варево.

– Ты где застрял? Я тебя, между прочим, полчаса по городу искал. Думал, ты потом без меня оцепление не обойдёшь. А вернулся – оказывается, его сняли.

– Девчонку знакомую встретил, – Сашка подвинулся ближе к огню. – Кеша, я домой ухожу.

– Ну, всего хорошего, – ничуть не удивился сосед. – Это тебя девица надоумила?

– Нет, я сам.

Кеша взял со стола отвёртку и микросхему, лёг на свою постель и начал ввинчивать болт.

– Сегодня, надеюсь, не попрёшься? Автобус уже не ходит.

– Сегодня не попрусь.

Потом Кеша, ввинчивая и вывинчивая один и тот же злосчастный болт, рассказал, как сначала поискал Сашку, а после решил идти домой. Украденные деньги он потратил на ампулы для Хныка и большой куль перловой крупы.

– Тащил и радовался, – закончил свою историю Кеша, – а пришёл – оказывается, пайки выдали. Мы их ещё долго наверх заносили. Видел в комнате у Олега с Хныком нишу в стене? Там раньше кладовка была, и сейчас кладовка, только дверь мы прочную навесили и замок хороший, а то мало ли – растащат только так!

Кеша отложил микросхему, вытащил из-под подушки сухарь и с наслаждением откусил.

– Ох и житуха теперь пойдёт, – мечтательно сказал он. – Ты, конечно, уже дома будешь. Оставь адрес, кстати. Может, навещу.

В большой комнате стоял шум и гам – похоже, туда набилось много народу, из нескольких бригад сразу. Спорили, курили, матерились. Сашка поморщился.

– Чего сидите у себя, как отбросы? – со смехом прокричал Хнык, заглянув к Сашке с Кешей. – Айда в карты играть!

– Неохота смотреть, как водку жрут, – отмахнулся Кеша. – Я трезвенник. Давай, Санёк, тут по-тихому смахнёмся на марку?

– Мне это неинтересно, смысла не вижу, – признался Сашка. – Да я и не умею…

– В карты не умеешь? – Хнык из коридорчика ввалился в комнату и разглядывал Сашку, как невиданное животное. – Правда, не гонишь?

– Не гоню, – Сашке стало неловко. – Не умею, что здесь такого?

– Он у нас правильный, – объяснил Кеша, – не пьёт, не курит, в карты не играет и к девушкам не пристаёт. И красть ему стыдно.

– А мне не стыдно, – простодушно сказал Хнык и достал из кармана горсть слипшихся карамелек. – Вот, украл. Хотите?

– Жри сам, диабет зарабатывай! – засмеялся Кеша.

– А что такое диабет? – Хнык опасливо посмотрел на карамельки.

– Страшная болезнь! Язвами покроешься и сдохнешь, как собака. Такое часто от ворованных конфет случается.

– Ты врёшь, – решил Хнык и сунул конфеты в рот. – От жрачки не дохнут, дохнут с голоду.

– Вот и я так всегда считал, – согласился Кеша. – Мне мама говорила: не воруй конфеты, это плохо. А кому плохо? Мне от этого только хорошо было.

Они молчали, пока прожевавший конфеты Хнык не спросил:

– А ты, Саша, правда ещё не того, с бабой?..

– Пошёл вон, недоумок, – расхохотался Кеша. – Пни его, Сашка, а то он тебе такого наплетёт про свои подвиги! Ему бы в газеты писать – врёт как жрёт!

Буйство в квартире продолжалось почти до самого утра – Сашка слышал пьяные голоса, короткие драки, смех. Потом все уснули кто где, и он тоже смог закрыть глаза.

13

Утром Кеша разбудил Сашку, немилосердно дёргая за воротник.

– Вставай, задрыга! Общий сбор объявили, наверное, боёвка будет!

– Какая боёвка, мне же домой…

– Скорее, Олег разберётся, кому куда, – Кеша натянул форму и стал какой-то взрослый и непривычный. – Шевелись, разлёгся, как трупак!

Сашка тоже надел форму и сунулся в комнату Олега. Тот доставал из ящика стола какие-то списки.

– Олег, я сегодня домой собирался!

– Домой? – Олег подумал. – Я на тебя пайку на месяц получил. Так что сегодня тебе надо присутствовать. А когда эта ерунда закончится, сразу уйдёшь. Только на боёвке не сильно высовывайся, а то ещё пристрелят напоследок.

Сашка хотел что-то сказать, но понял, что бесполезно…

– Бежим на запад, – объяснил по дороге Кеша. – Помнишь, я тебе говорил: там немного места расчищено, типа плаца, и дорога есть. Туда майоры на тачках могут подъехать. Сейчас получим задание и оружие. Если хорошая боёвка, денег нехило дают, может, даже по сотне на брата!

Площадка когда-то была широкой дорогой, возле неё сохранилось несколько кирпичных трёхэтажек, одна из них – выкрашенная в чёрный цвет. На табличке у входа золотой краской было выведено: «Штаб военизированной службы обороны „Штурм“». Вокруг штаба были разбиты клумбы с уже засохшими цветами. На площадку стекались массы штурмовиков в тёмной одежде. Некоторые выглядели даже щеголевато в аккуратной форме, у других форма казалась заношенной, выцветшей, несколько групп появились на площадке в рваных куртках неопределённо-серого цвета.

– Это всякие отбросы, – пояснил Кеша. – Бухают по-страшному. Таких, бывает, спецотряд подчищает…

К площадке подкатил новенький синий джип. Оттуда вылез маленький невзрачный человечек с усиками и бородкой. Одет он был в чёрный костюм из кожи, фуражку и превосходные сапоги. На груди у него болтались медали. Сопровождали его здоровенные майоры с автоматами и несколько крепких мужчин в штатских костюмах. «Не голодают», – отметил про себя Сашка.

– Видел? – прокомментировал Кеша. – Это и есть Тоффельт. Говорят, от простого штурмовика дослужился до генерала. Мужик просто чума, речи нормальные толкает, сейчас послушаешь. Он только гвардию не любит, я слышал, его из Корпуса со свистом вышвырнули.

Штурмовики поспешно выстроились на площадке, всего их было человек восемьсот. Рядом с Витькиной бригадой оказались бригады Серёги Волкова и громадного смуглого парня с длинными нечёсаными волосами.

– Это Горилла Тим, – продолжал трепаться Кеша. – Он одной рукой три кирпича сразу ломает, а однажды ворону живую разорвал пополам. Вот с таким дружбу водить полезно!

Тем временем Тоффельт вошёл в здание штаба и появился на балконе третьего этажа. Встал, глядя на толпу из-под густых бровей. Все как по команде затихли.

– Защитники нашего города! – голос патрона был негромкий и вкрадчивый. – Настали тревожные времена. Чуждые нашей культуре секты заполонили окраины. Эти секты ведут разлагающий образ жизни, опасный для нас. Разве мы можем выйти на улицу, не опасаясь за себя? Разве мы не боимся за своих матерей? Разве мы не боимся за своих подруг? Вы можете не обращать внимания на мои слова! Пусть! – Тоффельт говорил уже громче. – Но эти сектанты придут к вам и вырвут ваше сердце! Вы были голодны! Вы мучились от холода и страха! У вас не было денег, чтобы кормить семью, чтобы купить себе хорошую одежду!

– Да-а-а! – раздалось на площади.

– Вы знаете, кто виноват во всём этом? Я скажу вам! Проклятые сатанисты и хиппи – вот наши враги! Они опасны для города! Они опасны для свободы! Они опасны для нас! Они предали нас! Они не хотят нашей победы и проповедуют мир! Мы пойдём и разорим их отвратительное логово! Все они умрут!

– Да-а-а! – кричала толпа.

– Надрать им задницу! – заорал Витька.

– Однажды утром мы выйдем на улицу и вдохнём полной грудью! Мы увидим чистое небо! Мы услышим песни победы! И тогда мы узнаем счастье! Мир будет нашим, и никаких выродков в нём не останется!

– Да-а-а!

– Мы очищаем город от всякого сброда! Мы чистильщики! Мы штурмовое братство – самое свирепое братство на свете!

– Да-а-а!

– Если я струшу – я сдохну! – Тоффельт свесился с балкона и посмотрел на толпу. Взгляд его стал дик и ужасен.

– Сдохну! – радостно закричали штурмовики.

– Если струсит мой друг – он сдохнет!

– Сдохнет!

– Кто за, покажите мне руки! – Тоффельт перешёл на громкий крик, голова его дрожала от напряжения, ноздри раздувались.

– Да-а-а! – орали все, поднимая руки.

– Да-а-а! – Сашка сообразил, что он тянет руки и кричит вместе с другими.

Рядом орал Витька. На губах его выступила пена, глаза закатились, и в крике своём он казался совершенно невменяемым.

– Берите оружие, и приступим! Майоры расскажут каждой бригаде, кого им убивать! И очистка города начнётся! А после каждый получит по тридцать марок!

– Ура-а-а! – раздался дружный рёв толпы.

– За дело, ребята! – Тоффельт вскинул над собой сжатый кулак и ушёл.

На площади творилось нечто невообразимое: парни продолжали что-то орать, глядя на уже пустой балкон. Потом ринулись в разные стороны, каждый к своему командору, – и Сашка понял, что его могут затоптать.

– Клёво! – Кеша волочил Сашку за собой. – Вставим этим тварям!

Сашка бежал за другом, ещё не понимая, что они сейчас должны будут делать. Он ничего не имел против хиппи, лично ему они ничем не угрожали. У одной из трёхэтажек пришедший в себя Витька раздал бригаде оружие: автоматы и гранаты.

– А гранаты зачем? – спросил Сашка.

– В подвалы стучаться, – злорадно пояснил Шиз. – Увидишь, что в подвале хипаны логово свили, – кидай.

Сашка сунул гранату за пояс, перебросил автомат за плечо и отошёл.

– Ну, – крикнул Кеша, – айда к магазину! Помнишь, мимо проходили? Они там жируют, твари непуганые! Хныка летом заловили – отметелили, как тряпку. Отомстим за другана!

Но Витька повёл отряд в другой район. Там находился притон «Злых хиппи», который необходимо было вычистить.

– Там человек сорок, – сообщил Витька. – В основном девки, так что надолго это не затянется.

– Что с девками будем делать? – спросил Женька Коньков. – Неужели грохать?

– Конечно, грохать! В девках самое зло! – пояснил Шиз. – Мы должны помочь их мятущимся душам обрести покой.

– Витька шутит, – добавил Олег. – Если сдаются, то в плен брать. Их потом пустынникам продадут или «Красным братьям» на плантации.

Сашка мрачно молчал всю дорогу. Вдохновение от речи Тоффельта схлынуло, и происходящее перестало ему нравиться. На окраинах стало очень шумно. То и дело где-то гремели перестрелки, рвались гранаты. По мере приближения к притону перестрелка становилась слышнее: где-то рядом строчил пулемёт.

– Хорошая у хипанов пушка, – произнёс Кеша со знанием дела. – С броневика сняли!

– Там уже бригада Гориллы, – заметил Олег.

– На чердаке двухэтажки засел хипан с пулемётом! – выкрикнул подбежавший парень из бригады Тима. – Там у них как бы крепость. Надо гранатомёт.

– Есть гранатомёт, – сказал Олег. – Что ещё?

– А ничего, – продолжил парень, – мы хранилище быстро взяли – там только один старикан сторожил, ему Тим так вмазал, что тот дуба дал. Потом побежали в общагу. Общага у них маленькая, в один этаж. Там мужики зачуханные, и бабы тоже такие. Тим заходит – первого хрясь, зубы на пол, второго бац! Там мы, короче, позабавились. Остальных заперли в подвале. Они, наверное, до сих пор ничего не поняли, такие тормознутые. А вот в клуб уже не прорвались – нас засекли, кричат: «Чего надо?», а Силос наш, тупица, шарах туда из гранатомёта. Они очухались. Кричат нам: «Псы, свиньи, нас не возьмёте», – и давай из пулемёта шпарить.

– А Тим где? – спросил Олег.

– Он в общаге.

– Ещё чего-нибудь есть?

– У них ещё типа магазин за общагой сразу, только мы пока туда не полезли, надо сначала здесь разобраться.

– Командор берёт гранатомёт и вместе с Янсеном идёт к Горилле, – скомандовал Олег. – Я, Лёва и Коньков полезем на развалины, пощупаем их с юга. Ерхов идёт в хранилище и оттуда прикрывает нам задницу. Бери пару гранат, и если там есть подвал, то постучись.

Сашка пожал плечами и пошёл куда сказано. Пулемёт, молчавший некоторое время, снова ожил, из развалин донеслись автоматные очереди. Потом прогремел взрыв, и пулемёт замолк.

Хранилище оказалось зданием с одним подъездом. У двери лежал человек с пробитой головой. Наверное, сторож. Сашка перешагнул через труп и, хрустя стеклом побитых лампочек, зашёл в подъезд. Подвала не было. Пахло сыростью.

Сашка немного потоптался на месте и нерешительно направился вверх по лестнице. Отворив дверь, прошёлся вдоль по коридору и, наконец, подняв автомат, заглянул в одну из комнат. Окна были плотно заколочены. В углу лежало несколько матерчатых тюков. Чуть в стороне виднелись пианино с выломанными клавишами и шкаф с какими-то железками. Сашка пошёл дальше. В других комнатах также ничего существенного не обнаружилось: футболки со знаками «пацифик» на полпуза, куртки с надписями «Мир и дружба», прочая ерунда. Тут же лежали различные радиодетали, куски железа, цветочные горшки и много шприцев – одноразовых и стеклянных… В конце концов Сашка присел на тюк в комнате с единственным открытым окном. Стрельба практически прекратилась. И тут в коридоре послышался чуть слышный шорох.

Подняв автомат, Сашка осторожно подошёл к двери. Там кто-то крался. Сашка, открыв дверь плечом и не глядя, дал очередь, как их учили, – на уровне груди предполагаемого противника. Раздался громкий плач. Плакал мальчишка лет семи, лежащий на полу у самой двери. «Промахнулся, – облегчённо вздохнул Сашка. – Совсем сдурел. А если бы свой кто шёл?» Он медленно вышел к пацану и наклонился над ним.

– Пожалуйста, дяденька, не убивайте! – крикнул тот, сжавшись.

– Тебе чего здесь? Ты, что ли, хиппи? – спросил Сашка, но ребёнок твердил только одно: «Не убивайте».

– Да на кой ты мне сдался! – Сашка поднял пацана за ворот грязного свитера и собрался втолкнуть в комнату, но тут на лестнице послышался громкий топот.

– Стой, – закричал Сашка, – застрелю!

– Свои, скотина! – раздался в ответ голос Лёвы.

Сашка опустил автомат.

– Какого хрена ты тут застрял? Мы уже закончили! – Рыжий появился в конце коридора и, увидев пацана, спросил: – Это что за дохляк?

– Не знаю. Наверное, его к пленным надо.

– К пленным… – Лёва подошёл совсем близко. Выглядел он странно – будто выпил или накурился перед боёвкой. – Лев пленных не берёт!

Сашка с ужасом увидел, как рыжий прицеливается, и крикнул:

– Ты что!

Но Лёва не шутил. Пацан упал на пол и, закрыв голову руками, завизжал.

– Стой! – Сашка вцепился в автомат, отводя его дуло в сторону. – Стой, урод!

Они боролись не больше минуты – то Лёва опять прицеливался, то Сашка направлял дуло в сторону. Наконец раздался выстрел, и наступила давящая тишина.

– Может, и тебя замочить? – идиотски хохотнул Лёва. – А я замочу, я таких, как ты, маменькиных сосунков знаешь сколько… И спишем на хипанов.

Сашка медленно поднял свой автомат и дал очередь. Потом ещё одну. Лёву отбросило в сторону – на обломки кирпича в углу коридора. Сашка перевёл «калашников» на одиночные, подошёл к лежащему Лёве и выстрелил ещё один раз – в голову. Потом бросил автомат на Лёвино тело. У подъезда послышались голоса: разговаривали Олег с Кешей. Сашка метнулся в комнату и выпрыгнул в окно. Никого из ребят поблизости не было. Только в клубе хиппи раздавались нечеловеческие крики. Да ещё, существуя не то в реальности, не то лишь в Сашкином сознании, звучал над развалинами Витькин «аум-м-м»…

14

Весть о победе как будто гналась вслед за Сашкой. Он бежал от этой победы как от чумы, но то тут, то там слышались крики «ура», хохот, стрельба в воздух. Потом он был пойман незнакомыми парнями в чёрной форме с тёмными пятнами на рукавах. Ему орали в лицо: «Победа!» – а он вырывался и снова бежал. Бежал от этой победы, победы над злом, которое сейчас лежало в коридоре хранилища в луже крови. Победы над злом, которым якобы были эти несчастные хипаны, ныне безжалостно добиваемые Гориллой Тимом. Спрятаться было некуда, оставалось только убегать…

Недалеко от выхода из развалин Сашка поскользнулся и упал. «Может, и тебя замочить?» – снова и снова хохотало рядом. Зачем? Зачем было убивать хипанов? Зачем было убивать Лёву? Кому это было нужно? Зло победило зло? «Кузница героев… Если я струшу – я сдохну… Проклятые хиппи и сатанисты! Дяденька, не убивайте!» С неба посыпалась мелкая снежная крупа. Налетел ветер и закрутил вокруг Сашки белую спираль, словно стараясь спрятать его ото всех. Он вжимался в землю и понимал, что сходит с ума. Вокруг грохотал невозможной силы звук. Вокруг неслись чьи-то крики и его собственный крик. «Аум-м-м». – «Там всего человек сорок». – «Ты теперь наёмник и станешь стрелять куда прикажут!» – «Мама! Мамочка! Где ты?! Спаси меня! Я буду вести себя хорошо! Я буду…»

– Эй, братан! Тебя подстрелили?

Сашка с трудом поднял голову.

– У тебя все ноги в крови! – над Сашкой возвышался усатый мужик в штурмовой форме с нашивкой «Спецотряд». – Я думал, хипаны ранили.

– Нет… Я убил… – сказал Сашка.

Мужик внимательно осмотрел его и улыбнулся.

– Работа у нас такая, братан.

Боец спецотряда ушёл. Сашка поднялся. Он действительно был в грязи, штукатурке и Лёвиной крови. Мрачно посмотрев туда, где штурмовики праздновали победу, двинулся прочь.

В центре снег посыпал сильнее. Белая крупа падала на грязь и сама превращалась в грязь. Этот закон был самым справедливым на свете: нельзя оставаться белым в грязи. Ещё больше замешивая снег и грязь сапогами, поскальзываясь и проваливаясь в лужи, Сашка направлялся домой. Туда, где мама. Уже было безразлично, что она скажет. Пусть испугается, поплачет, осудит. Потом всё равно простит. Прохожие смотрели на него с удивлением, ненавистью, страхом, расступались в стороны, переходили на другую сторону дороги. Прохожие жили в другом мире, таком же грязном, но по-своему уютном. Они мало что знали о сегодняшней боёвке. Мама, наверное, тоже ничего не знает.

Памятник воину на площади Свободы, заснеженный и безмолвный, гордо смотрел на север, отвернувшись от развалин. У этого воина было героическое прошлое. Он не убивал детей, он не унижался перед «Красными братьями», не воровал. Он побеждал в честном бою, за это его и воссоздали в камне. Сашка вскинул руку в приветствии кадетов. Памятник посмотрел грозно и не ответил.

Идти оставалось совсем недолго. Дойдя до угла своего дома, Сашка остановился. В окне их комнаты горел свет. Сашка стоял и смотрел, почему-то ожидая, что вот-вот мама выглянет и увидит его. Потом подбежал соседский кот, который узнавал Сашку безошибочно и тут же принимался тереть спину об его ноги. Кот недоверчиво нюхнул чёрные форменные штаны, заляпанные грязью и кровью, и поспешно скрылся в подъезде. Сашка вошёл за ним.

В подъезде было мрачно и тихо. Тётя Лиза снимала с подоконника горшки с цветами.

– Здравствуйте, – тихо сказал Сашка.

– Сашенька! – горшок с пыльной традесканцией щёлкнул об пол и разбился. – Саша, нашёлся! Ты не ранен? Где ты пропадал? – Ещё множество обязательных женских вопросов понеслось Сашке в спину, но он пошёл к себе, на второй этаж. Дверь открыл незнакомый молодой человек в утеплённой тельняшке. За его спиной Сашка увидел чужое зеркало, чужую полочку для обуви и толстую рыжую собаку.

– Тебе чего? – спросил парень.

– Мне? – Сашка тупо помотал головой. – А я…

– Саша, – осторожно сказала из-за спины тётя Лиза, – пойдём к нам.

Потом он сидел на кухне, на большом мягком диване, и будто сквозь вату в ушах слушал, что рассказывает ему дядя Витя:

– Все думали, ты навсегда исчез. Позавчера и похоронили. Не хотел по телефону говорить…

Сашка смотрел на треснувшую чашку на столе и глотал слёзы. Тётя Лиза обнимала его и покачивала, как ребёнка. «Это я виноват, – подумал он. – Я долго не звонил».

Он вымылся в душе, застирал форму, поел – куски странно застревали в горле, – и тётя Лиза отвела его в маленькую комнатушку, переделанную из кладовки. Там помещался только узкий диванчик. Сашка упал на него, уткнулся в домашнюю с цветочным узорчиком подушку и продолжал плакать.

– Что теперь будем делать? – говорила за стеной тётя Лиза. Дядя Витя отвечал глухо и неразборчиво. «Что со мной делать… – Сашка ещё больше сжался. – Какая теперь разница…»

Когда за окном уже стемнело, а Сашка лежал тихо, отрешённо разглядывая узор на обоях, в комнату вошёл дядя Витя.

– Пойдём, парень, в твою квартиру сходим.

– Зачем? – почти с ужасом спросил Сашка.

– У них вещи ваши, возьмёшь чего надо.

– А кто они? – Сашка вытер остатки слёз рукавом.

– Не знаю. Их позавчера вечером вселили. И вот что: я бы рад тебе предложить пожить у нас, да не могу. То тобой полиция интересуется, то Контора, сам понимаешь… Тем более что ты, я так понял, штурмовик?

Сашка кивнул.

– Вот видишь… Что-то я не слышал о том, чтобы там нормальные парни жили. Там человеком не станешь. А станешь убийцей. Я в этом уверен. Хочешь совет? Уходи оттуда, пока не поздно. Куда угодно уходи. Слышишь?

– Да. Спасибо за совет, – Сашка отвернулся, – пойдёмте туда, к нам…

В комнате многое изменилось, но некоторые вещи так и стояли на своих местах: Сашка старался не смотреть на привычную мебель, часы на стене, светлые квадраты на обоях, где раньше висели фотографии.

– Там всё в углу, в кладовке, – сказал парень, сын новых хозяев.

Сашка сел на корточки перед их с мамой вещами: имущества было немного, две небольшие коробки. Посидел не двигаясь, потом осторожно приоткрыл одну. Сверху лежала всякая ерунда: учебники, книжки про шпионов и рыцарей, альбом с корабликами. Сашка поморщился, вытряхнул содержимое на пол, нашёл замшевый кошелёк с деньгами, пересчитал – двадцать четыре марки и ещё мелочь, – сунул всё в карман. Из альбома выпала пачка фотографий. Сашка хотел убрать их не глядя, но не смог. Рассматривал пожелтевшие снимки: мама с папой молодые, свадьба, он сам в забавной детской колясочке, он в первом классе – лопоухий из-за короткой стрижки, с большими блестящими пуговицами на гимназической форме… Тогда у него выпали два передних зуба, и на все просьбы фотографа улыбнуться Сашка только сердито хмурился. Потом фотографии их класса, а вот и Корпус – парадная рота на плацу, они с Ильёй в первой шеренге. Сашка собрал карточки, сложил на дно коробки, закидал книжками. Во второй коробке лежала одежда. Сашка снял с гвоздя на стене свой рюкзак – значит, мама нашла его под кроватью, разобрала и поняла, что сын куда-то собирался, – сунул туда тёплое, подумал, положил то, из чего вырос. «Хныку», – решил, будто точно собрался назад в развалины. Когда поднимался, задел локтем небольшой пакет на полочке у стены; на пол посыпались его пузырьки с реактивами, вывалился окаменевший зуб. Сашка постоял молча, потом снова сел, вытер навернувшиеся слёзы, собрал всё в пакет, а зуб положил в карман.

В комнате парень включил магнитофон, полилась медленная музыка. Сашка встал, затянул рюкзак, прошёл в коридор. Дядя Витя ждал на лестничной площадке.

– Собрался? – спросил он. – А остальное?

– Мне всё равно.

– Скоро ночь, ты ведь не собираешься уходить прямо сейчас?

«Он будет рад, если я уйду», – понял Сашка. Очень захотелось уйти как можно быстрее, но вышла тётя Лиза, что-то заговорила, повела к себе. Сашка послушался.

Больше к нему не заходили. Он промаялся всю ночь, то засыпая, то вскакивая в холодном поту. Мысли крутились вокруг одного: «Это я виноват. От меня только зло». Едва рассвело, Сашка выскользнул из комнаты и, не попрощавшись, ушёл. На улице потеплело, снег таял, и под ногами чавкало серое месиво. Мимо Сашки проехал автомобиль, обдав его талой грязью, но он даже не заметил этого. Ему казалось, что надо быстрее вернуться в развалины. Здесь, в центре, не осталось никого, кому он был бы необходим. А там? Там его, вероятнее всего, сдадут спецотряду и расстреляют. И, может быть, так будет лучше. И для него, и для всех остальных… Зачем он вообще живёт? Чтобы по указке какого-то полоумного вояки кидаться с автоматом на людей?

На мешках в подъезде высотки лежал Гога, парень из бригады Уксуса.

– Присаживайся, – сказал он добродушно. – Я слышал, ты своего угрохал? Бывает.

Сашка молча сел.

– Хочешь выпить? – участливо спросил Гога. – Когда холодно и погано – лучше выпить. – Гога достал из брезентовой куртки с надписью «ANARCHIA» початую бутыль. – Трофейная бормотуха. Может, проглотить трудно, зато потом ништяк, – пояснил он, разливая в маленькие деревянные стаканы противно пахнущую жидкость. – Наш командор разрешает греться, он правильный. Ну, давай за нас.

Бормотуха оказалась тошнотворно гадкой на вкус и обожгла горло. Сашка, сделав несколько глотков, закашлялся, на глазах выступили слёзы.

– Ну-ну, не кашляй. Мочишь пацанов профессионально, косорыловку тоже надо пить по-штурмовому. Мы не хипаны какие, а настоящие волки развалин. Понял? Мы теперь хозяева.

Они помолчали. Гога оценивающе посмотрел в бутылку, быстро отхлебнул из горла и спрятал её обратно в куртку.

– Но ты Лёвку всё же реально уделал. Ваши парни, что его хоронить уносили, чуть не обрыгались. А этот, в шлеме, Кеша, сразу с копыт свалился… Глотай ещё…

Бормотуха очень быстро дошла до Сашки. Руки стали непослушными, по ногам побежали мурашки.

– Я ведь не хотел убивать, – схватил он Гогу за рукав. – Он пацана застрелил. В упор, из автомата. Тот ему ничего не делал, просил не стрелять!

– Это же боёвка, – спокойно сказал парень. – На боёвке можно. А ты не прав. Тем более Лёвка нарковал. Он бы и сам сдох от передоза. Просто тебе Лёвка не нравился… Вот если я тебе сейчас не понравлюсь, ты меня убьёшь?

– Не знаю.

– Ну и дурак.

Сашка слабо покрутил головой: стены вокруг расплывались, потолок покачивался. Показалось, будто мешки плавно стекают куда-то вниз. Гога продолжал говорить что-то о том, что своих мочить нельзя, иначе никаких своих не напасёшься, что у Сашки теперь будут проблемы с начальством. Потом откуда-то из темноты появились Олег с Волком, за ними маячил бледный Кеша.

– Никак ты? – мрачно спросил Волк.

– А мы тебя искали, – добавил Олег. – Подлянку ты нам сделал. Убил своего и смылся. Да ещё автомат кинул. Мы еле от спецуры отвертелись. Сдать бы тебя им…

Волк подошёл к Сашке и, схватив за грудки, рывком поставил его на ноги.

– Ты долбаный псих, твой дом – дурка! Чего ты вообще вернулся? Думаешь, опять простим? Шёл бы к предкам. Кто там они у тебя: алкоголики, наркоши, шизики?

– Заткнись! – сказал Сашка. – Не смей говорить так про моих родителей. Они хорошие люди. А ты… А вы все – убийцы, просто убийцы. Никакие не солдаты…

– Чё? – переспросил Олег.

– Мальчик считает, – пояснил ему Волк, – что мы быдло, а он не такой. Чистый и белый. А я ещё с ним нормально говорил.

Он разжал пальцы, и Сашка, не удержавшись на ногах, упал на мешки.

– Ты, пацан, не понимаешь, на что нарываешься, – Олег сильно ударил Сашку ногой в грудь. – Тебя всей бригадой пинать надо…

Дыхание у Сашки перехватило. «Пусть убьют», – подумал он. Олег бил его, стараясь попасть в живот, а Сашка почти не закрывался.

– Ладно, Олег, хватит, – донёсся наконец голос Волка, – сдохнет ещё. Хватит Лёвы.

Волк и Олег ушли, остались Кеша и Гога. Сашка лежал, желая только одного – умереть. Болело всё, особенно живот, куда так старательно метил Олег.

– Легко отделался, – сказал Гога. – Уксус бы точно убил.

– Пойдём, Санёк, в комнату, – вздохнул Кеша, всё это время стоявший в стороне. – Ты подняться можешь?

Сашка молчал. Тогда Кеша с Гогой с трудом подняли его.

– Там рюкзак, – прошептал Сашка.

Кеша, ухватив одной рукой рюкзак, другой придерживая Сашку, поковылял по лестнице.

– Ты правильно сделал, – сказал он. – Если бы ты тоже на них полез, убили бы точно, а синяки заживут, куда они денутся!

«Лев Линдман» – среди чёрных и цветных пятен разглядел Сашка надпись на стене рядом с их квартирой. Рядом почудилась другая: «Александр Ерхов». Потом надпись исчезла, слившись с беспорядочными серыми пятнами…

– Всё нормально, – послышался голос Кеши. – Это Олег сгоряча. Потом остынет, и всё будет как раньше. Тебе повезло, что по лицу не били. Мне вон Олег как в глаз засветил, так я несколько дней плохо видел!

«У них это нормально. То есть не у них, а у нас, – Сашка укрылся своим простреленным одеялом. – Почему я думаю о них со стороны? Теперь я – тоже они. И бежать мне больше некуда…»

15

Дальше события воспринимались кусками. Неподалёку сидел Кеша и невнятно что-то бубнил. Сашке это казалось важным, но различить слова он не мог. Изо всех сил прислушиваясь, он улавливал только обрывки фраз, слов, которые рассыпáлись, словно упавшая колода карт. «Консервы, деньги, одежда, продал» – носилось в воздухе. Приходили парни из их бригады и из соседней: кто погреться, кто поболтать с Кешей. Говорили они тоже непонятно и долго… Всё внутри Сашки болело, и он лежал, боясь пошевелиться. Он бы рад был уснуть, потерять сознание, умереть… Только не так-то это просто… Вспомнился мальчишка на заплёванном полу хранилища. Мальчишка, который из-за Лёвы никогда не вырастет. Вспомнился Лёва, который теперь никогда не станет настоящим солдатом. И вдруг стало так жалко… Жалко мальчика, жалко себя, жалко даже Лёву. Словно они были друзьями, прожили много лет рядом, а теперь Сашка совершил немыслимое предательство… Нет, Лёва был враг. Озлобленный, несправедливый человечишка. Он наслаждался чужой смертью. Так почему же Сашке жаль его? Почему Сашка уверен, что Лёва должен был жить? Все должны были жить: Лёва, Сашка, тот мальчишка, старик сторож… А остался только Сашка. Почему? Зачем? Надо было узнать это у кого-то. Найти того, кто всё объяснит…

– Где он? – спросил Сашка у Кеши.

– Кто?

И Сашка больше не задавал вопросов. Он всё понял. Никто ему ничего не объяснит. Он всё должен понять сам. Понять, что лишил человека жизни. Даже двоих – ещё застрелил того падальщика. Нет, троих: не смог спасти малолетнего мальчишку… Нет, четверых… Мама тоже умерла из-за него… И тогда он заплакал. Не мог сдержаться и ревел в голос. Сквозь слёзы в сознание пробивался Кеша с идиотским: «Всё нормально. Не плачь, Санёк…» Потом появился Витька, как и всегда, со свечой в руке. И как всегда равнодушно сказал:

– Ты не умер, дух. Ты приносишь несчастье, разве я был не прав? Молчишь? Молчание помогает нам мыслить о вечном. Стодневное молчание даёт просветление. Нужно только говорить «ом…»

Витька был самым нормальным среди всех. Витька единственный не казался сейчас идиотом. Такая простая и эффективная месть миру – наплевать на него. И тогда мир исчезнет…

– …И тогда дух обретёт силу.

– Я хочу умереть, – сказал Сашка Шизу.

– Умереть нельзя, – вздохнул Шиз. – Душа бессмертна. Вот в чём наша беда. Тысячи лет в грязи, разрухе, тлене. Тысячи лет мучений, пока не обретёшь себя…

– Я не хочу!

Шиз не ответил, только хлопнула за ним дверь. Застучала кровь в висках. Сашка закрыл глаза и услышал, как за окном свистит ветер. Ветер высвистывал мелодию. Знакомую и очень приятную. Вдруг из далёкой дали принёс ветер отзвуки колокола…

В последний раз Сашка слышал колокол в санчасти. «Почему он звонит? Здесь нет колокола. Я штурмовик. Я ничтожество и убийца. К чему эта сказка?» – равнодушно подумал Сашка. Звон прекратился. Сашка открыл глаза и вдруг вместо закопчённого потолка увидел потолок неправдоподобно белый. В углу за столиком сидела медсестра. Увидев, что Сашка приподнялся, она отложила газету.

– Очнулся? Наконец-то! Ох и бредил же ты!

– Где я? Это сон? – пробормотал удивлённый Сашка.

– Нет, не сон, – сказала медсестра. – Сейчас я мать позову. Внизу сидит, ждёт.

Хлопнула дверь, и Сашка поднялся с постели. В палате было светло. Очень сильно пахло миндалём, а на столе стояла ваза со степными цветами. Одевшись, он подошёл к зеркалу – оттуда смотрел он сам: смуглый, черноглазый, с повязкой вокруг головы… В коридоре послышались торопливые шаги. Так могла идти только мама. Наконец дверь открылась, и мама зашла. Она была чем-то озабочена, подошла и обняла Сашку.

– Что-нибудь случилось, сынок? Что у тебя с головой? Приходили какие-то люди…

– Да ничего… Поцарапался, отдохну, и всё будет нормально.

«Что произошло?» – попытался вспомнить Сашка. В душу просочилась тревога. «Неужели я опять сделал что-то? Что-то направленное против города? Против его безопасности?»

В палате появился следователь из Конторы. Презрительно осмотрев Сашку, усмехнулся.

– Ну, здравствуй, предатель, – сказал он, присаживаясь на табурет. – Мы решили взяться за тебя серьёзно, поэтому я здесь. Садись, разговор будет длинный. Посторонних попрошу не давать никаких сигналов подозреваемому и вообще очистить…

Следователь зло посмотрел на мать, но она не двинулась с места.

– Что я такого натворил? – удивился Сашка.

– Ты предал Корпус, – спокойно ответил следователь. – Ты убил много людей. Кстати, ты читал «Кодекс штурмовика»? Что там говорится насчёт убийств? Не знаешь?

– Зачем мне читать «Кодекс штурмовика»? Я кадет гвардии…

– Ты поганая тварь! – взвизгнул следователь и, вскочив, ударил Сашку. Сашка упал, а следователь пнул его в живот. Потом нагнулся над ним и, выравнивая сбившееся дыхание, произнёс:

– Ты должен застрелиться. Я принёс тебе пистолет, – он бросил Сашке пистолет со знакомым клеймом «Р. B.». – Ты ведь хотел, правда?

Сашка осторожно взял оружие, поднёс к виску. Рука его дрожала, и дуло неприятно ёрзало по коже.

– Быстрее! – скомандовал следователь. – Ты опорочил свою честь и честь своего отца. У тебя как у солдата это единственный шанс смыть позор.

Сашка положил палец на спусковой крючок, выдохнул и нажал. Грохнул выстрел. Перед глазами закачалась побелевшая мать.

– Прощай, сынок. Ты уже не приедешь…

Сашка открыл глаза и огляделся: сырая грязная комната. Кеша на соседнем топчане спал, негромко похрапывая. «Сон», – понял Сашка. Казалось, в комнате нестерпимо жарко, и страшно хотелось пить. Воды рядом не было, пришлось идти к трубам. В большой комнате при тусклом свете стеариновой свечи сидел Шиз. Сашка обошёл его, глотнул отвратительной ржавой жидкости. Пить захотелось ещё больше, затошнило. Он сел на пол, глубоко дыша, переждал приступ дурноты.

– Чёрный дух, – позвал Шиз, – все спят, а ты ходишь. Я молюсь за тебя. Ты не выдержал испытания. Лёва был твоим испытанием, но ты слаб, ты пошёл по лёгкому пути. И теперь Лёве хорошо, он в чистом мире, а ты бродишь без сна и покоя.

– А что мне делать? – спросил Сашка, будто Витька был нормальным.

– Медитировать и молиться. Тогда твоя душа успокоится.

– Сам молись, – огрызнулся Сашка.

Вдруг захотелось ударить Шиза, словно это он всё портит в жизни, а если ударить – всё наладится.

– Ты неверующий, – заметил Шиз. – У верующих не бывает такой чёрной кармы.

– Пошёл ты! – Сашка направился в свою комнату, злость на Шиза утихла сама собой. Возразить убогому было нечего.

Постель за время его отсутствия остыла. Он пошевелил угли в мангале, завернулся покрепче в одеяло. Почему-то вспомнилась степь, в которую вывозили кадетов на учения. Летом там было очень здорово: пахло травами и вольным ветром. Вспомнились друзья: Вовка Бауэр, Макар Стеценко, Василь Авдеев, Илья… Они сидели на привале и мечтали о будущем: о том, как они станут гвардейцами, как будут водить солдат в атаки, как будут дружить всю жизнь. Сашка, усмехнувшись, отогнал эти воспоминания подальше.

Друзья исчезли. Теперь перед ним была только степь. Ещё бурая, до того, как она расцветёт. Сашка сидел на старом ржавом броневике и смотрел вдаль, туда, где горизонт. Рядом Витька пил чай, громко швыркая.

– Ну что, чёрный дух, ничего не видишь вдали? – вдруг спросил он.

Сашка напряжённо посмотрел по сторонам. Чуть левее, там, где была небольшая возвышенность, появилась точка, которая стала приближаться.

– Это карма, – наставительно сказал Шиз.

Точка медленно увеличивалась. Это был человек, одетый в вязаную чёрную шапку, грязную майку, ватные штаны и огромные валенки с калошами. Человек брёл в сторону броневика, поминутно спотыкаясь, отчего руки его, безвольно болтавшиеся, подлетали вверх, как у тряпичной куклы. Шиз перестал пить чай, поёрзал на броне и полез внутрь. Тем временем человек приближался, и чем ближе он подходил, тем сильнее замирало Сашкино сердце и быстрее бежали мурашки по спине. Этот человек, приближающийся к Сашке, человек с серым лицом, белыми неживыми глазами, рыжими усами над верхней губой и рыжими вихрами, торчащими из-под шапки, этот человек был Лёва… Сашка хотел спрыгнуть с броневика, но ноги от страха подкосились, и он только закрыл ладонями глаза. А когда открыл их вновь, Лёвы не стало. Сашка вытер пот со лба и слез на землю. Там стояло оно. Это был парень в красной куртке, в хороших ботинках, только вместо лица у него была кровавая рана. Лоб разворочен, превращён в серо-красную массу; правый глаз вытек, и на его месте сидела жирная зелёная муха, а левый смотрел на Сашку; обнажённые клыки сложились в жуткий оскал. От парня тянуло сладковатым запахом разложения. Громко закричав, Сашка побежал. Он пытался бежать быстро, но ноги стали словно свинцовые и ничего не получалось. Запах разложения преследовал его, заставлял бежать дальше. Сердце колотилось, одежда насквозь промокла от пота. Впереди показалась колонна людей в гвардейской форме. Люди шли через степь унылой вереницей, еле волоча ноги.

– Ребята! – крикнул Сашка и вдруг понял, что все эти люди мертвы. Ничего живого не было в их облике.

– Это карма! – откуда-то сверху крикнул Шиз.

Сашка упал и уткнулся в пыль.

– Иди к нам, – позвал один из кадетов, – мы тебя давно ждём.

Сашка увидел перед собой протянутую руку трупа и закричал нечеловеческим голосом…

– Тихо, тихо! – появился откуда-то Кеша. – Это я! Приснилось чего?

В комнате светлело. Кеша сидел рядом и крепко держал Сашку за руки.

– Не ори! Всю бригаду перебудишь!

Потом потрогал ему лоб.

– Ты заболел, точно заболел. Наверное, от Хныка заразился. Тот тоже вчера свалился больной.

– Кеша, я же не виноват! – скороговоркой заговорил Сашка. – Тот, падальщик, нас убить хотел, и Лёва меня убить хотел! Стоял с автоматом. Я бы никогда первый не выстрелил. Мне так плохо, Кеша! Я бы домой ушёл! Ушёл уже, а там теперь другие люди живут! И из Корпуса меня выгнали! Просто так, ни за что. У меня отец погиб. Главу защищал. Я ему теперь даже завидую. Лучше так умереть, как он, чем тут с крысами… А пока я здесь торчал, у меня мать умерла. Это я её убил, Кеша, я ей не сказал, куда иду!

Кеша продолжал держать Сашку за руки, будто боялся, как бы чего не вышло.

– Теперь этот Лёва мне сниться будет, не даст он мне жизни! – говорил Сашка. – Зачем я здесь, Кеша? Может, мне лучше подняться повыше – да и вниз? Вы меня закопаете, и ничего плохого больше не случится! Что мне делать, Кеша? Что мне делать?

– Тебе – не знаю. Я бы, конечно, к матери на кладбище сходил. Её ведь на городском кладбище похоронили?

– Наверное, – Сашка с ужасом понял, что даже этого не спросил у дяди Вити. Сашкиного отца похоронили на офицерском кладбище, но мама-то не была военной.

– Знаешь, Санёк, – Кеша отпустил его, повертел в руках свой шлем, надел, – я тебя понимаю, у меня ведь тоже мать умерла. Три года уже прошло. Она от гриппа умерла, а я даже не знал. Мы тогда все этим болели, но меня батя умудрился в город привезти, в больницу. А я тут как начал болеть: одно за другим, грипп прошёл, желтуха началась, потом ещё дрянь какая-то, я уж и названия не помню. Батя думал, что и меня хоронить придётся, ну и не стал говорить о матери. Выписали меня, а тут нá тебе: сирота ты, Иннокентий. Как я ревел! Ты, Санёк, ещё молодцом держишься, а я совсем расклеился. Да ещё батя попивать стал. Вместе и страдали. Но он у меня хороший: собрал последние деньги, мы на них трактор хотели купить, маленький такой, знаешь? Вот, вместо трактора заплатил за меня, идиота, чтобы я в танковом училище учился. А меня выгнали. Теперь к бате нельзя, пока деньги не соберу, ну уже немного осталось, пара боёвок – и домой. Хочешь, со мной поедем, тут к югу от города фермерское поселение, там хорошо, даже озеро есть. Будем хлеб выращивать, это ведь лучше, чем из автомата палить, верно?

Сашка кивнул. Кеша казался таким близким, как брат, и Сашке хотелось ткнуться ему в плечо и заплакать.

– Ну ладно, – распорядился Кеша. – Давай с тобой вместе на кладбище съездим. Только мне кажется, что ты болеешь.

– Это я вчера бормотухи с Гогой налакался, да ещё Олег побил. Ты бы себя как чувствовал?

– Я бы сдох, как любит говорить наш Хнык. – Кеша встал. – Ладно, пойду Олега разбужу, надо же ему знать, куда мы собрались, а то решит, что ты опять убежал.

– Я сейчас тоже подойду, – сказал Сашка. – Я вещи в рюкзаке принёс, где они?

– Да вон, я на подоконник рюкзак бросил. Ты себе или продавать притащил?

– Дарить.

Кеша пожал плечами, явно не понимая, как можно добровольно с чем-то расстаться и ничего не получить взамен, и вышел.

Сашка развязал рюкзак, достал одежду для Хныка, а когда поднял глаза, увидел за окном привычные развалины – всегда одинаковая картина, что бы ни случилось. Просто груды щебёнки да железных прутьев. В них, как говорил Шиз, нет души, и поэтому ничего им не страшно…

16

В комнате Олега было холоднее, чем у Сашки с Кешей. Хнык лежал под двумя одеялами и дрожал.

– Олег ушёл с утра, – застучал он зубами, как только увидел Сашку, – а Шиз мне опять говорит, что я сдохну. И молиться заставляет, а я не люблю его молитвы. Мне от них страшно.

Сашка сел рядом, потрогал Хныку лоб – тот был горячий. «Ещё и правда помрёт», – испугался Сашка. Очень не хотелось, чтобы Шиз снова оказался прав. Не хотелось, чтобы рядом умер ещё хоть кто-то…

– Кеша, – сказал он тихо, – здесь где-нибудь лекарства можно достать?

– Можно, – Кеша усмехнулся. – У падальщиков всё что хочешь есть. А ты собрался нашего доходягу на свои деньги лечить?

Сашка посмотрел на скорчившегося на кровати Хныка и подумал, что это и есть самое страшное – когда тебе нужна помощь, а всем наплевать.

– Может, сходишь к падальщикам?

Кеша пожал плечами.

– Давай марки, схожу. Что я, зверь? А ты уверен, что у него так серьёзно?

– Уверен, раз Шиз говорит, – Сашка опять глянул на Хныка и понизил голос. – Этот ненормальный будто предсказывать умеет. Я его уже боюсь.

– Боишься? – Кеша взял из Сашкиных рук мятые бумажки. – Да не бойся, с Шизом справиться можно. Он только морально сильный, а так дай по шее, не стесняйся. Чего покупать?

– Не знаю. Скажи, что от простуды, сами дадут.

Кеша ушёл, а Сашка опять сел рядом с Хныком.

– Не бойся, я сюда Витьку не пущу.

– Хорошо, – вздохнул Хнык. – А то Олег только уйдёт, и Шиз тут как тут! Вчера говорил, что ты много мучиться будешь, что жизнь у тебя будет плохая. А ещё чёрным духом обзывал! Ты, Сашка, побей его!

Сашка смотрел на Хныка и чувствовал острую жалость, такую, что слёзы на глаза наворачивались.

– Ты мне как брат, – говорил Хнык, кашляя. – Олег как брат, Кеша как брат, и ты теперь тоже. Мне повезло, а то в других бригадах мелких знаешь как бьют! Ногами пинают! А меня только Лёва колотил, и Женька как увидит, так по голове стукнет. А Шиз хочет, чтобы я сдох.

Хнык кашлял, ворчал и наконец заплакал.

– Ну что ты? – разволновался Сашка. – Не реви, побью я Шиза. И Женьке по голове дам.

– Ты сильный, – всхлипывая, продолжил Хнык, – и у тебя мама есть, тебе хорошо. А я умру скоро, у меня живот болит и голова, и никто не пожалеет.

«У тебя мама есть, – Сашка смотрел на Хныка. – Он мне завидует, а завидовать уже нечему».

Когда вернулся Кеша, Сашка и Хнык плакали оба, уткнувшись в драное Хныково одеяло.

– Вы чего? – удивился Кеша. – Сдурели? Я тут таблетки принёс какие-то, а от температуры, говорят, надо спиртом растереться. Спирта я тоже маленько принёс. А это сдача.

Сашка встал, вытер слёзы и стал выволакивать Хныка из-под одеяла.

– Вылазь, мы тебя разотрём.

Хнык стонал и упирался, но парни быстро раздели его, натёрли пахучей жидкостью и одели в принесённые Сашкой вещи. Хнык удивлённо щурился, разглядывал пёстрый свитер, трогал себя руками.

– Что, красиво? – засмеялся Кеша. – Эх, дурак ты, Санёк, этому сопливому – такой прикид! Может, отберём, пока не поздно?

Хнык испуганно полез под одеяло.

– Он всё равно не моется и шныряет по всякой грязи, – продолжал Кеша.

– Я помоюсь, Кешенька, вот потеплеет – обязательно помоюсь!

– Да ладно, мы тебя уже спиртом почистили. От него эти самые дохнут, как их?

– Микробы, – подсказал Сашка.

– Кто дохнет? – не понял Хнык.

– Никто, – Кеша махнул рукой. – Ты уж теперь точно заживёшься… Санёк да Олег – теперь у тебя две мамаши. Гордись! Кстати, скажи Олегу, что мы ушли, скоро вернёмся.

Сашка впихнул в Хныка таблетку, укрыл его потеплее. Когда выходили из комнаты, вошёл Шиз.

– Не помер ещё Костик? – спросил он, глядя на кровать.

– Не слушай этого ненормального, – сказал Сашка задрожавшему Хныку, – человек до семидесяти лет доживает.

– Так то человек… – протянул Шиз и медленно удалился.

Сашка было дёрнулся ему вслед, но Кеша удержал его за рукав.

– Да ладно тебе. Руки только марать. Пошли куда собрались.

Парни вышли на улицу. Снег совсем стаял, и вокруг дома была привычная уже грязь. Кеша застегнул шлем и, наступив сапогом в испражнения, выругался.

– Совсем с перепою одурели, – возмущённо сказал он Сашке. – И погода гадкая. По такой погоде пешком до кладбища тащиться себе дороже. Нужно к остановке идти…

Хлюпая по грязи, они перебирались через канавки, кучи мусора, соскальзывали в лужи, которыми изобиловала дорога. Кешины сапоги не боялись такой погоды, а у Сашки ботинки насквозь промокли. «Надо носить форменные сапоги», – подумал Сашка, хотя после боёвки к форме даже прикасаться не хотелось.

Возле остановки им встретился Олег, шедший из штаба. Сегодня он оделся уже по-зимнему: ватник и тёплые штаны защитного цвета, шапка-ушанка. Ещё издали Олег помахал рукой, а подойдя, сразу сообщил:

– Радость, мужики! Только что деньги выдали, за боёвку и за прошлый месяц. Получайте. Тебе, Янсен, пятьдесят семь марок.

Несколько бумажек и мелочь перекочевали из ватника Олега в руки Кеши. Кеша тут же спрятал их во внутренний карман. Олег повернулся к Сашке.

– Вижу, очухался. Извини, брат, за вчерашнее. Сам понимаешь, ты неправильно поступил. Хотя, думаю, это Лёва на тебя бросился, а ты защищался. Не любил тебя Лёва, да и вообще задиристый был. А поучить тебя, Санёк, пришлось, иначе непорядок. Ну да ладно, не убил – уже хорошо, так ведь? Получай деньги.

Олег вручил Сашке пятьдесят марок и горсть грошей.

– Подожди, – Сашка повертел бумажки. – Это очень много. Ты ошибся?

– Зарплата – раз, – Олег принялся загибать пальцы, – это десять восемьдесят, за боёвку – тридцать, ну и за героизм и обезвреживание опасного врага – червонец. Всё правильно.

– Какого врага?

Олег скривился, сощурился и сквозь зубы процедил:

– Взял деньги и пошёл отсюда. Понял?

– Олег…

– Вали, вали, – Олег тяжёлой рукой похлопал Сашку по плечу и повернулся к Кеше. – Как Хнык?

– Мы его подлечили, – сообщил Кеша.

– Нормально, – Олег развернулся и пошёл к этажке.

– Что ты выёживаешься? – спросил Кеша. – Лёва парня ухлопал, ты – Лёву. Чтобы деньги не пропали, Олег на тебя их выписал.

– Мне это не нужно, – Сашка разжал ладонь, и бумажка в десять марок упала в грязь.

– Ну и лопух, – Кеша поднял десятку и, бережно обтерев о штаны, положил в карман.

Автобуса не было. Кеша поинтересовался у торговцев, будет ли он, и, услышав отрицательный ответ, повернулся к Сашке.

– Может, завтра?

– Нет, Кеша, сегодня.

– А ты дойдёшь? Вчера вроде неживой валялся.

– Идём, – уверенно сказал Сашка.

Кеша кивнул, и они пошли дальше. Чувствовал себя Сашка гораздо хуже, чем утром. Его знобило, голова болела, в горле противно царапало, но Сашке казалось, он обязан оказаться на кладбище сегодня. А раз обязан – дойдёт…

Когда начался частный сектор, Кеша свернул на вскопанные картофельные поля.

– Тут, если напрямик, короче.

Шагалось всё тяжелее и тяжелее. Комья глинистой земли, налипая на ботинки, делали их неподъёмными. Но Сашка покорно шёл следом за Кешей – сам он не знал, где у них в городе кладбище для гражданских лиц, все его знакомые были похоронены на офицерском. Кладбище открылось Сашкиному взгляду неожиданно, сразу за чахлыми акациями, обрамлявшими очередное поле. Оно оказалось большим и неухоженным. Под ноги попадались обрывки бумаги, окурки, жестяные банки, пакеты. Оградки на большинстве могил облезли, а некоторые могилы были не огорожены – непонятно, наступаешь на холмик или захоронение, когда идёшь по тропинке…

– Новых хоронят там, – Кеша махнул рукой в сторону крайней аллейки.

Сашка увидел вереницу свежих могил, несколько только что вырытых ям, и ему стало жутко. Показалось, что яма – широко открытая пасть гигантского животного, которое замерло в голодном ожидании. Подойдёшь – схватит. Сашка вспомнил сегодняшний сон. «Иди к нам», – зазвенело в ушах.

– Санёк, сюда! Я, кажется, нашёл. У твоей матери фамилия как у тебя?

Сашка кивнул и очень медленно, с опаской обойдя пустую могилу, подошёл к Кеше. Памятник был совсем маленький – каркас из четырёх сваренных между собой железных прутьев и латунная табличка с фотографией и датами. Сашка сел на корточки, смотрел в молодое мамино лицо, чувствуя странную пустоту внутри. Можно было подумать, что из него вынули все внутренности разом и он – это не он, а кукла, поразительно на него похожая. Куда-то пропали все заботы, впервые за много дней у Сашки ничего не болело, впервые он не ощущал холода, голода и страха.

Кеша понимающе отошёл подальше, а Сашка так и сидел. «Я останусь здесь, – думалось лениво. – Здесь мне будет хорошо». Серые тучи опустились ещё ниже, и вдруг из них гигантскими хлопьями повалил снег. Он падал, размокал в грязи и исчезал, он проникал Сашке за шиворот, таял на его горячих губах, но ему было всё равно. «Я очень устал, – думал он о себе равнодушно, как о постороннем человеке. – Я устал мёрзнуть и бояться. Шиз прав. Смерть – успокоение, я лягу здесь и умру».

– Ты что, спятил? – Сашка услышал дикий Кешин крик и очнулся. Оказывается, он вплотную подвинулся к соседней, пустой ещё яме и чуть не упал в неё. – Пошли отсюда, – Кеша тащил его за воротник. – Поплачь дома и успокойся, нечего с ума сходить! Довольно с нас одного Воронцова!

«Да он среди вас самый нормальный», – подумал Сашка.

На остановке он опустился на землю и сидел молча, глядя перед собой. Кеша забеспокоился всерьёз:

– Ну что мне теперь с тобой делать? У тебя в городе больше никого нет? Знакомых каких? А то я с тобой, психом, боюсь назад идти. Вдруг ты там полбригады перемочишь! Соседи у тебя есть? Друзья? – Кеша хлопнул себя по лбу. – Вспомнил! Давай адрес этой своей девчонки… Может, она тебя в чувство приведёт!

Сашка назвал Катин адрес, удивляясь, как он его запомнил, и полез в подкативший автобус. Ему совсем не хотелось уезжать с кладбища. Опять заболели синяки и раны, опять стало холодно и тоскливо. Автобус тронулся с места, и Сашка наконец сделал то, чего так давно хотел, – уткнулся в Кешино плечо и заревел… В центре Кеша повёл его, как ребёнка, за руку. Сашка спотыкался, у него перед глазами всё плыло от слёз. «Это я виноват», – опять думал он. Себя было очень жалко.

– Смотри под ноги, недоумок, – незло ворчал Кеша.

Недоумок? Так в бригаде обычно называли Хныка. А чем он, Сашка, сейчас от него отличается? Идёт и ревёт, как девчонка. К тому же непонятно, куда идёт… Он уже совсем забыл о Кате…

– Вот, вроде пришли. Здесь эта твоя живёт?

Сашка поднял голову и увидел знакомый дом.

– Ты что, Кеша! Я туда не пойду!

– Пойдёшь как миленький, – Кеша решительно постучал в дверь.

Катя открыла сразу. Мельком глянула на Кешу, потом на Сашку.

– Саша, что с тобой?

– Он к тебе в гости собирался, – Кеша взял инициативу в свои руки, – а зайти стесняется.

– Заходите, конечно.

Кеша толкнул Сашку в дверь и остановился у порога.

– Я, наверное, проходить не буду. Ещё напачкаю тут.

«Можно подумать, я чище», – Сашка пошатнулся.

– Ой, – сказала Катя Кеше, – ты не уходи, пожалуйста. Вдруг с ним что-нибудь случится.

– Всё, что могло, с ним уже случилось, – проворчал Кеша, но остался.

Потом Сашка сидел на табурете и смотрел в пол. «Не упасть», – вертелось у него в голове, перед глазами всё плыло, перехватывало дыхание. «Болеет сильно… с кладбища… нет», – слышались обрывки фраз, смысла и порядка которых он не мог уловить. Ему даже стало казаться, что в комнате уже человек пятнадцать и все советуют ему, как выздороветь. Даже Олег почему-то оказался рядом. Явно различался его басок: «Подлянку ты нам сделал». Потом в нос ударил резкий неприятный запах. «Нашатырь», – послышалось Сашке. Он посмотрел вверх. Над ним наклонился бледный Кеша.

– Тебе лучше? Вот как мы обратно поедем? Вдруг автобуса не будет? Я то доберусь, а вот ты…

– И ты не доберёшься, – запротестовала Катя. – Вас в вашем танковом училище не хватятся? Тогда я тебе вечером постелю на полу. Ничего?

– Ничего! – Кеша явно обрадовался. – А твои родители против не будут?

– Папа с частью за город уехал. А маме я сейчас на работу позвоню.

Сашку уложили на узкий диванчик в комнате, где было много книг. Кеша ещё что-то говорил Кате, потом куда-то ушёл, а Катя сидела рядом и держала Сашку за руку. Он мельком подумал, что рука у него грязная, но выдернуть её из Катиной ладони не было сил… В очередной раз приоткрыв глаза, Сашка обнаружил, что рядом сидит не Катя, а немолодая женщина.

– Я тебя узнала, – сказала она. – Ты учился в Корпусе, у Григория. Вы как-то с учений к нам в городскую больницу приезжали. Там у вас что-то взорвалось, да? Ты мальчика оглушённого привёл.

«Привёл. Я Илью привёл. Катькина мама – врач! Вера Ивановна… А Илья – гад, всё из-за него. Знал бы я тогда…» – У Сашки сильно закружилась голова.

– Ты горишь весь! – Вера Ивановна подняла на Сашке футболку. – Господи, а это что такое? Откуда такие синяки?

– Ногами пинали, – прошептал Сашка.

– Какой ужас! – она достала ампулу с прозрачной жидкостью. – Сейчас я сделаю тебе укол от температуры, а потом вызовем медпомощь. Мало ли что у тебя там отбито…

В соседней комнате она разговаривала с Катей и Кешей, но Сашка ничего больше не слышал – подействовало лекарство. Уже в темноте Кеша вошёл в комнату, постелил на полу одеяло.

– Ну ты попал, Санёк! Похоже, ты этой девчонке шибко нравишься, а вот мать её меня прямо допрашивала… Я заврался насмерть. А Катька классная! Я таких симпатичных давно не видел. Нет чтобы мне с ней познакомиться! А ты, малолетка, всё равно в женщинах ничего не понимаешь! Везёт кому не надо! – Кеша шутя щёлкнул Сашку по лбу, потом вспомнил, что тот больной. – Эта тётка сказала, тебя срочно в больницу надо, но нас туда не примут, имей в виду. У нас нужных документов нет!

Кеша уснул очень быстро, а Сашка засыпать боялся. Боялся, что снова приснится Лёва. Или – мама. Вдруг она явится к нему во сне и скажет, что он виноват в её смерти? Как жить после этого? Да и надо ли?

– Ты не спишь? – Сашка понял, что на пороге стоит Катя. Она осторожно прошла в комнату, перешагнула через спящего Кешу и села рядом. – Я всё поняла. Твой Кеша – врун, каких поискать, но он путается. У тебя мама умерла?

Сашка кивнул и обрадовался, что в комнате темно: если опять потекут слёзы, она, наверное, не заметит. Катя протянула руку и погладила его по волосам, он даже вздрогнул от неожиданной ласки.

– Ну, успокойся, всё наладится. Всё пройдёт. Главное – пережить горе, и всё снова будет хорошо.

Сашка слушал Катины слова, прижимался к её рукам, так и заснул…

Наутро оказалось, что приезжавшие ночью медики Сашку забирать отказались из-за отсутствия страховых документов. Впрочем, сам он этого не помнил. Запомнился только какой-то нелепый разговор про социальный госпиталь, куда свозят бездомных и безработных, и то, что Катина мама сказала – там он точно умрёт. Градусник, который периодически приносила Катя, упорно показывал около сорока, всё внутри у Сашки болело, каждый вдох давался с трудом.

– Воспаление лёгких, – сказал кто-то.

Комната растворилась в непонятном зелёном вихре. И Сашка кружился в нём, пытаясь отыскать кого-то и поговорить с ним. Потом Сашка вспомнил про Кешу и позвал его, но Кеша не пришёл. Вернулась комната. Возникла из зелени, плавно покачиваясь. И Сашка вдруг подумал, что так, как он сейчас, чувствуют себя матросы на корабле. Раньше, ещё до гимназии, он видел море на картинке и очень захотел стать моряком, но шла война и в город у моря уехать было нельзя. Всегда война. Когда он родился, шла война. Он рос, а война не кончалась. Теперь он умирает, а война остаётся и, возможно, будет всегда. Сашка услышал хлопок входной двери и почти сразу понял, что рядом сидит Катя.

– Твой друг ушёл домой, а ты пока полежишь у нас. Мама тебя вылечит, не бойся. Она хороший врач.

«Вера Ивановна – хороший врач, а Краев – хороший офицер. Катя станет, наверное, учительницей ботаники в гимназии. Зачем меня лечить? Какая от меня польза? Я умею только стрелять, но не хочу этого делать. – Сашка понял, что, если бы его сейчас позвали назад в Корпус, он бы уже не смог вернуться. – Охранять Главу? Кому нужен Глава? Все заняты своей суетой и плевать хотели друг на друга! Кто-нибудь думает о Главе не по праздникам? А эти угрозы Конторы: будьте наготове, а то вас захватят бандиты из Энска! Неужели от этого захвата что-то изменится? Куда бежал Илья? Везде одно и то же…»

Сашка почувствовал на своём лбу холодную Катину ладонь и открыл глаза.

– Ты не спишь? Я испугалась.

Он хотел ответить, но мучительно закашлялся.

– Тихо, тихо. Где ты так простыл?

На Катю можно было смотреть не отрываясь… Она не была очень красивой, обычная девчонка, таких сотни. Вот только странные глаза и коса до пояса. Сашкина мама тоже ходила с косой. Давно, ещё до его рождения.

– Ну что ты так смотришь? Я это, я. Ты меня слышишь?

Сашка кивнул, и всё вокруг опять поплыло. Потом он услышал два голоса – Веры Ивановны и какого-то старичка.

– Не жилец пацан. Вы тоже хороши – такую пневмонию на дому лечить…

– Катеринин друг, под машину попал… Сирота… Вы правы…

Сашка понял, что раздет и чьи-то сухие руки быстро его ощупывают. Стало страшно.

– Ты нас слышишь, мальчик?

– Что будем делать?

– Мама! – позвал Сашка.

Потом ему показалось, что он лежит в большом стеклянном пузыре и никто не может его услышать: он звал кого-то, просил, кричал, но всё было бесполезно. Люди проходили мимо него длинной унылой вереницей, но никто не оборачивался на его крик. Даже Кеша прошёл рядом, помахивая магнитофоном. «Это не пузырь», – испугался Сашка. Сейчас он точно знал, что это гроб. Кривой, наспех сколоченный Кешей из гнилых досок. «Почему я в гробу? А, это я умер». Вокруг гроба толпой стояли ребята: Олег, Женька Коньков, Хнык, Пёс. Кеша опирался на лопату, Витька Шиз бормотал молитву. В вырытую для Сашки яму тяжёлыми хлопьями валил снег. «Они хотят положить меня в такую сырую могилу, – подумал он абсолютно спокойно. – Почему я не умер летом?» Над ним наклонилась мама, поцеловала в лоб, отошла. Подошёл Кеша, потом Олег, потом Лёва. «Значит, я его не убил», – решил Сашка. Крышка стала медленно закрываться. «Но я же вижу их», – вдруг понял он. «Тебе хорошо, – раздался Шизов голос. – Тебя живым похоронили, ты сможешь лежать и думать». Крышка закрылась, и сверху по ней забарабанили куски мёрзлой земли. Темнота окружила Сашку…

17

– Уникальный мальчик, – сказал маленький седой старичок, поправляя на Сашке одеяло. – Вы, коллега, можете диссертацию писать. Сколько раз мы его похоронили? Вот они, скрытые резервы человеческого организма. А где, кстати, Катерина Григорьевна?

– В гимназии. Скоро вернётся.

– А вы, молодой человек, в рубашке родились. Неслыханное везение! Ну и, конечно, Вере Ивановне да Катерине Григорьевне должны всю жизнь благодарны быть.

Сашка наконец-то понял, что лежит у Кати дома, а кроме старичка рядом Катина мама и сам Краев.

– Ну здравствуй, Саша Ерхов, – сказал он. – Я вижу, теперь ты меня узнаёшь.

– Здравствуйте, господин капитан.

Старичок галантно поцеловал Катиной маме руку и ушёл, а Краев сел рядом с Сашкой.

– Значит, ты теперь штурмовик?

Сашка хотел ответить, но Краев махнул рукой.

– Не оправдывайся, ты в бреду тут столько нам рассказал, что надо и что не надо. Такого за три дня наслушались!

– Три дня? Я тут так долго?

– Да, приятель, сегодня уже двадцать четвёртое октября. Ты себя как чувствуешь?

– Нормально.

– Повезло, организм молодой, сильный. Такой с чем угодно справится. А помирать тебе, кадет, как ни крути, было рановато, – Краев усмехнулся. – Ну ладно, после поговорим. Когда совсем подлечишься. Надо же думать, куда тебе деваться дальше.

Краев снова улыбнулся и вышел, а Сашка стал медленно подниматься. Чувствовалась слабость, но нигде ничего не болело. Сашка подошёл к окну. На улице лежал снег и, наверное, было очень холодно. Шторы мешали свету проходить в комнату. Сашка отодвинул их, с удивлением обнаружил на своих венах синяки и точки от инъекций. Потом приблизился к полкам с книгами, пробежал взглядом по корешкам, наткнулся на старинный том в золочёной обложке, вытащил. На переплёте было написано «Библия».

Сашка сел на диван и открыл книгу: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною». «Как у нас на развалинах, – подумалось ему. – Тоже пусто и безвидно». Дальше неведомый Сашке Бог творил твердь и море, растения и животных, солнце, луну и звёзды, человека. «Это он промахнулся. Мог бы уж такую тварь и не придумывать, – Сашка поставил книжку на место и усмехнулся. – Человек произошёл от обезьяны. Никто не мог создать такое недоброе животное по своей воле».

– Саша!

Катя быстро вошла в комнату, обняла его, отступила на шаг.

– Наконец-то! Мама вчера сказала: или сегодня очнёшься, или умрёшь. Знаешь, как я эти дни переволновалась, на уроках не могла спокойно сидеть! Приду из гимназии – сразу к тебе. А у тебя жар, постоянно компрессы менять нужно. Однажды ты задыхаться стал, я так испугалась, что плакала. Хорошо, что мама была дома. Ты хоть помнишь, как чуть не умер?

– Я думал, что уже мёртвый, – признался он. – Даже видел, как меня хоронят.

– А какую чепуху ты нёс всё это время! Тебе каждый день успокоительное кололи.

– Сделаете наркоманом, – проворчал Сашка. Ему было неловко – мало ли что он успел наговорить.

– Нет, это не опасные уколы, – пояснила Катя. – К ним не привыкают. А ты красивый… У тебя черты лица правильные. И зачем ты в штурмовики пошёл? Тебя вон как избили, до сих пор синяки видно. Не ходи туда больше. Тебя там убьют или станешь наркоманом. Там, говорят, одни убийцы. А ещё болтали в гимназии, что там голод был страшный и людоедство. Как раз когда ты ко мне приходил. А ты ничего тогда не сказал… Ты ведь голодный совсем был, а я и не знала.

Сашка подавленно слушал её болтовню. Зачем Катя всё это говорит? Она ведь и правда ничего не знает. Живёт в приличном месте, и невдомёк ей, что места есть другие. Там свои законы и живут по-своему. А судит она об этих местах только по сплетням да официальным сообщениям, в которых почему-то всегда говорят про жизнь в городе, про то, как всё замечательно, а о развалинах – ничего. И если штурмовик, то непременно убийца. Хотя… Он, Сашка, самый настоящий убийца.

Кажется, последнее слово он произнёс вслух, потому что Катя прервала свой восторженно-озабоченный поток слов и твёрдо заявила:

– Нет, ты не убийца… Ты добрый и справедливый… Папа о тебе только хорошее говорит.

Сашка раздражённо отвернулся. Когда-то он действительно был добрым, справедливым. Очень давно, и теперь вспоминать об этом не следует. Теперь он не такой. Ничего хорошего в нём не осталось, от него лишь вред и неудобства.

– А скоро, – донеслось до Сашки, – Кеша придёт, он каждый день ходит. Из кожи вон лезет, чтобы мне понравиться! Только он не в моём вкусе.

– Он хороший.

– Не лучше тебя, это точно, – засмеялась Катя. – Он меня вчера до гимназии провожал. Только о ферме какой-то да о деньгах и разговаривал. Будто тем никаких больше нет. С ним скучно. И шлем у него дурацкий…

В дверь постучали.

– А вот и он. Пойду открою.

Кеша появился на пороге комнаты бледный и обеспокоенный.

– Гад ты всё-таки, Сашка! Всех перепугал. Я вот иду и боюсь, что ты помер.

– Я же не специально. А Хнык как?

– Сдохнет он, как же… Походил пару дней с соплями, да и всё. Олег тебе, кстати, спасибо передавал. За то, что ты этого шпенька таблетками накормил. Носится со своим Костиком, будто делать ему больше нечего…

– Я пока пойду, – неуверенно сказала Катя, – чайник поставлю. А ты бы, Саша, лежал. Тебе отдыхать надо.

Когда Катя вышла, Сашка лёг, а Кеша сел рядом и приглушённым шёпотом сообщил:

– Этот дядька, Катькин отец, нормальный мужик. Узнал, что ты штурмовик, и не выгнал. И тётка здоровская. Сколько я хожу, она меня всегда кормит. Я у неё ложку спереть хотел, да передумал: хорошие люди, неохота им гадости делать…

– Кеша, я, наверное, наболтал тут… Ты не знаешь? Про Лёву или ещё про что.

– Да не, – Кеша старательно подумал, – ты про Лёву не вспоминал. Только про Илью какого-то. Постоянно его звал. Но я тут не всё время кантовался. Ты лучше у Кати спроси, она возле тебя часто сидела, свечки зачем-то жгла. А ты, дурик, ей даже стихи читал. Только имей в виду, она ничего не поняла, она этих ваших пустынников никогда не видела и ни слова по-ихнему не знает…

– Стихи? – Сашка поморщился. – Не помню.

– А а… А я решил, что у вас с ней любовь. Ты за неё так в бреду цеплялся, как за мать! Ой, прости.

– Кеша, я совсем ничего не помню!

– Значит, Катя свободная? Так даже лучше. А то бы отбивать у тебя пришлось. Возни чёрт знает сколько…

Пришла Катя, принесла чай и печенье, поставила поднос рядом с Сашкой на диван.

– Ну что, о войне говорите?

– О ней, конечно, – согласился Кеша. – О чём ещё мужчины говорить могут? Или о войне, или о женщинах, но с Санькой о женщинах не поговоришь, он у нас не дорос до таких интересов.

Кеша болтал и никак не мог остановиться. Сашка сначала незаметно толкал его локтем, потом перестал – и толкать, и слушать. «Балда ты, Кеша. Сидишь, лапшу девчонке на уши вешаешь, а зачем? Ну влюбится она в тебя, и что? Женишься и приведёшь к нам в развалины? Или к бате твоему на ферму? Ей другая жизнь нужна…»

Но Кеша, похоже, этого не понимал. Он просидел у Кати до самого вечера и обещал явиться и завтра. Катя утомлённо вздыхала, нарочито не обращала на Кешу внимания, но тот оказался на удивление упрямым. Сашка, ещё слабый после болезни, засыпал и просыпался, а Кеша всё торчал в комнате. Сашке было стыдно за такого болтливого и бестактного приятеля, стыдно за себя, принёсшего столько неудобств семье Краева. Валяется тут, Катин диван занимает, а она спит в общей комнате. А если посчитать, сколько на него перевели лекарств… Он никогда не расплатится! Надо было скорее уходить в развалины. Правда, он ещё кашлял и даже до кухни добирался с трудом, но ведь лежать можно и в развалинах, никого не стесняя…

На следующий день с утра Катя ушла на занятия, а Краев – по делам. Сашка остался с Верой Ивановной. Он полистал книжки из шкафа, но читать не хотелось. Что такого могло оказаться в книгах, что ему сейчас помогло бы? Сашка выглянул в большую комнату, подошёл к фотографии Катиного брата. Поднялся на цыпочки и посмотрел внимательнее, решая, похож парень на Краева или на его жену. Подумал – на Краева.

На кухне чуть слышно звякала посуда. Сашка вошёл туда. Вера Ивановна мыла тарелки.

– Вам помочь?

Катина мама оглянулась.

– Спасибо, не надо. Сядь, посиди. А может, ты голодный?

– Нет.

– Совсем ничего не ешь, – покачала она головой. – Ослабнешь и чуть что заболеешь снова. И кто знает, чем это обернётся в следующий раз.

– Простите меня, – начал Сашка, – я хотел вам сказать, что мне надо вернуться в бригаду.

– В бригаду? – Вера Ивановна всплеснула руками. – В разбомблённый дом? Ты с ума сошёл? Там нельзя находиться! Вас всех оттуда надо увести в город! Дети с автоматами, какой ужас!

– Я не ребёнок, – Сашка встал. – У меня контракт, я обязан быть там, в бригаде. Собственно, за это мне платят деньги.

– И много? – послышалось с порога.

Сашка обернулся. Краев стоял, опершись о дверной косяк и скрестив на груди руки.

– Тридцать марок в месяц плюс боёвки.

– Огромная сумма…

– Зачем вы надо мной смеётесь, господин капитан? – обиделся Сашка. – Конечно, мне не заплатят столько, сколько вам. Но у меня нет образования, нет звания и, наверное, никогда не будет. У меня даже родственников нет. Что мне остаётся делать?

Краев прошёл к столу, налил себе воды из кувшина, затем поставил кувшин на стол и взял в руку стакан.

– Я не смеюсь, – сказал он наконец, – я хочу, чтобы ты обдумал одну вещь: почему в прекрасном городе, за который ты готов воевать почти бесплатно, человек не может, допустим, поехать в гости в город соседний? Почему ни у кого нет выбора, где находиться, и почему шестнадцатилетнего мальчика, который пытается этот замечательный город покинуть, Контора ищет с помощью вертолёта? А потом подумай, за что друга этого мальчика выгоняют из нормального учебного заведения и суют в помойную яму. Где, кстати, уже находится тысяча ему подобных. И так ли уж хорош тогда этот город?

– Вы про нас с Ильёй говорите и про наши развалины. Только странно… Вы сами в Корпусе нас учили город любить. И жизнь за него отдать, если надо.

– Ты и сейчас город любишь? Вот если совсем честно? Я тебя Конторе не сдам.

Краев смотрел на Сашку и, как тому казалось, ехидно улыбался.

– Да сдавайте, пожалуйста. По мне и плакать некому. А люблю ли я город, я не думал. Но я ему присягу давал. И не предавал его, как Илья. И не предам…

– А а… – Краев вздохнул так же, как обычно вздыхал, когда на его занятиях неправильно отвечали на вопросы. – Я думал, ты эту историю, что с нами произошла, проанализировал… Ты ведь умный парень.

– Я то умный, – зло сказал Сашка, – а из-за таких, как вы, господин офицер, мы до сих пор не победили. Потому что солдат не должен сомневаться. Сами так учили. А выходит, не верите в то, чему учите… А я вас больше всех уважал.

– Да, я не верю, – согласился Краев. – А сомневаться и солдат имеет право, иначе он не человек, а механизм…

Они немного помолчали. Потом Сашка встал.

– Я ухожу в бригаду. Скажите, сколько я вам должен за лечение, заработаю и принесу.

– Не говори ерунды! Никуда ты не пойдёшь!

– Пойду, – Сашка улыбнулся. – Я понимаю, вы мне жизнь спасли. Но вы мне всё-таки не отец и теперь уже не тренер. Так что я пойду. Думаю, мне повезёт. Я дослужусь до командора, а может, и до майора. Другого выхода у меня нет…

– Выход всегда есть. Просто не нужно торопиться. Нужно ждать и думать. Поторопишься – снова окажешься в таком месте, откуда пришёл к нам… Не лучшее место в городе, верно?

– Господин офицер, – сухо сказал Сашка, – вы ещё напомните мне, что у нас одни бандиты. Расскажите что-нибудь про вшей или про людоедство. Только я это всё знаю сам. Лучше ответьте, вы возьмёте меня в часть, где служите?

– Нет, – Краев наконец вспомнил про наполненный стакан, глотнул из него, – я не могу этого сделать. Во-первых, для регулярной армии ты маловат, во вторых, кандидатов к нам проверяет Контора, я и сам там почти незаконно.

– Вот видите… Так чего мне ждать?

– Останься у нас, – сказал Краев, – хотя бы пока холодно, а там будет видно.

Сашка засмеялся.

– У нас в бригаде есть один пацан, который очень хочет, чтобы его усыновили… Только это не я. А я как-нибудь разберусь сам. И с городом, и с собой… Разрешите идти, господин капитан?

Он вышел из кухни и услышал, как Вера Ивановна говорит мужу:

– Гриша, он же ещё ребёнок. Зачем такие разговоры?

«Плохой город, хороший город, каждый говорит своё, – думал Сашка. – Но в другом городе я не окажусь. И кто сказал, что там лучше? А здесь у меня друзья, соседи, Катя, в конце концов. Вдруг энские войдут в наш город и начнут убивать всех подряд? Кто защитит Катю? Её надо защищать. Катю, Катину мать, остальных женщин. Пусть мне не нравится Глава, всё равно я солдат. И Краев тоже. Это же так просто. Защищать то, что вокруг тебя…»

Сашка ушёл вечером. Несмотря на возмущённые возгласы Катиной мамы, что он ещё кашляет и непременно заболеет опять, несмотря на сдержанные попытки Краева поговорить. Но говорить, по мнению Сашки, было не о чем. Да и опасался он, что Краев в чём-то прав, а Сашка – малолетний глупыш и ничего не понимает. Катя отдала ему одежду, в которой он пришёл, теперь выстиранную и поглаженную. Сашка порылся в карманах куртки. Зуб неизвестного животного и календарик лежали на своём месте. Рисунок на календарике облез, но числа различить ещё было можно. Разгладив картонку, Сашка аккуратно положил её обратно.

Краев молча пожал Сашке руку, а Катя вышла вместе с ним во двор.

– Вот, возьми, – протянула она ему небольшой свёрток.

– Что там?

– Понимаешь, там свечки. Настоящие свечки, восковые. Если их зажечь и смотреть на огонь, то можно от любой болезни очиститься. Так один мой знакомый с философского факультета сказал. Я, когда ты болел, их зажигала.

– Спасибо, – Сашка сунул свечки в карман. Надо было ещё что-нибудь сказать, но ничего не лезло в голову, и он пошёл к калитке.

– Саша, – вдруг позвала его Катя, – Саша, я давно хотела сказать… Ты мне нравишься. Очень.

– Ты, наверное, самая лучшая девушка на свете, – ответил Сашка, стараясь улыбнуться, – но я тебе нравиться не должен. Прости.

Потом он пошёл очень быстро – чтобы не остановила, не проговорила что-нибудь ещё. Они не должны были общаться. Они стали теперь слишком разными людьми…

Первым, кого Сашка встретил в развалинах, был Хнык. Он сидел на мешках в подъезде, одетый в чёрную форменную куртку, из-под которой выглядывал теперь уже изрядно испачканный Сашкин пёстрый свитер, и держал в руках обрез.

– Ой, Саша! Вылечился! А Кеша мне по уху дал. Сказал, ты от меня заразился.

– Нет. Я сам простыл.

– А меня в бригаду приняли, – гордо сообщил Хнык. – Я теперь вместо Лёвы, у меня даже форма есть! Знаешь, как мне Шакал завидует! Вот скоро бой будет, так я себе денег заработаю. Жрачки куплю, может, даже конфет, и ножик обязательно! Как ты, Саша, думаешь, хватит мне и на хавчик, и на ножичек?

– Смотря сколько жрать будешь, – сказал Сашка и пошёл наверх.

Дверь в квартиру была заперта. Сашка постучался, отворил Шиз.

– Ты, чёрный дух?

– Я, – согласился Сашка.

– Видел белых духов, – сообщил Шиз. – Они сказали, что ты не готов. Поэтому ты и жив.

– А мне одна девчонка сказала, что я живой остался, потому что она свечи жгла. Вот такие, – Сашка развернул свёрток.

– Это хорошие свечи, – покивал Шиз. – У тебя целых четыре.

Свечи были насыщенно-жёлтые, тёплые, и ещё они были напоминанием о Кате. «Мы не должны общаться», – вспомнил Сашка.

– Хочешь, командор, такую свечку? Меняю на пистолет. У тебя ведь есть?

– На пистолет? – Шиз подумал. – Две свечки. – Пошёл к себе в комнату и вернулся со старым браунингом.

«Меняю любовь на ствол», – мелькнула мысль. Сашка улыбнулся.

– У тебя ещё две, что будешь с ними делать?

– Молиться буду этому, как его, который нас сотворил.

– Ты на верном пути, дух, – сказал Шиз. – Я тоже за тебя помолюсь.

Сашка прошёл в свою комнату, опустился на топчан. После дивана доски казались жёсткими и неудобными. «Где Кеша? Куда этого трепуна унесло?» В мангале горели мелкие угольки. «Можно на них смотреть, тоже огонь. Смотреть и молиться? А как? Шиз просто уставится в одну точку и сидит, а что у него в голове – никто не знает. Может, он и не молится, а думает, какие мы все козлы и уроды». Сашка смотрел перед собой на край порванного одеяла и понимал: ему всё-таки не хватает Кати. Вспоминались её забота, прикосновения. Только продлить эту сказку было нельзя. Сашка вздохнул, взял с тумбочки Кешину отвёртку и принялся разбирать нуждающийся в чистке браунинг…

18

Сашкина очередь дежурить в подъезде подошла третьего ноября. Он оделся потеплее, взял у Волка обрез и устроился на мешках. Был обычный для местной осени сырой пасмурный день, ребята грелись по квартирам и мимо него не бегали. От нечего делать он достал из кармана одну из свечек, зажёг. Огонёк казался маленьким и весёлым. Сашка долго смотрел на него и наконец с удивлением отметил, что ему действительно становится хорошо. Так, как не было уже давным-давно. Если прищуриться, пламя как будто заполняло собой пространство и отсекало всё, что вокруг. Только Сашка и тёплый огонёк у него в руке…

– Колдуешь?

Он вздрогнул.

– Я думал, у вас в бригаде один профессиональный шаман, – к Сашке подошёл Пёс без обычной каски. В руках у него была грязная книжонка в газетной обёртке. – Не помешаю?

– Нет, садись, – Сашка задул свечу и сунул обратно в карман. – К университету готовишься? Учебники читаешь?

– Не совсем. Это, Санёк, криминальное чтение. Запрещённая литература.

– Разве в нашем городе есть запрещённые книги?

– Конечно, в городе нет, – усмехнулся Пёс. – А на развалинах есть. У нас тут полиция не шарит, поэтому подлинная демократия и свобода мысли. Правда, здесь книги читать некому. Народ сам понимаешь какой. Так что властные структуры в относительной безопасности.

– А откуда она, книга?

– Буквально от верблюда. Мужик продавал, горбатый. Горб метр на метр, смешно. И просил всего двадцать грошей. Я и взял для самокруток сразу пять экземпляров. Четыре скурил, эта последняя. Хотел тоже скурить, а потом оставил. Написана душевно. Правда, она на языке пустынников. Ты знаешь этот язык?

– Знаю, – сказал Сашка. – Только, Максим, это, наверное, неправильная книга, вредная.

– Да брось, – Максим почти насильно вручил книгу Сашке. – Вредных книг не бывает, только если очень мелкий шрифт, то для глаз вредно. А так – набор букв, и всё. Тут главное – как книгу понимать, какая у тебя точка зрения. Если ты дурак дураком, то одного «Кодекса штурмовика» на всю жизнь хватит, а остальные будут вредными казаться. А если в голове мозги, то читать можно всё. Понял?

– А там про Бога есть? – поинтересовался Сашка, открывая первую страницу.

– Если принять идеал за Бога, то да. Почитай, и узнаешь. Всё равно тут без дела сидишь. Только к вечеру верни в таком же состоянии.

Пёс ушёл, а Сашка подумал, что испортить эту книгу сильнее никак нельзя. Имя автора на обложке кто-то зачеркал чёрным карандашом, страницы казались совсем ветхими. Сашка вздохнул и стал читать. Это была странная и нелепая повесть о пятнадцатилетнем подростке, который родился в прифронтовом городе на глухой окраине и никогда не видел ничего, кроме крови и смерти. Правил городом царь, который хотел воевать. На первых страницах были так красочно описаны бомбёжки, от которых пытался спрятаться главный герой, что Сашку передёрнуло. Мальчик из книжки забыл своё имя, почти ничего не слышал и, наверное, умер бы, если бы на улице не познакомился со стариком. Старик рассказал ему, что далеко к югу, за Энском, есть город, где никто никогда не воюет, где нет голода, страха и болезней. Мальчик бежал туда из их военного города с этим стариком. Они долго шли через степь, без еды и воды, прячась от армий. Старик умер, а мальчик дошёл. Город этот был красив. Он описывался так, будто автор побывал во сне Сашки. В том сне, где он видел белые дома, ровный асфальт, зелёную сочную траву, голубое небо… Люди в городе жили в достатке и были счастливы. Никакой войны они не знали уже сотни лет. Мальчик тоже стал горожанином и выучился на архитектора, чтобы строить красивые белые дома.

Сашка читал книжку взахлёб. Его пугало и завораживало сходство воюющего города и города, где сейчас жил он. «От нас к югу находится Энск, – вспомнил он занятия по общей географии. – А что там дальше, знает только Контора. Нам это знать не нужно. Да, где-то ещё южнее степь переходит в пустыню, а потом должно быть море. Те, кто рос до войны, ещё хранят старые карты мира, хотя Глава приказал сжечь их как не отражающие действительность. Конечно, он прав, многие города за время войны были сметены с лица земли, кое-где поселения пустынников выросли в города. За полвека непрерывных боёв мир изменился, но море-то никуда не делось! Никуда не исчезли степь и пустыня».

Неужели где-то есть невоюющий город, нормальная мирная жизнь? А что такое мирная жизнь? Сашка не мог себе этого представить. Конечно, в центре не было боёв, но Сашка рос среди офицеров и сам готовился стать военным. Да и все знакомые пацаны только и мечтали попасть в гвардию. «А этот их книжный царь так похож на нашего Главу – тоже толстый и в очках». Сашка улёгся на мешки. Он пытался отогнать от себя другую мысль: как этот мальчик из повести похож на него самого. Или на Илью? Может, Илья не в Энск бежал? Зачем ему было бежать в Энск? Это тоже военный город. Какая разница, где воевать? Сашку даже пот пробил от неожиданной догадки. Илья что-то знал, он всегда был недоволен Корпусом и Главой. Может, он хотел бежать туда, гораздо южнее Энска? «Но почему он мне ничего не сказал? Мы ведь дружили! Я бы понял». Сашка повертелся на мешках. «Нет, ничего бы я не понял, начал бы отговаривать. Илья – сирота, а у меня была мама. Я бы никуда не пошёл, а если бы стали допрашивать – всё выдал бы. В Конторе умеют допрашивать…» Сашка то вставал, то опять ложился на мешки; от непонятных и неожиданных мыслей кружилась голова. Когда начало темнеть, пришёл Пёс.

– Ну что, не очень сложно?

– Пёс, а ты считаешь, есть такой город? Где совсем не стреляют?

– Не знаю, – Пёс вынул из Сашкиных рук книгу. – Литературное творчество – явление загадочное: или придуманное так опишут, что поверишь, или настоящее извратят… Что с них возьмёшь, с сочинителей…

Ночью дежурному на мешках спать было нельзя, и раньше Сашка крепился, как мог, но всё равно дремал под утро, а в эту ночь сон не приходил. Сашка смотрел в чёрное небо, и в голову лезли мысли про город без войны, про Катю, про Илью и Кешу… Под утро Сашка услышал снаружи осторожные шаги. Он поднял обрез и лёг за мешки. Было ясно: нормальные люди в такую пору не ходят.

– Дежуйный, не стьеяй! – услышал Сашка через мгновение и расслабился: так картавить мог только Эдик Кролик.

– Заходи смело, я стьеять не собияюсь, – усмехнулся Сашка.

– Дьязнишься, заяза! – догадался Кролик. – Тащусь в вашу дыю сьеди ночи, а он ещё пьикаивается.

– Не надо ночью по дыям таскаться!

– Ядно, я же по дею! Война начаясь, пьиятей! Дейжи! Ечь Гьявы, новенькая.

В руках у Сашки оказался листок с заголовком «Боевая газета». Кролик подсветил фонариком, и Сашка прочёл: «Жители нашего славного города! Беда уже на пороге. Военный режим Энска начал агрессивные действия против наших сил. Значительные стычки произошли недалеко от Южного форпоста. Наши доблестные силы адекватно ответили бандам из Энска и их наймитам-пустынникам. Настала пора начать активную контратакующую операцию, направленную на уничтожение враждебных нам банд агрессора. Весь народ как один выражает негодование, растёт наше единение. Армейские части приведены в полную боевую готовность. Наши победоносные бронетанковые силы при поддержке вертолётов начали наступление. Готовится выступить военизированная служба обороны „Штурм“. Сотни жителей записываются в добровольческие батальоны. Я верю, мы победим. Да здравствует победа!»

У Сашки похолодело в груди – вот оно и началось!

– У нас на юге потейи бойшие, наш майой сказай, чтобы все быи в степи, – продолжил Кролик. – Давай Войка буди: надо скоее, а то до сойнца не успеем!

Сашка схватил обрез и побежал на четвёртый этаж – будить Волка. Кролик всю дорогу шёл следом и ворчал, что никто на лестнице не убирается. Тем временем Сашка постучал в дверь. Её долго не открывали, прислушивались. Потом раздался испуганный голос Шакала:

– Кто там?

– Откьивай, свои, – громко сказал Кролик.

Дверь отворилась. На пороге, освещённый Кроликовым фонариком, стоял Шакал в штанах с начёсом и тёплом свитере.

– Все спят, – шепнул он.

– А мне без язницы! – заорал на него Кролик. – Буди Войка.

Шакал шмыгнул в комнату, а Сашка тем временем осмотрелся. Коридор почти ничем не отличался от их коридора, только в углу, в полутьме, стоял шкаф, в котором лежали книги, наверное, принадлежавшие Псу. Из комнаты, освещая себе путь керосиновой лампой, вышел Волк, а за ним – хнычущий Шакал.

– Я, блин, думал, Шакал офигел совсем, шарах его по башке, а оказывается, зазря, – улыбаясь, пояснил Волк.

– Ну что, готов кьёвь пьоивать?

– Да пошёл ты со своей кьёвью, – Волк широко зевнул. – Что, на войну поедем?

– Непьеменно, будет штуйм Южного фойпоста, – сообщил Кролик. – Нужны все, даже самые тоймознутые.

– На что намекаешь? – грозно спросил Волк.

– Ядно, забудь, коёче, чеез пять часов быть в фойме и пойной выкьядке на пьяцу дья выезда на место дисьокации. Хойошо взять жьятвы побойше, может затянуться. Поня´й?

– Поня´й, поня´й – иди и не воняй, – заржал Волк.

– Ну-ну, – неодобрительно сказал Кролик. – Пойду Войонцова пьедупьежу. Пока, не кашьяй.

Кролик пошёл с четвёртого этажа на пятый, а Сашка спустился на своё место. «Нас выводят из запаса, – думал он, ложась на холодные мешки. – Скоро бой. В сущности, это моя работа». «Штурмовик должен быть всегда готов к войне», – таковы были слова в «Кодексе штурмовика». «И ещё что-то про честь, храбрость», – думал Сашка. Странно, но он больше не смог вспомнить ни единого слова из кодекса. «Почему так? Наверное, я сильно болел. Говорят, иногда это влияет на память. Вот и повлияло».

Вскоре вышел Кролик, а за ним – Витька в форме. Командор присел рядом.

– Пока, пьиятейи! – на прощание крикнул посыльный майора.

– Слушай, Витька, почему ты стал командором? – спросил Сашка, когда Кролик скрылся за развалинами.

– Это не имеет никакого значения, – безмятежно глядя на звёздное небо, ответил Витька.

– Ты вообще воевать умеешь? – поинтересовался Сашка.

Витька покивал.

– Я умею также петь песни при жертвоприношениях, но не хочу больше петь их. Я знаю и волшебные заклинания, но не хочу больше произносить их. Я читал священные книги.

– Библию? – уточнил Сашка.

– Не только. Я потом дам тебе «Сиддхартху», и ты поймёшь меня.

– Я начал читать Библию, только мне она не понравилась, – сказал Сашка. – Не верю я ей. А ты веришь?

Витька не ответил. Уставился на звёзды. Сашка попробовал тоже на них смотреть, но ему вдруг захотелось спать. Он вышел на улицу, обтёр лицо снегом и, устроившись на мешках, снова задумался о Кате. Когда начало светать, из подъезда вышел Кеша. Позёвывая, сообщил:

– Сейчас уже будем уходить, заканчивай дежурство. Я твои шмотки собрал.

В квартире были жуткий беспорядок и толкотня. По большой комнате гордо расхаживал Хнык, прикрутивший к воротнику формы истёртый значок в виде пятиконечной звезды с малышом в центре.

– Крутой знак, – с ухмылкой пояснил Кеша. – Ему как нагрузку дали к полкило махорки. Цена пять грошей, а он свистит, будто это древняя медаль за отвагу. Фуфлогон.

Олег в штурмовой куртке и ватных штанах, дожёвывая бутерброд, объяснял Женьке, куда примерно их повезут. Только Сашка успел надеть форму, как зашёл Волк в сопровождении Шакала.

– Вперёд, братва. Поторопимся. Грузовики могут прийти раньше.

На площади, где когда-то патрон штурмовиков призывал их уничтожать хиппи, сейчас торчало несколько отрядов. Парни мрачно курили и сплёвывали. Оружие им уже выдали, поэтому на каждом висели автомат, граната, фляжка и несколько рожков с патронами. Некоторые, помоложе, пригибались к земле под тяжестью толстенных рюкзаков и тюков с палатками.

– Вовремя мы пришли, – сказал Кеша. – Сейчас стволы получим и поедем.

Отряду Волка палатки выдали двухместные, но с расчётом, что в каждую влезет ещё и третий. Кеша взялся нести палатку сам. Сашка тащил только одеяло, котелок, пяток банок с консервами и браунинг. Ещё летом он нёс бы эту поклажу сколько угодно, но теперь, после болезни, ему было тяжело, и он быстро взмок. Кроме палаток им выдали стандартное оружие и зимнюю форму: чёрные телогрейки с нашивками «Штурм» на рукавах, шапки-ушанки и даже рукавицы с брезентовым покрытием, которые пахли плесенью. Вскоре подкатили грузовики. Они были очень старые, скрипящие бортами, но с отличным пологом сверху. Сашка забрался в самый дальний угол, сел на скамью и, привалившись к холодному пологу, почти сразу заснул.

Проснулся он оттого, что его толкал в бок Кеша.

– Вставай, приехали. Тут перевалочный пункт будет, сейчас наверху поразмыслят, кого куда везти, а мы пока в палатках подрыхнем. Этим, кстати, войнушка может и закончиться. Правда, говорят, энские близко совсем. Подвижной корпус прорвался к нам в тыл, а теперь бежит обратно, но ничего, поди, всё обойдётся.

Возле грузовиков со штурмовиками стоял танковый корпус. Это были старые уже машины, среди которых – и танки, сделанные из упакованных в броню тракторов, и разведывательные броневики с лёгкими пулемётами.

– Привет, карлики! – приветствовали штурмовиков высунувшиеся из люков танкисты.

– Привет, пылесосы! – отвечали им штурмовики.

– Я тоже мог быть пылесосом, – гордо сказал Кеша. – Мы когда выезжали за город, то в танках катались, вон в тех, что из тракторов. В них летом пылищи – не продохнуть.

К лагерю штурмовиков тем временем подъехали джипы. Из одного вылез майор, худощавый мужчина с крючковатым носом, и несколько парней в новёхонькой униформе со значками отличия. Был среди них и Кролик. Он помахал отряду рукой.

– Тьфу, пейхоть майойова, – зло сплюнул Олег.

Бригада Шиза расположилась у небольшого оврага. Палатки разбили у самого края, где сквозь снег пробивалась жухлая трава. В палатку к Кеше с Сашкой третьим попросился Хнык.

– Не хочу я с Олегом, – пожаловался он. – Олег Витьку пустил, а тот на меня смотрит, я боюсь его. Вдруг он ночью меня задушит. У меня вон ноги болят. А он говорит, это к смерти.

Когда закончили устанавливать палатку, Кеша предложил Сашке с Хныком пойти к танкистам.

– Там свистнуть чего-нибудь можно, а потом своим загнать, – пояснил он.

До обеда было ещё время, поэтому Сашка согласился при условии, что воровать Кеша не будет. Кеша дал слово, и они пошли. Оказалось, что многие танкисты, особенно помоложе, Кешу прекрасно помнят. Он тотчас же настрелял сигарет и, довольный, беседовал о починке двигателей с долговязым парнем в таком же шлеме, как у него самого. «Сколько ходим, – ворчал долговязый, – воздухоочистители не меняли. Ты бы видел, какие они засорённые». Что Кеша ответил, Сашка уже не расслышал – рядом взревел мотор танка. Сашка ещё немного постоял и направился к своей палатке.

И тут услышал, как его окликают по имени и фамилии. Кричал какой-то знакомый и в то же время забытый голос. Сашка повернулся и увидел на броневике Вовку Бауэра и Макара Стеценко. Они показывали на него пальцами и смеялись. Нерешительно потоптавшись на месте, Сашка пошёл к бывшим друзьям по Корпусу.

– Я смотрю – опа, кто-то знакомый идёт в чёрной форме, – пояснял Вовка. – Говорю Макару, смотри, типа это наш Ерхов, а он мне не верит.

– Как ты здесь оказался? – спросил Макар.

– Война ведь, – сказал Сашка, смутившись. Ему совсем не нравилось, что его увидели в форме штурмовика.

– Так чё, из Корпуса всё-таки попёрли? А мы тебе завидовали, думали, повезло: получил по башке и в гвардии остался. – Вовка достал из кармана зажигалку и сигарету. – Мы сегодня в первый раз по-нормальному в степь попали, раньше броневики у стен обкатывали, а сегодня – на войну. Куришь?

Сашка отрицательно покачал головой, потом опять посмотрел на ребят:

– А Василь вроде с вами в бронечасти был.

– Был, да сплыл, – ответил Вовка. – Нервишки подкачали.

– Он пить стал, – пояснил Макар, – его и выгнали. Теперь никуда не устроится, разве что грузчиком. А тебе, Сашка, кроме штурмовой бригады ничего не предлагали?

– Нет.

– Зря ты, Сань, с этим Ветровым водился. Он всегда какой-то подозрительный был, – заметил Вовка.

«Илья – подозрительный, – грустно подумал Сашка. – Весёлый синеглазый Илья, лучший мой друг…»

– Ладно, ребята, я к своим пойду.

– Ну, давай, пешеход, не печалься, – сказал Вовка, а Макар вытянул вперёд руку на манер приветствия штурмовиков.

Не печалься… Кто им сказал, что ему плохо? Может, ему повезло больше, чем им. Ездят в этих пыльных жестянках, степь полируют…

Кеша уже наговорился со своими знакомыми. Точнее, знакомые устали от его болтовни и попрятались в танках.

– Пошли отсюда, Санёк. И куда этот Хнык, задрыга, подевался!

Хнык сидел за одним из броневичков и курил. Увидев Сашку с Кешей, спрятал самокрутку.

– Олегу не говорите. Он совсем озверел: увидит у меня махорку – и по морде! Самому-то можно!

– Он потом по полу не валяется, и лекарства ему не нужны, – проворчал Кеша. – Но мне-то пофигу, дыми. Ты же сдохнешь, не я.

Вернувшись, они распаковали рюкзаки, уселись у входа в палатку, и Кеша деловито открыл банку консервов.

– Говорят, в тушёнку крыс кладут, – сообщил он, с аппетитом уписывая жирное мясо. – А баранину сами жрут. Представляете, у моего папаши на ферме были овцы. Вот это класс! Я барашков сколько угодно есть готов, особенно с картошкой.

Тушёнка быстро закончилась, Кеша бросил банку на снег и полез в рюкзак за ломтём кукурузной лепёшки. Сашка, поглядев, как Кеша уплетает свой паёк, тоже вытащил лепёшку. Неподалёку показалась нелепая фигура Пса.

– Приколитесь, пацаны, – сказал он, усевшись и бесцеремонно отломив кусок Сашкиной лепёшки. – Наш Шакалина как-то проник на грузовик и приполз в палатку к Волку. Чуть ли не в трусах. Вот шибанутый! Моя б воля, я бы никогда сюда не полез. Но что поделаешь, олигофрения даёт о себе знать. Кеша, угости сигареткой, у тебя есть, я видел.

– Тридцать грошей, – ответил Кеша.

– Костян, дай хоть ты махры, – повернулся к Хныку Пёс. – Оставим в покое этого жадного субъекта.

Хнык насыпал из кисета немного махорки.

– Гумаги у меня нет, – сообщил он.

– Бумаги, мой недалёкий, это называется бумага, а впрочем… – Пёс вытащил из-за пазухи какую-то книжицу и выдрал листок. Разорвав его пополам, протянул часть Хныку.

Скрутив самокрутки, они долго пускали дым. Большую часть дыма относило в сторону Сашки, и он, бросив недоеденную лепёшку в вещмешок, поднялся и отошёл. Повсюду суетились штурмовики. Возле палаток развели костры, вырвав почти весь кустарник и сухую траву, проглядывающую сквозь тонкий слой снега. Вокруг одного из костров что-то праздновали, пели песни и смеялись.

– Мы тут недалеко расположились, – сообщил Пёс. – Там у нас кустарник погуще, не так продувает, а у вас тут голо, как на лысине. Я вообще степь не люблю. Глазу остановиться негде. Нет радующих взгляд развалин.

Из танковой части донёсся рёв. Пёс поднялся, отряхнул снег и усмехнулся, глядя вдаль.

– А броники, кажись, уезжают. Теперь мы тут оборону держать будем. Между прочим, известно, что штурмовики – самый дешёвый боевой материал. Вот трактора с пукалками, так называемая бронетехника, стоят денег, порядка пяти тысяч марок каждый. А мы каждый стоим тридцать марок премии и ни гроша компенсации родным и близким в случае преждевременной кончины.

– Преждевременной чего? – ошалело спросил Хнык.

– Короче, задёшево сдохнем! Лучше махорки отсыпь, я к своим пойду, да не жмоться. – Пёс, покуривая, ушёл.

– Чмошный Псина, – сказал Кеша, обиженный на «жадного субъекта», – да каждый трактор такой можно загнать за шесть тысяч как минимум. Когда я танк угонять собирался, у меня покупатель был. Он мне трёшку сразу обещал и ещё трёшку потом. Не люблю я Пса. Не давай ему, Хнык, больше махорки.

Сашка не понял: как можно не любить степь и любить развалины? «Странно, – думал он. – Но в одном Пёс прав: жизнь наша дешёвая. Майору проще сюда сто пацанов согнать, чем пару танков. Перевалочный пункт называется, ни окопов, ничего. Только в овраг и можно спрятаться». Сашка повернулся, оценивая глубину оврага, и заметил Волка с Шакалом. Шакал смотрелся очень жалко: без шапки, в перевязанных верёвочкой ботинках, в огромном ватнике, из которого смешно торчала тоненькая шея. Нечёсаные, выгоревшие добела волосы свисали сосульками. Он прятал посиневшие руки в рукава и никак не поспевал за Волком.

– Устроились? – спросил Волк у Кеши с Сашкой.

– Ничего, жить можно, – кивнул Кеша. – Долго нам тут загорать?

– Сколько скажут.

Шакал уселся около Хныка и самодельной деревянной ложкой полез в его банку с тушёнкой.

– Ну что, нервный, – Волк подмигнул Сашке, – давай, гаси чужих, как своих. Не слабó?

Сашка молча смотрел себе под ноги, но Волк, похоже, и не ждал от него ответа. Он рывком поднял Шакала, тряхнул за шиворот.

– Пошли! Врезать бы тебе как следует…

– Не надо, – попросил Шакал. – Я тоже воевать хочу. Против энских.

– Заметят они такую вшу… – пробурчал Волк, отходя. – Ну, удачи, парни!

– Удачи, – ответил Сашка.

Хнык с Кешей ещё поболтали и отправились по бригадам продавать набранные Кешей у танкистов сигареты. Сашка сел чистить автомат – оружие штурмовикам выдавали в жутком состоянии. «А Кеша точно разбогатеет, – думалось лениво. – Мастерскую откроет, женится, детишек нарожает. Если, конечно, нас сегодня-завтра тут не перебьют. А я, наверное, жениться не стану. Зачем? Ну, родится у меня сын, и что? Вырастет и будет, как я, мучиться, или грохнут его». Сашка поймал себя на том, что думает о семье, – никогда с ним такого не было. Потом мысли переключились на Катю. Стало интересно, где её отец. Ведь наверняка его часть уже выехала в степь. А может, он уже участвовал в ночном бою. А Катина мама сидит дома, на том самом диване, где Сашка спал несколько ночей, и читает книжку, а строк толком не видит, потому что ждёт мужа… Сашка знал, как это бывает. Помнил, как всегда волновалась за отца мама. А Катя? Она волнуется за своего отца? А может, она и за Сашку волнуется? Хотелось, чтобы это было так. Чтобы хоть кто-то думал о нём, ждал его.

Кеша с Хныком вернулись уже в сумерках. Кеша пересчитывал марки, Хнык жевал что-то.

– Зря Максим тут гнал, что Кеша жадный, – сказал он Сашке, – вон он мне семечек у ребят обменял. На сигарету – аж кулёк, если с кожурой жрать, надолго хватит.

– Щедрее Кеши зверя нет, – вздохнул Сашка. – Может, спать устроимся?

Ребята легли, завернулись в одеяла, закрыли полог палатки. На степь наваливалась холодная ночь.

19

Как ни странно, сны Сашке снились самые мирные: сначала они с Кешей и Катей купаются в озере, и вода такая тёплая, что даже не хочется выбираться на берег, и Кеша не болтает непрерывно, а Катька очень красивая в пёстром купальнике. Потом Сашка с Ильёй едут через степь на чистеньком рейсовом автобусе. «В другой город, – говорит Илья. – Там хорошо, там все мои родственники живут». Город тоже начал сниться: высокие белоснежные дома со сверкающими на летнем солнце стёклами, смешные малолитражные машины на улицах, ребятишки-велосипедисты. И они с Ильёй выглядят как приличные подростки: в чистых голубых рубашках от гимназической формы, улыбаются. «Пойдём ко мне в гости чай пить, – зовёт Сашку Илья. – Я живу вон в той двенадцатиэтажке на пятом этаже. Видишь мои окна?» Тут Сашка почувствовал, что кто-то трогает его за плечо. Он обернулся и увидел следователя Конторы. «Ты предатель и мерзавец!» – сказал он и ударил Сашку в живот. Сашка, проснувшись, вскочил. Рядом сидел Женька Коньков и отчаянно ругался.

– Вставай! Твоя очередь дежурить. Олег сказал.

Позёвывая, Женька залез в палатку вместо Сашки, а тот, бросив под себя рюкзак, пристроился с автоматом недалеко от оврага. Было безветренно, правда, со вчерашнего дня натянуло туч – звёзд и луны не видно. Рядом с палатками стоял броневичок из вчерашних, разведывательных. Их единственная подмога.

Сидеть было даже приятно. Сашка очень любил степь: воздух здесь особенный, свободный, его может нести куда угодно, хоть на край света. В городе, задутый в подвал, он навсегда остаётся там, портится, становится ядовитым. Сашка даже немного завидовал диким пустынникам – людям, далёким от мерзких развалин, кладбищ, магазинов. Вот бы уйти к ним и кочевать по бескрайним просторам. Обходить города за сто вёрст. Сидеть вечером возле своего шатра и смотреть на звёзды…

– Сидишь? – окликнули его.

Сашка схватил автомат.

– Кто?

– Свои. От майора хожу, посты проверяю, как вы, дармоеды, тут бдите. Фигово! Те лохи у кустов дрыхнут, ты вот тут уши развесил, ни хрена не видишь, – посланец майора, ругаясь, отправился дальше.

Не успел он отойти, броневик ожил и, тарахтя мотором, покатил в степь. Через несколько минут оттуда донеслись выстрелы, грохот танковых орудий, взрывы, потом пулемёт затих. Из темноты доносился теперь только гул танковых моторов. Сашка всё понял и бросился к своей палатке.

– Вставайте, быстро! – крикнул он и уже бежал к палатке Олега. Вскоре вся бригада лежала близ края оврага.

Показались вражеские танки и бронетранспортёры. Танков оказалось всего два, но они были очень хороши: поджарые, с длинными пушками. Ехали быстро, будто на марше. На полном ходу один из танков снёс палатку, где недавно спали Женька, Кеша и Хнык. Рядом с оврагом остановился бронетранспортёр, и из него стали вылезать вражеские солдаты. Сашка опустился на колено и дал очередь, затем отпрыгнул в сторону и, добежав до чахлого кустика, залёг за ним. Из бронетранспортёра теперь палили туда, откуда Сашка только что стрелял. Он дал ещё очередь и снова перебрался на другое место. Перестрелка разгоралась, стреляли уже со всех сторон. Пули свистели рядом с Сашкой. Несколько силуэтов приближались к нему из темноты. Сашка дал ещё очередь. Тридцать патронов кончились. Он попытался заменить рожок, но тот всё не лез. Рядом грохнуло, в Сашку полетели комья снега и земли. Грохнуло ещё и ещё раз. Он попытался ползти, но перед ним поднялись снежные фонтанчики. «По мне из пулемёта…» Сашка увидел странную картину: рядом с ним сидел Витька с автоматом в руках и целился в люк бронетранспортёра. Бронетранспортёр, взревев мотором, двинулся в сторону Сашки и Шиза. Сашка из последних сил подпрыгнул и бросился бежать в сторону. Он прыгал по снегу, пока не столкнулся с кем-то в темноте. Сашкины пальцы всё сделали за него. Тёмную фигуру переломило очередью и откинуло назад. Сашку кто-то схватил за ногу, и он, кувыркаясь, покатился на дно оврага.

Очутившись на дне, Сашка почувствовал, что спасён. Он лежал, а перестрелка затихала, шум танков отдалялся. Сашка полез наверх и вдруг споткнулся о какое-то тело. Пригляделся – это был Хнык, дрожащий и всхлипывающий. Оставив его, Сашка полез дальше. В сумерках первое, что он увидел, был Кеша. Тот сидел и мрачно курил. Несколько тёмных пятен лежали на снегу. У одного из лежащих были удивительно знакомые ватные штаны. Бронетранспортёр стоял на краю оврага с развороченной пулемётной башней. Рядом с ним сидел, раскачиваясь, совершенно живой Шиз. Из оврага вылез Женька Коньков.

– Ну ты даёшь, – сказал он скрипучим голосом. – Ты тут под пулями как кролик метался. Я гранату кинул – и в овраг. Повезло, что всё нормально.

Из темноты выбежали несколько парней в форме штурмовиков – они были в крови, за спинами болтались автоматы. Вылез трясущийся Хнык. Он громко икал.

– Олег… Меня откинул… А сам… – слёзы текли по щекам Хныка.

Сашка пошёл к Кеше.

– Дай закурить.

Кеша машинально сунул руку в карман и достал мятую папироску.

– Я всегда, когда трупы вижу, курю. Тогда не так тошнит, – сказал он, давая Сашке прикурить.

Пробежавшие мимо штурмовики возвращались, таща парня с пробитыми ногами, в котором Сашка узнал проверявшего его на часах. «Мужики, больно, мужики», – стонал тот, пытаясь вырваться. «Терпи, Гера, терпи», – сквозь зубы цедил один из них.

Начинало светать. Бронетранспортёр с развороченной башней стоял, как исполинский мёртвый зверь бегемот – про этих зверей, которых уже нет на Земле, писали в научных книгах. Вокруг него лежало несколько парней из Энска и один пожилой мужчина, наверное, начальник. Чуть дальше дымили ещё два бронетранспортёра – видимо, в них попали из гранатомёта.

– Вон тех ты срезал, – показал на мертвецов подошедший Женька. – Потом уже мы с Кешей стали стрелять. Потом я кинул гранату, и башню с пулемётом разнесло. Тут ты бежишь, кричишь чего-то, я тебя цап за ногу… Они там в башне ни хрена не видели, палили наугад. А Витька чокнутый, он вообще очередями не стреляет, он сразу. Но меткий, зараза. Это он водилу уложил?

Сашка машинально кивнул.

– А я уже в транспорт их слазил, – продолжал Женька. – Там только стрелок из башни, без руки, и водила их. Ничего полезного нет. Пойду тут посмотрю.

«Кеша молчит, а Женька, наоборот, рот заткнуть не может. Как после боя люди меняются, – думал Сашка, вертя в руках дымящуюся папиросу. – Олега жалко, он справедливый был». Сашка посмотрел в ту сторону, где лежал Олег. Теперь он отчётливо был виден. Рядом Женька обшаривал карманы мёртвого бойца из Энска. Сашка отвернулся и подумал, что он мог бы лежать где-нибудь рядом с Олегом, но ему повезло, очень повезло.

Кеша поднялся с земли.

– Пойду, – сказал он, – тошнит меня что-то.

Сашка сидел на снегу. Странно, бой длился несколько минут, а он так чудовищно устал. Штаны промокли от снега, становилось холодно. Где-то рядом плакал Хнык. Женька, ругаясь, ворошил трупы. «Лучше всех Витьке: убил человека, теперь сидит себе, и ему плевать на себя, на других, – решил Сашка. – Хуже Олегу, впрочем…»

– Коньков, ты что делаешь? – Сашка встряхнулся, сообразив, что Женька выворачивает карманы кому-то из убитых. – Как ты можешь?

– Сиди где сидел, – огрызнулся Коньков. – У них курево и монеты бывают.

– Ну ты и падальщик!

– Не гавкай, не напугаешь!

Сашка вздохнул, обжёгся о свою папиросу и с удивлением подумал, что первый раз в жизни курит и ему не плохо. Женька обыскивает трупы, а он не может встать и дать ему в морду. Что-то случилось… Подошёл Шиз, сел рядом.

– Что, дух, тяжело тебе?

– Нет, – ответил Сашка равнодушно, – мне никак.

– Это хорошо, твоя душа закрылась от мира и может самосовершенствоваться. Мир не должен мешать нам. Всё внешнее – ничто.

– Ты отлично стреляешь.

– Не это главное в жизни.

– Витька, – Сашка выбросил окурок, – объясни мне, что произошло? Жили парни, может, так же как мы, в развалинах, мечтали о чём-то, думали, а потом их послали на войну, и мы перестреляли их из автоматов. Зачем? Кому это нужно? Я, когда маленький был, над каждой букашкой ревел, если задавят, а теперь при мне человек на куски разлетается, а мне всё равно. Это ведь ненормально, да?

Шиз пожал плечами.

– Реши, важно ли что-то в мире для тебя, и ты узнаешь, важно ли для тебя то, что происходит сейчас.

Сашка молчал. Ему не очень были понятны Шизовы слова, не очень понятно своё равнодушие. Неужели Шиз прав? Неужели для него это всё ничего не значит и теперь ему будет всё равно, живой перед ним человек или мёртвый? Вон Витьке точно всё равно.

Подошёл Коньков, потряс горстью мелочи.

– Что, брезгливые мои? Слабó трупаков щупать? Ну и ходите без денег.

Сашка отвернулся от него и подумал о Кате. Как там она?

– Слушай, Шиз, а если бы у тебя была девушка и её бы убили, ты бы тоже наплевал? – спросил он неожиданно.

Витька глянул на него и вдруг встал и пошёл прочь.

– Ну ты и скот! – сказал Коньков. – Ты его специально вывести решил? У него невесту хипаны убили, давно ещё. Поэтому он любит их гасить. А ты чё, не знал?

– Откуда? Я думал, он просто тронутый.

– Почему он тронулся, сказать трудно, но мы с ним в одном квартале жили – девчонка у него была, а потом связалась с этими хиппи, на дозу подсела, ну и замочили за какую-то фигню. Я раньше него в бригаду попал, ещё при том командоре.

Сашка смотрел в ту сторону, куда ушёл Воронцов, и думал, что даже у непробиваемого Шиза есть слабое место. Потому что он живой, не может живой человек ничего не чувствовать, даже если он совсем ненормальный…

Вернулся Кеша, начал снова устанавливать палатку. Ему помогал замурзанный, красный от слёз Хнык.

– Наверное, дальше будем здесь держаться, – сказал Кеша. – Вдруг опять энские попрут или за мертвяками своими придут – кто их знает, некоторые подбирают.

– А мы?

– Как майор решит. Но Олега, конечно, надо увезти. Скоро грузовик приедет, ребята по рации связывались. Раненых возьмут и мёртвых, если место будет.

Сашка взялся помогать с палаткой – та была теперь грязная, мятая, и ставить её было неприятно.

– Как представлю, что мы бы с Костей там остались, так выворачивает, – тихо признался Кеша. – Не, Сань, получу боевые – и домой, к бате.

– Как же ты раньше воевал?

– В такую переделку мы первый раз попадаем. В мае отрыли окопы, где-то южнее, отсиделись в них. Женька с Лёвой ещё к девкам приезжим бегали. Один раз ночью постреляли, потом нас погрузили и увезли, а войнушка затихла. Интересно, сколько нам заплатят?

Вскоре появился Эдик Кролик, за ним понуро шёл Тим Чернов и ещё несколько ребят.

– Чего, пьиятеи, тьюпы не убияете? – поинтересовался он.

– Куда их убирать? – спросил Сашка.

– В кучу, конечно. А за бьёник спасибо, мойодцы, не ястеяйись.

Кролик ушёл.

– А Волка накрыло, – сказал Горилла Тим, почёсывая грязную руку. – И всех его парней тоже к чёрту накрыло.

Тим смачно плюнул, порылся в карманах, достал оттуда кусок хлеба. Обдув с него табак, откусил и мрачно посмотрел на лежавшие трупы.

– И вам тут досталось. Ещё повезло, что гонят всяких слабаков. Хороших солдат мало, все в нашем Южном форпосте сидят. А на вылазки шлют кого попало. Я бы их голыми руками переломал, но мы немного в стороне были.

– А что с Волком? – поинтересовался Хнык.

– Что-что, долбанули из танка по кустарнику, где у них палатки были, и кранты всем, – равнодушно сообщил Горилла. – Только мяса ошмётки. Ну ладно, там у майора пленных собирают. Пойдём, Силос, посмотрим.

– Пойдём посмотрим… – заворчал Кеша, когда Тим и Силос отошли подальше. – Считай, что у майора пленных нет, этот обязательно паре-тройке головы свернёт. Ему к моему бате на ферму – баранов бы кулаками убивал.

Тем временем вернулся Витька, и они с Женькой аккуратно положили Олега недалеко от своей уцелевшей палатки. Сашка и Хнык пошли проститься.

– Его на военном кладбище похоронят. Всё-таки он почти командор был, – сказал Женька. – А остальных закопают в общей яме.

Подъехал грузовик, обтянутый алой материей. Оттуда высыпали с десяток ребятишек в красных комбинезончиках и принялись стягивать с мертвецов одежду.

– Вот видишь, – показал на падальщиков Женька, – если бы я не вывернул у них карманы, этим заморышам бы досталось. Одно слово – падальщики. Они одежду выстирают, а потом продают. Хорошо, мы успели Олега сюда принести, а то его тоже бы раздели. Вон как шуруют.

– Очередью бы их, – ответил Сашка и удивился своей злости. Это всё выглядело отвратительно. Впрочем, вся война была отвратительна.

Вслед за падальщиками приехала трофейная команда, прицепила бронетранспортёр к вездеходу и потянула в ремонтные мастерские. После пришли за Олегом. Сашка проводил его взглядом, полез в карман, ничего там не нашёл, но понял, что хочет курить. Собирался попросить у Женьки, но тут из-за грузовика вышел Пёс. Он выглядел как обычно, только очки треснули, а чёрная телогрейка запачкалась кровью.

– Максим! – испуганно сказал Хнык. – Вас же…

– Ребята, – тихо сказал Пёс, и Сашка увидел, что он бледен как полотно, – надо идти энских грузить. Тех, которых обобрали.

– Я не могу! – всхлипнул вдруг Кеша и скрылся за палаткой.

– Тошнотик хренов, – Женька встал. – Ерхов, пошли. Кто-то должен…

Сашка поднялся и медленно пошёл за Псом и Женькой. За ними – Хнык и Витька. Хнык с Псом залезли в кузов, Шиз устроился на снегу, подогнув под себя ноги, а Сашка с Женькой стали таскать трупы к грузовику. Трупы были тяжёлые, окоченевшие, некоторые совсем голые, некоторые в одежде. На многих остались куртки – простреленные, прилипли кровавой корочкой к телу. Сашка и Женька тащили трупы по мокрому снегу, грязи, и Сашка понимал, почему тошнило Кешу, но сам сейчас ничего не чувствовал. Потом они с трудом покидали тяжёлые трупы в кузов и сели возле грузовика.

– Из них удобрений наделают, – сообщил Хнык.

– Дурак ты, – сказал Коньков.

«Не всё ли равно, куда человека денут после смерти», – думал Сашка. Женька достал из-за пазухи помятую синюю фляжку, отхлебнул, протянул ему. Глотнулось с трудом, но ни слабости, ни опьянения он не почувствовал.

– А мне спирта? – заныл Хнык.

– Рылом не вышел, – Коньков демонстративно спрятал фляжку.

«А я вышел», – как во сне подумал Сашка. Из грузовика раздались странные звуки. Сашка поднялся и увидел плачущего Пса. Тот сидел среди трупов, вертел в руках треснувшие очки и сдерживался, чтобы не завыть в голос.

– Максим, не плачь, – сказал Хнык и посмотрел на Сашку. – Шиз говорил, всю его бригаду на куски порвало, пока он за водой ходил. Тут в овраге натаяло, вот он и пошёл. Он потом своих только по частям видел. Я бы испугался, если бы вы – по частям. Это очень страшно было бы.

– Заткнись, придурок, накаркаешь! – рявкнул Женька.

Пёс вылез из грузовика, постоял рядом, шатаясь, потом повалился в талый снег и закричал. Сашка смотрел на него, не зная, что теперь делать.

– Ничего, – мрачно сказал Коньков. – Так часто бывает, ты не смотри, на, лучше ещё выпей.

Сашка опять взял фляжку и опять не ощутил никакого действия. Пёс замолк, но не вставал.

– Гады, – выругался Женька, – как деньги за боёвки брать – все первые, а трупаки стаскивать – их тошнит. Ты, Сань, отпинай Янсена, чё он всё на тебя перекладывает!

Отпинай Янсена… Сашка усмехнулся. Все ему предлагают кого-то пинать, а оно надо? Кеша не виноват, что ему плохо. Когда Сашке было плохо, он помог – к Катьке приволок. И Сашка бить его никогда не будет.

Женька подошёл к Псу, почти насильно поставил на ноги. Пёс зашатался, но устоял. А Женька потряс пустой фляжкой и сказал Сашке:

– Ну мы с тобой и насосались, развезёт теперь!

Сашка поднялся. К его удивлению, сделать шаг оказалось непросто. Ноги слушались плохо. «Вероятно, я уже совсем пьяный», – решил он. Добравшись до Пса, Сашка крепко обнял его.

– Не плачь, Максимка, все люди умирают. И мы с тобой тоже загнёмся, может, завтра, может, через месяц. У тебя мама есть?

Пёс покивал.

– Во-о-от, есть. А у меня нет. У меня вообще никого, нахрен, нет. А всё из-за нашей гадской жизни.

Сашка впервые очень громко выматерился и продолжил:

– Дай я тебя обниму, Пёсонька, дай. Ты тоже закинешься. Точно я тебе говорю. Мы здесь все как крысы. Так что забудь о Волке и других пацанах. Лучше пойдём Шизу бить морду. Он сидит, молчит, думает всякую дрянь. Про нас.

Сашка шагнул вперёд, но, не удержавшись, упал лицом в грязь. Попытался подняться, но сообразил, что на четвереньках передвигаться будет сподручнее, и пополз. Он полз, кажется, очень долго, пока не упёрся во что-то лбом. Подняв голову, увидел Женьку Конькова.

– А я ещё спиртяги раздобыл, – идиотски улыбаясь, сообщил тот и протянул флягу.

Дальше мир полетел кувырком. Сашка целовался с Женькой, пытался обнять Кешу, наливал выпивку Хныку, плакал, падал возле палатки. Возле него ходили незнакомые люди, которые смеялись и что-то говорили. «Почему этот тьюпак не убьяи?» – слышался важный голос Кролика. «Это наш друган», – отвечал ему Женька. «Кеша-а-а», – кричал Сашка, «Кеша-а-а», – вторил ему Хнык. Казалось, что Сашка кричит недостаточно громко, и он кричал ещё громче. Потом мир погрузился в темноту и посветлел, когда Сашка почувствовал, что его тащат. Он приоткрыл глаз – это были Кеша и Пёс.

– Мы куда? – спросил он.

– Меняем дислокацию, – мрачно ответил Пёс.

– Ништяк, – пробурчал Сашка, и мир снова погас.

20

Он обнаружил себя уже в кузове грузовика. Грузовик отчаянно трясся, дребезжал плохо закреплёнными бортами и натужно ревел мотором. «По грязи едем», – догадался Сашка и огляделся: рядом, конечно, был Кеша, дальше, привалившись к Кешиному плечу, спал Хнык, ещё дальше сидели несколько не очень знакомых пацанов, напротив полулежали Пёс с Женькой. У самого края, свесив ноги за борт, расположился Шиз.

– Алкаш, – сказал Кеша, увидев, что Сашка проснулся, – настоящая замена Лёвке.

– Не-е, – протянул Коньков. – Он нормальный пацан, не то что ты, отрыжка!

Сашка покрутил головой – та раскалывалась, во рту горело.

– Кеша, я пить хочу!

Женька опять достал фляжку.

– На, от сердца отрываю.

– Не надо, – слабо отказался Сашка.

– Да пей, говорю, там вода талая! Спирт вы у меня весь выцедили, я его не произвожу!

Сашка хлебнул противной воды с привкусом степных трав и опять повалился на пол.

– Хорошо!

– Это тебе, друг, сейчас хорошо, – мрачно сказал Пёс. – А в талой воде, между прочим, амёбы дизентерийные бывают – наглотаешься и сдохнешь засранцем.

– А ему всё равно, от чего дохнуть, – пробурчал Кеша. – Он у нас уже созрел, вон как Шиз.

– Не созрел он, – подал голос Витька. – Он ищет успокоение в веществах, туманящих разум, а успокоение – в чистоте этого разума.

Парни заржали, а Сашка всё не мог понять, о нём ли идёт речь. Наконец грузовик остановился. Первым из кузова выпрыгнул Шиз, присвистнул, озираясь.

– Вылазь, пьянчуга, – Кеша стряхнул с себя Сашкину голову и дал пинка Хныку, – и ты вали, разлёгся тут!

Ребята полезли наружу. Место, на которое привезли группу, очень напоминало то, из которого их увезли: та же степь без конца и края, только посреди степи – крепость из железобетонных блоков разобранного городского дома. Здесь были окопы с блиндажами разного размера и ежи с колючей проволокой. У входа в каждый блиндаж лежали мешки с песком. Рядом с крепостью виднелись колодец и несколько чахлых акаций. Чуть в стороне торчала слегка покосившаяся наблюдательная вышка.

– Вот в таком месте мы в прошлый раз воевали, – сообщил Кеша. – Тут есть где спрятаться, это тебе не два куста на ровном месте.

Сашка огляделся и пошёл к колодцу.

– Не пей сразу, – предупредил Пёс. – Набери в мою каску и присмотрись. Если это место энские занимали, там вполне трупак может болтаться, ну или кровяки много, знаешь, они такие штучки любят.

Сашка посмотрел на колодец, на протянутую Псом каску, и пить ему расхотелось.

– Ладно, кончай базар, – распорядился Женька, – заселяемся.

Парни из других бригад уже разгружали снаряжение. Сашка подумал, что их тут двадцать человек, да и стены неплохие, так что, вероятно, можно будет отбиться без потерь, и полез осматривать окопы. Они оказались размокшими, с грязью на дне, но глубокими.

– Он здесь жить собирается, – хохотнул ему вслед Кеша.

«Собираюсь, – подумал Сашка. – Не подыхать же мне собираться. Хотя это у нас запросто. Что за война такая: схватят тебя за шкирку, привезут в степь, под чужие танки, если уцелел – опять схватят, и на новое место. Нами в штабе какие-то дыры затыкают, с кадетами бы так не обращались…»

Пока Сашка размышлял, Кеша нашёл подходящий для бригады блиндаж и развёл костер из припасённых прошлыми хозяевами щепок. Через щель бойницы Сашка посмотрел, как уезжают грузовики, которые их привезли, успокоился и сел к разгорающемуся огню.

Подтянулись Женька, Хнык и невысокий крепкий парнишка, везде таскавший с собой мини-радиостанцию, за что его называли Радист.

– Братва, а кто теперь за Волкова будет? – спросил Женька. – Вы хоть с майором связывались?

– Связывались, – ответил Радист. – Правда, помех в эфире много, не насвязываешься… Майор говорит, выбирайте самого разумного.

– Ну, по правилам выбирать надо одного из командоров, – сказал Женька, – только нашего считать не приходится.

Командоров кроме Витьки было трое, все взрослые парни. Сашка никого из них толком не знал, и ему было всё равно, кто займёт место Волка. Лишь бы не пинал без причины…

Вечером в крепости состоялись выборы. Ребята спорили, размахивали руками, а двое чуть не подрались, но в конце концов выбрали Уксуса.

– Хана, – сказал Кеша, когда споры закончились. – Этот убьёт и имени не спросит. Второй Горилла Тим.

Сашка пожал плечами и вернулся к себе. Снаружи было слышно, как Уксус назначает порядок караулов…

Они промаялись на позициях два дня, а о боях известий не поступало. На следующий день на грязном джипе приехал от майора Эдик Кролик с ещё одним посыльным и с бумагами. Когда бумаги были подписаны, гонцы на радостях напились и лежали в одном из блиндажей. Сашка с Кешей с утра до вечера играли в карты, Пёс читал тощую книжонку, где не хватало уже половины страниц, Шиз валялся на мешках с песком и часами таращился в небо, а на Хныка напала тоска. Он ныл, как ему не хватает Олега, ревел, размазывая по лицу слёзы и грязь, и так всех достал, что получил от Женьки по шее.

Вечером второго дня до ребят стали доноситься далёкие раскаты.

– Танки стреляют, точно вам говорю, – клялся Кеша.

Караулы на ночь были удвоены, и их бригада оказалась в крепости. Пашка Радист непрерывно пытался выйти на связь с майором.

– Не слышит, – жаловался Пашка. – Техника никудышная, помехи одни, или нас энские глушат.

– Южный форпост штурмуют, – сказал сидящий рядом с Радистом Уксус.

– Грузовики! – крикнул с вышки наблюдатель.

– Кого везут? – спросил Уксус.

– Навейное, энские наступают! – выполз из своего блиндажа Кролик. – А что в эфие?

– Глухо.

– Энские! – закричал наблюдатель совсем громко. Парни похватали оружие и рассыпались по окопам.

– Ну вот, опять, – бормотал Кеша рядом с Сашкой. – Начинается!

– А они что, – удивлённо спросил Сашка, – на грузовиках прут? Мы же их порвём!

– Точно, – Уксус заматерился и сам полез на вышку. – Какие энские! Ты, сучок слепой!

Наблюдатель оправдывался, пытался спрятаться от разозлённого Уксуса.

– Уроды! Даже салага знает, что грузовики в атаку не ходят, а вы уже в штаны наложили! – Уксус пнул наблюдателя и спустился вниз. – Это наши отступают!

Грузовики приближались, Сашка насчитал их шесть штук.

– Яненых везут, – предположил протрезвевший от страха Кролик. – Ийи пьенных с юга.

Парни подождали, пока грузовики подъедут поближе, и вышли из укрытия. Уксус и командоры говорили с шофёрами, а Кролик бегал от одной машины к другой и что-то озабоченно высматривал.

– Ну, пацаны, – протянул Женька, вернувшись к группе, – дела на юге туго идут. Эти борта мёртвых везут, а вон в крайних двух – раненые. Ну там заварушка…

Грузовики, дымя и урча, поехали дальше, а парни разошлись. Все, кроме дежурной группы. Утром те же грузовики вернулись, на этот раз с подкреплением и провиантом. Кролик деловито экспроприировал ящик тушёнки и небольшую канистру медицинского спирта – для себя и напарника. До вечера было тихо. Витька сидел на корточках у погасшего костра и шептал что-то себе под нос. Сашка пытался прислушаться, но ничего не понял. Хозяйственный Кеша приволок откуда-то несколько коротких досок и, прежде чем отправить их в костёр, выдирал оттуда ржавые гвоздики. Хнык весь день пролежал в блиндаже и выбирался только постонать о больных ногах. Сашка смотрел в бойницу и думал о степи, о Краеве, о Кате.

Когда начало садиться солнце, все парни собрались по бригадам на ужин. Витькиной бригаде повезло больше других: они сегодня не были в карауле и могли спокойно поесть в блиндаже. Сашка развёл костёр, лениво хлопнул по шее Хныка, который тут же попытался от этого костра прикурить, и присел на ящик у стены. Ящиков накопилось много: в деревянных и картонных подвозили продукты, в алюминиевых – боеприпасы и лекарства. Ящики из-под продуктов шли на отопление. Сашка сонно глядел на то, как Кеша ставит банки с тушёнкой к огню, подбрасывает топлива, и думал, что сейчас здесь не так уж плохо. Сухо, тепло и тихо. Чего ещё надо человеку? Потом Сашка повнимательней посмотрел на скрючившегося в уголке Хныка, на Женьку, который методично чистил свой автомат, на Кешу с Максом, сидящих у костра… И понял, что пытается угадать, кто же вернётся живым с этой боёвки.

– Согрелось, – сказал Пёс, – где только командора носит?

– Он на закат чего-то ноет, – сообщил Кеша, зачерпывая ложкой тушёнку. – Давайте, что ли, его пайку сожрём, чтобы ушами не хлопал.

– Ну-ну, – усмехнулся Пёс, – значит, призываешь нас употребить за Шиза его долю этой серой пищи. Мне, может, и своя уже не доставляет радости.

– Отдай мне, раз такой разборчивый! Сашка, чего он выпендривается?

Сашка пожал плечами. Парни замолчали и принялись за тушёнку. Подошёл Хнык.

– Я тоже чего-нибудь ещё бы съел. Картоху вот хочется.

– Да, если бы кто-нибудь угостил меня картофелиной, я б ему сейчас десять марок подарил, – со вздохом произнёс Кеша.

– Очень нерациональное желание, никоим образом не соответствующее действительности, – сказал ему на это Пёс.

– А мне плевать, понял? – Кеша отставил банку с тушёнкой и несильно стукнул Пса в грудь.

– Ты чего? – удивился тот.

– Чего?! – закричал Кеша. – Чего?! Я давно тебя спросить, гада, хотел: где ты был на самом деле, когда Серёгу Волкова из танка убивали?!

Пёс побледнел и с силой толкнул Кешу.

– Пацаны! – Сашка встал, чтобы растащить Кешу и Пса. – Не надо!

Он даже не заметил Хныка, несущегося на Пса с доской. Доска со всего размаха въехала Максиму в живот, и тот упал. Кеша принялся пинать его. Хнык тоже. Женька, наблюдавший за схваткой, поднял алюминиевый ящик и, размахнувшись, бросил его в сторону дерущихся. «Убьют», – с ужасом подумал Сашка, метнулся к автомату и, сорвав его с предохранителя, выстрелил одиночным вверх. С крыши посыпались гнилые щепки.

– Прекратите! – закричал он.

Схватка немедленно прекратилась. Ревел Хнык, матерился Кеша. Женька Коньков деловито открывал свою банку с тушёнкой. Сашка подошёл к Псу и помог ему встать.

– Сильно тебе досталось?

– Эквивалентно интеллекту, – прошептал Максим, не решаясь разогнуться. – Мне всегда достаётся.

Вбежали парни из других бригад. Пришёл Уксус.

– Что случилось? – спросил он у Женьки.

– Пёс с автоматом баловался – он выстрелил, – жуя, ответил Коньков.

– Пёс – это ваш очкан? – уточнил Уксус.

– Ну, Псина, кранты, – ядовито прошептал Хнык. – Вот сейчас тебя и замочат!

– Это я стрелял, – сказал Сашка.

– Зачем? – Уксус пристально посмотрел на Сашку. В его взгляде было что-то от Гориллы Тима.

– Случайно, – внутри у Сашки похолодело.

– Дай автомат, – спокойно сказал Уксус.

Сашка осторожно протянул ему оружие под испуганным Кешиным взглядом.

– Отойдите все.

«Убьёт», – безнадёжно подумал Сашка. Будто в подтверждение этого Уксус отбросил автомат в сторону и достал из-за пояса пистолет. «Всё, – решил Сашка, – конец».

– Уксус, не надо! – пробормотал Кеша.

Сашка видел, как Уксус медленно поднимает ствол на уровень его лица, и думал о том, что у него за поясом тоже есть пистолет, доставать который уже поздно.

– Ну что, псих, повоевать захотелось? – холодное дуло упёрлось Сашке в лоб. – Патроны у тебя лишние? Тогда и у меня найдутся.

Сашка поразился, какая вокруг тишина. Только Женька продолжал звякать ложкой как ни в чём не бывало. Словно то, что сейчас при нём застрелят человека, не могло испортить ему аппетит. Сашке казалось, что тишина длится очень долго. Так долго, что он устал стоять. Захотелось закричать: «Стреляй, не мучай!»

– Выстрелить, что ли? – Уксус обращался к Псу, стоявшему рядом. – Как думаешь, говнюк?

– Не надо, – ответил Пёс.

– Не надо, – сказал Кеша.

Женька молчал, Хнык продолжал всхлипывать. Сашка стоял, не дыша, и хотел только одного: чтобы всё это скорее кончилось. Как это кончится, было уже неважно.

– Ладно, – Уксус так же медленно начал опускать руку с пистолетом. – Прощаю последний раз.

Сашка облегчённо выдохнул воздух и тут же получил пистолетом по лицу. Из носа закапала кровь.

– Это тебе вместо пули, – сказал Уксус и вышел.

Сашка мешком свалился на земляной пол, закрыл лицо руками, потекли слёзы.

– Чё ты сунулся? – спросил Женька. – Этот очкарик сам нарвался – нечего от своих бегать, ну и попинали бы его, труса и предателя.

«Предателя, – подумал Сашка. – Вот и меня в Корпусе посчитали предателем. Я знаю, что это такое». Сашка посмотрел на Женьку ненавидящим взглядом, отошёл в дальний угол. Кеша и Пёс подошли одновременно.

– Он бы не выстрелил, – сказал Кеша. – Он против тебя ничего не имеет.

– Не плачь, – Пёс поправил очки. – Тебе не надо было меня защищать. В этой среде, если раз прискреблись – пиши пропало.

– Вы чокнулись! – заорал Сашка. – Ты озверел, Кеша! Мы же не люди!

– Не люди, не люди, – успокаивал его Пёс. – Люди все в городе остались. А мы – военный контингент.

– Почему всё так? – орал Сашка, словно желая высказать всё накопившееся за те несколько дней, что он воевал. – Почему про хорошую жизнь пишут только в книжках? Почему все мы такие сволочи?

– Успокойся, Саша, успокойся, – Пёс схватил Сашку за плечи и хорошенько тряхнул. – Написать книжку про хорошую жизнь проще, чем её построить. Такая книга называется утопия. То есть чепуха, которой никогда не будет. Мы, во всяком случае, не доживём. А если ты сейчас не замолчишь, то вернётся Уксус. Я его видеть не хочу, да и ты, наверное, тоже.

Сашка отстранил Пса, подошёл к ящику и сел. Кеша заботливо подал ему недоеденную банку тушёнки.

«Всё как и раньше, – успокаивал себя Сашка. – Всё как и раньше». Не успокаивало. Тревога, обида не исчезали, всё явственней возвращались эпизоды, происходившие с ним ранее. И пистолетное дуло в лицо, и ощущение готовности самому убивать. Убивать таких, как Уксус. Убивать этих нелюдей с нечеловеческими бесстрастными глазами. Тех, из-за кого, возможно, никогда не будет в их городе хорошей жизни. Пёс неправ. Город с белыми домами возможен. Надо только победить энских и начать строить белые дома. Но Уксусу, Горилле, Силосу там будет не место…

Сашка сидел с банкой тушёнки в руке и равнодушно смотрел, как парни уходят. Он остался один, если не считать Шиза, который зашёл в блиндаж, открыл банку и принялся есть. Взгляд его был пуст, словно здесь присутствовала только оболочка командора. Сашка лёг, долго вертелся и не мог заснуть. Потом очень захотелось на свежий воздух.

Всё. Больше так жить нельзя. Нельзя жить с желанием убивать. Он уже желает чужой смерти. Он уже готов радоваться хотя бы гибели Уксуса. Он даже представляет, с каким удовольствием увидел бы того распростёртым на земле, с дыркой во лбу и остекленевшим взглядом. Сашка подумал, что сходит с ума. Вынул из кармана календарик с эмблемой Корпуса, посветил себе спичкой. Сегодня восьмое ноября. Недолго он пробыл в бригаде. Сашка поднёс спичку к календарю, и тот нехотя загорелся. Вот и всё, завтра уже не будет. Завтра не будет Александра Ерхова. То есть его уже нет. Нет давно, с тех пор как он пришёл в бригаду. А тот, кто живёт в его теле теперь, жизни не достоин. «Я уже умер, – подумал Сашка, – поэтому умереть снова мне будет не страшно…»

На улице, как всегда, было сыро и холодно. Сашка осторожно обошёл крепость, наблюдательную вышку, отошёл на сотню шагов в степь, аккуратно вытащил из-за пояса браунинг… Так просто: надо приставить дуло к виску, нажать на курок – и больше ничего не случится. Из-за рваного края тучи выглянула луна, осветила пространство неясным светом. Сашка смотрел на лужи, остатки нестаявшего снега, на их крепость, будто видел всё это в последний раз и хотел запомнить. Потом поднял руку, приставил пистолет к виску. Рука была замёрзшая и какая-то чужая. «Надо нажать на курок, – медленно подумал Сашка. Пальцы не слушались. – Я совсем не боюсь… Или боюсь? Неужели я хочу жить? Такой жизнью?» Луна опять скрылась, а Сашка всё стоял. «А больно ли это? – мелькнула мысль. – Вдруг я промахнусь?» Секунды шли. Палец, лежащий на курке, задрожал. Сашка хорошо чувствовал его дрожь. Он весь стал этим пальцем. Дрожь разливалась от пальца по всему телу, и вот уже озноб достиг головы. Воздух вокруг наполнился шуршанием, шёпотом, неясными голосами. Как будто кто-то хотел отговорить его от задуманного, как будто кому-то он был ещё дорог и нужен… Могло ли это быть правдой? Нет. Он один, совсем один в городе. Без семьи, без настоящих друзей, без будущего… Так что и сомневаться нечего… Дрожь усиливалась… Сашка напрягся, выгоняя её из тела. На счёт три… Раз… Два… Три…

Ничего не произошло. Он стоял и дрожал. Потом резко опустил руку, уронил браунинг в грязь и пошёл к крепости…

Когда рассвело, Сашка всё ещё сидел около мешков с песком и ни о чём не думал. Мимо него проходили дежурные, один раз прошагал сам Уксус, но Сашка не шевелился. Наконец появился Витька Шиз, сел рядом, протянул браунинг. Сашка взял ствол холодной рукой, повертел в руках.

– Ты слабый, – сказал Шиз. – Я видел тебя вчера, я ждал твоих действий, но тебе ещё рано. Ты не выполнил своего предназначения здесь.

– Пошёл ты, чокнутый! – Сашка замахнулся на Шиза, но Витька равнодушно перехватил его руку и продолжил:

– Настоящая смерть должна быть мучительной. Ты хотел сделать всё просто, но нет, дух, ты так легко не освободишься.

– Уйди! – Сашка вывернулся из рук командора и сильно пнул того под колено. Шиз охнул и крепко схватил Сашку за плечи. «Какой он сильный», – еле успел подумать Сашка. Шиз повалил его на землю, прижал своим весом и продолжал говорить:

– Нет, дух! Ты будешь умирать долго и проклянёшь день, когда родился.

– Мама! – закричал Сашка с ужасом и потерял сознание.

21

На следующий день мимо опять проезжали грузовики с офицерами и солдатами. Сашка видел среди них знакомых по Корпусу, но не подходил. Свесив ноги, он сидел на краю окопа и думал, что завтра, возможно, те же грузовики повезут назад тех же солдат, но только ранеными или убитыми. В окопе на ржавом железном ящике расположился Пёс. Читать ему было нечего – книжку уже скурили, – а в крепость он идти не хотел. «Не уживутся они с Кешей в одной бригаде, – подумал Сашка. – Как я с Лёвой не ужился. И что будет? Ну, Пёс, конечно, Кешу убивать не станет, а у Кеши на Пса, пожалуй, не хватит сил. А я что буду делать? Нет уж, теперь хоть перережьте друг друга, я и не пошевелюсь».

– Слушай, а в Корпус очкариков берут? – неожиданно спросил Пёс.

– Нет.

– Жалко. Вас там, наверное, многому учили. Хорошо много знать, знания в жизни защищают.

– Особенно меня они защитили, – усмехнулся Сашка. – Но ты же вроде опять в университет собирался.

– Да нет, я же думал здесь заработать, а теперь вижу – заработаю я тут граммов десять в лоб. Ну, или в другое место. Со средней скоростью семьсот метров в секунду.

– Это если из автомата, – уточнил Сашка. – Некоторым больше везёт, в них из танка попадают.

Пёс вылез из окопа, сел рядом, посмотрел Сашке в глаза.

– Скажи, ты тоже думаешь, что я от своих от испуга убежал?

Сашка пожал плечами.

– Нет, я не понимаю, зачем ты тогда вчера?..

– Я же правду сказал, стрелял-то я, а почему – меня не спросили.

– Спросили, – возразил Пёс. – Ты соврал, что случайно. Сделал доброе дело, а теперь не хочешь этого признавать. Хочешь быть как они.

– Я хочу попасть в город без войны. Вот что важно для меня в мире. На всё остальное мне наплевать. Они, я – какая разница?

– Это книжка. Не стоит так доверять печатному слову, – Пёс встал. – Никому не известно, есть ли такой город на самом деле…

– Пошёл ты, – отвернулся Сашка. Отчётливо представились белые дома, зелёная трава. Такое должно существовать, обязательно должно.

Мимо окопа с фляжками прошли Шиз и Хнык.

– Саша, – крикнул Хнык, – айда к Эдику за спиртом! Он так усосался, что раздаёт.

Сашка проводил Хныка взглядом и подумал, что за ним после смерти Олега никто не следит и теперь Хнык запросто может умереть во время припадка. Шиз шагал мрачный и на Сашку даже не взглянул. Сашка пошёл в блиндаж. Там уже лежали две фляжки, наполненные Кешей. Сашка взял одну, отхлебнул, ощущая приятное тепло. Стало смешно. «Эй, родители! – подумал он. – Я, ваш любимый сын, сижу здесь грязный, пью спирт, курю мерзкую махорку, а ночью я чуть не застрелился. Вы могли себе такое представить?»

– Придурок, ты что делаешь?

Сашка обернулся и увидел Кешу; тот выхватил у него фляжку и сунул под телогрейку.

– Обалдел совсем? Это я на продажу налил! Когда опять подкрепление повезут, мы им загоним. Не вздумай вылакать!

– Зажал?

– Зажал. Хорош ты, нечего сказать! Прошлый раз как свинья упился, мы тебя на себе таскали. С меня хватит, – Кеша выглядел очень рассерженным.

– Крохобор! – сказал Сашка. – Пёс прав, ты жадный субъект!

– Ну и вали, целуйся со своим Псом! Я думал, ты мне друг, а ты…

– Кеша, – Сашка встал. – А ты со мной ругаться не боишься? Я ведь псих – вдруг стрельну.

Кеша смотрел на Сашку снизу вверх удивлёнными глазами и, наверное, думал.

– Ладно, забудь, – Сашка достал из-за пояса браунинг, вытащил патроны, убрал в разные карманы. – Так надёжней будет. Я уже сам себя боюсь.

– Санёк, это пройдёт, это нервы. На войне бывает.

– А у тебя было?

– Нет, – Кеша покачал головой, – но я вообще туповатый насчёт переживаний. Меня только от трупов тошнит, а на остальное я плевать хотел с высотки. И ты наплюй. А пить не надо, от этого только хуже. Вон Лёва тоже потихоньку начинал.

– Да ладно, не буду. Раз уж ты так за меня трясёшься. Ты да Шиз с его чистотой мысли!

– Ты Шиза не ругай, он тебя, между прочим, вчера на руках сюда приволок, когда ты в обморок свалился, а мог бы и бросить.

Сашка вспомнил над собой страшное Витькино лицо и его слова о мучительной смерти, усмехнулся: «Шиз – спаситель. Нагнал чего-то ребятам. Спасибо, хоть про пистолет ничего не сказал, вот бы все ржали. Трус, застрелиться испугался». Сашка снова ощутил противную дрожь.

К ночи с юга опять стала доноситься стрельба.

– Готовьтесь, цуцики, – сказал ребятам Уксус. – Если там наших уделали, скоро сюда придут.

Но никто не приходил, не было больше и грузовиков с наступающими и ранеными. Связь тоже не восстановилась, и парни в крепости не знали ни кто побеждает, ни чего ожидать дальше. От незнания, страха и скуки многие пили. Спирта на всех не хватало, и его начали разбавлять талой водой. Ещё через два дня урéзали паёк, но Сашку это не заботило: он уже привык часами лежать на мокрых мешках и смотреть в небо. «Второй Шиз», – ворчал Кеша, которому не с кем было поговорить. С Максимом Кеша так и не общался. Коньков всё время пропадал в другой бригаде, а с Хныком опять случился припадок, после которого он так и не мог прийти в себя: лежал в блиндаже, бормотал что-то себе под нос и, кажется, не узнавал, кто к нему подходит. Шиз валялся на тех же мешках, только по другую сторону крепости, и непрерывно молился. С Сашкой они старались не встречаться.

Тринадцатого ноября резко похолодало: грязь и лужи мигом замёрзли, окопы обледенели так, что, если в них залезть, вылезти было трудно. Парни разожгли костры в самой крепости и вокруг. Сашка с Кешей дежурили на наблюдательной вышке. То есть дежурил Сашка, а Кеша пришёл просто так.

– Сколько можно тут торчать? – ворчал Кеша. – Все нас забыли, ни на передовую, ни домой. Замёрзнем мы нахрен! Жратвы почти нет опять же. Вон Хнык, доходяга наш, совсем умом поехал. Лежит, Олега зовёт, отправим мы его с первым кузовом! Ты вот тоже ненормальный какой-то, молчишь и молчишь. А Шиз уже с парнями спирт пил, где же его вера? Дай закурить. Откуда у тебя столько махры?

Сашка посмотрел на полотняный мешочек в своих руках, вздохнул.

– Поменял на патрон. Мне всё равно с пушкой ходить опасно.

– А её можно на свечки махнуть, – подмигнул Кеша. – Это тебе ничего не напоминает?

– Свечка у меня ещё есть.

С севера донёсся звук работающего мотора, и Сашка встал. Приближалось несколько машин – два джипа и один грузовичок.

– Свои! – закричал Кеша.

Приехал майор. Эдик забегал, приводя себя в человеческий вид. Прошёл Уксус вместе с командорами.

– Пойду посмотрю, чего нового, – сказал Кеша и побежал на разведку.

Майор что-то объяснял Кролику и Уксусу, причём первый постоянно козырял, а второй почёсывал затылок. Потом он быстро сел в машину, и джипы покатили дальше на юг, а грузовик остался. Затем Сашка увидел, как из блиндажа и крепости выбегают парни с автоматами, запрыгивают в грузовик – всего человек десять. Среди них были Витька и Кеша. Последним в кузов забрался Уксус, и грузовик покатил на север. Он был уже очень далеко, когда к Сашке на вышку влез Пёс.

– Знаешь, чего приезжал майор? – спросил он с таинственным видом.

– Нет, – ответил Сашка совершенно равнодушно.

– Глава с нашим патроном Тоффельтом поругались, чуть было не до боевых действий. Глава сказал: «Штурмовики должны быть одними из первых на штурме Южного форпоста». А Тоффельт нас не пустил, оставил вторым эшелоном. Зачем-то он войска накапливает. Знаешь, я тут размышлял на досуге: может, он как-то с «Красными братьями» связан? Может, они хотят весь город захватить?

– Да ерунда, – отмахнулся Сашка. – Лучше скажи, куда Кеша свалил.

– Вот я и говорю: какая-то перманентная связь всё же существует между падальщиками и нами. Вот наши субъекты – куркуль вместе с шизофреником – поехали жечь коммуну хиппи. Тут недалеко одна, маленькая, там они табачок растят. Так вот, хиппи – конкуренты «Красных братьев». У падальщиков курево дороже. Вот они и стремятся к монопольной торговле. А мы сейчас на них работаем. Они каждому из добровольцев заплатят по тридцать марок.

– А Кеша, значит, доброволец?

– Конечно.

– Ну а ты чего не поехал?

– Зачем? – удивился Пёс. – Я против хиппи ничего не имею, у них даже неплохие идеи есть. А ты бы поехал, если бы не дежурил?

– Не знаю.

Пёс посидел ещё немного и убрался в блиндаж. Грузовик, в котором уехали Витька и Кеша, вернулся часа через три. Сашка уже так замёрз на вышке, что прыгал по непрочному деревянному настилу.

К вышке подошёл Кеша с набитым заплечным мешком.

– Мёрзнешь? – радостно спросил он снизу. – А мы оттянулись! Спалили ихнюю коммуну под ноль! Правда, Шизу не повезло: стрельбы почти не было. Хипаны как нас издалека увидели, так на тачку и в степь, только самые дохлые остались. А я там трофеев набрал.

Трофеями Кеши оказались новый фонарик, пачка транзисторов, несколько цветастых футболок с призывами к миру и дружбе, пара бутылок неизвестно с чем, которые даже не откупорили, а сразу продали Эдику Кролику, батарея для рации Радиста и коробка таблеток не то от головы, не то от живота, разбираться в чём Кеша тоже не собирался – продать можно и так.

Когда Сашка вернулся с дежурства, выяснилось, что Шиз прихватил у хипанов только странную свечу в форме девушки, зажёг и задумчиво смотрел, как оплывает голова.

Кеша же весь вечер пересчитывал барыш, то засовывая деньги в карман, то снова вытаскивая их, что-то прикидывая, раскладывая на разные кучки и снова собирая в одну.

Утром всех разбудил Уксус.

– Наши захватили Южный форпост! – сообщил он, когда все бригады собрались. – Сегодня мы поедем зачищать там катакомбы. Уже с утра сапёры работают, мины снимают. Глядишь, к нашему приезду взрываться будет нечему.

Сашка поёжился: он очень не любил взрывчатые вещества, и на занятиях с минами у него обычно дрожали руки.

– Нюхом чую: скоро конец войне, – радостно говорил Кеша.

Днём подъехали грузовики, в которых прибыла всего одна группа, все в ней были совсем малолетки. Парни быстро разместились по машинам, и грузовики тронулись на юг. Путь до Южного форпоста занимал полтора часа. По дороге попалось несколько обгоревших танков, похожих на те, что сопровождали бронетранспортёры. Теперь они были грязно-серые, мёртвые. Потом встретилась пара разорённых ферм.

– Хорошо, у моего бати ферма близко к городу, – сказал Кеша, – здесь их не от большого ума строят. Хотя земля тут хорошая, жирная.

Форпост посреди плоской, как стол, степи был виден издалека – безжизненное нагромождение кирпичных и железобетонных обугленных стен. Деревянный форштадт возле него выгорел дочиста, и целыми остались только железные столбы и кирпичные печи. У дороги стояло несколько танков, из которых выбрались танкисты – поглазеть на подкрепление. Форпост оказался довольно большим. У него были высокие, местами целые стены, окружали его огневые точки, бункеры и вкопанные танки. За стенами – несколько многоэтажек, из которых степь простреливалась вдоль и поперёк. Некоторые были разрушены прямыми попаданиями из орудий. Возле высоток пахло гарью.

– Здесь подвалы очень обширные. Система бомбоубежищ, подземных складов, ангаров неизвестно под что, – сказал майор, когда расписывал задачу на день. – Раньше какой-то закрытый городишко был, ещё до войны. Мы его потом приспособили под форпост. Он самый сильный на юге. Поэтому энские так хотели его захватить. Но мы посильнее их будем. Армия сегодня ушла. Нам осталась зачистка подвалов, там может прятаться много вражеских тварей. Зачистку начнём с утра, а пока надо расположиться. Тройное дежурство командоры обеспечат. По форпосту поодиночке не ходить, встречу – останетесь без зубов.

– Да уж, – огорчённо заметил Кеша, когда они с Сашкой и Хныком раскладывали палатку. – А я хотел в высотках полазить, там патроны от автоматов могут остаться. Сань, пойдёшь со мной?

– Нет, не пойду, – отрезал Сашка. Тащиться с Кешей на верхние этажи по развалившимся лестничным пролётам совсем не хотелось.

– Ну и не надо, вон Хныка возьму. Костя, пойдёшь? Наберём патронов, ножичек себе купишь. Ты ведь хотел ножичек?

Хнык тупо покивал. Сашка подумал: Косте нельзя давать ничего острого, – а потом: зря его в штурмовики приняли и на боёвку взяли – теперь тот выглядел совсем больным и несчастным.

– Ну и ладушки, – обрадовался Кеша, – поедим и пойдём. До ночи ещё успеем.

Сашка посмотрел, как Кеша с Хныком уходят, и улёгся в палатке. Не успел он задремать, как рядом устроился Пёс.

– Куда это наш буржуй Костю малахольного поволок? Ему бы лежать в уголке, грузовичка дожидаться.

– За патронами они, по одному же нельзя ходить, – сказал Сашка и сразу уснул.

Проснулся он от громкого мата: около палатки стоял Женька Коньков и орал на Кешу. Сашка высунулся из палатки, разглядел Кешино лицо и понял: что-то произошло. Кеша был бледный и заплаканный. Сашка вылез из палатки и услышал голос Шиза:

– Да брось, Женька, ему так лучше.

Потом Кеша согнулся пополам и, рыдая, бросился за палатки. Женька плюнул и ушёл, а Шиз повернулся к Сашке.

– Витька, что случилось? Что с Кешей?

– С Кешей – ничего. А вот Костя отмучился.

– Как отмучился? – испугался Сашка.

Шиз посмотрел задумчиво.

– Кеша! – Сашка побежал между палатками, но Кеши нигде не было. – Максим! – Сашка увидел Пса. – Где Кеша?

– Оставь его, дай поплакать, – Пёс удержал Сашку за рукав. – Ты ему сейчас не помощник.

– Да что случилось?

– Пока ты дрых, Кеша с Костей за патронами пошли, и не знаю, что там у них случилось, но упал наш Хнык с восьмого этажа. А Янсен, получается, виноват.

Сашка стоял, оцепенев от страха. Выпасть из окна. Как глупо! Хнык, недоумок, чего его туда понесло? Да это же он, Сашка, виноват, он с Кешей не пошёл!

– О чём задумался? – снова заговорил Пёс. – Знаешь, как ребята струсили: если бы майор узнал, Уксусу бы нагорело, а потом Шизу. Но вроде всё тихо, мы Хныка к остальным отволокли, там непонятно, кто от чего помер. Но вид у него был, конечно…

– Пойдём посмотрим, – неожиданно сказал Сашка. Ему показалось, что обязательно надо увидеть Хныка в последний раз.

– Зачем?

– Попрощаемся. Всё-таки из нашей бригады и меня братом называл.

– Он всех братьями называл, это патология такая, бывает при психических расстройствах.

– Всё равно пойдём.

Пёс пожал плечами и повёл Сашку куда-то вдоль стены. В отдалённом здании обнаружился подвал, в который и приносили погибших.

– Ну что, будешь искать? – спросил Пёс. – Ну, удачи.

Он вышел, и Сашка остался один. Остановился у входа, не решаясь пройти вглубь – слишком неприятным оказалось зрелище. Трупов было множество. Офицеров складывали в одном из углов на кое-как сколоченные трёхъярусные нары, простых солдат сваливали в кучи вдоль стен. Делали это неаккуратно, торопясь отсюда убраться, и тела лежали как попало: целые, изуродованные взрывами, просто чьи-то руки и ноги… Кое-где успели поработать падальщики, но большинство покойников оставались в форме, штурмовой и пехотной, в танкистских куртках. Воздух в подвале был сырой, тяжёлый. Пахло кровью, плесенью, заношенной одеждой. Сашку затошнило. Он глубоко вдохнул и, прикрывая нос ладонью, медленно пошёл вдоль нар, опасаясь смотреть в серые лица погибших, но и не в силах оторвать от них взгляд. Искал знакомых и боялся их увидеть. Он уже хотел отвернуться, но одно из лиц привлекло внимание. Сашка приблизился и присел. Дыхание вновь перехватило – теперь не только от запаха, но и от ужаса. Окоченевшее, изуродованное тело на нижних нарах принадлежало капитану вооружённых сил Григорию Краеву.

Сашка уставился в пол. Смотреть туда, на нары, не было сил. На секунду показалось, что это ошибка, что Краев не может быть мёртвым. Но, даже чтобы убедиться в ошибке, Сашка глаз не поднял. Страх не давал ему ни смотреть, ни думать, ни встать и выбежать из подвала. То, что происходило, произойти не могло. Потому что, даже находясь на войне, даже теряя знакомых ребят, Сашка всё равно чувствовал: пока он не абсолютно одинок, есть ещё в городе хорошие люди. Есть кто-то, к кому можно будет прийти после боёвки. Сашка оказался готов к смерти командора, других парней, но только не к смерти Краева. Не к смерти человека, который звал его жить у себя, который и в Корпусе относился к нему почти как к сыну… Сашка вытер рукавом вспотевший лоб. Тошнило, кружилась голова. И было всё ещё страшно. Только теперь он боялся за Катю. Как к ней прийти? Как сказать, что видел её отца здесь, в этом страшном месте? А может, не придётся ей ничего говорить? Может, он тоже не вернётся в город? Тоже погибнет?

Оставаться здесь было нельзя. Сашка подошёл к груде солдатских тел и попытался найти, где спрятали Хныка. Трудная задача. Наконец Сашка узнал Костю по рукаву своего свитера, торчащего из-под формы. Он хотел подвинуть Хныка из-под других тел, но понял, что боится увидеть то, что с ним стало.

– Пока, Костя, – тихо сказал он. – Пока, братишка.

– Тебе там не дурно? – раздался снаружи голос Пса. – Я жду.

Сашка взял холодную руку Хныка в свою, подержал и быстро вышел на улицу. Ледяной воздух ворвался в лёгкие, усилив головокружение. Сашка задышал часто, чтобы не вырвало, чтобы не рухнуть в обморок прямо здесь. Стало чуть легче, и наконец он сказал:

– Пойдём поищем Кешу. Ему, наверное, паршиво.

– Сам виноват… – начал Пёс.

– Он не виноват! Никто не мог знать, что Хнык упадёт! Мы для него с Кешей лекарства вместе покупали, деньги крали для этого! У нас дружная бригада была! – закричал Сашка.

– Особенно вы с Лёвой дружили, – уточнил Максим и пошёл прочь.

– Убил бы тебя! – Сашка схватился за пистолет, но вспомнил, что тот не заряжен.

Кеша лежал в палатке, отвернувшись к стене, и до сих пор вздрагивал.

– Кеша, – Сашка положил ему руку на плечо, – ты не виноват, он оступился, наверное, ты ведь его не толкал!

– Нет, конечно, у него припадок начался, а я не успел, – Кеша всхлипнул. – Я его схватить не успел, он упал и к краю покатился. И всё… Зачем я его с собой повёл, он ведь ещё после того припадка больной был. А мне патронов захотелось! Гад я, да?

– Нет, Кеша, ты не гад. Ты не специально! – Сашка вздохнул. – Может, Шиз прав, и Косте так лучше. Кому он был нужен? Коньков его бил, а Олег умер, и потом, может, это больно – эпилепсия. А теперь у него ничего не заболит. Я, Кеша, тоже иногда так думаю, чтобы мне умереть и ничего не видеть, не ощущать.

Кеша повернулся.

– Ты это брось; если ты загнёшься, в нашей бригаде одни уроды останутся. Веришь, Санёк, никогда мне так погано не было! Сам сдохнуть хотел!

– И мне паршиво… – Сашка тяжело вздохнул. – Я Краева видел, он мёртвый.

– Это Катин отец? – уточнил Кеша.

– Да. Последний хороший человек в нашем городе.

– Последний хороший человек, – эхом повторил Кеша. – Мы с ним чай пили, когда ты болел. Он всё про нашу жизнь расспрашивал. Удивлялся, как мы, здоровые головой парни, в штурмовиках очутились. Эх, жалко Катю.

– Никогда не думал, что война – настолько хреновая вещь, – сказал Сашка.

– Расстройства одни, – подтвердил Кеша. – Накоплю денег на ферму и буду овец разводить. Куда спокойнее.

Сашка с Кешей ещё долго лежали рядом. Кеша рассказывал о смерти Хныка с новыми и новыми подробностями, перемежая их воспоминаниями о Кате. А потом, выговорившись, заснул. Сашка отодвинулся подальше, на место, где раньше спал Хнык, уткнулся в его одеяло и ощутил странную пустоту. «Вот и нет Кости, а одеяло осталось, и фляжка его, и махорка. Вещи нас переживают. Хнык и Шакал так радовались, что увидят бои. Теперь их нет, а я живой, хотя я сюда совсем не хотел. Всё-таки несправедливая штука – жизнь».

22

Наутро пошли на зачистку. Шиз выдал каждому по гранате и рожку к автомату.

– Сначала в подвале должен оказаться ствол, а потом уж рожа, – объяснил он прописную истину. – Но, если покажется, что там кто-то есть, лучше кинуть гранату.

За палатками мелькнул огромный черноволосый парень. «Горилла тоже тут, – подумал Сашка, – вот кому охота пленных взять, моя граната им в кайф будет по сравнению с этими кулаками».

Бригаде Воронцова, как самой малочисленной, досталась сеть небольших подвальчиков с переходами. Сашка с Кешей шли парой, выбивали ногами двери, палили в темноту на всякий случай. Сзади шёл Пёс и светил фонариком. Прикрывали Женька с Витькой. Через десять минут Кеша осмелел – входил просто так.

– Никого тут быть не может, – говорил он. – Кто в подвал полезет? Нет, эти твари в ангарах прячутся, а ходы – так, для отвода глаз.

– Смотри, Кеша, замочат нас тут напоследок, – предупреждал Сашка.

В одном из подвалов недавно кто-то жил: парни нашли остатки костерка, котелок, бутылку со спиртным.

– Самогонка кукурузная, – предположил Кеша.

– Не пей, вдруг отравили.

– Да нужно мне пить всякую гадость! Давай Уксусу продадим, сдохнет – не жалко.

– Любишь ты начальство, – пробурчал Сашка. – Иди осторожнее, вдруг тут хозяин костра недалеко.

– Хватит вам Олега с Хныком, вы свою дань войне отдали, – поддержал Сашку Пёс.

– Наплевать, – огрызнулся Кеша и вошёл в следующий подвал. – Видите, никого.

Тотчас от стены отделилась большая тень. Человек, отшвырнув Кешу, бросился на Сашку и Пса, но добежать не успел – Витька точным выстрелом в грудь отбросил его обратно в темноту.

– Свети! – скомандовал Женька Псу.

Пёс посветил в глубину подвала. Убитый оказался заросшим человеком лет тридцати в ядовито-зелёной форме с белыми нашивками на воротничке.

– Ещё одна мятущаяся душа переродится сегодня, – сообщил Витька. – Она не попадёт в руки чёрного разума. Это счастье.

Перепуганный Кеша поднялся на ноги.

– Что, Янсен, облажался? – Женька стукнул Кешу прикладом. – Без самодеятельности давай!

Теперь первыми пошли Пёс с Сашкой. Остальные подвалы оказались пусты: кроме брошенных впопыхах одеял, фляжек и боеприпасов, в них ничего не нашлось. Через полчаса выбрались наружу. Сашка зажмурился от дневного света, привалился к стене. Рядом топтался Кеша, обвешанный фляжками и завёрнутый в одеяло, показавшееся ему почти новым. Брякал полными карманами патронов.

– Неплохо набрали. Хорошо, меня этот урод не пришиб!

– Думать надо не тем, чем обычно, – сказал Сашка. – Он нас всех положить мог бы, если бы с автоматом.

– Да, Иннокентий, надо бы тебя побить маленько, – согласился Пёс. – Но твой импульсивный друг может опять начать бряцать оружием, а в руках у него сейчас автомат. Так что я удаляюсь.

Вечером майор собрал группы, чтобы отметить хорошую работу.

– Всё, ребята, скоро война для нас кончится. Дальше пусть воюет регулярная армия. Хочу отметить, что группы, воевавшие на юго-западном направлении и оборонявшие Серебряный форпост, имеют меньше потерь. Надеюсь, у нас потерь тоже больше не будет.

– Классно, – обрадовался Кеша. – Теперь марки заплатят. Здорово, да?

– Здорово, – угрюмо сказал Сашка. – А Хнык хотел ножик купить…

Весь оставшийся день Сашка ни с кем не разговаривал. Залез на третий этаж высотки и смотрел, как облака затягивают небо и из них летят снежинки. К вечеру уже началась вьюга: снег бил по лицу, залеплял глаза. Окончательно продрогнув, Сашка спустился в палатку. Там собрались все парни и ещё Эдик Кролик. Кролик был пьяный и выпрашивал у Кеши выпивку.

– Я знаю, что у тебя всегда есть. Дай, мы пьязднуем победу нашего штуймового бьятства!

– Покупай, – безжалостно сказал Кеша.

Картаво ругаясь, Эдик купил у Кеши бутылку кукурузной самогонки из подвала и вышел, но тут же забежал обратно.

– Там стьеяют! – визжал он. – Там, навейное, энские!

Действительно слышались выстрелы. Схватив автоматы, ребята выбрались наружу. Мимо пробегал парень, в котором Сашка узнал Гогу из соседней бригады.

– Что там? – крикнул Женька, схватив его за руку.

– Силос, урод из бригады Гориллы Тима, совсем попятил! Схватил автомат и всех своих положил, первым – Гориллу. А сейчас палит во всех подряд.

Тут раздалось несколько взрывов, и выстрелы стихли. «Гранатами закидали, – подумал Сашка. – А был, поди, нормальный парень. Вон Шиз-то наш как поедет совсем – перегасит нас к чёртовой бабушке. Или не Шиз?» Сашка остановился возле палатки. «Я сам от этого недалеко. Ещё что-нибудь произойдёт – схвачу автомат и начну стрелять куда попало. И меня тоже гранатами закидают».

– Вот, пацаны, – сказал Коньков, будто прочитал Сашкины мысли. – Так и бывает с теми, кто по мелочам за пушку хватается. Гориллу жалко, путёвый мужик был. Не то что вы, уроды.

На следующий день Сашка опять забрался в многоэтажку и смотрел на падающий снег. Тот валил уже так густо, что за его пеленой не было видно даже соседнего здания. Сашка сидел на подоконнике, свесив ноги наружу, и ему казалось, будто в мире он остался один. «Никого нет, – внушал он себе. – Никого и ничего». От таких мыслей становилось легко и спокойно. Из оцепенения его вывели только громкие крики: внизу ссорились Пёс с Кешей. «Пусть, – подумал Сашка. – Какое мне дело! Я устал разбираться, кто прав».

Такие мысли кадету Ерхову показались бы раньше странными и неверными. Сашка вспомнил, каким он был ещё летом: справедливым, добрым, весёлым мальчишкой в чистом кадетском мундире. Мама гордилась, что у неё такой замечательный сын. Соседи ставили его своим детям в пример, девчонки со двора только и мечтали дружить. «Ну и наивным же я был! Забили мою голову какими-то знаниями, патриотизмом, чёрт знает чем. Что теперь с этим делать? Ничему полезному не научили, – Сашка поправил автомат, так и болтавшийся у него за спиной. – А, забыл – научили из этой бандуры людей в лучший мир отправлять. Молодцы… А мы с Ильёй в Корпусе ворчали: думали, что нам, охранной службе Главы, тупая пальба из автомата вовсе не пригодится. Она и пригодилась больше всего. Мне, по крайней мере. Шиз правильно мыслит: есть что-то, зачем я тут оказался, какое-то предназначение. Может, Бог так придумал? Там, наверху».

Сашка поднял голову и пристально посмотрел в небо. «Тучи и снег… Какой бог вытерпел бы такую канитель! Бегом бы со своего неба удрал! Может, он, как Шиз, психический? Какой нормальный разум мог допустить то, что творится в нашем городе? Шиз молится, говорит, что Бог всё видит. Видит и сидит сложа руки? Наверное, Бог – очень слабое существо. Сотворил нас, и вся энергия пропала». Сашке стало смешно – так отчётливо он представил себе, что на облаке сидит замёрзший, заснеженный бородатый старик и со слезами смотрит вниз.

– Эй, Бог, страшно тебе? Смотришь на нас и плачешь? Поздно! Думать надо было, когда творил!

Сашка покричал ещё немного и удовлетворённо кивнул. «Не отвечаешь, значит, нет тебя. Так я и думал». Вечером Сашка выменял у Шиза оставшуюся свечку на пачку энских сигарет, которую Витька нашёл в подвале во время зачистки. Шиз, довольный, тут же ушёл медитировать, а Сашка лежал в палатке и мучился от какой-то непонятной тоски. Кеша тихо сидел в уголке, прихлёбывал воду из Хныковой фляжки, вздыхал.

– Пара меланхоликов, – сказал Пёс, – с сильно развитым чувством вины.

Кеша запустил в него фляжкой и отвернулся.

– Ох, Санёк, если нас завтра не вывезут, свихнусь я!

Сашка молчал, но чувствовал то же самое…

Однако назавтра грузовики приехали. Из них выбрались огромные мужики в камуфляже, вооружённые так, что у Сашки от удивления перехватило дыхание.

– Ерхов, варежку закрой, – крикнул Женька. – Начинаем погрузку!

Ребята с дикой скоростью скатывали палатки, собирали вещи, запрыгивали в грузовики. Было видно, как они рады окончанию боёвки.

– Кто яненый, сто майок поючит, кто нет – восемьдесят, – по секрету сообщил Кролик. – А бьигаде Войонцова ещё и пьемию дадут, за бьёник.

– Вот облом, – вздохнул Кеша. – Надо было пораниться малёхо, раз за это доплачивают.

– Давай я тебе ногу прострелю, – усмехнулся Сашка.

– Или я челюсть сломаю, – поддержал беседу Максим.

– Пошли вы оба, – Кеша устроился в кузове поудобнее. – Ну, скоро там поедем? Домой хочу!

Грузовики плавно тронулись и стали один за другим исчезать в снежной кутерьме.

– Мимо города бы не проскочить, – сказал Пёс. – Вон как метёт!

– Мимо нашего города я бы точно проехал. Представляешь, укатим на юг, а там другая жизнь. Войны нет, университет бесплатный, и можно дома жить, а не на нашей свалке. – Сашка предложил Псу сигарету. – И махорка прямо на улице растёт.

– До такого города у нас бензина не хватит, – задумчиво отозвался Пёс. – И вообще, Александр, что-то тебя часто стали непотребные мысли посещать. Смотри, Контора заинтересуется.

– Контора к нам в развалины лезть побрезгует. Ты сам говорил, демократия.

Сашка надвинул шапку почти до носа, привалился к пологу грузовика и приготовился спать. Рядом с одной стороны дремал Кеша, с другой – Пёс. Было относительно тепло, мягко покачивало. Шиз пролез к краю, уселся по обыкновению у самого бортика, всматривался в снежную завесу… Когда грузовик резко затормозил, Сашка ничего не понял, решив, что уже приехали в город. С трудом разлепив глаза, он обнаружил, что вокруг по-прежнему ничего не видно из-за метели, а Шиз разбил прикладом автомата заднее стекло в кабине, и водитель громко возмущается.

– Ну чего встали, – недовольно сказал проснувшийся Коньков. – Витёк, домового увидел?

– Там пацаны в чёрной форме, – отозвался Шиз. – Наверное, свои.

– Галлюцинации у Вити, – вздохнул Пёс.

– Может, наш кузов впереди застрял, – спокойно сказал Шиз и, не выпуская из рук автомата, вылез наружу.

Коньков заматерился и тоже полез в снег.

– Всю морду залепило, – пожаловался Кеша. – Какие свои! Никуда я не пойду!

– Эй, бригада, давайте вываливайте, – крикнул Женька, очевидно, всерьёз собирающийся замещать командора вместо Олега. – Пригрелись там, заразы!

Парни начали вяло выбираться из грузовика. Сашка попрыгал, разминая затёкшие ноги, окончательно проснулся.

– Где ты их видел? – спросил Пёс у Витьки.

– Теперь уже за нами, – Шиз отвернулся и направился прочь от грузовика.

– Так, – задумался Уксус. Он вылез из кузова последний и наконец понял, что руководить всё-таки придётся. – Воронцовские придурки пойдут туда, где видели свои глюки, а мы и здесь покараулим.

Парни, тихо ругая Шизову бдительность, потащились за ним в снег.

– Ну, если показалось, уроем на месте, – пообещал Витьке Кеша.

Они прошли метров пятьдесят по колее своего грузовика, которую прямо на их глазах заметало.

– Выстрели, Женька, в воздух, – посоветовал Сашка. – Услышат – отзовутся.

Коньков посмотрел на него, поднял автомат и дал очередь. Тут же послышались ответные выстрелы.

– Пацаны! – заорал Коньков. – Вы где?

Теперь стали стрелять отовсюду: и от их грузовика, и откуда-то сбоку.

– Уроды! Вы нас положите! – прокричал Сашка.

– Они в воздух палят, – предположил Кеша. – Думают, мы заблудились. Нам просто кажется, что со всех сторон, это в метель бывает.

Несколько минут было тихо. Парни стояли рядом и оглядывались, потом Женька сплюнул:

– Привидение ты видел, Шиз, не парься!

Шиз забросил автомат за плечо и пошёл назад к грузовику. И тут Сашка услышал слабый стон. Он схватил Кешу за рукав и потянул в сторону с колеи.

– Куда, – заворчал Кеша. – Заблудимся!

Сашка приложил палец к губам и продолжал вести Кешу туда, откуда слышал звук. Через несколько метров Сашка запнулся о человека. Тот лежал на снегу лицом вниз и, кажется, не дышал.

– Форма наша, – Кеша наклонился над лежащим. – Он что, мёртвый?

– Пацаны! Сюда! – Сашка хотел стрелять, но парни прибежали быстро.

– Трупак, – равнодушно сказал Женька.

– Но я же слышал стон, – Сашка осторожно развернул парня к себе. Лицо у того было залеплено снегом, телогрейка в крови. Сашка взял парня за руку. – Пульс есть. Живой.

– В машину, – распорядился Женька.

Кеша и Пёс поволокли штурмовика к грузовику, а Сашка сказал Женьке:

– Ничего не понимаю. Он не мог идти один, и стреляли из нескольких стволов.

– Показалось, – Женька толкнул его в спину. – Шевелись давай, никого тут больше нет.

Бригада вернулась к своим. Погрузили раненого в машину, устроились сами. Пёс осмотрел пацану рану, перевязал как мог.

– Я, конечно, не профи, но тут всё серьёзно. Если довезём, надо в лазарет обратиться.

«Если довезём, – подумал Сашка. – Откуда он взялся, этот парень? Его явно кто-то вёл или нёс. Почему они убежали? Испугались, что энские стреляют, бросили раненого и смылись. А пацан-то моего роста и лёгкий совсем. Наверное, из салаг». Сашка аккуратно отодвинул Пса, чтобы внимательней рассмотреть найденного. Тот опять застонал и вдруг открыл глаза. Они были синие, знакомые… «Илья!» – чуть не закричал Сашка. Парни потихоньку заснули, а Сашка всё смотрел на Илью, снова потерявшего сознание, и голову распирало от мыслей. «Ты меня узнал? – думал Сашка. – Откуда ты здесь, почему в нашей форме? Кто в тебя стрелял – мы или энские? Куда делся тот, кто тебя привёл, ты ведь не можешь идти сам? Илья, не умирай, я должен с тобой поговорить! Мне так много непонятно! Не умирай, пожалуйста!»

– Заткнись, Ерхов, – услышал Сашка голос Конькова. – Заладил: не умирай, не умирай. Сдался тебе этот доходяга!

– Он у нас человеколюбивый, – сказал Пёс, приваливаясь к пологу. – Вот и пусть с ним сидит, а я посплю.

Сашка стиснул зубы, чтобы опять не заговорить вслух. По-хорошему, надо было всем сказать, что это Илья Ветров, предатель, но его бы и везти дальше не стали, а расстреляли прямо в поле. «Из-за Ильи я оказался в штурмовиках, – размышлял Сашка, глядя на бледное лицо бывшего товарища. – В лазарете его, конечно, допросят, кто он, почему здесь, а потом придёт спецотряд и…» Сашка помотал головой, чтобы не представлять, что будет с Ильёй. «А может, так ему и надо? Может, даже лучше самому его кончить, а потом ребятам сказать, – решил Сашка и посмотрел на Илью через прицел. – Вот в ту точку чуть повыше глаз полетит пуля и сделает из твоих мозгов мешанину… Интересно, а ты бы смог выстрелить в меня, если бы я вот так лежал без сознания?»

Сашка представил на месте Ильи себя, но тут же прогнал этот образ. Слишком уж было неприятно. «Предал ты нас всех, Илья. Краев умер, я, считай, тоже, а всё ты. Впрочем, и тебе не сладко. Удрал, стал сволочью энской, а что изменилось? Мы могли быть кадетами, даже не воевать в этот раз, быть гордостью города, его главной надеждой… А теперь ты полудохлый пленный, а я штурмовик – быдло и мразь». Сашка навёл прицел чуть ниже, на переносицу Ильи. На чуть заметный шрам. Илья стукнулся носом на горке в ту самую прошлую зиму, когда в южных развалинах толпы пацанов умирали от гриппа. Тогда они с Сашкой не могли знать о таком. Они даже радовались необычайно холодной зиме. Настоящая горка, настоящие перестрелки липкими снежками… Илья поскользнулся тогда и рассёк переносицу и бровь. Хлынула кровь, а они с Сашкой всё смеялись, не в силах остановиться. Это ведь так весело, когда человек катится с горки на ногах, а потом летит носом вперёд. Вечером Сашкина мама охала, промывала Илье порез и предлагала намазать зелёнкой, а он отказывался. Боялся, что в Корпусе станут смеяться – как дурак, в зелёнке пришёл. Ночью в темноте Сашка нашёл-таки пузырёк с зелёнкой и, пока друг спал, намазал ему и переносицу, и бровь. А утром они, хохоча, носились друг за другом по дому, пока Илья не догнал Сашку и не повалил на пол, требуя извинений. Сашка смеялся, извинялся и смеялся снова…

Грузовик тряхнуло, и переносица из прицела исчезла. Сашка словно очнулся. Ошалело осмотревшись, увидел, что на него широко раскрытыми глазами смотрит Женька. Коньков сглотнул и с большим напряжением, не сводя глаз с автомата, сказал:

– Ты так больше не делай. Ты это неправильно делаешь.

Сашка опустил автомат, кивнул, привалился к борту грузовика, опять задумался: «Илья не мог знать, что меня выкинут из Корпуса. Надо поговорить с ним. Поговорить и всё выяснить. Застрелить его проще всего, это я всегда успею».

– Сань!

Сашка посмотрел на Женьку.

– Давай я твой автомат подержу.

«Боится, что я тронулся. Он почти прав».

– Я в порядке.

– Ну смотри, – Коньков, похоже, не поверил.

Грузовик трясся по обледенелой степи, парни спали. Сашка взял руку Ильи в свою, нашёл пульс. «Только останься жив, мы поговорим, и всё выяснится, я почти не злюсь на тебя, я не смог бы тебя убить. Кто бы сказал мне раньше, что я буду смотреть на тебя через прицел… Раньше стрелять в тебя для меня было бы почти то же самое, что стрелять в себя. Мы были братьями, Илья. А теперь ты враг. Враг? Как ты мог! Может, тогда, в степи, ты хотел меня убить, просто не рассчитал силы?»

Илья опять открыл глаза, посмотрел на Сашку.

– Это я, – сказал Сашка шёпотом. – Илья, это я, Сашка Ерхов. Ты меня слышишь?

Но Илья его, конечно, не узнавал. И вряд ли вообще понимал, где находится. Сашка аккуратно расстегнул на нём телогрейку, посмотрел на промокшую уже повязку, и ему стало страшно. Показалось, что не из Ильи, а из него самого сочится кровь и ему самому осталось жить считаные часы…

Наконец грузовик подкатил к плацу. «Вот и закончилась боёвка, – подумал Сашка, выпрыгнув из машины. – Почему энские наступали, зачем захватывали Южный форпост? Всё равно у них ничего не получилось… Зачем им нужна война?» Ответов не было.

Парни сдали автоматы майору и ушли по своим квартирам. Женька отправился в штаб получать для всех деньги, Шиз укрепил на камне огарок свечки и принялся молиться. Сашка и Кеша сидели около Ильи, Пёс ушёл за носилками.

– Чё-то я этого пацана ни разу не видел, – сказал Кеша. – Вот, тащи теперь его в лазарет.

– Сами потащим?

– Да нет, сейчас тачка придёт. Попрут в нашу больничку. Там лечат хорошо, только дорого.

– А когда я у Катьки лежал, там про какой-то социальный госпиталь говорили. В нём, наверное, бесплатно?

– Бесплатно, – согласился Кеша. – Но насмерть. Туда только бомжи попадают.

Сашка снова посмотрел на Илью. Зато в социальном госпитале документы не нужны. А в лазарете могут понять, что Илья не штурмовик. Или не успеют этого понять, он раньше умрёт. Сашке показалось, что Илья уже умер, он в ужасе схватил его за руку, убедился, что тот жив. Пришли Пёс и санитар в белом халате, ловко подняли Илью на носилки и унесли в медицинскую машину. Сашке очень хотелось ехать вместе с ним, но повода не было.

– Пошли домой, – сказал ему Кеша. – Сейчас Женька деньги будет давать. И это, Сань, давай в баню сходим, помоемся, постираемся и завтра к Кате…

– Кеша, я не могу ей про отца сказать. Вдруг она не знает. Я не могу.

– Наоборот, надо сходить, – решил Кеша. – Мало ли, может, им чего помочь придётся. Если не мы, то кто?

«Ладно, – подумал Сашка. – Мы сначала сходим к Кате, а потом – в лазарет к Ветрову. Мне надо с ним поговорить раньше, чем им займётся Контора».

23

В квартире было холодно. Бездомный мужик, живший по соседству в развалинах и стороживший этажку, сообщил, что ничего серьёзного не случилось. «Приходили какие-то типы, – сказал он. – Дескать, давай, дед, отпирай квартиры, а то убьём. Но я направил обрез ваш, они сразу и удрали. Потом ещё малец какой-то был здесь, но быстро слинял». Мужик получил от каждого по марке за труды и пошёл отдавать обрез Уксусу.

Кеша, растопив мангал оставшимися кусками досок и картоном, принялся выправлять привезённые с боёвки гвозди. Шиз на своём магнитофоне завёл какую-то музыку, сплошь состоящую из скрежета, щелчков и неприятного, почти крысиного писка.

– Где он эту кассету только достал, – ворчал Кеша, стуча кирпичом по гвоздям. – Я бы эту плёнку порвал на клочки, да Шиз её прячет. Спасибо хоть, он свою шарманку заводит редко.

Сашка прилёг на топчан и, укрывшись одеялом, почти уснул. Но тут пришёл Пёс и попросил помочь перенести его вещи в комнату, где жили Олег и Хнык. Кеша демонстративно промолчал, а Сашка, поднявшись, поплёлся за Псом.

В квартире, где раньше жила бригада Волка, уже вовсю работали парни Уксуса. Пёс громко вздохнул, зашёл в свою комнату. Оттуда спешно выбежал хилый паренёк по кличке Хрипач. Он потёр ушибленное место пониже спины и пожаловался:

– Чего ваш Макс дерётся! Я и не взял у него почти ничего, и вообще думал, что это Волка.

Тем временем Пёс вытащил из комнаты два небольших тюка и, бросив на пол, пошёл на кухню.

– Ё моё, чуть не свистнули мои вещи. Хорошо, мы вовремя успели, – сказал он раздражённо.

Хрипач сразу же благоразумно удрал из кухни в другую комнату. Пёс взял полиэтиленовую плёнку, отнёс в коридор и принялся швырять на неё книги из шкафа. Сашка помог её закрепить, потом взвалил книги на плечи и потащил на свой этаж.

– Как только эти варвары не сообразили, что книги – лучший источник самокруток, – говорил Пёс, сгибаясь под своими баулами. – А плёнку я вторым слоем на окно натяну, поверх Олеговой. И тепло держать будет, и читать сносно.

– А откуда ты книг столько достал? – поинтересовался Сашка.

– Часть из дома, часть купил здесь. Иногда бомжи продают или на сто грамм меняют. В общем, по-разному.

Положив тюки посреди комнаты, Пёс принялся их разбирать. Сашка помогал ему. Оказалось, что одежды у Пса много, особенно тёплой. «Мать вяжет», – охотно пояснил Максим. Из остальных вещей Сашка выделил красивую картинку в рамочке и письменный прибор: огрызок карандаша, потёртую тетрадь, новёхонькую стирательную резинку.

– Иногда мысли записываю, – пояснил Пёс. – Иначе совсем писать разучусь, а может, и думать тоже.

Когда Сашка вернулся к себе, Кеша сразу сообщил, что приходил Витька – звал Сашку молиться под очищающую музыку во славу чёрного и светлого разумов.

– У него там небось холодрыга, – говорил Кеша, пытаясь попасть по гвоздику. – Вот и зовёт – дескать, надышим вдвоём. Дурачина он, хоть бы костёр развёл, так нет же, дух закаляет.

– Шиз хоть когда-нибудь болеет? – спросил Сашка.

– Да чёрта с два, он как-то почти умер от холода в своей комнате, зимой, когда я ещё только пришёл. Олег его положил к себе. Смотрим – а он уже свой «ауммм» затянул. Нос, уши обморозил, но даже не заболел. Тогда он вообще сильно сдвинутый был. Сейчас и то лучше.

Тут в комнату заглянул Женька. Вид у него был злой.

– Вы, скоты, – грубо начал он, – расселись тут, берите свои деньги и марш на склад за пайками. Я больше не пойду, нашли вола!

Когда Женька ушёл, Кеша заворчал:

– Заборзел Женька, раньше сам ходил за жрачкой, не возникал. Если Олег сказал, то всё. А теперь… В командоры метит.

Парни, ругаясь, отправились к остановке…

Поздно вечером в комнату зашёл Пёс. В руках у него был старый бежевый рюкзак.

– Это вещи от Олега с Хныком остались, – начал он. – Что с ними делать? Я как-то с ними спать не могу.

– Может, их отдать Сашке, у него одёжи мало, – сказал Кеша.

– Не надо мне! – почти закричал Сашка.

– Ну, давайте их загоним Уксусу или ещё кому, – предложил Кеша. – А на вырученные деньги купим табличку на могилу и завтра к Олегу сходим. А то знаю их, воткнут там палку с датами – и будь здоров!

– Добро, – согласился Пёс. – Только я рюкзак у вас оставлю.

На следующий день Сашка проснулся очень рано и понял, что больше всего хочет немедленно увидеть Илью. Сходить к нему, пока парни ещё на кладбище не собрались. Он тихо вылез из-под одеяла, переоделся в гражданскую одежду и вышел в подъезд.

На лестнице Витька Шиз макал деревянную палочку в банку с чёрной краской и выводил на стене: «Константин Любимкин 175–190 гг.». Имя Олега он записал выше, чуть левее перечислил всю бригаду Волка. Последняя надпись была самая короткая: «Шакал. Убит в 190 г.». Сашка вздохнул и понёсся вниз, прыгая через несколько ступенек.

Лазарет был приземистым одноэтажным зданием грязно-серого цвета. Вокруг торчали голые тополя и берёзки, у крыльца одиноко стояла медицинская машина. Сашка толкнул деревянную дверь и оказался в небольшом коридорчике. У стены он увидел стол, за ним – женщину неопределённого возраста, которая сосредоточенно что-то вязала. Заметив Сашку, она отложила вязание и вооружилась ручкой.

– Ты лечиться пришёл или к кому-нибудь?

– Вчера пацана привезли с ранением в грудь, – Сашка говорил очень медленно, боясь услышать, что Илья уже умер.

– А, это хорошо, что ты пришёл. Ты его командор?

Сашка промычал что-то нечленораздельное, но женщина уже встала, цепко схватила его за локоть и куда-то повела. Они шли по мрачным коридорам, открывая то одну, то другую дверь, и наконец оказались в кабинете врача.

– Вот, пришёл к нашему прооперированному, – сказала женщина и тут же исчезла.

– Чудненько, – сказал врач. – Садись на стульчик.

Сашка, холодея внутри, присел.

– Меня зовут Игорь Иванович, а тебя?

– Александр Ерхов.

– Так и запишем, – врач занёс в тетрадь Сашкину фамилию. – Ты командор этого молодого человека?

Сашка хотел ответить, но не успел.

– Операция прошла удачно, ваша бригада должна лазарету семьдесят марок. Сами будете платить или через майора?

Сашка торопливо вытащил из кармана деньги.

– Хорошо, – Игорь Иванович пересчитал бумажки и смахнул их в ящик стола. – Но есть одна проблема. Ваш подчинённый вряд ли выживет даже после операции. Ему требуется переливание крови. Препараты крови сейчас очень дорогие, так что без майора нам всё равно не обойтись. Значит, запрашиваю дополнительное финансирование на бригаду Александра Ерхова.

– Не надо, – быстро сказал Сашка. Ему стало очень страшно. Сейчас все узнают, что Илья не штурмовик. – Не надо, я не командор. Это мой брат, он сам полез на боёвку, без разрешения. Командор нашей бригады ничего об этом не знает.

– Очень хорошо, – врач пристально смотрел на Сашку. – Так как зовут нашего раненого?

– Илья Ерхов, – ответил Сашка. – Пожалуйста, не сообщайте майору, нас могут оштрафовать. Я найду деньги сам.

Игорь Иванович встал, начал ходить по комнате, заложив руки за спину. Сашка сидел ни живой ни мёртвый от страха. Сейчас больница свяжется с майором, тот – с Конторой, их обоих заберут, допросят и расстреляют.

– Ну ладно, – наконец решил врач. – Если вы братья, это снимает половину проблем – можно попробовать прямое переливание, и ты заплатишь только за систему. Всего три марки. Крови-то для брата не жалко?

Сашка энергично замотал головой. Врач усмехнулся.

– Ну, посиди здесь. Сейчас возьмём анализ, определим твою группу.

Игорь Иванович ушёл, а Сашке опять стало страшно. В Корпусе им выдавали маленькие брелоки, где были указаны и группа крови, и резус, но это казалось настолько неважным, что Сашка никогда не спрашивал у Ильи, что выбито на его брелоке. А сейчас, с перепуга, забыл и свои данные. «Наша кровь не совпадёт, врач обратится к майору за деньгами, и всё откроется. Что же мне делать?» Пришла медсестра, повела Сашку в лабораторию, взяла анализ. Сашка остался сидеть на обитой клеёнкой кушетке и чувствовал, что ещё несколько минут, и он бегом убежит отсюда. Наконец вошли врач с медсестрой.

– Группы крови у вас разные, – сообщил врач. – Но для переливания подходят.

Сашку переодели в белый балахон, тошнотворно пахнущий лекарствами, привели в отделанную голубым кафелем операционную, уложили на кушетку. Пока медсестра доставала какие-то непонятные трубки, на каталке привезли Илью. Тот был белый как мел. Сашка отвернулся, чтобы не смотреть, – ему было страшно и очень жалко друга. Потом их соединили системой, и Сашка опять повернулся. «Странно, – думал он. – Я то убить тебя хочу, то спасти. Дурак ты, Ветров! Какой ты всё-таки дурак!»

Сашка вдруг понял, что на него смотрят. Смотрели и Игорь Иванович, и медсестра, и Илья каким-то непонятным взглядом.

– Голова не кружится? – спросила медсестра.

– Нет, – сказал Сашка, глядя Илье в глаза.

– Ещё немного осталось.

Кровь по трубочкам медленно переливалась из Сашки в Илью. «Ну вот, – подумал Сашка. – Теперь мы точно братья».

– Мальчик, ты нас видишь? – врач наклонился над Ильёй. – Скажи что-нибудь.

Илья молчал, не сводя с Сашки глаз. «Он меня узнал…» – понял Сашка.

Из операционной его сразу вывели на улицу. Сказали, что можно приходить хоть каждый день, а сегодня лучше полежать. Сашка дошёл до магазинчика в частном секторе, купил большую кукурузную лепёшку. Потом вернулся в развалины.

24

– Ты где шляешься? – с порога заругался Кеша. – Собрались к Олегу на могилу, значит, нечего болтаться где ни попадя. Я уже всё продать успел, сидим с Максом, как два суслика в степи, тебя ждём.

– Ладно-ладно, я не думал, что ты так быстро успеешь, – начал оправдываться Сашка.

– О чём ты вообще думаешь, – махнул рукой Кеша. – Только о Катьке, поди.

Сашка промолчал, но поймал себя на том, что со времени возвращения в город о Кате совсем не вспоминал…

Офицерское кладбище было Сашке хорошо знакомо: здесь были похоронены его дед, отец, мамин брат, несколько друзей отца. Сашка, Пёс и Кеша направились по главной аллее к дальним могилам.

– Штурмовиков там хоронят, – сказал Кеша, – в самом углу. Там земля похуже, почти болото. А если всё время прямо идти – к мастерской придём, где памятники делают. Я мастера знаю, он меня в напарники хотел взять. Только я здесь ночью помер бы от страха, а он живёт в сторожке, и ничего.

Сашка остановился, свернул в боковой проход, прошёл к знакомому серому памятнику, Пёс автоматически свернул за ним.

– Ну, где вы застряли, коматозники? – заорал впереди Кеша.

Сашка промолчал, а Максим, внимательно посмотрев на могилу, сказал:

– Иннокентий, не вопи на кладбище. Это не очень хорошо.

Сашка благодарно глянул на Пса.

– Александр Ерхов – это мой отец, а если туда дальше пройти, к старой части, там будет Александр Ерхов, который дедушка.

– Так ты у нас потомственный военный. Офицерское дитя, так сказать, – задумчиво произнёс Пёс.

К ним вернулся Кеша.

– Ну? Долго вы?

– Идём, – сказал Сашка, уже не глядя на памятник. «Зачем мне теперь сюда приходить? Сказать папе, что из-за меня мама умерла? Хорошо, что мёртвые ничего не знают».

Они сходили в мастерскую, Кеша долго договаривался о надгробии для Олега, а может, просто болтал со стариком. Пёс с Сашкой сидели на ступеньках и тоже беседовали.

– Слушай, Макс, а у тебя отец где?

Пёс пожал плечами.

– Мы с этой безответственной личностью не знакомы. Он отвалил, как только узнал, что намечается моя персона. Вообще я у бабки жил, она женщина мудрая, с образованием, чего хочешь без учебника объясняла. Только померла рановато, пришлось матери одной со мной канителиться.

– Как она только тебя в развалины отпустила.

– Ну, я-то мальчик взрослый уже. И потом, со мной спорить сложно, если я чего-то решил. Не привязывать же ей меня было.

– И что, тебе домой не хочется совсем? – удивился Сашка.

– А толку? Тут ведь, Санёк, и разницы особой нет. Весь наш город – сплошные развалины, только у нас это грубо и наглядно, а в центре – покрашено и замаскировано.

– Ну, вперёд, – бодро сказал Кеша, выходя на ступеньки сторожки. – Я договорился. Завтра мастер сам и поставит. Пойдёмте, помянем. Вот, бутылку я тоже у него купил.

Могила Олега действительно оказалась в дальнем углу кладбища, и на ней в самом деле торчала пластиковая палка. Сашка вгляделся в даты и непроизвольно посчитал, что прожил Олег восемнадцать лет и десять месяцев. Кеша присел на корточки, сорвал зубами пробку с бутылки, отхлебнул, поморщился и протянул Сашке. В бутылке оказалась настоящая водка. Сашка сделал несколько глотков и почувствовал головокружение.

– Макс, возьми.

Пёс тоже глотнул, вздохнул.

– За Олега, хорошим он был человеком, ребята. Нечасто таких хороших людей в нашем долбаном крысятнике встретишь.

Со стороны главной аллеи приближались две фигуры. Сашка вгляделся и понял, что это тучная женщина в сером пальто и маленький пацан, одетый в куцую курточку и резиновые сапоги. Пацан шёл, сунув руки в карманы, и пинал подворачивающиеся под ноги жестяные банки. Потом поднял голову, увидел парней и заорал:

– Кеша!

Кеша повернулся, объяснил Сашке:

– Павлик, брат Олега. А это мамашка, поди, его.

Павлик был совсем не похож на старшего брата: маленький, с испуганными голубыми глазами, бледный до синевы. Он обогнал мать, подбежал к Кеше и быстро заговорил:

– А меня мамка в приют падальщиков отдаёт. А я туда не хочу. Там бьют и на войну возят. Соседского Петьку отдали, так он в поле на мине подорвался. Я боюсь! Возьмите меня к себе в штурмовики.

– Ты маленький ещё для бригады, – сказал Кеша. – Никто не разрешит тебя взять.

Тем временем мать Олега тоже подошла. Сашка поразился, насколько старой и некрасивой она оказалась: одутловатое лицо, немытые волосы, кое-как стянутые аптечной резинкой, неприятный запах спиртного и какой-то гари…

– Здравствуйте, – сказал Пёс как самый культурный.

Женщина не ответила. Она смотрела на бутылку в руках у Сашки. Потом подалась чуть вперёд, неуклюже приобняла его за плечи и жалобно попросила:

– Сынок, мне бы глотнуть. Такое горе у меня! Сыночка убило… Глотнуть бы…

Сашку передёрнуло. Он отшатнулся, сбрасывая её руки.

– Деточка, ну дай, ты же добрый мальчик.

– Может, нам уйти, Санёк? – предложил Пёс. – Посидели, да и хватит.

Остатки водки в бутылке плескались в такт дрожанию рук. Сашка вспомнил ребятишек в красных комбинезончиках. Самым маленьким из них было лет по семь-восемь. Как, наверное, и Павлику. Семь лет – первый класс гимназии. Только Павлик в гимназию не попадёт. Не попадёт из-за этой пропитой тётки в сером пальто. Сашка закусил губу, чтобы не заорать. Снова не заорать о том, как несправедливо происходящее. Как несправедливо то, что эта толстая тётка жива, а его мама умерла… Как несправедливо, что погиб Олег… Как несправедливо, что у Олега такая мать…

– Дай, дай глотнуть, – снова послышался просящий голос, – такое горе у меня…

Сашка ещё раз глянул на Павлика, допил остатки водки крупными глотками и выкинул бутылку.

– Ты это, давай, приходи, как захочешь. Будешь с нами жить. Нахрен тебе такая мать, что на мины отправляет! Пошли отсюда, парни.

Кеша и Пёс одновременно поднялись и двинулись за Сашкой. Через несколько метров Кеша открыл было рот:

– Всё-таки…

– Заткнись! – заорал Сашка. – Жил у нас Хнык? Пусть этот живёт! Олег бы такого маленького не бросил! А она… Она просто сволочь!

– Да я бы и сам Павлика позвал! – разозлился Кеша. – Только зачем ты так напился? Мы же к Катьке собирались!

– Не твоё дело! – Сашка понял, что и в самом деле сильно опьянел. – Не ваше дело, сколько мне пить! Меня из-за вас чуть не пристрелили! И даже на могилу ко мне никто бы не пришёл. Не командор я потому что! А ты, Кеша, к Катьке собрался? Да нужен ты ей, штурмовик зачуханный! Она себе и в центре найдёт, не такого вшивого!

Кешины глаза стали узкими от злости. Он вцепился Сашке в куртку, тряхнул его, бросил на землю и быстро пошёл прочь.

– Вали, вали, – Сашка сел, – придурок!

– Сашка, не ругайся, – Пёс поправил очки. – Ты прав, конечно. Пошли домой.

Сашка встал, цепляясь за оградку какой-то могилы. Удивился, как всё вокруг вращается. Пошёл по аллее. Пёс помог ему забраться в автобус и, наверное, довёл до высотки, но этого Сашка уже не помнил. Проснулся он у Максима в комнате. Сам Максим ел что-то из консервной банки.

– А Кеша где? – спросил Сашка.

– В город подался. Тебя вспоминал трёхэтажным матом. Голова не болит?

– Нет, – хмуро сказал Сашка. – Спасибо за ночлег.

– Ты с Янсеном вчера поругался, – напомнил Пёс, продолжая есть.

Сашка зашёл в свою комнату, развёл огонь, поставил чайник. «Кеша, придурок, сам к Кате пошёл, чего он ей там наболтает? А я бы поехал с ним, если бы не поссорились?» Сашка задумался и понял: он совсем не собирался в центр, ему абсолютно всё равно, что Кеша скажет Кате. Всё будет ложью. А правду говорить нельзя… «Эх, Катька, Катька, – подумалось с неожиданной злостью. – Все вы одинаковые! Только бы замуж выскочить, а там хоть трава не расти. Только любовь на уме. Сашенька, Сашенька… А друзья мои ей не нравятся. Ни Кеша, ни Илья. Илья… Ты хоть понимаешь, что жизнь поломал и себе, и мне за компанию? Зря я тебе кровь отдавал, ты ведь меня убить хотел! Вот пойду и пристрелю тебя. Хотя зачем? Донесу на тебя в Контору, пусть они тебе кости переломают!» Сашка поёжился – почему-то стало вдруг совсем холодно. Он налил в кружку кипятка, взял её ладонями. «Нет у меня никого. Никого и ничего. Была мама, и нет, был Илья, и нет… – Сашка глотал горячую воду и чувствовал, как согревается и успокаивается. – Ладно, сволочи, живите. Но ты, Ветров, всё мне объяснишь. Я тебя достану! Ты всё расскажешь, и я подумаю, что с тобой делать. А к Кате не пойду. Кто я для неё?»

К вечеру вернулся Кеша. Сашка услышал, как он заходит, но не повернулся, лежал, разглядывая облезлый плакат с танком над своим топчаном.

– Слушай, Ерхов, тут недалеко продают сою по дешёвке, давай скинемся и купим сразу несколько мешков, или лучше гречку. Я когда на ферме жил, мы с батей гречку часто с бараниной ели. Баранину тоже продают, только мясо нынче дорогое. А ещё у Кати затарился картонками для растопки. Кстати, Катя про тебя спрашивала, где ты, то-сё. Я сказал, что тебе лениво сегодня к ней идти и всё такое. Она дала мне картонок, а сама грустная. Я ей говорю: не грусти, чего там, все помрём, вон у нас тоже кое-кого поубивало. И одета она в какой-то чёрный платок. Он ей так не идёт!

Кеша пошуршал картоном, разорвал его и принялся растапливать мангал. За окном орали подвыпившие парни: празднование штурмовиками зачистки Южного форпоста продолжилось в городе. «Женька пьёт, небось, со всеми, – подумал Сашка. – Кеша треплется о гречке. Витька, наверное, молится. Как будто не было никакой войны. Только Хнык больше покурить тайком от Олега не прибежит».

– Ну чего ты, Сашка, такой кислый? Жалеешь, что к Кате не пошёл?

– Мне пофигу, – признался Сашка.

– Ну и дурак! Смотри, раз не придёшь, другой, и она в меня влюбится. Я тоже симпатичный, не хуже некоторых!

Сашка посмотрел на Кешу, и ему стало смешно.

– Красавец! Модель! Герой женских фантазий! – сказал он пафосно.

А потом опять стало грустно. «Кеша, Кеша… Толку-то с красоты. Зачем она нужна? Вон Илья действительно красивый, его и на парадах всегда в первую шеренгу ставили. И что? Получил пулю в грудь, лежит там теперь один, даже я, гад, о нём плохо думаю. А может, он и умер уже».

Сашка встал и нервно заходил по комнате. «Конечно, Илья умер. Неужели моя кровь могла его спасти, если не спасла операция! Я идиот, думаю, о чём с ним говорить, а говорить-то, наверное, не с кем».

– Давай чаю попьём, – предложил Кеша. – Я у Шиза заварки свистнул, пока он там краской малевал. Он заварку, Санёк, курит иногда. Представляешь, надо же таким кретином быть!

Утром, как только рассвело, Сашка опять поднялся и, стараясь никого не разбудить, покинул этажку. Внизу на мешках мирно спал пацан из бригады Уксуса. «Постовой хренов», – усмехнулся Сашка. Путь до лазарета он проделал бегом. Было страшно, что может не успеть увидеть Илью и того похоронят неизвестно где. В том, что Илья мёртв, Сашка был почему-то абсолютно уверен.

Дверь в лазарет оказалась закрыта, Сашка забарабанил по ней кулаком, потом ногами.

– Чего стучишь? – на улицу высунулась заспанная физиономия медсестры. – А, это ты, донор. Заходи. Твой брат очнулся ещё вчера, теперь его жизнь в безопасности. Только он ничего не говорит, наверное, контузия. Пойдёшь в палату?

Сашка торопливо закивал. Медсестра дала ему халат, тапочки и повела по коридору совсем не в ту сторону, куда он ходил вчера.

– Вот сюда.

Сашка открыл дверь и вошёл. Комнатка была маленькая, с двумя кроватями и тумбочкой между ними. Одна из кроватей пустовала, на другой лежал Илья, до подбородка укрытый белой больничной простынёй.

– Илья! – Сашка сел на тумбочку и аккуратно потрогал друга за руку. – Илюха, проснись, это я к тебе пришёл!

Илья открыл глаза.

– Я понимаю, – шёпотом заговорил Сашка, – ты не хочешь с ними разговаривать, боишься, что они про тебя всё узнают. А меня из Корпуса выгнали, подумали, что я с тобой заодно. Илья, ты мне должен всё объяснить!

В коридоре послышались шаги, и Сашка замолк. Илья смотрел на него не мигая. Шаги затихли, и Сашка опять стал говорить. Он говорил почти как Кеша, без пауз:

– Илюха, расскажи мне всё, я пойму, мы всё всегда рассказывали друг другу! Мне так тошно, я ничего не понимаю. Я стал штурмовиком, когда меня выгнали, а потом так много всего произошло. Знаешь, одно хуже другого! Я никогда не думал, что столько может случиться с одним человеком. Я тебя убить хотел, Илюха, как это могло произойти? Мы же друзьями были, зачем ты всё испортил? Что теперь делать, а?

Илья так и смотрел на Сашку, не отвечая. За окном опять пошёл снег. Сашке стало тоскливо. Илья молчал… Мимо палаты прошли санитарки, шаркая ногами и болтая о чём-то своём. «Он не хочет со мной говорить, – решил Сашка. – Навсегда…»

– Тебя убьют здесь, придут уроды из спецотряда, и тебе кранты. Они даже не станут стрелять, просто ударят прикладом… А я тебе кровь свою отдал, чтобы ты жил. Мы теперь братья, ты и я.

Илья закрыл глаза.

– Тогда прощай… А я ведь хотел как лучше… Я верил, что ты не виноват…

Снег всё падал и падал. Такой же немой и равнодушный, как Илья сейчас. Сашка опустил голову. Похоже, говорить здесь о чём-то было так же бесполезно, как и выкрикивать свою обиду Богу… Всё продумано заранее, всё идёт по чьему-то неведомому плану, и тот, кто его составил, забыл учесть, что Сашка – живой человек. Он просто написал в своём плане: «Ты потеряешь друга». Вернее, брата… И ничего с этим не поделать.

Сашка встал и вышел.

Кеша и Пёс на удивление мирно играли в карты посреди гостиной. Сашка прошёл мимо них, заглянул в комнату Конькова. Женька перетащил к себе кровать Олега и сейчас застилал её грязным полосатым матрасом.

– Стучать надо, когда заходишь.

Сашка кивнул и поёжился: у Женьки стояла страшная холодина, комната совсем не отапливалась. Как и раньше, на грязном заплёванном полу валялись обрывки газет, щепки, жестяные пробки от бутылок. В углу в деревянном ящике как попало были накиданы вещи. Окно Коньков всё-таки затянул полиэтиленом, но теплей и уютней от этого не стало. Сашка удивился, как можно спокойно жить в такой грязи. Но ещё больше его удивило то, что Женька был трезвый и находился дома: все, кто мог выпить, в эти дни пили не просыхая, благо на деньги за боёвку можно было купить немало отвратительной бормотухи.

– Ну, чего шары расставил? Чё надо?

– Женька, у тебя выпить чего-нибудь есть?

Коньков усмехнулся.

– Ты же, Ерхов, непьющий. Ну, мне-то похрену, покупай.

Женька взял деньги, достал из ящика с вещами свою походную фляжку, отлил немного в стакан, остальное протянул Сашке.

– Флягу вернуть не забудь! Кстати, тут не какая-нибудь параша – спирт разведённый. Сам бы пил…

– А чего не пьёшь?

– Да в гости к предкам собираюсь. Папахен перегар унюхает – сляжет. Он у меня бухарик. Будет стонать, чего не принёс.

– А у тебя что, родители есть?

– Есть, есть, – сказал Женька и начал подталкивать Сашку к выходу. – Ну, ты вали, тебе-то не всё равно?

– Нет, – Сашка остановился в дверях. – А почему ты дома не живёшь?

– Задолбали потому что: на кой родился, на кой родился. Скоты они, родители мои. А здесь я сам себе хозяин. Ну всё, иди, соси своё бухалово.

– А ты со мной всё-таки не выпьешь? Я как-то один не умею.

– Иди, иди. Лёва, когда со мной жил, тоже говорил: давай выпьем. А потом утром всю опохмелку сам выжрет. Ему ништяк, а я страдай. Может, ты такой же.

Сашка зашёл к себе, уселся на топчан, держа в руках Женькину фляжку. Ничего не мог понять. У человека есть родители, пусть хоть какие, а он предпочитает валяться тут в грязи, жрать крыс и стаскивать трупы на боёвках! Это что, свобода? «Да я бы от такой свободы сломя голову убежал, прямо сейчас, скажите только куда, – Сашка отхлебнул из фляжки, поморщился. – Интересно, чтÓ Женька врёт дома про то, где деньги зарабатывает? Или он даже врать не затрудняется? Я бы, наверное, не смог обмануть папу с мамой… Не смог? Маму обманул один раз». Спирт, хоть и разведённый, оказался достаточно крепким. Сашка выхлебал его крупными глотками и сразу повалился на бок. «Мама, прости меня, – подумал он. – Ты считала, что я пропал, и волновалась. Ты меня всегда любила. Илья мне даже завидовал. А теперь мы с ним враги. Для него теперь все враги, он ведь тоже сирота». Сашка почувствовал опьянение, но мысли об Илье не исчезали. Он вспомнил, как Илью привели в Корпус, на следующий день после него самого. Сашка тогда подумал, что Ветров, наверное, эгоист и воображала. Нельзя с такой внешностью иметь нормальный характер, этого не может быть. Но Илья оказался и добрым, и весёлым, и вообще лучшим во всём. Они с Сашкой подружились мгновенно и с тех пор всегда были вместе. Оказалось, что у Ильи нет никаких родственников и в Корпус его взяли из приюта. «К нам Глава приходил, раздавал конфеты тем, кто хорошо учится, – рассказал Илья. – Потом ко мне его охранник подошёл и говорит: тебя Глава заметил, теперь будешь в его парадной роте. Собирайся, завтра поедешь в Корпус».

Сашка помотал головой. «Не надо об Илье думать, он со мной теперь даже разговаривать не хочет». Мысли исчезли, стало легко. Сашка разглядывал танк на плакате, и ему казалось, что тот приветливо машет дулом, а из люка высовывается Кеша и кричит: «Теперь я твой друг, Санёк, я уж тебя никогда не предам!»

– Кеша, ты мой лучший друг! Прости меня! – мысленно закричал Сашка в ответ и вдруг понял, что кричит вслух, а Кеша действительно рядом.

– Я то друг, – проворчал Кеша. – А ты алкоголик! Почём выпивку покупал? Я тебе могу по пятаку фляжку загнать, если хочешь. У меня осталось.

Сашка не ответил, закрыл глаза. И, засыпая, почувствовал, что Кеша укрывает его одеялом.

25

Так прошло несколько дней. Сашка, проснувшись, тотчас отправлялся на остановку покупать себе самогон и курево. Что происходило после обеда, он не помнил. Однажды утром он обнаружил, что денег у него совсем не осталось, а выпить опять хочется. «Это так просто, – подумал он. – Напиться и спать весь день, и никто тебя не тронет, и ничего с тобой не случится». Сашка пошарил в своём рюкзаке, достал сменную рубашку, поймал щуплого пацана из соседней бригады. Пацан сначала сопротивлялся, но потом Сашка больно ударил его по шее и тот, причитая и ругаясь, пошёл к падальщикам. Вскоре он принёс две зеленоватые бутылки неизвестно с чем. Одну Сашка спрятал подальше от Кешиных глаз, а вторую почти сразу выпил. Пойло было отвратительное: он отключился и обнаружил себя в нетопленой комнате уже к вечеру. Кеши, наверное, не было весь день. «К Кате рванул», – решил Сашка, встал и направился к трубам – попить воды. За столом в большой комнате сидели Пёс и, к вялому Сашкиному удивлению, Эдик Кролик.

– Пьивет, пьиятей, – кивнул Кролик. – Пьязднуешь победу?

– Ловит кишечную инфекцию, – уточнил Пёс.

– Спийт всю инфекцию убьёт, – Кролик встал. – Ну, пока, пайни, пойду, а то по темноте по вашей пейди непьиятно ходить.

– Эдик новенького привёл, – сообщил Пёс. – Тот сейчас у Уксуса. Ничего так парень, с мускулатурой.

Сашка поглотал ржавчины, умылся и поковылял к себе.

– Кеша ушёл к девушке, – опять заговорил Пёс, направляясь следом за Сашкой. – А тебя обещал сам запинать, потому что ты у него не покупаешь бухло, а покупаешь какое-то дерьмо у падальщиков. И потом, ему тебя просто жалко. Он, конечно, ворчит, но не из-за денег только. В общем, есть вероятность, что ты от него рано или поздно получишь.

– Кто от кого, – проворчал Сашка.

– Нет, Санёк, я думаю, побить тебя надо, иначе допьёшся до делирия. Можешь и того… Летальный исход. Нельзя так со своим организмом обращаться.

– Да нахрен мне мой организм? Пользы от него… – Сашка добрался до топчана и открыл вторую бутылку.

Как вернулся Кеша, Сашка, конечно, уже не заметил. Его придавил такой плотный сон, что совсем ничего не снилось и не мерещилось. Всё пропало вокруг.

Когда Сашка проснулся, был полдень. Глаза долго не открывались. В комнате слышались голоса: один, Кешин, говорил что-то про танки, а другой, неизвестный, ему отвечал. Наконец Сашка разлепил веки. Кеша отвёртками разбирал какой-то агрегат, а рядом, на тумбочке, сидел невысокий курносый парень с широкой улыбкой и насмешливыми серыми глазами.

– А вот и Санёк очухался, – сообщил Кеша. – Когда не в запое и не хворый, мировой мужик. Стреляет как надо. Из засады – сразу в лоб. На прошлой боёвке с десяток энских положил.

Неизвестный парень подошёл к Сашкиному топчану и, подавая руку, представился:

– Юра Рощик. Бывший обитатель двадцать второй этажки.

– У него всю бригаду нафиг накрыло, – добавил Кеша.

Сашка вяло протянул дрожащую руку, и парень пожал её.

– А что у вас за Витька такой? – спросил Юра. – Вчера Женька ваш поселил к нему. Я поговорил с ним, ну он и мастер по ушам ездить. Какой-то Сиддхартха, дух мёртвого Лёвы и этот… подожди… чёрный разум! Про тебя, Сашка, вообще чего-то нёс, я не разобрал. Это нормально?

– Нормально, – буркнул Сашка и, пошатываясь, пошёл умываться.

Вода была ледяная и очень отрезвляющая. Когда он держал мокрые ладони у висков, то голове становилось немного легче и она уже не раскалывалась так сильно, как раньше. Хотя вода была ржавая, Сашка опять сделал несколько глотков, пока не заломило зубы. Наконец, обернувшись, он увидел Витьку. Шиз, прищурившись, смотрел на него.

– Ты плохо поступаешь, – сказал он холодным голосом. – Затуманив внутренний взор, никогда не освободишься от чёрной кармы и не достигнешь просветления. Ты уже почти достиг его, но теперь тебя влечёт в пучину безрассудства. Не нужно идти к вечности лёгким путём. Только тяжёлая болезнь, пост и отсутствие мысли могут привести тебя к очищению. Помни: лёгкое не есть истинное.

– Слушай, Шиз, тебе не всё равно, куда меня запучит? Ты бы налил опохмелиться или дал сигарету, мы бы тогда поговорили, – сказал раздражённо Сашка.

– Как ветер, несущий облако на север и несущий облако на юг, наступает неотвратимо момент истины и просветления. Он уже идёт. Он будет здесь через двадцать или тридцать… А пока думай, – ответил Шиз и ушёл.

Когда Сашка вышел в коридор, тот был уже пуст. Голова опять сильно заболела – может, от выпитого вчера, может, от слов Шиза. В комнате Кеша продолжал раскурочивать свою железку, Юра сидел всё там же.

– И вот эта девка начала как бы меня загружать: давай, кончай курить, а то я тебя не люблю, – ну я плюнул, растёр и пошёл к другой. Я вообще не люблю, когда командуют мной всякие кобылы. Только сиськи у неё хорошие были. А так – дура дурой.

Кеша, слушавший монолог Юры со скептической улыбкой, повернулся к Сашке.

– Я тебе рассола огуречного припас. Вчера спёр банку огурцов. Огурцы мы уже стрескали, а рассол я тебе оставил. Как другу, всего за два гроша. Потом отдашь.

– Слушай, механик, – удивлённо проговорил Юра. – Ты чего-нибудь просто так даришь?

– Я тебе потом скажу, что он исключительно бесплатно раздаёт после сытного обеда, – буркнул Сашка, шаря в карманах в поисках грошей.

Рассол не очень помог, хотя жажду немного утолил. Кеша ещё немного повозился с техникой и отправился за какой-то деталью к Женьке.

– А что, у вас этот, в шлеме, всегда такой кислый? – спросил Юра. – Я ему сегодня предлагал со мной пойти в центр. У меня там девки знакомые, обслужат как надо. Главу так не обслуживают. А этот ваш Кеша – нет, говорит, я деньги экономлю, на фирму.

– На ферму, – поправил Сашка.

Вернулся Кеша. Посмотрел на Юру, потом на Сашку, прошёл к столу и опять занялся починкой. Сашка поворочался ещё немножко, слушая непрерывную болтовню парней – оказалось, что Юра такой же словоохотливый, как и Кеша, – и наконец не выдержал:

– Лажу гоните, как бабы базарные. Вам бы вместе жить – не затыкались бы.

– А ты иди у Пса поспи, – предложил Кеша. – Он только книжками шуршит. Хотя нет, ради тебя он, пожалуй, тоже молчать не будет. Лекцию прочтёт о вреде бухания.

Сашка встал, злобно посмотрел на Кешу и действительно отправился к Псу.

– Чё-то не в себе твой сосед, – сказал за спиной Юра.

– Да нет, он нормальный пацан, просто у него мать померла недавно, – вяло возразил Кеша.

Пёс книжкой не шуршал – он сидел на кровати и пытался попасть ниткой в иголку. Наверное, ему было плохо видно игольное ушко через треснувшие очки, поэтому каждая попытка оканчивалась неудачей.

– Вот, – сказал он, увидев Сашку, – штаны распорол на боёвке, а зашить всё некогда. Ты мне нитку не вденешь? Я бы Янсена попросил, но вдруг он за такую услугу грош потребует? А мы с ним вроде только примирились.

Сашка молча взял иглу, потыкал ниткой мимо ушка, заматерился.

– Руки дрожат? – поинтересовался Пёс. – Нехороший признак. Шиз бы сказал, что к смерти. А ты, кстати, зачем пришёл?

– Нотации твои слушать, – буркнул Сашка, укладываясь в уголке на полу. – Будешь мне спать мешать – урою!

Пёс вздохнул и продолжил своё занятие. Когда Сашка сквозь сон опять услышал голос Юры Рощика, он подумал, что это ему снится, перевернулся на другой бок. Но голос никуда не исчезал – наоборот, становился всё более отчётливым.

– А эта сестричка говорит: «Давайте я вам здесь помассирую». Я говорю: «Давайте». Ну она стала мне массаж делать. Я её хвать за руку…

Послышались гогот Пса и сдержанные смешки Кеши.

– Мы с ней давай так и эдак. То я сверху, то она, – продолжил Юра. – Потом встали, поели. Она мне обед в постель принесла. А после прыг сама в неё. И мы дальше стали кататься.

– Да ты, Юрик, просто мастер «Камасутры», – сказал Пёс.

– Чего? – не понял Юра.

– Ну, «Камасутра» – это такой древний трактат о любви, ещё довоенный, – просветил его Пёс.

– Точно, Камасутра и есть, – поддержал Пса Кеша. – Готовая кликуха.

– Камасутра так Камасутра, – простодушно согласился Юрик. – Мне всё равно, как зовут, лишь бы девки любили.

Сашка поднял воротник куртки, пытаясь заткнуть себе уши, но парни хохотали слишком громко.

– Ну ты талант заливать! – наконец сказал Кеша. – Это же всё неправда, да? Ты ведь сочиняешь! У нас Хнык о бабах тоже трепался, но тот – так, без подробностей.

– Хнык врал, конечно, – поддержал Пёс. – Кому он был нужен? У него и зрелость-то половая ещё не наступила.

«Про Хныка – и ржут, – подумал Сашка, начиная злиться. – Спать не дают, уроды!»

– А эта книжка довоенная, она с картинками? – спросил Юра. – Ну, которой ты меня обозвал.

– «Камасутра»? – Пёс, наверное, собирался рассказать про картинки, но этого Сашка уже слушать не захотел. Он встал, чуть не взвыв от головной боли, и несильно толкнул Юру в плечо.

– Камасутра, Камасутра… Сифилис ты ходячий!

Юра посмотрел на парней, и было видно, что он не знает – стукнуть Сашку или не связываться. Сашка не стал дожидаться его ответа и вышел из комнаты. На мешках в подъезде сидел Гога с обрезом. Сашка улёгся рядом, спросил без особой надежды:

– Выпить есть? Только мне надо бесплатно, я совсем пустой.

– Я бы дал, но мы всё высосали, победа же! – Гога сочувственно посмотрел на Сашку. – Сам вчера с бодуна маялся. Вот травки есть чуток, если только в долг.

– Сам кури, раз мозгов нет, – отказался Сашка, – я не нарик.

– Да? А по виду не скажешь.

Сашка отвернулся от него и попытался уснуть, но сон почему-то не приходил. Тошнило, голова гудела так, как не гудела даже после травмы, во рту был отвратительный привкус, кости ломило. «Сдохну, – подумал Сашка. – Прямо сейчас сдохну». Мимо то и дело проходили парни – кто еле держась на ногах, кто злой с похмелья, кто с виду нормальный. Сашке казалось, что они ходят не просто так, а специально, чтобы не дать ему спокойно поспать.

– Дрыхнешь? – спросил вскоре Гога. – Подержи обрез, по нужде сбегаю.

Сашка взял ствол, положил прямо под себя и опять закрыл глаза. Наверное, после этого он всё-таки заснул, потому что из темноты его вытащил голос Кеши:

– Тебя, Гога, на пост посадили, ты и сиди. Мог бы вон в уголке помочиться, а то понесло куда-то…

– Ему в дурку пора, а ты ствол доверил, – поддержал Кешу Юра. – Вон, пацаны говорили, он уже своих гасил! Вы бы, парни, сдали его, пока не поздно.

– Заткнись, секс-машина, – неожиданно вмешался Пёс. – Ты человека не знаешь, а высказываешься.

«О чём они? – удивился Сашка и понял: – Я же на обрезе лежу, а пацаны боятся его забирать». Он открыл глаза, вытащил обрез из-под себя и протянул Гоге.

– Пойдём домой, Санёк, – позвал Кеша. – Здесь холодно спать.

– Разлёгся на пушке, как собака на сене, – ни себе, ни людям, – вздохнул Пёс.

Сашка встал, мрачно посмотрел на Пса, потом на Юру с Кешей и сказал:

– Вот как стало мне плохо, так и начали вы со мной как с собакой! Особенно ты, Янсен, жадная твоя рожа!

Сашка пошёл по лестнице, а ребята остались внизу.

– Видишь, Кеша, – заметил Пёс. – А вроде вы друзьями были.

«Нет, хватит, – думал Сашка уже на своем топчане. – Что-то сильно мне фигово. Никогда бухать больше не буду. Сдохну, а не буду. Потому что если буду – то сдохну». Сашка ворочался, матерился и чувствовал себя всё хуже и хуже.

Вечером пришёл Юра с кучей тряпья, стал его расстилать в углу.

– Спасибо, Кеша, что ты меня пускаешь на сегодня. Этот ваш Воронцов там свечки по всей комнате расставил, мелом на полу чего-то чертит и в астрал меня зовёт. А чё такое астрал, не объясняет. Как я спать должен?

– А ты с ним про женщин поговори, – посоветовал Кеша. – Не пробовал?

– Пробовал, а он тогда про стодневное молчание чё-то лепит. Трудный человек! Кстати, он за этого твоего Ерхова молился вчера, говорит, недолго пацану осталось, через двадцать дней закинется.

«Обойдётесь, – подумал Сашка. – Посмотрим, кто раньше закинется». Парни ещё немного поговорили и заснули. Заснул и Сашка.

Утром оказалось, что голова почти совсем не болит. Юра с Кешей сидели у мангала и пили чай.

– Ну вот, – говорил Юра, – это, значит, не местная была. Я как узнал, что из пустынников, – офонарел! А потом подумал: баба и баба, какая мне разница! Только плохо, что непонятно говорит. Я, того, молча не привык…

– Здорóво, болтуны, – сказал Сашка и полез в рюкзак за кружкой. – Чаю не жалко?

– Жалко. Нафиг тебе чай теперь? Ты у нас по другой жидкости спец, – проворчал Кеша.

– А может, я завязал?

– Может, и завязал, но пока незаметно. Переселяйся ты к Шизу, Санёк, он тебя и отпоёт заразом, когда подохнешь. Мне с тобой внапряг жить становится.

Сашка налил в кружку кипятка.

– Ну что, переселяешься? А мы с Юриком, – Кеша смотрел на Сашку, и было непонятно, серьёзно ли он говорит.

– Хрен вам, – сказал Сашка. – За тебя, Кеша, страшно – вдруг он тебя изнасилует.

– Ну чё ты? – обиделся Юра. – Лаешься и лаешься, кто с тобой жить захочет!

– Тебя и даром не надо, – отрезал Сашка.

Юра встал, поставил свой стакан на стол и вышел.

– Кеша, ты не уходи, ладно? Я с тобой не хотел ругаться, – Сашка потянул Кешу за рукав. – Я правда не буду бухать.

– А мне до лампочки, Санёк. Ты ведь нормальным пацаном пришёл, мы дружили даже, но теперь я не знаю, друг ты мне или нет.

– Знакомо, – тихо сказал Сашка. – Меня вот из-за лучшего друга в эту помойку занесло. Кто он мне теперь?

– Я бы на твоём месте забыл уже про него. Можно и здесь нормально жить, никто тебе спирт в рот не наливает. – Кеша пил чай и злился. – Свиньёй легче всего стать. Ты сейчас прям как Лёва, покойничек.

– Да ладно тебе…

– Не ладно! Или завязывай, или вали к Шизу, я с Юриком буду жить.

– У нас из жрачки чего-нибудь можно найти? Я есть хочу, – сказал Сашка.

– Конечно, хочешь, – согласился Кеша. – Ты, пока пил, ничего не ел почти. Мы на тебе такую экономию развели. Сам откроешь банку, или мне потрудиться?

– За пять грошей? – поинтересовался Сашка.

– Дурак ты, – сказал Кеша. – Я как лучше хочу.

– Спасибо, – Сашка дрожащими руками сам открыл банку с тушёнкой. Вскоре банка была пуста, и он попросил ещё.

– Ты бы умылся, что ли, от тебя таким перегаром прёт! Рот бы пополоскал. Тебя Катя звала в гости, а я ей сказал, что ты простыл. Не тащить же такое уродище к девушке. Если дня за три оклемаешься, мы к ней вместе сходим.

Сашка с набитым ртом кивал ему. Кеша ещё чего-то поворчал, а потом протянул руку.

– Мир…

«Конечно, чего это я, – думал Сашка, сидя на подоконнике и глядя на развалины. – Чуть совсем не спился из-за Ветрова. Обиделся, что он со мной говорить не хочет. Да и пусть сдохнет там один. Кеша куда лучше».

– А может, прямо сейчас в баню и пойти? Куртки постираем. До завтра высохнем и, может, сразу поедем. Я уже по Кате соскучился.

– Ромео, – фыркнул Сашка.

– Это ты ругаешься?

– Да нет, так в одной книге звали влюблённого идиота. Не веришь – у Макса спроси.

– Не, я верю, – Кеша подумал. – Ну и что с этим Ромео случилось?

– Помер, – серьёзно сказал Сашка.

– Помер? – Кеша подбросил в мангал картонок. – Не, тогда не про меня книга. А Кате мы сейчас нужны. Ты вот не пошёл в тот раз, а зря. Знаешь, мать у неё плачет всё время. Говорит, сына убили, мужа убили, зачем жить теперь. Кате-то всё это слушать приходится. Ты бы пришёл, хоть отвлёк…

После бани парни сидели у мангала, приглядывая, чтобы не загорелась развешанная над ним одежда. В комнате было тепло. Кроме Сашки и Кеши с Юрой сюда пришли Пёс и даже Шиз со своим чайником.

– Слушай, Сань, – спросил вдруг Кеша тихо. – Я в бане посмотрел… Чего у тебя на вене синяк такой? Ты чё, кололся?

– Кровь сдавал за деньги, – отмахнулся Сашка.

– Фу! А я как увидел, думал, ты уже наркуешь. А чё, много платят?

– Мало.

– Ну и не сдавай больше! Лучше чего-нибудь спереть и продать, так здоровье не портится.

– Не буду, – Сашка смотрел в огонь, и ему казалось, что у него начинается новая жизнь.

– Ну что, опять послушаем нашего сексуально озабоченного приятеля? – спросил Пёс. – Или Ерхов опишет нам чёртиков, которых ловил всё это время?

– Отвали от него, – сказал Кеша.

Пёс пожал плечами:

– Ну тогда ты, Камасутра, может, что-нибудь на своей домбре сыграешь? А то принёс, она у меня в комнате так и валяется.

– Это не домбра, это балалайка, – Юра, надувшись, вышел и вернулся с необычным инструментом. Сашка никогда раньше не видел таких. Балалайка была вся в надписях: «Тащусь от Юрика», «Вован, 10 мая», «Штурмовики – лучшие». Рощик побренькал немного и вдруг запел дурным голосом:

Дует ветер с севера,

а потом и с юга.

Приходи ко мне скорее,

голая подруга!

– Пошлость не украшает страдальца, – сказал Витька и вышел.

Юра, не расслышав Витькиных слов, проорал под треньканье ещё о дятлах, коне в пиджаке, бабах в озере и рояле. Потом отбросил свой инструмент и, гордо посмотрев на парней, осведомился:

– Ну и как?

– Впечатляет, – не без ехидства заметил Пёс.

Сашка поморщился: Юрино пение не вызвало у него ничего, кроме нового приступа головной боли. Парни ещё долго трепались, пили чай. Сашка немножко посидел со всеми, а потом тихо убрался к себе на топчан.

26

Два следующих дня он провёл в полусне, вставая только чтобы поесть да набрать в кружку воды. Пить хотелось постоянно, голова была тяжёлая, кидало то в жар, то в холод. Пёс сказал, что так и должно быть. И теперь главное – сдержаться и не покупать опохмелку. Сашка сдерживался. Кеша смотрел на мучения приятеля с сочувствием, но не переставал напоминать, что Сашка сам виноват и сам себе такую жизнь устроил. А утром третьего дня наконец не выдержал:

– Ну всё, хватит бока отлёживать, давай со мной к Кате! Имей совесть. Девчонка спрашивает про него постоянно, а он развалился здесь и не почешется!

– Ладно, я уже иду. Не ворчи.

– Заворчишь тут, – Кеша поправил шлем. – Валяешься мертвяком, что есть ты, что нет! Вставай, умывайся да форму надень, в ней ты на человека больше похож.

– А что, Катька будет парад принимать? – огрызнулся Сашка, но форму достал и принялся натягивать. – Командуешь тут, лучше бы пожрать дал.

– Некогда, у Кати поешь, – сказал Кеша. – А то автобус уйдёт, топай с тобой потом по грязи.

– Да фиг с ней, со жрачкой, я курить хочу дико, – признался Сашка. – Только у меня денег нет. Купи в долг.

– Куплю, только шевелись активней.

Город со всех сторон обложило грязно-серыми непроницаемыми тучами. Они казались настолько тяжёлыми, что упади – раздавили бы всё на земле. Южный сырой ветер пытался их разогнать, но тучи нисколько не двигались. С крыш высоток капало, снег потемнел, раскис. Кеша и Сашка подошли к остановке. Кеша купил махорки, газетный листок и коробок спичек. Подошёл автобус. Сашка с Кешей сели на самую лучшую скамейку, прогнав сопливого штурмовика, похожего на Хныка. Автобус, скрипя, повёз их с окраины в центр.

В центре, где Сашка не был, казалось, целую вечность, стояли те же дома, те же деревья. Только вот прохожие теперь почтительно расступались, будто и не они когда-то смотрели на штурмовиков с презрением. Правда, раньше это были лощёные, самоуверенные горожане, а сейчас словно выцвели, лишились своей уверенности. Они больше не вызывали зависти – разве что жалость. Горожане были слабы, не воевали, не знали, что такое смерть, никогда не ходили в подвалы, набитые смертью, и не бросали смерть в грузовики. Они жили спокойной размеренной жизнью: рабочие, охранники, врачи, учителя, бездельники… Кто-то когда-то успел рассказать им, что на войне воюют солдаты, которых убивают. И ещё – что солдат нужно уважать. Поэтому и смотрели горожане на Кешу и Сашку теперь по-другому, с почтением.

Кеша шёл молча, спрятав руки в карманы своей танкистской куртки. Сашка бестолково улыбался каждому прохожему. Кеша поглядывал на него удивлённо, не понимая причины такого веселья. А Сашка и сам только минуту назад понял, что начал себя уважать. В конце концов, штурмовик он или нет – не так важно. Важно, что воевал. Важно, что они недавно победили. И то, что он не годится в военные, было неправдой, было просто давней слабостью. Он ведь выжил. Выжил в таких условиях, которые его давним знакомым по Корпусу и не снились.

– Ты хоть у Катиного дома не дыми, – попросил Кеша. – Ей курящие мужики не нравятся.

Сашка дёрнул плечом.

– А я к ней и не клеюсь.

– Ну и дурак, – Кеша вздохнул.

Сашке стало смешно. Так всегда: когда Кеше нечего сказать, он говорит, что Сашка – дурак…

Катя заметила их в окошко и выбежала на крыльцо. Она очень изменилась с тех пор, как Сашка её видел, – лицо осунулось и потемнело. Сейчас Катя стояла на крыльце и всматривалась в Сашку, будто он тоже стал вдруг незнакомым.

– Простынешь, – первым нарушил молчание Кеша. Тут и Сашка обратил внимание, что одета она легко: в сиреневую рубашку и штаны военного образца, перешитые из формы. А на голове у неё чёрный вязаный платок. Всё это смотрелось на ней нелепо и даже безобразно…

– Я тебя ждала, – сказала Катя, глядя, как Сашка бросает в лужу окурок.

– Вот мы с Кешей и пришли, – выдавил он наконец. – Пойдём, а то правда простынешь.

– Я тебя ждала, – повторила Катя, – я боялась, что ты погиб, а Кеша мне врёт… Я так боялась…

Она шагнула с крыльца, прижалась к Сашке и заревела.

– Скотина, довёл девчонку, – пробормотал Кеша чуть слышно.

Сашка стоял, чувствуя себя теперь действительно последней свиньёй. Всё, на что его хватило, это неуклюже обнять Катю одной рукой, а другой отчаянно делать знаки Кеше: мол, придумай что-нибудь. Кеша потоптался рядом, потом стал оттаскивать Катю от Сашки, подталкивать к двери.

– Иди, иди, на улице холодно, мы тоже зайдём. Мы тебе помочь пришли, если надо чего. Что ты сейчас делаешь? Что ты делала, пока нас не было?

Катя вытирала слёзы и продолжала реветь. Потом сообразила, что от неё требуется.

– Я… Мы с мамой потолок белили…

– Чего? – удивился Кеша.

– Папа… Когда уезжал, сказал: вернётся – будет делать в их с мамой комнате ремонт… Краску купил. Мама говорит: раз папа хотел, надо сделать…

– Конечно, надо, – Сашка наконец вышел из ступора. – Мы поможем. Верно, Кеша?

– Верно, я этих потолков перебелил, – обрадованно заговорил Кеша, – и дома, и в школе поселковой, и в казарме. Я умею!

– Мы уже побелили, – вздохнула Катя, успокаиваясь, – надо ещё покрасить пол.

Сашка повесил форменную куртку на крючок, снял свитер, чтобы не испачкать краской, и пошёл за Катей в комнату, где до этого не был. Там приятно пахло извёсткой, а тяжёлая люстра со стеклянными сосульками по ободку была кое-где в белых потёках. В углу стоял шкаф с приклеенным к нему календарём, рядом – стремянка. Вдоль другой стены – письменный стол, застеленный клеёнкой, и диван, сложенный, чтобы занимать меньше места и не мешать ремонту. Ещё в комнате стояла деревянная этажерка – точно такая же, какая была у Олега с Хныком. Катина мама сидела на табурете у окна, опустив руку с кистью, с которой редкими каплями срывалась известь.

– Здравствуйте, Вера Ивановна, – сказал Сашка, – мы пришли вам помогать. Что нам делать?

Катина мама не ответила, зато ответил Кеша:

– Надо вымыть пол, а потом, как подсохнет, красить. Кать, вы краску размешали?

Катя помотала головой.

– Найди мне палку, что ли, какую, – продолжил Кеша, – а Ерхову ведро с тряпкой дай.

Сашка даже обрадовался тому, что Кеша принялся руководить. Ему оставалось только выполнять команды. Это, как оказалось, избавляло от мыслей и значительно облегчало существование. Он взял у Кати ведро и начал возить тряпкой по половицам. Когда он приблизился к окну, Катина мама вдруг взяла его за плечо и повернула к себе.

– Ты ведь там был. На Южном.

Сашка кивнул.

– Ты не видел Гришу? Вы там не встретились?

– Нет, – сказал Сашка, отворачиваясь и вновь принимаясь тереть пол.

– Жалко. Он очень хотел с тобой поговорить. Он хотел, чтобы ты остался у нас, а ты ушёл.

Сашка молчал.

– Привезли уже в запаянном гробу и поглядеть не дали, – вдруг сказала Вера Ивановна. – А если ошибка? Так ведь бывает. Ошибка, а человек живой. Может, раненый, может, без памяти или в плену. Ведь я не видела его мёртвым. Почему он не может быть живым?

Сашка замер. Краев был мёртв, и это было точно, но ведь нельзя это сказать сейчас, вслух. Сказать вот этой женщине, которая спасла Сашке жизнь. Про взрыв, который погубил её мужа, про то, почему гроб запаяли…

– Бывают и ошибки, – кое-как выговорил Сашка. – Я схожу воду поменяю.

Он вышел на крыльцо, выплеснул воду из ведра. Почему-то намокли глаза, и Сашка часто заморгал, чтобы не разреветься. Отчего хотелось плакать, он не мог понять. Ведь только что казалось: всё хорошо, всё как надо. Сашка стоял на крыльце, дрожа от холода, и думал, что лучше бы не приходил сюда. Две скорбящие женщины – что может быть страшнее… Нет, больше он не придёт. Катя попереживает, да и забудет его, а может, ей понравится Кеша.

Сашка вытер глаза, прошёл в ванную, сунул ведро под кран и, пока оно набиралось, смотрел в зеркало. То самое, что когда-то показало ему, какой он замученный и тощий. Теперь он выглядел ещё хуже. Хоть хорони. Сашка старательно себе улыбнулся. Но растрескавшиеся на постоянном холоде губы сложились в какую-то нехорошую ухмылку, а глаза так и остались тоскливыми. Что Катя вообще в нём нашла?

– Ты за водой в Энск ходишь? – послышался голос Кеши. – Я бы уже сто раз помыл.

– Ну и мой! – огрызнулся Сашка.

Кеша отыскал вторую тряпку, и они принялись за пол вдвоём.

– Надо бы шкаф двинуть, – предложил Кеша, – под ним покрасим и обратно перетащим. Кать, шкаф тяжёлый?

– Тяжёлый. Ещё на нём чемодан. Сними, а то на голову упадёт.

Кеша полез на стремянку, стащил со шкафа вытертый рыжий чемодан.

– Это надо выкинуть, мальчики, – чуть слышно сказала Катина мама, – вместе с чемоданом, если вам не трудно. Мусорка близко, прямо за домом. А я пока приготовлю вам поесть.

– Я схожу, – сказал Сашка и потащил чемодан к выходу.

Мусорка действительно оказалась прямо за домом. Отходы вывозили редко, и сейчас это была большая дурно пахнущая куча, полная овощных очистков, какой-то слизистой массы, собачьих скелетов. Сашка хотел забросить свою ношу на вершину кучи, но почему-то остановился и стал расстёгивать блестящие замки. В чемодане оказались ношеная одежда, дырявые полотенца, вытертое шерстяное одеяло. «Мечта падальщиков, – подумал Сашка. – Нам бы это в развалины. Только куда спрятать?» Он огляделся – не видит ли кто, – отбросил сапогами грязные куски целлофана, рванину и угольную золу, бережно положил чемодан и закидал его отходами.

Когда Сашка вернулся, Кеша размешивал краску, а Катя сидела рядом на табуретке, смотрела перед собой пустыми глазами и кусала губы.

– Вот и размешал, – прервал молчание Кеша. – Давай, Сашка, красить. Тут вот кисть мочальная есть. Только аккуратно.

Они с Кешей отодвинули шкаф и начали красить выцветшие доски. Катя куда-то делась, стёрлась из сознания. Перед глазами остался пол, покрываемый вязкой, свекольного цвета краской. Старая кисть растирала отвратительно воняющую субстанцию плохо. Хуже всего было то, что руки испачкались и стали липкими, будто в медленно засыхающей крови. Сашка оторвал взгляд от рук и посмотрел на комнату. Показалось, словно все мёртвые, что он видел на войне, умерли именно здесь, испустили свою кровь, а люди назвали её краской. Голова у Сашки закружилась, комок подкатил к горлу, и он опрометью выскочил вон, едва не сбив Катину маму. На улице его с громким выдохом вывернуло прямо на дорожку.

– Гадость, – простонал он. – Вот гадость.

Сашка хватался за стену, пятная её вымазанными краской пальцами. Хотелось провалиться, никогда не возвращаться в этот дом. Здесь жил Григорий Краев, потом он погиб, здесь жил сын Краева – его тоже убили. Здесь живёт Катина мама, у которой убили мужа и сына, и Катя, потерявшая и отца, и брата и самая, наверное, несчастная. Его снова вывернуло, желудочным соком, противно и больно.

– Саша, тебе плохо? – послышался Катин голос за спиной.

Сашка ничего не ответил, только тяжело дышал. В руке у себя он заметил кисть и, разжав пальцы, уронил её на дорожку.

– Я сама докрашу, пойдём, – Катя, подняв кисть, потянула Сашку за локоть.

Сашка поплёлся рядом с Катей, которая провела его на кухню, к умывальнику, и ушла красить. Катина мама жарила картошку и сейчас чистила лук.

– Плохо стало? – спросила она. – Меня тоже от краски тошнит. Поэтому я не красила никогда. Григорий красил. Последний раз это было, когда Сашенька был жив. Они и обои переклеили. Коричневые, очень Сашеньке нравились. Он деревья любил. Сосны. У них стволы тоже коричневые. Так он говорил. И эту мебель они покупали вместе с Григорием.

Слушать её не было сил. Всё, что осталось от бывшего тренера, – шкафы да слова Катиной мамы. А от Сашки и слов бы не осталось. Только топчан, который занял бы другой штурмовик. И тогда он бы исчез насовсем.

– Катя только родилась, и мы ей купили кроватку, – продолжала Катина мама. – А Сашенька пришёл из гимназии, вытащил её из кроватки и таскал на руках. Я, как увидела, отругала его… – Она поставила сковороду на стол, подложив доску для резки хлеба. – Катя, вы закончили? Зови Иннокентия, картошка готова.

Потом они ели. Кеша, гордый собой, смотрел на Катю, а Катя смотрела в тарелку, без аппетита ковыряясь в картошке. Сашка думал, что, будь он постарше, она вполне могла стать его женой, даже была бы рада этому. Думал, что она любит его, а он делает ей больно своим поведением. Думал, что нужно сказать Кате: она ему тоже нравится, но это будет неправильно. Потому что Кеша гораздо лучше и нужно любить Кешу, а вовсе не его. И всё складывается ужасно глупо. Сашка съел свою порцию, получил добавки, а Катя так и сидела молча. Зато принялся говорить Кеша. Начал излагать подвиги их бригады, привирая и перевирая. Отдельно Кеша описал получение денег, завысив сумму.

– Кеша, – прервал его Сашка, – нам пора.

– Вы уйдёте? – удивилась Катина мама. – Я думала, заночуете.

– Дела, – сказал Сашка хмуро. – Консервы сегодня получать и всё такое.

Кеша посмотрел на него как на умалишённого, но промолчал. Молчала и Катя – кажется, она не поверила Сашке. Впрочем, это было неважно.

– Ну раз так, – сказала Катина мама.

– Мы придём завтра, – выдавил Кеша.

– Катя, можно на пару слов? – спросил Сашка, поднявшись. – На улице.

Катя кивнула и, накинув куртку, вышла.

– Кеша, помоги пока посуду убрать, – распорядился Сашка, выходя следом.

Остановились у крыльца.

– Катя, – Сашка помолчал, не зная, с чего начать. – Извини меня. Всё так хреново… – Он отметил, что, описывая жизнь, нематерные слова подбирать сложно. – Эта война… Я очень изменился, я совсем не тот, которого ты знала. А ты помнишь меня с Корпуса… – Сашка замялся. – Ты не сможешь со мной встречаться, если всё про меня будешь знать. Вот так.

– Это ничего, – ответила Катя, – главное, ты живой. Я боялась, что тебя убьют… Особенно когда сообщили про папу. У моей подружки парня на войне убили. Он кадет, только старше тебя, в этом году выпускается. Выпускался… Я всё думала: хоть бы не тебя. Меня один знакомый молиться научил. И я молилась.

– Я неубиваемый, – горько сказал Сашка. – Хотя, наверное, зря.

– Ты что, – зашипела Катя. – Тебе нельзя умереть. Я тебя люблю, понимаешь? Я. Люблю. Тебя.

Последние слова Катя произнесла раздельно, почти крича.

Всё. Сашка молчал, не решаясь сказать главное. Это было хуже, чем убивать. Много хуже – человеку, который сильно тебя любит и за тебя молился, и, может, ты и жив только благодаря этому, сказать: «Мы никогда не будем вместе».

– Пожалуйста, не умирай, – попросила Катя.

Сашка машинально кивнул. Потом Катя прижалась к его шее щекой, и он почувствовал, как ему за воротник скатываются Катины слёзы.

– Всё будет хорошо, – сказал он. – Извини.

– Ничего. А я знаю, что у тебя скоро день рождения, – всхлипнула Катя, – я ещё в Корпусе по документам посмотрела. Пятого декабря, верно?

Сашка снова кивнул.

– Ты меня, конечно, не можешь к себе позвать. Тогда приходи к нам. Ладно? Мама тоже будет рада.

– Приду, – сказал Сашка. – Конечно.

Потом Катя пошла за Кешей, а Сашка, чувствуя себя неблагодарным идиотом, остался один на улице. Тучи всё так же висели плотной завесой, прикрывая небо и солнце, начинавшее уже клониться к закату. Там, за этими тучами, и находится Бог, которому молилась Катя и постоянно молится Шиз. Огромный беспомощный старик… Хотя нет. Ведь Бог, которому молилась Катя, помог. Может быть, у неё и Шиза разные боги? А может, даже у каждого человека свой бог? А звёзды – это маленькие дырочки, через которые боги смотрят на своих людей, чего там они за день натворили. Если так, то сегодня боги ничего не увидят. Тучи.

Хлопнула дверь. Кеша, а за ним и Катя подошли к Сашке.

– А ты теперь куришь? – спросила Катя. – Давай я тебе папины сигареты отдам, – и протянула две початые пачки.

– Спасибо, – Сашка сунул их в карман.

– Пойдём, – сказал Кеша. Похоже, он злился, что надо тащиться на развалины. – Мы, Кать, ещё заглянем.

Едва отошли, Сашка оглянулся и, убедившись, что Катя скрылась за дверью, повернул к свалке.

– Здесь чемодан, – пояснил он Кеше и принялся разгребать мусор.

– Хоть что-то хорошее сделал, – пробурчал Кеша, – а я думал, ты совсем дурак.

– Я, Кеша, совсем дурак, – согласился Сашка. – Мне этот чемодан теперь через весь город переть.

Они нашли два куска верёвки и, перевязав чуть живую ручку, молча потащили чемодан вдвоём. И только около остановки Кеша спросил:

– Сань, ну чего ты ночевать отказался? Там тепло, хорошо, растопку бы сэкономили… Катя, опять же.

– Кеша, я ей ничего дать не могу. Понимаешь? А она на меня так смотрит… Я знаю, каким должен быть настоящий мужчина. Он должен быть как мой отец, как Краев. Только с такими следует встречаться. А я не такой… Она мне нравится, я не имею права ей жизнь испортить.

– Не могу… Права не имею… Тьфу! – Кеша разозлился. – Знаешь, как ты меня своей правильностью достал! Вот я, по-твоему, тоже не могу на ней жениться? Даже если мастерскую куплю?

– Ты – можешь.

– Тогда сделай что-нибудь! Отвали от неё! Я ей про свои чувства, а она: Сашенька, Сашенька… Честное слово, лучше бы тебя не было!

– Кеша, но я же не виноват! – возмутился Сашка. – Хочешь, я сейчас пойду и скажу, что у меня другая девчонка есть?

– Не вздумай! – Кеша зашагал к остановке, увлекая за собой чемодан и Сашку. – Не вздумай её расстраивать, а то я тебе так вделаю!

– Да вделай! Я не отвечу, честно…

– Ха, это ты сейчас не ответишь. А как выпьешь, застрелишь меня из Шизовой пушки. Тебе пьяному крышу сносит. Нельзя пить, а туда же. Лучше бы Кате подарок купил. Я вот покупал. Ну или в комнату угля полмешка. Выдали деньги за боёвку, а он их пропил сразу же. Кучу марок!

Они остановились, опустили чемодан на груду щебня и поменяли руки. Сашка подумал, что Кеша ничего не знает, ведь деньги ушли на операцию Ильи. А если бы узнал, тоже осудил бы. Так что пусть думает, будто Сашка их пропил.

– Катя умная шибко, – сказал вдруг Кеша. – Всё про ботанику говорила. Что где растёт. Она, когда мы вместе, всегда мне разную науку рассказывает. И ещё спрашивала сегодня, верую ли я в Бога. А я что, я его не видел. Как в такое верить? А всё остальное время говорит про ботанику. Когда не про тебя, идиота.

Они шли к своей этажке со старым чемоданом, набитым вещами человека, которого больше нет на свете. Но это не было уже удивительным или странным. Это было просто хорошей находкой, удачей, которой стоит только радоваться…

27

Юра Рощик переезжал в комнату Пса. Он выволок рюкзак, балалайку, матрас и пожаловался Сашке, сидящему в общей комнате:

– Вот, переселяюсь к Максу, меня Шиз заканал совсем! Он говорит, что я от чего-то венерического сдохну. Правда идиот? Я же резинки покупаю! А он говорит, что если Бог хочет человека прибрать, то ничто не спасёт.

– Знаешь, – серьёзно ответил Сашка, – у Витьки есть дар предвидения.

– Импотент ваш Витька! – Юра плюнул и потащил своё имущество дальше.

– Не «ваш», а «наш», – сказал ему вслед Сашка.

Юра не отозвался. Он вообще старался лишний раз с Сашкой в разговоры не вступать. Наверное, опасался. А может, тот его не устраивал как собеседник. За окном, затянутым мешковиной, уныло накрапывал дождик, словно вызванный такими же унылыми Сашкиными мыслями. Сашка размышлял, почему Кеша до сих пор сидит в комнате, а не идёт к Кате. Ведь наверняка она их ждёт. Уж Сашку-то точно. Он попытался представить, как должен вести себя парень с девушкой, которую любит: прежде всего, дарить подарки, какую-нибудь милую ерунду, вроде самосшитых мягких игрушек, продаваемых лоточницами. Потом, по старой традиции, дарить цветы. Правда, цветов сейчас нет. Их только летом можно нарвать в степи. Некоторые кадеты постарше, у которых были знакомые девушки, так и делали. Степные цветы в казарме пахли так, что кружилась голова. Они перебивали даже извечный запах обмундирования и столовской каши… А ещё влюблённые парни ходят, держа девушек за руку или под руку, обнимают и шепчут на ухо всякую чепуху… Сашка представил Катю. А рядом – Кешу. Себя представлять не хотелось: глупая картинка. Но ведь Катя такая милая, симпатичная. Ему ведь было хорошо, когда она жалела его больного… Ему и сейчас приятно видеть, слышать её. Почему же он до сих пор не влюбился так, как Кеша? Так, чтобы на всё наплевать и бежать к Кате? И не думать, можно ему с ней встречаться или нет…

«Просто я не способен любить по-настоящему, – решил Сашка. – Потому что те, кто был мне дорог раньше, погибли или предали меня. А может, не я виноват, может, у нас такой город неправильный. Здесь любить нет смысла. Проще ненавидеть. Это привычнее. В центре не любят штурмовиков и ненавидят „Красных братьев“, мы не любим „Братьев“ и считаем отбросами тех, кто живёт в центре. Может, из зависти. У Главы есть Контора, которая ненавидит всех подозрительных людей, ловит и убивает. Каждый в городе ненавидит энских. Все кого-то ненавидят. В этом, может быть, смысл города: ненавидеть всех. А любовь – это мелочь. Если одной любовью обходиться, то город захватят энские. Только в сказках все любят друг друга…»

Вошёл Пёс и, пристально посмотрев на Сашку, спросил:

– А с Кешей всё нормально? Знаешь, что он у меня купил?

– Презерватив?

– Учебник биологии! Понимаешь, за семь марок! Как повезло, что я его скурить не успел. Просил ещё «Камасутру», но я её летом на самокрутки пустил.

– Идиотина, – констатировал Сашка. – Влюблённый Кеша, наступивший на горло жадности!

– Любовь человека в лучшую сторону меняет, – заметил Пёс. – Вообще непонятно, что с бригадой происходит. Витька утром заявил, что уйдёт из командоров, а Коньков на медкомиссию подался.

– На какую комиссию?

– Да в регулярную армию, а ты что, не знаешь?

– Нет. Откуда мне знать?

– Он давно ждал, когда ему семнадцать стукнет. Даже в день рождения не забухал. У него дядька в вертолётчиках, только старый уже. Он на пенсию, а Женька – на его место. Будет с вертушки пустынников гонять. Повезло, да?

– Повезло, – мрачно сказал Сашка. Ему вдруг стало завидно…

День прошёл в ворчании Кеши, который пытался продраться сквозь текст в учебнике биологии, и в Юрином тренькании на балалайке. А вечером заявился Шиз и, поскольку вся бригада собралась у мангала, предложил провести собрание. Сашка вспомнил, что Пёс говорил про Шиза утром, но вспомнил равнодушно. Кто станет командором, ему было всё равно.

– Я пришёл, чтобы сообщить о своём решении покинуть пост командора, – изрёк Витька, дождавшись, пока ребята замолчат. – Командорство перестало совпадать с моими жизненными целями. На своём месте с этого дня я был бы не против видеть либо Конькова, либо Ерхова. Готов выслушать ваш выбор.

– Реально – только Ерхова! – сказал Пёс. – Женька уходит.

– Уходит? – удивился Кеша.

– А вы думали, я с вами, уродами, тут до пенсии париться буду? – усмехнулся Женька, грея ладони кружкой с кипятком. – Хрен вам!

– А Макс, Юра, Кеша – они вообще не в счёт? – спросил Сашка.

– Я очкарик, – вздохнул Пёс, – майор очкариков не уважает. Кеша проворуется сразу, а Юра – новенький. Так что никакой альтернативы тебе нет. Принимай полномочия.

– Значит, теперь ваш командор – Александр Ерхов. Я так и думал. Ему это в самый раз, а мне уже надоело, – Шиз встал и ушёл в свою комнату.

– Ну всё, – громко произнёс Кеша, – пропала наша зарплата. Сашка пропьёт её. У него деньги в руках не держатся.

– Я завязал, Кеша, – возразил Сашка. – Всё. Ни грамма.

Юра громко хихикнул, а Кеша покривился.

– Лучше бы меня выбрали, – сказал он. – И вообще Шиз неправ. Какая его крыса укусила? Вон как на хиппи кидался, а теперь сам как пацифист хренов. А Ерхову повезло. Командорам платят больше, и консервы будет выдавать.

– Слушай, Янсен, – прервал его Сашка. – Ты вот всё о еде да о еде… А ты хоть город наш любишь?

– Срать на него хотел!! – громко заявил Кеша.

– Эх любовь, фонарики, – Юра хлопнул себя по колену, – ты с ума свела… Пошли, мужики, пострижёмся, что ли. А то тебе, Сашка, красиво лохматым ходить, а вот когда Кеша шлем снимает… Будь я бабой, сдох бы от ужаса!

Кеша смутился и даже немного покраснел.

– Ладно, – сказал он. – Я и сам думал постричься, да всё некогда было. У нас тут один парень, Джон, за пол-литра хоть кого оболванит. Считай, очень дёшево, и тащиться никуда не надо. Идём прямо к нему.

– Вот и славненько, – обрадовался Юра.

Джон, опухший от излишеств парнишка из бригады Уксуса, недрогнувшей рукой оболванил Кешу почти под ноль, а пока Юра ржал над беднягой, подстриг и Сашку. Потом сам Юра попытался было возражать Джону, говорить о красивых стрижках, но тот только тупо поморгал, а потом всё равно его побрил. Выслушав грязные Юрины ругательства в свой адрес, он, добродушно улыбнувшись, ответно послал его и, обняв свою добычу-бутылку, убрался в комнату.

– Ну ты, Кеша, удружил, – возмущался в подъезде Юрик. – Классно стрижёт, классно стрижёт… Как теперь к девке сунуться? Ну, некоторым всё равно, а вдруг приличная попадётся?

– А зачем ты надо мной прикалывался? – оборвал его Кеша. – И потом, совсем дёшево: на троих – пузырь…

Открывший дверь Витька осмотрел всех троих и, вопреки ожиданиям, не засмеялся, а только сказал:

– Вы сейчас на древних буддистов похожи. Такие же лысые… Ладно, к вам там гость явился. Идите, принимайте.

Гостем мог оказаться кто угодно, но почему-то сердце у Сашки ёкнуло. Он подумал, что это Илья. Пришёл извиниться и всё объяснить. Сашка кинулся в комнату и обнаружил на своей постели зарёванного, очень грязного Павлика. Рядом сидел Пёс и прикладывал мокрое полотенце к его губе. Женька держал наготове кружку воды.

– Ты откуда такой? – испугался Сашка.

Павлик только ещё сильнее заплакал.

– Он не говорит, – сказал Максим. – Но я думаю, его дома побили.

– Пацана надо в больницу отвезти, – Сашка сел рядом, – а самим в полицию заявить. Пусть с его предками разбираются.

Женька свистнул и покрутил пальцем у виска.

– Тебя что, Ерхов, мать в детстве неудачно уронила? Раз ты сам в полицию собрался. Тебя же, придурка, сразу и арестуют.

– Да я-то тут при чём?

– А кто тебе поверит, что не ты его испинал? Вон, вызовут его папашку, тот кулак покажет, и пацан на тебя что хочешь наговорит. И посадят тебя, а то и повесят. Это какой судья попадётся…

Павлик переводил глаза с Женьки на Сашку и размазывал по щекам слёзы.

– Да ну, – сказал Сашка неуверенно, – разве так бывает?

– Нет, не бывает. Это я тебе, недоумку, сказку на ночь рассказываю! – разозлился Коньков.

– Женька, ты чего на меня орёшь? Я вроде теперь командор, – напомнил ему Сашка.

– Да и хрен с тобой, главнокомандующий портянок, – Женька со стуком поставил кружку на подоконник. – Сегодня вещи собираю и ухожу. Я вообще не штурмовик больше. Всё, рассчитался в штабе, вот тебе квиток, – Женька вручил Сашке бумажку и ушёл.

Юра глупо захихикал ему вслед.

– Ладно, хорошо, – сказал Сашка, пытаясь всё обдумать, – не надо полиции. Живи, Павлик, тут, с нами. Можешь домой не возвращаться…

Кеша за Сашкиной спиной вздохнул и, вытащив из тумбочки ветхую книжку, принялся читать, подсвечивая страницы фонариком. Сашка осторожно погладил Павлика по голове, по жёстким, давно не мытым волосам.

– Ты прям как мама родная, – хмыкнул Юра. – Вот Витька, человек добрый, сразу заявил: не жилец мальчишка. Даже говорил, как лучше умереть.

– Кеша, надо будет Павлику тоже лежак сделать, – сказал Сашка. – Где-нибудь ещё доски есть?

– Есть, – отозвался Кеша, не отрываясь от книжки. – Ой, у меня уже голова пухнет от этой хренотени. Папоротники какие-то, мхи, лишаи. Нафиг это человеку знать, если у нас такое не растёт ни фига! И жрать-то, поди, нельзя такую заразу!

– Простой ты, Кеша, – усмехнулся Сашка. – Это знать затем, если ты, скажем, соберёшься удрать из нашего великолепного города на юг, например. А там исключительно лишаи, как ты говоришь, растут.

– Не хочу я никуда удирать, мне и здесь некисло. Чего я там, на юге, не видал? Там, говорят, песку по колено и жара, что танки плавятся. Кто в таком месте ферму заводит? Не, Сань, я не психический!

Сашка вздохнул и стал открывать банку с тушёнкой, чтобы накормить пацана. «Странно, – думал он, – мне кажется, то, что я сейчас делаю, я должен делать ради Олега. А ведь мы не так долго знали друг друга, я с ним мало разговаривал и ничего ему не обещал. Но чувство, будто Олег меня видит…»

Ночью Сашка проснулся от непонятного звука. Повертев головой, сообразил, что рядом плачет Павлик.

– Ну чего ты? Чего ревёшь? Болит что-нибудь?

– Не, – всхлипнул Павлик. – Я боюсь. Ты меня выгонишь или папка найдёт. Они меня в падальщики сдадут. Кто сдаёт, тем двадцать марок платят. Как деньги надо будет, папка и сюда приедет.

– Не приедет, – Сашка снова гладил Павлика по голове и покрепче укутывал в одеяло. – А приедет – я ему врежу! Не плачь, Кеша тебе завтра лежак сделает, он обещал. Ты на него Хныков матрас постелешь, и одеяло мы тебе дадим, мне один офицер почти новое подарил…

– А потом я вырасту и стану командором, – сонно пробормотал Павлик, – как Олег.

Сашка вздохнул, чувствуя, что засыпает…

На следующий день выяснилось, что командорство – это не только зарплата в пятьдесят марок вместо тридцати и нашивка с буквой «К» на рукаве, про которую ходила по развалинам шутка, что кто-то с ней командор, а большинство всё-таки козлы. Оказалось, это ещё и документы на бригаду, необходимость бывать в штабе и неприятный диалог с Уксусом, которому Сашка теперь напрямую подчинялся. Новое положение Уксус обрисовал Сашке несколькими фразами, из которых Сашка ясно понял: нормальный закон в этажке закончился вместе со смертью Волка. Сидя в порядком уже загаженной Волковой квартире, задрав ноги на стол и попивая что-то из железной кружки, Уксус объяснил, что Сашка никогда ему не нравился, потому что сильно выпендривался. И теперь он нравится ему ещё меньше, потому что не место такому ушлёпку в командорах. Рядом с Уксусом сидели Гога и парень по кличке Зомби, который при каждой фразе коменданта ухмылялся, демонстрируя гнилые зубы. «Так вот, если кто из твоих выродков чего натворит, я тебя урою. Без всяких там законных разборок. Понял? Повтори», – завершил беседу Уксус. А когда Сашка сквозь зубы процедил требуемое, Уксус добавил: «Сходи на восьмой этаж в квартиру, что направо, и вниз погляди. Так вот, если чего – ты оттуда навернёшься. Устроим тебе несчастный случай по пьянке. И сами же от жалости обрыдаемся».

Сашка вышел от Уксуса злой и с чувством омерзения. Такому командиру ему подчиняться пока не приходилось. А теперь придётся, потому что, как ни крути, другого не предвидится. Сашка постоял, успокаиваясь, на лестнице, а потом всё-таки пошёл наверх. В квартиру, названную Уксусом. Было видно, что поднимаются сюда крайне редко. Да и зачем? Одной стены в квартире не было – именно тут прошла бомба. На вывороченные доски пола недавно намело снега, а теперь он растаял, смешался с грязной бетонной крошкой. Ветер завывал, трепал остатки дранки и штукатурки на сохранившейся части потолка. В сыроватом тумане нечётко проступали контуры соседних этажек.

Сашка посидел у пролома, бросил в него камешек. И вдруг вспомнил давнюю Шизову фразу: «Когда рушится камень – это ерунда, когда рушатся души – это конец». Тогда он ничего не понял, а ведь Шиз был прав! Вот почему всё так плохо. Потому что души вокруг разрушены. Никому не нужен город с белыми домами. О нём не думают. Даже он сам не думал о мирном городе уже давно. Сашка встал. Неужели это правда? Город не нужен. Иначе его бы построили давным-давно. Тысячи здоровых людей собрали бы по кирпичу и построили… И не воевали. Но он просто им не нужен, как сырым тучам не нужен ветер. Ничего вокруг не изменится. И Сашка будет просто командором в этих развалинах. Пока не погибнет на боёвке… Или пока Уксусу не покажется, что он чересчур выпендривается. Сашка встал. Захотелось напиться, чтобы дурные мысли не лезли в голову. Но он ведь обещал, слово дал. Да и зачем? Рано или поздно выпивка кончится и придётся снова видеть разруху вокруг…

28

Пока Сашка разбирался с тем, что должен и чего не должен делать командор, бригада продолжала жить своей жизнью. Кеша с утра до вечера пропадал в городе, но клялся, что не у Кати сидит, а занимается какими-то важными делами. Юра уходил вместе с Кешей, но в центре не задерживался – довольно скоро возвращался, как правило, принося с собой что-нибудь съестное, прихваченное у одной из подруг. Павлик как привязанный ходил за Псом, по несчастью прочитавшим ему случайно сохранившуюся детскую книгу, и требовал почитать что-нибудь ещё. Пёс сначала отбивался, а потом нашёл сборник речей Главы и этим отбил у Павлика охоту слушать книжки. Читать сам мальчишка, естественно, не умел, да и букв не знал. Он оказался похож на Кешу стремлением стянуть то, что плохо лежит, и на Хныка – поскуливанием, если его разоблачали. Первые несколько ночей Павлик плохо спал, просыпался среди ночи от собственного крика, и приходилось его успокаивать. Потом всё наладилось. Домой Павлик не просился.

Неожиданной привилегией командора оказался бесплатный доступ к телефону в штабе и в баре штурмовиков. И Сашка позвонил Кате. Разговор по телефону не клеился – получалось ещё хуже, чем обычно. Но Сашка, выслушав Катины тоскливые вздохи, вновь пообещал явиться в свой день рождения и похвастался, что теперь командор. Катя не обрадовалась, а начала просить его уйти из штурмовиков, на чём беседа скомкалась окончательно. Положив трубку, Сашка подумал: Катя не уважает простых солдат, и это плохо. Неужели она такая же, как и все в центре? Зачем же тогда вешаться ему на шею? Он ведь штурмовик. Странный народ девушки.

Четвёртого числа Кеша вдруг вернулся раньше обычного и гордо сообщил Сашке:

– Всё, договорился! Покупаю мастерскую в центре. Ремонт аппаратуры. Выгодное дело: новую не производят, а люди и радио хотят, и магнитофоны. Мужик больше тысячи за неё требовал, но я цену сбил. И ещё там недалеко комнату можно снять задёшево.

– Поздравляю, – пробормотал Сашка, – так ты что, тоже от нас уходишь?

– Ухожу, – подтвердил Кеша, – я, Сань, после той боёвки чёртовой вообще больше автомат видеть не могу. И потом, Катя ведь не хочет, чтобы у неё муж был военный. А я на ней скоро женюсь.

– Ты уверен, что она согласится?

– Конечно. Сначала, может, поотпирается, а потом точно согласится. Тебе она не нужна, куда ей теперь? Опять же, отец у неё погиб, кто-то должен девушку обеспечивать. Они в такой ситуации быстро замуж выскакивают.

– Кеша, а тебе не рано жениться?

– Это тебе, Санёк, рано, а мне весной восемнадцать исполнится. Понял, малолетний?

– Понял, – сказал Сашка. – Только Катя за тебя не пойдёт. Спорю хоть на сто марок!

– У тебя таких денег нет, – отмахнулся Кеша. – А ты завтра чё делаешь?

– Вообще-то я Катьке прийти обещал, но, если ты её замуж звать собрался, не пойду.

– Да нет, сходи напоследок, у тебя вроде день рождения, – великодушно разрешил Кеша.

Кеша ушёл, а Сашка чувствовал: что-то не так. Хотя сам раньше хотел, чтобы Катя предпочла Кешу, всё равно выходило неправильно. А может, он боялся остаться в бригаде ещё и без Кеши. Всё-таки тот был другом, а женится – даже в гости звать не станет. Чтобы Катю не волновать. Сашка поставил на огонь чайник, лёг, укрылся одеялом и представил Катю в красивом платье с фатой, а Кешу – в гражданском костюме. «А потом у них родятся дети», – подумал Сашка, и стало совсем тоскливо.

В комнату зашёл Шиз, поставил свой чайник рядом с Сашкиным, достал немного сахарину.

– Наглый ты, Витька, – равнодушно заметил Сашка. – Припёрся к командору без приглашения.

Витька посмотрел на него задумчиво.

– Слушай, Шиз, а что такое любовь? – спросил Сашка, не особо ожидая ответа.

– Болезнь, – твёрдо заявил Витька. – И лекарство от неё – смерть. Ты, надеюсь, не влюбился?

– Не знаю, вот хотел у тебя спросить. Но думаю, что любовь – не то, что чувствую я.

– Не всякая мысль – правда, – заметил Шиз.

– Витька, а ты будущее не предсказываешь?

– Я не гляжу в будущее, мне хватает и настоящего. Будущее – это всегда смерть, а настоящее – жизнь. Если ты понимаешь, конечно.

– Ты всё время нудишь о смерти: тот умрёт, этот. Ну и повесился бы сам, кто тебе не даёт.

– Не время. И мне не время, и тебе не время. Следующими будем не мы, мы будем последними.

– Нет, Шиз, если кто и следующий, то это, наверное, я. Я жить не хочу, устал.

– Молись, проси Бога забрать тебя. – Шиз налил кипятка, бросил в чашку сахарин.

– Ты зря в него веришь, Витька, – сказал Сашка. – Я думаю, нет его.

– Господи, Боже, иже еси на небеси, да святится имя твое, да приидет царствие твое. К тебе взываю. Спаси, Господи, душу раба твоего Александра, – обратился Шиз к потолку. – Дай ему успокоения и подари забвение его разуму. Придай ему силы для веры и открой ему глаза, ибо он слеп. Направь его на путь истинный и огради от слабостей…

Сашка смотрел на Шиза и чувствовал, как по спине бегут мурашки.

– Спаси, Господи, нас, грешников, и помилуй, ибо не ведаем, что творим, – продолжил Шиз. Угольки в мангале тлели, и Сашке казалось, что это горит восковая свеча. Витька ещё что-то бубнил, но Сашка уже ничего не слышал, он как будто улетел из их облезлой комнаты. Ему было легко и спокойно, мысли куда-то пропали, и приятно кружилась голова…

– Понял, Ерхов? – громкий Витькин голос показался Сашке грубым и неуместным. – Вот так примерно и надо молиться, чтобы Бог тебя услышал. Смотри, у тебя чайник выкипает.

Сашка сдёрнул кипящий чайник с огня, перенёс на подоконник и повернулся к Шизу. Тот долил себе кипятка и продолжил пить, шмыгая носом. «Он ненормальный или нет?» – в который раз подумал Сашка, забираясь на свой топчан. Почему-то дико захотелось спать.

Проснулся Сашка среди ночи. Кеша с Павликом сладко посапывали в своих постелях. Ночной холод пока не успел вытеснить из комнаты тепло, и под одеялом было приятно. Сашка ещё немного поворочался и вдруг подумал: «Счастливый Кеша. Скоро женится». Он представил Кешу на заднем сиденье в автобусе, который, рыча и вибрируя, ехал по степной дороге. Рядом сидели Катя и сам Сашка, на коленях у него – Павлик в гимназической форме. Кеша был в нарядном костюме: великолепный сиреневый пиджак, чёрные блестящие брюки. На голове напялен танкистский шлем. Кеша глупо улыбался. Катя была в чёрном платье, голова покрыта белой фатой.

– Куда мы едем? – спросил Павлик.

– На ферму, – ответил Кеша. – Там отпразднуем. Я уже пригласил всех: Женьку, Макса, Юрика, Хныка, Волка.

– Волк не придёт, – объявил водитель автобуса, и Сашка узнал бесстрастный голос Витьки. – Спаси, Господи, душу рабы твоей Катерины, дай ей успокоение и подари забвение её разуму. Осталось десять.

Кеша плакал, вытирая слёзы шлемом. Кати не было рядом.

– Она меня бросила! – кричал он. – Все вы меня бросаете!

– Не плачь, Кеша, – утешали его Сашка и Павлик.

Тут Сашка заметил, что автобус никуда не едет, а стоит посередине кладбища, того самого, где похоронена его мать. Точнее, стоял не автобус, а его остов, обгоревший и дымящийся. Всё кладбище было затянуто туманом, влажным и холодным.

– Свадьба! Свадьба! – радостно прокричал Павлик и убежал куда-то.

Подбежал живёхонький Хнык и, протянув ладонь, показал на ней перочинный ножик.

– Это мне Кеша подарил, – сказал он. Сашка порадовался вместе с ним, с удивлением заметив, что рука у Хныка вовсе не холодная.

Подошёл Краев в военной форме.

– Я тебе одно место присмотрел, – сказал он, улыбаясь. – Нужно уходить из штурмовиков. Будешь жить у нас.

– Правда, Сашенька, оставайся у нас, – послышался за спиной голос Катиной мамы.

– Я не могу, – Сашка повернулся назад, но там никого не было. Исчез и Краев.

На кладбище, окутанном пеленой тумана, стояла тишина. Сквозь полумрак мутно проступали могильные плиты. Сашка, борясь со страхом, пошёл туда, где плит было особенно много. Явственно ощущал ногами грязь, но не слышал, как ноги по этой грязи ступают. Словно туман забирал все звуки. Жутковатое ощущение чего-то неприятного охватило его. Страх постепенно выбирался из закоулков сознания, продирал до кончиков волос, вызывал тошноту. Туман гостеприимно разевал свою липкую водянистую пасть. Надгробья казались зубами, которые вот-вот начнут его жевать. Сашка крикнул, никто не ответил. Кругом по-прежнему было тихо. Он медленно шёл дальше, под нависавший тяжёлой горой туман… Вдруг впереди возникли шевелящиеся тёмные пятна. Сашка в ужасе остановился. Пятна тоже перестали шевелиться. Сашка сделал шаг, потом другой, третий. Страх отпускал его, стало даже любопытно: что же там впереди. Проступили контуры. Явно различимы были Витька, Женька, Уксус. Они стояли возле грубо сколоченного гроба, в котором лежал человек, скрытый от Сашки туманом.

– Всё по воле чёрного разума, – бубнил Шиз, а Юрик играл на балалайке печальную музыку.

– Иди, – сказал рядом Женька, указывая на гроб. – Тебя давно ждут.

Сашка начал медленно приближаться к гробу. Грязь под ногами неприятно заскользила и громко зачавкала. Из тумана появился знакомый профиль: лоб, нос, губы. Это была Катя. Она лежала в гробу в том же чёрном платье. Фата валялась возле – затоптанная, ненужная.

«Ты не можешь умереть, – подумал Сашка. – Ты сегодня выходишь замуж за Кешу». Катя лежала совершенно отстранённая. Сероватые руки были сложены на животе, чёрные туфли поблёскивали отражением невидимого света.

– Крепись, брат, так бывает, – выдохнуло пространство Лёвиным голосом. И что Лёва назвал его братом, вовсе не удивляло.

– Всё кончено, – подвёл итог Шиз. – Наступило сегодня…

Сашке стало жалко Катю и ещё больше почему-то – себя. Он вдруг вспомнил приятное тепло её тела, рук, тихий печальный голос, какой был у неё в последнюю их встречу… «А я ведь так и не сказал тебе, что я тебя люблю. И теперь уже никогда не скажу…»

Слёзы катились по Сашкиным щекам, ужасно тошнило. Подошли Уксус, дымящий вонючей сигаретой, и Женька, который что-то жевал. Накрыли гроб крышкой.

– Не-е-ет! – напряжение вдруг вырвалось из Сашки громким воплем. – Не закрывайте! Не-е-ет!

Оказалось, что это всего лишь сон и на Сашкин крик сбежалась вся бригада, а Кеша навалился на него и крепко держит за руки.

– Уйди! – закричал опять Сашка. – Уходите все!

– Тихо, Санёк, это мы, – сказал Пёс. – Не надо всю этажку будить!

– Проваливайте, – Сашка оттолкнул Кешу, взял с подоконника чайник, выхлебал остатки воды и снова почувствовал тошноту. – Идите спать.

Шиз, стоявший у двери, тут же ушёл, за ним поплёлся Юра.

– Санёк, у тебя проблемы какие-то? – Пёс поправил очки и задул свечку, которой освещал комнату. Стало темно и как будто пусто. Сашка испугался.

– Зажги, – нервно сказал он. – Зажги свет.

– Ты, командор, ребёнка перепугал, – вздохнул Пёс, чиркая спичкой. – Вон плачет.

Павлик вытер слёзы.

– Я только сначала испугался.

– Прости, – подавленно пробормотал Сашка, накидывая на плечи одеяло. Его била крупная дрожь.

Кеша сел рядом с ним на топчан, вздохнул.

– Я думал, помру, когда ты заорал.

– Да, ощущение непередаваемое, – согласился Пёс. – Тебе, Санёк, надо нервы лечить. Что приснилось-то?

– Ерунда, – сказал Сашка.

– Да ну, из-за ерунды, небось, так не завопил бы, – усмехнулся Кеша. – Я когда на танкиста учился, мне рессору от броневика на ногу уронили. Вот я тогда орал, почти как ты.

– Ну ладно, – зевнул Пёс. – Я иду спать. После такого потрясения надо часов восемь или девять придавить, так что до обеда меня не трогайте.

– Я свечку задую? – спросил Кеша. – Можно уже?

Сашка кивнул.

– Чё вы тут с Шизом делали?

– Да Витька чай пить припёрся, молитвы какие-то читал, мне от них спать захотелось.

– Ты его не пускай сюда, – сказал Кеша, – он как с тобой поговорит, так ты ненормальный становишься. Наверное, это у него заразно.

Сашка опять послушно покивал.

– Слушай, – спохватился Кеша, – сегодня уже пятое! Ты когда родился, ночью?

Сашка пожал плечами.

– Наверное, ночью, – решил Кеша. – Почти все дети рождаются ночью. Вот тебе уже и шестнадцать. Поздравляю!

– Спасибо, – тихо сказал Сашка и лёг. – Кеша, вы с Катей пацанов не рожайте, лучше девчонок. Ладно?

– Ну ладно, – удивлённо отозвался Кеша. – Только какая разница?

– Спи, – Сашка отвернулся к стене и закрыл глаза. Страх постепенно уходил, Сашка согревался и успокаивался. «Это сон, такого не будет. С чего Кате помирать? Нет причин».

Проснулся Сашка с ощущением: что-то случилось. Тоска наполнила его до краёв, хотелось опять заснуть и ни о чём не думать. Кеша у своего топчана старательно чистил танкистские сапоги какой-то отвратительно пахнущей массой. То, что Сашка проснулся, он сразу заметил.

– Вставай, психозник. Ничё больше не снилось?

– Нет, – Сашка заставил себя слезть с топчана и поплёлся умываться. У труб стоял Пёс, протирал очки обрывком полотенца.

– Привет. С днём рождения! Отмечать будем?

– Будем, – пробормотал Сашка, набирая пригоршню ледяной воды.

«Чего же мне так хреново? Не хочу, чтобы Кеша женился? Раньше хотел… Завидно, что ли? Да что я за человек такой?»

– Ты надолго тут повис? – спросил Пёс. – Замёрзнешь. Лучше бы за пузырём сходил, угостил любимую бригаду.

– Вот ты и сходишь, – огрызнулся Сашка. – Забыл, кто из нас командор?

– Конечно, нет, – хихикнул Пёс. – В нашей бригаде это всегда самый психически травмированный.

Сашка плеснул Псу за шиворот холодной воды, и тот, матерясь, побежал греться к мангалу. Кеша уже начистил сапоги до неестественного блеска и теперь отряхивал с куртки несуществующую грязь. Увидев Сашку, сказал:

– Ты помятый, как из коровьей задницы.

– Не я ведь женюсь! – фыркнул Сашка.

– Ну что? – Пёс наконец отлепился от мангала. – Предаёшь ты, Кеша, наше штурмовое братство, меняешь нас на сомнительные половые удовольствия.

Кеша лениво стукнул Пса по затылку.

– Не с тобой же мне удовольствие получать!

– Вы куда-то уходите? – на пороге объявился Юра с литровой бутылкой в руках. – А я собрался маленько выпить, погреться. Да того, привёл подруг определённого сорта. Вроде как у командора день рождения, а девкам всё равно перекантоваться негде. Тем более малец ваш с Шизом ушёл, стесняться некого!

– Нам не надо! – отказался за Сашку Кеша. – Мы тоже уходим.

– Это ты уходишь, – уточнил Сашка. – А я могу задержаться.

Пёс с Юрой вышли из комнаты, а Кеша сделал зверское лицо.

– Ты спятил? С Катей он общаться не желает, а с какими-то девками – пожалуйста!

– А нечего за меня решать, – огрызнулся Сашка и пошёл в коридор.

Пёс уже весело болтал с Юриными подругами. Те громко ржали от его баек. Одеты они были просто: короткие кожаные юбки, короткие куртки, у одной – на меху, у двух других – летние. У самой молодой на ногах были кроссовки, у остальных – размокшие туфли. Те, которые стояли ближе и были хорошо видны даже в темноте коридора, оказались отвратительно накрашены: губы жирно намалёваны, на щеках осы´павшаяся краска с бровей и ресниц. Одна была особенно некрасива, большерота и липла к Псу, а тот плотоядно поглаживал её по бёдрам.

– Видал, Максим какой развратник, – хихикнул Юра. – Ох, истосковались вы тут по бабам, гляжу.

Сашка прислонился к стене и смотрел на ту девчонку, которая стояла подальше. Что-то в ней было неуловимо приятное, домашнее. Тем временем к ней направился Юра. Протянул папироску, дал прикурить и стал о чём-то рассказывать. Сашка подошёл.

– Ну что, решился? – Юра сунул ему в руку бутыль. – Ладно, валяй. Дарю как другу и командору. И бутылку у себя поставь, выпьем позже.

Девушка была невысокого роста, совсем не накрашенная и с редкими, как у Кати, веснушками на переносице. Сашка продолжал смотреть на неё. Тем временем Юра повёл одну девицу в пустую Женькину комнату, а Пёс уволок другую к себе. Кеша прошёл мимо, на ходу обронив:

– Я к Кате. Хочешь – догоняй.

Сашка молчал. Он понимал, что надо бежать за Кешей, но не двигался с места.

– Ну, чего смотришь? – наконец спросила девушка. – Говори, куда идти.

– Сюда, – Сашка показал дверь в их с Кешей комнату.

Девушка прошла и села на Сашкин топчан.

– Тебя как зовут? – спросил Сашка.

– Тебе не один хрен? – она расстегнула куртку. – Юбку снимать или так будешь?

Сашка смутился. Что делать дальше, было непонятно. Он вздохнул, сел на Кешино место и, спрятав под топчан бутыль, предложил:

– Давай поговорим.

– Поговорим? – девушка засмеялась. – Ты что, больной или маленький?

– Я не могу так, я думал, нужны какие-то чувства. Человек – он ведь не животное.

– Думал? – девушка засмеялась. – Ты ещё и думать умеешь? А чувства – фигня полная. Вот ты разве влюблялся?

– Да, – сказал Сашка, – только зря. Она мне не пара.

– Не пара… Ну, если из центра, то, конечно, штурмовику не пара. Только ты сильно не обольщайся, не такие уж они все чистые и замечательные. Знаешь, вешают одному парню лапшу на уши, а потом перед каждым лавочником крутым ноги раздвигают… У них всегда запасной вариант есть. Мальчик-колокольчик типа тебя, который во всё верит.

– Не все девушки такие, – сказал Сашка.

– Да все! О выгоде только и думают. А штурмовик – невыгодно.

«А ведь и правда, – вдруг подумал Сашка, – ведь Катя пойдёт замуж за Кешу, которого не любит. Потому что тот уходит из штурмовиков». То, что Катя ещё не согласилась, почему-то вылетело из головы. Сашка разозлился.

– Не суди по себе. Ты просто тупая!

– Я то тупая, – девчонка наклонилась над мангалом, прикуривая очередную папироску, – а ты говённый штурмовик. Сдохнешь на боёвке, и никто о тебе не вспомнит.

Сашка подскочил к девушке и швырнул её к стене. Она, ударившись, ойкнула и присела, закрыла руками голову. Сашка, схватив её за волосы, поднял, ощущая дикую злобу. Приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не ударить ещё.

– Вот ты как с командором общаешься! – глядя в испуганные глаза девушки, сказал Сашка. – Ты сейчас должна очень хорошо Бога и меня попросить, чтобы живой отсюда уползти, ты это понимаешь? Сейчас я суну твою морду в мангал, и увидим, кто из нас говённый. Или устрою тебе несчастный случай. И вечная память. Ну что, поняла?

– Отпусти, – зло прошипела девушка, и Сашка, неожиданно легко разжав руку, действительно отпустил её. Она молча отряхнула штукатурку, ушла в коридор. Стукнула дверь на лестничную клетку.

«Какая гадина, – думал Сашка, тяжело дыша и шагая по комнате. – Катя не такая. Это неправда всё… Сдохну на боёвке… Да, сдохну, но это не её дело. Лучше уж быть мужиком и пулю получить, чем как она… Надо успокоиться, чего я так распсиховался? – Сашка закурил, заметив, что сигарета прыгает в руке. – Я ударил девушку, и я прав… Да и какая она девушка, если готова таким скотством заниматься. Скорее животное. Неужели нельзя в нашем городе, какой бы он уродливый ни был, найти приличную работу, хоть уборщицей, хоть в мастерских… – Сашка посмотрел на противно дымящий красный уголёк на кончике сигареты. – Вот и жизнь у неё такая же: с виду красивая, а дымит отвратно. Ведь потом наступят на неё и затопчут, или просто станет старой, никому не нужной, ничего делать не умеющей. Будет ночевать у нас на развалинах, просить грошей на лепёшку, на горстку гречки, а штурмовики будут проходить мимо и в протянутую руку плевать…»

Вскоре в комнату заглянул Юра и, почесав за ухом, сказал Сашке:

– Быстро ты оттянулся. Ну не переживай, это в детстве бывает. То есть по молодости.

Сашка промолчал.

– Ладно, давай пить, я кружки принесу, – засуетился Юра. – Да ещё Пса позову и девок…

– Зови хоть Уксуса, – отмахнулся Сашка. – Мне пофиг.

29

Гостей набилась полная комната: Пёс с Юрой, пара так называемых подруг, Гога и ещё несколько малознакомых парней из соседних высоток. Юрин самогон оказался совсем гадким на вкус и действовал убойно. Уже после второй кружки комната перед Сашкой стала покачиваться. Подсевшие к нему девицы лезли целоваться, обдавая его запахом дешёвого курева и дрянных румян. Сашка отворачивался, но потом не выдержал напора самой упитанной и был измызган слюной. Оторвавшись от липких губ, Сашка почувствовал, как все смотрят на него. Незнакомые парни – с завистью, девица – победно, а у Пса, как показалось Сашке, взгляд был задумчивый.

– Ты, командор, сильно не напивайся, ты пьяный дурной, – через минуту напомнил Пёс.

– Я тоже дурная, – заступилась за Сашку одна из девиц. – Ой, блин, такая дурная…

– Хрен с тобой, – вздохнул Пёс. – А этот тип ещё из автомата палит…

– А у меня автомата нет. Только вот, – Сашка помахал в воздухе браунингом и опять сунул его за пояс. – И то незаряженный. Так что вы в безопасности.

Все, кроме Пса, почему-то захохотали.

– На прошлой боёвке ещё был у нас Шурик, к фермершам ходили. Вот они сочные… – начал было Юрик.

– Ты всё про своих баб, – оборвал его Сашка. – Успеешь рассказать. Мы тут мой день рождения празднуем или что? Может, следующего не будет. Надо выпить.

– Точно, – согласился Пёс. – Это повод. Вот мы Волка день рождения праздновали, он так и говорил: пейте в последний раз.

– Ага, – припомнил Юра, – в моей бригаде тоже перед боёвкой у одного чувака справляли именины. Теперь степь удобряет.

– Давайте, – предложил Сашка, – выпьем за наших друганов погибших.

Сашка разлил остатки самогона по кружкам, открыл две банки тушёнки: свою и Кешину. Взяв кусочек, передал остальным. Последними оказались девицы. Они принялись пальцами выскребать жир со дна банки, громко чавкая и хихикая. Сашка представил на их месте Катю и отвернулся. Катя была не такая. Катя была милая и добрая. И ещё очень одинокая. «Ей сейчас нужна поддержка, помощь. Когда я болел, Краевы мне помогли. Катя свечки жгла, – думал Сашка. – А Кеша пошёл к ней сегодня один. Конечно, Кеша много лучше, чем я. Он бережливый, всегда трезвый, может, станет богатым лавочником». Та девка, убежавшая от Сашкиного гнева, похоже, была права: лавочник – это выгодно. Так что Катя будет встречаться с Кешей, а потом выйдет замуж и родит ему детей. А у Сашки, штурмовика, пьющего и нервного, нет никакого будущего. Кроме таких вот подруг, как эти, сидящие рядом…

В комнате стало почему-то тихо: ни тренькания Юриной балалайки, ни смешков, ни болтовни. Сашка обернулся и увидел только Пса, сидящего на Кешином топчане и сосредоточенно глядящего в каску, которую держал в руках.

– А где все? – спросил Сашка.

– Свалили, пока ты тут мечтал, закатив глаза, – сказал Пёс и отложил каску. – Алкоголь кончился, вот они и ушли. К Уксусу. Он тоже что-то празднует.

– Забавно, – хмыкнул Сашка. – А ты чего не пошёл?

– Мне хватит уже, – пояснил Пёс. – Да и тебе хватит. Ты собирался куда-то.

– Угу, к девушке. Ты, Максим, ходил к девушкам?

– К таким, как эти, сегодняшние? – уточнил Пёс.

– Нет, к нормальным. К гимназисткам, например.

– Я некрасивый, да ещё и штурмовик. Нормальным девушкам я не нужен.

– А ты хоть раз любил?

– Любил, а что с того, – Пёс вздохнул и напялил каску. – Даже признался. Конечно, мой объект влюблённости меня послал. Сказала, что мои нездоровые чувства выводят её из себя. И вообще, мол, иди, Максим, на… Далеко, в общем. Наверное, она была права. Я так поразмыслил потом…

– Давно?

– Давненько уже, – Пёс пошёл к выходу. – Вздремну. И тебе советую.

Сашка, оставшись один, почувствовал себя совершенно потерянным и поспешил из комнаты – куда угодно, пусть даже к Уксусу, лишь бы не оставаться здесь.

В коридоре столкнулся с Шизом, внимательно посмотревшим на него. Сашка остановился, ожидая обычных Шизовых слов, но тот молчал.

– Чего, Шиз, скучаешь? А у меня день рождения. Бери пузырь и айда к коменданту бухать.

– Тебе это не поможет.

– Кретин, – сказал ему Сашка, уходя.

Через десять минут, раздобыв полбутылки ячменного пива, Сашка вошёл в квартиру Уксуса. С порога его обдало жарким, словно в бане, воздухом, в котором смешались запахи пота и сивухи. Уголь здесь не экономили. С кухни раздавались стоны девок, отрабатывающих водку, пищу и хорошее отношение. В коридоре валялся лицом в собственной рвоте какой-то парень. Перешагнув через него, Сашка оказался в бывшей комнате Волка, где собрались парни из соседних бригад, в их числе Гога с Джоном и Юра. Они приветливо помахали ему и усадили рядом, на продавленный мягкий диван, неизвестно откуда взявшийся. Скоро, на ходу застёгивая штаны, появился сам Уксус и, увидев Сашку, вдруг предложил на выбор несколько стаканов разной выпивки – от бурды из картофельной кожуры до чистого спирта.

– Давай, командор, выпьем. Хорошо, что я тебя ещё не пришиб со зла.

Сашка пил, и с каждым глотком росло его раздражение. Всё смешалось в голове: самогонка, пиво, слова Пса, слова той убежавшей девчонки, Катино «я тебя люблю». Слилось в какую-то неподъёмную, неохватную безнадёгу…

– А ты чё к бабе своей не пошёл? – поинтересовался подсевший на диван Юра. – Чё к ней Янсен попёрся?

Юра был совершенно пьяный, гимнастёрка расстёгнута, бритый череп блестел от пота.

– Правда, – Сашка помотал кружащейся головой, – зачем он попёрся?

– Так ты проверь, – предложил Юра.

Сашка встал и махнул рукой, чуть не свалившись.

– Ладно, пацаны, шикуйте, а я к своей тёлке.

Пьяный Гога и несколько Уксусов помахали ему руками.

– Я с тобой, – заплетающимся языком сообщил Юра.

Они вышли на улицу. Конечно, автобуса не предвиделось, и в центр двинулись пешком.

– Зачем мы туда идём? – периодически интересовался Сашка.

– К твоей девке, – напоминал ему Юра.

Дорога казалась изрытой ямами, кочковатой, грязно-липкой. Сашку сильно тошнило и пару раз вырвало, но легче не стало. Возле Катиного дома Юра купил ещё выпивки. Сашка, преодолевая отвращение, сделал из горлышка несколько глотков, потом Юра тоже отхлебнул, а бутылку завернул в газету.

– Спрячем от девушки, – сказал он, подмигивая.

Катя открыла сразу и улыбнулась.

– Я так и знала, что ты придёшь. Хоть Кеша и врал, что нет. А мама уехала. Мы с Кешей дома одни.

– Одни? – тупо переспросил Сашка. За длинную дорогу он несколько протрезвел, но всё равно соображал плохо.

За спиной Кати показался Кеша. Оглядел Юру и Сашку с осуждением.

– Наквасились, аж на ногах не стоите. Как не стыдно!

– Мне стыдно? – удивился Сашка. – А ты вообще чего сюда приволокся? Я тебя отпускал? Ты правил не знаешь? Уходишь – предупреди командора.

– Ты говно, а не командор, – заявил Кеша.

– Пойдёмте в дом, – предложила Катя. – Я чай поставлю. Проходите.

Юра подмигнул Сашке и шепнул:

– А чё это они тут делали одни? Ты подумай.

Сашка исподлобья глянул на Кешу и подумал, что тот пришёл не просто так. Наверняка он целовал Катю… И не только целовал. А она ему всё позволила, потому что он выгодный жених. Сашку зашатало.

– Ты мразота, – зло сказал Кеша, хватая его за воротник, чтобы Сашка не упал, – нализался так, что на ногах не стоишь! Я тебя как человека просил: пойдём вместе!

– Не надо, Кешечка, его ругать, он не специально, – вмешалась Катя. – Просто у него праздник.

– Да, суки, у меня праздник. У меня-то праздник. А у тебя и Кешечки твоего? – Сашка изо всех сил отпихнул от себя Кешу и прижал к стене Катю. Тоска и злость вдруг слились и выплеснулись словами, которые Сашка не решился бы произнести раньше. А теперь было всё равно. Хотелось сделать как можно больнее этой дуре, позарившейся на Кешу, и Кеше, и себе самому. – Да, у меня праздник! – кричал Сашка. – Я сегодня жив! Завтра, может, меня на боёвке убьют… В любой день вызовут и убьют! Придёт Кролик и спросит: «Готов кровь проливать?» Что ты, Ерхов, скажешь? Скажешь: «Есть!» Мы же дохнем, как собаки! Олега вон очередью из броника прошило, от Волка вообще ничего не осталось, папе твоему ноги оторвало. Я видел его! Он ужасно умер! Поэтому и гроб запаяли, чтобы у тебя крышу не унесло, когда глядеть станешь! И многих так… Вы ни черта не знаете! У вас всё хорошо! Никакой войны нет! Всем в центре плевать, что нас убить могли. Вас бы в степь! Что ты тут в войну делала? В свою мерзкую гимназию ходила? Крыс разводила? А ты их жрала?

По щекам у Кати покатились слёзы.

– Что сопли распустила? Хреново тебе? А чаи тут пить, пока других убивают, не хреново? А от одного парня к другому перебегать не хреново? Сашенька, Сашенька, а теперь прыг – и Кешенька!

Сашка пошарил за поясом и вытащил свой браунинг.

– А вот когда возле твоей рожи пистолетом махают – ты это хоть раз чувствовала?

Он направил браунинг Кате в лицо. Катя молча плакала.

– Не бойся, он не заряжен. Я, конечно, могу зарядить и выстрелить, но не буду. Молись своему Богу, который делает таких свиней, как ты. Кстати, спасибо за свечи. Я их на этот классный ствол сменял.

Сашка опустил руку и повернулся к Кеше. Тот стоял совсем белый.

– Ну, давайте, целуйтесь, тыры-пыры, – сказал Сашка напоследок и, шатаясь, пошёл из квартиры вон.

Дорога до дома казалась очень долгой. У развалин Сашка уже не шатался и не спотыкался, только ругал себя последними словами. Изменить то, что он натворил, было нельзя. Войдя в развалины, вытащил браунинг и зарядил его. Неподалёку слышались вопли пьяных штурмовиков и их подруг. К Сашке вернулось почти забытое чувство одиночества. Вчерашний сон казался сейчас куда лучше реальности. Под ногами вдруг послышался визг. Что-то чёрное бросилось бежать. Сашка вскинул пистолет и выстрелил, потом ещё раз. «Для крысы завтра уже наступило. Интересно, когда оно наступит для меня?»

Послышались шаркающие шаги. Из темноты показался пьяный парнишка.

– Чего стреляешь? – спросил он.

– Да так, патроны лишние.

– Ну так отдай мне, – хмыкнул парнишка.

– Держи, – Сашка отдал ему пистолет и быстро пошёл прочь. Удивлённый парень что-то кричал вслед, но Сашка его уже не слышал.

На мешках сидел Зомби, вертел в руках самокрутку и плевал себе под ноги. Сашка хотел пройти мимо, но Зомби поставил ему подножку.

– Охренел? – заругался Сашка, свалившись на мешки. – В рыло хочешь?

– Не, – идиотски улыбнулся Зомби. – Хочу сигарету за новость.

– За какую новость?

– Сигарету гони.

Сашка достал из кармана немного махорки и газетный обрывок.

– Хватит с тебя. Новость?

– Тебя пацан чокнутый искал. Прикинь, холод такой, а он в одной гимнастёрке, и на груди дыра, как от пули. Я хотел его послать, а потом подумал: может, тебе интересно, – Зомби опять заулыбался щербатым ртом. – Он там, наверху.

Сашка удивлённо посмотрел на лестницу, подумав: «Кто меня мог искать?» В общей комнате на разломанном кресле сидел Шиз и рассказывал Павлику что-то про домовых. Дверь в комнату Пса и Юры была открыта, Пёс спал на полу, а у порога поблёскивали раздавленные очки. Сашка поднял оправу, бросил на кровать и пошёл к себе. У мангала спиной к нему сидел парень в чёрной форменной гимнастёрке и совал в огонь ветки. Сашка сел рядом.

– Привет, – сказал Илья. – С днём рождения!

30

Чай вскипел, и Сашка с Ильёй прихлёбывали его из мятых кружек. Илья, щурясь, смотрел в огонь, а окончательно протрезвевший Сашка – на него.

– Я думал, ты умер, – наконец сказал он.

– Ну ты же меня спас.

– А Контора?

– Утром приходили мужики какие-то, да я не стал ждать, чего им надо, – вылез в окно, и пусть ловят. Только ты, Сань, зря им назвал своё имя, теперь они меня смогут у тебя найти.

– А ты им что сказал?

– Я молчал всё время, врач решил, что я сурово контуженный.

– Ну ты даёшь! Ты же в Корпусе полчаса помолчать не мог, даже на построениях вертелся, поговорить хотелось. А тут столько дней!

– Жить захочешь… – мрачно произнёс Илья.

– А почему ты меня в степи бросил? Стукнул и бросил. А если бы я умер?

– Я специально несильно стукнул, а потом ещё подождал, убедился, что тебя подобрали. Так что умереть ты не мог.

– Мог, – мстительно возразил Сашка. – Я потом знаешь сколько раз чуть не умер! А виноват ты. Из-за тебя меня выгнали.

– Ну, Сань, я же не знал, – Илья занервничал. – Ты ведь меня простил, мог и не подбирать в степи, а подобрал.

– Я не ты, и потом, тебя Витька Шиз спас, – сказал Сашка.

– Мне вообще так плохо, Сань! Всё наперекосяк… – вдруг признался Илья.

– У меня, думаешь, лучше? Ты меня подставил… Да и не меня одного. Краева из-за тебя в пехотную часть перевели, а потом он на Южном погиб. Василя, Макара, Вовку – всех выгнали. К матери моей из Конторы приходили… Ради чего? Зачем ты в этот Энск побежал? Теперь-то можно сказать?

– Можно, – Илья кивнул, – только ты не смейся. Я сам знаю, что дурак. Только тогда мне казалось, что я всё правильно делаю…

Илья замолчал, поболтал в кружке остатки чая и, глядя в пол, сказал:

– Я к отцу своему бежал.

– К отцу? – Сашка оцепенел. – У тебя же нет его…

– Конечно, нет! – Илья подошёл к окну и встал, отвернувшись от Сашки. – Только когда мне сказали, что есть, я поверил.

– Кто сказал?

– Один офицер у нас в Корпусе. Тебе незачем знать кто… Сань, ты не понимаешь… Ты не жил в приюте. У тебя мать не умирала…

Сашка промолчал.

– Она мне говорила, что отец был солдатом и пропал без вести. То есть погиб, а могилы нет. А в приюте знаешь как к нам относились… Особенно к тем, у кого никаких родственников. Да что приют, – в голосе Ильи появилась обида, – даже в Корпусе. Никто не считал меня таким, как все. Потому что я приютский. Хоть что бы я делал, хоть как бы я учился, всё равно не был своим. А тут этот тренер… Он мне сказал, что всё обо мне знает, что мать мне врала от стыда, а родила меня от солдата из Энска, когда энские в ту войну их посёлок взяли. Он сказал: хочешь отца увидеть?

– И ты захотел…

– А ты бы не захотел? Он и просил-то ерунду: мол, пакет надо в Энск передать, так вот он мне карту даст, адрес в Энске, а я, как пакет отдам, могу там остаться и отца найти. Теперь я думаю, он сам перебежать хотел, только связей не было, вот и послал меня, дурака, наугад – авось получится.

– И что? Он тебя обманул?

– Естественно. Пакет у меня забрали, пинков надавали – и в штрафбат. Там мне уж и приют за мечту показался. Вот, у форпоста нас в бой кинули, когда уже понятно стало, кто победит. Считай, на убой. Мы с пацанами двумя испугались, решили к вам перебежать. Я сказал: попытаемся в штурмовики записаться. Форму с трупов поснимали, да мне не повезло: как шарахнуло в грудь, думал, сдыхаю, потом очнулся – грузовик, и ты на меня смотришь, второй раз очнулся – опять ты. Я думал, это бред. Не может быть, чтобы мы встретились. А теперь я пришёл, чтобы всё объяснить. Мне ни тут, ни в Энске места больше нет. Найдут – расстреляют. Так чтобы хоть ты зла не держал…

– Да пошёл ты, злиться на тебя, – вздохнул Сашка.

Илья был одет совсем легко и, добираясь сюда по развалинам, замёрз. А ещё ему наверняка было очень страшно. Только холод, боль и страх можно получить в городе запросто, а счастье и тепло приходится добывать. И в Энске, наверное, тоже. И везде. Во всех городах, разбросанных по земному шару… Кроме, пожалуй, одного.

– Илья, а ты слышал про город счастья на юге? – поинтересовался Сашка.

– Слышал, – неожиданно сказал Илья. – В Энске, в бараке штрафбатовском пацаны болтали. Типа, развалин там нет и никто друг друга не убивает…

– И махорка на улицах…

– Может быть, – Илья глубоко вдохнул, скривился от боли. – Вот зараза, болит, и всё.

– Илья, – Сашка подошёл к другу и встал рядом, – ты вон до Энска добрался. Как думаешь, вдвоём мы добежим до того города?

– Нет. У нас ни карты, ничего. Мы подохнем в степи, Санька. Да и тебе-то зачем бежать, ты что, мать одну бросишь?

– Она умерла. Сердце.

– После того как тебя выгнали? – сочувственно спросил Илья.

– Да. Я думал, скрою, что из Корпуса вылетел. Пошёл в штурмовики, а зря. Ещё и командор теперь. А какой из меня командор? – Сашка подвигал железным прутом угли в мангале. – И ещё… помнишь Катю Краеву?

Илья кивнул.

– Я её люблю, – Сашка первый раз сказал это вслух. Звучало странно.

– Это повод убегать из города?

– Да. Я ей таких гадостей сегодня наговорил, пистолетом пугал. Хуже Уксуса, нашего коменданта. А она не виновата нисколько, она любит меня. Любила… Теперь всё кончено, она меня ненавидит. И правильно, потому что я злой стал после войны. Я застрелиться хотел на боёвке. Испугался. А высадил бы себе тогда мозги и не мучился бы сейчас…

– Может, просто объясниться с Катей? Может, простит?

– Нет, такое, Илья, не прощают. Раньше мне казалось, что я Катю не люблю, а теперь поздно. И ещё мой друг собрался на ней жениться. Я не смогу, чтобы всё спокойно было. Я чего-нибудь натворю. Поэтому нужно бежать…

Стало тихо, только огонь потрескивал, наполняя комнату теплом и дымом.

– Сань, ты не прав. Нельзя бежать куда попало. То, что ты говоришь, грустно, но не повод помирать…

– Идиот! – Сашка зашагал по комнате. – Мне теперь кажется, что ты дурней, чем я. Как ты не понимаешь! Тут больше ничего не будет! У тебя не будет, и у меня тоже! А там… Вдруг мы дойдём! Вдруг нам повезёт!

– Сейчас бежать – безумие, – сказал Илья.

– Безумие? – переспросил Сашка. – Конечно! Хочешь, я тебя познакомлю с одним парнем, он тебе всё о безумии расскажет…

– Мы погибнем.

– Мы погибнем, даже если не побежим.

– Что ты знаешь о бегстве! – прохрипел Илья и снова отвернулся к окну.

Дверь с громким стуком открылась.

– Ну Санёк, ну скотина! – заорал Кеша с порога и только потом увидел Илью. – Чё тут у нас, новенький? Вроде рожа знакомая.

– Новенький. Мы его в бурю в степи подобрали, помнишь? Вот он к нам пришёл.

– Хорошо, что пришёл. А то бы я тебя, Сашка, сейчас так треснул!

– Да чего уж теперь, – вздохнул Сашка. – Кеша, я гад, я был неправ. Обидел хорошую девушку, она меня теперь ненавидит…

– Не угадал, – мрачно сказал Кеша. – Она потом полчаса ныла, какой ты хороший и как тебя наша жизнь поганая довела. А я ведь на тебя так разозлился, что Рощика оттуда пинками выкинул и тебя отпинать решил. Тебе повезло, что этот парень пришёл.

– Повезло, – подтвердил Сашка. «Мне очень повезло. Теперь мы с Ильёй уйдём из этой помойки. Туда, где люди – и правда люди, а не червяки».

– Говоришь тебе, Ерхов, говоришь, а ты не слушаешь… А потом получается ерунда. – Кеша вылил из чайника остатки воды в кружку, глотнул. Потом полез в карман, извлёк что-то, бросил на Сашкину постель. – Это тебе, алкоголику, подарок на день рождения. Катя передала.

Сашка поднял мохнатый помпончик с глазками.

– Кузька. Катя говорила, он счастье приносит… А вы жениться будете или нет?

– Нет, – Кеша вздохнул. – Я ей всё-таки не нравлюсь. Зря учебник покупал. Может, тебе продам.

– Не надо, – усмехнулся Сашка. – Я с биологией знаком немного, в гимназии учил.

– Плохо мне, – Кеша снял шлем, отбросил его в сторону. – Я ведь Катю люблю. Хотел из-за неё из штурмовиков уйти, договорился мастерскую купить. А теперь…

Илья у окна громко закашлялся. Кеша осёкся, присел на свой топчан, обхватив руками стриженую голову.

– Илья, ложись спать, – предложил Сашка, показав на свободную постель.

– Мне бы одному побыть, – отказался Илья. – Я посижу где-нибудь, подумаю.

– Тогда давай я тебя в Женькину комнату отведу, куртку тебе свою дам, растопку, – сказал Сашка, – протопишь и сиди, думай. Мы с тобой завтра всё решим. А то у меня голова от сегодняшнего празднования болит. И утро скоро.

Кеша сходил в комнату Шиза, приволок оттуда сонного Павлика и уложил на свой топчан. Сашка, накрывшись одеялом с головой, долго лежал и прислушивался: остывающие угли тихонько потрескивали, за стенкой шуршала крыса, сопели Кеша с Павликом. Едва закрывались глаза, как перед ним начинали пробегать все события сегодняшнего дня, от истории со злосчастной девкой до возвращения Ильи. Спасение было только в одном: открыть глаза и снова прислушиваться.

Сашка откинул одеяло и присел перед мангалом. Из него неслышной струйкой растекался по комнате дым. Сашка взмахом руки попытался разогнать струйку, но та, разлетевшись несколькими облачками, вскоре снова восстановила течение. «Повелитель мира», – улыбнулся себе Сашка. Поднялся на ноги, надел телогрейку и, затворив за собой дверь, вышел.

В квартире было тихо настолько, что стук ботинок больно отдавался в ушах. По лестнице Сашка побежал. Ноги вынесли его на улицу, на холод и ветер, и только тогда стало легче. Сашка сел на корточки у подъезда. Сверху было небо, с которого вдруг исчезли все тучи, и тысячи звёзд. И все боги смотрели на Сашку через тысячи щёлочек, насмехаясь над ним, отчего становилось всё страшнее и страшнее. Особенно зол, наверное, был Катин бог. Может, он уже прицеливался, чтобы метнуть молнию. Сашка даже голову в плечи втянул – настолько реально представилось ему, как вот-вот раздастся гром и с неба шарахнет разряд. И спрятаться ему негде. Да и как спрячешься от бога… Он сжал в кулак руку в кармане. Пальцы наткнулись на что-то мягкое.

– Кузька, – сказал Сашка растерянно.

А потом вдруг понял, почему Катин бог медлит и не убил его до сих пор. Потому что Катя его защитила. Защитила своим наивным талисманом. Сашка сжал домовёнка в руке и облегчённо вздохнул. Всё будет хорошо. Всё вот-вот наладится. Илья вернулся. Илья не виноват. Его обманули, а сам он не хотел никому зла… И Сашка не хочет никому зла. Он пойдёт к Кате и попросит прощения, попытается ей объяснить… А если Катя его не простит, он пойдёт ещё раз и ещё… Столько, сколько понадобится…

Боги устали смотреть на Сашку, и звёзды начали потухать, уступая место солнечным лучам.

31

Утром Сашка чувствовал только усталость. Откуда-то глуховато пробивалось неразборчивое бормотание Шиза, ещё более заунывное, чем обычно, временами срывающееся на знакомый «аум-м-м». Спать под эту молитву было невозможно, потому что тянуло разобрать фразы. Будто Шиз мог говорить нечто способное решить все проблемы… Откинув одеяло, Сашка нырнул в холод комнаты и, обувшись, прошёл до Шизовой двери. Постучал. Бормотание стихло. Сашка постучал снова, и Витька всё-таки открыл.

– Витька, что ты сейчас говорил?

Шиз отчего-то нахмурился и, скрестив руки на груди, мрачно ответил:

– Это я не для тебя говорил. А если ты ко мне за советом, то обойдёшься. Мне неинтересно за тебя придумывать твою жизнь.

Облезлая дверь захлопнулась перед Сашкиным носом.

«Ну и пошёл ты», – с обидой подумал Сашка. Шиз тем временем продолжил бормотать.

Немного постояв, Сашка направился к соседней двери. Необитаемая Женькина комната давно выстыла, из многочисленных щелей поддувал ветер. Скрипнула дверь, хоть Сашка и открывал её очень осторожно. Илья лежал, свернувшись калачиком на голой панцирной сетке. Услышав скрип, приподнял голову.

– Хотел проверить, не привиделся ли ты мне вчера с перепоя, – объяснил Сашка. – Разбудил?

– Я не спал, – ответил Илья, через слово кашляя. – Холодно здесь. Да и думал. Ты хоть отдохнул?

– Нет, – признался Сашка. – Не могу заснуть. Столько вчера произошло…

– Не нужно было мне приходить. Я уже понял. Я ведь могу тебя снова подставить…

– Ладно тебе, – Сашка сел на кровать рядом с Ильёй. – Устроишься в бригаду, никто и не найдёт. А весной свалим из города. Весной тепло, мы обязательно дойдём.

– Сань, я уже покойник, – грустно сказал Илья. – Знаешь, чего хочу? Поквитаться. У меня в городе одни долги: одним я должен, другие мне… Я многое узнал за три месяца. Знаешь, в Энске такие же люди, как и здесь. Зря нам в Корпусе болтали, что живут они хуже нас, что там только голод, зараза да военный завод. Ничего подобного. Там всё как тут. И развалины, и Корпус, и Глава, и фабрики, и лавочники, и старушки с авоськами. Даже «Красные братья» там есть. Одно отличие: они считают врагами нас, а мы – их… Кстати, помнишь плакат: «Мы на защите города»? В Энске я видел точно такой же. Даже смеялся, правда… А в бригаду не пойду. Навоевался по самое горло, комком стоит. Я поживу с недельку, а потом, может, устроюсь куда-нибудь. Так лучше будет и тебе, и мне.

– Да, наверное, так лучше, – вздохнул Сашка. – Только как же Контора?

– Я так устроюсь, что мне Контора будет нипочём. Они меня не достанут.

– Они тебя и здесь не достанут.

– Ха, – Илья хотел было засмеяться, но, видимо, сделал себе больно, надолго закашлялся, потом выругался и продолжил: – Думаешь, здесь нет осведомителей Конторы? Может, даже в твоей бригаде кто-нибудь им рапорты пишет. Ты не присматривался к своим?

– Да нет тут никого из Конторы, – принялся убеждать друга Сашка. – Думаешь, я в людях ничего не понимаю?

– Думаю, ничего, – Илья поднялся и посмотрел в окно. – Светает, кстати. Какие у тебя планы на сегодня?

– Не знаю. Надо бы сходить в штаб, там зарплату могут выдать. Пойдёшь со мной?

– Нет, я здесь посижу. Хотел тебя попросить, если не сложно, купи мне лекарство, я название напишу.

– Куплю. И лекарства, и тёплую одежду.

– Ты настоящий друг, Сань… Только я не знаю, когда смогу долг отдать. Извини…

– Я тебе не друг, а брат, – сказал Сашка. – Какие могут быть счёты?

Выйдя из комнаты, Сашка услышал где-то в этажке крики и стрельбу. Пальба была автоматная. Пёс, Кеша и Павлик выскочили из комнат.

– Что за беда? – спросил Пёс, напяливая на нос оправу от очков и близоруко через неё щурясь.

– Видать, Уксус с перепоя развлекается, – предположил Кеша. – Не к добру это. Разумнее всего на лестницу не соваться.

– Мне надо, – вздохнул Сашка. – В штаб, а потом к падальщикам.

– И мне надо к падальщикам, – поддержал его Пёс, – я без очков ни хрена не вижу. Поеду в центр, там они оптикой торгуют.

– А в штаб ты за зарплатой? – поинтересовался Кеша. – Тогда я с тобой. На всякий случай.

Выстрелы прекратились. Сашка подождал минуту и предложил:

– Ну раз нам всем в одну сторону, пойдёмте вместе. Заодно заберёте свои деньги.

– И я с вами, – обрадовался Павлик.

– Да ну тебя совсем, – Кеша отвернулся, – начнёшь у краснобратых скулить: «Кеша, купи то, купи это…» Вы, салаги, все такие. Или сопрёшь чего-нибудь, а они в нас дырок наделают.

– Кеша, я не буду, – заныл Павлик, – не буду ни скулить, ни воровать. Ты только купи мне конфетков. Хоть маленьких.

Сашка и Пёс засмеялись. А Кеша засунул руки в карманы.

– Сдался ты мне, конфеты тебе покупать. Нашёл дурака.

Однако Павлик всё-таки увязался за ними. Дорогой к штабу Кеша, как обычно, говорил много, но старательно обходил вчерашние события, рассуждая то о ценах в городе, то о сапогах, которые майоры тихо завезли на склад, но пока не выдают, то о Псе-растяпе, который теперь как минимум ползарплаты угробит на новые стёкла для очков. Пёс хихикал, спотыкался, прищуриваясь, определял более безопасную дорогу и спотыкался снова.

В холодном штабе, пропахшем сыростью, было тихо. Несколько гонцов играли в кости. Майор, курирующий их район, вызвал Сашку к себе и, через слово ругаясь, говорил о недопущении пьянства в тридцать первой этажке. И уже тихим голосом поведал о возможных провокациях со стороны внутренних войск и Конторы, о необходимости в любой ситуации выгораживать своих солдат. «Если что, никто из штурмовиков не виноват», – подвёл майор итог разговору. «Какие провокации? – подумал Сашка. – Кому мы нужны, провоцировать нас!» Наконец Сашке дали подписать смету на продукты для бригады, заявку на пополнение и выдали зарплату за предыдущий месяц. Парни радостно разобрали свои марки, причём Кеша предложил потратить часть зарплаты Шиза, а Пёс его поддержал. Сашка ничего не ответил, но демонстративно положил оставшуюся зарплату во внутренний карман, а из своих выдал Павлику несколько грошей – купить семечек. Парни отправились на остановку, а оттуда поехали в торговый центр «Красных братьев».

Торговый центр был совсем не похож на магазинчик падальщиков на окраине. Это был самый известный магазин в городе: большое трёхъярусное здание, заполненное покупателями со всех городских районов. Здесь можно было купить что угодно, от буханки хлеба до самых диковинных вещей. Сашкина мама сюда почти не ходила из-за дороговизны, только к началу учебного года покупала тут гимназическую форму, а в канун Нового года – редкие игры вроде конструктора из алюминия и сборных моделей самолётов и кораблей. Задолго до праздника Сашка принимался считать дни, а потом, получив заветную коробку, открывал её не сразу и иногда – с закрытыми глазами, на ощупь пытаясь определить, детали какой конструкции находятся внутри…

Сидя в тряском автобусе, Сашка думал, что же купить в подарок Кате. Ведь не сегодня-завтра нужно идти мириться. Пёс тоже был погружён в размышления, а Кеша что-то подсчитывал, загибая пальцы и шевеля губами. Павлик сидел тихо, даже не щёлкая уже купленные семечки, будто до сих пор не верил своему счастью.

Уже у торгового центра Сашка решил, что купит коробку настоящих шоколадных конфет. Таких, какие ел однажды ещё маленьким. Стоил шоколад бешеных денег, но раз Сашка так отвратительно себя вёл, то подарок непременно нужен хороший.

Торговый центр, несмотря на ранний час, был набит народом. Кроме продавцов Сашка увидел множество охранников в красной униформе, наблюдающих за людьми, одетыми победнее. Один из охранников стал следить и за ним. Конечно, такой парень, как Сашка, на взгляд охраны, скорее годился на то, чтобы стащить с полки кукурузную лепёшку, чем на то, чтобы покупать шоколад.

Пёс предложил разойтись по отделам и через полчаса встретиться у входа. Сашка пошёл в продуктовую часть центра. Глаза разбежались от разноцветных баночек и коробочек на полках. Пугали только ценники. Кусковой шоколад, который продавец откалывал ножом по просьбе какой-то дамочки в весьма приличной одежде, стоил пять марок за сто граммов. Рядом на полке лежало несколько коробок с конфетами. Четырёхсотграммовая коробка стоила уже сорок марок. Наверное, потому что этот шоколад был не наколот как попало, а сформован в виде плоских цветочков и сердечек и упакован в блестящую, прозрачную сверху коробку с сиреневой ленточкой. Сашка помялся несколько минут и наконец решил, что дарить шоколад, отрезанный ножом, неприлично… Продавец окинул его подозрительным взглядом, задержавшимся на командорской нашивке, и долго мусолил в руках марки, определяя их подлинность. Наконец коробка оказалась у Сашки в руках. Он сунул её за пазуху, чтобы не уронить, не помять и чтобы на него не пялились прохожие. В аптечном отделе с Сашки взяли ещё восемь марок. Лекарство было порошковое, запечатанное в пластиковый флакончик. Вместо пробки на флаконе была бумага в два слоя, перетянутая резиночкой. На одежду денег не оставалось, и Сашка решил, что отдаст Илье свою куртку, а сам будет ходить в форме.

У входа Сашку уже дожидался Пёс в очках с новыми стёклами. Увидев командора, выругался:

– Хапуги эти братья! За два стёклышка – двадцать марок! Чтоб им самим света не увидеть!

Потом подошли Кеша с бумажным пакетом и Павлик, посасывающий крошечный леденец на палочке.

Всю обратную дорогу Сашка ловил себя на том, что начинает то глупо улыбаться, то придумывать слова, которые скажет Кате. Придумывать, как он объяснит ей всё, расскажет про чудесный город на юге, и Катя простит его. Наверное, всё, о чём он размышлял, тут же отражалось на лице, потому что Кеша не сводил с него насторожённого взгляда. А потом спросил:

– Подарок Кате купил?

Сашка кивнул и продемонстрировал край коробки. Кеша присвистнул, но ничего говорить не стал, а старательно принялся пялиться в окно автобуса. «Ревнует», – с улыбкой подумал Сашка. Кешу было немного жаль. Но тут уж ничем не поможешь…

В этажке Сашка дождался, пока Кеша отлучится из комнаты, спрятал конфеты на дно чемодана со старыми вещами, а чемодан запихнул под топчан и прикрыл своим рюкзаком. Посмотрел со стороны – не видно. Он не то чтобы совсем не доверял Кеше, но опасался, что Катины конфеты тот может если не продать, то подарить сам.

Сашка отправился в соседнюю комнату. Илья всё-таки спал, съёжившись на кровати. Но услышал звук шагов и поднял голову.

– Уже вернулся?

– Да. Лекарство тебе купил, а одежду – нет, – сказал Сашка, протягивая Илье флакон. – Деньги все на конфеты потратил. Пойду с Катей мириться. А ты пока в моей куртке ходи. Она тёплая.

Илья кивнул, высыпал на ладонь горстку порошка и отправил его в рот. Снова сильно закашлялся, а когда приступ прошёл, спросил:

– Уходить из города ты уже расхотел?

– Почему ты так решил?

– Тогда зря миришься. Не потащишь же девчонку через степь. Пусть она думает о тебе плохо, легче тебя забудет.

– А может, она тоже пойдёт.

– Ты что, угробить её мечтаешь? Я бы на нас с тобой грош не поставил, что дойдём, а с девчонкой…

Сашка пожал плечами.

– Я не знаю. Здесь плохо всем. И мне, и ей. А там станет хорошо. Ты меня не торопи. Надо подумать хорошенько, и что-нибудь придумаем. Может, договоримся с кем-нибудь из кадетов, чтобы до Южного подбросили. Говорят, их туда сменами возят охранять. А может, ещё как-то. Дай только время.

Илья опустил глаза. Сашка понял, что тот уже ни во что не верит и ничего не ждёт. И время для размышлений ему не нужно, он не станет размышлять. «Ничего, – решил Сашка, – ничего, я сам всё устрою. Я вас отсюда вытащу. И тебя, братишка, и Катю».

32

В подъезде должны были дежурить парни из бригады Уксуса, но вечером Сашка узнал, что пьянка коменданта продолжается. Сам Уксус с друзьями в этажке отсутствовал, а Хрипач, который периодически дежурил за всех, кто посильнее, заболел какой-то кишечной болезнью и сидеть в подъезде никак не мог. Пришедший с утра Кролик недовольно поцокал языком, сказал, что непременно доложит майору, как отвратительно Уксус выполняет свои обязанности, а пока пусть дежурит бригада Ерхова. С этим Кролик удалился, а Сашка с удивлением обнаружил, что дежурить, видимо, ему придётся самому. Шиза на пост посадить было никак нельзя, Пёс отпросился в город к матери, Юра исчез, не отпрашиваясь, а Кеша ушёл на склад – проверять слухи насчёт выдачи новых сапог. Даже Павлик куда-то делся. В квартире оставались только Сашка с Ильёй.

Сашка сходил в незапертую квартиру Уксуса, обнаружил обрез, валяющийся в большой комнате, взял его и спустился вниз. Очень не вовремя была эта пьянка коменданта, очень… Сейчас Сашка мог бы пойти к Кате, а придётся сидеть здесь, пока хоть кто-то его не сменит. Только он успел как следует разозлиться на дурацкие обстоятельства, как сзади послышались шаги и рядом сел Илья, запахнув на себе Сашкину куртку.

– Маешься… Вижу, извёлся весь. Хочешь к Кате пойти?

Сашка кивнул. Илья усмехнулся и протянул руку за обрезом.

– Тогда иди. Я посижу, дождусь кого-нибудь из ваших.

Мимо прошёл Шиз с чайником. Он набрал талой воды в углублении одной из бетонных плит недалеко от подъезда и спокойно посмотрел на парней.

– В соседней бригаде все умрут. Там у одного брюшной тиф. Это всё из-за воды, а мы тоже её иногда пьём. Ты, дух, хотел освобождения, оно близко.

– Иди, дома кудахтай, – сказал Сашка, – я помирать передумал.

Шиз хмыкнул и не торопясь пошёл по лестнице.

– Ты правда посидишь? – Сашка отдал Илье обрез. – Спасибо. Я тут как на иголках. Так всё не вовремя… Сейчас подарок возьму и поеду.

Он успел подняться на несколько ступенек, когда Илья его окликнул:

– Сань, я тебе вот что хотел сказать… Если ты из-за меня когда-нибудь вдруг попадёшь в Контору, не защищай меня. Наоборот, говори, что я тебе угрожал. Что ты меня не хотел у себя в этажке прятать. Понял? Вали всё на меня. Мне уже всё равно, а тебя, может, и отпустят.

Сашка покрутил пальцем у виска.

– Вроде не в голову ранили, а такую чушь несёшь! Что я в Конторе забыл? Сейчас с Катей договорюсь, чуть потеплеет, и мы отсюда убежим! И не думай о плохом! Знаешь, с нами уже столько всего случилось, что дальше обязательно всё будет хорошо…

Илья смотрел на Сашку всё тем же потухшим взглядом, что и вчера. И всё так же ему не верил.

В комнате Сашка вытащил чемодан, сунул в него руку. Коробка не попадалась. Сашка недоуменно пошарил среди вещей, потом вытряхнул из чемодана всё, что там лежало. Конфет не оказалось. Сашка сел на топчан. Посидел, не двигаясь и пытаясь осмыслить, что произошло. Потом ещё раз перетряхнул своё имущество, и напрасно: коробка не нашлась. Сашка выбежал в большую комнату с единственным желанием: врезать Кеше. Потому что только Кеша мог своровать злосчастную коробку. Чтобы Сашка не помирился с Катей. «Хрен тебе! – подумал Сашка зло. – Всё равно я с ней помирюсь!» Но Кеши в общей комнате ещё не было.

Сашка сбежал по лестнице, махнул рукой Илье и вышел на улицу. Недалеко от этажки его внимание привлекло что-то знакомое. Сиреневый лоскуток. Он подошёл ближе и среди мусора увидел смятую конфетную коробку с разорванной ленточкой. Сашка аккуратно пошевелил её сапогом и огляделся. Нет, конфеты взял не Кеша. Кеша не стал бы их съедать. Продать мог, но не съесть. Тогда кто? Пёс? Никогда. Шиз? Ему не до таких примитивных радостей, как шоколад. Юра отсутствовал вчера вечером и сегодня утром. Оставался только Павлик. Он ведь ездил вчера с ними в торговый центр. Сашка пнул коробку. Эх, носил бы её с собой, раз уж купил… А теперь что? Бить малолетку? А толку… Стало обидно, что так мог поступить брат Олега. Что-то ощущалось в этом неправильное, гадкое. Не просто беспризорник, попрошайка, а брат командора, хорошего человека… Сашка плюнул и зашагал к остановке. До следующей получки нечего было и думать о новом подарке, а извиняться надо было как можно скорее.

К дому Краевых злость на Павлика уже почти пропала, но вместе с ней исчезла и уверенность в том, что сам Сашка поступает правильно. Вдруг стало страшно, и он свернул к помойной куче, где недавно прятал чемодан. Обойдя груду мусора, посмотрел на Катин дом, едва различимый среди однотипных построек. И как будто увидел себя у открытой калитки и саму Катю, смотрящую зло и равнодушно. Она сказала: «После того, что ты мне говорил, тебе здесь делать нечего». Сашка вдруг осознал: он не может представить Катю разозлившейся, потому что та никогда на него не злилась. Это ещё добавило ему нерешительности… Обтоптав весь снег помойки, в калитку Сашка входил, уже едва передвигая ноги и подгоняя себя одним только «надо». В ограде он остановился, ожидая, не выглянет ли Катя в окно, но рассудил, что, если и выглянет, на улицу может не выйти. Мало ли зачем он пришёл. Вдруг опять пьяный и с оружием.

Сашка поднялся на крыльцо и постучал. А уже через полминуты с облегчением подумал, что Кати дома нет и всё откладывается. Но Катя открыла. Остановилась на пороге, загораживая собой дверной проём. Внутри у Сашки всё опустилось и в горле пересохло. Он отчётливо понимал, что Катя его сейчас не простит, что она его ненавидит. Опустил голову. Щека явственно ощущала ещё не полученную пощёчину. Было страшно услышать слово, которое сделает то, чего не смогли пули на боёвке: войдёт в тело и лишит надежды на будущее, лишит всего, что оставалось не затоптанным в Сашкиной душе. Катя молчала, и Сашка понимал, как она возненавидела его. Именно тогда, когда он, дурак, понял, как её любит, когда решил предложить ей всё, что мог: город без войны.

– Проходи, – сказала Катя, – а то напустим холода в дом, а батареи нынче почти не топят.

Сашка мотнул головой, проверяя, не послышалось ли ему, и взглянул на Катю. Она казалась не злой, а только усталой, не спавшей этой ночью. В доме действительно было прохладно, и Катя куталась в большую шерстяную кофту, доходившую ей до колен, а на ногах у неё были тёплые штаны и вязаные носки. Сашка подумал, что, сняв телогрейку, тоже замёрзнет, но всё-таки снял. Чтобы не смущать Катю формой, которую она не любит.

– Я поставлю чайник, – сказала Катя, – только пить чай не с чем.

– Я не голодный.

Катя пошла на кухню, а Сашка подумал, что, если Павлик осмелится появиться, он всё-таки даст ему по шее. Вернувшись, Катя села на диван и смотрела на Сашку, как показалось ему, с ожиданием. Тогда он заговорил:

– Я знаю, что ты меня не простишь. Но я пришёл просить прощения. Я сволочь, конечно. Но я не думаю так, как тогда говорил…

– Я знаю, – тихо сказала Катя, – я на тебя не сержусь.

– Правда?

– Правда, – Катя помолчала. – Ты всё равно хороший. Был бы плохим, не пришёл бы, верно ведь?

Сашка смотрел на Катино лицо, показавшееся ему вдруг самым прекрасным на свете.

– У нас хлеба второй день нет, – снова заговорила Катя. – Пекарня поломалась, а из других не завозят. А ещё скоро Новый год. Маме на работе дадут продуктовый подарок. Я вообще люблю этот праздник. А ты?

– Я тоже.

– А ты как его отмечал в прошлый раз?

– Я? – Сашка улыбнулся. – Дома. Нас отпустили в увольнение. Сосед помог маме достать еловых веток, и мы составили из них ёлку, а на ёлку повесили мои модельки, старые игрушки. А из ваты Илья сделал снег. Было весело.

– А ты загадывал желание?

– Желание? Да, может быть. Только я уже не помню какое. Наверное, чтобы учиться хорошо. Я теперь понимаю, что всегда чушь какую-то загадывал…

– А я после той экскурсии, когда осенью тебя в Корпусе увидела, загадала на Новый год, чтобы тебе понравиться, чтобы мы были с тобой вместе. Понимаешь? Жалко, не сбылось.

– Почему не сбылось? – Сашка повернулся к Кате, заглянул ей в глаза. Кажется, она собиралась плакать. – Как раз сбылось! Катя, ты мне очень-очень нравишься, правда! Я просто не сразу понял, потому что раньше никого не любил. Я не знал, как это бывает! А теперь знаю! И ещё я хотел тебе одну вещь рассказать. Это очень важно. Послушай, на юге, за Энском, есть такой город…

Сашка рассказал Кате о книге, которую прочёл, о том, что ему снился мирный город, о том, как они пойдут весной через степь. Он путался, сбивался, торопился всё выложить и ничего не забыть. Когда он закончил, Катя встала.

– Вода на чай выкипит. Подожди.

Она вернулась с двумя чашками.

– Саша, то, что ты сейчас рассказывал, – легенда о рае. Такое было ещё в Библии. Когда человеку очень плохо, он начинает верить в то, что скоро станет хорошо. Иначе сойдёт с ума. Такого города на самом деле нет…

Сашка подавленно молчал. Она ему не поверила. Он предполагал какой угодно ответ, но то, что его слова вообще не примут всерьёз…

– Этот город есть. И я его найду. Ты пойдёшь со мной?

– Нет.

Всё кончилось. Надо было вставать и уходить. Но Катя вдруг осторожно взяла Сашку за руку.

– И ты не ходи. Ты погибнешь, а я этого не хочу. Я хочу, чтобы у нас с тобой всё было хорошо здесь. Если бы ты ушёл из штурмовиков, нашёл бы работу, я бы тоже нашла. Мы могли бы просто жить, как все живут. Понимаешь? Тебе не надо воевать. И даже наш город тогда будет как будто мирным.

Сашка смотрел на неё. Сейчас она казалась взрослой. Гораздо взрослее, чем он.

– Нет. Я так не смогу. Это нечестно: жить и не видеть, что делается вокруг. И даже если я смогу, то как наши дети? Ты ведь хочешь выйти за меня замуж, значит, собираешься рожать мне детей. Разве не так?

Катя кивнула.

– Здесь нельзя рожать. Это преступление.

– Это радость, – сказала Катя. – Посмотри на себя. Разве твои родители совершили преступление, родив тебя?

– Они не всё знали про наш город, – неуверенно ответил Сашка, – а я всё знаю…

– Какой ты всё-таки дурак, – улыбнулась Катя, подвинулась к нему ближе, обняла и зашептала прямо в ухо, согревая его своим дыханием: – Мне не нужна эта глупая сказка о рае, мне нужен ты. И ты это давно знаешь. Если ты хочешь, чтобы мне было лучше, просто будь рядом, и всё. Мне ничего больше не надо!

Ничего, кроме него? Неужели он может так много значить для неё? Сашка закрыл глаза. Теперь его поступок в день рождения стал ещё омерзительней. И захотелось сделать что-то очень хорошее. Но что? Из города Катя уходить не хочет. И, конечно, по-своему она права. А вдруг они не дойдут? Вдруг она в степи умрёт? Как он будет жить дальше? Она права, и Илья прав. Нужно просто не воевать. И всё! Мысль остановилась. Тогда для него непременно настанет мир. Пусть видимый…

– Катя, – вымолвил Сашка и снова замолчал.

Он молчал, старательно зажмуривался и хотел было сказать о том, что никуда он, конечно, не пойдёт, но что-то держало его. И веру в этот, может быть, не существовавший никогда город предавать было тошно. Тут Катина рука прикоснулась к его переносице, и он, выдохнув, сказал:

– Как захочешь, так и будет. Не хочешь – не пойдём. Я начну искать работу.

Катя прижалась к нему и почему-то заплакала. И Сашка понял, что совершенно не знает, как успокоить девушку. Он только потерянно бормотал: «Ну перестань, всё хорошо», – и гладил её по волосам, потом стал вытирать мокрые щёки, а она всхлипывала и пыталась улыбнуться сквозь слёзы.

– Катя, ну не плачь. Я всё, что хочешь… Я никуда не уйду… Ну Катя…

Он взял её руку, и она оказалась такой маленькой, такой белой и мягкой по сравнению с его руками, тёмными от въевшейся сажи, с обломанными ногтями и потрескавшимися от холода пальцами. Наверное, он вообще не имел права прикасаться к Кате, но она ведь не возражала. Он поднёс её ладонь к губам, поцеловал.

– Я буду делать, что ты захочешь.

– Всё-всё?

– Конечно.

– Тогда почитай мне стихи. Какие-нибудь очень красивые стихи…

Сашка стал читать. Красивые и длинные стихи какого-то древнего поэта про прекрасную девушку, которую тот любил. Катя слушала и постепенно успокаивалась. Потом входная дверь стукнула. Стук показался Сашке громким и неожиданным, как выстрел. Он обернулся. В комнату вошла Вера Ивановна, улыбнулась, будто не видела, что они сидят обнявшись. Или будто так и было нужно.

– Здравствуйте, – выдохнул Сашка.

– Здравствуй, Сашенька. Как твои дела?

– Мама, он уйдёт из штурмовиков, – ответила за него Катя, – он мне обещал.

Катина мама кивнула и ушла в комнату, а Катя вдруг вспомнила про остывший чай.

– Смешно, – сказал Сашка тихо, – я тебе конфеты купил, а их один пацан украл и слопал. Только коробка осталась. А я так боялся к тебе идти. Думал, не простишь…

Сашка просидел у Кати до темноты и только потом спохватился, что ночевать тут не имеет права. Всё-таки он пока что командор. Несмотря на уговоры, ему пришлось выходить в стылый сумрак улицы и пешком добираться до развалин. На остановке Сашка подобрал камень потяжелее, чтобы применить, если вдруг кто-то нападёт. Но всё обошлось благополучно. Дорогой Сашка тихо насвистывал себе под нос. Сумасшедшая радость, вдруг охватившая его, требовала выхода. Хотелось орать на все развалины. Орать, кидать камнями в пробегающих крыс или, ещё лучше, палить из автомата в ночное небо. Туда, где Сашкин Бог наконец решил дать ему передышку и подарить счастье. «Я был прав, – думал Сашка, – прав! Прав! Больше ничего плохого не случится! Ни-че-го!»

33

У подъезда никого не было. Наверное, Илье стало хуже, и он ушёл с поста. Сашка почувствовал себя неловко: посадил друга, а сам убежал. Нужно будет зайти к Илье. Дверь в квартиру долго не открывали. Потом на пороге показался Пёс, чем-то сильно озабоченный. Увидев Сашку, облегчённо выдохнул, впустил его и снова запер замок на два оборота.

– Ты где ходишь до ночи?

– Что-то случилось? – Сашка глянул в темноту квартиры.

– Случилось больше, чем ты можешь представить, – серьёзно сказал Пёс.

Сашка прошёл в его комнату. Максим сел на кровать, зажёг керосинку и стал перечислять:

– Во-первых, пропал Олегов брат. Кеша его поискал по округе, но без толку.

– Он домой убежал, – сказал Сашка, – украл кое-что. Ну и смылся, чтобы я его не побил.

– Хорошо, если так. Тогда дальше. Днём наш любимый Эдик приволок патруль от майора на предмет проверки, как Уксус нами руководит. Уксуса нашли в другой этажке пьяным. Кстати, редкая приятная новость: автомат, от Волка доставшийся, у него, говорят, не то спёрли, не то он его сам куда-то зашвырнул. Далее, дежурство в подъезде должен был установить командор Ерхов. Так вот, ни самого Ерхова, ни дежурного патруль не обнаружил. А также пропал обрез охотничьего ружья, который являлся нашим оружием для самообороны. Уксуса патруль забрал с собой, а с Ерховым пообещали разобраться. Ясно?

– Подожди, – Сашка подошёл к Псу ближе, – ты чего городишь? Я оставлял дежурного. Вы же все поразбежались, я посадил новенького.

– Ну и где он, твой новенький? – спокойно спросил Пёс. – И потом, Сань, ведь в бригаду-то его никто не принимал. Так что, выходит, ты дал оружие кому попало. И не свою пушку всучил, а за нами майором закреплённую. А начальство у нас, сам знаешь, за ржавый патрон удавится. Но ты сильно не трусь, могут выговором ограничиться, поскольку нас сейчас мало.

– Плевать, – сказал Сашка. Его волновало другое: куда мог уйти Илья. Ведь у него никого в городе нет, ему вообще опасно уходить. Да ещё с оружием. Он что, с обрезом в руках в центр поехал? Да нет, не может быть. Сашка пошёл к двери. – Может, он вернётся, принесёт обрез, и ничего нам не будет.

– Есть ещё одна опасность, – вздохнул Пёс, – что Уксусу, кроме смещения с поста коменданта, тоже ничего не будет. Тогда он тебя убьёт. За то, что ты его подставил. Был бы дежурный на месте, какая разница, пьян комендант или нет.

– А автомат тоже я у него стырил?

– Про это он может и забыть. Не бить же рожу самому себе. Ты для этого куда больше подходишь.

Пёс потушил лампу и принялся укладываться спать, как будто сообщил уже всё, что хотел, и его миссия на этом закончена. Сашка прошёл к себе. Огоньки в мангале ещё слегка освещали комнату. Сашка сел на топчан, нащупал что-то под собой, вытащил. Оказалось – сапоги. Он взял их, потрогал: вроде целые, хотя, конечно, не новые. Выходит, Кеша принёс со склада. Сашка посмотрел на него, но в полутьме увидел только контуры одеяла, в которое Кеша был завёрнут. Сашка заулыбался. Всё-таки Кеша – хороший друг, а Катя – самая лучшая девушка. Значит, он счастливый человек. А Илья вернётся. Может, он пошёл куда-то устраиваться, он ведь хотел. А обрез взял, потому что не знал, кому отдать… Сашка положил сапоги под топчан и лёг, укрывшись одеялом. Вспомнилось, как он обнимал Катю сегодня. Как это, оказывается, здорово…

Ранним утром решительный стук перебудил всю бригаду. Барабанили так, будто и не ждали, что откроют, а старались выломать дверь. Сашка с Максимом оказались в коридоре первыми. Потом выбежали Кеша и Шиз.

– Управление безопасности. Открывайте, – рявкнули за дверью.

Шиз прошёл вперёд мимо остолбеневшего Сашки и повернул рычажок замка. В квартиру ворвались пятеро мужчин в камуфляже и с автоматами. Автоматы были направлены на парней, и это показалось диким и Сашке, и остальным. Всё-таки хозяева здесь штурмовики. За спинами мужчин стоял молодой очень симпатичный человек с добрыми голубыми глазами и обаятельной улыбкой. Одет он был в кожаное пальто и фуражку. Он оглядел перепуганных спросонья парней и негромко сказал:

– Нам нужен ваш командор Александр Ерхов. Советую не прятать.

– Кто вы такие? – спросил Сашка, растерянно переводя взгляд с одного мужчины на другого, хотя яснее ясного было, что эти люди из Конторы.

Тогда симпатичный человек небрежным жестом достал из внутреннего кармана книжицу с блестящими чёрными корочками и золотистой вязью «УБ», продемонстрировал и, убедившись, что все её видели, убрал обратно.

– Ещё есть вопросы? Итак, где прячется Ерхов?

– А зачем мне прятаться? – сказал Сашка и попытался улыбнуться, только зря – выглядела эта улыбка жалко. – Я ничего не сделал.

Симпатичный кивнул.

– Вам, Ерхов, придётся проследовать с нами в отдел. Уточнить некоторые обстоятельства. Волноваться пока рано, а сопротивляться – глупо. Так что пройдёмте.

Сашка сделал шаг вперёд и услышал Кешин голос:

– Санёк, шапку возьми.

– У нас тепло в Управлении, – спокойно отозвался симпатичный, – и лишние вещи там ни к чему.

Сашка вышел на лестницу, за ним автоматчики.

– Руки за голову, к стене, – скомандовали здесь же. Холодный ствол упёрся в затылок, цепкие пальцы обшарили одежду, вытащили из кармана всё, что там было: пачку с двумя сигаретами, несколько грошей, домовёнка Кузьку и окаменевший зуб, бросили на пол. – Чист. Пошёл вниз!

Сашка подчинился. Всё было очень странно: и процессия из пяти вооружённых амбалов, и вывернутые карманы, и что-то несбывшееся этим утром…

Он шёл по развалинам, не оборачиваясь, хотя никто и не запрещал оборачиваться. Ступая по смёрзшемуся снегу, Сашка ожидал очереди в спину в одном из загаженных подъездов или просто на груде щебня. Потому что ничем хорошим эта процессия кончиться не могла. Встречные парни боязливо пятились, а то и сворачивали, обходя их, словно чёрных кошек, не к добру встреченных. У остановки ждала машина: старый микроавтобус с матерчатым верхом. Шофёр копался в радиаторе. Заметив, что пассажиры подошли, он закрыл капот и принялся заводить мотор, который чихал, но работать не собирался. Ругая свечи, карбюратор, жадность начальства, водитель всё же завёл двигатель. Рыча и подвывая, микроавтобус двинулся по грязной пустой улице. Сашку с двух сторон стиснули охранники, а когда он попытался сунуть замёрзшие руки в карманы, охранник напротив пнул его сапогом.

– Держите руки на виду и не делайте лишних движений, – посоветовал симпатичный.

Сашка затравленно огляделся. Он понимал: происходящее связано с Ильёй. Тот ушёл, и его поймали в городе. Конечно, допросили. А допрашивали в Конторе так, что человек всё что угодно на себя мог наговорить. Охранники молчали, машина дёргалась и тряслась на колдобинах, а Сашкин страх перерос в ужас. Если его сейчас станут допрашивать, он ведь тоже может рассказать всё: и про то, что Илья был в Энске, и про то, как Сашка подобрал его в степи. Или нет? Может, ему удастся то, что не удалось другим? Может, он будет молчать?

Машина остановилась в центре, у двухэтажного здания тускло-жёлтого цвета. У железных дверей стояли высоченные парни в зелёной форме и с автоматами в руках. Они молча расступились и пропустили Сашку внутрь. За ним неслышно вошёл симпатичный. В холле стоял стол, за которым дежурил ещё один здоровяк в такой же форме, как и у охранников на улице. Он ощупал Сашку взглядом и, не глядя на протянутые документы симпатичного, широко улыбнулся.

– Мы сразу ко мне в кабинет пойдём, – сказал симпатичный. – А вы пока ту сволочь готовьте. Может понадобиться.

Дежурный козырнул.

– Пойдём, подозреваемый, – сказал симпатичный добродушно, показывая на дверь в дальнем конце коридора.

Сашка поплёлся к указанной двери, прочитал табличку: «Старший следователь отдела особых преступлений Ян Щетинкин». Симпатичный открыл дверь и пропустил Сашку вперёд. В кабинете был полумрак, однако Сашка разглядел заваленный бумагами стол, мягкий стул за ним и обитый чёрной клеёнкой табурет прямо около себя. Вдоль стены помещались шкаф с картонными папками, выкрашенный голубой краской сейф и маленький холодильник на кривоногой тумбочке. На холодильнике был приклеен портрет Главы, вырезанный из календаря за прошлый год. Такой календарь всегда вешали в казарме Корпуса над местом дежурного. Ещё один портрет Главы, но уже нормальных размеров, помещался в вытертой позолоченной раме над столом следователя. Под цвет этой рамы были и узоры на задёрнутых шторах: бледно-золотые ромбы на изрядно полинявшем зелёном фоне.

– Садитесь, – симпатичный указал Сашке на табурет, а сам стал снимать пальто.

Сашка сел. Следователь повесил пальто на гвоздик за дверью, устало вздохнул, уселся за стол напротив и попытался включить настольную лампу. Лампа не включилась. «Опять, свиньи, свет вырубили», – обругал он кого-то тихо и, открыв холодильник, понюхал мясо на бутерброде. Видимо, запах вполне удовлетворил его, и симпатичный с удовольствием принялся жевать свой завтрак.

– Ну что же, господин штурмовик, – сказал он, наевшись. – Ерхов Александр, как я припоминаю. Я – Ян Щетинкин, следователь УБ. И сразу хочу сказать, что дела ваши совершенно хреновы. Боюсь даже, что по тяжести вменяемых деяний завтра вас расстреляют и мы не успеем как следует пообщаться. Ну да ладно. Вас ещё может спасти чистосердечное признание.

Сашка сидел, от ужаса впав в ступор и не в силах пошевелиться. Никак не предполагал он такого утра. Следователь поднялся со стула и, подойдя к окну, отдёрнул штору, отчего в кабинете стало светлее, а на шторе остались пятна от жирных пальцев, и полез за документами в сейф. Покопавшись в нём, Щетинкин вытащил тонкую папочку. Посмотрев на содержимое папки с некоторой неприязнью, перевёл взгляд на Сашку.

– Хотите что-то сказать?

– Я не виноват.

– У вас, видимо, плохая память? – осведомился Щетинкин. – Знаете, у нас бывают люди с плохой памятью. У половины она налаживается самостоятельно, половину банально бьют. Лично я надеюсь на лучшее и советую вам вспомнить. Вообще мы могли бы вас сразу расстрелять, так, для очистки совести. На ваше счастье, мы живём не в Энске, а в цивилизованном городе. За это надо ценить, беречь наш город и защищать, а не наоборот. А то вот сейчас позову человека, он выведет вас во двор – и ага. А может, сначала стоит всю вашу бригаду расстрелять? За пособничество. Как думаете?

– В чём я виноват? – тихо спросил Сашка.

– Ой, в чём только не виноваты, – усмехнулся Щетинкин. – Начиная с того момента, как ваш лучший друг покинул город с целью измены. Тогда от нашей службы вы чудным образом отмазались или вас отмазали. Это теперь уже не так важно. Тогда и подумать никто не мог, что вы договорились с господином Ветровым принять его, когда он вернётся…

– Мы ни о чём не договаривались, – сказал Сашка. Теперь всё было понятно. Илью действительно задержали. В городе и, скорее всего, с обрезом в руках. Если так, то никакое признание Сашку спасти не сможет, нечего и надеяться.

– Не договаривались? – Щетинкин сделал удивлённые глаза. – Да ну? И зачем же тогда вы его в город привезли? А? Вот же у меня его показания. Такого-то числа такого-то месяца получил ранение, был доставлен в лазарет организации «Штурм». Скажете, случайно?

Сашка молчал.

– А вот ещё бумажечка, – Щетинкин двумя пальцами поднял густо исписанный корявым почерком листок, – опрос медперсонала вышеупомянутого лазарета. Вы, Ерхов, просто чудовище какое-то. Обманули доверчивых медиков, поместили в их учреждение врага города, да ещё под своей фамилией. Жизнь ему спасли. И это вместо того чтобы застрелить в степи за то, что он вас так подставил… Выходит, не зря вас из Корпуса-то выгнали? Выходит, не подставлял он вас. Выходит, всё было продумано. Ну, чего молчите?

Сашка смотрел на Щетинкина и чувствовал, что больше всего хочет врезать по этой дружелюбной физиономии. Размахнуться и дать между глаз.

– Ну не смотрите на меня так, у вас прямо на лбу написано, как я вам не нравлюсь. Но вы-то нравитесь мне ещё меньше, – следователь встал и прошёлся по кабинету. – Да и кому может понравиться предатель города?

– Я не предатель. Я за город воевал.

Щетинкин остановился у окна и, глядя в него, сообщил:

– Вы предатель, Ерхов, а вдобавок ещё идиот. Иначе уже сообразили бы, что раздражать меня не следует, а напротив, следует способствовать раскрытию преступлений. Чтобы хотя бы в гроб лечь, так сказать, наиболее похожим на себя. Хотите?

Сашка молчал.

– Итак, я даю вам ещё пару минут, чтобы собраться с мыслями. А потом начнёте с того времени, как учились в Корпусе. И подробно расскажете, как, когда и кто впервые подал вам идею начать работать на Энск. Врать не советую, потому как показания Ветрова у меня уже есть.

– Какие показания? – Сашка смотрел Щетинкину в спину. Тот не поворачивался, будто продолжал говорить с кем-то стоящим за окном.

– Подробные, естественно. Сдал вас дружок. Это только вы что-то за него переживаете. А зря. Редкая сволочь этот Ветров. Перебежчик, убийца, дружбу не ценит. Словом, ничего святого в человеке. Заплати ему – он и вас, пожалуй, задушит, глазом не моргнув.

– Вы всё врёте! – крикнул Сашка. – Илья ни в чём не виноват! Он бежал в Энск искать своего отца. Его просто обманули!

– Вот это номер… – следователь повернулся и посмотрел на Сашку с любопытством. – А вы, Ерхов, ещё и скандалист. Знаете, в нашем заведении принято говорить на полтона тише.

Сашка опустил голову. Всё было бесполезно. Всё, что бы он ни сказал, разбивалось об этого человека с добрыми глазами… Сашка почувствовал, что невероятно устал. Хотелось спать. Щетинкин стоял неподалёку, покачиваясь с пятки на носок и будто потеряв всякий интерес к допросу. Но ведь так не должно быть! Его не должны обвинять в том, чего он не делал! Сашка мотнул головой, собираясь с мыслями. Нельзя расслабляться, нельзя впадать в панику. Даже Катя говорила, что, когда человек прав, он может доказать свою правоту. Надо только спокойно и логично всё объяснить. И Сашка попытался сделать именно так.

– Вы всё перепутали, – сказал он следователю. – Вы заранее считаете нас преступниками, а это неверно. У нас в Корпусе нашёлся какой-то офицер, я не знаю кто, который обманул Илью. Илья вовсе не предавал город, он никаких секретов не знал. И я не предавал, честно. Просто он мой друг. Я его раненого в степи нашёл. Вот вы бы бросили раненого друга?

– Ну, Ерхов, мои друзья по степи туда-сюда не бегают, – Щетинкин побарабанил пальцами по подоконнику.

– Я ведь знал, что он не мог ничего плохого сделать. Поэтому пустил его в бригаду. Разве кому-то мешало, что он с нами в развалинах жил?

В дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, открыли. Вошёл пожилой мужичок в сером лохматом свитере.

– Что, гнида штурмовая, попался?! – накинулся он на Сашку. – Скоро вас всех, чернорубашечников, разгонят к чёрту!

– Да успокойся, Сёма, – сказал Щетинкин.

– Чего успокойся, дай я врежу ему по харе.

– Не надо пока. Лучше познакомься: Александр Ерхов, бывший кадет, ныне командор штурмовой бригады. Во карьера – да, на зависть. Заметь, каких олигофренов Корпус выпускает: два слова связать не может, кроме «дяденька, я не виноват». Казалось бы, учат языкам, всякому такому, а он…

– Издевается, поди, дай я ему за ухом кулаком почешу.

– Нет, я его ещё не допросил. Загнётся до протокола, потом мы Тоффельту замучаемся объяснительные писать, за что его собачонку пришибли, – объяснил Щетинкин.

– Тоффельту скоро крышка, – зло бросил Сёма, уже выходя. – Я тогда их, гадёнышей, всех руками разорву.

– Не обижайтесь на моего коллегу, – сказал Щетинкин, когда дверь закрылась. – У него штурмовики дочь изнасиловали. Поэтому он им мстит. Хотя, честно говоря, никто здесь вашего брата не любит… Ну так на чём мы с вами остановились? Ах да, на том, что вы с Ветровым – честнейшие люди и никакого вреда от вас не было. Да… А врать-то вы, Ерхов, не умеете… Вот у меня был один парнишка под следствием, девушкам пальцы отрубал, но зато как врал перед смертью – образованному человеку приятно послушать, а вы… Сразу видно: штурмовик-дебил. Ни фантазии, ни, простите, ума.

– Я ни слова не соврал.

– Да-да, – покивал Щетинкин. – Просто у вас память плохая. Мы уже на эту тему беседовали. Хорошо, придётся мне всё рассказать. Итак, некий тренер по рукопашному бою Герман Медков решил установить связь с Энском и выбрал для этого двух кадетов: Ветрова и Ерхова. Те, конечно, согласились. Не знаю, за деньги или просто шпионской романтики захотелось. Во время учений на территории, максимально приближенной к позициям энских войск, Ветров с пакетом, содержащим важную информацию, покинул роту. А Ерхов его подстраховывал. Про сомнительную отмазку с помощью якобы сильного удара по голове рассказывать? Вижу, сами помните. Тогда далее. В Энске Ветров сотрудничал с их властями, готовясь быть заброшенным обратно к нам. Я уж не знаю, как вы с ним связывались, но это надеюсь как раз услышать от вас, Ерхов. Во всяком случае, о том, чтобы встретиться в районе Южного форпоста, вы договорились. Ветров даже форму штурмовика надел. Подстраховался. Но тут ему немного не повезло. Шальная пуля. Бывает… Но вы погибнуть своему коллеге не дали. Привезли в лазарет, а позже привели в бригаду. И даже вооружили обрезом, когда Ветров собрался застрелить Медкова. Вот тут у меня ещё один вопрос: с какой целью? Только сказку о ненайденных родственниках не надо повторять. Слышал не раз. Дохлая история. Вы же не думаете, что в УБ идиоты работают – всему подряд верить?

Сашка замер. Илья застрелил тренера по рукопашному бою. Вот какие счёты были у него в городе! Но всё остальное – какой бред!

– Ну, Ерхов, – напомнил о себе следователь, – я дождусь от вас связной речи? Про все ваши, хм, контакты. Мы, кстати, некоторые из них просчитали. Кто там ещё входил в вашу преступную организацию? Капитан Краев, верно? Ну не вздрагивайте так энергично. Думали, не догадаемся? Напрасно. Вы, кстати, не так давно были у Краевых дома. Хотя сам капитан погиб. С какой целью? Кто ещё вам помогал? Его жена? Дочь? Я уже написал им повестки. Приглашаю завтра к себе.

– Не надо! – выдохнул Сашка. – Они тут ни при чём! Я ходил к Кате Краевой, потому что она мне нравится.

– Нравится? Ещё лучше. Тогда вы, несомненно, не допустите, чтобы она к нам попала. Рассказывают о нашей организации всякие страсти, девушка может разволноваться…

– Я не знаю, что говорить. Я ничего не делал, – повторил Сашка безнадёжно. – Вы хоть скажите, в чём я должен признаваться.

Щетинкин вздохнул.

– Вы ерунду, Ерхов, несёте. Можно подумать, что я злодей какой-то, а вы невинный агнец. Нет, господин штурмовик, вспоминать и рассказывать будете самостоятельно. Вот переночуете в камере, всё обдумаете и изложите. А чтобы лучше вспоминалось, я вам организую одну интересную встречу.

Щетинкин выглянул в коридор, что-то крикнул и зашёл обратно. Сашка смотрел на него, ожидая уже чего угодно. Хотя одно, пожалуй, стало ясно: пока он, Сашка, ничего не рассказывает и не подписывает, его не расстреляют. Потому что у Конторы и Тоффельта какие-то счёты. Только выдержит ли он? Приведут Катю, начнут задавать вопросы, она станет плакать… А вдруг её ударят? Сашка помотал головой. Слишком ужасно, чтобы об этом думать.

Дверь открылась, и охранник ввёл Илью. Вид его заставил Сашку содрогнуться. Сашкина куртка, в которой ходил Илья, была разорвана, во многих местах перепачкана кровью и грязью. Кисти рук, будто переломанные, безвольно болтались. Вместо знакомого лица Сашка увидел сплошную черно-красную кровавую корку. Только глаза были такие же синие, как и раньше. Кажется, Илья не понимал, куда его привели и зачем. Он отрешённо смотрел на штору и молчал.

– Вот, – гордо сказал Щетинкин, – смотрите, как работает наша служба: бьют жёстко, но бережно. На человеке живого места нет, а он ходит, даже говорить, наверное, может. Ветров, – позвал он Илью, тот вздрогнул и пошатнулся, потом оторвал взгляд от шторы и посмотрел на следователя. – Знаете вы этого человека? – Щетинкин показал на Сашку.

Илья долго смотрел на него, словно пытаясь припомнить, кто же это такой, потом одними губами шепнул:

– Санёк…

– Ну вот, господин Ерхов, это ваш, так сказать, друг. Хотите стать на него похожим? По глазам вижу: не хотите. Так что в камере думайте старательно.

«О чём думать? Что вам от меня надо? Илью вы всё равно уже не отпустите и меня, наверное, тоже. Расстреляете или просто забьёте? Хоть бы расстреляли…» – Сашка чуть не задохнулся от ужаса.

– Жора, пожалуйста, уберите эту гниль отсюда, – сказал Щетинкин охраннику, указав на Илью.

Илья последний раз посмотрел на Сашку. Казалось, он хочет сказать что-то очень важное, может быть, самое важное в жизни, но не может. Рука его дрогнула, но тут же опустилась. «Прощается», – Сашка точно знал, что расстаются они навсегда и больше никогда не увидятся. По щекам сами собой потекли слёзы.

– Не плачьте, – сказал Щетинкин. – Огорчились, что я не предложил вашему другу присесть? Напрасно. Сидеть он уже не может.

– Заткнись! – крикнул ему в лицо Сашка. – Заткнись!

– Но-но, что за истерики? – Щетинкин ударил Сашку по щеке. – Молчи, крыса штурмовая, иначе и с тобой то же самое будет.

Сашка молча всхлипывал. «Скоты… Изменить ничего нельзя. Илья погиб. Я тоже умру. Хорошо, если они меня быстро убьют, без мучений».

Тем временем Щетинкин позвал ещё одного охранника:

– Отведи мальчика в камеру. Только сильно не бей. Ему ещё думать на досуге.

Охранник хмыкнул:

– Пошли, тварь.

Сашка поплёлся по коридору, слабо освещённому дневным светом, потом охранник толкнул его на лестницу и зажёг фонарик.

– Вниз, сучонок.

Сашка покорно пошёл в подвал. Там, по обе стороны тесного сырого коридорчика, располагались одинаковые ржавые двери с большими засовами. Некоторые из них были приоткрыты.

– Подними руки, – охранник быстро вывернул Сашке карманы, обшарил его. – Снимай ремень.

Сашка выполнил приказ. Охранник сунул его ремень в свой карман, потом вдруг взял Сашку за воротник и изо всех сил стукнул о стену. Сашка больно ударился плечом и головой. В глазах потемнело.

– Это тебе авансом, – пояснил охранник, – завтра получишь остальное. Ну, хватит таращиться, иди сюда.

Мужик распахнул одну из дверей, а потом взял Сашку за рукав и резко толкнул в камеру.

– Сиди, жди.

Сашка посмотрел, как перед ним закрывается выход на волю, и сел на пол. В камере была кромешная темнота и тишина. Охранник ушёл, соседей не было. Сашка пошарил вокруг себя руками и понял, что пол мокрый и грязный. Ну вот и всё. Теперь он точно умрёт. Странно, почему рядом нет Шиза, который так много говорил и о смерти, и о том, что умереть нельзя. Что бы он мог сказать сейчас? «Хоть бы быстрее расстреляли, – подумал Сашка. – Да ведь им сначала помучить надо. Илья, наверное, тоже мечтает о расстреле», – при этой мысли Сашка заплакал. И словно в ответ на его слёзы под потолком загорелась тусклая лампочка. Сашка закинул голову и смотрел на неё изумлённо и испуганно. Свет в таком месте… немыслимо. Его зажгли по ошибке.

Сашка огляделся: камера оказалась каменным мешком размером два на два метра. По стенам периодически стекали мутные капли, и было холодно – так, что, если выдохнуть, изо рта шёл пар. Сашка сидел у самой двери, напротив привинченной к стене ржавой металлической скамейки. Ещё в комнате имелось отверстие в полу, служившее туалетом. Сашка встал, чтобы перебраться на скамейку, и пошатнулся от сильной головной боли. Всё вокруг запрыгало, в горле перехватило. Он упал на колени, сжав голову руками. «Меня же только один раз ударили, – с трудом подумалось. – Почему же так больно?» В голове пульсировало и дёргалось. Стало жарко. Сашка с трудом вдохнул, стянул телогрейку, свитер и остался в одной рубашке. Тошнота и боль немного утихли. Он поднялся, расстелил свои вещи на скамейке, лёг сверху и стал смотреть на лампочку под потолком, как когда-то – на свечку. Но этот свет не давал облегчения и спокойствия. Напряжение прыгало, и проволока в стеклянном шарике то начинала полыхать, то становилась едва различимым червячком. С темнотой подкрадывался холод, со светом – духота и дурнота. И ощущение, что он сходит с ума. Хотелось то одеться потеплее, то раздеться, то лежать не шевелясь, то вскочить и бегать по камере, стуча в дверь, чтобы услышали, чтобы открыли. Стены камеры плавно покачивались, и в какой-то момент Сашка отчётливо понял, что они сближаются. Сближаются, чтобы раздавить его. Так просто. И не надо тратить патроны. Так было и с Ильёй. Стены сдавили его, поэтому он так выглядел.

Сашка вспомнил лицо Ильи, и его вырвало. Он упал на пол, не замечая, что пачкается, и подумал, что так немного прохладней. Приступы стали повторяться: сначала темнело в глазах, потом он начинал задыхаться, кататься по полу от боли в голове, потом его рвало. После наступала передышка, во время которой мучил только страх. Жутко было до одури: когда его расстреляют – сегодня или потом? Как они это делают? Из чего? А может, не расстреляют? Что с ним будут делать тогда?.. И Сашка готов был кричать от этого страха, не сравнимого ни с чем испытанным прежде. И боялся он даже не пули, не того, что жизнь его вдруг оборвётся. Он столько раз уже был готов к этому… Сашка боялся того, что сделают это с ним какие-то люди, сделают не по справедливости, а лишь по своему желанию. И он ничем не сможет им помешать. Он не сможет ни убежать, ни сопротивляться. И это будет не гибель на боёвке, а смерть глупая и несправедливая, даже позорная. И ни единого шанса её избежать. Только болезненно-жуткое ожидание. Только время, которое ему не нужно, а он должен его пережить…

Сашка начинал ходить по камере: три шага в одну сторону, три в другую. Время шло, но никто не появлялся ни затем, чтобы вывести его и расстрелять, ни затем, чтобы допрашивать. Мир забыл про него. Хоть плачь, хоть смейся, хоть умри. Мир не нуждался в предателях. А Бог, который мог бы спасти, ничего не видел сквозь бетонные стены подвала…

Охранник пришёл, наверное, только на следующий день. Сашка лежал на полу, уже не понимая, спит он или нет, и мечтал только об одном: умереть как можно скорее.

34

– Ну что, недомерок, пойдём побалуемся? – услышал Сашка сквозь тягучую головную боль. – Вставай, оглох?

Он не шевелился, не понимая, действительно ли дверь открыта или это очередной бред. Но сильный удар в живот подтвердил реальность происходящего.

– Вообще я люблю по роже бить, – гордо сказал охранник.

Когда Сашка вставал, охранник ловко подсёк его и толкнул на пол, потом, хихикая, схватил за руку и, до хруста сжав, дёрнул вверх.

– Пошли, пошли, ишь, полежать захотелось.

Подталкиваемый в спину, Сашка пошёл по подвалу. Впереди ржали охранники. «Куда меня ведут? Уже на расстрел? Или нет? Могут просто прикладами забить. Это так больно будет…» Он непроизвольно шёл всё медленнее, от страха всё тело заболело, как будто его уже избили.

– Ты скорее шевелиться можешь, выкидыш овечий? – Сашка получил ощутимый удар в плечо.

Привели его в тот же кабинет, что и вчера. Щетинкин сидел и пил из чашки то ли чай, то ли кофе, размачивая в нём чёрствое печенье. Посмотрел на Сашку, на его испачканную одежду и брезгливо отвернулся.

– Судя по вашему виду, – сказал он, ставя чашку на стол, – наши охранники не слишком с вами забавлялись. Цените?

Сашка отчаянно закивал. Сейчас он был готов на всё, чтобы его наконец расстреляли, но больше не издевались.

– Не надо резких движений. Знаете ли, раздражает, – поставил его на место следователь. – Впрочем, я сегодня в хорошем настроении. Вот, например, вы курить хотите?

Сашка очень хотел курить и опять кивнул. Щетинкин, порывшись в столе, вынул оттуда пачку хороших сигарет, подал одну Сашке и щёлкнул зажигалкой, терпеливо ожидая, когда тот прикурит.

– Сегодня, я вижу, у вас не такое агрессивное настроение, – сказал он, положив зажигалку. – Неудивительно. Вот у нас был случай, привели мы папашу одной преступницы, а потом её завели. Папашка тот как увидел, упал со стула и давай в истерике кататься, биться о стены. Да так неудачно ударился – измарал угол стола в крови. А вы молодец. Очень хорошо держались. Да вы садитесь, – показал он на табурет. – Там специально клеёночка прибита, для посетителей, так что не запачкаете, не стесняйтесь.

Сашка сел. Дрожащей рукой подносил сигарету к губам и втягивал жгучий дым.

– У вас, наверное, внутри всё болит? Знаете ли, с голоду, с нервов часто бывает.

Сашка кивнул. Внутри действительно всё болело. Особенно под рёбрами: то ли от рвоты и голода, то ли от пинка охранника. Боль была тупая и очень неприятная.

– Ладно, – сказал Щетинкин. – Давайте по делу. Рассказывайте, что надумали за ночь.

– Я виноват, – Сашка потушил окурок и сунул в карман, – расстреляйте меня.

Щетинкин опять усмехнулся:

– А зачем же вы заначку делаете? По-моему, неразумно.

– Да, – машинально согласился Сашка. Всё, что говорил Щетинкин, было правдой. Конечно, Илья лгал ему, и на самом деле никуда не убегал, и специально встретился на пути их колонны в снежный буран, чтобы Сашка подобрал его и дал своей крови. Конечно, Илья был главным преступником против города, а Сашка не донёс, не выдал власти. И уж совсем из злого умысла передал ему обрез, для новых убийств. И всё это было подстроено специально чем-то сверхъестественным, чем-то разозлившимся на Сашку и решившим его покарать. И вот время для расплаты подошло. Сашки на земле больше не будет. На той самой земле, которую Бог создал пустой и безвидной. Такой она и останется всегда. И будут только снег и тучи. И развалины. Шиз говорил, что смерти нет. Как же нет, когда сегодня Сашка умрёт? Недавно умерли Лёва, и Волк, и Олег… И все, кто жив сейчас, тоже умрут. Даже Шиз, хотя он говорил, что они будут последними. Нужно только говорить «аум-м-м».

– Что? – Щетинкин удивлённо посмотрел на Сашку, вдруг принявшегося раскачиваться на табурете. – Решили молиться? Это верно. Я одного не понимаю. Зачем вы вообще заговорщикам понадобились? Я вот второй день за вами наблюдаю и ничего, кроме умственной отсталости, не нахожу… А?

– Да, – снова сказал Сашка, – я спрятал от Конторы перебежчика и дал ему оружие. И меня теперь расстреляют.

В комнате потемнело. А может, потемнело у Сашки перед глазами. Туман обступил его со всех сторон. И в тумане что-то говорил следователь. Говорил долго и монотонно. Сашка его не слышал. Только последняя фраза прозвучала чётко:

– Андрюша, уведи этот маятник, ветер создаёт.

Охранник поднял Сашку за шиворот и пинками отправил в коридор. На лестнице в подвал Сашка запнулся и упал, охранник разозлился, стал бить ногами. Сашка почти задохнулся от рвотных спазмов и потерял сознание. Очнулся он уже в камере на мокром полу. Было тихо, но лампочка горела. Сашка облизнул разбитые губы. Страшно хотелось пить. По стене скатилась очередная капля, упала на рукав рубашки. Сама рубашка была жутко грязная. Сашка вспомнил одежду на Илье и подумал, что сам такого, конечно, не выдержит. Надо что-то сделать. В детстве Сашка читал книжку, где преступник, приговорённый к смерти, вешался в камере. Ремень у Сашки забрали, зато оставили свитер, который можно было распустить. «Верёвку я сделаю, а куда закинуть? Некуда…»

Сашка лежал и тупо глядел на лампочку. «Это свет, – думал он. – Везде темно, а здесь свет. Если я выберусь отсюда, я сразу уйду. Туда, где свет. На юг. К солнцу. К городу, где нет войны. Где никого не убивают. Где все братья». Тусклый свет лампы проникал в больное Сашкино тело, разливаясь сверхъестественным теплом, дарил чувство спокойствия. Он как будто поднимал ввысь. Город с его разбомблёнными высотками окраин, серым снегом, прогнившим центром оставался где-то внизу. Оставались внизу бомжи, нищие штурмовики, чванливые солдаты Главы, пьяные рабочие. Сашка летел по небу, хватал руками облака, дышал полной грудью. Все раны затягивались. «Это счастье, – думал Сашка. – Счастье!» Потом он летел по большой чёрной трубе, летел в сияющую даль. Это был тот самый город без войны. Там все были готовы принять его. Он слышал далёкий шёпот, приятное пение и летел. Всё ближе к свету. Всё ближе. Всё ближе… Потом вдруг понял, что сияние удаляется, а чёрная труба расширяется, засасывая его в себя. «Ты ещё не готов, не готов, не готов. Ты вернёшься позже, позже, позже…» – слышался голос Шиза. Сашка попробовал вырваться, но темнота слишком крепко облегала его тело, держа и не давая лететь. Со всего размаха темнота бросила Сашку в камеру. Только мельком он успел заметить себя, скрюченного на полу. «Кто же я?» – подумал он, врываясь в своё тело. В ту же секунду боль дала о себе знать. Свет оказался лампочкой, вокруг которой летали хлопья воздуха. Тьма оказалась холодом, проникшим во все клеточки. Сашка встал, облокотился на стену и с ужасом услышал шаги в коридоре. Звякнули ключи.

– Ты ещё не сдох, шизик? – спросил охранник Андрюша, входя в камеру.

Из Сашки вырвался сдавленный стон.

– Что, мразь, боишься? – охранник мерзко ухмыльнулся, и это была ухмылка смерти. Андрюша схватил его за шиворот так, что ткань рубашки затрещала, встряхнул и поставил на ноги. Сашка медленно сполз на пол. Охранник мрачно посмотрел на лежащего Сашку, вероятно, размышляя – поднимать его или порешить здесь, – потом больно наступил ему на руку.

– Если не встанешь, я тебя на твоих кишках повешу, понял? – угрожающе прошипел он.

Сашка попытался встать, но не смог. «Теперь я никогда не увижу город счастья». Охранник брезгливо сгрёб его в охапку и поволок по коридору. На лестнице, ведущей наверх, стояли Эдик Кролик и ещё несколько штурмовиков. Часть – в приличной форме с нашивками спецотряда, часть – такие же заключённые, как Сашка: полураздетые, грязные, избитые. Охранник молча отпустил Сашку, и тот упал.

– Пьивет, пьиятей, – сказал Кролик дружелюбно, а двое парней помогли подняться. – Я за тобой. Тебя тут зазья дейжат.

– Куда меня? – хрипло спросил Сашка.

– Отпускают. Майой договоийся, шевеись живее.

Сашка пошёл за гонцом майора. Каждый шаг давался ему с трудом, всё тело болело и плохо слушалось. Они беспрепятственно вышли на крыльцо. Охраняющие здание солдаты смотрели на штурмовиков презрительно. Один из них громко кашлянул, и Сашка, отшатнувшись, почти скатился с крыльца. За оградой ждали Пёс, Кеша и почему-то Катя с серой бумажкой в руках.

– Саша, – сказала Катя, с испугом глядя на него, – тебя отпустили?

– Да, – ответил за него Кролик.

– Пойдёмте скорее отсюда, – попросил Кеша. – Вон как они на нас зыркают, как будто разорвать хотят.

– Солдаты не любят штурмовиков, это факт, – подтвердил Пёс.

– Они тебя били? – спросила Катя испуганно.

Сашка не ответил. Он очень боялся упасть. Здесь, на глазах у охранников. Пёс это понял и подхватил его под руку. С другой стороны взялся Кеша.

– Тут гьюзовик стоит наш, – сказал Кролик. – Поехаи на язваины. До остановки довезём.

Под тент грузовика медленно забирались выпущенные штурмовики, слабые то ли от побоев, то ли от неверия в своё спасение. Пёс тяжело вздохнул, снял шинель и накинул Сашке на плечи. Кеша бережно подал руку Кате, которая тоже зачем-то залезла в кузов.

Ехали молча, лишь один штурмовик из бывших узников на кочках постанывал и что-то бормотал себе под нос. Сашке, сидящему впереди, вдруг начало казаться, что происходящее – всего лишь мистификация, а везут его расстреливать. Иначе почему не разрешили забрать свои вещи? Он попытался найти среди сидящих Щетинкина, но ничего не получилось. Вместо этого взгляд натыкался на Катю, с ужасом наблюдающую за ним. Всех их везли расстреливать. Все они предали город. И Катю тоже везли расстреливать. Сашка попытался вспомнить, за что будут расстреливать Катю, но не мог припомнить её приговора. Как она была связана с организацией? Приходил ли к ней Илья? Ей ли отнёс Сашка пропавший обрез, или её убьют просто из-за того, что Сашка предлагал ей уйти вместе? Если из-за этого, то всё происходящее несправедливо. Голова закружилась, и Катино лицо закружилось вместе с кузовом, вместе со штурмовиками.

– Это совсем не больно, – напоследок успел шепнуть Кате Сашка и стал падать на того парня, что сидел сзади и стонал. Раздался сдавленный матерок. Тысячи рук протянулись изо всех уголков неожиданно оказавшейся огромной машины.

– Это не больно, – повторил рукам Сашка.

– Сашенька, – донёсся чей-то знакомый голос.

– Твою мать, – ругнулся Пёс.

Потом была тишина. И в этой тишине чужие руки опускали Сашку из кузова, ставили на снег. Кролик постучал по плечу рукой и предложил «не кашьять». Катя выглядела так, словно плакала всю дорогу, а Пёс очками пускал ему в лицо зайчиков.

– Курить хочу, – сказал Сашка Псу, и тот с готовностью протянул самокрутку.

– Тебя хоть там кормили? – спросил Кеша.

– Видимо, не успели покормить, – ответил Пёс вместо Сашки. – Да и вряд ли кормёжка входит в перечень услуг нашей Конторы.

– Ты бы, Макс, заткнулся, – резко сказал Кеша. – Смотри, вон Сашка зелёный весь от твоей махры. Держи его, понял?

Пёс пожал плечами и подхватил Сашку, смотрящего на них слезящимися от махорочного дыма глазами.

– Ему бульон нужен, – добавила Катя, – а вовсе не махорка.

– Тушёнку разогреем, будет бульон, – согласился Кеша, отнимая у Сашки самокрутку и забрасывая её подальше. – Двинулись, что ли?

– Где они? – спросил Сашка. – Когда нас расстреляют?

– Чокнулся… – удивлённо заметил Кеша.

– Психоз, – пояснил Пёс так громко, что в ушах Сашки ещё долго звучало эхом: «Психоз, психоз, психоз-з-з». – Это пройдёт, – добавил Пёс. – Наверное…

Сашку волокли по развалинам к этажке. Где-то позади остались люди в зелёном камуфляже, так ненавидяще смотревшие на него. Где-то позади остался следователь УБ Щетинкин, но воля его преследовала Сашку везде. А Щетинкин хотел одного – Сашкиной смерти. Кто-то из них троих – Кеша, Пёс или Катя – прятал пистолет за спиной. Кто-то должен был расстрелять Сашку. Очень гуманный способ придумал Щетинкин. Выпустить, а потом расстрелять…

– Стреляй, Кеша, – просил Сашка, – стреляй сейчас, что ты мучаешься. Стреляй.

Кеша громко матерился, но почему-то не стрелял. Может быть, должен был застрелить Сашку Пёс? Он был самым умным и всё знал. И о том, что Сашку расстреляют, он уже давно прочитал в какой-нибудь книге. А может, с пистолетом ждал Шиз.

– А Шиз, Шиз стрелять будет? – спрашивал Сашка, но только бесчувственная ругань неслась в его сторону. Никто не хотел признаваться.

– Катя, хоть ты скажи, когда меня расстреляют? – взмолился Сашка.

– Никогда, Сашенька, – ответила Катя. И она врала.

– Тяжёлый, – сказал Кеша, и Сашку опустили на снег.

Теперь он мог умирать. Лежать на снегу, замерзать… Наверное, так и приказал Щетинкин. Кто-то тяжело дышал справа. Кто-то нервно пускал дым Сашке в лицо. Все хотели бросить, оставить его. И здесь он должен был наконец умереть. Нужно было только говорить «аум-м-м». Сашка так и сделал. Но тут же его снова подхватили и понесли.

– За что? – жалобно спросил Сашка, но ему никто не ответил…

35

Несколько дней прошло в странной круговерти. То казалось, что приходят солдаты и Щетинкин, чтобы начать всё сначала, то казалось, что больше никто никогда не придёт и Сашка навеки один. И снова появлялся человек, успокаивающий, лезущий с расспросами и подносящий воду. Человек этот приходил к Сашке в двух лицах: одно, перепуганное, принадлежало Кате, другое – спокойное и уверенное – Шизу. Шиз давал какие-то таблетки. Ещё он зажигал свечи, которые двоились у Сашки в глазах, а бывало, и распадались на тысячи огоньков. Тогда Сашка думал, что это звёзды. Катя плакала. Всё время плакала. А может, так Сашке лишь казалось. Может, он запомнил её плачущей, и только плачущей теперь она ему представлялась. Ещё они говорили на два голоса, перебивая друг друга, о Боге и жизни.

Всё, что они говорили, Сашка слышал много раз. На самом деле было не так. Властвовал над миром не Бог, с небес он мог послать на землю только дождь, снег и тучи. Властвовал над миром и не Глава, человек, которого Сашка видел давно и уже практически не помнил. Миром владел Щетинкин, ведь никого больше Сашка так не боялся. И это был великий страх перед всемогущим существом, которое всё знало про Сашку и про остальных людей в этом городе. И он, Щетинкин, карал и миловал. А вовсе не Бог. Здесь и Шиз, и Катя ошибались. Просто они не были там и не знали… Что они не знали, Сашка не мог вспомнить, словно кто-то специально стёр все воспоминания. Оставались только страх, образ Ильи и город без войны, который так отчётливо видел Сашка и куда вдруг решительно стал стремиться. Этот великолепный город был единственным местом, где Сашка смог бы жить. Лето, и небо, и трава, и чистые дома, и настоящая дружба. Далеко, после многих испытаний в степи. Такой город надо заслужить, оттого и возникнут сложности. А уйти нужно как можно скорее. Даже если всемогущий Щетинкин будет против. Уйти самому и забрать с собой других, тех, что хотят жить. Согласится даже Катя, хотя раньше она отказалась, но Сашка тогда и сам не горел единственным желанием уйти. И не был настойчив. Теперь же уговорит.

Сашка открыл глаза, но не увидел ни Кати, ни Шиза. Рядом сидел Пёс и рассматривал свои ногти. Потом отвлёкся и уставился на Сашку, как будто не знал, чего от него ожидать.

– Макс, ты со мной пойдёшь? – спросил у него Сашка.

– Куда?

– В город, где нет войн и болезней. Где все счастливы. Там нет развалин, и ты сможешь учиться в университете.

Сашка замолчал. Слишком длинной оказалась фраза, и ещё на одну не было сил.

– А ты что, прямо сейчас собрался? – спросил Пёс. – Успокойся, командор, это у тебя сотрясение мозга. И на его основе всякий бред. Тебя, наверное, по голове в Конторе били. Да?

– Туда не все могут дойти, – Сашка пытался говорить как можно убедительней, – но мы дойдём. Я, Катя и ты.

– Спасибо за доверие, – хмыкнул Пёс. – Только то, что ты предлагаешь, – извращённое самоубийство. Вот повеситься куда проще, а результат у этих действий одинаковый.

– Ты не веришь, – огорчился Сашка. – Ладно, я найду с кем пойти.

– Ты только всех подряд не зови, – посоветовал Пёс. – А то у тебя появится много шансов вновь посетить то заведение, откуда тебя чисто случайно отпустили. Не думаю, что второе посещение понравится тебе больше.

– Слушай, Максим, – Сашка приподнялся. – Ты был на лестнице? Там всё исписано именами парней, которые уже умерли. Это, по-твоему, нормально? Там писать скоро негде будет! Ты сдохнешь, а места уже не осталось.

– Ничего, можно мелкими буквами, – ответил Пёс. – Я не гордый.

Они замолчали. Что можно было ещё сказать Псу, который не верил в город без войны? Он не нуждался в нём. Сашка понял почему – Пёс не хотел приложить ни малейшего усилия, чтобы там оказаться.

– Максим, а где Катя?

– Спит в моей комнате, – сказал Пёс, спокойно возвращаясь к своим ногтям, будто не принял сейчас самое главное решение и не выбрал смерть вместо жизни. – Устала она. Всё с тобой возилась, пока ты лежал. Считай, она да Шиз тебя выходили.

– Шиз? – переспросил Сашка.

– Шиз, – подтвердил Пёс. – Хотя странно. Мы пускать его сначала боялись. Мало ли, убьёт ещё. А он сказал тогда, что ты не помрёшь, поскольку что-то важное не сделал…

– Теперь сделаю, – перебил Сашка Пса, – обязательно. Выбирайте другого командора, я очухаюсь и уйду отсюда.

Пёс покачал головой и принялся рассказывать, что происходит в городе. Сашка узнал, что Глава и Тоффельт по какой-то причине опять разругались, но за последнего вступилось «Красное братство» и в результате всех штурмовиков, которые содержались в городской тюрьме и в УБ, отпустили. Только поэтому Сашка спасся. А падальщики ввели в город какие-то группы усиления и разместили их недалеко от штурмовиков. Пёс думал, что это важно, но это было не так. Сашка вообще слушал его плохо, а под конец стал засыпать, подумав, что на самом деле его выпустили с единственной целью. Для того чтобы он нашёл мирный город. И он не имеет права его не найти…

«Возвращайся… – услышал вдруг Сашка сквозь сон. – Возвращайся. Пора!»

– Иду, – сказал Сашка, резко вскочив на топчане.

В полумраке комнаты сидели Катя и Кеша. Сидели рядом, напротив Сашки.

– Саша! – вскрикнула Катя и тут же, подбежав, принялась укладывать его обратно. – Нельзя так резко вскакивать.

– Пойду растопку посмотрю, – поднялся и Кеша. – И всё-таки пора тебе, Катя, возвращаться. Я провожу, а завтра опять встречу.

Кеша вышел, а Катя вдруг принялась целовать Сашку, не понимающего ничего, кроме зова, что слышал во сне.

– Сашенька, всё будет хорошо! – скороговоркой твердила Катя. – Тебя выпустили. Это всё Илья. Это из-за него. Как хорошо, что его уже расстреляли. Боже мой, Сашенька, ты же совсем с ума сошёл! – На глазах у Кати блестели слёзы. – Они ведь тебя там били. Они страшные люди. Они мне говорили, что ты виноват, а ты не виноват…

«Милая Катенька, – подумал Сашка. – Милая Катенька, ты как моя мать. Ты одна из лучших на свете. Пойдём со мной».

– …А мне нужно уходить. Я ждала, да и Максим сказал, что ты уже вставал, когда я спала. Ты говорил страшные вещи. Даже когда у нас дома болел, так не бредил…

«В этом городе мы будем счастливы. Мне больше не с кем идти, только с тобой. Илья, мой лучший друг, со мной не пойдёт. Ты не видела, что Щетинкин с ним сделал».

– …Как плохо, что ты не остался тогда у нас. Ты мог бы учиться, да что я говорю, ты ещё выучишься. А потом мы поселимся на окраине. Там строят школу и нужны будут учителя. Я тебе говорила, кем я хочу работать?

«Здесь нет ни одного места, где мы можем быть счастливы. Везде Щетинкин. Он найдёт и убьёт. Если не нас, то наших детей…»

Стукнула дверь, и Сашка оторвал наконец свой взгляд от Катиных глаз, блестящих, тёмных, влажных…

– Санёк, – сказал Кеша громко и чётко, – я Катю провожу до дома, а потом вернусь и натоплю. Ты не замёрзнешь?

– Нет.

– Саша, – сказала Катя. – Я сейчас уйду.

– Подожди, – Сашка с трудом поднялся. – Я провожу тебя, Катя. До порога. Я не могу тебя… – Сашка замолчал, подбирая слово, – отпустить.

– Не надо, – зашептала Катя, – ложись, ложись.

– Подожди, – Сашка поморщился, всё-таки встал и подошёл к Кате. Кеша понимающе отвернулся. – Катя, я тебя люблю. Я тебе… хочу сказать. Пойдём со мной в город без войны.

– Сашенька, ты не можешь никуда идти. Ты нездоров. Тебе даже из комнаты выходить нельзя.

– Можно, – мотнул головой Сашка, отчего комната закружилась, однако он устоял, схватившись за стену. – Я решил, что уйду. И потом… меня позвали.

– Никто не мог тебя позвать, тебе показалось.

– Нет, – ответил Сашка раздражённо. – Мне не показалось. Я уйду. Сегодня или завтра. И я тебя последний раз прошу: пойдём со мной. Не бойся, я тебя через степь проведу, с нами ничего не случится.

– Ты не должен этого делать, – мягко сказала Катя, беря Сашку за руку. – Если ты меня любишь – останься. Не нужно уходить.

– Дура! – закричал на неё Сашка. – Безмозглая дура! У тебя здесь нет будущего! Понимаешь или нет – сто, тысячу, много тысяч лет ничего не изменится! Вы все не понимаете, вы все слепые! Я видел! Я был в этом городе. Они нас ждут. Тебя, меня, нас. Я уйду. Сегодня, завтра. А ты, если останешься здесь, умрёшь!

Сашка вырывался из Катиных рук, а на помощь Кате уже спешил Кеша.

– Идиотка! – продолжал кричать Сашка. Кеша повалил его на топчан и с силой прижал, но Сашка не успокоился. – Неужели ты не понимаешь! Все вы сдохнете!

– Заткнись, – зашипел Кеша. – Потом опять жалеть начнёшь и извиняться!

– Плевать! – злобно выпалил Сашка. – Ты же видишь, она не хочет идти со мной! Разве это любовь? Я её спасти хочу, а она…

Катя заплакала громко, навзрыд, и Кеша, бросив Сашку, начал её успокаивать.

– Тогда прощай! – крикнул Сашка. – Выходи замуж за Кешу и нарожайте таких идиотов, как я! Пусть их потом в Конторе пинают! Для этого они сгодятся! А ты будешь смотреть на фотографии на стене и лить слёзы.

– Замолчи сейчас же! – закричал Кеша. А потом, видя, что не справляется, что не может Сашку остановить и тот наговорит сейчас ещё больше, размахнулся и ударил его кулаком в лицо.

– Дураки, – успел выговорить Сашка, прежде чем потерял сознание.

36

«Аум-м-м, аум-м-м, аум-м-м», – доносилось сквозь тишину. Сашка приходил в себя. Голова была на редкость светлая и чистая, а тело практически не ощущалось. Он открыл глаза. Была ночь. Шиз сидел возле зажжённой свечи и тянул своё слово. Спустив ноги на пол, Сашка нащупал сапоги и, надев их, вышел. В общей комнате горел свет. За столом, возле керосиновой лампы, сидели все парни бригады: Юра, Пёс, Кеша. Под ногами у них валялось несколько бутылок.

– О, командор, – заплетающимся языком протянул Кеша, – а мы тут за твоё здоровье выпиваем. И за то, чтобы ты совсем не свихнулся, как Шиз.

– Долго я валялся? – спросил Сашка тихо.

– Два дня, – сообщил Кеша. – Когда я тебе со злости впечатал тогда, ты опять отрубился. Только я сказал, что больше тебя не лечу, нафиг это мне надо. Шиз дрянью своей тебя отпаивал, обезболивающее колол, почти всю аптечку израсходовал.

– Мы подумали: вылечит – везение, нет – судьба, – пояснил Пёс. – Но после того, что ты тут наплёл, тебе, пожалуй, нужно уходить.

– Я знаю, – сказал Сашка. – А вы остаётесь?

– Да, – ответил за всех Кеша, – мы остаёмся.

– Давайте, парни, ещё по паре капель, – предложил Юра, но его никто не поддержал.

– А Катя где?

– Я ей запретил приходить. Ты хорошее отношение не ценишь. И любовь Катина тебе совсем не нужна…

Сашка сел рядом с парнями.

– А чё ты про какой-то город всё бредил? – икнув, спросил Юра. – Я не понял толком.

– Я не бредил, – вздохнул Сашка. – Вы просто ничего не хотите слушать. Вы согласны жить здесь без всякой справедливости. И вы все умрёте. Потому что выжить тут может только сильная, быстрая и расчётливая сволочь. А среди вас такой нет…

– Ну натурально, второй Шиз, – округлил глаза Юра.

– Да ладно, – Сашка встал и направился в свою комнату.

– Туда не ходи, – догоняя, зашипел на него Кеша. – Все твои вещи давно у Шиза. Даже те, что конторщики на лестнице кинули. Я подобрал.

– Кеша, – Сашка посмотрел в лицо друга, – береги Катю. Не оставляй её одну.

Кеша пожал плечами.

– Не знаю. Я ухожу из штурмовиков и за город уезжаю. Не могу тут больше. Уже ферму присмотрел. Хорошая, вода там близко. Главное – дёшево.

Сашка похлопал Кешу по плечу и отправился обратно в комнату Витьки. Шиз сидел, как и раньше, возле свечи, правда, теперь молчал. Сашка осмотрел комнату и увидел свой рюкзак. Открыв его, он нашёл там простреленное одеяло, кружку, несколько вещей, оставшихся ещё от Краева. В боковом кармане рюкзака лежали зуб, домовёнок и книга, на обложке которой было написано: «Сиддхартха».

– Это я положил, – сказал Шиз. – Ты много говорил о рае. Похоже, ты и правда был в нём. Ты помнишь?

– Я должен добраться до города без войны.

– Да, – согласился Шиз. – Это твоя миссия здесь. Я пойду с тобой, чёрный дух. Такова моя миссия. Я буду тебя хранить, ибо ты слаб, а должен быть силён, чтобы выполнить своё предназначение.

– Со мной? – не понял Сашка.

– Да, мы пойдём вместе, через снега на юг. К солнцу. Свечи мои на исходе. Значит, пора.

«Вот тебе и ненормальный. Все от меня отвернулись, а он готов идти неизвестно куда. Или он знает что-то? Шиз может знать, он почти всегда прав. Он всем всегда смерть обещает, а меня лечить взялся».

– И что, Витька, думаешь, дойдём?

– На всё воля Господа, – равнодушно сказал Шиз и показал на свёрток на подоконнике. – Там всякие травы, они нам помогут.

– Махорка, поди.

Шиз не ответил. Он стал снимать со стены картинки, колокольчики и вдруг бросил их в ведро с горящими ветками.

– Нельзя тащить старое горе в новую жизнь, – пояснил он.

Сашка посмотрел в разгорающийся огонь, достал домовёнка и последний раз взглянул в его глаза-пуговки. Это был плохой талисман – не принёс счастья ни семье Краева, ни ему. Сашка уронил Кузьку в огонь. Затрещала, плавясь, синтетическая шёрстка.

– Ладно, Витька, я пойду возьму наши с тобой пайки, воду, а ребятам ключи сдам…

Парни молча смотрели, как Сашка складывает в рюкзак консервы и пластиковые бутылки с водой.

– Ты прямо сейчас уходишь? – спросил Кеша сухо. – Не успел подняться – и сразу бежать?

– Если я буду ждать, то опять опоздаю, – спокойно ответил Сашка. – И потом, я не один иду. Витька собрался со мной.

– Шиз? – Кеша хохотнул. – Компания – лучше не придумаешь.

– Помолчи, – оборвал его Сашка. – Я больше не командор. Командором будет Максим. А тебя, Кеша, я не просил надо мной издеваться. Если хочешь, можешь нас с Шизом до колючки проводить.

– Вот уж нет, – Кеша отвернулся. – Всего хорошего, топайте сами.

– Я пойду провожать, – вдруг заявил Юра. – А ты, Макс?

Пёс немного подумал.

– Ну ладно, грех не проводить человека, который только что тебя командором назначил. Хотя бы в благодарность за карьерный рост.

Сашка удовлетворённо кивнул и вернулся в Витькину комнату. Шиз уже стоял у порога, одетый в обрезанную шинель непонятного образца, за спиной у него болталась тощая котомка, а в руках – чайник. Ещё на Витьке были тёплые сапоги и серая шапка-ушанка. Кажется, такие зимой носили вертолётчики. Из ворота шинели торчал глухой воротник чёрного свитера.

– Ты не замёрзнешь? – вяло спросил Витька, глядя куда-то мимо Сашки.

Сашка пожал плечами и внезапно как бы увидел себя со стороны: маленького на фоне долговязого Шиза, со шрамом на виске, с обветренными губами, чёрными глазами и короткой стрижкой. Одетого в грязную, изношенную форменную куртку на тонкой подкладке. Он вздохнул, вскинул за спину рюкзак и кивнул Шизу.

– Идём?

Вчетвером они вышли на улицу. Сашка вдохнул воздух и удивился, как на улице холодно. Был настоящий мороз: лужи превратились в ледяные дорожки, бетонные плиты покрылись инеем.

– Как хорошо, – вырвалось у него, уставшего от дождя и тумана.

Юра хмыкнул и зашагал впереди, за ним – Пёс и Сашка, Шиз тащился последним. Сашка шёл, чувствуя почему-то необыкновенную лёгкость и почти счастье. «Вот и всё, – думал он. – Всё кончилось. Мы уходим. Эй, город, оставайся без нас!»

В полумраке они прошли развалины, плац, какие-то чахлые приграничные огородики и, наконец, колючку. Миновать её оказалось просто – слишком много в ней было дыр. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась степь, покрытая ледяным панцирем. Холодный пронизывающий ветер играл позёмкой. Восход окрашивал степь в красные тона, поэтому казалось, что она покрыта кровавой корочкой.

– Километрах в десяти к югу большое селение фермеров, – сообщил Пёс и зачем-то протянул Сашке свёрток, который нёс в руках. – Это консервы, Кеша передал. Сказал, что перебьётся и без них. Пока, Ерхов.

– Спасибо вам, – ответил Сашка.

Шиз молча пошёл вперёд по наледи, которая иногда проваливалась под его весом. Сашка присел, расстегнул боковой кармашек рюкзака и вложил в руку Максима окаменевший зуб.

– Отдай Кате от меня, скажи – на память.

– Что ты её любишь и извиняешься, тоже сообщить? – уточнил Пёс.

Сашка отрицательно покачал головой и быстро зашагал прочь.

Омск, 2001–2003

Content

Светлана Пономарёва, Николай Пономарёв
Город без войны

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36