Керины сказки

Кирилл Ситников

© Кирилл Ситников, 2019

ISBN 978-5-0050-1921-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НЕОБЫЧНЫЙ РЫБАК ПУГАЧЁВ

Электромонтёр Заволжского завода Пугачёв, зевая и ёжась от утренней свежести, привычно впрыгнул в подтекающий ялик и погрёб на середину реки – в самую гущу тумана. Там он открыл консервную банку скумбрии, глотнул тепла из фляги и стал ждать. А удочки даже не расчехлял. Потому что был Пугачёв необычным рыбаком.

Через полчаса на дно ялика бухнулся здоровенный судак. А за ним на борт влезла Сухомлинская – мадам ослепительной женской красоты, плавно переходящей в длинный рыбий хвост.

– Здарова, Пугачёв! Прости, проспала.

– Как всегда, в принципе.

– Ну не бухти. А чего скумбрия? Бычков в томате не было? – скуксилась Сухомлинская (она подсела на бычки как малолетка на айфон).

– Не завезли чёт. Или раскупили – аванс же дали.

…Познакомились они случайно. Пугачёв зацепил её блесной. Сухомлинская орала, Пугачёв от страха чуть не помер, но потом слово за слово, и как-то конфликт сам собой перетёк в дружбу. Каждое утро они встречались и болтали пару часов о всякой фигне. Он рассказывал ей о проигрыше хоккейного «Торпедо» и политической нестабильности, она – об оборзевших выдрах и высаженных у норы кувшинках, которые отказываются цвести. Сухомлинской Пугачёв нравился – он не пытался её сфотографировать, забить палкой и продать учёным, и совершенно не пялился на её сиськи (на самом деле ещё как пялился, но делал это исподтишка). А одинокому Пугачёву просто было в кайф потрындеть с красивой половиной женщины.

…Сухомлинская облизала пустую консерву длинным языком и как-то странно посмотрела на Пугачёва.

– Чего?

– Слушай, Пугачёв. Ты мне друг или портянка?

– Ну друг.

– Присмотришь за моими недельку?

Сухомлинская вытащила из воды стеклянную банку из-под абрикосового нектара. В ней Пугачёв узрел трёх крошечных русалчат с выпученными глазами.

– Я с подружками на море собралась, – затараторила Сухомлинская, – сто лет не была, на скалах рыбьи жопки погреть, морепродукты, всё такое, а оставить не с кем, смотри, – затыкала она изящной перепончатой ручкой в детей, – это Светка, это Марина, а это Леночка… А, нет, подожди… Это Мари… А нет, всё правильно. Им три раза в день мотыля жменю сыпанёшь и всё, ничё сложного, возьмёшь? Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

– Давай, хули.

– Ты мой ангел-хранитель! – взвизгнула Сухомлинская, чмокнула Пугачёва в небритую щёку (он еще раз исподтишка посмотрел на сиськи) и китайским прыгуном нырнула без брызг в Волгу, на прощание шлёпнув хвостом по водной глади. Пугачёв поставил банку с русалчатами на дно и аккуратно погрёб к берегу.

…Пару дней всё было спокойно – Пугачёв кормил малявок мотылём, работал и выпивал за гаражами. Пока в один вечер не включил Рен-ТВ. Там хмурый Прокопенко рассказал свежую историю про странную женщину, которую разрубило напополам яхтенным винтом под Астраханью. И для повышения рейтинга показал «страшные кадры». Лицо женщины было заблёрено (в отличии от голубой кровищи), но Пугачёв всё равно узнал Сухомлинскую. Потом посмотрел на банку с её спящими детьми и пошёл за ключами от лодочного замка. Мальков надо выпускать.

…Пугачёв заплыл на середину, и уже открыл банку, когда к нему подплыл на своей лодке довольный коллега по цеху Штанюк.

– Доброй ночи, Пугачёв! Что, тоже на щуку выполз? Она попёрла, братан, попёрла! Клюёт как бешеная! Во, смотри – за два часа девять кило!

Сонные мальки испуганно смотрели то на Пугачёва, то на чёрные воды Волги. Пугачёв вздохнул, закрыл банку и поплыл с малыми обратно.

…Потянулись суровые отцовские будни. Девчонки росли быстро, и уже через пару недель банки стало не хватать. Пугачёв переселил их в ванну, а сам мылся под колонкой во дворе. Были, конечно, сложности. У Марины воспалился плавательный пузырь, и Пугачёв откармливал её смесью мотыля и крошеного антибиотика. Леночка проглотила пролетающую муху и испугалась, что умрёт. А однажды соседский кот пробрался в дом и утащил Светку. Пугачёв гонялся за мерзавцем, в пасти которого истошно орала Светка, почти час, пока тот не сдался и не выплюнул её на огород. Пугачёв капнул на Светкины ранки йоду и просидел в ванной до утра, пока она не заснула. Пугачёв снял деньги с карты и решил нанять няню. В объявлении он указал «с опытом и стрессоустойчивая». Первая же кандидатка, увидев «детей», перекрестилась и убежала в монастырь писать собственное «Откровение». Пугачёв плюнул на эту затею и бегал домой вместо обеда, а на время смен включал им «Садко» и мультики. Все эти неурядицы разом перечеркнулись, когда он услышал «Папа». Первой его так назвала Светка, а потом и остальные девчонки. Пугачёв прослезился и решил тут же нажраться от радости, но вовремя спохватился, достал с антресолей книжку с детскими сказками и читал их вслух до утра, попутно отвечая на миллиард детских вопросов.

Девки еще повзрослели. Пугачёв перевёл их на рыбные консервы. По вечерам он бродил по магазину, чтобы найти банки с цифрами, выбитыми изнутри – старушки подсказали, что это симптом заводского производства, а значит консервы «нормальные». Светка полюбила кильку, Марина – печень трески, а Леночку было не оторвать от бычков в томате. Вся в мать, думал Пугачёв. Да и похожа на неё больше остальных.

…Чуть позже по-советски воспитанный Пугачёв твёрдо решил, что девчонкам нужно образование. Он накупил учебников и заламинировал все страницы, чтоб можно было учиться даже на дне. Вместе с учёбой вырисовывался и характер каждой русалки. Бунтарка-Светка ненавидела любую науку, которая ей давалась очень легко. Заучка-Марина усердно зубрила, фанатея скорее от отцовской похвалы, чем от полученных знаний. А тихоня-Леночка искала себя, пока Пугачёв не купил ей водоустойчивые краски. И с тех пор Леночка рисовала ими на кафеле принцев с акульими хвостами и посейдоновыми трезубцами. Пугачёв не забывал и об уроках выживания. Он поймал карпа, отрастил длинные ногти и научил дочерей вручную разделывать рыбу. Лучше всего получалось у Светки, а Леночке было жалко карпа и она весь вечер плакала.

Через пару-тройку месяцев девочки превратились в девушек и перестали помещаться в ванной. Пугачёв снёс стены и купил огромный надувной бассейн. Счета за воду стали приходить просто безумные, но ничего не поделаешь – каждой нужно личное пространство. Но они стали грустить. Замкнулись в себе и днями, вздыхая, смотрели на стену. За этой стеной была река. Она манила девочек, и Пугачёву ничего с этим нельзя было поделать. Тогда он купил ржавый молоковоз, отремонтировал его и ночью отвёз их на пирс.

– В шесть утра чтоб были здесь! – грозно затребовал Пугачёв и, умирая от страха, выпустил всю троицу в Волгу. Естественно, не спал и, седея, сновался по берегу туда-сюда до самого утра. Ровно в шесть из тумана послышался звонкий смех, и все трое вернулись живыми-здоровыми. Пугачёв восстал из мёртвых и до обеда разгружал ушами их впечатления. С тех пор каждую ночь он вывозил их на берег и ждал до утра. А они всегда возвращались. Кроме одного раза, когда они опоздали на два часа, лицемерной виноватостью прикрывая вырывающееся из глаз удовольствие.

– Тупые жабы!!! – Орал Пугачёв в бешенстве. – Я вам зачем водонепроницаемые чехлы на мобильники купил?! Чтоб вы с самого дна…!! Из-под ила могли…! Не жалко отца?! Отвечайте!!!

– Ты нам не отец! – злобно выпалила Светка. Потом она извинилась, но Пугачёв понял, что это точка невозврата. Река победила. И через неделю это подтвердилось – дочери не вернулись. И не отвечали на звонки. Пугачёв три дня не уходил с пирса, бежал на каждый всплеск. Ничего. Потом он запил. Потом взял себя в руки, собрал бутылки, напихал в них записки с угрозами, проклятьями и мольбами вернуться, и раскидал их по всей Волге. Никакого ответа. Дочери уплыли из родительского гнезда. Навечно. Было больно и обидно. Но жизнь вот такая. И ничего с этим не сделаешь. Время, накинув медицинский халат, принялось усердно лечить Пугачёва. Он вернулся к работе и рыбалке. Через пару месяцев от девчонок пришла весточка. Как-то неспокойная Волга перевернула лодку с детьми. Все четырнадцать детей и воспитательница лагеря спаслись. В интервью они все как один рассказали странную историю. Будто их вытащили три девушки с рыбьими хвостами на остров и вызвали по мобильнику МЧС. Напоследок они просили передать привет папе и очень просили на него не обижаться. Детям никто не поверил, а Пугачёв впервые в жизни испытал космическую гордость и выдавил слезу.

Прошёл год. Майской ночью Пугачёв привычно отплыл от берега и закинул удочки. Ни черта не клевало, и Пугачёв почти уснул, когда за спиной послышался тихий всплеск.

– Пааааап…

Светка плюхнулась на дно ялика. Пугачёв хрюкнул и прижал её к груди так, что она чуть не задохнулась. Она была очень холодной, но Пугачёву стало невообразимо тепло, даже жарко. Светка рассказала ему об остальных. Марина снюхалась с морскими зоологами и ставит на каспийских нерп какие-то датчики. Леночка где-то под Ейском участвует в водных шоу при пансионате. А Светка… У неё всё нормально. Встречалась с водяным под Казанью, любовь-морковь, потом не сошлись характерами, в общем… Да, всё нормально. Гордая и свободная.

– Пап, Маринка к себе зовёт. Работа, говорит, интересная, но там типа вкалывать надо много, командировки постоянные. Я бы с радостью систер помочь, но… Короче… Тут такое дело…

Пугачёв всё понял.

– Давай их сюда.

Светка, потупив глаза, робко достала из воды банку из-под березового сока. С тремя маленькими пугливыми русалчатами.

– Вика, Кристина и Илона. Нет, подожди… Вот Илона, а… А нет, всё правильно. Это всего на месяц, я в начале июля вернусь и сразу…

– Хорошо-хорошо, Свет, не волнуйся.

– Спасибо, папочка! Спасибо-спасибо-спасибо! Я люблю тебя!

– Под яхты не заплывай.

Светка чмокнула Пугачёва в щёку и грациозно нырнула в воду. А дед Пугачёв осторожно поставил внучек на дно ялика и аккуратно погрёб к берегу. Он, действительно, был необычный рыбак.

КРАСНАЯ МУХИНА

Мухина вообще-то ничего не собиралась покупать. Она просто шла по подземному переходу, когда из ларька «Всё по 300р» её окликнул красный берет. Он беззвучно орал на весь переход «Купи меня, Мухина!!!», и та не пожалела денег, только чтобы он наконец заткнулся.

Придя домой, Мухина услышала стоны и мерный скрип паркета – её мать играла в теннис на «Нинтендо». Так иногда она повышала своё извечно низкое давление.

– Я купила берет, мам. Смотри, идёт мне? – Мухина откусила ярлык и нахлобучила убор на блондинистые волосы. Мать оценивающе посмотрела на красноголовую дочь.

– Очаровательный берет. Ты в нём похожа на мультяшного дятла.

– Спасибо, мамулечка. Никогда его не надену.

– Я не виновата, что у тебя такой здоровенный нос.

– А кто, интересно, виноват?! Не я выбирала мужа с метровым шнобелем!

– Я тоже не выбирала. Это всё закат над Гаграми. И немного чачи.

Из детской комнаты пижамным комом выкатился сын Мухиной и зарылся в материнскую юбку.

– Любимая мамулечкаааа!

– Сынууууля. Я не купила «киндерсюрприз», извини.

– Этот дом забыл, что такое любовь! – Ответил сын и укатился обратно.

– Твой сын опять сморкается в тюль! – сказала мама Мухиной.

– А бабушка опять курила в туалете! – парировал сын Мухиной из своей комнаты.

– Ты отвратительно его воспитываешь. – Вздохнула мать Мухиной. – Когда он вырастет и сядет за ограбление шоколадной фабрики, в тюрьме придётся несладко. Я слышала, стукачей там не жалуют.

– Дом, милый дом… – философски констатировала Мухина, снимая куртку.

– Погоди, милая, не раздевайся. – Сказала мать Мухиной, готовясь к подаче. – У меня давление не повышается. Федерер уже не тот – я даже не вспотела. Лови, Роджер!

С этими словами мать Мухиной подпрыгнула и со стоном подала на вылет.

– Гейм сет матч, швейцарский ублюдок! – Победно крикнула она в лицо многопиксельного теннисиста и сохранилась.

– Попей шиповника, мам.

– Мне не помогает этот сраный шиповник. Будь дочкой, сходи в «Магнолию» за коньячком?

– Ты с ума сошла? Ночью через парк? И кто его мне сейчас продаст?

– Охранник Руслан. На вид то ли пятьдесят два, то ли двадцать семь… Не важно, узнаешь по имени на табличке. Скажешь, от Лилу. Он всё сделает. Я нарежу лимон, посидим, сыграем в преферанс…

– Я не хочу никакого коньяка! – отрезала Мухина.

– Так, значит? Лааааадно. Ну тогда расскажи – как дела на работе?

– Мама, это нечестно!

– …Как дорога на метро? В маршрутке? Не звонил ли тот адвокат, который тебе понравился? А, чёрт, прости, совсем забыла – он же женился на какой-то там…

– Всё-всё, ты победила! Я звездец как хочу коньяка! – Процедила Мухина и напялила красный берет.

– Лети, благородная птичка! – пафосно провозгласила мать Мухиной.

– Пусть я дятел! Надеюсь, выклюю тараканов из твоей головы! Всё, я пошла.

– «Киндер» не забудь! – донеслось из детской.

– А ты постираешь тюль?

– Ты мне не мать!

…Конечно, парк можно было и обойти. Но это добавляло дороге ещё минут 20, а порядком озябшей Мухиной всё больше хотелось встретиться с коньяком. Поэтому она пёрлась по тёмной тропинке меж нестриженных кустов и ржавых качелек. До более-менее освещенной главной аллеи оставалось метров пятьдесят, когда кусты перед Мухиной разверзлись, и на тропу вышел огромный волк.

– Приветик. – Сказал волк и добавил, – Р-р-р-р, бля.

– Ну класс, – ответила Мухина и совершенно не удивилась (в Москве вообще никто ничему не удивляется, по крайней мере искренне).

– Предлагаю опустить все эти дебильные прелюдии типа «Кто ты, иду к бабушке» и прочее бла-бла-бла. Просто сделаем это по-быстрому и разойдёмся. Ну, в смысле, я.

– Что ты хочешь сделать? – насторожилась Мухина.

– Сожрать тебя, что.

– А это обязательно? У меня сын и сумасшедшая мать, может, тебе поискать кого-нибудь другого?

– Сама виновата. Ты надеваешь красную шапку, по просьбе старой женщины идёшь через лес…

– Это парк!

– Не занимайся буквоедством. Так вот, я продолжу. Тут появляюсь я, сжираю тебя, короткая мораль, и ****ец. Всё просто и понятно, чтоб дошло даже до детей. Таков уж Замысел Сказочника.

– Но меня же потом спасут, да? Там же появляются какие-то мужики, вспарывают тебе брюхо…

– Не-не-не, это у придурков Гримм. Я б на такое не подписывался, что я, дебилоид? Я по системе Перро работаю. Так что извини.

Волк оттолкнулся от земли мощными задними лапами и, раскрыв страшную пасть, взвился в направлении Мухинской шеи. Он не знал, что Мухина слишком часто ходит по ночному городу, и был весьма удивлён, когда она с размаху чётко попала сумочкой по его серой морде. В сумочке бережно хранились 19 кило пустых помад, скидочных карт и мандариновых корок, поэтому волк взвизгнул и, изменив траекторию полёта, рогозинским спутником рухнул в листву. Пока он ловил хоровод золотых лисят, Мухина вызвала службу отлова и двинулась дальше.

…Снабжённая пакетом с коньяком («Мой поклон Лилу! Почему она забросила вечера румбы?!»), Мухина шла обратно по той же тропе, когда услышала некультурную тираду:

– Пидорасы!!! А ну руки убрали, бля! Вы ***ня жалкая, а не охотники! Гриммовы ушлёпки!! Р-р-р-р-р, нахуй!!

Усатые мужики из службы отлова тащили к грузовику обмотанного сетью волка, по ходу попинывая его кованными ботинками. От ударов волк прекратил брань и заскулил. В свете фонариков Мухиной показалось, что он даже немного всплакнул. Мухина чертыхнулась – ей стало его невыносимо жалко. А жалость никогда не приносила Мухиной ничего хорошего. Только разочарование и слёзы.

– Отпустите собаку!!! – истерично завопила она.

– Твоя она, что ли? – огрызнулись мужики.

– Да, моя! Шарик! Шарик!

– Какой я тебе нахуй Ша… – огрызнулся было волк, но быстро понял, что претензии лучше оставить на потом.

– А если она твоя – чё без ошейника?

– Забыла! Потому что дура! Видите – хожу тут по ночному парку в дурацком берете!

Это железный довод, подумали мужики, отпустили пленника и уехали. Волк облизнул помятые бока и уставился на Мухину.

– Ты зачем это сделала?

– Не знаю. Я всегда сначала делаю, а потом думаю. Фишка у меня такая по жизни.

– Ну ты точно, мать, не в себе. И чё будем делать?

… – Ма-ам! Смотри, кого я привела! – воскликнула Мухина, впуская волка в квартиру.

– Надеюсь, он не украдёт ложки, как предыдущий?

– Это волк, а не мужик!

– Госссссподи! На кой дьявол ты его притащила?

– Он говорящий!

– Так. Значит, коньяк ты не донесла.

– Но я реально говорящий, – произнёс волк.

– И что? Оставшиеся ложки всё равно лучше перепрятать.

– Да на кой ляд мне ваши ложки, мадмуазель?! – обиделся волк.

– А я не верю ни одному существу с яйцами, что бы оно не говорило! – ответила Мухина-старшая.

– Но у меня тоже есть яички, ба! – крикнул из комнаты сын Мухиной.

– И это только подтверждает данное правило! – парировала бабушка и снова обратилась к волку. – Коньяк будешь, ужасная псина?

– Слушайте, женщина, у вас что – нет чувства самосохранения? Называть волка собакой это, знаете ли…

– Так будешь или нет?

– Буду…

Мухина-младшая заботливо налила коньяк в миску. Волк понюхал и поморщился.

– Это не коньяк, друзья мои. Это, блять, ацетон вперемешку с ослиным говнищем. Тут, сука, еще не открытые людьми элементы таблицы Менделеева. Ни горной свежести, ни пота бочкаря. Сплошные гаражи и Наро-Фоминск. Вот честно – не советую.

– А он мне нравится. – сказала мать Мухина. – Надо менять точку.

– Позвольте спросить. – Волк навострил уши. – А что это за звуки раздаются из залы?

– Это новая песня Бузовой из телевизора, – ответила Мухина-младшая, – пойду переключу.

– Если вы умудритесь надеть на неё красную шапку, я с удовольствием её сожру.

– Да он еще и с чувством юмора, – восхитилась мать Мухиной, – дочь, оставь его у нас, лишним не будет.

…Волка отмыли ромашковым шампунем («АААА!!! Мои глаза!!! Это не ромашка, это ебучий асфальт!!! АААА!!!»), потом все вчетвером на сухую поиграли в преферанс (волк выиграл 75 рублей, а сын был пойман на жульничестве) и легли спать. Свернувшись клубком у дверей, волк погружался в сон, не зная, что будет дальше. Жрать Шапку-Мухину он теперь не может из чувства звериной благодарности. И что его ждёт? Что будет дальше?

…А дальше он отблагодарит Мухину по полной. Он отвадит от неё бизнесмена Денисова, учуяв на нём приторный запах секретаря-референта Аникеевой, оставшийся даже после душа. Он учует терпкий аромат первой в жизни её сына «травки» и так по-волчьи с ним побеседует, что тот будет стирать тюль и убирать в комнате до конца своих дней. И он учует еле уловимую, омерзительную вонь злокачественной опухоли в ноге Мухинской матери, что спасёт ей её безумную жизнь. Но это всё будет потом. А пока волк засыпал, иногда подёргивая здоровенной когтистой лапой.

…В это же самое время в недрах одного из старых парижских кладбищ бешеной шаурмой крутился в своём гробу Великий Сказочник Шарль Перро. Но волку на этот факт было совершенно насрать. А семье Мухиных – тем более.

БОЛЬШОЙ СЕМЕЙНЫЙ ВЕЧЕР

– Я дома!

Таксист Пряхин, выбив ирландским танцем остатки снежной жижи из подошв, зашёл в квартиру и с шумом закрыл дверь.

– Привет! – отозвалась из своей комнаты дочь Пряхина, – Как смена?

– Да как обычно в выходные. Полдороги выёбываются, полдороги блюют на сиденье.

– Ну пааааааап!

– Извини. – Пряхин заглянул в комнату: дочь по-турецки сидела на диване и что-то набирала в ноутбуке, закусив пухлую губу. – У нас пожрать есть чо, Даш?

– Слуууууушай. У меня колок завтра, сижу впитываю с утра, не готовила ничо…

– Пиццу закажи тогда по интернетам своим?

– Ок! – засветилась Пряхина своим необязательным восемьнадцатилетием. – Тебе мексиканскую?

– И сыра пусть нормально нафигачат в этот раз, жулики!

Пряхин с пакетом прошёл в маленькую ванную, включил воду погорячее, отодрал от мыльницы прилипший обмылок. Посмотрел в зеркало – нда, видок, совсем замотался с этой работой: бородень с проседью, да и подстричься бы не помешало.

– Ты прекрасен, спору нет! – произнесло Зеркало, обдав Пряхина сарказмом. – Для неолита там или раннего Средневеко…

– Ой бля, заткнись. – беззлобно перебил улыбнувшийся Пряхин и достал из пакета флакон с моющим. – Я тебе «Хелпа» купил. С праздником!

– Хоть не «Ароматы весны», надеюсь? Эти фабричные дебилы вообще когда-нибудь нюхали настоящие ромашки?!

– Не ссы, этот с лимоном.

– О, заебца, благодарствую!

Пряхин уже собрался уходить, когда заметил, что в ванной что-то не так. Его мужской шампунь. Он стоял на углу ванной. Но Пряхин всегда ставил его на полку. Это был один из непреложных законов перфекциониста в завязке.

– Кто здесь был? – спросил Пряхин.

– Никого, – быстро ответило Зеркало.

– Ладно. Сейчас разберёмся, – грозно проурчал Пряхин и двинулся в коридор.

– Стой! – крикнуло Зеркало шёпотом. Пряхин остановился и закрыл дверь. – Он нормальный вроде пацан, её сокурсник, как я поняло. Пришёл трезвый, с апельсинками. Есть пара-тройка татух, так, баловство.

– Его… Блять! Почему ты ничего не сделало?!

– А что я должно было сделать по-твоему?!

– Я не знаю… Спугнуть или… Он мылся!!! А раз мылся, значит они… Он Дашку… Того!!! Бляяяяяя! – Пряхин схватился за нестриженную голову.

– Ну да, потрахались малёк, не без этого. Что им, в лото рубиться в восемьнадцать?!

– Да ты не понимаешь, это же пи…

– Слушай. «Пи..» был 500 лет назад, когда 12-летнюю трофейную княгиню драли всем экскадроном…

– Я не хочу слушать эту дичь!!! – замахал руками Пряхин.

– … а сейчас опять всё красиво было, свечи-***чи, музон романтик, с презиками, поцелуйчиками.

– Что значит «опять»?!

– Да они встречаются с поступления, первые глупые чистые отношения, всё норм.

– Она ж еще совсем ребёнок… – Пряхин тяжело опустился на край ванной. – Не понимает ни ***, не знает…

– Я всё ей рассказало-объяснило, не боись. Слушай, Пряхин. Я знаю, ты ща думаешь, что сделать первым – на Даху наорать или Егора от****ить. Выбор так се – в любом случае будешь мудлом. А, знаешь, по опыту – мелкие девки мудлу мстят. А друзьям не мстят. Так что будь другом – будь другом. Доверься мне.

…Любой вменяемый человек не доверяет говорящему Зеркалу. Это странно. Но Зеркало Пряхина – другой случай. Оно попало к нему 12 лет назад. Пряхин был тогда в запое жутком – жену его рак сожрал, ничего не помогло. Ни врачи с терапиями, ни бабки с заговорами. Пряхин брёл из магазина с очередным литром и увидел валяющееся у мусорного бака Зеркало.

– Заберите меня к себе, мужчина! – попросило Зеркало.

Пряхин поржал, удивившись про себя такому виду «белочки», но Зеркало забрал. Зеркалу была тысяча лет. Первые лет 900 оно, как и подобает говорящим Зеркалам, занималось восхвалением своих хозяев. Последним это никак не помогало, постепенно превращая их в охуевших от собственной «исключительности» напыщенных ублюдков. Эта была стратегия выживания – когда хозяева, оказавшись в полном жизненном дерьме, наконец понимали, что во всех их бедах виновато льстивое Зеркало, они никогда не разбивали его, а дарили «лучшим друзьям и подругам». И Зеркала продолжали исправно вгонять уже новых господ в умопомрачение. Так делало и Зеркало Пряхина, пока не попало к одному австрийскому художнику. Он был так себе талант, но при помощи нового «друга» возомнил себя лучшим в мире, и разумеется съехал с катушек, когда понял, что первый же знакомый еврей пишет в сто раз лучше. Потом был дар зеркала одному грузину (Зеркало до сих пор не избавилось от желтого налета табака из его трубки), годы войны и Холокоста. Тогда Зеркало поняло, что к любому человеку нужен индивидуальный подход. И попало к Пряхину.

Сначала оно молча наблюдало, как он пил, ожидая его возвращения в реальность. По опыту Зеркало знало, что морализаторством тут не поможешь. Но оно просчиталось – в одну ночь Пряхин зашел в ванную, улыбнулся, снял ремень и повесился на батарее. Зеркало орало визгливым женским голосом «помогите, убивают!!!», пока соседское недовольство не перевесило безразличие и трусость, и те не вызвали полицию. Та взломала дверь и вытащила Пряхина из смертельной петли. Он продолжил пить, и Зеркало сменило тактику. Каждый раз, когда Пряхин глядел в него, оно показывало ему дочь. Через неделю Пряхин понял намёк, умылся и закодировался к чертям собачьим. Потом он чуть не женился на Девятовской, но и тут Зеркало его спасло. Когда Девятовская, закрывшись в ванной, позвонила подруге и расписывала квадратные метры Пряхина, жалуясь на малолетнюю «помеху», Зеркало не выдержало.

– УУУУУУ, БЛЯЯЯЯЯЯ!!!! – нечеловеческим голосом завопило оно и показало девочку из «Звонка». Девятовская уронила телефон в унитаз, выпрыгнула из кружевных трусов и больше никогда не появлялась на пряхинском горизонте.

Пока Пряхин наслаждался всеми прелестями запоя, Зеркало занималось его 6-летней дочерью. Ребёнок еще верил в сказки, поэтому Зеркало боготворил и слушался. За всё время Зеркало терпеливо ответило на три миллиона вопросов, прокомментировало 7 тысяч рисунков (в том числе и на себе) и кулинарных рецептов. А после того, как Пряхиной исполнилось 13, оно выслушало 44 тысячи душещипательных историй про мальчиков. Зеркало помогало Даше одеваться, делало вместе с ней уроки и отучало жрать всё подряд. Стимулами для всего этого были отражения таких «прынцев» и будущих Даш, что та тут же бросалась за учебники и прятала конфеты обратно в шкаф. Зеркало гнобило, троллило и всячески издевалось над ними обоими, что было совершенно не по Зеркальному Кодексу. Но было по-человечески, и Пряхины никому его не передаривали – членов семьи дарить вообще не принято.

…И поэтому Пряхин доверился Зеркалу. Вышел из ванной и направился в комнату дочери.

– Пиццу заказала, Дашуля? – спросил он как можно беззаботней. Но он был отвратительным актёром, и Даша, посмотрев на него, сразу обо всём догадалась.

– Оно сдало меня, да?

– Но надо отдать ему должное – не сразу.

– Вот сучка полированная!

– Я всё слышу! – проворчало Зеркало из ванной.

– Орать будешь? – спросила Даша отца.

– Пригласи его как-нибудь. Мне ж интересно. И если он наркоман, пусть герыча прихватит, а то я кокс не люблю.

– Папа!!!

– Я шучу. Посмотрим под пиццу телик?

– Давай. Сегодня «Мстители» в одиннадцать.

– Зеркало!!! Ты «Мстителей» будешь зырить? Под свой «лимон»?

– А какая часть?

– «Эра Альтрона» вроде.

– Оооо. Тащите меня в комнату! Даха, чур прыщи на меня не давить!

– Пап, ну чо оно издевается?!

– Доча, Зеркало старенькое, в маразме, не обращай внимания. Ща лимоновым «Хэлпом» на него брызнем, его ваще от этила развезёт.

– Ооооой, смешно-то как, господи! Звоните Боттичелли – есть тема для картины «Рождение стендапера»…

Короче, большой семейный вечер начался.

БЕЗ ЛИЦА

Пальцы на ногах были очень красивы.

С ними всегда так. В шлёпанцах ли они в кучу собраны или из-под одеяла с утра веером торчат – вот не то. Могли быть и получше. А вот вставишь их в тёплое море, в мягкую прозрачную волну, пробитую солнцем – так совсем другое дело. На закате, сквозь подогретую за день воду, пальцы смотрятся просто потрясающе. Можно вечно смотреть на них, переминать ими мелкую гальку или зарываться по самую щиколотку. Каааааайф…

Официантка Полянская изящным па отогнала в сторону стайку размокших окурков, буксирующую белоснежный (ну почти) авианосец-памперс – типичную боевую единицу Черноморского Туристического Флота. Натруженные за смену ноги уже не гудели. Выловив с волны босоножки с ромашками, так и норовившие свалить в родную Турцию, Полянская побрела вдоль берега, наблюдая, как солнце, облачённое в маревный купальник, осторожно опускается в потемневшую воду. Где-то там, за мысом, остался Курорт – никогда не устающий, с лучшим вином из багажника, с лакированными крабами под сенью чурчхел, с рвущим невыездную омоновскую душу блатняком, с зелёным макияжем из-под соломенных шляп. С пролежнями от шезлонгов, выигранных в утренней битве. С мужьями на плечах, проигравшими в застольном перемирии.

И, конечно же, с рестораном «Поплавок», куда Полянская устроилась на лето, чтобы заработать на красный телефон с двумя камерами. Работа в «Поплавке» была большой удачей, ибо заведение носило статус «ВИП» (что и указывалось в названии). Пластиковые столы накрывались скатертями, обложка меню искрилась золотыми вензелями, а на кухне имелся самый настоящий шеф-повар с самым настоящим секретом. Правда, секрет заключался не в приготовлении блюда, а в том, из чего он делает сырое мясо. Ходили легенды, что он тайно держит какую-то фантастическую скотину, ибо из мяса можно было надувать пузыри, а мухи опасливо обходили его стороной по тарелочной кромке.

Полянскую в ресторане уважали. Она быстро училась, и через каких-то пару дней у неё стал получаться восхитительный капучино на основе пакетика «Три в Одном» и хлорированной воды, вскипячённой в липком эмалированном чайнике (если трубы долго не чистили, капучино получался даже с корицей). Посетителям еда очень нравилась, их жёнам – нет, из чего можно было сделать вывод, что Полянская – красивая.

Конечно, у неё были курортные романы, парочка даже продолжалась больше двух дней, и заканчивались так же легко и непринуждённо, как и начинались. Дольше всего у Полянской тянулась курортная дружба. К курортному другу она и шла, изредка матерясь, когда наступала на острую белосемечную шелуху. Вскоре она заметила на берегу статный силуэт в знакомой шляпе.

…Курортные любовники должны быть непременно красивыми. Желательно иссиня-брюнетными, с волевым подбородком и в выстиранной тенниске (только не сетчатой – это уже перебор). Курортные же друзья могут быть какими угодно. Курортный друг Полянской был плоским фанерным пиратом с овальной дырой вместо лица, куда вставляли свои наливные мясистые лики представители отдыхающей среды.

– Тысяча чертей, Полянская! Какого дьявола так поздно, бля?! – вопросил Пират невидимым ртом.

– Горошек грузили. – Ответила та. – А потом я смотрела на пальцы.

…Они познакомились странно. Полянская кипятила воду для капучино, когда с ней стал разговаривать чайник. Полянская не особенно удивилась. Это могло быть следствием чего угодно – от теплового удара до трёхдневной комы от отравления, полученного в результате случайной дегустации секрета шеф-повара. Надо сказать, что, как и любая женщина двадцати лет, Полянская вообще ничему не удивлялась, потому что уже знала об этом мире всё и весьма от него устала. Но потом она узнала, что её сменщица Гнатюк тоже слышала, как чайник иногда странно ругается. Через чайник Полянская договорилась с Пиратом о встрече, и с тех пор каждый вечер они собирались вместе на берегу и водили дружеские беседы.

А ещё приходила Обезьяна. Она была не только инструментом заработка фотографа Лебедько, но и его тайным ангелом-хранителем. Каждый вечер, когда он диагоналями приходил домой, переведя в исполинскую печень все переводы «СберОнлайн» от благодарных воронежских матерей за фотоснимок с «Какааая обезьяяяянка Трофим не трогай руками вдруг заразная!!!» и плашмя падал на сизый матрац, Обезьяна аккуратно снимала с его ног сбитые остроносые туфли и выкладывала на видное место паспорт. Надо сказать, что это было трогательно, но достаточно глупо. Снятая обувь и невредимый паспорт держали Лебедько в твёрдой уверенности, что он умеет пить.

…Обезьяна спрыгнула с шелковицы и, побегав по Полянской, удобно улеглась на её острых коленях.

– О чём сегодня поговорим? – спросил Пират.

– Об Олеге из хостела, – предложила Полянская. Олег был претендентом на новый курортный роман.

– И что тебе в нём не нравится?

– Он рыжий.

– А-А!!! – спросила Обезьяна.

– Что значит «и что»?! Рыжие – они ж как хамелеоны! В жару они красные, в мороз – синие… Два месяца в году только, блять, естественного цвета – в мае и сентябре!

– А-АА!!!

– Не, с Игорем точно всё. – Отрезала Полянская.

– А этот-то чем не угодил?

– Он некрасиво смеётся. Разевает рот как пеликан. Туда, блин, баржа войдёт, ещё и место останется.

– Клянусь богом, ты сдохнешь, облепленная кошками!

– Лучше кошками, чем пеликаном!

– А-АА!!!

– Вот именно.

…Так они могли сидеть до утра, и Полянская совершенно не чувствовала себя уставшей. Может быть потому, что в обществе друзей она не напрягалась быть не собой. Очень ценное преимущество общества друзей.

И каждое утро у них был свой ритуал. Полянская засовывала голову в лицо Пирата, и он её глазами любовался восходом, вдыхал её носом утренний бриз, чувствовал её губами морскую соль.

– Достаточно. – вздыхал Пират. – Обезьяна, отведи меня на бульвар. Скоро повыползают мочекаменные из пансионата.

И все расходились по своим рабочим местам, а Обезьяна бежала хлестать Лебедько по небритым щам, чтобы тот снова продолжил щёлкать экзальтированных карапузов.

…Однажды вечером Полянская пришла на посиделки в таинственном настроении, что-то пряча за спиной.

– Что это ты там прячешь, разрази меня гром?! – Спросил Пират, греясь у костра, заботливо разведенного Обезьяной.

– Теперь ты сможешь всегда смотреть на восход. – Ответила Полянская и протянула Пирату его лицо. Накануне тайна вещающего чайника была ею случайно разгадана. Всё дело было не в нём, а в подставке, на которую официантка ставила кипячёное сырьё для капучино. Подставка, отлипнув от эмалированного дна, грохнулась оземь и перевернулась – и на Полянскую с пола уставился выпиленный лобзиком лик Джонни Деппа. У курортного художника было своё оригинальное видение голливудской звезды, поэтому лицо Джонни выглядело скорее как предсмертная маска жертвы химатаки. Но это, несомненно, был он.

Полянская аккуратно вставила лицо в Пирата. Тот с треском открыл глаза, немного повредив налёт жира и копоти. Посмотрел на Полянскую, окинул взглядом море и звёзды.

– А-АА!!

– Ну и что, зато своё! – Ответила Обезьяне Полянская.

Пират молча снял лицо и бросил его в костёр.

– Нафига ты это сделал?! Ты больше никогда не увидишь мир своими глазами!

– Но тогда я больше не увижу другие миры.

– Какие миры?

– Вариации этого, только другими глазами. Тех, кто вставляет свои лица в моё.

– Я думала, тебе противно, что в твоей голове чужие хари!

– Вовсе нет. Наоборот, я познаю его и знаю куда больше о нём с помощью других. Оказывается, мир может быть ярким, когда идёт дождь. Или тусклым и серым в солнечный день. Холодным в нестерпимую жару и спокойным в распоясавшийся ветер. Иногда я вижу красоту там, где её, казалось бы, нет. Я наблюдаю ужас и чудовищность в том, что привыкли считать идеалом. Это моё сокровище.

Огонь доел Джонни Деппа, навсегда закрыв эту тему.

…Конец августа выжег зелень и покрыл медью даже вечнобелых алкоголиков. Ночи стали вязкими, чёрной ртутью обволакивая клокочущее фейерверками жерло Курорта. Настала пора возвращаться Полянской в родной Ростов. Последний раз она выслушала комплименты посетителей по поводу вкусных пельменей. Последний раз, что пельмени как дохлые медузы – от их жён. Последний раз в году налюбовавшись изящностью своих напедикюренных пальцев, она зашагала на последнюю встречу с курортным другом. Ну и Обезьяной, конечно.

– А-АА!!!

– Я тоже буду скучать, мохнатая дрянь…

– Как там Славик? – спросил Пират.

– Нету больше в моей жизни Славика.

– А-АА!!!

– Да, нравился. Пока я не узнала, что он толкиенист.

– Это плохо?

– Это дебилизм. Он хотел мне приклеить эльфийские уши перед… перед сном.

Полянской показалось, что Пират улыбнулся.

– Хочешь совет? – Спросил он Полянскую.

– Валяй, хули.

– Посмотри мне в лицо.

Полянская пожала плечами и заглянула за лицевой пиратский проём – туда, где за тонким слоем фанеры виднелось море.

– Что ты видишь?

– Чайка срёт на камень.

– Вот в этом-то и твоя проблема. Ты видишь чайку.

– А не надо было? Господи, что ж она ела?!

– Ты предаёшь ей слишком большое значение. Из-за этой… как её, дьявол…

– А-АА!!!

– Точно, спасибо, Обезьяна, из-за перспективы. Чайка кажется тебе слишком большой и значимой. Хотя на самом деле чайка – ничто в сравнении со всем остальным, на что ты не обращаешь внимания.

Полянская пригляделась – и действительно, за неунимающейся чайкой она увидела здоровенную луну, приветственно выложившую золотую дорожку прямо к ногам Полянской, и уходящую очень далеко, за горизонт и дальше, в небе, переходящую в Млечный Путь, по которому летели наперегонки яркие точки спутников. Полянская даже не заметила, как чайка сорвалась с камня и, шумно хлопая крыльями, растворилась в чёрном дёгте августовской ночи.

– Научись смотреть сквозь лица, Полянская. И отделять значимое от незначительного говна.

…Вернувшись в Ростов, Полянская быстро забыла своих курортных друзей. Фанерные пираты и вредные обезьяны не имеют привычки заводить е-мэйлы и переписываться в Ватсапе. Из её жизни исчезли курортные романы, уступив место сексу. Хотя секс – это тот же курортный роман, только в Ростове.

…Поправив зелёную кепку и поставив красный телефон на беззвучный режим, Полянская лицемерно пригласила кого-нибудь к свободной кассе. Здоровенный лоб, распихнув подслеповатых хипстеров, навис над Полянской мускулистым мысом.

– Супербургер, наггетсы и колу, мля.

Полянская посмотрела на него и задёргала глазом.

У лба не было лица. Там был маленький полосатый котёнок, дрожащий под серым косым дождём. Котёнок жалобно мяукнул и прижался к кирпичной стене. Полянская улыбнулась.

– Чо смешного, мля?! – Котёнок оскалился и вздыбил шерсть, имитируя тигра, отчего стал ещё смешнее и одновременно жалостливее.

– Кис-кис-ки… Извините. – Произнесла Полянская и выбила чек.

…С тех пор она стала видеть сквозь лица. За лицами умников она видела стеллажи недочитанных книг с кучей вырванных страниц, то ли непонятых, то ли непринятых. Она видела Хаос в причесанных перфекционистах, ядерные взрывы в неприметных «серых мышах», огромные стальные колонны в маленьких плачущих женщинах. И эту свою суперсилу грех было не использовать в личных целях.

Поэтому Полянская очень удачно вышла замуж. И, разумеется, через год развелась. Просто ей очень понравились его клоуны. Они были очень смешные и уморительно шутили. Но со временем их шутки приелись, а новых они не придумали. А когда они ушли, осталась лишь пустая арена с ворохом жухлых опилок.

… – Ролл Цезарь с курицей ииииии…. – Парень в майке «Марвел» задумчиво почесал рыжую голову и заметно покраснел. – Американо. Маленький. В смысле американо маленький.

– Ща. В смысле чёт ещё тебе.. Вам? – Бесцветно спросила Полянская и вдруг добавила. – Давай поженимся?

Лицо клиента стало синим, но Полянская даже этого не заметила. Она смотрела на море, облизывающее белый коралловый песок. Там, за синим веснушчатым лицом было столько тепла и света, что Полянская не поверила – такого не бывает. Не бывает таких изумрудных мангровых рощ, не бывает такого золотого солнца, не обжигающего, но согревающего. В интернетах нет экзотических картинок такой сочности, хоть годами их фотошопь. И вместе с тем это выглядело так естественно, так уютно и одновременно масштабно… Лёгкий порыв ветра разом сдул с Полянской наработанный годами налёт цинизма и напускной социопатии.

…Я встретил их недавно в парке. Они шли рука об руку – он по мокрой асфальту, она – босиком по коралловому песку, и море лазурными языками волн слизывало её следы. Море, в котором пальцы кажутся безумно красивыми.

АКТЁР

– …Сатанюк не режиссёр. Просто никто. – Постановил актёр Данилов, отхлебнув вина из залапанного бокала. – Ты видел первую серию его «Нелюбимых Богом»? Это… это рвотный рефлекс с первого кадра! Просто торжество безвкусицы! Пир рукожопства! Абсолютное непонимание профессии!

– Я там снимался… – Отозвался актёр Берко.

– Да. Да. Ты там очень хорош. Просто потрясающ. Один только и тянешь это уныло говно.

– Благодарю покоррррно…

С барной стойки сорвалась заснувшая было официантка и спикировала к их столику.

– Извините, мы закрываемся… – что в переводе с официантского на русский означало «Убирайтесь прочь, сраные ублюдки, не забыв оставить намёк на чаевые. Хотя бы раз, сука!!!».

– Я расплачусь. – Сказал Берко, и Данилову тут же расхотелось в туалет.

Оба выползли из ночного кафе в потрескавшейся подбрюшине здания театра. Такси поглотило тело Берко и понесло в новую квартиру. Оставшийся «ждать свою машину» Данилов закурил тонкую сигарету и глянул на часы – до закрытия метро оставалось еще полчаса.

– Алё, Сатанюк?… Ты в городе? А, дома… А что ж так – пятница же! Завтра рано кастинг? Я помню, да. Конечно выучил, чего там учить. – Данилов вяло помахал свёртком листов с распечатанной сценой. – А? Да не, я просто нарвался тут на эту бездарь Берко, еле отделался. Буэнос ночас, мон шер!

Данилов неспешно направил свои зауженные брюки в сторону «Пушкинской». Вино (бокал купленного и два литра принесенного за пазухой и распитого втайне от официантов) разогрело в груди собственное величие, отчего последнее увеличилось в размерах и перевело Данилова из просто актёров в великолепные. Ещё бы! Он пересмотрел всего Бергмана и фон Триера! За свои неполные 27 он уже примерил на себя образы трёх курьеров, девятерых жертв трудно распутываемых убийств и даже одного Станислава – фельдшера нелегального абортария с двумя страницами текста! А что Берко? Саранский ТЮЗ – вот его уровень. Ему просто повезло с пронырой-агентом. И с фамилией на «Б», отчего и находится в самом начале каталога «Кинопоиска». И соглашается на всякие высеры Сатанюка. Будут, будут еще роли! Просто пока не везёт. То химии с актрисой нет (хотя какая Хохлачевская актриса, я вас умоляю!), то продюсер «его не увидел» (Господи, да ты закончил цирковое училище, какой ты профессионал?!), то…

– Братан, а где тут метро? – Окликнул Данилова кто-то.

– Под землёй. – Огрызнулся актёрище Данилов, которому помешали купаться в Океане Несправедливости. Кто-то, кто приехал в столицу на выходные по путёвке Челябинского Тракторного Завода, даниловский статус не оценил. И чётким ударом рабоче-крестьянского кулака благословил артиста на принудительный отдых меж двумя мусорными баками. Тяжёлый занавес нокаута бархатно опустился между Даниловым и реальностью…

… – Эй… Ты жив?

Данилин открыл глаза. В лунном свете между баками он разглядел маленькое мохнатое нечто, сидящее на его впалой груди. Данилин проморгался, разогнав серебристых посленокаутовых фей, и тут же захотел вернуть их обратно: нечто оказалось худой облезлой крысой. И что самое отвратительное – вполне себе живой.

– Жив. – Констатировала крыса и спрыгнула на разбросанные по асфальту листы сценария. – Этот текст… Ты что, актёр?

– Именно! – Надменно ответил Данилов.

– Какая-то детективная история, судя по всему… – Крыса в прямом смысле пробежалась по тексту, поводила по строчкам розовым носом. – Господи, ну и дерьмище! И это сейчас снимают?

– Да что ты в этом понимаешь? – Возмутился Данилов.

– Я живу под театром!

– А-а-а-а-а. Ну тогда конечно, извини, беру свои слова обратно. Не хочешь открыть продюсерские курсы? – Съязвил Данилов. Но крыса его уже не слушала.

– Сцена вообще не дышит… Никакой разницы в состояниях между интро и финалом. Бог мой, а реплики! Реплики! Будто роботы беседуют с попугаями! И на кого ты пробуешься?

– На опера Живалюка.

– Поняяяятно. Хочешь, помогу тебе вжиться в роль?

– Это каким образом?

– На вот волшебную… – Крыса стала рыться в своём меху. – Волшебную… Да где ж она, мать… Ай, пофигу.

Зверёк подобрал с земли кем-то выброшенный конфетный фантик:

– …Волшебный фант. Держи. Бери-бери. А теперь сожми, так, нормально его пожмякай.

Данилов, закатив очи, повиновался…

… – Короче, звонил участковый. – Опер Синявин спрятал телефон в карман потертой куртки. – Там хата вся в мозгах. Этот бухой гондон жену не просто завалил. Он её утюгом ****анул раз тридцать, у неё башки почти не осталось. Живалюк, слышь меня?

Данилов осмотрелся – он сидел в полицейском УАЗике, несущемся по ночному городу, жёстко подпрыгивая на ухабах. «Какая-то фантасмагория…» – подумал он.

– Эй! Уснул что ль? – сидящий рядом опер Синявин явно обращался к нему.

– Какой кошмар! – воскликнул Данилов-Живалюк, приняв правила этой странной абсурдной игры. «Если камера снимает в лоб, надо довернуть немного голову и чуть наклонить – я так выгляжу брутальней». – Чёрт, вот гад!

– С тобой всё норм? – осторожно уточнил Синявин. – Если там такое месилово, может литр возьмём? Сань, тормознёшь у «Магнолии»?

Водитель молча кивнул. В зеркале заднего вида Данилов разглядел его лицо. Это было лицо Берко. «И здесь поспел! Да как он это делает?!» – подумал Данилов и вслух добавил:

– Литр красного?

– Чего? – Не понял Синявин.

– Ну, вина. Чилийского.

Синявин вцепился глазами в «Живалюка»:

– Ты кто, мужик? – сквозь никотиновые зубы процедил опер и потянулся к кобуре. Данилов сжал фантик…

– Ты что вообще заканчивал?! – спросила Крыса. Данилов огляделся – он снова возлежал в межбаковом пространстве.

– «Щуку»…

– «Щу…» Просто немыслимо! Тебя раскусили за полминуты!

– Потому что этот твой фантиковый метод – полнейшая чепуха! Пробы делаются не так! Я должен получить чёткую режиссёрскую задачу…

– Ты не должен ничего получать! Ты должен дать! Дать режиссёру долбаного Живалюка! – Разглагольствовала крыса, ходя по Данилову взад-вперёд с закинутыми за облезлую спину лапками. – А лучше двух или трёх Живалюков! Я дала тебе шанс побыть одним из них! Думать, говорить, как опер!

– И о чём, по-твоему, думает опер?!

– Не знаю! Может, о том, что его оторвал от дивана какой-то запойный ублюдок, не дав хотя бы несколько сраных часов побыть обычным человеком! Но точно не о Берко, чилийском вине и фотогеничности правой половины своей рожи! Тренируйся! Расти! И запомни – давай, а не проси!

Крыса спрыгнула с Данилова и, по ходу пнув спящего кота, нырнула под колонну театра.

– Учить она ещё будет… – Буркнул Данилов, собрал в охапку сценарий и пошёл домой. Пешком, так как метро уже не работало…

… – Спасибо, очень даже! – Сказал Сатанюк, развалившись в кресле.

– Может, ещё дубль, Алекс? Мне не сложно!

– Да нет… Проба… хорошая, крепкая. Я тебя наберу, ок? – Сатанюк пожал Даниловскую руку и занялся перекладыванием бумаг, давая понять, что пробы окончены. «Не позвонишь же, скотина» – подумал Данилов, ушел домой и три дня пролежал на кровати, гипнотизируя телефон. Первым ему позвонил Берко с «обалденной» новостью: Иуда-Сатанюк утвердил Берко на Живалюка. Данилов поздравил его, разбил телефон о стену и долго смотрел на дверную ручку, прикидывая свой вес и цвет ремня. Но жизнь, как и бесконечные кастинги, продолжилась.

– Спасибо, было хорошо.

– Давайте дубль?

– Нет-нет, этот крепкий. Мы вам позвоним.

…Иногда накануне очередных проб Данилов баловался волшебным фантиком, но неизбежно терпел фиаско. Будучи в родильном отделении, он поднял на руки младенца с лицом Берко и выбросил его в окно. Будучи внебрачным сыном Хрущёва, он размечтался о гонораре в долларах и был немедленно расстрелян. А попав в сборную СССР по водному поло, прямо накануне олимпийского финала с венграми, в пылу игровой тренировки он забыл, какая его сторона наиболее фотогенична, заистерил и утонул прямо в бассейне.

– Дубль?

– Всё было отлично. Мы позвоним.

…Очередной кастинг был в сериал про войну. Данилова желали пробовать на роль фашиста, которого убивают на шестой минуте первой серии. Творческое задание было несложным – выкрикнуть «Нихт!!!» и замертво шлёпнуться оземь. Это был, конечно, главный минус роли. Плюсом же являлось то, что Данилов будет падать замертво каждый год на майские праздники перед многомиллионной аудиторией. А это пусть и грош, но в копилку фильмографии. Волшебным фантиком будущий экранный захватчик решил даже не пользоваться – падать замертво на шестой минуте он неплохо умел ещё с сериала про иго.

Насвистывая саундтрек к «Касабланке», Данилов уже подходил к студии, когда ему позвонил взволнованный агент:

– Данилов! У них всё поменялось! Короче, на съёмки заходит новый продакшн! С бюджетом, ресурсом и прочими прелестями! На главные роли берут весь цвет – Трепыханова, Ляльскую, Близнюка-Первородного! Весь Парнас купили! Хотят продукт в Европу везти! И самый цимус – режа поменяли! Знаешь, кто будет?… ГРЫМУК!

Актёрское сердце Данилова выпрыгнуло из горла и уже через минуту было в Смоленске. Грымук. Гений. Мастер. Обладатель полного серванта международных премий. Унижающий. Оскорбляющий. Превращающий тебя в ничто. Ма-ма…

– Вы у нас… на роль Пауля. Как вас… Данилин? – Змеиный режиссёрский взгляд заполз в душу и занял место сбежавшего сердца.

– Данилов…

– Похуй. Тянуть кота не будем. Начинайте. Текст крестьянина я подам. Включите камеру.

Данилов забыл слово «нихт» и вспотел. Полез в карман за платком и нащупал что-то шелестящее. Фантик. Данилов не хотел его сжимать, но пальцы предательски свела судорога…

…За шиворот серого мундира попало что-то ледяное – это капля сорвалась с потревоженной еловой лапы. Пауль поморщился и осмотрелся. Никого. Странные эти леса. Вроде идёшь цепью, чуть зазевался – и рядом нет никого. Только тёмный ельник, шелестящий каплями мелкого косого дождя. В такую погоду не надо быть здесь. Лучше сидеть в кафе «Чёрный Виноград», что в его родном Кёльне, на углу Хильдебольдплац и Норбертштрассе. Где солнечные лучи меняют цвет, прорываясь сквозь витражные окна, и рассыпаются разноцветными пятнами по старой зелёной плитке. Сидя на скрипучем стуле, там можно бесконечно долго наслаждаться чашечкой кофе – лучшего в городе, сваренного крепким стариком Хоффером. Но Хоффера больше нет. За его семьёй пришли и куда-то увели. Куда – Пауль не знал.

Солдат отодвинул в сторону очередную тяжёлую лапу, стараясь не попасть под сорвавшиеся вниз капли. Перед ним стоял человек. Он был с бородой, в жилетке из овчины и сбитых дырявых сапогах. Человек испуганно смотрел на Пауля, прижимая к груди самодельный нож. Пауль остановился, и его лицо обдал град капель с отпущенной ветки. Но он даже этого не заметил.

Пауль тысячу раз представлял, как он убивает врага. Это всегда выходило легко и лихо, прямо как в этих фильмах, на которые он ходил с сестрой в «Лихтбург». Вообще, война представлялась ему неким спортивным состязанием, чем-то вроде его любимого плавания. Ты тратишь какое-то количество сил, побеждая врага с незапоминающимся лицом, и тебя любят свои и уважают чужие. И ты получаешь от всего этого кайф, поёшь и не спишь всю следующую ночь, переживая победу снова и снова. Но месяц на Восточном фронте показал, что это не так. Обгаженные трусы после бомбёжки не очень-то годятся для чувства кайфа. И черные головешки на месте сгоревших изб – это не белизна бассейнового кафеля. И лихость куда-то ушла, оставив в ногах и руках лишь размокшую вату. Потому что враг всё же имел лицо. Испуганное лицо человека с ножом. Человек прыгнул.

Он сбил Пауля с ног и завизжал. Пауль разом отяжелевшей рукой попытался схватить его за руку, но человек с размаху всадил нож в его тело. И еще раз. И еще. И еще. Паулю стало очень страшно, он захрипел. Человек продолжал наносить удары, сопровождая их надрывным возгласом. Он рыдал, но остановиться уже не мог. Всё это время Пауль, не отрываясь, смотрел в глаза человека. Постепенно искаженное бородатое лицо расплывалось, превращаясь во что-то другое, отвратительное и потустороннее. Пауль понял, во что. В Правду. Правду, которую он знал. Он знал, куда увели старика Хоффера. И все эти вереницы испуганных людей с желтыми звёздами на груди. Он знал, что сгоревшие дотла избы не были пусты. И что он – часть всего этого. Просто он всё это вырезал из своего фильма о войне.

И тут Паулю стало очень противно. Он больше не хотел спастись. Он хотел, чтобы всё это просто закончилось.

– Ещё. – Шептали его губы, окутанные розовой пеной. – Ещё. Ещё.

Человек выбился из сил и в изнеможении бухнулся на игольчатый настил. Наконец всё закончилось. Пауль разжал руку с фантом.

… – С тобой всё в порядке, Даникактамтебя? Принесите воды и вырубите эту ****ую камеру кто-нибудь! – заскрежетал Грымук, сдув администратора взглядом.

Данилов, всё ещё лёжа на стёртом паркете студии, медленно высунул руку из кармана:

– Дда. Да.

Грымук рывком поднял кисельного Данилова и усадил на стул:

– Может, чего-то хочешь?

– Кофе. Того, который варил Хоффер в «Чёрном Винограде». Это кафе такое, в Кёльне, на углу Хильдебольдплац и Норбертштра…

– Там еще такие скрипучие стулья и витражные окна. – Подхватил режиссер, одарив актёра винировой улыбкой.

– Ага, и ещё на полу такая зелёная пли… – С жаром затараторил Данилов и осёкся – Грымук явно над ним издевался. – Извините.

Данилов тяжело поднялся и побрёл к выходу.

– Мы вам позвоним. – Бросил ему вслед Грымук. Когда дверь за актёром закрылась, он повернулся к продюсеру:

– Мне в сериал нужна новая линия с немцем. На все серии. Вот с этим вот. Как его. Дани… ну ты понял.

– Ты чё, хронометраж не резиновый!

– Мне пох. Уберём сцены со Сталиным и пару танковых боёв.

– Да как без танковых?! – Лицемерно возмутился продюсер, в душе радостно убрав из бюджета пару внушительных чисел. – Серик же про войну, Грымук!

– Именно. Про войну. – Задумчиво ответил тот.

– Как скажешь, ты режиссер. – Притворно вздохнул продюсер и обратился к сценаристу. – Ты, как там тебя. Впишешь линию немчуры, понял нет? Две недели тебе.

Сценарист молча кивнул и в своих бурных сценаристских фантазиях тут же красиво взорвал продюсера с Грымуком в тонированной «Ладе».

В это время ничего не знающий Данилов тащился по холлу студии. Он увидел Берко, прохаживающегося вдоль стендов с фото народных и заслуженных. Шевеля губами и жестикулируя, Берко повторял роль – он пробовался на гвардии лейтенанта артиллерии, влюбившегося в связистку-предательницу.

– Удачи. – Промолвил Данилов и пожал ему руку. Берко недоверчиво посмотрел на него, первый раз в жизни почувствовав от Данилова что-то, смахивающее на искренность. Данилов же поплёлся дальше, размышляя, не вернуться ли ему в родной Нижневартовск. Всё это чушь, думал он. Актёрство, мечты о славе, творческие муки… И этот идиотский крысиный фантик. Данилов вытащил его из кармана и разжал кулак. Это был не фант. А старый чек из «Чайхоны». Фантик он забыл в других зауженных брюках.

Грымук позвонил в четверг.

ГРАФСКАЯ РАЗВАЛИНА

После коньяка Водоносов имел благородную привычку выкурить предзасыпную сигару. Поэтому он обернул своё автозагарное тело в халат струйного атласу, закинул в рот сочную виноградину и вышел на террасу. Имперским взглядом он окинул открывшийся пред ним вид: стриженую под гольф лужайку, на которой легко разместилась бы 1-я гвардейская армия генерала Голикова, мраморную беседку с золотым куполом, какие-то иностранные кусты и деревья, скрывающие гаражи, часовню на 90 персон и покерную на 200. Короче говоря, вид был вполне презентабельным для владельца чего-то непонятного со словами «Инвест», «Никель», «Фонд» и «Россия» в названии. Всё это Водоносов изволил называть поместьем, ибо с некоторых пор он являлся дворянином, а именно графом (вообще-то он хотел быть бароном, но на этот титул и приставку «фон» акция не распространялась). Голубокровную тишь нарушали убаюкивающий плеск фонтана да фальшивый храп утомлённой шампанским певицы Женьшень (в досценическом миру – Розенцвайг), доносящийся из спальни. Храп был такой же отвратительный, как и её альбом «Боль», что, впрочем, не мешало ей по выходным храпеть у Водоносова, а раз в год – еще и в обнимку с премией «Муз-ТВ».

Граф выдул сигарную струю в заходящее над поместьем солнце. Коньяк в крови навесил на его глаза слезливый фильтр юношеского романтизму, отчего закат превратился из просто красивого в потрясающий. Водоносова потянуло его запечатлеть. К тому же апельсиновое солнце будто насадилось на далёкие пики кованого забора, что выглядело весьма забавно. Вытянувшись над перилами крановой стрелой, Водоносов получил идеальный ракурс. А противовес не получил, отчего месть обидчивой физики не заставила себя долго ждать. Дворянин атласным штурмовиком спикировал на итальянскую плитку, где застыл в неестественной для графа позе в россыпи осколков противоударного телефонного чехла…

…Водоносов пришёл в себя, когда солнце уже зашло, а к храпу и фонтану прибавились удары мотыльков о фонарный плафон. Граф попробовал подняться, но быстро понял, что он не чувствует тело.

– Очнулся? – Спросил чей-то мужской голос откуда-то сверху.

– Вроде как. – Ответил Водоносов.

«Странно. – Подумал он. – Я же отпустил прислугу и охрану…». Водоносов всегда так делал, когда к нему притаскивалась Женьшень, чтобы не смущать даму (разумеется, из журнала «СтарХит» об их флирте знали все, но у дворян так заведено просто).

– Вы… вы мне не поможете?

– Я не могу. – Грустно ответил голос. – Я держу террасу.

Водоносов повернул глазные яблоки в сторону голоса. С ним определённо беседовал мраморный атлант, придерживающий руками балкон.

– Чувствуете боль? – спросил атлант.

– Неа, вообще ничего.

– Это плохо. Позвоночник, видать, сломан.

– Ты чо, доктор?

– Нет, но про спину всё знаю. Профессиональное. Вам срочно нужно в больницу.

– О, спасибо, кэп. Только я даже пальцем пошевелить не могу, чтоб «скорую» вызвать. И в доме никого, как назло. Только Розенцвайг, но её после трёх «Моётов» и канонадой не поднимешь…

Водоносов несколько минут молча смотрел в звёздное небо.

– Я не должен быть здесь. – Грустно произнёс он.

– Где? – Спросил атлант.

– Тут, внизу. Я должен спать наверху, на водяном матрасе, толкать в бок Женьшень, чтобы она не храпела… Это несправедливо.

– Я тоже не должен быть здесь. – Вздохнул атлант. – В 60-х, когда я был скульптурой пионера-горниста в детском лагере, я мечтал быть памятником Гагарину. На какой-нибудь площади. А вокруг скамейки и дорожки, посыпанные красным песком. Чтобы подо мной встречались всякие там влюблённые. А на День космонавтики чтоб венки. И я такой на всех открытках. Типа достопримечательность… А в итоге я здесь, держу твой балкон. Зато голуби не гадят. Правда, в подмышке ласточкино гнездо, трындец щекотно, но, знаешь, птенчики такие няшные, что…

– Что за хрень ты несёшь?! – Огрызнулся возлежащий граф.

– А? Почему хрень-то? Может, твоё падение – это знак?

– Да? И какой же? Не фотографировать закат?

– Нет. Посмотреть на всё… ну, знаешь – снизу. Когда ты там, наверху, ты же не видишь меня. Ты думаешь, что ты на вершине только благодаря себе. А на самом деле, ты не падаешь, потому что снизу твой балкон поддерживаю невидимый я. Но я есть. Как тебе такая версия?

– Если честно – идиотская. Хотя бы потому, что я всё-таки упал.

– Из-за того, что ты нажрался. Здесь, видимо, второй знак, про алкоголь и искусство экстремальной фотографии, но я вернусь к первому. Скорее всего, это намёк на то, чтобы ты узнал и оценил тех, кто ниже тебя.

– Но я и так всех знаю!

– Да? И как зовут твоего охранника? Который дежурит под балконом?

– Щас… Там что-то с крупой? Гречко. Нет. Погоди. Манкин? Нет… Как же его, мать…

– Горохов. Ты знал, что он пишет песни? Про охрану? Они дерьмовые, но лучше чем треки из альбома «Боль».

– Да плевать. Я не понимаю, к чему ты ведёшь.

– К тому, что внизу тоже есть жизнь. Которая тебя поддерживает. И которая может прийти на помощь, когда ты упал. Или предупредить падение.

– Ну ок. Вот я упал. И где она, помощь? Ты вцепился в террасу и явно мне не поможешь.

– Я могу помочь косвенно. А ты мне поможешь?

– Это каким образом?

– Я уже не тот. Пожалуйста, поставь рядом со мной ещё одного атланта? А лучше кариатиду. Азиаточку.

– Хорошо, поставлю! Сисястую, как Розенцвайг!

– Лучше рукастую. Держать мир вдвоём легче и веселее…

– Ладно, ладно! Будет мраморная китаянка-бодибилдер, обещаю! Ты будешь помогать или нет?

– Конечно буду. Фроленкооооооов! – Громко воззвал атлант.

– Кто это?

– Твой лужайковый гном.

– Кто?!

– Сейчас увидишь. Фроленкооооооов!

На зов атланта из иностранных кустов вылезла керамическая голова садового гнома.

– Ну хули ты разорался, подставка сраная?! – Заворчал гном. – Ты на часы смотрел?!

– Фроленков, подойди, пожалуйста. Тут человеку помощь нужна. Надо завести его в «Склиф» или «Бурденко».

Гном не спеша подошел к Водоносову, сильно хромая на правую ногу.

– Кому помогать?! – Проворчал Фроленков. – ЭТОМУ?! Ну щас!

– Да почему не помочь-то? – спросил атлант.

– Потому что его Власов мне на ногу наехал!

– Я не знаю никакого Власова! – запротестовал Водоносов.

– Это водила твой, идиот! Ты не знаешь, как его зовут? – Изумился гном.

– Я… не то чтобы… – Промямлил граф. – Я всегда зову его «Ты». «Эй, ты». Я даже не знал, что у него есть фамилия!

– Я не буду помогать этому мудаку. – Отсёк Фроленков и захромал обратно в куст.

– Постой! Подожди! – Взмолился Водоносов. – Я… Я извиняюсь. За Власова, твою ногу и всё такое. Искренне. Я распоряжусь, чтобы тебе сделали новую ногу.

Фроленков остановился, почесал глянцевую бороду:

– И запрети Радимову на меня ссать!

– Ааааа…?

– Это твой садовник! Господи, что ты за мудило?!

– Хорошо-хорошо, он не будет на тебя… Ты поможешь?

– Ладно. – Согласился Фроленков и, засунув пальцы в рот, заливисто свистнул, аж до трещины на щеке. Через секунду он уже ходил взад-вперёд перед строем лужайковых гномов, по-прорабьи сложив руки за спину, и раздавал приказы:

– Значит так, хлопцы. Работаем в темпе, времени нет. Лиховцев и Путило!

– Што.

– Срываете с изгороди весь плющ и плетёте упряжку. Дружников идёт к бассейну и приносит с шезлонгов подушки, чтобы в процессе транспортировки не травмировать травмированного.

– Босс, «травмировать травмированного» – это тавтология.

– Ой, правда, извини, пожалуйста, дружище. БЕГОМ ПРИНЁС ПОДУШКИ СЮДА, ГОВНО КИТАЙСКОЕ!!!!

– Слушай, Фроленков. – Поинтересовался атлант. – А кого ты запрягать-то собрался?

– А у меня что, выбор есть? – огрызнулся гном и крикнул. – Афиногенов!! Гунько!! Кис-кис-кис сюда бегом!

Водоносов услышал, как что-то с треском оторвалось от крыльца. Это крылечные львы, по-кошачьи потянувшись, спрыгнули с постаментов и подошли к гному.

– Это ты на нас, что ли, намекаешь, дрыщара бородатый? – Грозно спросил лев Афиногенов. – Мы тебе чо, лошади?!

– И не будем мы помогать! – Вторил собрату лев Гунько, кивнув гривой в сторону Водоносова. – Этот козёл мне давеча бутылку об башку разнёс! Запросто так, кстати! Я его ваще не трогал!

– Блин… Ну простите, пацаны. – Попросил Водоносов. – Была сделка на два ярда, я ощутил эмоциональный прилив… Если что-то нужно, я обещаю…

– Бетонный мячик. – Проурчал Афиногенов. – Каждому!

– И крылья! – Добавил Гунько.

– На хрена нам крылья, дегенерат? – Обалдел Афиногенов. – Это же пошлятина несусветная!!

– А ты не мог бы сейчас обойтись без слова «дегенерат» и других оскорблений? – Хмуро вопросил Гунько.

– Нет, потому что ты дегенерат и есть!

– Ах так, значит. Лаааадно… Нна, получай! На, На!

– Ты дурачок что ль по глазам МРРРРААААУУУУУУ!!!!

Вмиг два льва превратились в клокочущий клубок крошащегося бетона, который норовил превратить дворянское тело в блин.

– А ну харэ драться, дебилы! – Проорал Фроленков, и львы расцепились, тяжело дыша. – Ненавижу субподрядчиков! Короче! Каждому по бетонному мячу, окей?

– Окей. – Промурлыкал Афиногенов, а Гунько молча кивнул. – Только на спинах мы его не потащим, даже за гранитный бантик!

– Да господи ж ты боже мой! – Воскликнул Фроленков. – Где я вам карету-то… Хорошо, щас. Кудрявцева!!!

– И не подумаю! – Отозвалась беседка. – Пусть этот твой больной сначала…

– Да понял я, понял! – Вскричал Водоносов. – Извини, что заблевал тебе скамейку!

– И перила!

– И за перила тоже прости!

– Тогда мир. Тащите его в меня!

…Через полчаса Фроленков уже натягивал вожжи на паре львов, запряженных в беседку со стонущим графом внутри.

– Нннно пошлииии! – Завопил гном львам.

– А ты не мог бы без этого пасторального «нннооо»? – Попросил оглянувшийся лев Гунько.

– Ну я не знаю команд для запряженных львов. Вперёд, вольные хищники саванн! Так нормально, придурок?

– Такое допустимо, да. – Ответил Гунько, а Афиногенов одобрительно кивнул. Львы встали на дыбы и рванули вперёд, срывая когтями комья земли и дорогущего дёрна. Беседка взвизгнула от рывка, встала на ребро и заскрежетала следом, утягиваемая каменными хищниками. Кованную ограду львы даже не заметили, и «карета» понеслась по шоссе в сторону московских огней.

…Под громкое «И-хааааааа!» обезумевшего от драйва гнома Афиногенов и Гунько мчались по московским улицам, разбрасывая в стороны куски плитки и асфальта. И никто, гуляющий или дежурящий по Москве в этот поздний час, совершенно не удивлялся увиденному. Не стреляют во все стороны, и хорошо. А плитка и асфальт… Так всё равно назавтра переложат по-новому. Фроленков остановился лишь раз – посреди Тверской.

– Сергеич! Доброй ночи! – Окликнул он памятник Пушкину. – Не подскажешь, как до «Склифа» допереть?

– Отчего ж нет? – Прогрохотал поэт. – Скачи по Садовому до Сухаревской площади!

– Спасибо, земляк!

– Поэмку не хотите новую послушать? Постапокалиптичненькую? «Когда дождём размыло Русь…»

– Прости, Сергеич, надо когти рвать – у нас тут тяжёлый!

…Последним снесённым в эту ночь забором была старая ограда НИИ Склифосовского. Осаженные Фроленковым львы круто развернули беседку, отчего бюст профессора обдало асфальтовой крошкой. Голова проснулась и с ненавистью, на которую способны только гениальные доктора, посмотрела на каменный «экипаж».

– Вы што себе позволяете, сволочи?!

– Николай Василич! – Раболепно затараторил гном. – Тут дело, не требующее отлагательств!

– Убирайтесь к чертям собачьим!

– Но, профессор, тут пациент с расчавканным позвоночником…

– Что? – Ненависть к людям сменилась на детскую заинтересованность. – Он чувствует члены? Боль?

– Вообще ни хрена! – завопил Водоносов из недр беседки.

– Чудно! Бегом в третье строение по левую от меня сторону! Профессор Ципаревич ещё не уходил!

– А он трезвый?

– Надеюсь, что нет!

…Ципаревич был почти богом. Он сражался с дворянской хворью как лев, так что Афиногенов с Гунько приняли его в свой прайд. Водоносов прекрасно чувствовал себя до пояса. Но ноги… Здесь профессор оказался бессилен. Поэтому через два месяца жизнь графа изменилась. Поместье и авто оборудовали пандусами, по которым Водоносов лихо гонял на электроколяске. Теперь он каждое утро выезжал из спальни, откуда давно выветрился запах женьшеня. Спускался по пандусу вниз, выезжал на крыльцо, охраняемое львами с бетонными мячами под лапами. Проезжал под террасой, поддерживаемой атлантом и кариатидой, напоминающей Люси Лю с бицепсами молодого Шварцнеггера. Здоровался с садовником, въезжал в переоборудованный «Крайслер», который медленно, чтобы не повредить садового гнома, выдвигался на шоссе через новенькие ворота и нёс босса на работу в сторону стеклянных пиков «Москва-Сити».

Однажды, выехав на коляске из лифта на 80-м этаже, Водоносов чуть не столкнулся с уборщицей Тырдыевой, трущей пол его приёмной. Тырдыева испуганно вытянулась в сухую тонкую струнку, почти спрятавшись за модную швабру. Водоносов кивнул ей и проехал дальше, как вдруг остановился, а затем дал заднюю. Проезжая мимо уборщицы, глядя на неё с нового для себя ракурса, он заметил, что её рука мелко самопроизвольно трясётся.

– Что у вас с рукой, Тырдыева? – Поинтересовался граф.

– Ничего. – Пролепетала та, спрятав руку за спину.

– Я же видел, что она дрожит.

– Это мне совершенно не мешает, вы не подумайте… – Испуганно проговорила женщина.

– Я не к этому клоню. Когда это началось?

– Недели две назад…

– Это же ненормально, понимаете? Вам надо в больницу. Знаю я одного прекрасного доктора, он, я думаю, как раз уже накатил…

– Нет-нет, не надо!

– Не волнуйтесь, я засчитаю вам рабочий день. Переоденьтесь и спускайтесь на парковку – Власов отвезёт вас в «Склиф», я распоряжусь.

– Но если меня положат? Кто будет смотреть за детьми?

– Вожатые в детском лагере. Я всё оплачу, не переживайте. Идите и ни о чём не беспокойтесь.

Власов направил коляску к дверям своего кабинета, оставив Тырдыеву гадать, спит она или умерла.

– Шеф? – Окликнула она его.

– Да?

– Не верьте Сысюку.

– В смысле?!

– Он вас обманывает. Он кинет вас при первой возможности. У него уже есть план.

– Сысюк – партнёр, проверенный службой безопасности, и как вы, уборщица, вообще это можете…

– Это здесь я уборщица. – Ответила Тырдыева, опустив взгляд в начищенный до блеска пол. – А в Худжанде я почти дописала диссертацию по физиогномике… Если б не восьмой ребёнок… К тому же…

Женщина достала из кармана халата смятую визитку Водоносова и продолжила:

– …к тому же странно, что партнёр выкидывает вашу визитку в урну, ещё даже не выйдя из офиса…

Водоносов пристально посмотрел на женщину. Снизу вверх.

– Спасибо, Кариатида.

– Я Фатима. – Улыбнулась уборщица.

– Да-да, я знаю. – Ответил он. И добавил:

– Простите.

ЛЮБОВЬ ЗЛА

Вообще-то Гаврилов не любил шашлыки. После них наступал трудный понедельник. Даже если шашлыки были в пятницу. Но пропускать их он не имел права. Раз зовут – надо идти. К шашлыкам у Гаврилова была генетическая предрасположенность. Как любого русского человека, его тянуло в лес, чтобы веселой компанией проткнуть острой сталью чьё-нибудь мясо. Так его предки поступали с медведями, французами и немцами. А когда все они закончились, их просто заменили кусками маринованной свинины. Не забывать же традицию. Неправильно это, не по-нашему.

Вот и в эту пятницу Гаврилов получил официальное уведомление от одной из ведущих Весёлых Компаний в виде смс «Ну чо?». Гаврилов обреченно вздохнул (в воскресенье он хотел помыться), надел всё спортивное и направился в ближайший лес.

– Здарова, Гавр! – поприветствовала его Весёлая Компания, и наступило воскресенье. Гаврилов убрал с лица ошмёток гитары, выгнал с тела муравьёв и поднялся, цепляясь бровями за дерево. Лес был пуст, Гаврилов тоже. Треск ветки под ногой отозвался в голове десятью Хиросимами. Гаврилов переступил через что-то, временно заменяющее соседа Зданюка, и побрёл в сторону дома, молясь об исправности домового лифта.

Когда до манящего своей ровностью асфальта оставались считанные пьяные метры (они чуть длиннее трезвых – раза в четыре), Гаврилов узрел в кустах что-то странное. Вообще шашлычные леса просто-таки кишат странностями. К полудню воскресенья в нём можно найти что угодно – много картона, голубой рояль, ногу Малежика… Для завсегдатая шашлычного леса Гаврилова всё это было унылой обыденностью. А вот серебряный лук, переливающийся в свете солнечного прострела белым огнём, он видел впервые. Подойдя ближе, Гаврилов увидел в траве кожаный колчан с грустящей в нем одинокой золотой стрелой. Сначала Гаврилов обвинил в увиденном продукцию «Красного и Белого», но лук был весьма осязаем, а тетива на нём реалистично дрожала в такт похмельным фалангам. Как любой нормальный человек, нашедший что-то потенциально летальное, Гаврилов тут же решил это опробовать, презрев последствия и технику безопасности. По-детски высунув язык, он натянул тетиву и пальнул в лес. Стрела пролетела аж полтора трезвых метра и вонзилась в ближайшую неказистую ёлку. То есть не вонзилась, а… Красный глаз Гаврилова был сегодня совершенно несоколин. Вероятно, поэтому ему показалось, что она будто растворилась в кривом стволе, отчего по иглам вроде как пробежали золотые искры.

– Эй! Мужик! – Окликнул Гаврилова кто-то.

Как любой нормальный человек, нашедший что-то не своё, Гаврилов первым делом спрятал лук за спину и только потом медленно обернулся.

– Да-да?

Перед ним стоял кудрявый пузан лет сорока, на котором из одежды были лишь мурашки невероятного волнения.

– Мужик! Ты тут лук не находил? Серебристый такой? Инвентарный номер 67214?

– Нет. Совершенно никакого лука не видел.

– А вот это что? Выглядывает у тебя из-за спины? Очень напоминает серебряный лук!

– А-а-а-а-а-а, ЭТОТ лук? Этот я нашёл, да. Как раз нёс его, чтобы отдать… ну, кому следует.

– Мне! Мне следует! – Радостно завопил лесной нудист и ловко выхватил лук из ослабленных воскресеньем рук Гаврилова. – Вот! Вот же номер! 67214! Мой! Ну Слава Бо… А стрелу? Стрелу ты не видел?

– Никогда.

– Она золотая такая! Лежала в колчане, который висит у тебя на плече?

– А это колчан? Я думал, барсетка какая новомодная.

– Ты же не выстрелил стрелой из лука?

– Конечно нет. Что я – совсем что ль.

– Это хорошо. Очень хорошо.

– А… Если бы, ПРЕДПОЛОЖИМ, я из него жахнул, то что?

Пузан нервно хихикнул и хотел что-то ответить, но осёкся, уставившись на раненую Гавриловым ель. И хихикнул ещё раз, нервнее предыдущего.

– Господи. Ты что, в ёлку выстрелил?!

– Это не я.

– Мужик, ты… Это же не для ёлок стрела, это… Ой-ё-ёёёёёёй…

– Да чо ой-ёй-ёй-то, гражданин?

– Я тебе не завидую. – Честно ответил кудрявый. – Ой, писанины-то будет…

Пузан о чём-то задумался и медленно растворился в воздухе. Гаврилов списал произошедшее на ветер с химкомбината и продолжил тернистый путь домой. Где, свернувшись вокруг торчащей диванной пружины, оздоровительно проспал до понедельника.

Он не знал, что в это время где-то высоко сверху купидон Шепелев написал сухой отчёт, витиеватую объяснительную и до утра корыстно пьянствовал с зав стреловым складом, чтобы списать утерянную стрелу как пристрелочную.

С утра Гаврилов выпил три чашки бодрящей воды, умылся холодным кофе и с ненавистью устремился в пасть рабочего дня. Выйдя из подъезда, он сразу почувствовал что-то не то. В привычной картинке перед глазами явно было что-то лишнее.

Определённо, это была ёлка. И не просто ёлка, а ёлка из леса, в которую Гаврилов попал накануне. Он её сразу узнал – такое страходерево еще поискать: жиденькие иглы, верхушка набок, ствол как змеевик. И ещё какие-то аляповатые шишки, комично торчащие во все стороны. В ней бы не поселилась ни одна приличная белка. Откуда она тут взялась, Гаврилов не имел ни малейшего понятия. Ёлка помахала ему корявой лапой. Списав всё на ретроградный Меркурий, Гаврилов ушёл на работу, чтобы втихаря порыбачить онлайн.

Вечером, возвращаясь с полным садком цифровых карасей, Гаврилов вновь обнаружил ёлку у подъезда. Взмах её лапы был объяснён распоясавшимися магнитными бурями. Гаврилов уснул навстречу вторнику.

Ёлка и не думала стоять смирно, как это положено всем адекватным деревьям. Каждое утро и каждый вечер она приветственно махала Гаврилову лапой, и у того в конце концов закончились логические объяснения. Кроме одного.

Гаврилов нравился ёлке.

Это ему даже льстило. Гаврилов не нравился никому, кроме матери и соседа Зданюка (что магическим образом совпадало с авансом Гаврилова). С другой стороны, Гаврилов немного не так представлял себе почитающий его объект. Это было нечто, напоминающее молодую Кэтрин Зету Джонс с грудью Сельмы Хайек и кулинарными способностями Валюхи из «Сватов». Пародия на лесную красавицу всеми этими качествами, увы, не обладала. С третьей же стороны Гаврилов был реалистом. Он понимал, что выбирать ему не суждено. А если выберут его, то скорее всего это произойдёт либо в измененном сознании, либо под девизом «Мне уже пятьдесят семь, а я до сих пор одна». Гаврилов твёрдо решил быть галантным, хотя бы из чувства благодарности. Однажды вечером он помахал ёлке в ответ.

И тут произошло действительно странное. Откуда ни возьмись появились бабочки. Очень много больших, красивых бабочек. Разноцветным вихрем они носились вокруг нескладного ёлочного ствола, яркими крылышками едва касаясь коры и иголок. Гаврилов всё свалил на провал программы районной дезинсекции и ушёл домой.

А утром ёлки уже не было. Лишь дыра в земле. «Ясно. – Подумал взгрустнувший Гаврилов. – И эта туда же. Мне верна лишь Кэтрин-Сельма. Да ведь, Кэтрин?»

«Конечно, милый!»

«Спасибо, Кэтрин!»

Вынырнув из метро где-то уже не в Москве, унылый Гаврилов прошёл 17 кварталов и наконец приблизился к дому под снос, в котором был его офис с табличкой «Полиграфия, диджитал, всё для огорода». Окна офиса не было видно.

Его закрывала ёлка.

Как она узнала, где он работает, как переместилась из Одинцово в Бибирево, Гаврилов не смог объяснить никаким Меркурием. Но зато он понял, зачем. Чтобы видеть его подольше, через окно. Вывод напрашивался сам собой.

Ёлка в него втюрилась.

Это было хоть и приятно, но уже слишком. Теребя вельвет куртки, Гаврилов подошёл к дереву.

– Привет.

Бабочки покрыли Гаврилова с ног до головы.

– Слууууушай. Мне, правда, очень нравится, что мы с тобой… это… ну дружим вроде… Но…

– Девочки, идите сюда! Тут наш Гаврила с ёлкой балакает! – Заорала Большакова, незаконно курящая в открытое окно. – Гаврилов! Как подружку зовут?

Из окна вылетел девичий смех. Гаврилов смутился.

– Ничего я не балакаю… – Буркнул он, отойдя от ёлки. – Тоже мне выдумали. Какая она мне подруга?! Это ж… это ж обычное тупое дерево!

Бабочки исчезли. Покрасневший Гаврилов юркнул в здание и поднялся на второй этаж. Мельком глянул в окно – ёлки не было.

Не оказалось её и вечером у подъезда дома. И наутро тоже. И на следующий день. И на следующий. И всю неделю. И вторую. И третью…

…Сначала Гаврилов пытался делать вид, что с ним ничего такого не происходило. Это хорошо сработало бы, если бы рядом с ним кто-то был. Но никого подле Гаврилова не находилось, а пытаться делать вид перед собой оказалось намного труднее. Весёлые компании перестали веселить. Верная Кэтрин, даже раздевшись до Сельмы, перестала выжигать одиночество. И, хоть Гаврилов продолжал давать кассирам без сдачи и придерживать дверь для мамаш с колясками, он всё равно чувствовал себя свиньёй. Одинокой, никому не нужной свиньёй.

…Однажды утром Гаврилов не пошёл на работу. Вместо этого направился в шашлычный лес. Но не по зову Весёлой компании. Гаврилов твёрдо решил найти и вернуть свою ель.

…Он прошёл такое расстояние, которому бы позавидовал сам Толкиен со своим потухшим Фродо Бэггинсом. Шашлычный лес оказался очень большим и полным опасностей. Гаврилов чуть не сорвался с Картонных гор, еле спасся от хищного голубого рояля на Радужных Болотах и почти умер, подцепив лихорадку Малежика. Но всё тщетно – его ёлки нигде не было. В конце концов Гаврилов заблудился и просто пошёл, куда глаза глядят, положившись на судьбу и спасательные службы МЧС России. И ближе к вечеру, усталый и отчаявшийся, он увидел её.

Вернее, её тень. Гаврилов еле её узнал.

Опавшие иглы желтели у основания похудевшего ствола, липкого от накатившей еловой смолы. Тонкие лысые ветви безвольно повисли, не в силах больше удерживать почерневшие грозди шишек. Ёлка молча высыхала, вырвав корни из кормящей земли. На глазах Гаврилова происходило медленное ёлочное самоубийство. Он медленно подкрался к умирающей.

– Эй… Эээээй… Привет.

Ёлка не шелохнулась. Гаврилов осторожно дотронулся до её лапки, провел ладонью по огрубевшей коре ствола.

– Ты… ты прости меня, ладно? Втрескалась в мудака… Ты не тупое дерево. Да-да, я так сказал. Но я так не считаю. Я тебя подвёл. Но я не хочу этим сказать, что я тебя недостоин, найди другого, бла-бла-бла. Я достоин. Я обещаю перестать быть мудаком. Я обещаю говорить с тобой. Слушать тебя и слышать тебя. Никого, кроме тебя. А ты обещай не умирать. Ладно? Ладно? Я, я принесу тебе воды. Выпей, так легче, по себе знаю. Я сейчас. Я сейчас.

Я где-то видел ведро. Оно дырявое, но я рукой дырку закрою и принесу…

Что-то зашуршало на гавриловском плече. Он обернулся. Это была бабочка. Вторая запорхала над его головой. К ней присоединилась третья. Корни дерева один за другим углубились в землю. Из голых ветвей показались салатовые кончики молодых иголок. Ель поверила. Гаврилов обнял её. Она затряслась. Как и Гаврилов.

…Утром Гаврилов открыл дверь подъезда, скрестив пальцы и прошептав «пожалуйста». Ёлка приветственно помахала изумрудной лапой. Гаврилов стал самым счастливым человеком Северного Полушария. Кэтрин Зета молча собрала вещи и съехала к соседу Зданюку.

Взаимное человеко-еловое приветствие продолжалось еще пару-тройку месяцев. Ничто не предвещало беды. Но потом запахло горячим асфальтом.

Гаврилов учуял его ещё в постели. Он не придал этому значения и после утреннего моциону как обычно спустился по лестнице, заранее растопырив пальцы для «помахать». Открыл дверь и… упёрся в забор. За которым кипела работа.

Уютно-заброшенный пустырь закатывали в асфальт. Грязно-жёлтый бульдозер, ощерившийся ковшом, надвигался на ёлку. На его ёлку.

– Э! – Завопил Гаврилов. – Что здесь происходит?!

– Нацпроект! – Гордо ответствовал выросший из свежего асфальта человек в белой каске и зубах.

– Какой нацпроект?!

– Здесь будет торговый центр. Самый большой в Африке.

– Но здесь же не Африка?!

– В этом и изюминка, скажи? – Подмигнул человек в каске и обратился к усатому бульдозеристу. – Вали её, Геша! Хули ты медлишь?

Усатый надавил на педаль. Гаврилов перескочил через забор и метнулся наперерез бульдозеру.

– А ну стоять! – Заорал Гаврилов. – Вон за домом детская площадка! Стройте там свой ТэЦэ, всё равно кроме алкотни на карусельках никто не катается!

Усатый остановил бульдозер и вопросительно посмотрел на Белую Каску.

– На детской площадке нельзя. Там будет дорожная развязка и мирные склады боеприпасов. – Наставительно пропел белозубый.

– Да пофигу мне, что будет и там и здесь! Ёлку валить не дам! Она моя!

– А-а-а-а, понял. – Прищурился человек-каска. – Ты из «этих».

– Каких «этих»?!

– Которые фингалы на себя собирают для «Эха Москвы». Типа активист, да? Говоришь, твоя ёлка? Так мы тебе её ща и отдадим. Вперёд, Геша! Шнеля, шнеля!

Гаврилов прижался к ёлке и отступать не намеревался. Геша кашлянул дымом и продолжил задавать Каске немые вопросы.

– Лаааадно. – Произнёс Каска и свистнул. Рядом с Гавриловым материализовались двое в черных комбинезонах:

– Слышь, покиньте территорию.

– Нет! – Твёрдо ответствовал Гаврилов. Комбинезоны обрадованно размахнулись. Гаврилов зажмурился, мысленно прикидывая размер будущего кредита на реанимацию и длительное восстановление. Что-то подняло Гаврилова в воздух. Но это были не комбинезоны. Раскрыв беззубые ММАшные рты, они наблюдали, как еловые лапы вытянулись, окутали Гаврилова, превратив его в кокон, и оторвали от земли. Ель встала на вырвавшиеся из земли корни и, вооруженная Гавриловым, галопом унеслась в лес. Белая Каска списал увиденное на угарный газ из Гешиного бульдозера, и все ушли пить и воровать щебень.

…Гаврилов нёсся в объятиях ели несколько часов. Иглы кокона не кололи его – у любящих ёлок есть такая особенность: превращать острое в мягкое, чтобы не навредить любимому. Ель остановилась только к полуночи. Вросла корнями в землю, медленно раскрыла лапы, заботливо поставила Гаврилова на планету. От безумной гонки по чаще гавриловский мозжечок отказывался нормально работать. Гаврилова повело, он ухватился руками за что-то очень густое и неимоверно колючее. Это были ветви ели. Огромной старой ели, своими мохнатыми лапами словно поддерживающими ночное небо. Под такой елью маньячный Мороз когда-то превращал красную девицу в синюю, а усталый от битвы витязь пересчитывал тушки печенегов. Короче, сказочная была ель. Старуха нависла над Говриловым, будто изучала его. Гавриловская же ёлка молча росла рядом.

«Охренеть. – Догадался Гаврилов. – Она меня с мамой знакомит!!!».

– Доброй ночи… Ель. – Выдавил Гаврилов.

И мать с дочкой зашумели. Гаврилов не знал елового языка. Но сквозь шорох старых ветвей он вроде как разобрал «Ты в своём уме?!», «Какой-то жулик!» и «Позор, хорошо, отец не дожил, спасибо грозе». Тонкие молодые лапы в ответ верещали что-то вроде «люблю» и «21й век на дворе». Постепенно дочь прекратила огрызаться, и семейная разборка превратилась в долгий материнский монолог, полный угроз и театральных истерик. «Лес не поймёт…», «все ели как ели», «приличия», «бери пример с сестры»… Деревья вокруг зашумели. Гаврилову показалось, что он услышал смешки и перешептывания. По лесу мерзкими змеями расползался слух. И Гаврилова это ужасно взбесило.

– Замолчите!!! – Проорал он.

Лес заткнулся.

– Вы все такие правильные, да?! Растёте тут на умняке, белками обосранные! Что с вами не так?! Какое вы имеете право издеваться над ней?! – Гаврилов указал на свою ёлку. – Она… Вы знаете, что она спасла мне жизнь? Она совершила подвиг! Кто из вас хотя бы раз совершил подвиг? Ради другого? Совершенно другого и даже чужого? Не прося за это ничего? А? Ну так и стойте молча, херачьте свой фотосинтез! А кто ещё чо про неё вякнет – так я одолжу у Зданюка бензопилу! В момент в гарнитур превращу! Это всем понятно?

Лес продолжал затыкаться.

– Пойдём, солнце. – Гаврилов нежно взял ёлочную дочь за лапу. – Найдём нормальный лес или парк, будем махать друг другу сколько влезет.

Ёлка высунула корни и двинулась с любимым лапа об руку. Сзади послышался грохот. Гаврилов обернулся: старая ель вырвала несколько здоровенных корней вместе с камнями и комьями черной земли, обнажив несколько старых сундуков, обитых коваными скобами с ржавыми навесными замками. Это было приданое.

…Через несколько дней мир узнал, что Наполеон не топил награбленное в иле Березины, а закопал клад под маленькой хиленькой ёлочкой. Ещё через пару месяцев Гаврилов получил свои законные 25 процентов.

…С тех пор жизнь Гаврилова изменилась. В семь часов вечера он выходит из головного офиса своей сети «Полиграфия, диджитал, всё для огорода» с видом на Кремлёвскую набережную. Он садится в услужливо поданный «Майбах» и несётся вон из Москвы – к своему поместью на берегу Истры. Там он выходит из машины и машет своей ёлке, которая растёт прямо у дома. А ёлка машет ему в ответ, и количество бабочек при этом с годами только увеличивается. Личный водитель Зданюк вытаскивает из багажника мешки дорогущего жирного чернозёма с каким-то безумным набором питательных минералов – сегодня у ёлки опять будет королевский ужин, а на «после шести» можно и забить. Гаврилов лично высыпает половину своей ёлке. Вторую половину он относит чуть дальше, где растёт старая маман, от корней до верхушки увешанная скворечниками и кормушками – птицы хоть как-то заменяют ей внуков и получают от старухи всю нерастраченную за столетия любовь. Тёща ворчит, но Гаврилов, научившись еловому, уже хорошо её понимает.

– Зинаида Ильинична! – Умоляет он. – Ну пожалуйста, будьте терпимей! Я не пересажу от вас яблони, и не надо на меня давить! Почему бы вам просто не жить с ними мирно?!… Ну конечно, да, я всегда у вас плохой. Приятного аппетита.

Махровая хвойная шовинистка считает лиственные недодеревьями, понароставшими в многострадальной русской земле.

Жители элитного посёлка разделились на два лагеря. Одни считают Гаврилова геем, другие – педиком. Но не построена еще колокольня такой высоты, с которой Гаврилову плевать на их мнение. После ужина он садится на плетёное кресло под своей ёлкой, и она кладёт ему на плечи свои изумрудные лапы. Вместе они листают каталог ужасно дорогих ёлочных игрушек – маме на днях стукнет 210, и надо успеть с заказом. Они тихо спорят, потому что у дерева и человека абсолютно разные вкусы. И иногда прислушиваются к треску старых ветвей – маман опять сцепилась с грушей на ровном месте…

…А наивный подлог купидона Шепелева всё же раскрыла итоговая небесная проверка. Но он отделался лёгким испугом. Официально стрелу всё-таки списали. На хорошее дело.

НАСТРОЙЩИК

Улитка доползла до середины лба. Значит, пора вставать. Клёпин открыл глаза и уставился на четверг. Четверг, в свою очередь, смотрел на Клёпина густой зябкой полночью, протекающей сквозь толстые корни вздыбленного пня. Гном потянулся, треская суставами, встал и отряхнулся от одеяльной листвы. Заправив бороду в штаны (так теплее, да и уменьшается вероятность запутаться в ней ногами и грохнуться в овраг), Клёпин взял ящик с инструментом и вышел из пня. Пора настраивать лес.

Первым делом – уменьшить ветер. Что-то он слишком наяривает. Гном достал ветряной ключ, вставил его в воздух (попал как обычно не с первого раза) и, прислушиваясь, немного покрутил влево. Вот так. Но седьмая берёза всё равно шелестит громче, чем нужно.

– Еремеева! – Грозно прикрикнул на неё Клёпин.

– Што.

– Доброй ночи. Чуууууть потише, ок?

– Так?

– Ещё… Ещё.

– Куда уж тише-то, Клёпин?!

– Вот что ты споришь постоянно, я не пойму? Подстраивайся под ветер, подстра… вооооооот! Вот! Стоп! Шикардос! Держи этот шум до трёх тридцати, потом штиль. Боже мой, а кто это так… Зубов!

– Джа, мон женераль? – Здоровенный лосина выглянул из-за кустов.

– Чавкай в до-миноре, я тебя очень прошу! Так, знаешь, утробно.

– Яволь. А ломлюсь через чащу нормально?

– Бог. Просто бог.

– Я подумал – может мне сымпровизировать? Добавить чуть настырности и громоподобной неповоротливости? Тогда валежник затрещит ярче, заиграет как-то по-другому и…

– Нет-нет, и так нормально. Сейчас ты хлёстко прорезаешь тишину. Я боюсь, что получится слишком… У нас же не «Кармина Бурана» в конце концов.

– Соглашусь.

Увеличив немного яркость Луны крестообразной отвёрткой, Клёпин двинулся дальше. Подтянул пятую струну паутины между осоками Лиховцовой и Гребенчук. Сделал плавней звук уходящего поезда, добавил ему в финале уютный гудок. Лизнув палец, налепил на бархат ночного неба еще несколько звёзд.

– Анатолич!

– Я.

– Чо ты ухаешь так часто?! Не уходи в драм-н-бэйс! Раз в пару минут достаточно.

– Извиняюсь. Просто настроение хорошее. – Филин таинственно улыбнулся.

– Это с чего?

– Любофф! – Анатолич слащаво улыбнулся и покрутил лапкой брежневскую бровь.

– Я тя поздравляю, но ты давай это… работу с шуры-мурами не смешивай.

– Понял, босс. Иик!!!… Мля, мышь не пошла.

– Воды из ручья попей. Только в клюве грей – не то опять зоб опухнет. Арревуар.

– Буэнос ночас, Мэтр.

Затем настал черёд Витька. Витёк был соловьём перспективным, но неимоверно ленивым и тупым.

– Витя. Пожалуйста. Христом Богом. «Фьюиииииить».

– Фьюить.

– Да не «фьюить», блять, «фьюииииить»! Уходи вверх! От сердца свисти! «Фьюииииииить», понимаешь? «Фьюиииииииить», Ви-тя! Ещё раз!

– Фьюии… ить.

– Нет, ты издеваешься. Это сопение гриппозного кабана, а не соловьиная партия. ДАЙ МНЕ ДОЛБАНОГО СОЛОВЬЯ!!!!

– Фьюииииииииииить!

– Ну на-ко-нец-то! – Захлопал Клёпин. – Почему я должен постоянно на тебя орать? Как можно такой потрясающий потенциал засовывать в свою ленивую пернатую жопу?!

Клёпин легко запрыгнул на валун и прокашлялся.

– Так! – Громко скомандовал он. – А теперь все хором! Ииииии…

…И лес запел. Стройную, тысячелетнюю колыбельную, убаюкивающую мир. По-матерински подбивая ему подушку и прикрывая одеялом высунувшиеся было ноги. Облитый Луной гном закрыл глаза и дирижировал, пряча довольную улыбку за рыжим водопадом бороды. Это лучшая работа на Земле, думал он, водя по воздуху ореховым прутом. Просто потрясная. Тшшшшш, хрусь, угу, фьюиииить Витя!… фьюиииииииить воооооот… Что это?!

Клёпин открыл глаза, ореховый прут в его руке повис в воздухе и задрожал.

Кто-то определённо фальшивил. Ужасающе, гнусно, непрофессионально. Гном прислушался. Сверчковые в траве – хорошо. Жабьи в болотце – отлично. Анатолич – опыт не пропьёшь. Лось не импровизирует. Да что ж такое?!

– Тихо все! – завопил Клёпин.

Лес замер и стал непонимающе переглядываться. Гном медленно, словно радаром, покрутил головой влево-вправо, ловя преступную фальшь волосатыми ушами-антеннами.

Вот оно! Вот!

Какая же богомерзкая гнусь!

Фальшивила чья-то мысль. Неестественно, убого, до рези в ушах. Клёпина чуть не вывернуло. Гном спрыгнул с валуна и устремился на звук мысли. Он становился всё громче и противней, пока не превратилась в отчаянный хрип. Гном взбежал на пригорок и увидел, как на старом дубе Николайчуке болтается всхрапывающий человек в петле. Гном поморщился.

Нет, вид смерти его не пугал. В его лесу смерть имела свою партию. Но она не фальшивила. По задумке Клёпина она пела в финале очередного акта, и после небольшого антракта уступала место возрождению. Всегда. Это было естественно и даже красиво – гном репетировал это с лесом тысячу раз. Но человеческая мысль просто уничтожала гномий слух – будто бешеный птеродактиль залетел на склад готовой продукции фабрики хрусталя.

– Андрей Сергеич, дорогой. – Обратился Клёпин к дубу. – Стряхните это, пожалуйста.

Дуб резко кивнул кроной, и висельник кисельной медузой шлёпнулся в листву. Гном подошёл к лежащему телу и легонько хлестнул прутом по блестящей в лунном свете протертости брюк.

– Эй! Человек?

Человек открыл глаза и закашлялся. Клёпин тактично ждал.

– Вы только приехали… Я звонил на горячую линию бесплатной помощи! Но все операторы были заняты! И я не понимаю, как поющий в трубке Стинг мог меня остановить! Я такой пост о вас накатаю, с такими язвительными хэштэгами, что никто и никогда…

– Зачем вы болтались на дубе, гражданин? – Перебил обличающую тираду Клёпин.

– Я хочу умереть!

Клёпин прислушался.

– Нет, не хотите. Ваша мысль не попала ни в одну ноту.

– Как это я не… Эта мерзавка Любомирова! Подлая неблагодарная тварь!

– Опять мимо.

– Что значит «мимо»?! Я любил её!

– Нет. И сейчас любите.

– Щас! За что? За то, что она предпочла этого лысого из отдела маркетинга! Он же мерзкий тип…

– Нет, не мерзкий. – Клёпина просто выворачивало от фальшивого пения.

– Ладно, не мерзкий. Он… смешные анекдоты и вообще… Но я-то! Я лучше! Я делал для неё всё!

– И тут штанга.

– Хорошо. Пусть! Где-то согласен! Но от этого не легче! Жизнь вообще – какое-то беспросветное дерьмище!

– У вас нет слуха от слова совсем. Бедный мой лес.

– При чём тут… Окей, не беспросветное. У меня неплохая зэпэ, работа с домом на одной ветке, скидка в «Спортмастере»… Но это же материальное! Сладкий тлен! Зачем всё это, если меня никто не любит?! Отпустите на сук! Любомирова – единственная женщина в целом мире…

– Если вы не перестанете петь мимо, я отхлещу вас прутом по щекам.

– Хотя! – Неудавчливый висельник привстал и воздел указательный палец. – Есть Штанюкова из департамента по связям…

– Брависсимо!

– Да-да-да… Она… она ничего. Улыбается мне у кулера… Она вообще-то всем улыбается, ну, вы понимаете – профессиональная привычка… Думаете, с ней стоит… А почему бы и нет, собственно?! Скажите, что мне делать?

– Понятия не имею. – Пожал плечами гном. – Но мне уже не хочется вас убить. Это хороший знак. Идите спать в свои эти большие каменные штуки.

– Да! Правильно! Поспать! Обновиться! И завтра начать с нуля! Спасибо! Спасибо вам! – Человек схватил гномью ладонь и затряс ею словно пустынный бедуин, дорвавшийся до водоколонки. – Сколько я вам должен? Правда, я шёл вешаться и денег с собой не брал… А можно я перед сном выпью немного водки? Грамм сто, не больше?

– Мне снова хочется вас убить. Вы же знаете, что всё закончится следующим вечером в караоке – я всё слышу.

– Да. Да. Гений. Вы просто гений. Так виртуозно настроить мозги! Это надо уметь. Дайте пожать вам руку.

– Вы её уже трясли.

– Всё. Понял. Понял. Как же хочется жить! – Висельник устремился прочь, ломясь сквозь чащу так естественно, что позавидовал бы и профессиональный хоровой лось.

Клёпин долго смотрел ему вслед. Гном прислушался – удаляющаяся мелодия человеческой мысли была стройной и весьма пристойной. Он глянул на свой ящик с инструментом, который даже не подумал применять. «Странные эти люди. – Подумал он. – ****утые существа. Совершенно не пригодные к хоровому пению. Какие-то сплошные солисты. И они страшно расстраиваются. Но и настраиваются так легко… Если просто прислушаться. Что-то определённо в них есть». Дослушав человеческую мелодию, гном вернулся на валун.

– Так! С того места, где остановились! Иииии… – Взмах прутом. – Ви-тя!!!

ИЗГНАНИЕ

В Храме Греховного Зачатия В Туалете Поезда «Москва-Адлер», что чернеет перевёрнутыми куполами над Площадью Котлов в самом центре Ада, творилось что-то невероятное. Причитающая родня притащила связанного беса Аскадила и бросила к копытам настоятеля.

– Что стряслось, выродки мои? – Участливо спросил настоятель.

– Беда! – Противно заголосили родственники. – Что-то творится с ублюдочком нашим родненьким! Мы утром в комнату зашли – а он… он… ходит!!! И спина ровная!

– Так может сколиоз у него. Отвезите в пытошную, пусть его там осмотрят. Чего испугались-то?

– Ты подожди, Героиновый Отчим-насильник наш! Это не всё ещё! Он потом на пол упал! Мы у него спросили, мол, что ты делаешь? А он – «Тапок куда-то проебался!»

– Что-о-о-о-о?!

– Так и сказал, вот те пентаграмма! И таким голосом… Ты в глаза, в глаза ему глянь, Отчим!

Настоятель перевернул лежащего на спине Аскадила. Вместо нормальных черных миндалин на него смотрели отвратительные серо-голубые круги.

– Ступайте все вон. – Хмуро приказал он дрожащей родне. Та опрометью бросилась на улицу, ломая крылья. Настоятель осторожно вынул кляп из пасти беса.

– Кто ты? – Вопросил он Аскадила.

– Давыдов… – Ответил тот ужасным прокуренным скрежетом. Настоятель поёжился.

– Зачем тебе нужен тапок? – Вкрадчиво продолжил настоятель допрос, судорожно сжимая перевернутый крест. Страшная догадка подтверждалась с каждым словом, вылетевшим из клыкастой пасти некогда истового прихожанина.

– Чтоб это… на балкон… курнуть и… с кофейком…

Этого не может быть, подумал Настоятель. Это в принципе невозможно. В беса вселился человек. Но как?!

– Я вообще-то на работу опаздываю. – Продолжал разглагольствовать Давыдов. – Сегодня понедельник, всем к восьми, там совещание большое…

– Заткнись, Божье отродье! Изыди! Изыди! – Завопил настоятель.

– Не надо так орать, братан… – Поморщился человек в теле беса (мерзко так поморщился, не по-бесьи, буэээээ).

Вообще-то так очень-очень редко, но бывает. Всем известно, что тело и сознание человека – это портал, через который и попадают в наш мир бесы-искусители (престижная профессия – хорошая зарплата, выплаты за допчасы налёта, бесплатный проезд и билеты на казни). Аскадил был опытным искусителем, дважды Героем Ада с допуском в Девятый Круг. На его счету была масса удачных проникновений, сотни искушений бухгалтеров, поэтесс и товароведов, росгвардейцев, студенток и менеджеров по продажам пылесосов. Но Давыдов оказался не по зубам. Обычно портал – это некое подобие узкой горной тропы, петляющей между скал хороших человеческих качеств. Скользкой и опасной, с глубокими обрывами интеллекта и хлипкими бродами через бушующие реки неравнодушия. Но портал Давыдова не был тропой. Скорее, он был похож на высокоскоростной немецкий автобан с заправками и мотелями на каждом втором километре. Казалось бы, дело для искусителя плёвое. Гоняй не хочу. Но есть один нюанс. Автобан долбоёба Давыдова оказался двусторонним. Бедолага Аскадил попал под редчайшее явление – эффект реверса. Человек Давыдов проник в беса по встречной полосе.

Настоятель слышал о реверсе, но никогда с ним не сталкивался. Поэтому он отчаянно тыкал в Аскадила иконой Грешника Адольфа, читал «Отче наш» наоборот и, зарядив кадило табаком контрафактного «Салема» с ментолом образца 1993-го года, задымил всё помещение до рези в глазах. Но тщетно.

– Убирайся в свой мир!

– Бля, где джинсы…

– Кыш! Кыш отсюда!

– А какое тут метро ближайшее?

– Приказываю тебе… Не смей ссать в алтарь!!!

– Сука, это сто пудняк Алтуфьево… Был же косарь…

Ничего не помогало. Настоятель засунул кляп обратно и громко произнёс в пол:

– Звёздочка-шесть-шесть-шесть-решётка!!!

– Да. – Громко произнёс Сам за спиной настоятеля.

Храмовник обернулся, почтительно поджав хвост.

– Вашество… Я адски извиняюсь… Что в такую рань… Но тут…

– Вижу. Реверс. – Сам расстегнул огненный китель, присел перед Давыдовым на корточки, взял за подбородок, повертел туда-сюда, поглядел задумчиво козлиными глазками. Достал кляп.

– А-а-а-а, я по-о-о-онял… – Зашипел человековатый. – Пиндосы! Жидомасоны! Сука, ща пацаны приедут, спортсмены! Если не долганёте мне десять баксов на «Убер» до Китай-Города, они вас всех…

Кляп вернулся в ротовую полость.

– Мда. Феерический долбень. – Проурчал Сам. – Я иногда папу не понимаю. Зачем он их таких делает? Это ж как Бетховену «Одиночество-сволочь» написать. Ну, то есть какое-то помутнение должно наступить. Или маразм. Короче, тут, настоятель, нужна Книга.

– Какая книга?

– Книга Изгнаний. – В когтистой лапе Самого появилась толстый фолиант. – Хорошая вещь. Дам тебе потом на время, отксеришь. Только не забудь не вернуть, не то похвалю. Ладно, начнём…

Сам встал перед одержимым на колено, послюнявил коготь, зашуршал страницами.

– Где-то тут… А, вот оно.

– Что «оно», Гнилейший?

– Молитва Постановления. Должно получиться.

Сам прокашлялся, облизнул губы раздвоенными языками. И громким, заунывным женским голосом с эхом, размноженным сводами храма, принялся изгонять человека:

– «…Руководствуясь статьёй 81 Семейного кодекса Российской Федерации, статьями 121—128 ГПК РФ, мировой суд постановил: взыскать алименты в размере одной четвертой части всех видов заработка, начиная с сегодняшнего дня и до наступления совершеннолетия…»

Одержимый изогнулся дугой и взвыл.

«…а также госпошлину в доход государства в размере…»

Кляп вылетел из пасти человековатого беса. Аскадил непонимающе уставился черными миндалинами на Самого.

– Ваша Инфернальность…?!

– Это чудо! – Вскинув клешни в пол, возопил настоятель.

– А то. – Ответил Сам, поднимаясь.

– И он больше не вернётся в Ад?

– Не то что в Ад. Он скорее всего не вернётся даже в Россию. Такие никогда не возвращаются.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ СПИЦЫНА

– Ыыыыээээээээ… а! – Громко зевнул Спицын, при этом по-кошачьи высунув язык – так зевается намного вкуснее – и открыл глаза. Ничегошеньки за время спицынской сиесты в тени дуба не изменилось. Перед ним расстилался всё тот же пейзаж: бескрайнее золотое море поспевшей ржи, прорезанное пыльной косой двухколейного тракта. Спицыну казалось, что он видит всё это сто лет. Отодрав от губы прикипевшую соломинку, Спицын встал и огляделся в поисках дуба, под которым он ещё не спал. Ну так, чтоб внести хоть какое-то разнообразие. Поиск результата не дал – Спицын дрых под всеми и по нескольку раз.

– Ыыыыээ… О! – Спицын замер с открытым ртом, таращась на солнце.

Вместо светила на него смотрела незнакомая женщина. Она… Сказать, что красивая – ничего не сказать. Угли чёрных глаз, чуть надменно смотрящих свысока, прожигали до костей. Она была из какого-то другого, высшего мира. Где довольно прохладно, судя по выступившему румянцу на её белых округлых щеках.

Спицын зажмурился, и снова разлепил глаза. Сверху на него безлико смотрело палящее солнце. Связав видение с тепловым ударом вкупе с отсутствием в своей жизни реальной женщины, Спицын успокоился и пошёл домой.

Ночью Спицын спал плохо. Незнакомка не выходила у него из головы. Она смотрела на него, даже когда он закрывал глаза, и наотрез отказывалась уступить место какому-нибудь сну типа полётов над ржаным полем или катящегося по тому же полю огромному чёрному шару, от которого ватноногий Спицын обычно убегал. К утру Спицын сдался и признал, что влюбился в незнакомку без памяти. Влюблённость и ночная духота разжижили спицынский мозг закоренелого материалиста, и он поверил в Знак. В ужасе от самого себя Спицын надел новую рубаху, присобачил к сапогам новые каблуки, засунул в суму краюху хлеба и дезодорант и двинулся в путь.

– Куда это ты чапаешь? – Спросили его друзья, сидящие под дубами.

– Понятия не имею. Это вообще не я иду. Это какой-то другой, полоумный Спицын. – Ответила им маленькая часть нормального Спицына и ступила на уходящий за горизонт тракт…

…К вечеру рожь наконец закончилась. Дорога ныряла в сосновый бор, и Спицын, заночевав в стоге, вошёл в лесную прохладу на следующее утро. Сойдя с тропы по маленькому, Спицын заблудился и нарвался на медвежье семейство, изучающее поваленное дерево на предмет вкусных личинок. Из умных книг Спицын знал, что неплохо бы тихонько попятиться назад и медленно уйти на цыпочках. Поэтому он с воплями понёсся сквозь чащу, хрустя опавшими сучьями на весь лес. Так он снова очутился на дороге и, гонимый любовью и вероятностью медвежьего преследования, продолжил свой путь.

Сосны становились всё выше и толще. Это были будущие гроты, фоки и бизани, которых оденут в паруса и попутным ветром погонят навстречу новому и безумно интересному. Ну или вечному и холодному, оплакиваемому чайками. Это кому как повезёт. Размышляя об этом, Спицын понял, что стал романтиком. А ещё понял, что дальше идти некуда.

Впереди была только стена. Высокая деревянная стена, уходящая влево и вправо в бесконечность. Странно, подумал Спицын. Кто её построил? И что там за ней?

Закинув котомку за спину, Спицын ярко представил догоняющих его медведей и лихо взобрался на самую высокую сосну. Прошёл по толстенному суку и спрыгнул на верх стены.

И охренел.

Солнце было не совсем солнцем. Скорее каким-то большим стеклянным шаром, подвешенным на огромном крюке. Из шара исходил свет, который совсем не грел. Зато хорошо освещал всё вокруг.

Обратная сторона стены была золотой. А дальше была каменная пропасть. На другой её стороне висели другие миры. Разные – большие и маленькие, яркие и тусклые, весёлые и грустные. Там были разные люди – женщины и мужчины, богатые и нищие, плачущие, задумчивые, хмельные… Но незнакомки в них не было. Спицын заметил, что на золотой стене его мира что-то написано. Он пригляделся и прочёл надпись. «Шишкин». «Вот как называется мой мир. Шишкин. Я шишкинский. Так се звучит».

А потом появились великаны. Они брели по дну пропасти и пялилсь на миры. Спицын упал на поверхность стены и затаился. Великаны продефилировали мимо, одобрительно закивав миру «Шишкин» и скрылись за огромными воротами с надписью «ЗАЛ №4». До самой ночи Спицын размышлял, что делать дальше. Можно, конечно, вернуться домой. Оказалось, там еще много деревьев, в тени которых можно покемарить. Спицын почти согласился на этот вариант, пока ему опять не вспомнилась незнакомка. Спокойно-сосновый вариант тут же отпал. Но тогда что делать дальше? Спицыну нужно было попасть в её мир. Но как?

Солнце-шар погасло. Взошла бледная Луна. Луна почему-то приближалась к Спицыну, то исчезая, то ослепляя его иссиня-белым светом. Она оказалась в руках здоровенного черного великана с надписью «ЧОП» на груди и «РИСК-1» на шевроне. Великан медленно двигался по пропасти, направляясь к Спицыну. И к Спицыну, как любому по уши влюблённому существу, пришла безумная идея без малейшего понятия, что будет, если она-таки осуществится. Когда великан поравнялся с миром Спицына, тот прыгнул и очутился на его покатом плече. Удерживаясь за нестриженные волосы здоровяка, Спицын прокрался по воротнику и оказался на другой его стороне. Совсем рядом была отвесная стена с черными прямоугольниками других миров. В один из них, самый большой, Спицын со сдавленным воплем и сиганул. Перелетая через стену, в свете Луны он заметил название мира. «Брюллов»…

…И больно шмякнулся на что-то твёрдое. Поматерившись для обезболивания, Спицын достал спички и осветил то, на что упал. Это был белый отшлифованный камень. И еще один. И еще. Когда глаза привыкли к темноте, Спицын пригляделся и понял, что он валяется посреди пустынной улицы с какими-то красивыми белыми зданиями, которых он никогда раньше не видел. Что-то зацокало когтями по белой плитке, тяжело дыша духотой. Это была большая лохматая собака. Собака пронеслась мимо, не обращая на Спицына внимания. Будто убегала от кого-то. Или от чего-то более звериного, чем она сама. За собакой последовала еще одна, потом еще несколько. Почти неслышно прошуршала кошка. За поворотом забрезжил играющий на стенах свет, и на улице появился человек в красном плаще. Человек удивленно зыркнул на Спицына из-под шлема и что-то ему крикнул на непонятном языке. Спицын прикинулся элементом уличного декора, но человек ему не поверил и пошлёпал сандалиями к нему, положив ладонь на рукоять короткого меча.

– Здрасьте… – Замямлил Спицын. – А я это… Из Шишкина мы! С горячим, такскать, приветом… Вы ферштэйн, гражданин?

Но «гражданин» не ферштэйн Спицына, продолжая что-то тараторить.

– Не убивайте меня. Я только влюбился, почувствовал вкус к жизни, отведите меня в консульство «Шишкина» ну зачем меч?!

Клинок коснулся спицынского горла.

И тут вдарило.

Первый толчок отбросил вояку на несколько метров в сторону. А второй прибил сверху оторвавшейся колонной. Спицын вскочил на ноги. И тут начался ад.

Нависающий над городом вулкан выбросил столп огня и дыма, окрасив ночь в красное. Из домов выбежали ещё сонные, не понимающие ни черта люди – голые, наскоро замотавшиеся в какие-то простыни… В один миг Спицын тихий спящий город превратился в Хаос, сотканного из кричащих тел, грохота и падающих с неба камней. Спицын оцепенел. Он вдруг оказался будто в стороне от всего этого ужаса и одновременно в самом его центре. Толпа инстинктивно потекла прочь от вулкана, давя упавших, теряя убитых кусками мрамора и гранита. Рядом со Спицыным упала женщина в золотистой тоге. Спицын протянул к ней руку, но людской поток прижал его к стене и чуть не переломал рёбра. Когда он схлынул, женщина лежала не двигаясь, с выпавшей из туники грудью. У неё не было шансов в эту ночь. Спицын уже хотел броситься наутёк, когда под туникой что-то зашевелилось, и в алом свете неба показался голый кудрявый ребёнок. Ребёнок посмотрел на мёртвую мать и закричал. Очень громко. Громче вулкана. Спицын бросился к нему, еле увернувшись от проскакавшей галопом лошади. До мальчика оставалась пара метров, когда очередной толчок сбросил с крыши здания статую ни фига не помогающего бога. Бог устремился вниз. Спицын устремился к ребёнку.

Бог проиграл.

Спицын выиграл.

– Так. Так-так-так. Давай-ка, мил человек, отсюда сваливать. – Пророкотал мальчику несущийся Спицын, оставляя за спиной осколки божества. Как все влюблённые, он вдруг представил, что за ним откуда-то пристально наблюдает его незнакомка. Если она почует в нём жалкого труса, то вряд ли оценит. Поэтому Спицын неожиданно для себя стал очень храбрым, хотя страшно боялся умереть.

Всполох молнии на миг осветил силуэт высокой стены мира Брюллова. Прижав ребенка к груди, в кровь расцарапываясь острыми иглами, Спицын взобрался на старую акацию и спрыгнул на стену. Что делать дальше, он не очень себе представлял.

Но вулкан всё решил за него.

…Толчок был такой силы, что Спицына сдуло со стены как воробьиную пушинку. Он перелетел через пропасть зала номер 4 и вместе с мальчиком исчез за стеной очередного, не изведанного им мира…

…Бууууултых!

Темно, холодно и весьма солоновато. Вода. Много воды. Я в море что ли, подумал Спицын. А где ребё…

Буль.

…А, вот он. Спицын пошарил в воде руками и поймал маленькую ногу. Притянул к себе, разглядел в тёмной воде маленькую кудрявую голову. Ага, точно он. Ну, теперь бы подышать. Мимо них опускалось на дно что-то большое и тёмное. Но Спицын этого не заметил – загребая руками, он смотрел вверх, на продирающийся сквозь морскую толщ свет.

Солнце было не таким, как в его мире. Не теплое и ленивое. Оно было… тревожным. Пряча голову за пролетающие мимо хлопья туч, оно пугливо наблюдало за тем, что происходило внизу.

Вынырнувший Спицын жадно откусил кусок воздуха, мальчик в его руках закашлялся и шумно вдохнул. Но океан решил, что этого хватит, и снова накрыл их сине-зелёной водой. Что ж мне в Шишикине-то не сиделось, подумал Спицын. Но тут же отогнал эту мысль. А то вдруг Неизвестная её когда-нибудь прочтёт.

Снова воздух. Подышать и осмотреться. Проверить малька – ага, жив. Дрожит, мокр, но жив. Спицын отчаянно погрёб свободной рукой, совершенно без понятия, куда. Рука больно ударилась о что-то твёрдое. И до боли знакомое.

Это была сосна. Сосна-мачта.

– А тебе что дома не рослось? – Вслух спросил Спицын. Но сосна не ответила. Спицын обхватил её рукой и прислонил к ней мальчика. Трусливое солнце выглянуло из-за тучи, и Спицын увидел, что он не единственный, кто ухватился за спасительную мачту. Невдалеке в неё вцепился старый моряк. Ещё четверо сидели верхом на рее.

– Где я? – спросил Спицын у соседа по сосне.

– Добро пожаловать в Айвазовского, сынок! – Ответил моряк, подмигнул и улыбнулся побитым цингою ртом. Ему, блин, было весело. «Отсыпал бы ты немного своего безумства, мужик» – подумал Спицын.

– Всё, робяты! Амба. Девятый идёт!! – Проорал моряк на рее.

Водяная гора заслонила солнце. Ощерилась пенистой пастью, облизнулась гребневым языком. Спицын набрал полные лёгкие воздуха, мальчик, увидев это, последовал его примеру. Волна бросилась на людей.

Что было дальше, Спицын помнил не очень хорошо. Перед его глазами пролетели солнце, миллионы пузырей, тьма воды, снова солнце, искажённое хохотом лицо старого моряка, мачта, чайка, вода, солнце… Последнее, что он увидел – это огромную стену мира Айвазовского, приближающуюся к Спицыну с огромной скоростью. Потом волна ударила о стену, и Спицына подбросило куда-то вверх, к тёмному шару «Солнца», спящего на огромном крюке…

– Вы откуда здесь, мужчина?

Грудной женский голос пытался прорваться сквозь тьму, возвращая Спицына в сознание. Он открыл глаза – мальчик лежал на его груди, вцепившись маленькими ручками в то, что когда-то было спицынской рубахой. Живуч. Живуч, как детство, подумал Спицын. Он попробовал приподняться, схватившись за обод колеса, о которое, вероятно, он и ударился головой. Огляделся. Он лежал посредине большого проспекта, по которому сновали конки и дилижансы. Зябкая дымка придавала величественным зданиям какой-то холодной, но притягательной сказочности.

– Мужчина, я к вам обращаюсь!

Спицын глянул вверх. Из открытого экипажа на него смотрела она. Женщина-солнце. Та, к которой он шёл. Та, которую он любил.

– Я Спицын. Из Шишкина.

– Шишкин… Шишкин… Аааа, понятно. Сосёнки-медвежатки-пшеничка?

– Рожь. Там рожь растёт. Много-много ржи. Куда ни плюнь.

– И что вы делаете в мире Крамского? – Уточнила Неизвестная.

– Я к вам шёл. Вы появились на солнце. Я подумал, что это знак.

– Аххха- ха-ха-ха! Это не знак. Моё лицо, наверное, отразилось на большом стеклянном шаре, висящем на крюке. Когда меня несли из реставрации. Почему вы мокрый?

– Я из океана только что. Некоторым образом.

– А борода почему обуглена?

– Это от вулкана.

Надменность во взгляде Неизвестной уступила место любопытству, отчего густые смоляные брови подпрыгнули вверх.

– О-о-о, вы счастливчик. Видеть буйство стихий… Это так романтично…

– Ни *** там романтичного нет. Ужас и Сталинград. И ещё ощущение полной беспомощности. Мерзкое, потому что так оно и есть. Вот и всё.

Надменность тут же вернулась на место.

– Фи. Низкий Шишкинский грубиян. Брысь в свою рожь.

– Я думал, мы куда-нибудь сходим. В парк там или на речку.

– Ха! Скоро придут великаны – мне нужно работать. Всё, кыш отсюда. Кыш-кыш!

– Ой-ой, не очень-то и хотелось. – Пробурчал Спицын, тяжело вставая. – Пойдём, пацан. Я не грубиян. Я хороший человек. Щас украду нам еды, каких-нибудь шмоток…

Дальнейший план Спицына Неизвестная не слышала – он медленно удалялся, приобняв мальчика за плечо. Неизвестная посмотрела на часы бурой башни Городской Думы. Без двух десять. Скоро появятся первые великаны. Неизвестная поправила перо на черной бархатной шляпке, засунула озябшие ладони в муфту и приосанилась. Через две минуты она вновь будет ослеплять великанов своей красотой, а они её – вспышками холодного света. Ею опять будут восхищаться. И проходить дальше… Уходить прочь, к другим, оставив её одну. Совершенно одну. Никто так и не преодолеет тысячу страшных, непонятных миров, чтобы стать частью её мира. Никто кроме…

– Эй! Ты!…Вы…! С сыном..! Шишкинскиииииий!

– Это не мой сын. – Ответил Спицын, не оборачиваясь. – Его мамашу вулкан убил. Вот я его и того… Забрал.

«Как мило» – подумала Неизвестная. Можно было, конечно, сказать это и вслух. Но приличные неизвестные дамы не сдаются сразу и в лоб.

– Вы думаете, спасли ребёнка и всё? Миссия закончена? Посмотрите на него – он посинел и весь дрожит! Его надо срочно показать Сергей Сергеичу!

– Я не знаю никакого Сергей Сергеича.

– Вы не знаете Боткина? Это лучший эскулап мира Крамского! Марш в экипаж! Господи, ну что вы тащитесь раненой улиткою?! Трогай, Прохор!…

…И они понеслись по зябкому Невскому, под храп лошадей и крики торговцев, под утробный стон далёкого фабричного гудка, прочь от высокой деревянной стены этого мира. Они не слышали, как ошеломлённые великаны носились по пропасти, причитая о вандализме и непоправимом ущербе и желая великану с надписью «ЧОП» гореть в аду строгого режима. Всплескивая руками, они таращились на картины мира. Они были другими.

Потому что их изменил маленький, но безумно влюблённый Спицын.

ХИЩНИЦЫ

Жаркий июньский день. Воздух мёдом липнет к лицу и рукам. Толстый кот мнёт полосатым боком подбалконные бархатцы. Солнце жадно съедает сиротливую лужу, брошенную дождём. Между теленовостями на крыльцо подъезда старенькой пятиэтажки, опоясанной жёлтой газовой трубой, выходят Сцилла и Харибда. Они тяжело спускаются по бетонным ступеням, обитым вздыбленными железными уголками, и рассаживаются каждая на свою скамейку. Место Сциллы – тучной старухи во фланелевом халате и смешной панаме – под ободранной пацанвой вишней, одетой в побелочный гольф. Харибда всегда садится напротив, подложив старую картонку, в тени сиреневых кустов, приставляет к скамейке клюку, расправляет юбку из шерсти и поправляет на вислой груди алую брошь. Они сидят молча. Им не о чем говорить, но есть что вспомнить. Когда-то, очень давно, они смотрели на мир с огромных скал, достающих до самого неба. Сверху им всё казалось очень маленьким и совершенно никчемным. Когда-то одна из них была стихией. Да-а-а-а… Сколько моряков – от безусых салаг до дублёных солёной жизнью морских волков – она погубила, закрутив в стремительном водовороте, где все они становились беспомощными, отчаянно барахтались и неминуемо сдавались, подчиняясь ей, безвольно кувыркаясь среди обломков своих кораблей. А она дико хохотала, видя их агонию, и опускала их на дно, мертвенно-бледных, медленно пожираемых донными жителями.

А вторая? Ухххх! Набрасывалась всеми своими щупальцами, и не отпускала, пока не обгложет всех их до кости, не выпьет до капли, так, что оставались лишь их тени, слепо бродящие по острым камням её подножия.

Обе они упивались своей силой и питались чужой слабостью. И были уверены, что так будет всегда… Веселясь и разрушая, они не заметили, как чаек в небе сменили вороны. И скалы их становились всё ниже и ниже, и превратились в облупленные скамейки, а бескрайнее бушующее море постепенно высохло, обнажив десять квадратных плиток, ведущих к подъезду. И не осталось ничего – ни теней, ни даже останков на дне. Только застывший воздух в плотно зашторенной комнате, да яйцо, варёное в ковшике, запах «Хондроксида», втёртого в колени, и чужая пластмассовая жизнь в старом ламповом телевизоре. И тишина, нарушаемая лишь секундной стрелкой настенных часов. И прошлое, обращённое в миф.

А корабли всё так же проплывают меж ними, по одиночке, парами или буйными ватагами, не страшась и даже не обращая внимания, бросая «здрасьте» и тут же забывая. И старухи злятся, потому что ничего не могут с ними сделать. Вместо водоворота – мелкая рябь на поверхности усыхающей лужи. А из щупалец – короткий язык.

А сверху, совсем невысоко, на балконе второго этажа стоит старый Одиссей и смотрит на обеих старух. Смачно затягивается цигаркой и сбрасывает пепел в жестяную банку из-под ананасовых долек. Когда-то он прошёл между ними и остался жив. Но старухи ненавидели его не за это. Они ненавидели его за то, что он – главный герой. Всё потому, что Одиссей, совершив много чего не очень хорошего, в конце концов обрёл дом. Дом, который создал сам. А когда ты что-то создаёшь, ты бессмертен, ты жив, ведь созданное не даёт тебе умереть. А если разрушаешь – ты всего лишь эпизод. Маленький, давно затянувшийся шрам на чьём-то большом бессмертном теле. И когда до этого доходишь, это невероятно бесит.

Но поздно – ты уже на облупленной лавке. И совершенно один.

РАЗБОРКА

Однажды утром Громов не обнаружил в доме еды. Она исчезла, и, судя по засохшим на всех горизонтальных поверхностях уликам, достаточно давно. Голод почистил Громову зубы, на пару секунд прижал непокорный вихор к черепу, всунул громовское туловище в наименее грязную майку и отправил в ближайшую «Пятёрочку».

Привычно поиграв в мага, отчего зеленые двери магазина разъехались «по мановению руки», Громов бодро вошёл внутрь. Из хаоса припаркованных тележек он, как обычно, выбрал самую неуправляемую. Отчаянно работая руками и телом, чтобы не ехать по дуге, Громов лихо устремился сквозь овощи вперёд – туда, где в искристой тиши холодильника застыла пища холостяков. Скоро он по-гарпьи схватит прохладную пачку чего-то пернато-копытного с надписью «с говядиной», привычно выкрикнет «Твою мать, сколько она стоит?!», обезумев от поисков нужного ценника, поймёт, что не найдёт его никогда и понесётся к майоне…

– Пс…! Мужик!

Громов остановился и оглянулся.

– Да-да, ты, с вихром!

Голос был определённо мужской. Только мужчин рядом не было. Лишь бабка, медвежатником простукивающая дыню.

– Я здесь! В помидорах за 99!

Громов осторожно подошёл к поддону с помидорами и прислушался.

– Думаешь, розовые помидоры за 99 продают? Совсем что ли с ума сошёл? Я на соседнем, где обычные!

Громов подкрался к соседней помидоровой пирамиде.

– Это сливовидные за 210, господи, ты чё – никогда помидоры не покупал?

– Только в банках. – Прошептал Громов. – Вот эти? Это что, тоже помидоры?

– Не начинай. Слушай. Купи меня. Срочно. Очень прошу! Умоляю просто!

– А ты кто? Помидор?

– Девятая конная армия! Конечно, я помидор… Извини. Извини. Я на нервах. Прости. Вот он я, с зелёным пятном. Нет, холодно. Теплее. Горячо. Да, это я!

– Нафига ты мне нужен? – Тихо спросил Громов, видя неподдельный интерес охранника к своей беседующей с помидором персоне.

– Помоги, бро… Мою Свету купили…

– А Света – эээээээто…?

– …Жена моя. Выросли вместе… И тут эта тварюга пергидрольная! Пялилась-пялилась, потом р-р-р-р-раз! Схватила её и на кассу унесла! Догони её, христом-богом прошу!

– Ладно, только не кричи!

Громов сделал вид, что простукивает лук. К охраннику присоединился второй. Громов оторвал от рулона зелёный пакет, чтобы покупка не выглядела уж совсем дикой. Долго растирал его край между пальцами, пока не понял, что открывать нужно с другой стороны.

– Быстрее! Уйдёт ведь!

– Да щас, щас!

Оставив тележку, Громов понёсся к кассе.

– Вон она! У второй! В красной блузе! Расплачивается уже!

Громов рванулся к кассе номер три, где не было очереди. Он почти успел, когда юркая старушка с дыней и куриными шеями вынырнула из-за акционных яиц и вязаным шлагбаумом закрыла проход. Вероятно, рывок забрал все её жизненные силы, поэтому дальше всё происходило ооооочень медленно.

Громов с помидором печально наблюдали за красной блузкой, которая отошла от второй кассы и направилась к выходу.

– Вот, внучка, ещё рубель нашла!

– Спасибо. Наклеечки собираете?

– Канееееешна!

Да ё ж моё ж! Прошли тысячи лет, пока бабуля сложила наклейки в кошелёк, кошелёк в сумку, сумку в пакет, пакет в пакет, пакет в тряпичную тачку, и покинула межкассовое пространство. Лента подвезла одинокий помидор к улыбчивой кассирше. Громов перестал пялиться на «Дюрекс», вспоминая, когда он их в последний раз покупал, и бросился за помидором.

– У вас один помидор? – уточнила у Громова улыбчивая.

– Да.

– Это обычный?

– Да!

– За 99?

– ДА!

– Товар по акции? Кофе?

– Нет.

– Шпроты?

– Нет.

– «Алёнка»?

– НЕТ!

– Ой, вы сейчас будто хором ответили.

– Нет, я здесь один. НУ, еще помидор. Но он не разговаривает. Он же помидор. Обычный. За 99.

– С вас 22 рубля. Спасибо, что без сдачи… Подождите, мужчина! А наклеечку?..

…Но Громов с помидором были уже на улице.

– Видишь их? – Тревожно спросил помидор.

– Да, вижу. – Громов направился за красноблузой, маневрирующей среди припаркованных машин. – Женщина! Постойте! Женщи-наа!

Кузьмина быстро оглянулась и ускорила шаг. Громов перешел на бег и догнал её через три «Хюндая».

– Извините! Погодите. Вы.. вы не поверите, но тут такое…

– Мужчина, отстаньте, я очень спешу! – Отрубила Кузьмина, оглядываясь куда-то.

– Почему мы остановились?! – Сказал тоненький женский голос из её сумки. – Мы же её упустим!

– Света!!! – завопил помидор из пакета. – Света, я здесь!

– Дима?! – испуганно ответили из сумки Кузьминой.

– Светыч! Я тебя нашёл! Ааааа!!! Спасибо, мужик! От души!

– Рано радуешься. – Ответил Громов. Он понял, куда так спешила Кузьмина. К девице, грузившей в багажник розовые мячи краснодарских, снопы рукколы и креветки во льду. – Диман. Она от тебя сбежала. Попросила вот эту себя купить и в высшее общество подкинуть.

– Ты чо несёшь, мужик?! Это ж Светка моя! Света! Света?!

– Да потому что больше так не могу! – Взвизгнула помидориха из сумки. – Я вяну, Ди-ма! В этом вонючем поддоне! Чтобы что? Сдохнуть в укропе и дешевом подсолнечном масле за 53.80?! Я хочу в оливковом! За 140.02! Под красное полусладкое! Хоть в конце почувствовать себя настоящей женщиной!

– Но… Све… мы же… с рассады…

– Нда. Все они одинаковые. – Сказал Громов.

– Оооо, ну конечно! – Вступилась Кузьмина. – Старая как мир песня! Рука об руку не ударят, а потом удивляются, почему от них жены сбегают!

– Да он не может ударить! – Громов демонстративно замахал Димой. – У него рук нету! Он не виноват, что он безрукий помидор! Зато.. зато у него сердце! Этсамое… любящее! Вот это у него есть! Да, может он некрасивый. Не круглый. Антикруглый даже я бы сказал. Но искренний! Верный помидор, что еще надо-то?

– Боже мой, тирада неудачника! – Закатила подкрашенные глаза Кузьмина.

– Чего это? Я очень даже… удачник!

– Братан, кинь меня в стену! – Взмолился помидор.

– Димочка, не надо! – Воскликнула помидориха.

– Не ведись, он тобой манипулирует. – Наставительно произнесла Кузьмина.

– Вот откуда Вы это знаете? – Возмутился Громов и встал на колени перед её сумкой. – Послушайте, Светлана. Я понимаю – красивые розовые помидоры, морские гады, китайский фарфор… Но я не уверен, что это Ваше. Я не уверен, что всё это примет Вас за свою. Вполне вероятно, что они будут до конца жизни Вас сторониться, сплетничать за спиной, и всячески отказываться Вас принять в свой круг. А Дима…

– Да перестаньте! – Кузьмина спрятала сумку за спину. – Дмитрий! Нельзя привязывать к себе женщину, если она этого не хочет! Отпустите её! Там в поддоне еще много замечательных помидорок, и вполне возможно, что одна из них как раз Ваша! А Свету просто забудьте! И не лайкайте её, не оскорбляйте и не угрожайте! Хотя, ёлки-палки, уже опять женаты и с двумя детьми!

Голос Кузьминой почему-то в последний момент сорвался.

– А чего это Вы за него решаете? Пусть борется! Может, у Светланы просто этсамое… эмоциональный порыв! Может, она потом пожалеет! Моя бывшая вон тоже до сих пор из Черногории по ночам наяривает, когда на вилле напьётся! Типа она вся такая несчастная и дура!

– Так что же Вы за неё не боретесь?!

– Я не знаю. – Поник Громов. – Может, просто я её никогда не любил. Так, как Диман свою Свету.

Сумка Кузьминой мелко затряслась от девичьих рыданий. Дима зашмыгал зелёным пятном. Девица взвизгнула колёсами и по встречке унесла за горизонт роскошную жизнь.

– Знаете, у меня идея. – Обратился Громов к Кузьминой, презрев нависшее молчание. – А что если… им немного помочь?

– В смысле? – Донеслось изо рта Кузьминой и двух пакетов одновременно.

– Я имею в виду… Они же овощи не по своей воле. Или ягоды, как там правильно. Что может Диман? Да ничего в принципе. А мы с Вами можем. Нужно устроить им свидание. Чтоб вокруг всё такое красивое… РомантИк такой. Гастрономический.

– Хм. – Вздёрнула щипаную бровь Кузьмина. – Я согласна. Давайте сюда Дмитрия, я приготовлю что-нибудь эстетичное.

– Не-не-не, Диму я не оставлю. Отдайте лучше Свету.

– О, а Вы кулинар, да? Что такое «Капрезе»?

– Тенор?

– Ясно. Дмитрия на бочку.

– Сказал же, не отдам! Это моя идея! Я в ответственности за того, кого купил!

– Да господи боже мой! Хорошо! Купите с Димой что нужно и приходите. Записывайте список…

…Заточив Димана в камере 27, Громов толкнул неуправляемую тележку в зелёную пасть «Пятёрочки». У него был список из непонятных слов. На помощь Громову пришла менеджер зала Дусмухаметова. Она позвала Побыдько, которая позвала Лимонтян, которая позвала Удоеву, которая позвала Шипчук, которая оказалась не продавцом, а просто покупательницей. Отчаяние мобилизовало в Громове все его животные инстинкты. По запаху, форме и интуиции он за два часа нашёл всё что нужно и испытал двойное удивление: во-первых, что всё это существует в природе, а во-вторых – сколько это стоит даже по акции. Обмотавшись рулоном полученных наклеек, в обществе Димана он притащил добычу по указанному Кузьминой адресу в «Вотсапе».

…Помидорное свидание выглядело безупречным. Лазурь моря, нарисованного на сувенирной тарелке с надписью «Thai», сияло в свете энергосберегающих ламп. Непутёвые супруги, прикрытые толстенькими моцарелловыми пледами, возлежали среди зарослей базилика в россыпи кедровых орехов.

– По-моему, им было хорошо. – Сказала Кузьмина.

– Почему это «было»? – Спросил Громов.

– Потому что они умерли. Я же порезала их ножом.

– А может они просто молчат. Потому что им хорошо. И они снова счастливы. С тем, кого любишь, даже молчать здорово.

– Вы просто хотите так думать.

– Нет. Я просто хочу верить.

– Как знаете.

– А я не знаю. Во всяком случае, пока.

Громов почесал голову, еще раз прижал к голове вихор.

– Я там еще бутылку вина купил.

– На что это Вы намекаете? – Заподозрила неладное Кузьмина.

– Ни на что не намекаю. Просто говорю – есть бутылка вина. Давайте её выпьем.

– Так! Мужчина! – Холодно расставила Кузьмина точки над «и». – Это лишнее.

И тут же принялась лихорадочно вспоминать, где же второй бокал.

В Громову Кузьмина превратилась через два месяца.

МАНЬЯК ФИЛИПОВ

Маньяк Филипов вышел из душного метро в вечернюю хмурь, блаженно втянул загазованного воздуха и направился к дому. Вечер обещал быть потрясающим – его ждал протёртый диван, унылый футбол под вчерашнюю курочку-гриль и жалобы на жизнь в настенный ковёр. Главное, чтобы не появились они, думал Филипов, кутаясь в шарф. Загадят такой замечательный досуг.

– Филиииииипов… Привет, Филииииипов… – Вкрадчиво зашептали Голоса.

– Бляяяяя. – Вздохнул Филипов, закатывая глаза в серое небо, – Начинается…

– Посмотри на эту одинокую женщину на остановке… Разве тебе не хочется отвести её на стройку и резануть по горлу?

– Мне хочется резануть плешивого докторишку, который впулил эти фуфельные таблетки…

– Ооооооооо!!!!

– Образно, блять! Не буду я никого резать!

Филипов юркнул в подъезд.

– Филипов… – Не унимались Голоса. – Но ты же избранный, забыл?

– Я вам что, Нео? Отъебитесь ради Бога!

– Как ты смеешь таким тоном разговаривать с…

– Да не ангелы вы, блять, сколько можно гнать мне эту пургу?!

– Филипов. Ну харэ. – Сказал один Голос. – Ты уже полгода как маньяк. И ещё никого не убил. Это, знаешь…

– Да ссыкло он. – Вставил второй.

– …Непрофессионально. – синтеллигентничал первый.

– Ну так увольте меня за профнепригодность, первый раз, что ли! – Раздраженно рыкнул Филипов, вваливаясь в квартиру – И валите… не знаю… к Тишко из айти-отдела! Он в очках и застёгнут всегда на все пуговицы… Его явно метелили в школе – прям ваш работник месяца!

Встретивший Филипова кот потерся о его ногу, алчно выпрашивая мясное желе.

– Ну грохни хотя бы кота… – Взмолились Голоса.

– Щасссс! Разбежался! Он, конечно, никчемный подонок, но без него мне грустно и одиноко!

– Под ванной вроде бы был паук…

– Слушайте, ребята, давайте поговорим. Водочки?

– Хм… После работы почему бы и нет. – Пожали плечами Голоса и уселись поудобней в лобных долях Филипова. Филипов достал из морозилки початую бутылку. Хотел угостить гостей и курицей, но она предательски позеленела. А отбить мясное желе у кота было себе дороже. Очень вредно для глаз.

– Вот нафига вам это надо? – спросил Филипов, наливая вязкую от мороза водку в самый негрязный стакан из раковины. – Чё вы такие кровожадные-то все? По телику вон каждый раз трещат: «маньяк утверждал, что ему приказывали голоса…». Чё вы зациклились на этой кровище? Вы ничё другого придумать не можете? Ну, я не знаю, там… «Филипов, напиши книгу. Садись, записывай: «Всё смешалось в доме Облонских»». Или там: «Нарисуй, Филипов, картину… Типа чувак такой за голову взялся и типа кричит во всё горло». Чего вы ржёте-то?

– Ка… картину… Ой, я не могу! РЭМБРАНТ!!! – Сквозь хохот заверещал один Голос.

– У нас специализация, Филипов. – Серьёзно ответил второй.

– Да нахуй такую специализацию! – Воскликнул Филипов, наливая вторую. – Где вы её получили?!

– В училище. 12 Голосов на место. Пять лет как проклятые. Плюс практика.

– Ребяяяяята! – Филипов крякнул и продолжил. – Вот перед вами… ну в смысле… Вокруг вас… Короче, я – дипломированный этнолог. Два года под Петрозаводском комаров кормил! Слушал сказки бухого карело-финна на поселении! И хули?! Вот пятый год в отделе продаж. Втюхиваю в регионы бэушные томографы. Если щас одним болванам сплавлю две штуки – получу от шефа вторую золотую звезду. Еще 5 процентов к зэпэ! Я к тому, что насрать на специализацию, пацаны! Можно заниматься тем, что нравится!

– Тебе нравится продавать томографы?

– Ну… согласен, пример не очень. Но суть же вы уловили? Вот что вам нравится? По жизни? Без этой ***ни про династию и престиж?

Голоса переглянулись.

– Мы на минутку. – Сказал один из них и утянул второго в мозжечок. Филипов ждал, прислушиваясь к далекому шепоту в глубине головы, но ничего не расслышал. Почувствовал вкус табака – в мозжечке закурили. Через несколько минут Голоса вернулись.

– Булочки! – выпалили они хором.

– Чего, блять?! – Филипов чуть не подавился водкой.

– Такие маленькие, с малиной. – Стеснительно сказал один Голос.

– И с корицей! – вставил второй.

– Ну с какой, блять, корицей, Валик! – запротестовал первый, – Это гастрономическая пошлость, ебучий казус и несуразица! Тебе, сука, дай волю, ты её и в булку, и в рассольник, и в ванну…

– Вы посмотрите на него, мишленовский гуру выискался, Гордон Рамзи ***в!!!

– Так, стопэ! – прервал Голоса Филипов. – Булки так булки! Булочки – заебись! Никого ещё под «вышку» не подводили! Всё равно жрать нечего! Айда в «Пятёрочку»!

…Сотрудники гастронома чуть не вызвали охрану – Филипов метался от стойки к стойке, орал кому-то или заткнуться, или говорить по одному, определиться, лупил себя по голове и в конце концов ввёл в ступор знакомую кассиршу, вывалив перед ней не привычные поллитра и консервированный салат, а несколько кило муки, сахара, яйца и дорогущую малину. Ну и добил её молотой корицей, разумеется.

…Первая партия булочек, как водится, сгорела к ****ям. Филипов был в бешенстве, Валик плакал, а Андрей Николаич (так завали второго Голоса) призывал всех успокоиться и не сдаваться. Вторая партия вышла лучше, но суховата. Третья была бы неплоха, если бы не чёртова корица, которую тайно добавил Валик. Николаич словесно уничтожил Валика, Валик пригрозил вообще уйти, и могло дойти до рукоприкладства, если бы Филипов не налил обоим. К утру все трое, измазанные мукой, трясущимися от усталости руками достали из духовки девятую партию. Филипов, подув на булочку и помолясь, положил её в рот. Булочка растаяла во рту и малиновыми бабочками разлетелась по телу. Это был шедевр. Грёбаный Мунк. Толстой в лучшие босые годы. Гастрономический оргазм. Все трое завопили «Йес!!!» и зааплодировали, как все эти космические генералы, когда Брюс Виллис ценою жизни расхуячил опасный метеорит. Ну и выпили, конечно.

…В 10 утра невыспавшийся Филипов притащил булочки в офис и угостил коллег. После дегустации шеф влепил две звезды. Зоя Фёдоровна из бухгалтерии расцеловала Филипова и пообещала ему толстый конверт вовремя. Айтишник Тишко впервые улыбнулся, а юрист Коновалов спросил, нету ли у бабы Филипова сестры, которая готовит такие же булочки. Это был успех. Слава о филиповских булочках малиновым вареньем растеклась по всему бизнес-центру, и с ним начали все здороваться. Расчётливый Николаич разумно предложил, что, мол, раз пошла такая пьянка, почему бы не монетизироваться. При помощи раскрепощенного айтишника Тишко Филипов запилил интернет-магазин. Первый же покупатель запустил такой «сарафан», что Филипову пришлось уволиться с работы и вместе с Голосами круглосуточно стоять у плиты. Валик разработал линию тортов, куда ***чил свою любимую корицу, что не помешало им быть божественными. Деньги потекли рекой. Николаич набросал бизнес-план, и парни открыли сеть кондитерских под вывеской «Филиповъ и Голоса». Их булочки жрали на газпромовских корпоративах. Инстафото Бузовой с мордой в торте набрало 12 миллионов лайков. Слухи о чудо-кондитерах дошли до Самого. На своей очередной инаугурации он вкусил булочку, прослезился и вернул Украине Крым. Под поваром Пригожиным закачался ресторанный стул, и он послал двух мерзавцев разобраться с Филиповым. Но мерзавцы опрометчиво попробовали Валиковский торт, послали Пригожина на хуй и устроились детскими аниматорами в головной кондитерской на Никольской. Булочки Филипова занесли в список гастрономических ценностей ЮНЕСКО, и сам Гордон Рамзи вручил Филипову мишленовскую звезду (лицемерно, конечно – иначе он не был бы британцем)…

…Бизнес у Филипова и Голосов, естественно, отжали какие-то хмыри из госОПГ. Филипов даже хотел забить их всех до смерти гвоздодёром, но Николаич и Валик вовремя его остановили. Все трое перевели оставшиеся деньги в оффшор и тихонько свалили в Австрию. Разработали рецепт малинового штруделя и развернулись там на полную катушку. И никто не умер. Кроме одного люксембургского герцога, который не рассчитал силы и обожрался эксклюзивными тортами Валика. Но это его проблемы.

Маньяк Филипов в этом точно не виноват.

БЕГЛЯНКА

Птичье-заливистым летним утром небритый Гуськов шёл по лесу в приятственном расположении духа. Трофейная 30-литровая бутыль, стыренная ночью из сарая в ближайшей деревне, нежно давила костлявое гуськовское плечо. Это была удача. Слива же пошла! А это значит – пришло время ставить знаменитый гуськовский вермут. Который отлично идёт под знаменитую гуськовскую долму из косулевого фарша, завёрнутого в кленовый лист. Гуськов вообще был кулинар. Он же был Ягом. Не думайте, что Яга – это непременно злобная старушенция, кашляющая слизью и жрущая отварных малолеток на завтрак. Всё это происки древних сексистов и эйджистов. Мужик-Яг тоже в лесах имеется. Иначе с чего бы бабы Яги к старости были настолько озлобленными на весь мир?

Гуськов, может, тоже готовил бы отроков. Тем более, что они в изобилии водились в современном лесу. Но они были сплошь наркоманами, и Гуськов боялся подсесть. К тому же они требовали «человеческих» ингредиентов из «Пятёрочки», а, как говорила девице в «Сбере» его бабуля, пересчитывая пенсию: «Сожрать бы вас, да масло дорогое!». А жарить нарика на маргарине… Бу-э-э-э-э.

Сладостно размышляя, что же ему сегодня приготовить – ольховые маффины или росомашье азу – Гуськов почти добрался до дома. Легко взбежал на пригорок и остановился как идолище вкопанное. В его заборе зияла громадная дыра.

– Бляжистый ж ты блять! Да ты издеваешься, что ли, Изька?! – отчаянно крикнул Яг в еловую чащу и всплеснул худыми руками. Бутыль сорвалась с плеча и рухнула на камень, разлетевшись по траве синими осколками. Но Гуськову было наплевать. Изька опять сбежала. Третий раз за месяц. Затихорилась где-то в оврагах, и бегать по лесу, вопя и собирая на себя клещей, было бесполезно. Тут нужен грамотный следопыт. Гуськов припустил со склона и, теряя рваные сандалии, косматым кубарем скатился к огромному старому вязу.

– Светкааааа!!! – Застучал он кулаками по дереву, – Свееет!!

Света, молодая 200-летняя лешая, ни черта не слышала. Лёжа в пенистой ванной в наушниках и подчитывая Оксимирону, она сбривала опята с красивых зелёных лодыжек. В принципе, она вся была красивая и зелёная. Как эта девка из «Стражей Галактики», только с чувством самоиронии и без ****утой железной сестры. Когда оксимиронский бит в зелёных ушах стал быстрее и наглее, Света поняла – кто-то стучит.

– Я в ванной! – красивым грудным голосом проворковала она.

– Открывай давай! – продолжал барабанить Гуськов.

Света накинула халат и выглянула наружу.

– Остановись, Ринго – битлы уже распались.

– Она опять слиняла! – выпучив глаза, простонал Яг.

– Да ёпт. Ща оденусь.

…Гуськов, обгрызая ногти до локтей, наблюдал, как Светка молча осматривала место побега: заглянула в заборную дыру, прошлась по растоптанным капустным грядкам и легла на хвойный настил, приложив ухо к земле.

– Ну чё, Свет?

– Не слышу ничо.

– Блять!

– Да не ссы, она просто не двигается. – Лешая встала, подошла к сосне, потрогала свежий скол, размяла в руке выступившую из него янтарную кровь. – Найди свой сандалик, и пошли. Найдём твою Изьку.

У Светки были некоторые разногласия с Гуськовым, особенно поначалу, когда она только переехала в вяз (её старую обжитую липу в соседнем лесу спилили и сделали из неё какую-то ублюдско-винтажную мебель). Но с поиском Изьки лешая всегда помогала. Она знала, как та ему дорога. Изька – ещё совсем молодая Избушка На Курьих Ножках. Гуськов отбил её у бобров. Они загнали её на валун – маленького дрожащего избёнка с непропорционально огромными циплячьими лапами и мягкой розовой трубой. Гуськов навалял бобрам, аккуратно засунул Изьку под куртку и унёс в свой шалаш, выстроенный после смерти старой избы. Осторожными движеньями починил маленькую покусанную крышу, укрепил крылечко. Пинцетом он растопил внутри избёнка малюсенькую печь и стал терпеливо выкармливать. Избята питаются запахами – подгоревшей еды, постиранного белья, несвежих носков и даже детских какашек (да, пришлось обчистить детсад средь бела дня). Всё это – аромат жизни, которым должен напитаться каждый дом, пусть даже еще маленький. Это даёт ему ощущение нужности. С ним дом может прожить вечно. А без него умирает. Даже маленький.

Изька быстро росла и вскоре обернулась миловидной избушкой с большими светлыми окнами, умно глядящими на мир из-под рыжей черепичной чёлки. Гуськов по-отечески обнёс её забором, разбил во дворе клумбы для пущей красоты и насадил вокруг всякой вкусной дряни, полной витаминов и полезных минералов. Изька за это раскрыла перед ним дубовые двери, и Яг бурно отметил новоселье, за что долго извинялся и починил вынесенные нечаянно двери. Извиняться пришлось и перед Светкой, так как после бутылки берёзового пунша со стороны Гуськова в её сторону начались некоторые поползновения интимного характера. Они наткнулись сначала на словесный, а потом и физический отпор, после которого Гуськову пришлось измазать лицо зелёнкой (первое время их все считали братом и сестрой). С тех пор они стали друзьями и ничего более.

А друзьям надо помогать, поэтому Светка с плетущимся за спиной Ягом уже несколько часов продиралась сквозь валежник, прислушиваясь к звукам леса и подмечая заметные лешьему глазу следы на хвойнике и деревьях.

– Не понимаю, почему она так со мной поступает? – ныл Гуськов.

– Переходный возраст, юношеский максимализм. Такая, знаешь, форма протеста.

– Протеста? Против чего, блять?! Чего ей не хватает?! Я ж для неё всё…! Изразцы на ставнях? Пожалуйста. Петушка на крышу? Да ради Бога. Ааа, ещё чтоб он вертелся? На, вертится. Мышами заболела? Гуськов уже по всей хате носится как ****ый кот, всех за ночь передушил! Всё перекрасить, потому что депрессия и надо что-то в себе менять? Гуськов уже наутро с валиком и бидоном! Я ж… Любую её хотелку! В момент!

– Может, это протест против твоего вечного срача.

– Да лаааадно тебе! Скажешь тоже. Мне как без срача – я ж Весы, творческая личность!

…Стало смеркаться, солнце нырнуло за еловые пики, заиграло косыми лучами на тонких струнах дрожащей паутины.

– Не любит она меня, – продолжал канючить Гуськов. – Надо просто это признать. Отпустить от себя, да? Да какого хрена-то!! Вот найдём – выпорю её нахуй. На цепь! В ****у пряники, тварь такая!

– Да любит она тебя, харэ ныть! Просто…

– «Просто» что?! Что? Вот что?! А?

– Нуууу, она уже взрослая, ей интересны мальчики…

– Чего блять?!

– А ты не знал, что ли? Пока ты чужие погреба обчищаешь, она с деревенским голубятником встречается. Красивый парень, сваи такие ровные…

– НЕТ!!!

– Да шучу я, господи, какой же ты идиот!

– Бля, Света, я в состоянии аффекта не проникаюсь твоим искромётным юмором!

– Ну прости, прости. Направо.

…Настала ночь, и сонная луна сменила солнце на небесном дежурстве. Лес почернел, включил микс из вязкой тишины и совиного уханья. Ну и рассуждений Гуськова.

– …А если она уже у людей?! А?! Она ж ещё совсем ребёнок, её наебать как здрасьте! Может, в ней уже притон! Или ещё хуже – её приватизировали!!! Набрела на какой СНТ – и ****ец! Напихают лыж, свиней, велосипедов, всякой ***ни! Мангал рядом въебут, гномов вокруг понавтыкают – это ж травма на всю жизнь!!!

– Гуськов, ты уже реально заебал. Хватит истерить.

– Я не истерю!

– Нет, истеришь!

– Не истерю!!!!!

– Опа! Тихо…

– Что там?!?! Где?!?!? Не молчи!!!! Света бля!!!

– К реке. Да чё ты в руку впился – не «Челюсти» же смотрим!

Оба, крадучись, спустились к небольшой речушке. На берегу, прислонившись задним фасадом к холму и вытянув лапы к самой воде, сидела Изька. Перед ней безмозгло скакал на своих тонких ножках Сортир (ах да, я забыл о нём упомянуть: прибился год назад, дворняга – помесь досок со шпоном от старых школьных парт). Гуськов облегчённо вздохнул – из Изькиной трубы шёл дымок, значит жива-здорова.

– Ну я ей щассссс…! – прошипел Гуськов, вытягивая ремень. Изька услышала, вскочила на лапы и во все окна уставилась на Яга.

– Погоди, я сама, ладно? – Света на цыпочках пошла к Избушке. – Изечка, привеееееет, – засюсюкала лешая, – Как ты, солнце? Решила прогуляться?

Изька повернулась к Светке передом – это был хороший знак. Светка, продолжая нести несусветно-мимимишную хрень, вплотную подошла к крыльцу и мягко погладила перила.

– Пойдём домой? Да? Гуськов не будет тебя ругать, обещаю. Да, Гуськов?

– Нет, конечно нет.

– Спрячь ремень, долбоёбина.

– Понял.

Изька распахнула двери.

– Моя ты умница! – проворковала лешая и обернулась к Гуськову. – Подвезёшь?

– Как обычно, – кивнул он и взбежал по ступенькам, пропустив зелёную даму вперёд. – Дома поговорим – Обратился он к Изьке. Избушка плотно закрыла дверь и медленно двинулась в обратный путь. Верный Сортир радостно припустил за ней.

Пока Изька величаво шагала по лесу, радуя ночных наркоманов как великолепный приход от растворителя, внутри неё происходили интересные события. Гуськов из благодарности быстро сварганил пальцеоблизываемое джелато из соловьиного молока и молодой черники, открыл бутылочку самодельного брусничного коньяка. Валяясь на диване, они вкушали гуськовский «мишлен» и смотрели какую-то НТВшную ересь. Они сидели близко друг к другу, болтали о какой-то невообразимой чуши, спасающейся из мозгов, затопленных коньяком, когда вдруг, совершенно неожиданно для себя (но не для коньяка) Гуськов поцеловал Свету в зелёное плечо. Охуев от такого поступка, Гуськов решил извиниться и уже открыл было рот, но Света тут же заткнула его своим и повалила на диван. Изька пошла чуть тише.

…Позже, уже дома, среди срача в виде упавшего торшера и покосившейся картины, они лежали на том же диване, и Гуськов смотрел на её спину, и слушал её мерное лешее дыхание.

– Свет.

– М.

– Это…

– М?

– Переезжай ко мне?

– Ни за что и никогда.

Гуськов почувствовал, что уменьшился в размере раз в пятнадцать. Он не видел, что лешая улыбается.

– Да шучу я. Давай перееду.

Гуськов внутренне станцевал зажигательный хип-хоп, а потом задумался. Как к этому отнесётся Изька? Она и так барышня непредсказуемая. Эти её постоянные побеги… Нет, конечно, всё скрашивала завсегдашняя обратная дорога в компании со Светкой, с весёлым обоюдным обжираловом, игрой в карты, теликом и разговорами по душам. Это их сближало, сближало, и вот к чему…

АХ ТЫ Ж ЁБ ЖЕ Ж!!!!

Гуськов схватил пачку «Астры» и стремительно вышел во двор.

– Ну ты, манипулятор бревенчатый! – тихо зазмеил он, обращаясь к Избушке. – Значит, вот для этого были побеги все, да?! Мелкая сводница! А ну признавайся!

Изька быстро закрыла и открыла ставни.

– Ты мне не подмигивай! Подмигивает она! Где только набралась ***…херни этой! Давненько я тебя не порол! Ща вот докурю, как сниму ремень…

Гуськов папиросу докурил, но ремень не снял. Вместо этого он вернулся в дом и… скажем так, продолжил вместе со Светой наводить срач. А Изька заснула под мерный скрип дивана внутри и храп Верного Сортира снаружи. Заснула с чувством выполненного долга. Она таки добилась своего. Скоро она будет напитываться новыми запахами – раскалённого утюга, яблочного парфюма, ментоловых сигарет, хорошего кофе, плохого настроения, ссор и примирений, подоконниковых цветов и занавесочной пыли, искренней любви и наигранной ненависти, утреннего «прости меня» и ночного «давай пожрём картошки»… Короче всем тем, что и составит стойкий, невыветриваемый аромат тепла и уюта. Аромата, которым очень любят напитываться дома. Даже самые маленькие.

Чтобы жить вечно.

ЦАРЕВНА-ПЕТУХОВА

Утро у Петуховой не задалось. Сначала она обнаружила на голове седой волос. Уже восьмой за этот год. Значит, скорее всего, это не случайность, как было с первого по седьмой. Или тоже занести его в «случайность»? В «стресс» там или «авитаминоз»? … Лучше в «авитаминоз», рассудила хитрая Петухова – сейчас как раз ноябрь – и успокоилась до следующего волоса.

Потом подгорел омлетик. Симпатичный такой, с помидорками черри и натёртым сыром. Очень вкусный и совершенно невредный, как и любая еда после развода.

А ещё закончился хлеб. Кисловатый такой, с тмином и семечками. Как всегда, когда он так нужен. Когда не нужен, его всюду по квартире завались, не знаешь, куда деть. Лежит себе везде, черствеет и цветёт. А в край понадобится – как ветром сдуло. Прям как бывший. Только пара крошек в пакете.

Петухова тихонько матернулась, обновила пластыри на пятках, вмяла себя в замшевые сапоги (матернувшись погромче) и застегнула их при помощи плоскогубцев и мата на весь дом.

Выйдя в ноябрьскую хлюпь, Петухова устремила своё клетчатое пальто в сторону гастронома. Идя вдоль заводского забора, она засмотрелась на свежее граффити интимно-антифашистского характера. К несчастью Петуховой, водитель небольшого автокрана Давыдько тоже засмотрелся на граффити. И результатом обоюдного невнимания стала встреча головы Петуховой с автокрановой стрелой. Сознание Петуховой померкло, взор потух, а узники замшевых сапог предательски подкосились. И вся Петухова полетела на следующую встречу – с большой коричневой лужей…

…Ей повезло. Если бы не ондатровая шапка, быть бы сотрясению. Переступив через окровавленного бомжа, Петухова вышла из травмпункта и закурила. Хлеба уже не хотелось. Хотелось полусладкого и подруги Бедуиновой.

– Алё, Бедуинова?

– Она.

– Как дела?

– Не ходи вокруг да около. Сколько брать – одну, две?

– Две, и через час у меня.

– Яволь.

(Бедуинова была хорошим человеком. Она не любила много говорить и умела притворяться, что ей интересно нытьё собеседника. Вероятно, поэтому у неё имелись четыре мужика и даже один муж.)

– Ай!

– Чего.

– Уголёк от сигареты… Млять… В рукав упал! Он, наверное, джемпер прожёг!!!

– Фигасе. Ладно, пока.

Петухова отчаянно затрясла рукой, пытаясь вытряхнуть проклятый уголёк. И вместо него на ступени травмпункта посыпались пачки тонкого «Кента». Одна, вторая, третья… Ещё девятнадцать… Потом выпал целый блок. Петухова здраво рассудила, что падать в лужи на сегодня хватит и выбрала вариант «нестись по улице, вопя, как резанная». Чем и занялась до самого подъезда и немного оставила на лифт.

…С некоторыми людьми такое случается. В кого-то бьёт молния, и он начинает шпрехать на суахили как на родном. Кто-то после комы видит внутренности людей и предсказывает техногенные катастрофы. В других вообще вселяется Соловьёв, и они начинают разбираться в международной политике, русском пути и швейцарских сырах.

Петухова же заполучила древнерусское проклятие царевны-лягушки. В неё попала стрела водителя автокрана Давыдько – младшего из трёх братьев. Да ещё и аккурат в тот момент, когда звёзды Семи Восточных Созвездий выстроились в 77-й катрен Нострадамуса. Это не превратило её в лягушку, спасибо звёздам – они сделали в катрене четыре ошибки и не поставили тире (при всей своей масштабности некоторые звёзды невероятно тупы). Но зато встреча со стрелой младшего Давыдько подарили ей один из царевно-лягушачьих скиллов, а именно рукавную генерацию.

…Но обо всём этом Петухова не догадывалась. Сидя в гостиной в обнимку Бедуиновой, она предавалась логичному охуеванию от произошедшего.

– Может, меня кто-то сглазил? На работе… Точно, эта тварь из бухгалтерии!

– Однозначно. Курицы больше нет?

– Нет.

– Давай рукав.– Бедуинова засунула куриную кость в рукав петуховского халата. – Тряси.

Петухова тряхнула рукой – и здоровенная курица, шумно шлёпая крыльями, приземлилась на край раковины. Огромный мохнатый пёс, как свидетельство того, что телячьи котлеты в кулинарии лучше не покупать, громко залаял на птицу. Та закудахтала и опустилась между ящиками с вином и коробами духов «Kezno» – прямо в ворох тысячных купюр с одинаковыми номерами.

– Не, с едой некайфово получается, – констатировала Бедуинова.

– Может, с хлебом повезёт? – выдвинула версию Петухова, ссыпала хлебные крошки из пакета в рукав и грациозно зиганула.

– Нда. С хлебом та же херня, – сказала Бедуинова, уставившись на золотую рожь, колосящуюся на ковре. – С другой стороны, дурацкий хлеб и купить можно. Снимай серьги.

– Зачем?

– Они ж с рубином. Ты на фитнес ходила пару раз – значит крепкая. Недельку рукой помашешь – и будешь со списка «Форбс» ножки свешивать. О! Или давай бензина тебе зальём? Интересно, он прям в канистрах вылетит или…

– Блять, почему это со мной раньше не случилось?..

– А что бы это изменило?

– Может, Коля бы не ушёл…

– Ой, да пошёл он на ***! Мы тебе щас так рукавом намайним, можешь любого принц… Ёёёёёёёёёёптать! Как же я сразу не подумала?!

– О чём?!

– Нафига ждать-то?! Мы тебе прям щас мужика найдём!

Бедуинова подошла к журнальному столику и схватила журнал. Демонстративно ткнула пальчиком в обложку с Томом Харди.

– Ты ведь шутишь, да? – округлив осоловелые глаза, сказала Петухова.

– Вовсе нет, мать. Тащи ножницы.

… – Готово! – Бедуинова сложила фотографию вчетверо и осторожно засунула в рукав Петуховой. – Метай суженого!

– Я, я… не уверена. А вдруг я ему не понравлюсь? Мне нужно подтянуть английский и вообще…

– Я тебя умоляю! «Хэллоу, Том, ай эм мисс Петухова, Лондон из э кэпитал…», все дела! Нальём винишка, посидим, потом я типа срочно на работу, включишь музон… Он же тоже мужик, хоть и американский!

– Но я даже не накрашена!

– Ты не слышала, что я говорила про вино? Махай давай, чего ты медлишь?

– Погоди. А если… Если их много вылетит?

– Себе заберу. Нашим раздадим – Алёхиной, Пестушко, Вер Иванне! Томов Харди много не бывает! Херачь, он там уже запрел небось!

– Ладно…

– На диван, на диван направь, чтоб ему помягче было!

– Ну, с Богом.

Петухова глубоко вздохнула, подтянула грудь и метнула рукавом в стороу диван-кровати…

…Сначала из рукава вылетел нечеловеческий крик. За ним вылетел великий американский актёр, врезался в диван и с грохотом скатился в ковровую рожь, скрывшись под наливными колосьями. С краю вывалилась его нога, немного поколотилась о паркет и замерла. Стало тихо. Очень. Невыносимо. Тихо. На кухне завыл пёс.

– Том? Хэллоу?! Мистер Харди? – пролепетала Петухова. Бедуинова молча углубилась в «поле» и оценивающе посмотрела вниз.

– Упс! – сказала она. – Надо было фотку в трубочку сворачивать…

Петухова подошла ближе и тут же схватилась за рот в рвотном приступе.

Надо признать, Том Харди выглядел не очень. Он был не просто мёртв. Будто ребёнок неправильно собрал паззл с его изображением – голова голливудской звезды вывернута на 180 градусов, руки и ноги напоминали графики сейсмологических возмущений, а сломанный в двух местах позвоночник превратил его тело в подобие шахматного коня, больного сколиозом. Фото и правда не надо было складывать.

В дверь позвонили. Потом еще и еще.

– Не открывай, – Прошептала Бедуинова, – Это федералы.

– Какие нахуй федералы?!

– Скорее всего из Лос-Анджелеса. Быстрые, сссуки…

– Я вошёл, у вас открыто! – Объявил мужской голос из прихожей.

– Ты чё, не закрыла дверь?! – зашипела на Петухову Бедуинова.

– Зачем? – глупо спросила Петухова.

– Зачем? У тебя во ржи труп Тома Харди!

– Ээээ, здрасьте… – Донеслось сзади. Подруги оглянулись – на пороге стоял незнакомый мужик, застенчиво переминаясь с ноги на ногу. – Гражданка Петухова?

– Это вот она, да. – Бедуинова с готовностью затыкала пальцем в подругу. – Я просто свидетель. Но она не специально, она вообще классная, может принести с работы положительную характеристику…

– Да я сам виноват! Разинул варежку на эту писанину настенную. – Перебил её Давыдько. – Я водитель автокрана. Ну, который вас по голове… В больнице адрес ваш выпросил. Я извиниться хотел… Это… лично. Вот. Вам в качестве эт самое… Искренних.

Давыдько выудил из-за спины бюджетное трио роз и протянул Петуховой.

– Сссспсбо. – Ответила та согласными. На старой чешской люстре повисла пауза.

– А у вас тут… Э-э-э… Хлебно. – Обронил Давыдько, глядя на рожь.

Вырвавшаяся из собачьих лап курица пернатым ядром пронеслась мимо всей троицы и скрылась во ржи.

– Я поймаю! – с готовностью, пропитанной чувством вины, произнёс Давыдько и ринулся за ней.

– Не надо!!!

– ****ЫЙ ***ЩЕ!!! Я извиняюсь. У вас тут эт самое… жмурик. На Тома Харди похож.

– Он, он притворяется! – Невозмутимо ответствовала хитрая Бедуинова.

– Это очень вряд ли. – Ответил Давыдько, протягивая Петуховой пойманную курицу. – У него парашют что ли не раскрылся?

Курица клюнула Петухову в руку, и это вывело её из оцепенения. Настало время истерик.

– Он мёртв, мёртв! – заорала она. – Это я его убила! Я! Понимаете?! Я!! Любимого актёра!!! Что мне делать?! Что мне…

– Бетон. – Невозмутимо перебил её Давыдько.

– Что?!

– Мы тут фундамент новостройки заливаем. Недалеко, на Гагарина. Завернём его в ковёр и ночью эт самое… Никто и не узнает.

За 10 лет халтур по подмосковным стройкам Давыдько приобрёл способность ясно мыслить и быстро реагировать в стрессовых ситуациях.

Дождавшись темноты, они завернули труп Тома в ржаной ковёр, погрузили в автокран и скрыли улики в свежем бетоне фундамента. Бедуинова напилась окончательно и уехала на такси домой, а Петухова с Давыдько еще долго шептались в «Старбаксе». А потом в «Шоколаднице». И через неделю в «Граблях». А потом в «Ударнике» во время «Т-34-2». А затем в театре, цирке и турецком отеле. И даже в ЗАГСе, обмениваясь кольцами, он многозначительно переглядывались. А после этого стали-жить поживать да добра наживать. Не только при помощи рукава – водитель Давыдько много вкалывал на своём долбаном автокране.

А у новостройки на Гагарина каждое утро появлялись свежие цветы. Куда каждую ночь сваливала Бедуинова, не понимали все её четыре мужика. И даже один муж.

САГА О РАЗБЕГАЕВЫХ

Звонок на перемену сдул с парт засыпающую было школоту. Учитель природоведения Разбегаев жалобно бросил в уносящиеся маленькие спины домашнее задание и уныло опустился на стул. Всем было наплевать на его предмет, и это Разбегаева чрезвычайно бесило. Он был фанатиком природоведения. Как любой учитель любого предмета, нахуй никому не нужного в дальнейшей жизни.

– Только ты меня слушаешь в этой бляцкой школе, да, Бедросыч? – грустно улыбнувшись, сказал Разбегаев школьному соловью и выпустил его из клетки. Соловей с удовольствием взобрался по руке на плечо и запел. Пел он лучше настоящего Бедросыча, но тем не менее приводил в бешенство трудовика Вигая, дрыхнувшего в учительской.

– Разбегай, сука, заткни свою тварь!

– На *** пошёл!

Разбегаев ненавидел Вигая. Желтозубая скотина в засаленном халате, постоянно занимающая туалет в общежитии. Напивающаяся до одури, засыпающая под многодецибелльного Круга из векового магнитофона «Романтик М-306». Который никогда не сломается, потому что у его запойного хозяина золотые руки. Вот сам весь из говна, а руки золотые. У Разбегаева всё наоборот, поэтому в природоведы и пошёл. А такие разные люди обычно ой как конфликтуют.

Разбегаев вышел на школьное крыльцо. Разогнал школоту, вытаптывающую на липком мартовском снегу здоровенный детородный орган, направленный в сторону директорских окон. Любят дети в этом возрасте рисование. Клали они вот это и на разбегаевское природоведение, и на деревянные болванки Вигая. Разбегаев художников разогнал, но хер не вытер. Согласен он был с ними в чём-то. Поэтому вытоптал ещё и крылья, чтоб хрен быстрее добрался до адресата, и побрёл по селу, почёсывая шею.

Тонкая интеллигентская шея Разбегаева жутко чесалась уже несколько дней. Что-то в ней нарывало, и это раздражало. Сегодня особенно сильно. Разбегаев зашёл в комнату, подошёл к зеркалу. Сорвал пластырь и уставился в своё отражение. Из шеи проклюнулся зелёный росток. Трясущимися пальцами Разбегаев раздвинул края порванной кожи: под ней проглядывался древесный рисунок с вколоченной шляпкой гвоздя. Природовед вскрикнул. Самое время навестить отца.

… – Здарова, сын! – Отец обнял Разбегаева и пустил в дом. – Чифирнём?

Отмотав пятнашку за убийство в пьяной драке, он 20 лет как откинулся, но привычки остались.

– Бать. Я… – Разбегаев размотал шарф. – Я дерево!!!

Отец молча выключил газ и убрал чайник.

– Лиственница, если уж доёбываться. – Бывший зэк достал из шкапа литр. – Не под чифир беседа.

… – Лето, кажись, 88-го. – Отец смотрел в окно, уставившись в прошлое. – Да, точняк, из Афгана как раз вояк наших выводить начали. По всей Бурятии жарень. Погнали нас лес валить. А гнус, мама дорогая! Вертухаи псами воют, «Правдой» отмахиваются. Подошли мы, значит, с Пшеком к дереву, на руки поплевали, пилой его рррраз! А оно как за орёт белугою! Мы врассыпную, вертухаи в воздух как давай палить… Но делать-то нечего – план. Повалили мы, обсираясь, орущее дерево, короче. Ну и… Чо, шкатулки что ль из него ваять. Я тебя в цеху и выстругал от нечего делать. Где-то гвоздями сбил, где-то «Моментом» склеил… Он тебя так вштырил – всю ночь не угомонить было. В опилках неделю тебя прятали, потом через лейтенантика прикормленного бабе Зое передали. Я ей в уши налил, мол, врачиха зоновская от меня нагуляла. Она и поверила. Там смешно было – она тебя ж сразу крестить потащила. Батюшка тебя в купель – а ты не тонешь! Ну, в хорошем смысле… Вот такие дела, сынок.

Разбегаев долго смотрел на свои руки – обычные человеческие руки, с бледной кожей, сквозь которую проступали голубоватые стрелки вен.

– Фантасмагория какая-то… А кожа?! Волосы… Остальное…

– А-а-а-а, это всё Лившиц.

– Какой Лившиц?!

– Старый Лившиц. Хороший мужик, хоть и еврей. Костюмы на воле шил. Для всего Политбюро. На примерке Леонид Ильичу нечаянно булавку в позвонок загнал, ну и того с тех пор переклинило – причмокивать стал, с Чаушеску сосаться… Впаяли Лившицу вышку за покушение на Первое лицо. Типа китайский шпиён своими хитрыми иглами диверсию совершил. Потом на пожизненное поменяли – говорят, масоны ихние еврейские за него подписались, он им балахоны иерархические шил. Но это слухи всё… Короче, этот Лившиц из наших кирзовых сапог тебе кожу забабахал. Прослезился – мол, вот вершина творенья моего, и помер. На загляденье ты получился, сынок. Вся братва тебя любила. Ну окромя одного. Чёрт был, крысёныш, балагурил всё. Называл тебя деревянным терминатором, присланным из прошлого, чтоб посмотреть, победил ли мировой коммунизм. Мы его… ну не важно. А то ещё на червонец строгача наболтаю.

– Бать. А ты помнишь место, где дерево срубили?

– Такое забудешь. А чего?

– Съездить хочу.

…Всю дорогу до Улан-Удэ Разбегаев переосмысливал свою жизнь. Он нашёл много ответов. Почему его так любил школьный соловей. Почему его так тянуло в лес, где он чувствовал себя как дома. Он, наконец, понял, за что ненавидел Вигая. Не за халат и не за Круга. А за мерзкий, раздирающий душу звук рубанков о дерево. За хруст упавших стружек под ногами. За запах свежих трупов своих сородичей.

Добравшись на чадящем «ПАЗе» до лесной опушки, они шли с отцом по заросшей просеке, где когда-то зэки перевыполняли план по древесине. Отец вглядывался вдаль, вертел седой головой во все стороны – сверялся с одному ему известным ориентирам. Наконец, запыхавшись, остановился и ткнул никотиновым пальцем в старый почерневший пень, побитый мхом и гадами.

– Вот она где росла. Твоя мамка-то настоящая.

Разбегаев медленно подошёл, расчистил перчаткой снег на поверхности пня.

– Привет, мам…

Учитель приложил озябшую руку к мёртвому пню и… в глазах позеленело, от ладони пошёл пар – пробилось сквозь холод затаившееся материнское тепло. Щурясь и высунув язык, Разбегаев пересчитал еле видимые кольца на тёмном потресковшемся спиле – вышло ровно сто двадцать лет.

– С юбилеем.

Разбегаев достал из-за пазухи две гвоздики и положил у её выступивших корней. Молча постояли немного.

– Бать?

– М?

– Какой она была?

– Красавица. Статная, высоченная, ствол роооовный такой, крона ветвистая. Софи Лорен, а не дерево.

– Высоченная, говоришь? Хм. Чёт у меня не срастается. На меня полено ушло, так? А остальное куда делось?

– А я знаю? Её ж пополам распилили. Тебя мы забрали. А вторую половину – пятый отряд.

– А есть контакты у тебя кого с пятого-то?

– Не помню, щас в книжечке посмотрю… – Отец достал блокнот, наслюнявил пальцы, пролистал. – Во, Миха Холодец с пятого. А на кой тебе?

– Поехали в райцентр. Родню мою искать будем.

… – Ну ты даёшь, Разбегай! – Сиплый голос Холодца еле продирался сквозь треск помех и доярки Деменчук, звонившей дочери в Канаду из соседней кабинки. – Я там помню?! Хотя.. А, погодь. Столы мы тогда делали, во. Для кафе «Встреча»!

(Это был хороший знак – разваливаются страны, гибнут города, меняются президенты, но кафе «Встреча» во всех райцентрах постСовка остаются на своих местах) И полено я это вспомнил. Она странная была. Магическая, гадом буду.

– Почему «она»?

– Потому как бабой взвизгнула, когда мы её того, на доски… Но я в говно был, может и почудилось. А чо, это для фильма какого вы, не? Меня в титры не ставь, понял-нет? Нахуй мне свети…

Звонок оборвался, но информации Разбегаеву было предостаточно.

– Пошли в эту кафешку, бать. Сестру искать буду.

… – Сестраааа… Эй, сестраааа… – Не обращая внимания на мутных посетителей, Разбегаев шёл вдоль ряда старых барных столов, прикладывая ладонь к каждому из них. Ответа не было.

– У вас тут был стол. Говорящий такой, – С надеждой спросил учитель бармена Журавлёву формы куба и фиолетового волосу.

– Прокапаться бы тебе, братан, – участливо произнесла та, опытным глазом определив белочные симптомы. – Но стол один мы неделю как выкинули, да. Правда, молчаливый был, аки Герасим. В контейнере он, если дачники не спёрли.

– Спасибо, добрая женщина! Бать, харэ ****ить этого мудака, идём!

…Он сразу её «узнал». Из строительного контейнера торчала тонкая столовая ножка с инвентарным номером. Разбегаев дотронулся до неё – и в глазах заиграли изумруды.

– Ты!!! Это же ты! – счастливо прошептал он. – Ответь мне. Пожалуйста, ответь!

И она ответила.

– К ***м иди!!! Шлюха, Катя, шлю-ха!!! Ещё графин неси!!! Такую страну…!! Пидорасы!!!! Света нет. Нет? Нет. Генератор ночью с****или, во как! С днюхой! Не спать не спать не спать! «Офицеры! Роооооссссссиииииияяяяянеееееее»! Убили его в том году. Помянем, Константин!!… Охуенчик щишки! Блять, хорошо-то как, девочки! «И вот шальнаяяяя императрицаааааа!!!»…

Она была безумной. Но её можно было понять. Если бы вас десятилетиями царапали ножами, проливали на вас кровищу, пьяные слёзы и палёное дерьмо, стучали по вам кулачищами, орали в уши альбомы Газманова – вы бы тоже были не айс. Разбегаев достал сестру из контейнера, собрал отвалившиеся ножки, завернул Разбегаеву в свою и отцовскую куртки и отвёз домой.

Найдя в антресолях кусок наждачки, Разбегаев попробовал очистить сестру от скверны. Провёл шкуркой по столешнице – та оросила его таким матом, который не знала даже школота. Разбегаев купил портвейна и постучался в соседскую дверь.

– Што тебе надо, мерзкий пидор? – спросил Вигай, перекрикивая Круга.

– Помоги мне, скотина, – взмолился природовед и всё ему рассказал.

Вигай верил в Бога и Деда Мороза, поэтому здраво рассудил, что во Вселенной есть место чуваку из лиственницы и говорящему столу с глубокой психической травмой. Он осторожными, плавными движеньями зашкурил сестру. Покрыл её лаком, приладил ножки. Выжег на обратной стороне столешницы бабочку, а вместо инвентарного номера на ножке – иероглиф «Счастье». И всё то время, пока трудовик любовно приводил стол в чувство, Разбегаев нежно держал сестру за край. И она пришла в себя от братской любви и соседского профессионального подхода. На аванс Разбегаев купил ей самую красивую скатерть. Получил гневную тираду, что крупные розы на голубом – это для деревенской дискотеки на Святки, и купил скатерть ещё лучше. В ней Разбегаева стала первой красавицей среди общажных столов, и откуда-то сверху одобряюще закивал улыбающийся Лившиц в компании охрененно одетого еврейского Бога.

Вечерами брат с сестрой собирались вместе и долго болтали – каждому было что рассказать, чем поделиться и на что пожаловаться. И каждый вечер к ним присоединялся Вигай, который сошёлся с Разбегаевой на почве любви к Кругу и ненависти к Газманову. Это была очень странная троица – человек-дерево, алкаш и говорящий стол. Но какая к чёрту разница, в какой компании сражаться с Одиночеством. В одиночку у тебя точно нет шансов. Не то что в райцентре – в мегаполисе даже. Особенно в мегаполисе, я бы сказал.

И, кстати говоря, Вигай завязал с работой по дереву. Чтоб не раздражать друзей. И начал преподавать школоте работу по металлу, пока однажды железная болванка не стекла со станка и не спросила, знает ли трудовик Сару Коннор. Но это, как написали бы отвратительные авторы – совсем другая история.

ЦЕЛЬ 001

Капитан Осокин нёсся через кукурузное поле, разрезая козырьком фуражки предрассветную мглу. Глаза его были закрыты, потому что Осокин ещё спал. Это в больших городах по дороге на нелюбимую работу можно несколько раз залиться будильничным кофе, услужливо налитым пирсингованной баристой, опрометчиво полагающей, что это только начало её головокружительной карьеры. Дорога же к зенитно-ракетному дивизиону, в котором Осокин служил офицером наведения, брала своё начало в славном посёлке Суземка, что на Брянщине, и проходила через четыре оврага, восемнадцать луж, дыру в заборе, кладбище усопших комбайнов и два гектара вышеуказанной кукурузы. И чашечкой «американо» для Осокина мог послужить лишь спящий в траве механизатор Гамзюков, за которого можно было зацепиться ногой, упасть на битые кирпичи и немного взбодриться. Но Гамзюков почивал в этом месте всегда, и ноги Осокина это выучили. Поэтому капитан проснулся лишь тогда, когда больно ударился лбом о низкий косяк входа в кабину управления.

– ****ь!

– Ну вот и Игорь. – Комдив уступил рваное кресло, пожал руку. – Садись.

Осокин бухнулся на место офицера наведения, кивнул контрактникам у планшетов.

– Опять учебная тревога? Заебали они, таищ полковник.

– Боевая. В 2:37 засекли – от хохлов что-то летит. Со стороны Старой Гуты. Весь округ на ушах. – Комдив взял микрофон, нажал на кнопку. – «Первый», докладывает «Барсук»: офицер наведения на месте.

– Принято, «Барсук». – затарахтело из кабинного динамика.

– Осокин, жопа, доброе утро! – поприветствовал из динамика майор Дрыга, офицер наведения соседнего дивизиона «Ясень».

– Отставить жопу! – рявкнул «Первый», – только что Цель 001 пересекла госграницу Российской Федерации! Во все глаза смотреть, блять, не упустить супостата!!

Контрактники заскрипели казёнными маркерами, получая информацию от РЛС в Денисовке.

– Цель 001, высота 2000, азимут 247! – Доложил один из них.

– Через нас идёт, падла, – пасмурно буркнул комдив. – Бля, ну почему не через «Кубик»?! Скорость какая, идиот?!

– Скорость 600!… виноват…

– До хера скорость. А так хотелось метеорологический зонд…

– Через минуту будет в зоне поражения! – рапортнул контрактник.

– Ну ясен-красен… Ой-ёй-ёй… Проверок набежит… – Сокрушился комбат. – А так же всё заебись было! Конкурс солдатской песни выиграли…

– Через минуту вход в зону поражения!

Осокин вперился в экран радара. Жёлтый луч мерно скользил по зелёной поверхности, высвечивая на своём пути причудливый рельеф местности. 30 секунд до входа цели. 15… 10… 5…

Под лучом радара вспыхнуло маленькое жёлтое пятнышко.

– Вижу цель 001! – Осокин бешено закрутил штурвалом наведения.

– Что это, «Барсук»? – взвизгнул «Первый». – «МиГ», «Сушка»?

– Никак нет, таищ генерал – объект мал слишком!

– Беспилотник?

– Это Тони Старк.

– Заткнись, Дрыга!!!

– Виноват, болван.

Осокин запросил у цели ответ на «Свой-Чужой». Ответа не последовало. Значит не свой.

– Получено разрешение от командования Округа, – заскрипел «Первый». – «Барсук»! Поразить цель 001!

– Есть поразить цель 001! – Бодро ответил комдив, и отключив микрофон, добавил, – Ну ****ец…

Осокин почти загнал пятно в перекрестье.

– Захват цели!… Погодите. Вижу вторую цель!

– Где?!

– Вот была только что, здоровенный такой лапоть!

– Гражданский? – В голосе «Первого» чувствовалась некоторая робость.

– Есть вероятность! – ответил Осокин.

– Но РЛС его не видит…

– Марс атакует, ёпт.

– Дрыга!!!

– «Первый», мне поражать цель 001 или нет? – спросил Осокин.

– Секунду… – Пробормотал «Первый» и углубился в душевные метания. – Отставить! От-ста-вить.. В ****у, мужики. Заденем ракетой какой «Боинг» – хер отвертимся.

Комдив от счастья тихо встал и завертел шнуром с микрофоном, будто Мик Джаггер курильщика.

– «Девятка» слышит меня? – Продолжил воевать «Первый».

– На связи, «Первый».

– Передаём вам цель 001.

– Принято.

…С этого момента офицеры в кабине управления внимательно слушали переговоры «Первого» и лётчика Задорова. Через восемь с половиной минут вертолёт 9-го лётного полка уже настигал цель 001.

– «Первый», вижу цель 001… – Голос вертолётчика был еле слышен.

– Можешь тип определить, Задоров?

– Это-о-о-о-о… Это ***ня какая-то непонятная, «Первый»!

– В смысле?!

– Я не знаю, что это… Как ракета, но не ракета… Инверсионный след… Искры какие-то… Блять! Пропала… Где ж ты, ****а…

– Задоров! Выгляни из «вертушки» – там на днище должен чувак сидеть в железном костюме, с такой яркой поеботиной в груди…

– Дрыга, бля, иди спать!!!

– А, вот она… – Задоров вернулся к переговорам. – Вёрткая, падла… Захват.. А нихуя… Захват… Ой, ёп..! Господа, я сваливаю. Она в грозовой фронт сиганула.

– Откуда там грозовой фронт?!

– А я знаю. Метеорологам привет, бля.

– «Барсук», цель 001 наблюдаете?

– Никак нет, исчезла с экранов, – отчитался Осокин.

– Ясно. Или упала, или приземлилась. Передадим тогда мотострелкам, пусть разведрота ихняя местность прочешет… Ну и ментов подключить, и… Короче, всех этих бритоголовых льготников!

…Усталый Осокин вернулся домой через три часа. Жена встретила его утренним солнцем, играющим в растрёпанных волосах.

– Заааааайчик, я так соскучилась! – Пропела она и тут же затараторила. – Представляешь, мне дали 9-й уровень и предложили…

– Ты дура ****ая!!! – Заорал на неё Осокин, – Я тебе сколько раз говорил не летать на таких высотах?! Сука, сто метров максимум, блять!!! Ты как на ладони у нас была, Лена!!

– Да не могу я на ста метрах! Мошек полон рот, воздух гуще – всё лицо потом красное и горит… Ну не обижайся, заааааай.

– Ой беда-то какая, личико у неё горит! – Осокин уселся за стол и скинул ненавистную фуражку (самый бесполезный головной убор в мире). – Хочешь, чтобы жопа поджарилась?! Я, как про вертолёты услышал, чуть не обосрался!

– Я же сделала грозу…

– Коррроче. – Слова Осокина вытекали изо рта ледником. – На свои шабаши лысогорские впредь только на поезде. Это ясно?

Лена секунду смотрела на него во се зелёные глаза, а потом громко расхохоталась.

– Ахахаха! Осокин, ты себе представляешь эту картину? Ой, я не могу… Девчонкам расскажу, оборжутся! Ведьма на плацкарте! Ахахахаха!

– Или развод.

Холод добравшегося ледника дошёл до Лены и обдал морозом. Муж не шутил.

– Развод? Ты хочешь развода, да? А зачем ты на мне женился, Осокин?

– Я не знал, что ты ведьма!

– А я не знала твою мать – 1:1!

– А причём здесь…! А знаешь, что! Да, мама не подарок! Зато она сейчас спит в обнимку с отцом! А где твоя? Осталась на оргию?

Осокина раскрыла было рот, но осеклась. Её маман действительно осталась на оргию и уламывала дочь присоединиться («Будет новый чёрт! Серж! Видна порода! Тебе понравится!»). Поэтому она козырнула классическим женским джокером:

– Ты меня не любишь!

– Ой бля, не начинай…

Осокина демонстративно ринулась в другую комнату. Но не очень быстро – чтоб он успел её остановить каким-нибудь извинением.

– Пожрать у нас есть что?!

– На свой борщ любимый, зажрись! – процедила Осокина и махнула пальцем в пустую кастрюлю на полке. В кастрюле что-то закипело.

– Но это рассольник!

– Съешь – не подавишься!

– Иди-иди! И сомбреро своё бляцкое забери!

Лена схватила остроконечную шляпу, упавшую с крючка прихожей, и унеслась (теперь уже на крейсерской скорости) в спальню, громко хлопнув дверью. Села на скрипучую кровать, отмотала от метлы свой розовый чемодан, чертыхаясь, потому что никак не могла найти конец проклятого скотча. Открыв его, она посмотрела на чёрный конверт, лежащий поверх наскоро запиханных коктейльных платьев, лжебрендовых туфель, нессесера с кремами и левитационной мазью.

На официальной части шабаша ей вручили не только 9-й уровень. В конверте было приглашение возглавить ведьмовской ковен в Париже. А это Высшая Лига. Статус. Огромный офис с клетчатым полом и окнами в пол, в которых торчит нависающий Эйфель. Представительская метла с личной шофёршей, 666 лебезящих подчинённых на дорогом макияже и лакированных лабутенах. Доступ к Чёрной Библиотеке с тысячами древних заклинаний, проклятий и другой восхитительной гнусности.

Но всё это без него. Он с ней не поедет. Даже если завтра уволится (а он не уволится), ему ещё 5 лет нельзя выезжать заграницу, потому что он работает с какими-то совсекретными штуковинами. Пять лет без него…

Да и пошшшшёл он! Пошёл ОН!… Он мнит, что защищает её, придумывая на ходу мифические «Боинги», избивая пристающих к ней мудаков, беря за руку на светофоре? Ха! На самом деле он слабый, закомплексованный ребёнок! Прямо сейчас (она это знала!) он сёрбает её рассольник прямо из кастрюли, аккуратно сняв крышку, чтобы она не услышала звон посуды. Чтобы она не восприняла это как примерение, как слабость, ведь он так на неё, блять, обиделся!

Но он любит её. Маман три раза его проверила, подкатывая в образе супермоделей «Виктории Сикрет» и получив культурный, но твёрдый отпор («Лена, он точно педик!»). Он редко говорит «я», оперируя в своих презренных человеческих мечтах о будущем исключительно «мы». «Оба». «Наше».

А как же счастье? Что такое счастье для офицерской жены? Покупка по акции новой стиралки в «Мвидео»? В субботних шашлыках с семейством сального Дрыги? В новогодней стрельбе ворованными из части ракетницами с семейством Дрыги? В мерном покачивании в ДК «Гвардеец» под фанеру очередной музыкальной глыбы, которая приехала к ним творчески умирать? В обществе, разумеется, семейства Дрыги! И это будет всегда, и будет здесь, в этой дыре, потому что свёкор – электрик 4-го разряда, а не генерал Армии.

Но он любит её.

В спальню забрёл Осокин, мёртвым китом бухнулся на кровать, демонстративно отвернулся к стене.

– Зай, вкусный рассольник?… Заай?… Игорь, я с тобой разговариваю!

– ДА! – Плюнул тот ледышкой в газету, выглядывающую из-под отошедших обоев.

«Тик-так, тик-так» – стучали настенные часы в виде двух сердец, подаренные семейством Дрыги.

«Шшшшшшшш….» – отвечал им так и не раскрытый чёрный конверт, догорающий в пепельнице. Угадайте, кем подаренной.

ОБЫЧНАЯ ИСТОРИЯ

Ира Шевелькова пришла в себя, лёжа на холодном полу своей 6-метровой кухни. Медленно приподнявшись, Ира увидела рядом с собой что-то, напоминающее помесь ската с противогазом. Из интернета и новостей Ира знала, что это такое. Это был лицехват. И что самое поганое – дохлый. А значит, эмбрион Чужого уже в ней. Надо было ставить сетки на окна.

Чужие появились на Земле год назад, когда с МКС вернулись космонавты. Говорят, через дырку заползли. А там кто его знает. Может, и теракт. Или эксперимент какой неудачный. У пиндосов, конечно, как сказал Жирик. С тех пор они периодически в хроники попадают. Под Хабаровском медведя задрали. В Подмосковье на пенсионерку один напал, но там мужики успели, отогнали, а потом его участковый застрелил. У девочки одной с Ириной работы лицехват на кошку напал. Потом из неё Чужой вылез, под диван забился, муж еле шваброй его забил. Шойгу еще в ноябре Путину обещал, что матку найдут. Но ресурса пока нет.

Ира позвонила в «скорую». Там сказали, что в России такое не лечат. Только в Германии. Но, даже если она оперативно найдёт 800 тысяч рублей, в Германию она не успеет. По закону Чужой, даже в человеке – это всё-таки животное. То есть на него нужно оформлять ветпаспорт, сделать прививку от чумки и проглистовать. У Иры не было 800 тысяч и было всего 5—6 часов, пока Чужой не разорвёт изнутри её диафрагму. Ира позвонила матери.

– Мам?

– Да, Ирочка!

– Во мне Чужой, мам!

– Господи! Откуда он взялся? У тебя 12-й этаж!

– Не знаю. По мусоропроводу, наверное, забрался. Или через окно.

– Ты до сих пор не поставила сетки?! А я говорила, что…

– Мам!! Что мне делать?!

– Слушай. Тут Рая, помнишь тётю Раю, мать Олега, который на шарикоподшипниковом работал…

– Мам!

– Да. Да. Она говорит… слышишь меня? Она говорит, подыши над картошкой! Картошку не чисти, в мундирах свари и пока не остыла вот прям сильно вдыхай пар! Запиши! Сосед ихний так вывел! Просто рассосалось там внутри и всё! Слышишь меня? Через час, говорит, как рукой сняло! Привет от Раи большой!

…Ира сходила в магазин и купила на всякий случай самой дорогой картошки – фасованной, два с половиной кило. Вылив вчерашний суп, наварила её в большой кастрюле и, убрав назад волосы, с присвистом начала вбирать в легкие обжигающий пар, стараясь не пропустить ни одной струйки. Когда последний клубень испустил картофельный дух, Ира надела тёплые носки, замоталась в верблюжье одеяло и стала ждать спасительного рассасывания, смотря «Пиратов Карибского моря» по телевизору. Прошёл час. Потом второй. Интересно, рассосалось или нет, подумала Ира. В ответ что-то тихо заскребло в груди и повернулось. Ира поморщилась от боли и злобы. То ли картошка была дерьмовая (она и правда была дерьмовая), то ли не с её счастьем выздороветь. Может, какому-то Раиному соседу-алкоголику и повезло. Но не ей. Это даже нормально. Всю жизнь Ире не везло. У всех вокруг всё хорошо – работа, семья, машина. Но не у неё. Ира сбросила одеяло и вышла на балкон. Закурила, облокотившись на подоконник. Смотря вниз, на мокрый от дождя асфальт, она подумала, что это, в принципе, неплохой выход. Лучше шмякнуться с 12-го этажа, чем орать от боли, смотря, как из тебя вылезает какой-то злобный уродец. Отличное, блин, последнее, что она увидит в жизни. Её логичный венец. Зато она его убьёт. Убьёт это… это вот… И тут Ира задумалась.

Ё-моё. Ей уже 37. У всех её одноклассниц и одногрупниц было хотя бы по одному дитю. Никифорова вообще как конвейер – целый модельный ряд выпустила, девать некуда. А у Иры ноль. Потому что хотела по любви. Нет, любовь одна точно была. Станислав был. Красивый, ладный – какой-то там мастер заслуженный по плаванию. Не жмот – телефон ей подарил. Даже жили вместе. В её квартире. Целых восемнадцать дней. А потом он в Белгород уехал. К жене и детям, ссссскотина. А Ира опять одна. Без Станислава и детей. И вот он шанс родить. Да, что-то странное и долбанутое. Да, выношенное не за 9 месяцев, а за полдня. Но зато ж своё, родное. Интересно, это мальчик или девочка? Ире всегда хотелось мальчика. Маленького Гришеньку. Ну будет Гришенька с тремя матрёшечными челюстями – значит, точно будет хорошо кушать. В общем, Ира твёрдо решила рожать.

Быстро затушив сигарету и шумно выдохнув из лёгких смесь табака и картофеля (это может повредить мальчику – родится с отклонениями, задразнят!), Шевелькова побежала в квартиру, чтобы приготовиться. Достала из шкафа коробку из-под якобы итальянских сапог. Большими ножницами вырезала из верблюжьего одеяла что-то наподобие подстилки и бережно уложила в коробку. Вытащила из сушилки две миски, в одну налила воды, в другую накрошила картошки, обжигая трясущиеся от волнения пальцы, поставила обе миски рядом с коробкой. Закрыла все розетки, убрала провода. Забила старыми тряпками все щели в оконных рамах, чтобы ребенка, не дай бог, не продуло. Легла на кровать, переключила телик на «Карусель», и стала ждать чуда. И тут её скрутило от боли. Судорожно смяв простыню пальцами, Шевелькова взвыла. Боль была такая, будто кто-то сверлил тело изнутри. Кожа на груди вздыбилась и разорвалась – показалась зубастая головка младенца. Маленький Чужой удивлённо хрюкнул и уставился на полуобморочную Иру. Взгляд его был радостно-туповат. «Точно пацан» – пронеслось в голове Швельковой.

– Гришенька! – пролепетала она, улыбнувшись. И отошла.

Чужой-Гришенька подполз к её голове и обнюхал. Поняв, что он теперь сиротинушка, Чужой жалобно запищал. С маленьких глазок покатились слёзы, разъедая кровать и линолеум. Гриша неумело спрыгнул на пол, попил воды, загрёб лапкой картошку и забрался в коробку. Ему уже было 7 минут – 7 минут одиночества. Чужой свернулся калачиком и закрыл глаза. Его первый сон был тревожным – веки подергивались, а молочные клыки периодически скрежетали. В его напёрсточном мозгу пульсировала смутная цель – желание, передавшееся от матери. Матери, лежащей в крови, со счастливой улыбкой смотрящей остекленевшими глазами на мамину чешскую люстру…

…Через две недели, среди новостей об очередной химатаке в Идлибе, обмене шпионами и падении рубля никто не обратил внимания на пару скупых строк из криминальной хроники:

«В бассейне Белгорода молодой чужой насмерть загрыз местного жителя Станислава Р.»

Обычная история.

ИВАНЮК И НЕЧТО

Доподлинно неизвестно, когда в квартире Иванюка завелось нечто. Или полтергейст. Или Барабашка. В общем, что-то жуткое и потустороннее. Иванюк был человеком пьющим, поэтому о сожителе догадался не сразу. Регулярная утренняя пропажа зажигалок, денег и паспорта, необъяснимое перемещение носков и чувство тревоги преследовали его с восемнадцати лет. Но однажды болеющий Иванюк сидел на антибиотиках и посему был практически трезв. Он депрессивно возлежал на диване, когда из кухни послышался грохот посуды. Так случалось и раньше, когда объём грязных тарелок превышал объём раковины в три-четыре раза, поэтому Иванюк не счёл это чем-то сверхъестественным. Но, когда отчаянно захлопали дверцы шкафчиков, Иванюку стало не по себе. Он побрёл на кухню и встал как вкопанный – по столу катался огурец. Докатывался до края и перекатывался в противоположную сторону. Глядя на шоу огурца, Иванюк зарёкся пить и лечиться, ушёл в комнату и накрылся одеялом. Послышался скрип паркета – кто-то последовал за ним и остановился рядом с диваном.

– Кто здесь? – прорычал Иванюк, не давая яйцам нырнуть в живот.

В качестве ответа что-то сорвало с него одеяло и закинуло в угол комнаты. Оставшись в трусах и свитере, Иванюк вскочил и…

…Тут надо сказать вот что. Другой бы звонил в МЧС, убежал из дому или умер от страха, в чём нет ничего зазорного. Но Иванюк был не такой. Иванюк не привык бездумно решать проблему – он мудро старался с ней ужиться. Поэтому кран в ванной был примотан скотчем, яичница жарилась на вчерашней яичнице, а с тараканами был заключён пакт о ненападении (кроме совсем уж отмороженных, которые бегали прямо по Иванюку).

…Поэтому Иванюк вскочил, злобно схватил одеяло и, замотавшись в него как мясо в лаваш, в позе шаурмы бухнулся на диван.

– Отвали, скотина, – пробурчала Иванюк-шаурма.

Нечто явно не рассчитывало на такое отношение. Оно немного пободялось по гарнитуру, пнуло люстру и куда-то свалило. Иванюк уснул.

Шли дни и ночи, и с наступлением последних неизменно притаскивалось нечто. На первых порах Иванюку было жутко некомфортно. Нечто вело себя отвратительно – грохотало дверцами, включало телевизор и бегало по квартире. Иванюку пришлось приспосабливаться. Сначала он пихал в уши вату, но она не очень-то и помогала, а потом вообще закончилась. Тогда Иванюк стал использовать испытанный метод – перед сном напиваться вусмерть, но его начальство вскоре заподозрило, что столько человек болеть не может, если только у него не последняя стадия рака. Тогда Иванюк пошёл на хитрость, здраво рассудив, что нечто можно выключить как и любое существо на Земле – споить его к чертям собачьим. Он налил водки в блюдце и затаился. Ждать пришлось недолго – через пару минут водка исчезла большими глотками. Волосы Иванюка зашевелились – кто-то явно ими занюхивал. Иванюк налил ещё и надел шапку. Ну и налил для храбрости себе в рюмку. Водка быстро исчезла из обоих сосудах. И уже через полчаса Иванюк чокался с блюдцем и рассказывал про Крым. Нечто било по столу, а после носилось по стенам и до утра смотрело «Челюсти» на полную катушку.

…Постепенно Иванюк стал находить в потустороннем жильце и некоторые плюсы. Во-первых, его разговоры самим с собой в голос уже не выглядели шизофреническими монологами. Это были полноценные диалоги, просто собеседник интеллигентно отмалчивался либо был благодарным слушателем – и то и то вызывало в Иванюке безмерное уважение. Во-вторых, однажды, ища под диваном завалившийся штопор, Иванюк выудил старый теннисный мяч, оставшийся от помершей давным-давно собаки. Мяч тут же заинтересовал нечто – оно пнуло его и разбило торшер. Иванюк пнул мяч в ответ. Нечто остановило его красивым финтом и зарядило точно Иванюку в лоб. В Иванюке проснулся футбольный азарт. Он быстро соорудил ворота из лыж и валенок, и началась игра…

Первый матч Иванюк продул в одну калитку 4:13. Это привело Иванюка в бешенство. На адреналине он сделал хет-трик, но нечто быстро раскусило его тактику и отыгралось за пару минут. Пропустив еще два, Иванюк потёк, но быстро собрался, и итоговую ничью 7:7 он рассматривал скорее как победу (плюс нечто играло грязно, пару раз ударив его створкой шкафа по колену). Иванюк достал из кладовки фломастеры и прямо на обоях расчертил здоровенную таблицу – их ждал долгий, изматывающий турнир…

…Это ребячество неожиданно их сблизило. После вечерних матчей нечто уже не так бесчинствовало, что давало Иванюку шанс выспаться. Каждый раз перед сном Иванюк обещал порвать нечто и желал ему спокойной ночи. За это нечто иногда снимало со спящего Иванюка ботинки и делало телевизор потише. К тому же оно оказалось не без чувства юмора: однажды, решившись на душ, Иванюк пел в мыло «Я люблю тебя до слёз». Выбравшись из ванны, он обнаружил на запотевшем стекле рисунок человечка с микрофоном и надпись «****ь ты Лещенко».

– Это Серов, долбоёбина, – беззлобно огрызнулся чистый Иванюк, за что получил полотенцем по спине и 8 безответных голов в последующем матче. Но Иванюк почему-то не расстроился.

…А потом случилась Бегункова. Иванюк познакомился с ней в трамвае, когда нечаянно на ней заснул. Бегункова была одета в спортивный костюм индонезийской болони и красила глаза зелёным. Излучала независимость от мужчин, матери и вкуса. Бегункова была из тех женщин, которые призваны спасать мужчин ценой своей молодости, и Иванюк даже не заметил, как она к нему переехала. Это было перед матчем за золото чемпионата. Иванюк отставал от нечто на два очка, зато взял кубок. Бегункова сразу невзлюбила нечто. Сначала она по-мхатовски заистерила. Иванюк расстроился, а нечто обиделось и два часа не давало Бегунковой открыть холодильник. Иванюк попытался их примирить, назначив Бегункову судьёй на золотую игру. Но та зло пнула мяч под диван и демонстративно ушла из дома пить с подругами пиво. Иванюк перенёс встречу и утром ушел на работу. Когда он вернулся, его ждала Бегункова и батюшка, призванный изгнать нечто. Иванюк запротестовал, но батюшка по-христиански отпихнул его пузом и, хмуро читая молитвы, задымил кадилом всю квартиру. Получив за праведный труд пять тысяч рублей из общей шкатулки «Отдых в Абхазии», святой отец пафосно удалился, незаметно прихватив ложку для обуви и удлинитель. Пропажу заметили не сразу, что дало Бегунковой повод обвинить во всём нечто. «Пусть удавится в аду на своём удлинителе!».

…Прошло полгода. Нечто не объявлялось. Таблицу заклеили новыми обоями. Иванюк бросил пить и стал ходить в магазин со списком. По мнению Бегунковой, до полного спасения осталось совсем немного, когда она, убирая квартиру, обнаружила под диваном доказательство измены. Это была книга «Оккультные обряды народов мира» с закладкой «Вызов духов и демонов». Скандал не заставил себя долго ждать.

– Ты думаешь о нём! Ты всё ещё думаешь об этой твари, мразь такая! Что? Вызываешь её, пока я на работе?! Шпилитесь тут в свои игры дурацкие?! Я!! На него!! Свою молодость!! Из кожи вон!! А он!! А ты!!!… Ла-а-а-а-адно! Я ухожу! Мне уйти? А??? Я правда ухожу!!! Скажи что-нибудь!!!!

Иванюк молчал, сверля глазами ковёр. Бегункова яростно собрала три клетчатые сумки и уехала к маме ничего не есть и умереть от голода. Поникший Иванюк опустился на диван.

– Эй… ты тут? Эй? Ну бля… прости… А?

Иванюк прислушался. Тишина. Ни скрипа, ни шороха… И тут впервые в жизни Иванюк почувствовал себя очень-очень одиноким. Он медленно лёг и отвернулся к стене. Послышался тихий шорох. Иванюк приподнялся – из-под дивана по ковру неспешно выкатился теннисный мячик. Иванюк с шумом отодрал новую обоину.

…В тот вечер Иванюк играл как бог. Чемпионство было почти в кармане, но нечто переломило игру и победило 15:14. Если бы у Иванюка были биографы, они бы разделились на два лагеря: одни бы доказывали, что нечто проявило бойцовский характер, другие – что Иванюк поддался из чувства вины. И, если быть честным, правы были бы вторые…

…Умер Иванюк через 18 лет, прямо во время матча ветеранов. Сердце, мать его. Понаехавшие дальние родственники, обдавая друг друга родственными слюнями, пересрались в хламину, деля квартиру, гарнитур и телевизор. Никто сначала даже не заметил, как с потолка стала капать вода. Прямо в гроб с усопшим Иванюком. И никто так и не понял в чём дело. Вода была почему-то солёная.

ПРОКЛЯТИЕ СЕМЁНОВА

Семёнов протяжно выл на Луну.

Не как человек, конечно. А как большой рыжий пёс, в которого Семёнов превращался в период полнолуния или большой душевной хандры. Потому что был Семёнов обычным питерским оборотнем.

В принципе, жизнь Семёнова устраивала. Да, в первые недели после укуса пьяного художника в Сапёрном переулке было тяжело (ну, есть такой вид лохматых художников – там сразу не поймёшь, он сейчас пёс или человек). Блохи, острое желание догнать ворону, всё такое. Но человек, как известно, та ещё сволота – ко всему привыкает. Семёнов завёл две аптечки с лекарствами из ветаптеки и поликлиники, накупил себе-псу ливерки и брал на время полной луны отпуск за свой счёт. Он даже привык к своему четвероногому альтер-эго – худому зверюге с всклокоченной шерстью, кривыми лапами и огромными, какими-то ослиными ушами, порванными в драке с отмороженным ротвейлером из соседнего подъезда. Надо признать, Семёнов-пёс был страшенной дворнягой, но его друг Землянский, брат по оборотневу несчастью, утешал его: ты, мол, не дворняга, а мультипородный пёс.

И всё у Семёнова было хорошо, пока он не втюрился по человеческие уши в Веру. Вера жила в соседнем доме, ездила на горчичном «Матиссе» и была единственной на белом свете. Семёнов пугливо наблюдал из-за водосточной трубы, как по вечерам из машины появлялась самая красивая в мире лодыжка, потом острое как копьё и самое прекрасное в Галактике колено, вселенской красоты бедро. Пакет из «Магнита» давал возможность ненадолго подышать, но за ним выплывала остальная Вера. И, пока она скрупулёзно проверяла все дверцы и медленно плыла к подъезду, по пути выуживая из сумочки ключи, Семёнов умирал от любви и кислородного голодания.

Проблема была в том, что Вера решительно не замечала Семёнова-человека, когда он якобы случайно проходил мимо, курил у подъезда или выбрасывал пустой пакет с мусором. Однажды Семёнов набрался храбрости (спонсоры – май и 400 грамм портвейна) и, трезвея с каждым шагом, подошёл к Вере с предложением выпить кофе. Вера посмотрела сквозь него (разумеется, лучшими на свете глазами), буркнула что-то отталкивающее и сквозь же него удалилась в дом. Семёнов очень страдал и на следующий день с жёсткого сплину обратился на целую неделю. Валяясь псом в тёплой весенней луже, он не заметил, как к нему подошла Вера, вышедшая покурить тонкую дамскую сигаретку.

– Какой хороооошенький пёёёёёсик! – сюсюкнула Вера, обдав Семёнова лёгким ароматом «Мартини» и резкой вонью отечественного сыра. Обомлевший Семёнов уставился на женщину и прижал уши.

– Плохо нам, да? – Вера погладила Семёнова по голове. Семёнов задрожал.

– Я люблю Вас! – выпалил Семёнов и чуть не упал в обморок.

– Мы скулииииим! – продолжала Вера, не понимая собачьего языка, – Мне тоже не айс, дорогой…

И, выпустив тонкую струйку ментолового дыма, Вера стала жаловаться Семёнову на судьбу. Она что-то говорила про работу, какого-то Андрея, который очень хороший, но не хочет детей и вообще он козёл, потому что скорее всего женат, ну и пусть, и всё сложно, и завтра она начнёт бегать и вообще изменит свою жизнь, и…

Семёнов пропускал её слова мимо своих ослиных ушей, и смотрел на неё, потому что она смотрела на него, а не сквозь, и чесала ему грязное пузо своими тонкими пальцами – самыми восхитительными пальцами на Земле…

…С тех пор Семёнов-пёс верно ждал её у подъезда каждый вечер, и она выходила к нему с кружкой кофе, усаживалась на ступеньки, закуривала ментол и говорила, говорила, говорила, поглаживая его по загривку. А утром снова и снова смотрела сквозь него, сквозь Семёнова-человека.

Поэтому Семёнов каждую ночь протяжно выл на Луну.

– Это просто невыносимо! – жаловался он Землянскому в чебуречной.

– Мда. Если баба записала тебя в друзья – всё, пиши пропало. – Философствовал Землянский, жадно слизывая с пальцев чебуречный сок.

– И что мне делать?! – поморщившись от полста, возопил Семёнов.

– Замути с собакой.

– Ага. Может, мне её ещё… того? – съязвил Семёнов.

– Может, – серьёзно ответил Землянский.

– Землянский, ты с дуба рухнул?! Изврат поганый!

– Ничего я не изврат! Слушай. Я ж тебе не как человеку предлагаю, а как псу. Мы такой вид – для нас это совершенно нормально.

– Я не буду трахать собаку!!!

– Тише ты!… Жанночка, обнови-ка графин!

…

… – Землянский… Дажжже если бы я согласи… Ну какой я кобель?! Тебе хорошо – ты в лабрадора превращаешься… Шерстинка к шерстинке… А я… Дворовое уёби…

– Ты мультипородистый…

– Не начинаааааааай, я тебя прошу…

– Так! Короче. Щассс быстро за углом обернёмся – и пулей в Михайловский. Там такая сучка околачивается – закачаешься. Бомжи Альмой зовут.

– Я никуда не пойду!

– Жанночка!!

…

«Это какой-то бред. Фантасмагория» – думал Семёнов-пёс, шаткой рысцой направляясь за лабрадором-Землянским по тропинке Михайловского сада. Землянский остановился и принюхался.

– Вон она.

На ступеньках Инженерного замка возлежала Альма – ослепительно белая лайка с большими голубыми глазами. Альма с интересом смотрела в их сторону. «По-моему, меня развезло», подумал Семёнов, потому что она ему явно нравилась. Семёнов испугался.

– Не дрейфь, брат, природа возьмёт своё. – Бодро рыкнул Землянский. – Подойдём.

Альма лениво привстала и помахала подошедшим кобелям хвостом.

– Понюхай ей зад, – сквозь клыки буркнул Землянский.

– Я не буду…

– Нюхай!

Семёнов собрался и было потянулся к филейным частям Альмы, как вдруг встал как вкопанный. Он увидел взгляд Альмы. Она смотрела сквозь него. На Землянского. Альма прошла сквозь Семёнова, понюхала землянскую задницу и ткнула его носом в направлении кустов. Землянский лизнул её, косясь на Семёнова довольно и виновато одновременно. Он в любом виде был гусар. Семёнов завыл на солнце.

…Выйдя из запоя и стерев из телефона номер Землянского, Семёнов-человек наконец-то вышел на улицу. И тут же спрятался за водосточную трубу – у подъезда парковалась Вера. И уже тем же вечером она, почёсывая пузо довольного рыжего пса, рассуждала об идиотке из бухгалтерии, просто тупице, которую непонятно как (хотя поняяяяяяятно) взяли на работу. Когда, немного поревев, Вера ушла, Семёнов обернулся в человека и побрёл к дому. Во тьме рядом с мусорным баком копошилось что-то белое. Это была Альма. Откуда она взялась, было совершенно непонятно.

– Эй, проститутка! – позвал её Семёнов. Альма обернулась и подошла к нему, заискивающе заглядывая в глаза. Смотрела не сквозь – значит не узнала, понял Семёнов.

– Жди здесь, вынесу тебе ливерки.

Накормив бабу Землянского, Семёнов устало сел на ступеньки и закурил. Альма благодарно легла рядом.

– Вот скажи мне, – бурчал Семёнов, поглаживая собаку, – что мне делать? Люблю её – мочи нет просто. Может, цветов ей купить? Роз. Да? Штук пять. Мало, думаешь? Ну может быть…

И с тех пор зажил Семёнов по странному графику. Каждый вечер псом выслушивал Веру, а потом человеком жаловался прибившейся Альме. Во всех мирах он был женщинам лишь другом. И это было его проклятие.

Если вы женщина или собака – заберите себе Семёнова. Он хороший. Выпивает иногда, но так-то нормальный мужик. Однолюб, да и с квартирой. Его отмыть во всех видах, причесать, заставить костюм купить – цены ему не будет. Рядом с женщиной расцветёт он. И выть перестанет. Да и проклятие снимет, точно вам говорю.

КРАСНОВА ХОЧЕТ УМЕРЕТЬ

Краснова сидела на берегу Москвы-реки в ожидании рассвета. Через несколько минут должно взойти солнце, которое обратит её в пепел, чему она будет несказанно рада. Краснова немного завидовала людям. Им проще. С моста сиганул, самосвал лицом встретил – и привет. Масса способов уйти. А у вампиров выбор невелик. Кол осиновый да рассвет утренний. Кол она отмела сразу – это неэстетично. Морда синеет, язык наружу – не дай Сатана найдут такой, фу. А в солнечных лучах, да пеплом по ветру – это класс. Кинематографичненько. Можно ещё предварительно на цыпочки встать, руки расставить и воздух, улыбаясь, в ноздри втянуть – ну ващееее. Дым, искры, падение на колени… Классика эпичности, зовите Михалкова, не меньше.

Краснова приняла это решение не сразу. Всю ночь она задумчиво прохаживалась по потолку, переступая через люстру. И под утро отчётливо поняла, что ей надоело жить. Двести восемьдесят лет невезения (блин, ну ладно, триста два)!

Краснова была страшно некрасивой. Это только в фильмах вампирши обтягивают в латекс свои сорок пять кило и элегантно носятся по городу, тряся уверенной «тройкой». Краснова же была в этом смысле антивамиром. Маленькие глазки, широко расставленные по обе стороны сливовидного носа. Подбородки, застывшим водопадом ниспадающие на то место, где по анатомии должна быть грудь. Каплевидное тело на двух трубах-ногах. В общем, отсутствие отражения в зеркале было для вампирши скорее плюсом, чем минусом. Краснова, конечно, боролась. Она пробовала не пить кровь после шести и чуть не померла с голоду. Потом она решила бегать. В первое утро она добежала из Москвы до Смоленска, но даже не вспотела – то, что мёртво, похудеть не может. К тому же, по дороге обратно никто её так и не подвёз, и ей пришлось дневать в листьях до следующей ночи. О всяких там липосакциях не могло быть и речи – поход к врачам обернулся бы или мировой сенсацией, или застенками очень-очень тайного отдела ФСБ с мерзкими опытами под засекреченную видеозапись. Так что Красновой было предрешено оставаться пленницей своего немодельного тела. Да, всякие идиоты говорят, что главное, чтобы в человеке была красивая душа. Но Краснова была вамиршей, и души у неё не было…

Раньше было проще. В неё просто швыряли камни и мерзко хихикали. Это было не больно. Но сейчас народ просто отворачивал от неё взгляд или того хуже – смотрел с жалостью, и последнее было омерзительней всего.

А ещё Краснова как назло жаждала отношений. Одних и навечно. Если и кусать мужика, то только по любви, подростково рассуждала она. И поэтому холодный вампирский лоб всю жизнь избивали одни и те же грабли.

Сначала был драгун. С пшеничными усами и огромным войсковым барабаном, под бой которого он читал стихи про клён и верность. После укуса драгун долго целовал ей руки, благодарил за вечную жизнь и в ту же ночь укатил с какой-то смазливой баронессой в Вену – дожидаться наследства как вдовцу. Терпеливый был, гадёныш. Правда, так и не дождался – по словам очевидцев, на охоте их с баронессой порвал в клочья огромный бешеный барсук. Но Краснова даже не обиделась на такое обидное сравнение.

Потом был железнодорожный инженер Васин. Он всегда был безукоризненно выбрит, поглажен и наодеколонен, что перевешивало полное отсутствие романтики. Но, став вампиром, Васин напрочь поехал умом. Он вдруг возомнил себя избранным. Васин создал собственный Тайный Орден (кажется, «Голодной Луны»), выпилил напильником герб и пафосно заявил Красновой, что та его недостойна. Заказав у портного балахон со здоровенным капюшоном, магистр Васин нахлобучил его по самый подбородок и носился по городу как идиот. Постепенно к нему примкнули такие же, начинённые опиатами идиоты, но он так задолбал их своей избранностью, что они снесли ему башку его же собственным Мечом Величия.

После Васина был Клюге, владелец пароходства. Когда Краснова призналась ему, что она вампир, Клюге от счастья захлопал в пухлые ладошки и поселил в своём поместье. Клюге одаривал её шляпками и каменьями, пока Краснова не узнала горькую правду – она для него лишь понт. Просто друг Клюге, газетчик Монштейн, завёл себе леопарда, и Клюге не знал, как его перебить. А тут настоящая вампирша. И вампирша бьёт леопарда – шах и мат Монштейну. Монштейн впал в депрессию и застрелился, и Клюге тут же охладел к Красновой.

Краснова завязала с очаровыванием мужчин своим вампиризмом и решила брать их сказочным богатством. Порывшись в сундуке, она нашла всякую мелочёвку, которая к этому моменту стала безумно антикварной и дорогой. Втюхав всё это на аукционе, Краснова стала самой желанной невестой Империи. Мужик попёр как из рога изобилия. Но первый проиграл кучу денег в карты, второй купил цирк уродов и укатил на гастроли, а третий с рук приобрёл бомбу и взорвал какого-то царя. Краснова плюнула и, памятуя о том, что мужики ценят умных, решила стать писательницей. У неё был богатый жизненный опыт и блестящее чувство юмора некрасивой женщины. Она за пару ночей накатала умопомрачительную историю про охотника на вампиров, который ходит по ночной Москве, мочит топором нечисть и отпускает саркастические реплики. Проигрывая последние деньги в казино, она рассказала эту историю соседу по столу (вроде, его звали Федя). Федя поморщился, сказав, что это какая-то пошлость и несуразица, а потом перенес действие в Питер, добавил драмы и огромных абзацев про город. Главный герой перестал быть охотником и просто замочил двух старух, отчего мучился до последней страницы. Федя отнес это в издательство и выдал за своё. Красновой расхотелось писать.

Но она не сдавалась, ведь был ещё путь к мужику через желудок. Краснова твёрдо решила научиться варить борщ. Ей понадобилось 30 лет экспериментов, чтобы вывести идеальный рецепт. Это был не борщ – гастрономический оргазм! И мужики влюбились. В борщ, сука. На ночь никто не оставался. Облизывали тарелку, раскланивались («храни Вас, Господь!») и бежали любить в бордель. А с утра – на совещание в ЦК.

От отчаяния Краснова пустилась во все тяжкие и завела девятнадцать красивых котов. Но эти ублюдки, чуя потустороннее, шипели, завывали и в конце концов сбежали в незакрытое окно и прибились к соседнему монастырю. Краснова осталась одна. Совершенно, инфернально одна. Как и все эти триста два года. Блин, ну ладно, триста сорок четыре…

…Первый солнечный луч скользнул по верхушке ивы. Сантиметр за сантиметром солнце отвоёвывало захваченное ночью пространство, опускаясь к сидящей Красновой. Пора. Вампирша медленно встала и, широко расставив полные руки, закрыла глаза. Шумно вобрала холодный воздух сливовидным носом. И сделала последний в своём существовании шаг…

– АААААААА!!!!! Печёт-то как, Господи, мать твою так-перетак!! АААААААААА!!!!

…Очнулась Краснова через полчаса. Приподнялась на песке, посмотрела непонимающе. Она видела свои ноги. Растущие из плоского живота. Красивые, загорелые ноги без капли целлюлита. С изящными лодыжками. Она провела по ним рукой. Красивой рукой с тонким запястьем и благородными «музыкальными» пальцами. Солнце не убило вампиршу. Оно лишь сработало как сжигатель вечного вампирского жира. Очаровательная Краснова немного помолчала.

А потом над Москвой-рекой разнёсся такой пятиэтажный мат, которого ещё не слышал русскоязычный мир. Досталось всем – и Богу, и Сатане, и всем этим голливудским вампирским штампам. За каждый год женской боли, страданий и унижений. Числом триста сорок четыре. Блин, ну ладно – триста восемьдесят восемь…

НЕКУДА БЕЖАТЬ

– Подсудимый, встаньте! – металлический голос Оптимуса Прайма громовым раскатом разнёсся по переполненному залу суда. Брюкин медленно поднялся и съёжился, опустив светодиодные глаза. Это конец. Пощады ему не будет.

Брюкина обвиняли в дезертирстве. Он, мол, уклонялся от призыва на Земляной фронт, в то время как его героические собратья-автоботы погибали под ракетными ударами десептиконов, ржавели в окопах и плавились в концлагерях, пока наконец не победили. В душе Брюкин был с этим категорически не согласен. Как он мог помочь сокрушительной победе?! Брюкин был обычной дешёвой кофе-машиной и трансформировался в какого-то мелкого ушлёпка на колёсиках. Бог не дал ему всех этих пушек, пулемётов и лазеров. Он даже летать не умел. Как он мог убить десептикона? Сварить ему отвратный капучино?!

Но Оптимуса это совершенно не волновало. Он, как и любой фанатик всякого там Добра и Мира, был безумен и категоричен. Если на тебе нет дыр от десептиконовых пуль, твой корпус не покорёжен их гусеницами, значит, ты трус. Уклонист, саботажник, предатель. Враг автонарода. И Прайм, герой до последней шестеренки, гуру самопожертвования, стал судить всех, кто был другим. Он был самым безжалостным судьёй, карал круглосуточно, без перерывов на обед, сон и сомнения. И ветераны-автоботы заразились этим безумием – по всему миру начались поиски врагов. Брюкина сдала стиралка Шпилевская, получившая вмятину, вытаскивая потерявшего много масла раненого автобота с поля боя (поговаривают, вмятина эта была получена более интимным способом во вражеском тылу, но… смазливая кореянка была еще той актрисой).

– Суд учитывает смягчающие обстоятельства…

Да, у Брюкина они были. Он восемь лет жил на кухне у незамужней поэтессы – надо ли говорить, что работал он на износ, кашляя от табачного дыма и рифм «моей судьбою – дышать тобою». Такой судьбы не пожелаешь и десептикону.

– …и приговаривает автобота Брюкина к пожизненному заключению…

«Фух!!!»

– …с отбыванием наказания в тюрьме «Автоваз»! Следующий!

«НЕТ!!!»

Бамблби, правая рука Оптимуса, его преданный палач, потянулся к кнопке «OFF» на замызганной голове Брюкина.

– Жёлтый ублю…!

Автоваз… Этим словом матери пугали детей, прокуроры – рецидивистов, правители – диссидентов. Помесь ГУЛАГа, «Освенцима» и полпотовских ям в мире автоботов. По злой иронии, люди построили тюрьму сами, даже не подозревая об этом. Каким-то непостижимым образом их инженерам удалось сделать то, до чего не додумался даже злодейский мозг отмороженного Мегатрона. Система механизмов и ручной сборки выплёвывала с конвейера настоящий кошмар. И дело тут было не в дизайне или характеристиках. Энергетическая душа автобота, помещённая в любую автовазовскую модель, лишалась самого ценного – способности к трансформации. А это как ангелу крылья лобзиком отпилить. Это подавляло волю. Лишало рассудка. Заставляло подсудимых на суде признаваться в изнасиловании матери Прайма. Лучше умереть, чем в «Ладу Весту». Из которой нет выхода.

…Брюкин включился в блоке «С» – открытой парковке, на которой годами ржавели когда-то новенькие, но никому не нужные «Лады Гранты» в серо-коричневых арестантских робах. Такие же, как и Брюкин.

– Вечер в хату… – робко промямлил Брюкин на длинной автоботовой волне. Зэки переглянулись боковыми зеркалами.

Тут почти все были политические. Уклонисты, дезертиры, пацифисты… Спокойный и интеллигентный в общем-то народ. Сидела и парочка уголовников. Гога-«Энергетик», например, легенда криминального мира – воровал энергию с Шушенской ГЭС, и это будучи обычным обогревателем. Вася-Рефрижератор вообще попал обидно: настучал по бамперу патрульной машине, а та оказалась дальней родственницей Бамблби (по карбюраторной линии) – вот и влепили на полную катушку… Вася оказался мастером на все детали – сварганил зэковскую локальную сеть, что позволило хоть как-то коротать унылые арестантские будни: резаться в интернет-нарды, солитёр или просто читать в интернете всякую дичь.

Брюкин повторил все стадии типичного автовазовского зэка. Сначала он тужился трансформироваться, надеясь, что ему повезёт, и в сборку его нынешнего тела вкралась счастливая ошибка. Но всё без толку – его «Гранта» лишь слабо дрожала и пару раз чихнула выхлопной трубой. Рабочие сделали карцер на совесть. Отчаявшись, Брюкин прорыдал антифризом всю зиму, плаксиво размазывая «дворниками» грязь на «лобовухе». Потом он узнал, что, оказывается, местные работяги не в курсе тайного предназначения их «завода», до сих пор думая, что они просто выпускают отвратительные машины. У Брюкина появилась идея: настроиться на частоту радио и подговорить какого-нибудь сборщика наладить трансформацию. Мудрые зэки попытались его отговорить, но подлый хохмач Васька поддержал брюкинский порыв сговора. Брюкин дождался двух рабочих и на частоте «Маяка» воззвал к помощи. Мужики переглянулись, закатили глаза и кому-то позвонили.

– Медведь, поди-ка сюда. Сюда, бля, на парковку! Тут опять у одной херни электропроводка барахлит!

Через минут пятнадцать явился Медведь – здоровенный увалень с увесистой кувалдой. И Брюкина отмудохали так, что он позавидовал мёртвым.

– Ну вроде заткнулась, норм, – сказал вспотевший Медведь, затушил папиросу о Брюкина и ушёл. Васька смеялся, а Брюкин долго не мог дыхнуть сломанными форсунками и оставил всяческие попытки побега.

Наступила весна. Срок Брюкина шёл своим чередом. В принципе, блок «С» был не самым плохим местом – автоботов особо не тревожили. В других блоках дела обстояли хуже – оттуда продукцию продавали в розницу. Прошёл слух, что одного бедолагу сплавили в Махачкалу, и там его оттюнинговали так, что позавидовал бы сам доктор Менгеле. «Эсовцев» же никто никуда не продавал, и никто не знал, какого чёрта они вообще тут находятся. От нечего делать Брюкин стал изучать язык рабочих, выбегающих иногда покурить, и весьма в этом поднаторел. К началу лета он уже знал названия всех своих деталей. Брюкин состоял из «вот этой ***ни», нескольких «поеботин», большой «****ории» и мелких «хуйнюшек», соединённых «по****рацией», за что получил от Гоги благозвучную кликуху «Полиглот».

…А в начале осени началась движуха. В одно сентябрьское утро в блоке появилась орда сумрачных рабочих с тоннами приборов, инструментов и ветоши. Матерясь, рабочие отодрали крыши зэков от вороньего дерьма, залили масло, натёрли колёса, поменяли истлевшие провода и повыгоняли из багажников крысиные семьи. Потом всех загнали на платформы и по этапу отправили в Новороссийск. Среди братвы прошёл слух, что де их собираются впулить Венесуэле в качестве какой-то коррумпированной «помощи режиму». Брюкин грустно смотрел на огромный океанический танкер, как на Харона, который перевезёт его во влажный тропический Аид, где Брюкин окончательно проржавеет и сгниёт как личность. Кран подхватил унылого Брюкина и потащил на палубу. И тут Брюкина осенило: а что если… умереть? Повредиться настолько необратимо, чтобы не подлежать восстановлению? Что с ним сделают? Во что превратят? Есть призрачный шанс, что это будет что-нибудь менее Автовазовское. Или он просто сдохнет. То есть в принципе ничего не теряет. Брюкин подождал, пока наберет высоту над бетонными плитами пристани. Поднатужился, как при попытке трансформироваться. Его корпус мелко задрожал, поддерживающие крюки завибрировали и выскочили из пазов. Брюкин устремился к бетону. Интересно, а есть Рай у автобо…

…Далее последовала череда коротких вспышек брюкинской памяти. Искры «болгарки»… Лязг пресса… Очки сталевара… Качающийся поезд… Какие-то люди в синих халатах… «Я тебе сказал, блять, проверить все системы!!!»… Щелчки приборов… «Ну ****а в рот, ребята, все сроки пролюбили!!!»… Запах краски… Смрад выхлопов тягача…

…Наконец, к Брюкину пришло сознание. Он стоял посреди степи. Спину ломило от чего-то непомерно тяжёлого. Брюкин осмотрел себя. И чуть не упал в счастливый обморок. Он стал частью ракеты. Космической, мать её, ракеты. Которая выведет его на орбиту. Это было самое что ни на есть «бинго». Брюкин выйдет на орбиту, трансформируется и свалит на Кибертрон. Домой. На Родину. Попросит у Мегатрона политического убежища. Как жертва режима. Ему должно было повезти. За все страдания, несправедливый срок и прослушивание отвратительных стихов на поэтической кухне. Тишину степи разорвала противная сирена. Сейчас начнётся отсчёт. Десять. Боже, храни космическую программу. Девять. Начну жить сначала. Восемь. Соси штекер, Оптимус. Семь. Проведу самодиагностику на всякий случай. Шесть. Блять!! Пять. Что это?! Четыре. Стойте!!! Три. Отложите старт!!! Два. Быстро-быстро-быстро, найти частоту, на которой вещает ЦУП!! Один. Вот она, вот она!!! Эй! ЭЭЭЭЭЭЭЙ!! Как это по-вашему…

– ВСЕМ-ВСЕМ-ВСЕМ! В ЭТОЙ ***НЕ ЗАПАЛА ПОЕБОТИНА, ПОТОМУ ЧТО НЕ ТЕМИ ХУЙНЮШКАМИ ПО****РАЦИЮ ПРИКРУТИЛИ!!!

– Кто там балуется в эфире, блять, тут Президент!

Старт.

Брюкин отчаянно затрансформировался, но не успел. Взрыв оглушил его, и разорванный автобот безжизненно рухнул в степной ковыль…

…Сейчас у Брюкина всё хорошо. Его нашёл тракторист с дальнего хутора и сделал из него самодельную антенну. Брюкин живёт на крыше, примотанный к трубе проволокой, и ловит Первый канал. Он вполне может трансформироваться, но не хочет. Да, пару раз в год в него бьёт молния. Ещё чаще – жена тракториста, когда перестаёт слышать чарующие монологи Киселёва. Но Брюкин не жалуется. Лучше так, чем опять на зону. Одно сильно волнует Брюкина – хохлы с пиндосами охуели. А так не жизнь – сплошной сахар и светлое будущее на горизонте.

НОЧНОЙ МИГРАНТ

Богомерзким октябрьским вечером я, как обычно, вкусно поужинал и вдрызг разосрался с женой. Повода я не помню – он был слишком мелок по сравнению с последующими масштабными обвинениями. «Неблагодарная тварь» театрально бросилась в комнату гуглить ближайшие рейсы «Дом – Мамочка, которая единственная меня любит», а «ленивое животное» схватило ключи, две пачки сигарет и, не менее театрально хлопнув дверью, выползло во мрак.

Усевшись поудобней на лавочке под гудящим фонарём, я за шесть секунд выкурил сигарету и приготовился выкурить вторую. Рядом стояла порожняя банка из-под «Балтики», которую я посвятил в пепельницы и ловко засунул в неё тлеющий окурок.

– Ты, ишшшак ссука блат!!!! – вскрикнула банка и завибрировала. Я налету поймал своё выскочившее сердце и засунул обратно в грудную клетку вместе с зажигалкой. Из банки вырвался клуб дыма, внутри которого болтался какой-то заспанный таджик в кепке «Челси». Дым рассеялся, таджик бухнулся в песочницу и замолотил по себе руками, выбивая из рваного свитера снопы искр и тучи пепла. Я попытался изобразить отрешенный вид (я так всегда делаю, когда другому человеку плохо – это помогает выживать и экономить некоторые деньги). Закончив спасение рядового свитера, азиат укоризненно посмотрел на меня.

– Нэ мог просто банка потерэт? Послэдний свитэр был, как зимоват тэпэр, аааааа….?!

– Ты кто.

– Аббосов. Ну, в смысле… Я должен тыпа такой на пафосе сказат: «я, джинн, слушяю и повинуюс», но мнэ стрэсс и западло.

– Не парься, я и так понял, что ты джинн. – кивнул я, состряпав умное и понимающее лицо (я всегда так делаю, когда ни хрена не понимаю – это помогает не лишиться работы первые пару недель), – Прости за свитер.

– Да лядно, у меня еще бушлат ест, в ЖЭКе дали, тёплая очень! Дай сигарету.

– А ты сам не можешь это самое?… Ну… Трах-тибидох там, и пачка «Кэмела»?

– Не, сам не могу ничего. Природа-шакал так хитро сделал, наверное, чтоб джинны не это… как его…

– Не охуевали?

– Вот да-да. Чтоб равновесие.

Я дал ему куртку, мы закурили. Никотин подействовал на Аббосова расслабляюще и развязал язык. Я ничего не спрашивал. Когда ничего не спрашиваешь – больше рассказывают (это мне никогда не помогало, только мешало – уже хочешь свалить, а тебе всё рассказывают и рассказывают, хер заткнёшь).

…Первые пять тысяч лет Аббосов валялся в Каракумах, заточённый в приличной по тем временам медной лампе. Спал, стихи на стенках вырезал, или просто лежал на спине и орал от безделия. Потом его какой-то хромой мужик нашёл. Звали его на Т как-то.

– Я ему говорю, давай я тебе нога исправлю, а он упёрся – «хочу сабля, жёны и Хорезм». Какой-то странный. Нога хорошая – это же важнее…

По молодости, говорит Аббосов, дурак был. Всем желания раздавал, исполнял без разбору. По три желания за раз мог. Не понимал, насколько люди глупые – из-за него много народу сгинуло. Сейчас джинн осмотрительнее стал – детям до 18ти пиво и сигареты не раздаёт, придуркам всяким прокурорские кресла не дарит, их жёнам песни не пишет. А то миру бы конец настал.

– Да и здоровье не то. Одно выполню – и сплю часов восемь. Желательные железы уже не те. Да и спина…

…В 60-е его археологи нашли. В Москву привезли, по лампе кисточкой поводили – он и вылез.

– Даже сказать ничего не успель – они как заорать, в Лубянка звонить! Я обратно в лампу, меня током бить, про диверсия спрашивать, пароли какие-то, где передатчик… Лампу расстреляли, я успеть в карандашницу юркнуть, пятьдесят лет в ней просидел – трусы сушил… Короче, эти… как их…

– Пидорасы.

– Вот да-да.

Когда карандашницу выкинули (в День КГБ на неё кто-то сел), Аббосову совсем туго пришлось. Днём он гулял, а к ночи находил «комнату» – бутылку, банку…

– Лучше всего из-под минералка, без сахара..

– Диабет?

– Осы!

Пришлось устроиться на работу, так как в человеческом состоянии всегда хочется «кушат». Взяли в ЖЭК – документов-то нету.

– У тебя ж зарплата, – говорю, – Снял бы комнату.

– Не могу я в комнатах. Я – раб лямпа! Традиция!

– Дебильная традиция.

– Дебильная традиция – орать «осторожно», когда человек уже упаль. Или в самолёт хлопать. А это – священно! Хотя… Я однажды в бутылка шампунь заснул. Собака схватиль, в зубах вертел играться – Аббосов потом три дня блевать…

Я открыл вторую пачку «Винстона». Аббосов аккуратно вытряхнул из «Балтики» все двадцать наших окурков.

– Пора спать, – заключил он, – завтра утро рано листья мести. Ненавижу осень.

– Я тоже ненавижу. Мне ничего мести не надо – просто идти на работу. Поэтому я еще ненавижу весну, лето и зиму. Спокойной ночи, Аббосов.

– Подожди! Слушай… Ты хороший мужик, Карим.

– Кирилл.

– Да пофигу. Давай я твоё желание исполню.

– Одно? – алчно уточнил я.

– Да. Железы…

– Я хочу миллион долларов.

– Мелкими? – сразу уточнил Аббосов. Было видно, что я далеко не первый, кто имеет это идиотское штампованное желание. Всем нужен миллион. Не миллион сто, не девятьсот. Даже в желаниях любим блатные номера.

– Давай мелкими. И пакет!

– Пакет включен в тариф, – ответил Аббосов и хлопнул в ладоши. Ничего не произошло. Я так и думал.

– А, блят, забыл. СЛУШАЮ И ПОВИНУЮСЬ.

Аббосов хлопнул еще раз. На скамейке появился черный пакет «Davidoff». Набитый долларовыми пачками. Я схватился за фонарь.

– Тут миллион, я пересчитал. Бери, брат. Твоё.

– Нет. Это твоё.

– Что?

– Купи себе квартиру. И какую-нибудь рас****атую лампу. А я пошёл с женой мириться, писать в ФБ очередную хрень и спать.

Аббосов лепетал мне что-то вслед, стоя на коленях. А я шёл домой с высоко поднятой головой. Я сделал что-то хорошее. Это было чертовски приятное чувство…

…которое закончилось через 98 секунд. А ещё через 22 секунды я истошно орал в банку «Балтики»:

– Аббосов!! Ты не так меня понял!!! Вылезай, поговорим! Давай хотя бы 50 на 50!!! Ну двести мне хотя бы оставь! Сто!! Ты же там!! Я слышу, как ты дышишь!

…Это сейчас я понимаю, что Аббосова тогда уже и след простыл. Я бы на его месте сделал точно так же. Но тогда, обезумев, я стал совать в бедную банку горящие окурки. Потом испугался, что сожгу баксы, и стал набирать в банку воду из дорожной лужи. Я стёр баночное напыление, пытаясь «традиционно» вызвать этого проклятого хапугу, рвал банку зубами, просил, умолял, угрожал…

– Что ты делаешь? – спросила жена, неслышно подошедшая сзади.

– Там миллион долларов, дура! – сказал я голосом Горлума.

– Ты опять запил… – ответила она голосом Наины Ельциной. И в ту же ночь действительно уехала к маме.

А ЭТОТ небось сейчас радуется. Купил себе на аукционе какой-нибудь вазон династии Мин и трахается внутри с элитными микрошлюхами. Чтоб тебя ФМС за сраку взял!

Понаехали тут в своих лампах!

ПРАВЕДНЫЙ СЕВЕРУС

Северус Снегг пил четвёртый день.

– Попятьдесятус! – с ненавистью приказывал он стакану, тыча в него логарифмической линейкой (свою палочку он не видел со вчерашнего дня – наверное, она где-то под батареей). Стакан наполнялся каким-то сивушным дерьмом с ароматом жженой покрышки, высранной драконом. Северус морщился, закрывал опухшие веки и опрокидывал залапанный стакан в рот. Надо срочно найти эту грёбаную палку, подумал Северус: она давала хороший виски с исландским льдом и сигару. С линейкой получался лишь растворитель и мойва. Снегг стряхнул с балахона чешую и пьяно зарыдал в голос. Всему этому преподавательскому запою была веская причина – они безвозвратно потеряли Хогвартс…

Он не помнил, когда тут появился первый русский ученик Никитка. Пару лет назад… Не важно. Главное, это было началом конца. Это был чей-то там сын. Какого-то там невъездного босса, мэра убыточног мухосранска, у которого был общий магловский бизнес с одним из членов Совета Директоров. Дамблдор был в бешенстве, тряс Уставом и грозился увольнением, но Совет Директоров упросил его – папа Никитки пообещал сделать капитальный ремонт школы и поставить волшебные компьютеры. Никитка же был не просто магл – ему было 19 и единственное волшебство, в котором он был замечен – получение полугода условно за поджог двух бомжей и угон пожарной машины в состоянии нескольких видов опьянений. Когда ему на голову нахлобучили Распределяющую Шляпу, та долго смеялась, а потом попросила прекратить прикалываться и снять её с унитаза. Краснеющий от стыда Дамблдор объявил, что Шляпе не здоровится и она имела в виду Слизерин. Русского попросили никому не рассказывать про школу. И первое, что сделал Никитка – запилил в «инсту» селфи с подписью «#этохогвардс #явахуе#мэджикунивер» и геотегом. И тут понеслось…

– Попятьдесятус!..

…Через пару дней небо над «Хитроу» заволокло русскими бизнес-джетами с абитуриентами, ожидающими очереди на посадку. Платформа вокзала «Кингс-Кросс» была забита «первоклашками» от 18 до 38 лет в сопровождении бесшейных отцов и облаченных в леопард уткогубых мамаш. Они дрались за место в очереди к стене и требовали администрацию. Одновременно в Москве какие-то аферисты за 18 миллионов рублей продавали «тайную балку» на Киевском вокзале, через которую, разогнавшись, можно попасть прямо в Хогвартс. Через два часа «Склиф» был переполнен стильно одетыми молодыми людьми с ЧМТ и множественными ушибами. Говорят, кто-то пытался «въехать в Хогвартс» прямо в «Майбахе» с водителем, охранником и нянями-близняшками – всех пятерых спасли лишь подушки безопасности…

Совет Директоров Хогвартса провёл экстренное заседание в роскошном дворце 14-го века, оформленном в дар, и единогласно постановил, что тягу к знаниям надо только приветствовать. Тайный ход на платформу был временно открыт, Устав переписан, и Хогвартс получил ещё 1300 учеников на платную форму обучения. Распределяющая Шляпа всех их определила в жопу и была тихо списана задним числом. Поникший Дамблдор долго думал, куда же засунуть новое поступление, ничего не придумал и спросил их, где бы они хотели учиться. Так были сформированы два дополнительных факультета – Диджейский и Дизайнерский. Северуса послали на курсы повышения квалификации в академию Тиесто.

– Попятьдесятус!…

…Платных учеников не интересовала ни одна классическая дисциплина. Они было записались на факультатив зелий, но быстро к нему охладели, когда поняли, что покупать у пакистанцев кокс гораздо проще. Зато Квиддич вызвал у них поистине живой интерес. Играть в него они не желали, но с их появлением от каждого второго матча остро запахло договорняком. Тревогу забил Поттер, но к его лобному шраму быстро приплюсовали 4 сломанных ребра, и он стал как шёлковый.

В быту «платники» освоились гораздо быстрее. На новеньких немецких мётлах, повязанных георгиевской лентой, они по ночам выстраивались в клин и гогоча сваливали в Лондон, попутно шмаляя по дементорам. Северус их наказал, но отомстили ему жестоко: обмазали лапки его почтовой совы какой-то гадостью, отчего он три недели провалялся в коме.

– Попятьдесятус, говно логарифмическое!…

…Дамблдор организовал срочное родительское собрание и слёзно умолял папаш как-то вразумить их отпрысков и вообще контролировать со своей стороны. Папаши поняли это по-своему, скупили землю вокруг Хогвартса и понастроили таких замков, что из-за них не было видно даже Башни астрономии. Это было незаконно, и Северус об этом знал. Он попытался поговорить с Дамблдором, но тот всё свалил на Совет. А на вопрос, что это за новый ключ у него на шее, директор ответил, что это очень секретный крестраж. Крестраж подозрительно смахивал на ключ от ячейки оффшора на Багамах, и Северус решил припереть Дамблдора к стенке, но их прервал ворвавшийся в кабинет Хагрид, рыдающий как девчонка. Его любимый Клювокрыл был пущен на шашлыки в родительский день, совпавший с 9-м Мая…

– Попятьдесятус, попятьдесятус!!!…

…Северус предложил Дамблдору выход – набрать в России реальных волшебников из малоимущих семей. Он взял отпуск за свой счёт и полгода мотался по городам и весям в поисках маленьких гениев. Их действительно нашлось много, но недоверчивые родители наотрез отказались отпускать своих чад «в вашу конченую Англию», где их или пустят на органы или, того хуже, научат ходить на митинги. Пусть лучше сидят дома и учат английский…

– Постопятьдесятус!!!…

…Снегг взмахнул линейкой, чтоб включить музыку. Палочкой он обычно врубал Шнитке, но долбаная линейка сподобилась лишь на Ариану Гранде. Но Северусу было плевать. Он неловко поднялся и начал танцевать. Это был хаотичный танец отчаяния, во время которого его стали посещать крамольные мысли. Хогвартсу нужны перемены. Эта власть уже ни на что не способна. Косметика уже не поможет… До основания надо! А затем… Рррррешено! Мятеж! Против Системы! К чёрту алчного Дамблдора! К чёрту Совет! Маг я или не маг?! Вдохновенно пританцовывая, Северус подплыл к столу и замахнулся, чтобы пролетарски ударить по нему волшебным кулачищем. Но в последний момент остановился.

Он испугался, что разобьёт новенький «Ролекс».

– Политрус!!! Ссссука!!! Политрус!!!!

ХИЩНИК ЕГОРОВ

Так его фамилия пишется на предаторском: | </^\^>. Произносится она трудновато, но можно уловить что-то типа «Егоров». Поэтому так и будем его звать. Хищник Егоров. Для простоты. Без насилия над человеческим ухом.

Егоров был самым младшим в семье. Батя его Хищник крутой был. Председатель охотничьего клуба. Поэтому дом был завален всякими инопланетными позвоночниками. Каждую пятницу отец брал двух старших сыновей, напихивал звездолёт оружием и сваливал до понедельника. Никогда пустым не возвращался, только пьяным и с трофеями. А младший Егоров охотиться не любил. Он любил стрекоз и паять. Для старшего Егорова это было трагедией. Весь в мать. Даже пятна такие же. Тьфу. Но сына пока не трогал – пусть учится. А когда ему стукнуло 18, тут уж отец не отстал.

– Завтра полетишь на охоту.

– Но, пап, я еще не допаял приёмник!

– Срать я хотел на твой приёмник. Ритуал инициации еще никто не отменял. Летишь на год, чтоб к следующему лету притащил сюда 10 позвоночников, понял меня?!

– Пооонял…

Под издёвки и улюлюканье старших братьев отец запихнул упирающегося Егорова сначала в латы, потом в звездолёт и отправил на Землю. В качестве точки приземления отец запрограммировал участок зауральской тайги, недалеко от воинской части десантно-штурмовой бригады. Чтоб сынишка не филонил, а на нормальных тварей охотился. Майской ночью Егоров плюхнулся на какой-то холм, пугливо высунулся из кабины и, первое что сделал – снял дурацкие латы, которые ужасно натёрли жопу. Забросал звездолёт хвойными лапами и остаток ночи прятался на дереве. Утром он узнал, что отец просчитался: пока Егоров шлялся по космосу, бригаду расформировали, и теперь в военном городке жили только хорьки и наркоманы. Егоров этому безумно обрадовался – выдирать из людей позвоночники он не хотел. Зато здесь были офигенно красивые стрекозы. Егоров отписался матери, что хорошо долетел и занялся энтомологией.

На третьеклассника Лапкина Егоров натолкнулся через месяц, когда тот начитался «Робинзона Крузо» и убежал из дому отшельничать. Лапкин не испугался Егорова – в его ночном шкафу жили твари пострашнее, а в старших классах вообще ебланы какие-то. И Лапкину тоже нравились стрекозы. Егорову же настолько оста****ело одиночество, что мелкий пацан был для него как переполненные «Лужники». С тех пор они днями слонялись по тайге, паля по шишкам из наплечной пушки, или просто валялись под деревом, грызя соломинки и ведя беседы. Полнейшая, в общем, акуна матата.

– Скажи, Егоров, а много ещё во Вселенной цивилизаций?

– До ****ей. Вот, бывало, летишь в космосе, захочешь посрать нормально так, с красивым видом. Приземлишься на чахлую мелкую планету, только расположился, «Вселенскую Правду» развернул, глядь – и тут цивилизация. Набегут, транспаранты в рыло суют, мол, добро пожаловать. Или из танков давай шмалять – так со спущенными штанами и валишь.

…Иногда Егоров напяливал латы, врубал режим невидимки, и они играли в прятки. Невидимка вообще была вещь классная. Как-то пришёл Лапкин пасмурным и с фингалом.

– Слушай, Егоров… А ты не мог бы выдернуть позвоночники у троих дебилов из 9-го «Б»?

– С какой стати мне это делать?

– Достали они меня. Деньги на обед отжали и издеваются.

– Нафига эта жесть, друг мой Лапкин? Давай сделаем тебя самым крутым в твоей бляцкой школе!

На следующий день дебилы опять подошли к Лапкину. Лапкин стал безумно вращать глазами и пугать их тем, что он колдун 80-го уровня. Дебилы рассмеялись, а невидимый Егоров раскидал их за это по всему двору. С тех пор Лапкина никто не трогал, а одна девочка его поцеловала и позволила таскать ранец.

А в сентябре приключился с ними смешной случай. Егоров объелся брусники и уснул. Разбудил его противный звук пикающей руки. Это Лапкин забавлялся с его часами и случайно врубил бомбу.

– Ты чё наделал?! Я просил не трогать эту ***ню!!!

– Извини.

– Бежим – сейчас ****ёт!!!

– Куда? Она же на твоей руке…

– Блять!!! Точно… Быро в звездолёт, там отвёртки все!!!

Еле успели. Иначе не было бы сейчас Лапкина и Егорова, а нам врали бы по телику о метеорите или сбитом доблестными «Искандерами» подлом американском беспилотнике. Но обошлось. Поэтому слушаем про Сирию.

…Снова настало лето. Егоров и Лапкин лежали под сосной и слушали птиц.

– А напомни, Лапкин, какое сегодня число?

– Двадцать второе июня.

– Ииииии!!!! – встрепенулся Егоров, – уже ж больше года прошло, как я здесь!! Мне ж домой надо! Слушай, а где у вас морг?

– На Весёлой улице, а что?

– Мне штук десять позвоночников надо срочно! А то батя заругает, я и так нихуя не фаворит, а тут вообще…

Егоров осёкся, всматриваясь в чащу. Как будто мираж увидел. Но это был не мираж.

– Здарова, сынок! А мы соскучились. – Отец с сыновьями выключили «Невидимки» и уставились на Егорова пьяненькими глазами.

– Привет, пап… Братаны… – ватной рукой помахал Егоров.

– Ну где трофеи твои, похвастайся.

– А они это… Я девять штук собрал, а… Мне еще денёк бы один, и я домой, чесслово.

– Никогда врать не умел, – ответил отец, а братья заискивающе закивали. – Позор ты семьи, вот ты кто. А это кто там за тебя прячется?

– Это?… Это Лапкин, друг мой. Помогает мне… это самое… десантников выслеживать и всё такое… Приманка! На живца я обычно…

– Ясно. Короче. Выдирай из него позвоночник и полетели. В безлюдье и малец человек.

– Да ты что, – наигранно рассмеялся Егоров, – это ж… я таких вообще выпускаю! Маленький, сколиозный… Нафиг он нужен!

– Выдирай, я сказал.

– Нет! – твёрдо сказал Егоров и испугался собственной храбрости.

– Ты отцу перечишь, ****юк мелкий?! Тебе по сусалам настучать?!

– Валим! – неожиданно для самого себя пискнул Егоров, схватил Лапкина и ломанулся в кусты.

– Лаааааадно. – Зловеще протянул Егоров-старший и надвинул на глаза шлем.

– Ты чё, бать?! – сказал один из сыновей, – это ж твой сын?!

– Нет у меня сына. Кто первый вальнёт ублюдков, тому три пузыря «Млечной Путинки». Начнём охоту…

…Опальный Егоров, прижимая к груди третьеклассника Лапкина, бешеным бегемотом нёсся сквозь чащу. Сзади слышалось приближающееся улюлюканье, над головой пролетали смертоносные диски, красные точки пулемётов метались по листве, столетние сосны с треском падали вокруг, поваленные многочисленными взрывами.

– ААААА!!!!!! Убивают!!!! – истошно вопил Егоров, но его никто не слышал. А если и слышал, то не понимал. Нету в тайге ценителей предаторского языка.

Очередной взрыв раскурочил берёзу на пути Егорова, он зацепился за неё ногой и бухнулся головой аккурат на валун. Наплечная пушка от удара случайно выстрелила в пустоту. Сознание Егорова окунулось во мрак…

…Очнулся Егоров быстро. Кругом тишина, только в руках ворочался живой, но немного описанный третьеклассник Лапкин. Егоров встал, осмотрелся и охуел.

Невдалеке, с огромной дыркой во лбу лежал его отец. Рядом стояли на коленях его братья, уткнувшись головами в игольчатый настил. По направлению к Егорову-младшему.

– Парни?! Я… Это я его?! Оёёёй… Слушьте, я ж нечаянно, я…

– О, Великий Воин!!! – заверещал один из братьев, обращаясь к Егорову-младшему.

– О, Лучший Охотник Вселенной! – вторил ему другой брат.

– Вы ****улись, что ли?

– Нет! Ты убил Короля Охоты! По тысячелетней традиции теперь Ты – Король! Его клуб – твой клуб! Его позвоночник – твой позвоночник!

– Вы щас серьёзно это? Или прикалываетесь, как обычно?

– Мы ждём твоего приказа, Светоч!

– Дааааа?! – изумился Егоров и даже немного расправил чахлые по меркам Хищника плечики. – Ну тогда… Валите нахуй отсюда.

– Да, милорд.

– И отца заберите.

– Слушаюсь, милорд.

– Похороните его за счёт фирмы. Матери привет. Я позвоню в понедельник.

– Будет исполнено, милорд.

– А! И это самое… Здесь теперь заповедник, люди в Красной книге, все дела. Вопросы?

– Никак нет, Вашество.

С тех пор прошло много времени. Егоров устроился в лесничество и гоняет браконьеров – людям просто ружья в жопу вставляет, а Хищникам может и позвоночник вырвать. А по выходным валяется с Лапкиным под деревом. Или шляется по тайге. У Лапкина теперь переносная колонка есть. И из динамиков – «Акуна Матата». На полную катушку.

ОЧЕНЬ КРУТОЙ ПРОЕКТ

Шпагина мерно покачивалась в кресле-качалке посредине своего уютного магазина оригинальных подарков и куксилась, депрессивно играя на дудуке. У неё закончились идеи. Блиииииииин…

А начиналось-то всё как нельзя восхитительно. Ещё будучи студенткой гуманитарного вуза на платной основе, Шпагина твёрдо решила заниматься очень крутыми проектами. И после выпуска она решительно бросилась в пучину крафтового бизнеса. Идеи проектов лились из её мелированной головы как из рога изобилия.

Следующие четыре года аккаунт Шпагиной состоял из трёх сменяемых эр:

«Я верю в магию ФБ! На очень крутой проект требуется… Подробности в личку!»;

«Смотрите фотки с нашего очень крутого проекта!»;

«Это было очень круто! Но надо идти дальше…».

Каждая эра начинялась обязательным фото руки со стаканом кофе и жалобами на отсутствие сна, а также жизнеутверждающими мемами про современную женщину.

Первым очень крутым проектом был выпуск маек с эполетами в виде живых хризантем. Был даже открыт шоурум под вывеской «FlowerDress» и страница в инстаграме. Одну майку даже купила подруга Шпагиной, и бизнес вроде как пошёл (прелесть его была в том, что, когда хризантемы вяли, можно было их выкинуть, оторвать пластиковые «плечики» с чернозёмом и носить майку просто так). Но подвальные крысы в одну ночь сожрали все цветы и насрали в «плечики» готовой продукции. Это было ударом по проекту, и с шоурумом пришлось распрощаться…

Следующие её проекты были не менее крутыми – кактусовый мёд, аудиоподушки, букеты из железа, гробики для домашних питомцев и много чего ещё. Каждый новый проект Шпагиной был круче предыдущего, а вместе с ним каждая её съёмная квартира – дальше от МКАД и меньше по площади. Но Шпагина не сдавалась и штамповала проекты с упорством ломящегося в плафон мотылька. Венцом её проектирования стал магазин подарков на заброшенном заводе электродеталей. Открытие его было потрясающим – присутствовало 12 друзей и какой-то мужик, перепутавший магазин с нотариальной конторой. В магазине можно было выпить несколько видов мирового зелёного чая, читать книги на мешках и получить в подарок столик для разделывания кинзы. Очень круто, в общем. Но никто не шёл. Пару раз зашёл тот перепутавший двери мужик. Но ему просто нравилась Шпагина, о чём он написал длинную записку и спрыгнул с моста, так ничего и не купив.

…Шпагина ещё раз посмотрела свой пост о скидках на фарфоровых саламандр. Всё те же четыре «лайка», один из них – Шпагинский. Ставка на уморительных саламандр не сработала. Шпагина отхлебнула зелёного чаю и наманикюренным пальчиком пустила ленту в бессмысленный бег. Остановилась она на рекомендуемой публикации. На белом поле была лишь надпись «ВЕЛИАЛ повтори три раза! Выезд курьера 24/7». Что за проект «Велиал», Шпагина не знала, а ссылок и хештэгов не обнаружила.

– Велиал, Велиал, Велиал. – Пробормотала она и снова запустила ленту.

– Привет, Шпагина.

Курьер – запыхавшийся мужичок с термосумкой за спиной уставился на Шпагину яркими красными глазами. От него несло потом и каким-то жутко приторным одеколоном, призванным заглушить серную вонь.

– Здравствуйте! У нас сегодня беспрецедентные скидки на фарфоровых сала…

– Нет-нет-нет. Клиент ты, а не я. Давай быстро, чего ты хочешь, всё оформим, и я побежал – мне еще в четыре места успеть.

– А вы, извините, кто?

– Демон Олег, – сказал мужичок, устало ткнув пальцем в нагрудный бэйдж, – ООО «Велиал», спасибо, что выбрали нас.

– Круууууууто! – восхитилась Шпагина, тут же поверив Олегу. Она две недели была буддисткой, так что вера в потустороннее ещё не выветрилась вместе с идеей устраивать мусульманские йога-туры в Татарстан.

– Чего хотим, Шпагина? Деньги, любовь, убийство лучшей подруги?

– Яяяяя…. Я хочу очень крутой проект!

– Хм. Давненько я тут не был. А очень крутой это какой?

– Масштабный! С максимальным целевым охватом! – зажглась Шпагина.

– Речь о миллионах людей?

– Да-да-да! Это должно быть бомбическое событие! Инфоповод, который не затухнет за неделю! С вовлечением всё большего числа аудитории! Я хочу хайпануть по полной, понимаете?

– Понимаю, – кивнул Олег, доставая из термосумки увесистую дымящуюся папку. – Давайте подпишем договор, пока не остыл. Оплата безналом?

– А сколько стоит?

– Две капли.

Олег выудил из рюкзака жестяную коробку с приделанной к ней иглой.

– Пальчик к бладридеру, пожалуйста.

– Ой! – пискнула Шпагина, уколов палец, – а когда будет этот прое…

…Шпагина оглянулась вокруг. Она сидела за дубовым столом, обитом дорогим сукном. На стене за её спиной висел её портрет в модном серо-коричневом комбинезоне в стиле «милитари», в который она и была сейчас переодета. Повязка с буддистским символом Солнца немного сдавливала руку. Перед ней лежал раскрытый договор №21. Какие-то офицеры в непонятной форме выжидательно пялились на Шпагину.

– Фрау Фюрер?

– А?

– Мы учли все Ваши рекомендации. Не сомневайтесь.

– Это правда очень крутой проект?

– Он идеален, моя Фюрер.

– А что такое вот здесь: «Барбаросса»?

– Это его кодовое название.

– Хм. Я бы подумала ещё. Есть ручка?

– Альфред, дайте ручку Рейхсканцлеру.

Йодль протянул Шпагиной ручку с золотым пером, и она, улыбаясь, подмахнула договор размашистой творческой подписью.

…С тех пор события в параллельной Вселенной стали развиваться весьма стремительно. Неугомонная Шпагина лезла с ворохом творческих идей во все аспекты своего нового очень крутого проекта. Ей не нравились танки – в них было некомфортно и неатмосферно. Вместо жестких табуреток туда поставили удобные кресла-мешки, патифоны с релаксирующей этникой и настольные игры. Модели формы Шпагина тоже разработала сама. Меньше пафоса и больше кажуала! Ужасные каски заменили на шляпы, а сапоги – на модные кеды со свастикой и вышитой шпагинской подписью. На маечки нанесли героев союзного аниме. Черепа отовсюду убрали – Шпагина не собиралась косить под «Филипп Плейн». Днища самолётиков были выкрашены в яркие цвета и подсвечены, чтобы с земли за ними было красиво наблюдать. Каждый ночной вылет должен был стать потрясающим перфомансом. Карты СССР перерисовали молодые художники Кройцберга в стиле «я так вижу», и чтобы разобрать их видение, Йодлю пришлось изобрести «Энигму-2» для расшифровки нужного участка местности.

Не забывала Шпагина и о соцсетях. Каждое утро на первую полосу «Фёлькишер беобахтер» Шпагина выкладывала свои посты.

«Я верю в магию газеты! На очень крутой проект в артконцлагерь „Освенцим“ срочно ищется ландшафный дизайнер! Подробности по телефону!»

Или фото фюрерской руки с чашечкой кофе и подписью «Не сплю 3 дня (((со мной Бог и капучино!»

Старт очень крутого проекта назначили на 22-е июня. За месяц до этого Шпагина к ужасу подчинённых развернула рекламную кампанию. Аниматоры по всему миру раздавали на улицах флаеры. Были организованы флэшмобы и пресс-конференции, танковые заводы временно перешли на выпуск сувенирной продукции. А в ночь на 22-е у западной границы СССР был организован масштабный оупен-эйр с пеной, водным представлением, выступлением звёзд, а начиная с 03:59 – совместным обратным отсчётом по системе громкоговорителей.

…В параллельной реальности очень крутой проект Шпагиной действительно уложился в 4—5 месяцев. Конечно, первые пару дней параллельный Сталин тоже не верил в нападение. Даже рассматривая флаеры и слушая радиотрансляцию с оупен-эйра. Он считал шпагинскую Германию кем угодно, но только не идиотами. Это дало возможность шпагинским войскам продвинуться на несколько километров вглубь СССР. Но потом, не оценив авиаперфомансы и трендовость пехоты противника, советские войска стали навешивать шпагинцам люлей, и в новогоднюю ночь 41-го года параллельные Егоров и Кантария воткнули Красное Знамя в крышу исцарапанного русским матом Рейхстага. Очередной очень крутой проект Шпагиной подошёл к концу.

Под покровом новогоднего салюта Шпагина успела сбежать в Аргентину. Чтобы её не вычислил вездесущий «Моссад», она сменила фамилию на безликую «Гитлер» и поселилась в рабочем пригороде Буэнос-Айреса.

В такой маленькой квартире и так далеко от МКАДа она ещё не жила.

ТРУДНЫЙ КЛИЕНТ

Оглоблин проснулся среди ночи от смачного удара по лицу.

– Ах ты ж ёбыная ты скотина!!! – прокомментировал свой удар некто. Оглоблин продрал глаза и непонимающе уставился на небритого мужика, невесть откуда появившегося в оглоблинской квартире. Мужик яростно топал по ковру, пытаясь утихомирить пламя, расползающееся вокруг обронённой Оглоблиным сигареты.

– Ты кто, бля?! – возмутился Оглоблин. Ответом ему был размашистый джебб, отправивший Оглоблина в одеяло пребывать в коротком нокдауне.

– Пидорас, господи, ну какой же пидорррррас! – запричитал мужик, вернувшись к тушению пожара стоптанными туфлями.

– У тебя.. у вас там на спине… Это крылья, что ли?! – пискнул Оглоблин и на всякий случай юркнул под одеяло, испугавшись, что еще одного «ответа» его лицевые кости точно не выдержат.

– Крылья… И скоро их не будет. Если узнают, что я тебе показался, мне точно ****ец. Мля, у всех люди как люди, ну почему, ПОЧЕМУ ты у меня такой долбоёб?!

– Вы это, гражданин… Полегче с выраже…

– Чего, бля?!

– Только не по лицу!!!

Закончив с ликвидацией возгорания, пернатый мужик устало сел на журнальный столик и закурил.

– И зачем я тебя только взял… – произнёс он.

– Куда взял?! – вопросило одеяло с Оглоблиным внутри.

– Я твой ангел-хранитель, дубина. Слушай, я… Я, правда, заебался. Тридцать семь лет не спал. Ладно ты жрал мамины пластинки. Но я понимаю, тебе пять лет было. Дети всегда аварийные. Но, блять, потом же мозгом можно было разжиться, чувак?! Чтобы понять элементарные правила? Например, что не надо в хинкальной называть лезгин овцеёбами, чтобы ножом не прилетело?

– Да там ***ня же, по касательной…

– По ка-са-тель-ной?! По блять мать его касательной?! – заорал ангел и поднял свитер. Выглянувший из-под одеяла Оглоблин узрел наливной шрам на ангельском теле.

– Или что не надо лампочку вкручивать, пока свет не вырубил? – ангел продолжил экскурсию по своему телу, полному шрамов, ожогов и неправильно сросшихся костей, – Под балконами срать? Бухим в море лезть? Лошадь сзади пугать? Незнакомую бабу без резины трахать? Шрамы не ищи, там просто уколы были… Да хули тут далеко ходить! Ты перед сном вчера чайник ставил?

– Ну ставил…

– А газ ты выключил?

– Блять!!!

– Да сиди, я выключил уже!

– Это всё бес меня путает, – резюмировал Оглоблин, внутренне радуясь своей восхитительной отмазке.

– А, да? Серьёзно? Бес? Это который на левом плече сидит, ***ню всякую на ухо нашёптывает?

– Точняк, братан! Он, сука! Вот тебе крест! – истово и неправильно закрестился просветлевший Оглоблин.

– Я его грохнул, когда тебе 17 исполнилось, дебил бля! Иначе ты бы еще и на герыч подсел! На меня за эту мокруху Ад охоту объявил! Я фамилию поменял, жену у сестры спрятал! Короче, чувак. Я понимаю, тебя уже в 42 *** исправишь. Но просто дай мне поспать. Просто залезь под одеяло и ничего не делай хотя бы до одиннадцати, ты меня понял?! Понял или нет?! Иначе я сам тебя грохну, клянусь Богом!

– Понял… Ну можно в туалет хотя бы…

– Под себя ссы!!! – пророкотал ангел и, хлопнув крыльями, растворился в прокуренном воздухе…

…Ангелу не спалось – адреналин разогнал навалившийся было сон. Сидя в райском баре и потягивая «Нектар» с колой, ангел грустно смотрел на группу пьяненьких купидонов, играющих в дартс; на стайку щебечущих муз, отмечающих очередную гениальную премьеру; на других хранителей – весёлых, румяных и выспавшихся, потому что их клиенты обладали хоть каким-то подобием разума и инстинкта самосохранения. Ангел Оглоблина жутко завидовал всем этим ребятам. А с другой стороны, подумал он, это его работа. Работа, которую он делал хорошо. Он не бросит своего долбоёба. Будет и дальше подставляться под ножи, ловить цветочные горшки и нырять в ледяные реки. Потому что он профессионал. Потому что он не может иначе. И он никогда не бросит Оглоблина. Оглоблин в принципе не плохой человек. Просто такой весёлый идиот. И он слаб. А слабому нужна защита. Таков Его Замысел.

Но профессионалам тоже надо спать. Поэтому, расплатившись со Святым Петром (тот иногда подрабатывал барменом – смысл было торчать с кроссвордами у Врат, когда в Рай уже 800 лет никто не попадал), ангел побрёл домой, поставил будильник на без пяти 11 и бухнулся на диван не раздеваясь.

– Дай же обнять тебя, мой ты хороший!

– Отъебись, Морфей, я засну и без твоих слюнявых обнимашек!

Ангел Оглоблина погрузился в сон, который был крепок и тревожен. Ангел сучил ногами, бился о подушку и отрывисто матерился. «Нет…! Блять!!!… Стой!! Куда ты лезешь?!?!… Левей-левей-левей!!!… Сссссука, больно-то как!!!» – слышали его соседи за стенкой. Под утро он успокоился, разжал зубы и расслабился. Дыхание его стало ровным, веки перестали дёргаться, тело наконец стало похоже на тело, а не скрюченный моток проволоки. Ангел улыбнулся во сне – впервые за 42 года.

…Он не знал, что за час до ангельского будильника Оглоблину невыносимо захотелось опохмелиться, что он сам для себя завуалировал как снятие стресса от встречи с божественным. Оглоблин наскоро оделся, напялил наушники, и под громкий альбомчик «Короля и Шута» выполз на улицу. Гастроном был прямо через дорогу, а до светофора аж 150 метров. Поэтому Оглоблин рванул напрямки и на второй полосе встретился с самосвалом. Бампер самосвала отправил Оглоблина в последний полёт из ботинок в вечность длиною в 22 метра.

Как сказали врачи «скорой», последними словами Оглоблина были: «Этот пернатый мудак меня кинул!».

АСПИДЫ ЗЕРНОВОЙ

– Да господи ж ты боже мой! – пропыхтела горгона Зернова, вылезая из-под каменного менеджера по продажам Тихомирова. Он застыл очень неудачно – обвивая её руками, поэтому Зерновой пришлось включить всю свою гуттаперчивость, чтобы выползти из цепких мраморных лап с подделкой под «Ролекс». Дальше будет рутина. Она дождётся 11 утра, достанет из кладовки молоток и расколотит Тихомирова на мелкие кусочки. Потом до позднего вечера она будет выносить менеджера в карманах и высыпать на пустыре, как этот долговязый Тим Роббинс, удирая из Шоушенка. Затем подметёт пол, выпьет бутылку вина (на самом деле две) и прорыдает всю ночь. Потому что такая жизнь уже, чесслово, задолбала.

Она не хотела его убивать. Ещё в переписке на сайте знакомств они договорились: если дойдёт до секса – она на него не смотрит, а он на неё. К тому же всю свою спальню Зернова давно заставила зеркалами. Это было мудрым решением: в сексе мужчины действительно любят глазами, и весьма часто – себя. И Тихомиров был как раз таким, она выбрала его из-за чёрно-белой аватарки с идиотским взглядом из-под шляпы, который он считал демонически-привлекательным. В общем, всё шло по плану, пока…

…Зернова давно свыклась со своей суперспособностью ставить памятники при жизни. Она носила тёмные очки (после ночи винных рыданий они были вдвойне полезны), соврав на работе, что у неё редкая форма светобоязни. Этот скилл ей даже нравился – например, она с удовольствием посмотрела на одну тварь из финотдела, которая распускала слухи о Зерновском алкоголизме и «логично» вытекающем служебном распутстве с коллегами обоего пола. Статуя получилась почему-то гипсовая и никак не желала тонуть в реке, что многое говорит о человеке. Ну и еще один раз она зыркнула на какого-то извращенца, который мастурбировал на неё из окна напротив. Это было большой ошибкой – выяснилось, что этот болван жил один (кто бы сомневался), и застывший в неистовом дрочеве памятник таращился на неё из окна еще два месяца, пока она не переехала.

Но вот к чему горгона никак не могла привыкнуть, так это к змеям на голове. Эти твари шипели и извивались круглосуточно. Серпентарий на собственной башке – та ещё радость. И главное – они норовили цапнуть всякого, до кого могли дотянуться. Её сестре повезло – на ней жили безобидные полозы. Зернову же природа наградила арлекиновыми аспидами. Мало того, что она выглядела как обдолбанный панк, так еще и одного такого «волосика» хватило бы, чтоб грохнуть 20 человек без всякого взгляда. Чтобы просто выйти на улицу, нужно было сначала накормить всех этих придурков мышами, чтобы они уснули, и запихать их под шляпу. Мыться шампунем и расчёсываться они категорически отказывались, а когда выставляли свои раздвоенные языки, это напоминало Зерновой секущиеся концы, и она бесилась пуще прежнего. Собственно, из-за них бедный Тихомиров и пострадал.

– У тебя из-под шляпы выползла змея!!!

– Где?!

– Смотри!… О, у тебя красивые гла…

…Личная жизнь Зерновой совершенно не складывалась. Её аспиды ненавидели мужчин и даже перекормленные находили в себе силы шипеть и клацать ядовитыми зубами. Всё им не нравилось. Они благосклонно приняли только Ерыкалова. Зернова познакомилась с ним на форуме серпентологов. Ерыкалов был в восторге и влюбился по уши… в аспидов, но никак не в саму Зернову. Он так задолбал её просьбами «показать малышек», что она с нескрываемым удовольствием посмотрела на него и после ссыпала в овраг. А змеи продолжили кидаться на мужчин.

…Выпив вина за упокой Тихомирова, Зернова твёрдо решила круто изменить свою жизнь и нетвёрдой рукой взялась за кухонный нож. Пьяные аспиды подобрались и притихли. Она должна это сделать. Это будет адски больно. Мать не поймёт: змеи – символ мудрости горгон, их гордость и житейский компас. Зернова подошла к зеркалу, медленно накручивая аспидов на руку. Надо было водки выпить. Зажмурилась, аж веки заболели. Блин, жалко… Это же мои змеи… А вдруг я умру… Ещё глоток винишка… Кем я буду без них?!.. Вина-вина-вина!… Что останется в моей голове?.. Ой, есть же ещё портвейн!… А вдруг я…

ВЖЖЖЖЖИК!

…Разноцветные обрубки с противным звуком плюхнулись на ламинат. Это оказалось совершенно не больно. Оказалось, аспиды не были частью Зерновой. Не были её сутью, разумом – вообще ничем. Они просто паразитировали в её голове. Обмазав голову зелёнкой, Зернова допила портвейн и поехала орать от счастья в караоке. Подцепила там пьянющего бухгалтера Валерьянова и прожила с ним 27 лет. Потому что выкинула всех своих змей из головы.

Головы, в которой, как оказалось, что-то кроме них было.

БОРОДЮК

«Куда мы, блять, всё время бредём?»

Зомби Бородюк периодически задавался этим вопросом, тащась в толпе братьев и сестёр по инфицированному несчастью.

Их толпа была одна из самых многочисленных на Брянщине – она образовалась два года назад, в первые дни эпидемии. Ничего не было известно – ни кто их ведёт, ни куда они идут. И, главное, спросить-то не у кого. Всё, что способен выдавить из себя зомби – это утробное урчание, а оно никак не переводится.

«Девушка, как вас зовут?» – У-у-у-уррррр.

«Смотри, какая красивая белка!» – У-у-у-уррррр.

«Почему власти ничего не предпринимают? Где вакцины, отчёты ВОЗ, блок-посты карантинной зоны?!» – У-у-у-уррррр.

Ещё очень хотелось жрать мозги. Невыносимо просто. Причём обидно ****ец: год грибной, боровики кругом, рыжики, малина пошла, черника – а хочется этих дурацких мозгов. А где их взять?! Всё, что имеет хоть каплю мозгов на Брянщине – капец быстрое. Хрен поймаешь. Один раз ежа в угол загнали, но потом отпустили – ёжик-тто в чём виноват, тем более такой няшный… фыркает смешно…

«Вот галапагосским зомбакам, наверное, кайф, – думал Бородюк, – черепашьими мозгами обжираются».

Больше мозгов Бородюку хотелось только окончательно и бесповоротно сдохнуть. Тащиться не знаю куда весьма заёбывает, знаете ли. Не видно перспектив. Только став, зомбаком, Бородюк понял смысл некоторых сцен «Обители Зла»: зомби накидывались на проезжающие машины не для того, чтоб полакомиться человечинкой. Они просто стремились к манящему несущемуся бамперу, чтобы тот снёс к ****ям их гнилые бошки и закончил бессмысленные мучения. Бородюк знал, что 99 процентов толпы думают так же, как и он. Вот бы КАМАЗ. А еще лучше танк – тогда вообще без шансов. Где-то раз в день по заросшей трассе проносилась сквозь толпу какая-нибудь машина. Но Бородюку не везло – он всегда оказывался не в том месте. Встанет вперед – машина появится сзади. Перейдет в арьергард – грузовик вломится спереди. Прям проклятие.

Ещё Бородюку нравилась зомби Алёхина. Она заразилась в примерочной бутика нижнего белья, поэтому была Королевой толпы. Даже трупные пятна её не портили, лишь добавляли пикантности – вот такая она была необычайной красоты женщина. Бородюк пару раз набирался храбрости с ней заговорить, но…

– У-у-у-у-уррррр! («Бляяяяяя!»)

…А приличные зомбашки, как известно, на «у-у-у-уррррр!» не оборачиваются.

Алёхиной определённо нравился фитнес-тренер Галич. Он брёл с гантелей, имел оба глаза – в общем, брутальный такой типок. Они тащились вместе и постоянно урчали. А Бородюк плёлся сзади с портфелем буклетов турфирмы «Брянск-тревел» (он был курьером) и страдал от безответной любви. Блять, ну почему одним даже после смерти всё, а другим ничего?! Философствуя о своём лузерстве, Бородюк оступился за ползущего без ног зомби Коростелёва и грохнулся на асфальт. От удара портфель раскрылся, и разноцветные буклеты зашелестели по дороге. Бородюк, матерно урча, поднял голову – перед ним лежал глянцевый разворот с рекламой автобусных туров в Прагу.

«А почему, собственно, и нет?!» – осенило Бородюка. – Нахуй эту овцу Алёхину! Нахуй качка Галича! Нахуй эту толпу! ****уйте все, куда хотите! Я хоть знаю, чего теперь хочу (кроме мозгов и всё ещё Алёхиной)!

У Бородюка наконец-то появилась цель. Которой, по правде говоря, не было, даже когда он был жив. Зомби Бородюк решил посмотреть мир. Он медленно встал, поправил съехавшую на плечо голову и развернулся в другую сторону – туда, где заходило за тёмный бор красное солнце.

– У-у-у-уррррр?! – вопросительно проурчали плетущиеся на восток зомби.

– У-у-у-уррррр! – послал их Бородюк и медленно зашагал на запад.

«Сначала в Краков. За пару месяцев дойду, хули, времени вагон. Потом Германия, Берлин там, Мюнхен, может Франфуркт какой. Затем Франция. Париж-***ж, Лувр, башня… мелкие всякие городки типа Труа… Потом Испания! Мадрид, Барса… Ооооо!!! Или даже не так! Через туннель к бритишам! Биг Бэн, Сохо, Уэмбли! У-у-у-у-уррррр, бля! А оттуда в Шотла…»

…Удар о бампер военного «Урала» был такой силы, что голова Бородюка взлетела высоко вверх над вековыми елями. Бородюк стал первым зомби, который встретил свою смерть глубоко неcчастным.

КОЛДУН

– Тимохин, подъём! Ти-мо-хииииин!

– Пожалуйста, отъебись…

Тимохин плотнее завернулся в тёплое ватное одеяло линяло-красного коленкору. Но Сова не унималась и бродила по нему взад-вперёд, цепким клювом стараясь приобщить колдуна Тимохина к свету.

– Ну дай ты поспать человеку! – брехнул Пёс.

– Я жрать хочу. И кстааааати! Кто-то обещал по утрам бегать.

– Когда это?! – возмутился из-под одеяла Тимохин.

– Вообще, было дело, – Пёс отложил «Советский спорт» и спрыгнул с кресла, – В четверг, не?

– Факт! – подтвердила Сова и продолжила терроризировать колдуна, – Тимохин, Тимохин, Тимохин, Тимохин, Тимохин, Тимохин, Тимо…

– Да встаю, бля!!!

Тимохин в который раз пожалел, что научил этих двух пидорасов разговаривать и киселём вытек из-под одеяла на пол. Привычно поискал глазами пиво и тапки. Ни того ни другого. Очередное отвратительное утро.

– Пиво где.

– Я спрятала.

– С хера ли?!

– У тебя утром три клиента.

– Секундочку. Сегодня что – не воскресенье?

– Воскресенье.

– Мля, Сова. Ты вроде как мудрая птица. Ну какого *** ты их в выходные записываешь?! Где моя мантия ****ая?!

– Я постирал… – ответил Пёс.

– Мдаааа, два дебила – это сила.

Тимохин добрался до сеней, где накинул шубу и валенки.

– Сова! Газету!

Птица неслышно подлетела с «СовСпортом» в клюве.

– Вторую страницу только не читай! – Предупредил Пёс, ставя чайник. Тимохин, поёживаясь, вышел в морозное утро и захрустел свежим снежком к покосившемуся дерьмовнику, где намеревался предаться уюту личного пространства.

– Почему я не должен читать вторую стра…. Ёёёёёёёёб твою мать!!! Они опять просрали?! Сука, я вам такую порчу наведу – неделю кровью дрыстать будете!!!

Сова мягко опустилась на крышу и бюрократично затараторила:

– В 10 придёт Казанцева – приворот. В 11 Лобанова с сестрой – сглаз. В 12 Сухинин, ну этот, который раскодироваться хочет, помнишь, рыжий такой, из сельсове…

– Дай мне посрать!… Оооо, прикольные гандболисточки…

– Мужлан!

– Кто зажигалку отсюда с****ил?!

…Надо бы побриться, подумал Тимохин и глянул в зеркало. То, что он там увидел, колдуну совсем не понравилось. В зеркале к его дому шла толпа встревоженных людей. Это никогда не предвещало ничего хорошего.

– Много людей подходит, – сказал Пёс, принюхиваясь, – тракторист… доярок пару-тройку… и еще…

– Я видел, – кивнул колдун, – Хули ты расселся-то?

– А, точно, – ответил Пёс, отставил чашку и выбежал на улицу, заливаясь грозным лаем. В калитку осторожно постучали. Тимохин натянул штаны, таинственное лицо и открыл калитку. На дороге перед домом стояли селяне – человек двадцать. Все пасмурные, запыхавшиеся.

– Чего надобно, люди добрые? – вопросил Тимохин, стараясь направить перегарный пар изо рта поверх людей. Вперёд вышла Клюева – продавщица сельпо, спасительница страждущих в праздники и просто интересная для этих мест женщина. Зелёная тушь размазана по румяным щекам – видно, плакала.

– Помогите, Андрей Палыч… Светка моя пропала… Кататься пошла на горку и… и не вернулась… Всё обыскали… Нигде… Следы снегом, видать, засыпало… Может, посмотрите… это… по-вашему-то… Милиция ж только через трое суток… Мы с Сергеем если чо… Заплатим, сколько надо…

– Нисколько не надо. Долг спиши за три «Мягкова» и всё, лады?

– Да-да, вот вам крест…

– Оу-оу-оу! Тихо-тихо.

– Извиняйте…

– Дай руку. И отец ребёнка тоже. Увижу.

Клюева протянула озябшую ладонь, подошедший муж Серёга, крупный механизатор, молча выдвинул из рукава телогрейки свою. Тимохин взял их руки, чтобы увидеть их дочь – это плёвый трюк для колдуна его уровня. Но то, что он увидел, ему опять не понравилось. Потому что он ничего не увидел. Можно, конечно, отправить на поиски Пса и Сову. Но на дворе минус 30, и если девочка упала в колодец, или ушла далеко, или какая мразь в машину уволокла – искать они будут долго. Блять.

– Слушай, Клюева, есть проблема.

– Какая?! – испуганно пролепетала продавщица.

– Я не вижу её.

– Она умерла?!

– Нет, я бы увидел её в любом случае.

– Понятно, бля. – забурлил Серёга. – Пошли отсюда! Я ж говорил, что это лажа какая-то! Меньше «экстрасенсов» своих смотреть надо!

Тимохин взбеленился. Его можно называть кем угодно, но только не экстрасенсом!

– Слышь, родной! Я такое умею, что в твоей синей голове хрен уместится!

– Ага, я видел только что! А вы все ему бабки последние заносите, клоуну этому! – добавил Серёга.

– Я?! Кло-ун?! Да я тебя насквозь вижу! У тебя печень в полной жопе!

– Тут у всех печень в жопе, рентген ты ***в!

Тимохин чуть не задохнулся от ярости.

– Да я… Я не знаю, почему не вижу твою дочь! Может, она вообще не тво…

Твою мать, подумал Тимохин. Это же очевидно. Какой же я идиот.

– Чё сказал щас? – Серёга круто развернулся, выдвинув из телогрейки уже оба вазелиновых кулачища. Тимохин молчал. Сегодня точно кто-то умрёт. Или колдун и, как следствие, девочка, или…

– Серёёёёж…

– Иди домой, дура!

– Прости меня…

Серёга уже размахнулся, чтобы отправить колдуна к праотцам и принцессе Диане, и так и застыл. Он уже всё понял, но, цепляясь за мифическую соломинку, всё же спросил:

– Это за чо?..

Клюева не смотрела на мужа. Она смотрела в толпу:

– Спаси её! Спаси! Пожалуйста! Пожалуйста!

Из толпы медленно вышел учитель географии Моросей. Пряча глаза, прошёл мимо памятника Клюеву, снял тонкую перчатку и протянул тонкую дрожащую руку колдуну. Тимохин взял её и и руку продавщицы в свои, закрыл глаза на секунду.

– У ручья она, в овраге, три километра на север. Замёрзла, но жива. Успеете.

Тимохин развернулся и ушёл в дом. Он не слышал, что было дальше, но знал, что будет. Опозоренный на всю деревню здоровенный мужик пленных не берёт.

– Собирайтесь, мы переезжаем, – кинул колдун зверям.

– Что, так всё плохо? – спросил Пёс, подметая пол.

– ****ец как. Поторапливайтесь.

Через пару часов наконец закончилась метель. Опоздавший автобус вобрал в себя Тимохина со своим зоосадом и, кряхтя и фыркая, повёз в город. Девочку нашли, отогрели и дали конфет. Учителя нашли забитым до смерти на заднем дворе своего дома, а Клюева – в дымину пьяным в кафе. Он во всём сознался, и его увезли в райцентр. А ночью дом колдуна загорелся. Жгла его вся деревня. В первых рядах была Клюева.

Потому что издревле не любили колдунов на Руси.

СЁСТРЫ

Боголепова сидела в прокуренной кухне, по-мужски положив ногу на ногу и поигрывая рваным тапком в такт льющемуся из замызганного ноута Эросу Рамазотти.

– Пью ке поооой!… Пью ке поооой! – вторила в голос Боголепова итальянцу, вытряхивая из бутылки остатки винца в залапанный бокал. Взяла его в руку, оттопырила костлявый мизинчик. Чокнулась с рабочим столом и жадно влила в себя красную жидкость. Довольно облизнулась, вытянула ноги из-под вязаного свитера и самокритично на них уставилась. Оссссподи, как два копья, проткнувшие дыни-колени.

«Да! И! Похуй!»

Боголепова поджарым гепардом спрыгнула со стула.

– Пью ке пой, пью ке пооооой, бля! – заорала она дуэтом с Эросом, топчась по полу и попеременно вздевая кулачки над копной взъерошенных пепельных волос. Она всегда танцевала одна, потому что её никто не любил.

А кому взбредёт в голову любить Смерть? Люди в основном её боятся или ненавидят, а редкие отмороженные идиоты ещё и презирают. Лицемерные малолетки с унылыми прыщавыми ****ьниками, выкрашивающие волосы в чёрное и дрыгающиеся под хиты «Эванессенс» – не в счёт. Потом они взрослеют, рожают и записываются в бассейн, полностью пересматривая свои сраные ценности. А ещё они ей мстят. Все эти идиотские рисунки… Во-первых, этот дурацкий балахон. Боголеповой совершенно не идут чёрный цвет и реперский капюшон. Во-вторых, она просто стройная, и на скелет совсем не похожа. Небось, этот образ придумала из зависти какая-нибудь жирная корова эпохи Ренуара. И самое главное. Эти смертные ублюдки, конечно, умеют задеть женщину за живое. Смерть Боголепова посмотрела на себя в зеркало. «Ну какая я, блять, вам старуха?! Мне на вид… Ну 30! 35, когда наутро после! Животные, как же я люблю, когда вы дохнете!!!».

Смерть искренне ненавидела людей, отвечая им взаимностью. Но больше людей она ненавидела свою сестру.

Жизнь. Эта экзальтированная ****а с оленьими глазюками и большими сиськами (и это не зависть!…ладно, зависть, но это здесь вообще ни при чём!). Напялит на свою рыжую башку венок из ромашек и вертится, подвывая, по полям с дебильной улыбочкой как обдолбавшаяся хиппи. Почему все любят эту тупицу?! Обзывают сукой, дерьмом, но влюблены по уши?! Даже эти ранимые долбоёбы, которые с многоэтажек сигают – и те за два метра до асфальта вдруг снова, блять, влюбляются?! В минуты особой ненависти, обычно совпадающие с окончанием третьей бутылки, Смерть искренне желала мировой ядерной войны, чтобы наконец совершенно официально разрубить косой напополам эту идиотку.

У неё сегодня день рожденья, вспомнила Смерть, и схватила мобильник, чтобы написать какую-нибудь полную сарказма гадость.

Абонент «Дура»:

«Желаю тебе, сестрёнка, расти над собой – бери пример со своей жирной жо…»

Хотя нет, подумала Смерть. Лучше вообще игнор. Тут смертные болваны правы – ничто так не вгоняет в уныние, как забвение. Пусть эта дура каждые полчаса проверяет входящие – хрен ей, а не сестринское поздравление. Боголепова села на стул – ненависть вынимает много сил. Чтобы отвлечься, Смерть решила немного поработать. Закурила и открыла экселевскую таблицу. Тэээээкс. Какой там сейчас лист… А, 17 млрд. Ловким обгрызенным ноготком Смерть Боголепова промотала список фамилий, пока не нашла красную строку. Кто там у нас на очереди?… «Чайкина Е. А., 23:48». Чудненько!

– Пью ке пооооой! – Смерть ткнула окурок в огромную пепельницу, создав сход оползня из тридцати окурков с окурковой горы, схватила в прихожей косу и весело выбежала из дома.

…В родильном отделении платной больницы кипела работа – у Маши Чайкиной отошли воды. Акушер Миронов привычно натянул перчатки, пока медсёстры платно сюсюкали над пациенткой.

– Ну что, девочки? Готовы принимать… Как вы дочку назовёте?

– Лиза.. аааААААААА!!!!

Из стены невидимо вышла Смерть с косой наперевес. Оглянулась по сторонам – ну естественно: у стола стояла улыбающаяся Жизнь. Жизнь увидела сестру и сначала сделала вид, что не увидела. Но назойливое насвистывание «Реквиема» наконец вывело её из себя.

– Что ты тут делаешь? – сквозь улыбку прошипела Жизнь.

– Сама как думаешь, жопа конопатая?

– Дура пьяная, реанимация в другом крыле!

… – Доктор, что-то не так!

… – У-упс! – весело икнула Смерть. Жизнь перестала улыбаться.

… – Отслойка плаценты! Доктор!

– АААААААААААААА!!!!!

– Виктор Сергеич, кесарево?!

– Погодите…

– В смысле?!

– НИКАКОГО КЕСАРЕВААА ААААААААА!!!!

– Плод же умрё…

– Аня, бля! На два слова.

… – Ты что, за девочкой пришла?! Чо ты лыбишься?!

– Ну извини, систер. Такая вот сука ТЫ.

Зелёные глаза Жизни покраснели.

… – Витя, ты чо тормозишь?!

– Аня, она официальную бумагу накатала. Никакого кесарева. Шрамы-***мы, они сейчас через одну ёбнутые!

– Да пошла она на хер, дитю ****ец сейчас приснится!

– Она нас по судам затаскает! У тебя ипотека, у меня ипотека… Пробуем пока без кесарева, если уж совсем…

– ААААААААААААААААААААААААА!!!!!!

– Да вот оно совсем! Блять… Блять-блять-блять!!

… – Да-а-алекаааа дорооооога твооооооя!!

– Как ты можешь поясничать?! – Жизнь закусила пухлые губки и захныкала.

– Оооой, вот только не надо тут рыдать.

– Ну она же такая маленькая… – По веснушчатым щекам Жизни побежали слёзы, горящие светом операционных ламп.

«Мля, какое же у неё кривое табло, когда она хнычет» – брезгливо поморщилась Смерть. Она ненавидела, когда сестра плакала. Навзрыд, тряся плечами, как эпилептичная цыганка. Громко и противно всхлипывая. Сейчас в голос заревёт. Ну вот, пожалуйста. Смерть закатила глаза и цокнула языком. ****ая бензопила.

Бен-зо-пи-ла.

Бен-зо… пи…

… – ААААААААА ААААААА ААААААА!!!!

– Доктор!!! Кесарево!!!

– Я сказал пока рано! Подключите… Бля!!!

– Что?!

– Кто сделал надрез????? Аня?!

– Это не я!!!

– Уаааааа…

– Достаём! Достаём, аккуратно!!

– ЗасужуААААААААА!!!!

– Да заткнись ты…

…Смерть угрюмо шла по пустынной ночной улице, мысленно обыскивая свой дом на предмет наличия чего-нибудь полусладкого.

– Спасибо.

Смерть обернулась – за спиной семенила сестра.

– За что?

– Не прикидывайся – у тебя кровь на косе.

– С Днём рожденья. – Процедила, не глядя, пойманная Смерть и ускорила шаг.

– Ну подожди…

– Слушай! Я сделала это, чтобы ты не ревела как белуга! Ещё б немного, и у меня бы башка оторвалась от твоего воя! Сирена, блять, высокочастотная!

– Зайдёшь ко мне?

– Что мне у тебя делать? Венки плести под тёплое молоко? Иди спать.

– У меня вино есть. Но если ты хочешь молока, то оно тоже…

– Это сарказм, блять, ну какая же ты дубина!

– А ты старуха!

– Иди в свою толстую жизнеутверждающую сраку!

…За следующие восемь часов были побиты два мировых рекорда. Во-первых, это были первые восемь часов в истории человечества, за которые никто не умер и не родился.

А во-вторых, песня «Пью ке пой» Эроса Рамазотти была пропета в караоке рекордное число раз. На два пьяных, но счастливых женских голоса.

ЗАДЕРЖАННЫЙ

Утром 31-го декабря Начальник дежурной части Ленинского РОВД майор Тазов хищнически вгрызся в четвертую сосиску, обнажил вилку и устроил охоту за последней горошиной в тарелке. Зелёная тварь грамотно виляла, путала следы и оказывала отчаянное сопротивление, но Тазов был профессионалом и задержал её в районе хлебных крошек. Вытерев следы преступления бородинским хлебом, Тазов оставил её на столе (тарелка стала чистой и готовой для новогодней трапезы) и засобирался на службу. Облачившись в зимнюю форму, сделал в зеркале лицо шерифа и похлопал себя по карманам. Естественно, забыл, потому что был уже обут.

– Лен, подай пачку сигаре…

Тазов осёкся. Лена не могла подать ему сигарет, ибо три недели назад сбежала от него к рекламщику Тертышных («К рекламщику, Лен!!! У него ж даже проезд платный!!!»). Тазов очень любил Лену и поэтому горевал. Но он не стал палить по людям, как ****анутый Евсюков, а поступил мудрее – ушел на неделю в штопор, предварительно сдав «Макаров» и взяв отпуск по болезни и кое-что со склада вещдоков.

…А сегодняшний, предновогодний Тазов бодро вышел из дому в морозное утро, собирая плюшевым воротником падающие снежинки. «Надо пельмешек купить, потом не до этого будет – нахуяримся» – решил Тазов, проявив недюженную тактическую грамотность, замешанную на личном опыте. Бухнулся в «Шевроле» и, сигналя дворовой школоте, двинулся на работу. Настроение у Тазова было праздничное. Но не потому что Новый год. С утра из «дежурки» прилетела радостная весть.

Поймали педофила. А это всегда премия.

Какой-то урод на детской площадке хватал чужих детей, сажал к себе на колени и что-то слюняво шептал им на уши. Проходящий мимо закодированный алкоголик Верба проявил бдительность, сунул пидорасу в щи и вызвал наряд. Отличный подарок к Новому году в общем.

… – Здравия желаю! – вытянулся в струнку сержант Лаэрцкий у входа в дежурку.

– Здаров, – Тазов отряхнул ботинки и вошёл в ОВД. «Обезьянник» был почти пуст. Но это пока, знал Тазов. Часов в пять домохозяйки начнут посылать своих добропорядочных мужей за майонезом, и уже к семи все клетки будут полны пьяного орущего быдла. Подошёл лейтенант Юдин.

– Николаич. – пожал он руку Тазову.

– Где этот гондон?

– А вона. Бля, ржачный чел!

Тазов увидел педофила: за решёткой сидел пузатый мужик лет 60-ти со здоровенной седой бородой. Увидев майора, елейно заулыбался. Тазов намётанным глазом быстро определил его принадлежность.

– Епархии обзвонили? Их клиент?

– Не, не их. И документов у него никаких.

– Странно.

– Это еще не странно. Ты послушай, чё он несёт. Ты кто такой, мужик?

Педофил медленно поднялся и затараторил:

– Я же вам сказал, внучки! Я Дедушка Мороз, моё время настало, я и пришёл, чуть не проспал это самое, малая не разбудила, я как ошпаренный в одном свитере по небу…

– А «малая» – это кто? – вкрадчиво перебил Тазов.

– Так это самое, внучка же у меня. Забегалась, время просрала… А нашли посох мой?

– Какой посох?

– Золотой такой. Мне ж им ударить надо, чтоб это самое, Новый год настал.

– Кого ударить-то?

– Так по Луне.

– Охуеть у тебя фантазия, – восхитился Тазов.

– Подожди-подожди, ща гвоздь программы! – сказал Юдин и обратился к педофилу. – Дедуль, а ты жрать хочешь?

– Ага, я б покушал!

Юдин, подмигнув Тазову, метнулся к общему холодильнику и достал из морозилки пачку «Останкинских» пельменей.

«Бля, а я забыл купить, долбоёбина» – подумал майор.

– Держите, дедушка, – лейтенант просунул задержанному покрытую инеем коробку.

– Ой спасибочки!

– Смотри! Смотри-смотри! – заговорщицки прошептал Юдин Тазову. «Дедушка» раскрыл картонные створки и захрустел ледяным тестом.

– Горяченькие! Скууууусно!!!!

Юдин и сотоварищи согнулись в три полицейские погибели, пырская от смеха.

– Грамотно косит, сука, – произнёс Тазов. – А чё у него рыло такое красное?

– Жарко, говорит. Поближе к окошку просится.

– Так пересадите. Ещё откинется, а нам потом отписывайся. Всё равно с такой жопой в окно не вылезет.

Педофил жадно вылизал картон.

– Вы бы меня это самое, к детишкам бы отпустили.

– Да, щас – ответил Тазов.

– Ну сюда бы их привели, можете и своих…

Многодетный отец старшина Ничушкин схватился за кобуру:

– Я тебя, уёбок, прям здесь вальну!!!

– Успокоился! – прикрикнул Тазов. – Так, я метнусь до «Перекрёстка» и обратно. А вы пересадите этого. Только аккуратно.

– Есть!

…Тазов, шурша пакетом с двумя пачками «Останкинских», подходил к ОВД, когда заметил выходящего из дежурки сержанта Лаэрцкого. Лаэрцкий напоминал собаку из «Знамения» – то есть вёл себя странно. Он крался к своему «БМВ» с большой белой коробкой в руках. Завидев майора, он нелепо спрятал её за спину и сделал глупое лицо (правда, это было для него совсем несложно). Тазов пригляделся – на коробке было на писано «За рулём».

– А чё это у тебя, сержант?

– А?… А-а-а-а… это ж сыну, товарищ майор. Вот курьер доставил тока..

– Понятно. Ну иди.

Тазов подозрительно посмотрел в сторону удаляющегося Лаэрцкого. Майор лично исправлял ошибки в сержантской автобиографии и точно помнил – детей у Лаэрцкого не было. «Сам тупой и взятки такие же» – подумал Тазов зашёл в здание.

…За свою 20-летнюю карьеру майор Тазов навидался много всего. Но то, что он увидел сейчас, повергло его в глубокий шоковый нокаут.

Лейтенант Юдин, высунув язык, выставлял на подоконнике пластмассовых индейцев. На полу сидел старшина Ничушкин и утробно ревел – так по его мнению должен был работать двигатель оранжевого грузовика, который он возил туда-сюда по стёртому линолеуму. «Обезьянник» был пуст – педофил сидел в кресле Тазова прямо по центу комнаты и держал на коленях следователя по особо важным Войтеховского. Одной рукой Войтеховский обнимал «Деда», а другой прижимал к груди юлу с коником внутри.

– Спасибо, дедушка! – промямлил Войтеховский и зарылся лысой головой в серебряную бороду.

– Это чё тут, блять, происходит?! – прогремел Тазов. Подчинённые вскочили и уставились на майора. Индейцы Юдина посыпались на пол. «Так вам и надо, красные говноеды» – подумал Тазов. Он с детства играл за ковбойцев.

– А ну съебались все в ужасе отсюда! – проревел майор и достал табельный «Макаров».

– Чё ты с ними сделал? – вопросил он у «Деда», наставив на него ствол. – Это какой-то газ? Или гипноз? Отвечай!!!

Задержанный встал и, улыбаясь во весь рот, сделал шаг к Тазову.

– Это Новый год…

– Ещё шаг, сука, и я буду стрелять! Лежать! На пол, бля!!

– Зачем? – с любопытством спросил задержанный, не собираясь останавливаться.

«Так! – лихорадочно соображал Тазов, – первый выстрел в потолок, потом в колено, чтоб комар носа…»

Додумать свой план майор не успел – дед мягко взял его за руку.

…Сознание Тазова провалилось и понеслось вниз сквозь зелёные лапы вековых елей, ворох блестящей мишуры и ослепительные вспышки разноцветных фейерверков, отражаясь в огромных стеклянных шарах, запуталось в гирляндах и рухнуло в мягкий и почему-то тёплый сугроб. Тазов встряхнул головой и огляделся. Он увидел маленького Тазова, который плакал как девчонка и бил кулачками о паркет.

– Я не хочу краски, ма-маааа! Я хочу револьвер! С пистонамиииии!!!

Револьвер. Такой серебристый, с чёрной рукоятью. Ковбоец Тазов всегда о нём мечтал. Но мать упорно дарила ему всякую херотень для творческого развития. Намного позже, на пьянке в честь Дня милиции, штатный психолог Ярцев выскажет версию, что Тазов поступил в Академию МВД именно для обладания «револьвером».

– Чего ты хочешь, малыш? – услышал Тазов голос Деда. Тазов очнулся – он сидел на его коленях, и старик гладил заплаканного майора по проплешине. Тазову было отчего-то тепло и очень уютно.

«Бля, я что – латентный пидор?!» – пронеслось в голове Тазова. Но он тут же отогнал от себя эту мысль. Всем подконтрольным борделям района точно известно, что это неправда.

– Я… что я могу загадать?

– Всё, что угодно, Толик.

«А что я хочу? Что я… Вернуть Ленку. О! Версия? Версия!».

– Я готов, Ваша честь… Тьфу, бля, Дедушка.

– Я слушаю, Толик.

… – Вот такая херня приключилась, прикинь? – грея в руке стопку, сказал Тазов улыбающейся Ленке, – А посох его мы по наводке в ломбарде нашли где-то через час.

Тазов посмотрел на кухонные часы – без минуты 12.

– Ну вот и Новый год. За тебя! – провозгласил Тазов Ленке и хлопнул водки. Ленка продолжала улыбаться, но ничего не ответила – свадебные фотографии вообще достаточно молчаливы. Тазов открыл пачку пистонов и зарядил барабан новенького серебристого револьвера. Вышел на балкон и до утра палил по взрывающим петарды малолеткам.

– Это моя земля, красножопые ублюдки!!! – орал смеющийся Клинт Тазов.

Из-за разрывающихся в небе ракетниц и пьяного ора раскодированного Вербы Тазов не услышал тихого звона. Снопы фейерверочного света скрыли от него слабое дрожание Луны, вышедшей из-за туч. Словно кто-то ударил в неё, как в гонг.

Наступил новый, 2019-й год.

ЧУДО-КАМЕНЬ

Мэр славного города Скреповолжска Зюзин молочным поросёнком возлежал на изумрудной скатерти гольф-поля и наблюдал за порхающей бабочкой. Издали можно было подумать, что Зюзин – романтик, но это не так. Мэр пребывал в предынфарктном состоянии: только что ему принесли страшную весть – через полгода к нему приедет Проверка. Из Москвы. Внезапная. С Прокуратурой и Следственным Комитетом.

– Мне ****ец… – произнёс приболевший Зюзин.

– Ещё какой, – ответила бабочка. Или не ответила. Это было сейчас не важно. «Кому я перешёл дорогу? Все воруют. Крюков ворует. Плетнёв. Жижилин. Почему я?! Бежать. Типа по политическим. Могу много рассказать – рядом полигон армейский. И что потом? До конца жизни дверные ручки не трогать? Пиво не пить? Тогда что делать? Где 19 лямов зелени нарыть? Можно, конечно, продать швейцарский ипподром… Бля, нет – Галя убьёт. Кому-то впарить португальское озеро? Ну щасссс! Я его с таким трудом…»

Аккорды «Кабриолета» всережимной Любы Успенской прервали полёт зюзинской мысли. Мэр опухшими пальцами выхватил из кармана телефон. Это звонил Крюков, мэр славного Кислознаменска, обладатель кабриолета и множества государственных наград.

– Почему я, Крюков?! Ты же тоже воруешь! И Плетнёв! И Жижилин!

– Ворую, Зюзин. Мы все воруем. Просто все мы соблюдаем закон «165 метров». А ты нет.

– Что за закон?! Когда вышел?! Кем принят и где напечатан?!

– Напечатан он, Зюзин, в журнале «Яхты» за май 2016го. 165 метров – длина красавицы генпрокурора Ласточки. И у всех у нас они меньше сотни. А у тебя 168. Тебе ****ец, Зюзин. И ты её никому не продашь. Потому что нету у нас в стране долбоёбов, которые хотят быть длиннее Ласточки. Даже сам Ласточка.

– И что же мне делать, друг?!

– До Проверки я тебе не друг, Зюзин. И Плетнёв, и Жижилин тоже. Но есть выход. Я тебе сейчас по запрещённому «Телеграму» номерок скину. Позвонишь по нему – прилетит в голубом вертолёте волшебник. И небесплатно, но всё сделает.

Зюзин глотнул «Нарзана» из водного препятствия и, получив контакт, набрал волшебный номер.

– Добрый день, диспетчер Татьяна. Чем могу помочь, Аркадий Дмитриевич? – ответил приятный женский голос после короткого «Полёта валькирии».

– А откуда Вы знаете, как меня…?

– Вы украли 19 миллионов 108 тысяч 311 долларов США, всё верно?

– Да как ты…

– Итого за 6 месяцев работ наши услуги будут стоить Вам… одну секунду… 2 миллиона и 8 долларов наличными.

– Сколько бля?! Извини… те.

– Это с учётом скидки по акции «Мой июнь». Торг неуместен, предоплата 100 процентов. Если Вы не даёте согласия, через 5 секунд я кладу трубку. Пять. Четыре.

– Что-то доху…

– Два. Один.

– Я согласен!!!

– Мы будем у Вас через 5 часов и 34 минуты. Готовьте вертолётную площадку и гостевой дом – тот который к северу от Вашего главного фонтана. До встречи.

…Через 5 часов и 34 минуты подрумяненный коньяком Зюзин успокаивал на себе галстук, беснующийся от ветра вертолётных лопастей. Дверь небесно-голубого вертолёта мягко открылась, и показался Добрый Волшебник – высокий поджарый господин с сединой в висках, выглядывающих из-под соломенной шляпы. За ним вышла его свита – красноволосая девица и молодой толстяк в майке с Микки Маусом, сдобренным сырным соусом. Вся троица равнодушно прошла мимо ложечниц с караваем и направилась к распростёртому мэру.

– Приветствую вас на скреповолжской земле, дорогие товари… госпо.. гости! – заворковал было Зюзин, но Волшебник зря времени не терял и с ходу начал раздавать приказы:

– Штаб будет в бильярдной. Фонтан дерьмо. Обед в 19:30. Урановый рудник где?

– 11 километров на юго-запад, – отчиталась красноволосая. Закрыт в 97-м.

– Статистика по онкологии и бесплодию готова?

– Вот распечатка. – Красноволосая сунула в волшебный нос какую-то бумажку.

– Восхитительно, прям Нагасаки- глянув в неё, обрадовался Добрый Волшебник. – в каком из местных храмов соответствующая икона?

– Свято-Николаевском.

– Зюзин! В 17:20 пригласите ко мне его настоятеля отца Феофана. И приготовьте фаршмак плюс устрицы плюс две бутылки «Совиньон Блан» – всё, как он любит.

– Понял. – Бодро ответил Зюзин. Уверенная непонятность Волшебника ему определенно нравилась. – А что делать мне?

– Отвезите нас в каменоломни.

…

– Этот. – Волшебник ткнул пальцем в огромную каменюку меж двух кривых сосен. – Доставьте его к храму после захода солнца. Бургер!

– Чо, – ответил вспотевший хозяин Микки Мауса.

– На тебе Википедия, туристические порталы, соцсети и форумы этих сумасшедших.

– Говно-вопрос, шеф.

– Таня, на тебе пресса. И подключай профессора Войтеховского и эту придурошную Джангу. Не торгуйся, обещай, что попросят.

Волшебник взобрался на камень и посмотрел в закат.

– Начнём волшебство…

…Наутро Скреповолжск проснулся от яростных ударов в храмовый колокол. Плачущий отец Феофан сообщал миру о чуде: прямо из святой земли храма, рядом с трапезной, вылез Чудо-Камень. Это был всего третий случай за всю историю христианства – согласно Википедии, первые два появились в Англии и Перу и являются целью паломничества страждущих со всего мира. Это подтверждалось черно-белыми и цветными фотографиями со счастливыми больными, восседающими на валунах. Среди верующих были даже Громыко, Тэтчер и Бейонсе. Яндекс выдал более двух миллионов запросов за последний год, а эзотерические форумы бурлят об этом с начала появления Интернета. Чудо-Камни совершают чудо – рассасывают опухоли, избавляют от бездетности и алкоголизма четвертой стадии. Вокруг скреповолжского Камня тут же организовали Крестный ход при поддержке мэра и местного телевидения. Право первой посадки было предоставлено Зюзину, и его геморрой отступил. Горожане выстроились в очередь. Многим стало помогать («мне чуть легче» – 20 долларов, «будто прилив сил, люди!!!» – 30 долларов, «я вижу!! ВИЖУ!!!» – 45 долларов).

Профессор геологии Войтеховский на своём новом ютуб-канале с пятью миллионами подписчиков усомнился в святости Камня и высказал предположение, что Скреповолжск просто находится на пересечении Тайных Силовых Линий, которые в этом месте входят в резонанс с тектоническими плитами и выталкивают камни на поверхность. А мироточащая икона Святой Анны – всего лишь результат процесса конденсата. В комментариях он вступил в перепалку с миллионом пользовательниц с благочестивыми никами, и она была настолько яростной и бескомпромиссной, что заинтересовала некоторые интернет-порталы и пару телеканалов. Прибывшая в Скреповолжск победительница сороковой «Битвы экстрасенсов» Джанга подошла к камню, рухнула оземь и забилась в истерике, вопя: «Убериииитееее меняяяяяяяяя!!!». Потом, лёжа в «скорой», она дала сбивчивое интервью – не справилась ведьма с белой каменной энергетикой. Так она подарила миру правду о Камне, а Бургеру вечером – первый секс, замешанный на виски и сырном соусе.

Народ повалил со всей страны. Когда заполнилась гостиница и четыре общежития, Волшебник велел Зюзину открыть для постояльцев второй гостевой дом, а Бургеру – приучить горожан к «Airbnb». Кафе и рестораны работали круглосуточно, алкаши до потери сознания трудились в каменоломне, раскалывая камни на мелкие сувениры по 350 рублей за штуку. Деньги потекли рекой, Зюзин хлопал в хапающие ладошки, а Волшебник наконец немного расслабился. Как-то, обедая в кафе «Встреча», он познакомился с официанткой Ларисой – бывшей учительницей информатики в школе без компьютеров (привет, Зюзин). Оба были слишком красивы и умны для этих мест, что логично привело их к красивому сексу на регулярной основе (на зависть Красноволосой и сальные шутки Бургера, из-за чего последний лишился премии за август). Волшебник влюбился. Так бывает – на Добрых Волшебников и маньяков иногда находит любовь. Это было опасно для работы, но Волшебник ничего не мог с собой поделать. Однажды он, обнимая Ларису, неожиданно во всем признался – чем занимается, и что на самом деле Камень никакое ни Чудо, а просто развод. Волшебства нет – есть только работа, приносящая солидный доход. Лариса приняла это, и оба долго смеялись над людской дремучестью. А наутро в спальню громко постучали. Волшебник приоткрыл дверь – на пороге стоял испуганный Зюзин.

– Я извиняюсь… У нас проблема. Там приперлась эта сучка Шпильгенгаузен с «Золотого града»!!! Ходит, вынюхивает, интервью всякие поганые берёт!

– Прелестно! – весело ответил Волшебник, попыхивая сигарой.

– Чо тут бля прелестного?! Она ж это! Статью! Все поймут! Вся Россия! Тут же белыми нитками всё!

– Аркадий Дмитриевич. Какая средняя зарплата по России, Вы знаете?

– Тыщ 30 вроде…

– …и это по клятвенным данным Росстата. А знаете, сколько стоит месячная подписка на «Золотой град»? Четыре восемьсот. Как вы думаете, сколько россиян готовы выложить шестую часть заработка на чтение очаровательной Шпильгенгаузен? К тому же, слава Богу, народ наш до сих пор не доверяет Шпильгенгаузенам. Он верит Иванову. Потому что сам в большинстве своём Иванов.

– А кто такой Иванов?

– Иванов – прекрасный журналист из «Кайфа». Абсолютно бесплатного «Кайфа», в котором кроме новостей каждый день имеется доступный умам чайнворд и до коликов смешной «Анекдот дня». И вот этот самый Иванов уже въезжает в ваш великий город.

Это было абсолютной правдой, и Иванов забабахал огромную честную статью с таинственным коллажем и эпилогом про чудесное выздоровление себя и своей матери из массовки ТЮЗа. И выпустил статью на первой полосе. Шпильгенгаузен тоже выпустила статью и продублировала на своём Фэйсбуке для пущего охвату. И её прочитали вся Москва в пределах Садового кольца, почти треть Питера и даже кто-то в Майами и Лондоне. За это она получила массу комментариев и немного горящего керосина на своё подержанное авто. В общем, приток паломников к Чудо-Камню увеличился вдвое, а после Святого исцеляющего шпагата Волочковой на оном – даже втрое…

…Прошло полгода, и Зюзин получил все свои деньги до последнего цента. В школах временно появились компьютеры, в больницах – окна ПВХ, на дорогах – признаки асфальта. Проверка была обескуражена, от отчаяния посадила пару зюзинских замов и умотала восвояси. Волшебнику больше нечего было делать в славном Скреповолжске. Он наказал Красноволосой Тане и опухшему от видеоигр Бургеру собирать чемоданы и заводить голубой вертолёт. Осталось последнее дело – Волшебник твёрдо решил забрать Ларису с собой. Но дома её не оказалось. Не было её и в кафе «Встреча», и у подруги тоже не было. Волшебник уже было отчаялся, когда увидел её. Увидел и оторопел.

Она сидела на Чудо-Камне, закрыв глаза и что-то шепча, чему-то улыбаясь.

– Что ты делаешь? – спросил Волшебник.

Лариса дернулась и немного покраснела.

– Я… эти проклятые рудники… Я хочу иметь детей. Понимаешь? Ты понимаешь?

– Ты же знаешь, что это всё чушь! Никакого чуда не будет! Я же сказал тебе!

– Да, но… Алле, поварихе, ведь помогло! Вдруг… если очень-очень верить…

– Что ты говоришь?! Лариса! Послушай меня! Я отвезу тебя в Германию! В Израиль! Там отличная медицина, тебе помогут! Полетели со мной! Я люблю тебя!

– Я тоже тебя люблю! И я хочу быть с тобой! Но… давай… я ещё немного… А потом сразу к тебе! Я обещаю!

Лариса закрыла глаза. Волшебник долго смотрел на неё. Он думал, что знает о них всё. Но, оказывается, нет. И это было очень печально. Сзади, шурша яркими кедами, подошла Красноволосая.

– Босс, заказ из Кислознаменска. Только что поступил. Срочно. Даже до двух не досчитала.

– Сколько лететь.

– 37 минут.

– Собери мне всю информацию. И занеси Скреповолжск в блэклист. Мы больше сюда никогда не вернёмся.

– Да с удовольствием.

…А Зюзина посадили через год. Шпиль на его даче был на 14 метров выше шпиля Ласточки. А такое, как вы понимаете, не прощается.

ПОЗОР НА ВСЮ СЕМЬЮ

Змей Сухомлинские сидел на высоком утёсе и с трепетом ждал прибавления. Обе головы буравили горящими глазами натянувшуюся шкуру в районе левого плеча.

– Как его назовём, Гриш? – спросила одна голова вторую, улыбаясь во всю пасть.

– Сеня, мы это пятьсот раз обсуждали!

– Но мне не нравится «Никита»!

– Бляяяя… Не начинай, пожалуйста.

– Да заебись имя, Гришель! – воскликнул богатырь Пяткин, открывая пиво своим «ноу-хау» – открывашкой на конце рукояти булатного меча.

– Ты бы хоть помалкивал, придурок! – зло огрызнулся Гриша Сухомлинский и дыхнул на похмельного богатыря огнём. Не чтобы сжечь, но так, предупреждающе.

– Ну вот на хера пиво мне нагрел?! – возмутился Пяткин, – оно теперь совершенно омерзительное! – и в два глотка осушил лекарство.

Пяткину действительно был резон помалкивать. В появлении новой головы виноват был именно он, потому что когда-то отрубил Игоря Сухомлинского. Отрубил, правда, случайно. Был праздник, Змей и Пяткин пьянствовали. После первой богатырь с жаром рассказывал былину о себе и хазарской коннице, а после второй решил своё враньё визуализировать. Он стал хаотично размахивать мечом, Игорь потянулся за банкой с патиссонами… В общем, получилось нехорошо и достаточно кроваво, застывшую в удивлении голову Игорька поместили в семейный склеп, а Пяткину запретили шляться по пещере с мечом и другими колюще-режущими предметами. Змей мог бы запросто подвергнуть Пяткина теплообработке и сожрать, но… Блин, Пяткин был другом. Аварийным, но другом. У каждого такой есть. Вроде как сволочь, подставит и глазом не моргнёт. Деньги не возвращает, никогда не извиняется. Но, сука, прикольный. Шутит хорошо. На гитаре играет. Всегда с тобой выпьет за твои деньги. Короче, как хорошая жестяная баночка – вроде нахуй не нужна, а выкинуть жалко. Да и жрать Пяткина было нельзя – богатырских размеров в нём была печень, а фуагра гастритному Змею Сухомлинским была строго противопоказана. Поэтому Пяткин до сих пор жил и почти здравствовал – спасибо змеиной отходчивости и способности к регенерации.

– Всё! Щас появится! Уххх, прёт как бронепоезд! – анонсировал Гриша. Раздался звук вылетающей из шампанского пробки, и миру явилась третья голова.

– Приветики! – сказала голова и захлопала длинными ресницами, привыкая к свету.

Сухомлинские ошеломлённо уставились на новую голову, одновременно умудрившись поймать лапой скатывающегося с утёса Пяткина.

– Невозможно… – изумлённо прошипел Сеня.

Голова была определённо женская.

Такое у Змеев бывает очень редко. Один раз на тьму, если верить Русьстату. Обычно – либо три мужские башки, либо три женские. (Поэтому Змей-Мужик обычно пил и ржал, а Змея-Баба не разговаривала друг с другом.)

– Это всё бляцкая экология, – попытался сумничать Гришка. – А я говорил – съёбывать надо c этих малахитовых гор!

– Вот это прикол! – расхохотался Пяткин. – Отметим это дело?

– Пяткин! Иди домой!

– У меня два братика, крутотень! – пропела свежерождённая Сухомлинская.

И настали для мужской части Змея тяжёлые времена. Сначала Сухомлинская истребовала личного пространства и добровольно-принудительно оттяпала у братьев место под левым крылом, куда прятала себя на ночь. Сеня «переехал» к брату под правое, где заёбывал его нечеловеческим храпом до самого утра. Потом она решила «всё тут переделать» и потащила всё змеиное тело в варяжский гипермаркет мебели, где четыре часа не могла выбрать кресло, мучаясь перед выбором «ольха» или «кедр». На входе в пещеру появился тюль, на стенах – полки и картины с закатом над Фудзиямой. Курить нельзя было даже под крылом, а крестьян жрать только вилками, горячими и с тарелок. Женская чешуя плавала в кофе и забивала слив в ванной. Посещения Пяткина сопровождались закатыванием глаз, односложными ответами через клыки и удалением под крыло, откуда нарочито громко лились «Воронины». Однажды Сухомлинские проснулись от невыносимой боли и обнаружили какого-то залётного половца, который грязным мохнатым копьём пробивал им общий пупок в надежде впиндюрить в него какую-то бижутерию. Это было уже слишком. Покушение на змеиную брутальность.

– А ну под крыло! – Таинственно скомандовал Сеня Гришке.

Укрывшись под плотно опущенными перепонками, оба завели давно назревший разговор.

– У меня есть мысль, – начал Сеня после долгой паузы. – Я… я знаю, она наша сестра, кровинушка и всё такое… Может, это слабость, конечно, но…

– Я «за». – перебил Гришка. – В конце концов, у нас есть регенеративная функция. Дай бог, вырастет Никитос…

– Но мне не нравится «Никита»…

– Бля, ну не об этом щас! А как мы её?.. Того?.. Блин, стрёмно как-то и вообще аморально…

– Я всё придумал. Попросим Пяткина. Пусть опять расскажет свою дебильную байку про хазар. Ну и… типа случайно… Вжжжжик! Как Игорёхе. И всё.

– Это ты хорошо придумал, братан. Но знаешь что меня сейчас волнует?

– Что?

– Почему у меня во рту вкус пива?!

Оба выглянули из-под крыла и синхронно задёргались в нервном тике.

Сухомлинская и Пяткин слились в жарком межвидовом поцелуе.

– Ты чё творишь, Пяткин?! – завопил Гриша.

– Всё-всё… – оторвался богатырь от пасти Сухомлинской.

– Теперь женись на ней! – прошипел горячий Сеня.

– Ты чё мелешь, идиотина?! – обратился Гриша к брату.

– А чё такого-то?

– «Чё такого»? А ну под крыло!

…Зашторив перепонки, Гриша зашептал Сене, заговорщицки оглядываясь:

– Ты реально не понимаешь, что ляпнул?! Какое жениться? Ты вкуриваешь вообще, что бывает, когда два идиота женятся?

– Чо?

– Бляяяяя, Семёёёёён!! Они, по-твоему, чем потом заниматься будут? А у нас кроме пупа еще кое-что общее имеется! Там вон, под хвостом.

– Блять!!!

– Ааааа, наконец-то дошло. Настало время нравоучительных бесед, брат мой! Твою мать, опять чувствую пиво! ПЯТКИН!!!!

…Далее под каждым из крыльев состоялись диалоги, полные возмущений, слёз и неловких пауз.

… – Ты с ума сошла! – орал Гриша на покрасневшую Сухомлинскую в правом крыле. – В кого ты такая?! Мы мудрые, блять, рептилии! А ты ваще башкой мелированной не думаешь! Это же Пяткин! Из всех этих тупых и хитрых людей ты выбрала самое тупое и хитрое! Ничтожное, подлое и алкоголичное!!!

– Ну вы же с ним дружите…

– Это совсем другое! Ты в курсе, что он женат?!

– Он обещал, что разведётся.

– Кто?! Пяткин?! Он обещал, что склеит все расхуяренные вазоны! Ты видишь здесь хотя бы один?! А? А тут развестись!

– Но он такой милый… Цветы дарит… Печенегов! Свежих! В битве ратной добытых!

– В какой нахуй битве?! Он их на невольничьем рынке у варягов скупает, самых дохлых, перед закрытием, по полушке за пучок!

– Ну и пусть! Пусть! Он на хитрости эти заради любви идёт! И я его люблю! Понятно?

– Понятно. Сидеть тебе под крылом год! Авось отпустит!

Гриша яростно задвинул засов на крыле, оставив Сухомлинскую в горестном одиночестве.

Под другим крылом шли разборки не менее драматичные.

– Не в зуб ногой, как это вышло, Симеоне… – затянулся Пяткин «беломориной», – Искра. Лёд и пламень. Будто током это самое… Химия между нами, братан. С первого взгляду. Ничо с собой поделать не могу. Вот те крест, как эти однобожники сраные говорят.

– Хватит врать, Пяткин. Знаю я таких как ты. Хочешь здесь запасной траходро… Бля, я даже фантазию включать не хочу! Тьфу!

– Ну может хоть разок? Мы ж друзья…

– Вот именно! А друзей не… это самое! Любишь сестру – люби! Но, это, знаешь, платонически!

– Ну как платонически, братан? Без этого?! Где ж такое на Руси видано?! Люди засмеют!

– А нас, блять, зауважают, да?! Короче, не дури головы и иди к жене. И хватит бычок тушить о чешую, больно же, сука!

…Поникший Пяткин ушёл домой и несколько дней не появлялся. А Сухомлинская стала показательно страдать. Она громко не ела, вздыхала и плакала навзрыд. Её любимым словом стало надрывистое «ненавижу!!!», а любимым занятием – чтение по ночам стихов собственного сочинения, что культивировало в братьях чувство вины вкупе с подглазными мешками от недосыпу. Пяткин иногда всё же напоминал о себе: по вечерам братья Сухомлинские «наслаждались» его отвратительным пением под подъездный гитарный бой, доносящийся с утёса.

– Я фотографию берууууу, в твои глаза с тоской смотрюююю…

– Пяткин, заткниииись!!!

– Всё-всё…

…А потом Пяткин явился с бланшем и справкой о разводе. Бланш и справка были настоящие, как и чувства страдающего Пяткина.

– Хоть в пепел сожгите, пацаны. Люблю и всё тут.

– А ну под крыло, – скомандовал Сеня Гришке.

Пяткин и Сухомлинская, не дыша, долго ждали решения. И оно было вынесено, и было оно тяжёлым, но избавляло братьев от позора и дарило Пяткину и Сухомлинской любовь со всеми вытекающими. К чести последних, они долго ему сопротивлялись, но братья Сухомлинские были непреклонны.

…И был наутро анонсирован бой насмерть. И собрался народ с летописцами в чистом поле посмотреть на него за бешеные деньги.

– Лююююююююдииииииииииииии дооооооооообрыыыыыыыыееееееееее! – взвыл конферансье, заглушая хруст капустных чипсов и пшикание морковной газировки.

И вышел в чисто поле богатырь Пяткин с булатным мечом наперевес.

– Выходи биться, чудище ****ое!!! – прогромыхал он фальцетом. И вылетел на него из-за туч страшный Змей Сухомлинские (с плачущей Сухомлинской под крылом), плюясь огненным смерчем. И схлестнулись они в эпичнейшей битве в 15 раундов по 5 минут. И снёс Пяткин Гришкину голову в 11-м раунде, а Сёмину – в 15-м. И стал он героем на все времена, и простили ему за это люди и развод с женой, и грех с рептилией, и долг в трёх магазинах. Не знали они, что подмигнул Гришка Пяткину перед смертью, а Сеня благословил шепотом. И умерли они как герои, а Пяткин прослезился дважды – сначала от горечи потери друзей, а потом когда деньги забирал за ставку на свою победу (коэффициент там был приличный). И стали они с Сухомлинской жить-поживать, да пригласили тайно половца залётного, который рептилию без лицензии прооперировал и лишил регенеративной функции. Ведь если бы два мужика выросли – опять для Пяткина деликатная дилемма, а о двух женских головах вообще речи идти не могло: ни с кем Сухомлинская делить Пяткина не собиралась.

И жили они долго и счастливо. Целых восемь месяцев. Пока Пяткин за грибами не пошёл и кикимору не встретил.

МНОГОРАЗОВЫЙ КЛЮКВИН

Клюквин любовался несущимися по снегу борзыми. Они грациозно летели едва касаясь белоснежного наста, словно пущенные кем-то рыжие, чёрные и пятнистые стрелы. Надо признать, егеря на заимке своё дело знали – свора работала слаженно, выглядела эффектно. В собачьих движениях угадывался профессионализм, а в глазах – ****ец всему, на что есть охотничья лицензия. Восхитительное было бы зрелище, если бы не одно «но».

Целью борзых являлся сам Клюквин. Потому что Клюквин был зайцем.

Другой бы на его месте уже включил форсаж, хаотично петляя по перелеску. Но Клюквин был необычным зайцем. Он приподнялся на задние лапы и застыл, переводя взгляд с одной собаки на другую. Клюквин искал Тумана.

Говорят, в стрессовой ситуации вся жизнь пробегает за несколько секунд. Если придерживаться этой скорости воспоминаний, Клюквину потребовались бы часы. Фокус в том, что он помнил все свои прошлые жизни. И последние несколько были подчинены единственной цели – стать безумно, непристойно богатым человеком. У Клюквина было очень много денег. Надо было только до них добраться.

Триста лет назад он был пиратом. Будучи шкипером на «Ла Дефансе», он шлялся по Индийскому океану в обнимку с вечно пьяным Левассёром, и к десяти годам пиратского стажа был награждён ранением в глаз от британского гвардейца и сифилисом от портовой шлюхи на Занзибаре. Клюквин уже решил завязать и сдохнуть в нищете, когда им с Левассёром подвернулся чахлое португальское судёнышко, до верху набитое золотыми слитками. Друзья спрятали награбленное на острове, радостно нахуячились, а наутро мудрый Клюквин сдал Левассёра испанским властям, которые быстренько вздёрнули лягушатника на Реюньоне. Клюквин, потирая руки без некоторого количества пальцев, направился за спрятанными сокровищами прямо через шторм. Он храбро хохотал в лицо накатывающимся волнам, пока те не обиделись и не смыли его к ***м собачьим с капитанского мостика. Клюквин ухватился за плавающий обломок брамселя и поблагодарил Господа. Но стая тигровых акул тоже поблагодарила Господа и весело захрустела Клюквиным. Наблюдая, как очередная зубастая тварь смачно пережёвывает его же ногу, Клюквин повторял адрес клада: «Остров Нуси-Бе, северный берег, мангровая роща! Остров Нуси-Бе, северный берег, мангровая…».

Осталось всего ничего. Переродиться, забрать слитки и прожить в шоколаде жизней пятнадцать. Но начались проблемы.

В человеческом обличье он быстро умирал. Сначала в три года от чумы в Аравии, потом в шесть – от оспы в Лондоне, а затем его с****ил тигр прямо из индийской хижины.

Потом Клюквину вроде бы сказочно попёрло – он родился в Мозамбике, и до мадагаскарского Нуси-Бе было подать рукой, осталось только повзрослеть, но опять штанга: он родился альбиносом, и первый же ****ый шаман при помощи костяного ножа и дебильных песнопений разобрал беленького Клюквина на дорогущие лекарственные запчасти. С этого момента Клюквин решил быстро помирать, если реинкарнация будет его не устраивать…

…И переродился в дуб.

Бляяяяяя…

150 лет он просто стоял. Стоял и всё. На одном месте. В одном лесу. Клюквина обоссали все млекопитающие леса. Лес был огромный, и зверей было много. Дуб-Клюквин был весьма раскидист, и ссать под ним было весьма романтично. Все местные птицы вили на нём гнёзда, круглосуточно орали в ухо свои мелодии. От короедов чесалось всё тело, но и это не было самым омерзительным. Про короедов прознали дятлы, и начался самый настоящий ад. Представьте себе соседей-людоедов, которые годами делают ремонт. А съехать нельзя. И самоубиться нет никакой возможности! Когда пришли лесорубы, Клюквин был на седьмом небе от счастья. Сначала, конечно, лесорубы тоже обоссали Клюквина, а потом стали долго пилить его двуручными пилами. Клюквин беззвучно орал и матерился отсутствию бензопил, пока с грохотом и треском не повалился на одного из бородатых алкоголиков.

…Потом была белая акула-Клюквин. Тут тоже возникли проблемы. Его никто не хотел жрать, потому что он был наверху пищевой цепи. Клюквин выбросился на берег, но его оттащили обратно в воду какие-то оголтелые волонтёры. Клюквин взбесился и стал жрать укуренных австралийских сёрферов. Ему пришлось сожрать штук пятнадцать, пока алчные австралийские власти не перестали это утаивать, плюнули на неизбежные проблемы с потоком туристов и забили тревогу. Клюквин весело выпрыгивал из воды прямо перед эсминцами береговой охраны, и уже через пару часов позировал в дохлом виде перед камерами местных репортёров.

…Паук в «хрущёвке». Ну, это просто, подумал Клюквин и стал носиться перед хозяйкой квартиры, требуя внимания и тапка.

– Аааа!!! Огромный паучище!!!!

«Отлично, отлично! Дави меня нахуй!»

– Зай, убей его!!!

«Бляяяяя, трусливая тварь!»

– Зачем? Это же просто паук. Моя мама говорит, паук в доме – к счастью и деньгам.

«Ты ****утый?!»

– Убей его, я сказала!

«Правильно, покажи маменькину сынку, кто в доме хозяин!»

– Ладно… На! На!

«Блять! Ты этой газетёнкой хочешь хитиновый покров рас****ячить?!»

– Ясссссно, Сергей! Я всё сама сделаю, как обычно!

«Наконец-то! Во-во, сковородой самоеХРЯСЬ!

…Пингвин. Нет, я точно проклят, подумал мёрзнущий Клюквин. И он, скорее всего, был прав, потому что месяц шёл в компании миллиона идиотов, слушая один и тот же диалог:

– Снег!

– Ага!

– И там!

– Ага!

– И там!

– Ага!

Бушующее море, полное голодных тюленей, было просто манной небесной…

…Мухомор. Так-с. Хорошо, что прям у тропы. О, пацаны! В ботинках! Давай, сделай красиво!

– Геныч, смотри, мухоморина! Дзюба в штрафной! Замах…

ННННАААА!!!

«Спасссссибааааа»…

…Заяц Клюквин продолжал искать глазами Тумана. Туман – отличный пёс. Киллер в мире охотничьих собак, он пленных не берёт. Убивает быстро и безболезненно. Это испитые коньяком охотники из города ебашат дробью куда попало. Так было с братом Клюквина. Попали в бочину, братан отходил дня два в заячий рай. А Клюквин хотел легко. Он слишком часто умирал в муках. Конечно не столько, сколько депрессивный Шон Бин во всех своих фильмах, но… Пока Тумана не видно. Он в годах, и молодые быстрее его. Так, Швырок, Ятаган, Милка… Клюквин изучил их всех, тайно наблюдая за охотой. Где чёртов Туман?! Вот он. Слева. Ну, шоу маст гоу он.

Клюквин дернулся влево, легко увернулся от желторотого Швырка и ринулся в сторону Тумана, рассчитывая траекторию для его «победы». Милка-сучка «сапсаном» рванула наперерез и тяпнула Клюквина за плэйбоевский хвост, вырвав клок шерсти. Клюквин взвизгнул от боли, но это придало ему сил. Туман почти нагнал его. Давай, рыжая морда. Господи, только бы в следующий раз быть человеХРУСЬ!!!

…Акушер стянул маску вниз и заулыбался во весь рот, демонстрируя новорождённое дитя полуобморочной женщине на столе.

– Поздравляю, мамочка!

«Да! Блять!!!! ДА!!!!» – Счастью Клюквина не было предела, – Уааааааааа!!!

– Здоровая девочка!

«Нннууууу, допустим… Если в маман пойду, буду ничо».

– Как назовёте?

– Настя…

«Да пох, хоть Парашкой! Я человек! Человек! Остров Нуси-Бе, северный берег, мангровая роща!».

Потом были счастливая встреча с папкой («Утырок какой-то, ну ладно»), полный дом сахарной родни, слюнявые тосты, кровать с решеткой… Зацелованный всеми губами мира Настя Клюквин стал расти.

С полными памперсами счастья и какшек Клюквин не сразу заметил одну странность. Дом небогатых «родителей» был полон золота. Вазоны, настенные часы, трость «папаши», даже погремушки над кроваткой – всё было золотым. Когда у Клюквина прорезались зубы, он даже проверил – действительно, это был благородный металл. Откуда бабки у этих барыг, недоумевал Настя. В три года ему удалось улучить момент, когда няня воровала деньги, и Клюквин залез на отцовский стол. Он открыл ноутбук, быстро подобрал пароль («nastenka» – вот бля мимимишный имбицил!») и погуглил новости…

…Это случилось три года назад. Какие-то мелкие китайские ****юки нашли способ делать золото производственными объёмами из говна и веток. Как у них водится, способ этот был дешевле некуда. Клюквин быстро посчитал в уме: все его золотые слитки стоили сейчас 40 миллионов рублей. Или 13 долларов США по курсу Нацбанка РФ.

Сперва Клюквин рассмеялся и твёрдо решил заползти на подоконник и выброситься из окна (времени было вагон – няня всё ещё возилась с сейфом). Но затем Настя подумал – а что это изменит? В его маленькую голову вдруг закралась совершенно ****утая мысль – а, может, хоть одну жизнь прожить бесцельно? Просто прожить и всё? Интересно – как это? У людей? А?

И Настя Клюквин продолжил жить. Он вырос в симпатичную девицу – копию мамзели. Имея многовековой багаж знаний и опыта, Клюквин легко поступил в МГИМО. Он ни в чём себе не отказывал, тусуясь до утра, выпивая и трахаясь каждый раз как в последний, он брал от жизни всё. Несколько жизней прожив мужиком, Настя Клюквин знала, чего хотят мужчины. А самое главное – чего они не хотят. Настя снюхался с каким-то патлатым безответственным разъебаем, потому что он был весёлый и действительно её любил. Так получилось, что патлатый неплохо разбирался в IT-фигне, как и все безответственные разъебаи. Он разработал какое-то глупейшее приложение, и в одно утро проснулся миллионером, слава Богу, долларовым. А через 12 утр проснулся миллиардером. А Настя тоже стала миллиардером, потому что проснулась с ним рядом. Клюквин нарожал патлатому несколько детишек, которые ничем нахрен не заболели и выжили. И всей семьёй они продолжали пить эту жизнь до дна, и ни в чём себе не отказывали, потому что денег было много, а рабочий день был ненормированный.

Тихо и чинно умирая от старости в своей огромной вилле, что раскинулась на северном берегу острова Нуси-Бе среди мангровых зарослей, «Анастасия Павловна» Клюквин сделал вывод – он только что прожил самую счастливую жизнь из всех, что у него были. И умер с улыбкой. Умер последний раз.

Потому что это была последняя реинкарнация Клюквина.

ПРЯМАЯ ЯВНАЯ УГРОЗА

Лиза бодро шагала по лесной тропе, еле поспевая за тремя брутальными мужчинами. Она знала, зачем они её взяли в лес. Как любая женщина, Лиза догадывалась, что все эти мужские сказки про искреннюю дружбу – лишь игра. На самом деле, все эти мужики – хитрые, меркантильные твари. Даже маленькие. Если бы она не давала им списывать, не крала у мамы плед и огурцы с огорода – на неё бы даже не посмотрели. Ну и пусть, думала Лиза. Она им всем отомстит. Когда она вырастит, ни за кого из них не выйдет замуж!

– Во! Ребза, сюда! Кто-то кастрик палил! – Вожак стаи Мишка указал на ворох красных, тихо потрескивающих углей между двух берез, и смачно сплюнул на тропинку («Ах, как он мужественно плевал – не распылял аэрозолью, как все эти ботаны, а цельно, шумно и профессионально!… Но я всё равно за него не выйду!»).

– Сувай в них картошку!

Пока Лиза обустраивала пикниковый быт, расстилая покрывало и выставляя огурцы, сало и хлеб, мужички запихнули в угли ворованные картофелины, наломали шампуров и приготовились насаживать толстые прожилочные салинки вперемешку с чёрным хлебом. Мишка управился первым и протянул гастрономическую шпагу к углям. Что-то было не так. А, вот что – глаза. Они смотрели на Мишку прямо из углей и часто моргали. Потом появился нос, а за ним из углей медленно стал расти голый мужик, по ходу превращая пепел в частицы себя. Брутальные мужички взвизгнули и болоньевыми молниями ударились в галоп. Мужик, поёживаясь, встал во весь рост и огляделся.

– Ебучая собака… Ай! —вскрикнул он, увидев неподвижно стоящую Лизу, глядевшую на него во все глаза. Мужик задымился, но тут же прекратил, оценив размеры маленькой девочки.

– Ты извращенец? – с любопытством спросила Лиза, ещё не познавшая вкус жизненных реалий и поэтому спокойна как маленький удав.

– Чё? А, нееее. А, бляяяя… – догадался мужик, схватил покрывало и замотался в него патрицием эконом-класса. – Извиняюсь. А это чё тут у тебя? Огурцы? Оооо, картафан! Сальцо! Хлебушек!!! Всегда жрать охота после этого дела.

Мужик упал на колени и стал жадно запихивать в рот всё готовое и ещё недопечёное.

– Какого дела?

– Ну этого… – мужик неопределённо махнул рукой. – Возрождения долбаного.

– Меня зовут Лиза. – отчиталась Лиза, даже в стрессовой ситуации не забывая о хороших манерах.

– Семичев, – давясь огурцом, ответил ей тем же мужик. – Обалденные огурцы. Я б тебе заплатил, да бабки были в куртке. Эх, такой куртецон высший был… Сгорел вместе со мной. Ещё и сигарет почти пачка…

– А почему ты сгорел?

…Потому что Семичев был фениксом. Сгорающим при каждой угрозе своей жизни, и восстающим из пепла. В принципе, это хорошая вещь, когда ты храбр – можно спокойно прыгать на вражеский дзот или занять парковочное место у Совета Федерации. Но Семичев до смерти боялся всего – пауков, высоты, клоунов, пневмонии, больших собак, рака кожи, инфляции, заражения крови, бородатых женщин… Список его фобий не уместился бы на рулоне туалетной бумаги, которого он тоже боялся – в размотанном виде он был похож на ленточного червя, который может забраться в задницу и съесть Семичева изнутри. Все эти страхи не прибавляли фениксу огнеупорности, поэтому горел он по нескольку раз на день. Это было всегда очень больно, но спасти свою жизнь было всенепременно важнее.

– Я тоже всего боюсь, – честно призналась Лиза. – Однажды, когда я была маленькой, я даже описалась из-за большого петуха!

– Хм. Я горю, ты писаешь – в случае опасности мы прекрасно дополняли бы друг друга.

– А что ты делал в этом лесу?

– Искал нестрашное место. Хотя бы недельку не гореть – чтоб организм отдохнул и всё такое. А тут эта дурацкая собака. Страшнющая такая… Брррр.

– У меня есть нестрашное место! – заговорщицки прошептала Лиза. – Идём со мной!

… – Проходи. – Лиза осторожно открыла калитку на заднем дворе своего дома. – Вон оно – НЕСТРАШНОЕ МЕСТО.

Она указала на покосившуюся деревянную хибару, окруженную огородом и кустами малины.

– А там нет пауков? Ржавых гвоздей? Клоунов?

– Нет. Это папин гараж.

– У тебя есть папа? Он большой? Занимается боевыми искусствами? Чем переболел?

– Его сейчас нет. Он в космосе.

– Где?!

– Ты правильно расслышал. Мама сказала, что он улетел в экспедицию на Марс, когда узнал, что я появлюсь, – гордо отчиталась Лиза. – Прямо с гаража на машине стартанул, правда, крутотень?

– Ну… Сейчас таких космонавтов каждый третий. Но здорово, да. Мой-то просто пешком куда-то съебался. Тебе повезло. А кто еще тут живёт?

– Мама. И дед Степан. Папин папа.

– Хм. Странно. Обычно папы космонавтов улетают вместе с сыновьями. А дед в нестрашное место не зайдёт?

– Не, нечего ему там делать. Он свой компотик с утра наварит, попьёт и потом спит или поёт. А мне не даёт – говорит, я маленькая ещё, у меня прошлого нет, чтоб компотом его запивать. Он для взрослых и депрессивных. Ты живи тут, хорошо? А я к тебе в гости ходить буду.

…И зажил Семичев как у Христа за пазухой. Лиза притащила ему надувной плавательный матрас, мыло и краски с альбомом, чтобы было нескучно. Она навещала его каждый день после уроков. Подходя к гаражу, она напевала детскую песню, чтобы её появление не было внезапным и пугающим феникса. Она приносила еду и квас, прилежно докладывала о своих страхах, а он делился с ней своими. Вместе пугаться оказалось как-то смелее и чуточку нестрашно.

…Пришла зима. Заморозила грязь, засунула её подальше от глаз под сугробы. Лиза облачила Семичева в папины свитера с оленями. Чтобы согреться, конечно, маловато, поэтому Семичев попросил у неё репродукцию картины Никаса Сафронова. Картина не несла угрозы для его жизни, но пугала изрядно и заставляла голову дымиться— как раз хватало, чтобы было тепло и комфортно. Это его и подвело. Как-то раз маму Лизы опять сократили, поэтому она вернулась домой пораньше. Завидев тонкую струйку дыма, вьющуюся из-под гаражной крыши, она подошла ближе, глянула в щель и обомлела – какой-то косматый дымящийся мужик приплясывал перед пугающим изобразительным уёбством, выставляя к ней руки. Женщина осторожно отступила от гаража и опрометью бросилась в дом.

– Степан Николаич!!! Лизка где?!

– На речке с пацанами, а что? – заспанный дед ржавой баржей выплыл из своего логова.

– Хватайте своё ружьё! А я милицию вызову! – женщина схватила телефонную трубку и, еле попадая трясущимся пальцем в дыры наборного диска, рванула его с «нуля». – Степан Николаич, ну что Вы стоите фонарём! У нас там в гороже…! Какой-то тип! Вы его это… на прицел…

– Нин, ты это, успокойся, лады? – ответил дед и нажал никотиновым пальцем на телефонный рычажок. – Не надо ментов.

– В смысссссссле?! – Нина не поверила своим ушам. – Там же… Он вор или… Вы что, его знаете?!

…Степан Николаич, ветеран-оперативник, вычислил Семичева в первые же дни его заселения в гаражные чертоги. Ночью, чтобы не пугать сноху и внучку, он снял со стены ружжо, методично его зарядил, и, тихо насвистывая «Не думай о секундах…», выдвинулся на задержание. За свою долгую профессиональную карьеру он видел много способов свалить от органов правопорядка: через окно, потайную дверь, подкоп, взятку, депутатскую неприкосновенность… Но чтоб бандит сматывался в свой собственный пепел – это с Николаичем было впервые. Сначала он из любопытства минут 40 издевался над Семичевым, наставляя на него двустволку и наблюдая пиротехническое шоу. Вдоволь наигравшись, дед устроил Семичеву допрос. Семичев, дымясь от одного вида увесистых дедовских кулаков, тут же раскололся и стал рассказывать всё как на духу. По мимике и жестам Николаич понял, что тот не врёт, а по факту первого возгорания феникса в 981-м году – что разговор у них будет долгим. Дед не увидел в нём никакой угрозы для семьи («ты только по сеновалу не шляйся») и оставил его жить в гараже. Не выгонять же бедолагу – ещё подпалит что-нибудь – справедливо рассудил он. А справедливость была его главным чувством и проклятием, за которое его никто никогда не любил. Никто пить с ним не хотел, на халяву даже. Потому как после первого стакана начинали ему на жизнь жаловаться, о проблемах рассказывать, совета просить. А он каждый свой ответ начинал с фразы: «Это потому что ты – долбоёб!». А никому ж не нравится, когда его долбоёбом называют. Тем более если это чистая правда.

Семичев же на эти оскорбления не обижался из-за трусости – так Степан Николаич получил дрессированного собутыльника. Каждую ночь он приходил с банкой компоту и перекрученным салом, и слушал Семичева, которому было что рассказать – он горел при Ельцине, Брежневе, Сталине и всех царях. Фениксу дедовский компот помогал – под ним он становился намного храбрее и при виде полевой мыши, иногда шляющейся по полу, всего лишь тлел. А пару месяцев назад лишили деда какой-то положенной единовременной выплаты. Дед почувствовал острую несправедливость. Ночью он усадил Семичева в свою болотную «Ниву», остановился за три квартала до «Сбербанка». Вместе с фениксом они подкрались к служебному входу, и дед показал Семичеву дохлую крысу, и затем ссыпал его пепел в дверную щель. Семичев возродился, вскрыл кассу, вернулся к двери.

– Готово! – прошептал он ветерану оперу и представил, как его будет брать российский спецназ. Николаич всосал его из-за двери автопылесосом, и оба ушуршали в туман. В отличие от Царьграда (ворота в который Семичев открыл примерно таким же трюком) трофей их был довольно скуден: одна тысяча сто девятнадцать рублей двадцать две копейки. Что равнялось единовременной выплате – больше дед брать запретил. Ну, потому что это было справедливо. Так они и жили последние полгода: днём к Семичеву прибегала Лиза, а по ночам приползал Николаич. И всё это в тайне от семьи, и тайну эту феникс свято хранил. В самом нестрашном месте. Поэтому…

… – Повторяю, Нинок, никого вызывать не надо, – попросил дед и отпустил телефонный рычаг.

– Ты старый конченый алкаш! – ответила та и яростно крутанула «0». Остановил её детский крик, донёсшийся с речки.

…Как любая женщина, Лиза догадывалась, зачем семилетние мужички взяли её на речку. Не потому что она была великим хоккеистом. Просто она единственная, кто безропотно становился на ворота. А ещё бегал за ускользнувшей далеко шайбы. Только она не догадывалась, что под слоем налетевшего снега, куда упал каучуковый диск, была незатянувшаяся еще крещенская прорубь. Лиза успела только вскрикнуть – течение быстро затянуло её под лёд. Брутальные мужички заорали на помощь.

…Прибежавшая на крики Нина увидела под ногами свою дочь, медленно плывущую по течению. В преломлении льда та походила на красивый акварельный рисунок. Её большие глаза удивлённо смотрели на мать, и из них неумолимо утекала жизнь, смешиваясь с вязкой холодной водой. Нина упала на колени и отчаянно заколотила ладонью по льду. Мимо неё галопом пронеслись вязанные олени – и Семичев нелепо, но храбро нырнул в прорубь.

…Тело пронзила такая боль, будто японцы пальнули в упор ледяной шимозой. Пробили лёгкие, оторвали руки и ноги, выбили глаза. Семичев мог ориентироваться только на стук о лёд материнских ладоней. Тук… тук… тук… Феникс загрёб отсутствующими руками. Тук… тук… В руку попало что-то шершавое. Лизин шарф. Семичев, судорожно царапая лёд свободной рукой, из последних сил искал путь обратно, против течения. Он уже почти потерял сознание, когда крепкая старческая рука ухватила его за шиворот и с силой рванула вверх.

… – ПФФФУААААА!!! – крякнул феникс. Первое, о чём он подумал – почему я не сгорел?! Я никогда не был так близок к смерти… Что это? Холод? Вода? Он посмотрел на тело Лизы в своих окоченелых руках.

И тут он загорелся.

Огонь был другим. Не ядовито-жёлтым, кричащим и разрушающим, как обычно. Пламя было мягкого, золотого с голубым цвета. И оно не пожирало Семичева, не обращало его в горстку красных углей. Оно было уютным и тёплым. Потому что когда ты горишь лишь за себя, ты сгораешь дотла. А когда за других – тебе просто тепло. И не только тебе.

Лиза открыла глаза.

…Ровнёхонько через год они отмечали возрождение Лизы. Её второй день рождения. И если бы вы были какой-нибудь нечистью, подкравшейся к окнам их дома, вы бы услышали следующий диалог:

– Мужчины, давайте за стол! Ли-за!

– Слушай, Семичев. А ты читал новость – к нам метеорит через неделю прилетит. ****ец всей планете.

– Николаич!!! Ну на фига тыАААА жжётся, ЖЖЁТС…!

– Да господи боже мой! Лиза, возьми веник, подмети отца! И не заметай под ковёр, слышишь! А то папа опять без пальца останется! Степан Николаич, ну не надоело со своими шутками дебильными?!

– Не, никогда не надоест! Вон он растёт уже, ничо с ним не станется!

– БЛЯЯЯ!… Пальцы на месте… Николаич, ты заебал! Ну больно же, блин! И Нинке нервничать нельзя в её положении… Разливай свой компот уже! Ли-за!

ВДОХНОВИТЕЛЬ

Мастер долго крутил в руках отломанный подлокотник винтажной дормезю, обитой чем-то пятнистым из семейства кошачьих.

– Приделать выйдет где-то тыщ семь-восемь. – задумчиво произнёс мастер, осматривая квартиру повышенной приличности. Глянул на потолок, оценил лепнину, чертыхнулся про себя, что стареет. – Это только работа. Плюс материалы… Одиннадцать. Пятьсот.

– Вы – мой спаситель! – радостно всплеснув худыми руками, воскликнул стилист Роберт Лурье (вообще-то по паспорту он был Славик Давикоза, но какой адекватный человек сунется на укладку за 15 тыщ к Давикозе?!) – Но мне нужен будет чек.

– С этим беда. Бланки закончились.

– В 11 утра?!

– Мы солидная группа компаний – первые в поисковике «Яндекса», как только «меб…» начинаешь набирать. Заказы так и прут. Я напишу вам на бумажке. – ответствовал мастер, демонстративно помахивая блокнотом с логотипом «ДокторМеб».

– Нет-нет-нет! Это совершенно импосибл! – сквозь манерность Лурье проступили грозно-истеричные нотки. Память о смерти отремонтированного фена была ещё слишком жива. – Без чека никакой оплаты! Или я сорву с цепи своих адвокатов! Ну, как только они закончат знаменитое «Феновое дело», которое гремит по всем московским судам!

– Ваше право. Тогда я ухожу бля. – неподдельно обиделся мастер. К блокноту с логотипом «ДокторМеб» он прицепил авторучку с логотипом «ДокторМеб», засунул в нагрудный карман новенького синего комбинезона с логотипом «ДокторМеб», схватил сумку с логотипом «ДокторМеб» и, шурша бахилами, улизнул в головной офис, окруженный флагами с логотипом «ДокторМеб».

Лурье скуксился. Подлокотник в виде золочёной виноградной лозы был для стилиста архиважен. По вечерам он ложился на дормезю и, выстукивая на ягодах увертюру из «Вильгельма Теля», нирванно пялился на лепного потолочного Сатира. Так к нему приходили идеи. А сегодня вечером к нему записана Лучистая. Хочет «няшно» выглядеть на презентации своего нового альбома «Навзрыд». И как её «обняшить» без подлокотника, спрашивается?!

– ****ь мою бывшую, вот это хоро-о-о-о-омы! – чей-то прокуренный голос прервал стилистово куксенье. Лурье обернулся: невысокий усатый мужичок в клетчатой фланели, заправленной в трёхполосные спортивные штаны, глазел по сторонам, выпятив нижнюю губу и одобрительно кивая.

– Вы кто такое, мужчина?!

– Я-то? Серёга. – мужичок, приветственно протянул мозолистую руку, но Лурье отпрянул от него. Рука была слишком большая для безболезненного рукопожатия. Да и тянуло от Серёги примерно десятью Серёгами.

– А можно поточнее?

– Ну, я твой муз.

– Это совершенно импосибл! Моя муза не может выглядеть как фермер и пахнуть ипподромом! У неё должны быть золотые ножницы, какой-нибудь коралловый гребень и смоки айз, а источаемый аромат…

– Да-да, всё верно. Но я не стилираст. Я муз вбивания гвоздей. Ну и там шлифовка паркета, чутка отделочные – в общем так, по мелочи.

– Но мне такой не нужен!

– Как это. Надо же подлокотник к кушетке прихуярить.

– Это не кушетка, крепостной! Это дормезю!

– Кушетка и есть. На таких обычно шизоиды лежат и мозгоправам свои ****утые сны рассказывают. Ну чо? Приебашишь подлокотник-то, или так и будем стоять, о дормезю теоретизировать?

– Я-я-я-я?! При… подлокотник?! Слушай, старичок! Посмотри на мои руки. Это руки Бога, понимаешь? Они стригут волосы. Потом бабло. Бабло, которого хватает, чтобы купить дормезю лимитированной коллекции «Морелло Джанпаоло»! И заплатить плебсу за низкоквалифицированную работёнку!

– О-о-о-о. – уважительно протянул Серёга и заиграл пальцами в чёрных носках, оттеняющих синь резиновых сланцев (концентрация Серёг в воздухе существенно повысилась). – Прекрасный афоризм. Надо будет выбить его на стене очень золотыми буквами.

– Это сарказм?

– Он.

– Пшёл вон, подонок, ты меня утомил! – Лурье нетерпеливо замахал ручками. – Кыш, крестьянин! Кыш!

– Ну… как хотишь. – пожал муз плечами и ушёл в стену.

– Мужлан! – бросил ему в спину Лурье. Сжёг 19 ароматных палочек, выпил «Персена» и связался с самими «Морелло Джанпаоло», позвонив на горячую линию «8-800-что-то-там». После 11 минут великого Штрауса ему ответил чарующий женский голос и быстро проникся подлокотниковой проблемой. Стилисту Лурье как обладателю Жемчужной карты и членства в «Породистом Клубе Святого Морелло» было обещано всяческое содействие: итальянские специалисты уже выдвинулись к нему, чтобы забрать дормезю на тосканскую фабрику, где сам Мастер Джанпаоло проведёт тщательный осмотр, выберет в роще лучшее дерево и изготовит новый подлокотник, призвав в натурщицы самую красивую лозу из своего виноградника.

– А чек дадите? – затаив дыхание, уточнил Лурье.

– О, не сомневайтесь, и далеко не один. И через 8 месяцев вы получите обратно своё совершенство. Чао!

Это был нокаут. Лучистая приедет в студию через три часа, но идеи не будет. Она заистерит, о чём накалякает в своём «Инстаграме». Её перепостит Лаура Ню. А её – Свят Нитро. И инстаграмный ком в миг перешибёт хребет его кропотливо выстроенной карьеры…

– …Может, всё-таки сами ***нём, командир? – вкрадчиво произнёс Серёга, появившись на резном пуфике.

– Чтобы я? Гвоздём?! В Джанпаоло?! Исключено… Тоже мне придумал.

– Слушай, мы, музы, не появляемся просто так. Не бывает такого – мол, шёл босой мужик в сельпо, ррраз! – и давай «Каренину» наяривать. Он сперва это задумывает. Сначала появляются у него кой-какие мыслишки на сей счёт, понимаешь? Он их отгоняет, мол, ерундистика какая-то, а они всё равно лезут. Вот только тогда мы и приходим. Вроде как подталкиваем. Так работает Система. Если я тута, значит, у тебя мысля о починке проскользнула.

– Но я не умею!!! Это бред! Импосибл!

– А, ну лады. Я уже вижу пост Лучистой с десятью рассерженными эмодзи. Покеда.

– Стой!… Я… там от бывших хозяев вроде остался ящичек, на нём написано «Инструменты». Нужны же инструменты?

– Они пригодятся, да. Тащи!

…Сидя на пушистом ковролине перед старым ящиком, Лурье искал что-то, что муз обозвал странным неоднозначным словом «молоток».

– Это он, Серж?

– Нет, это пассатижи. И не называй меня Серж, лады?

– Окей… Это?

– Горячо. Это гвоздь, он нам понадобится. А молоток рядом с шуруповёр… Короче, вот он.

– Так бы и сказал – штучка, которой стучит невропатолог по коленкам! Что теперь?

– Теперь надо выпить.

– У меня есть вино.

– Не, я не запиваю.

– Тогда ничего…

– Можно кофейку.

– Это пожалуйста. Маккиато, латте, раф с маршмеллоу?

– Бляяяяяя. Хотя бы чаёк заваришь?

– Легко, бро! Да Хун Пао, Женьшеневый улун, Лапачо…

– Всё-всё, я понял. В принципе, можно и на сухую. Бери подлокотник и приставляй к кушетке.

– Так.

– Теперь приставляй гвоздь.

– Готово.

– Вряд ли он хорошо зайдёт шляпкой. Переверни его. Ага. Теперь вбивай.

Лурье размахнулся и, зажмурившись, ударил по гвоздю. Серёга вздохнул и выудил гвоздь из белоснежных зарослей ковролина:

– Знаешь, если бы Ахиллес так ****ил Гектора, Троя процветала бы до сих пор, и уже была бы ядерной державой.

– Но я же бил…

– Именно. А надо ***нуть.

– Я не понимаю…

– Думай как гвоздь.

– А как думает гвоздь?

– Ему очень грустно. Только представь – миллионы лет он лежал железной рудой в центре огромной горы. Затем плескался в бушующем огне мартеновских печей. Всё указывало на его великое предназначение. Будто его готовили для чего-то ****ец грандиозного. Но потом наступило бесконечное разочарование: вместо избранности, масштабности, События – многолетнее заточение в компании изоленты и китайских пассатиж.

Лурье посмотрел на гвоздь – тот плаксиво замерцал шляпкой.

– Помоги ему. – продолжал Серёга. – он мечтает победить хотя бы дерево. Почувствуй его силу.

– Ссссииииилу…

– Нет-нет-нет, не надо этого сахарного придыхания, просто «силу», хорошо? В общем, ***рь, Славик.

Лурье мысленно включил в голове саундтрек из «Гладиатора» и влупил по гвоздю что есть мочи…

– …АААААА!!!!! Мой палец!… – заскакал стилист, выронив молоток. – Какая же жуткая боль!..

– Так! – затараторил Серёга и заплясал вокруг него. – Заебись! Не держи в себе, не держи в себе! Ты не интервью даёшь! Слова из сердца должны выходить, из души!

– БЛЯТЬ ****ЕЕЕЕЕЕЕЦ БЛЯЯЯЯЯЯ!!!!!!!!!!!!!!!

– Вот! Вот! Молодчина, Славик!

– Звони в «скорую»!!

– Не надо никакой «скорой», просто подуй на него и всё. Вот таааак, легче?

– Да..

– Гут. А теперь посмотри на свою работу.

Лурье вытер слёзы и уставился на дормезю. Кушетка выглядела как новая – с позолоченной виноградной лозой.

– Я хочу ещё!

– Давай, Славян! Второй гвоздь тут точно не помешает!

…Они сидели на ворсистом ковролине и курили Серёгину «Приму».

– А знаешь, – закончив кашлять, произнёс Лурье, – я когда по пальцу второй раз попал, я вспомнил кое-что. Я уже это делал, бля буду… Очень давно, когда в Когалыме жил. ПапА.. Батя мой картину с рынка притащил. В рамке. Там парусник был. Белый такой. И чайки. Мы её вдвоём на кухне вешали. Точно. И молоток был, и гвозди… И палец. Батя умер мой давно. А картина висит наверное.

Серёга медленно поднялся и стряхнул пепел с рубашки.

– Это хорошо, что ты вспомнил. Охуенно. Теперь осталось последнее дело.

С этими словами он схватил молоток и за минуту превратил дормезю в мечту истопника.

– Ты что натворил, чмо усатое?!

– Да она нахуй тебе не нужна.

– Это ж… Я же.. Лучистая… Как теперь идеи…!!!!

– Идеи? Идеи… А где была придумана самая блестящая твоя идея?

– В смысле?! Тут, на дормезю! На дормезю, бля!

– Не ****и.

– Да какая разница… – ответил предынфарктный Лурье и, подумав, добавил. – На Малибу?

– Мимо.

– В туалете «Сохо»? Гоа? Нет, маникюр в Амстере!

– Тебе ещё раз по пальчику въебать? Хули ты себя обманываешь?

И Лурье вспомнил.

…Это было в октябре. Кажется, очень давно. Он ехал на метро из Алтуфьево, где снимал комнату, через всю Москву, до «Пражки», где за 100 рэ стриг ветеранов труда на пару с Абдуллой. Вроде на «Владыкино» в вагон зашла студентка и уселась напротив, привычно для дам расфокусировав взгляд внутрь себя. Славик не мог оторвать от неё взгляд. Она была безумно красива, но… Если подправить волосы вот тут… И завернуть вот так… Убрать к ****ям эту чёлку… Так к нему пришла его первая идея. Идея, с которой он честно выиграл первый в своей жизни увесистый конкурс, и его взяли в салон на «Беговой».

– Я вспомнил. Вспомнил, Серёга!… Серый?

Но муза уже не было.

…До Лучистой было еще полтора часа. Славик Давикоза вышел из дому, прошёл швейцара/охрану/шлагбаум/охрану/забор/охрану и спустился в метро. Он час катался по Кольцевой, всматриваясь в хмурые лица, вдыхая тысячи Серёг, вслушиваясь в студенческий щебет и вялые пенсионные перепалки. Но идея не приходила. Ругая матом дебильного муза, на «Тверской» он вышел на поверхность и уныло побрёл к салону, у которого уже парковалась мадам Лучистая, норовя стать очередной звездой «Ютуба». И тут он увидел клён. Обычный клён, мимо которого он проезжал каждый день. Славик мысленно приставил под его раскидистую крону искусственный лик Лучистой. Если подправить волосы вот тут… И завернуть вот так… Убрать к ****ям эту чёлку…

…Радостным смайлам под постом Лучистой не было видно конца. То, что было на её голове, хотели все. Количество комментариев «Икона стиля!» в два раза превысило привычные «Ты сука, шалава, хочу тебя ****ец!». И вообще никто не вспомнил об альбоме «Навзрыд», на 99 процентов спижженом у Арианы Гранде.

Идеи из Славика вылетали миллионом летучих мышей. Конечно, он не стал менее манерным и более гетеросексуальным. Но это и не важно. Интереснее то, что он за один вечер намертво поприбивал все балясины, порожки, подлокотники и дверные косяки. И никто не скажет, зайдя в его квартиру: ремонт делали какие-то пидорасы. Это совершенно импосибл.

ВИТЕНЬКА

Деловая женщина Медведская к сожалению для своей алой «Мазды» свернула с бетонной трассы «Дон» и плюхнулась в просёлочные колеи суровой русской дороги. Ехать было с горки, накануне прошёл летний дождик, поэтому плыть на машине по течению было довольно удобно. «Мазда» поймала попутный ветер и понесла Медведскую к родительскому гнезду.

Ежегодный трёхдневный отпуск, отваленный с барской руки консалтинговой компании, она всегда проводила в Плюгаево. Планы Медведской были крайне приземлённые: продышаться от чадящей Москвы, возлежать на берегу Оки, пить ягодные морсы и врать родителям, что её жизнь идеальней некуда. Додумав в деталях миф о карьерном благополучии, Медведская пришвартовалась у знакомого забора, запряглась в набитый сарафанами колёсный чемодан и вошла во двор.

Что-то было не так. Нет, ну тот же крепко сбитый голубенький дом с белыми ставнями. Тот же чуть покосившийся сарай, та же антрацитовая гора угля под навесом. То же фруктово-овощное безумие вокруг. Но, блин, что-то же определённо не так. Ага, точно.

Не было кур. Вообще. Обычно они шлялись где попало и трусливо неслись прочь, если оказывать им внимание. А тут тишина. Может, они в курятнике, подумала Медведская и заглянула за угол. Курятника не было. На его месте взгромоздилось деревянное строение странной формы, с покатой дверью, открывающейся вверх. Медведская пожала открытыми плечами («Папа не Гауди, но всё равно жжёт») и зашла в дом.

– Ма-маааа! Пааап?

– Доченька приехала! – скрепя половицами, из комнаты вышла мать и, орошая Медведскую приветственными слезами, троекратно её облобызала. – Гена, иди ссссюда!!! Твоя дочь на пороге, а ты в свой телевизор!

– Так я бегу, Валь, бегу! Здарова, дщерь! – со звуком отлипающей присоски отец оторвал лик от экрана и выбежал навстречу.

– Слушьте, товарищи, а где куры-то все? Мор, что ль?

Мать на секунду «зависла», отец сделал вид, что ему очень интересно творчество паука под потолком.

– Ой, Алл, щас же это… Дороговато стало держать-то их. И годы ж. Лучше на рынке… Вооооот… Гена, что ты стоишь?! Иди помидор для салата нарви, стоит он!

Отец с готовностью припустил из дому. Медведская хотела было подискутировать о пользе кур в личном хозяйстве, но её оборвал голос, вылетевший из кухни:

– Мать!!! Кто там ещё припёрся?

– Кто это? – прошептала Медведская.

– Это Витенька…

На кухне что-то глухо упало и покатилось в сторону сеней. Занавес деревянных висюлек дрогнул – и появился Витенька. Ростом он был сантиметров 30. Но «рост» здесь не совсем правильное определение. Скорее, диаметром. Потому как Витенька был почти идеальным хлебным шаром. С белой, чуть подрумяненной корочкой, кукольной чистоты глазами и большим губастым ртом.

– Витенька, познакомься: это доченька наша, Алла, из самой Москвы к нам…

– Да-да-да, я помню, ты рассказывала. – перебил её Витенька. – А в Москве все двери на автомате, да? Сами собой закрываются?

– Ой! – всплеснула руками старая женщина и метнулась к дверному крючку. – Это Генка, дурак старый! Вечно он… Я щас её плотненько…

– Переключите ящик кто-нибудь, Малахов начинается! – повелительно произнёс Витенька и, смерив Медведскую взглядом сквозь, царственно укатился в зал.

Медведская не грохнулась оземь лишь потому, что её лучшая подруга Эйсмонд высадила у себя в студии камни и беседовала с ними о Хэйанском периоде японской литературы. Но камни ей не отвечали (хотя Эйсмонд горячечно утверждала обратное), поэтому Медведская всё же немного качнулась и даже схватилась за вешалку.

…Пока рубили салаты, мать поведала Медведской сказочную историю появления Витеньки. Из-за долгих дождей (они шли целых полтора часа) автолавка с хлебом к ним не доехала. Но Медведская-старшая не отчаялась, поскребла муки по сусекам и испекла хлеб сама. Уж не знаю, что там добавляют в современную волоколамскую муку, но хлеб неожиданно оживился и попросился перекантоваться пару дней, пока не снимет жильё. Выкидывать его на улицу – страшный советский грех, поэтому и оставили. После нападения на «бедненькую булочку» одиозных кур последних сдали на комбинат, а вместо курятника дед смастерил летнюю хлебницу. Витенька – изделие хорошее, почти не пьёт, к бабке ластится. Жильё, конечно, ищет, но каким образом и где – это бабке неведомо, но она и не лезет.

Сели за стол. Медведская, поставив свою веганскую совесть на беззвучный режим, вгрызлась в сочную телячью котлету.

– А чо сохнем сидим? Дед, ливани на корку пару капель. – призвал Витёк, возлегая на коленях бабки.

– Витенька, так ещё утро. – ответила та, нежно поглаживая его.

– Я дрожжевой, у меня зависимость! – заныл хлеб.

– А, ну да, ну да. Гена, что ты сидишь, достань там в серванте… Ты знаешь, где, всё равно кажду ночь прикладываесся! – приказала Медведская-старшая.

– Мам, мы ж хлеб забыли! – спохватилась Алла, – давай я нареж…

Медведская осеклась. Мать с отцом, выпучив глаза, прижали пальцы к губам и зашипели бешеными кобрами. Но поздно – Витенька посмотрел на Медведскую так, будто она распахнула перед ним двери в газовую камеру.

– Ну ссссспасибо. – коротко произнёс он, спрыгнул вниз и покатился прочь.

– Витенька! Прости её! Она не знает, не со зла она! – запричитала бабка. Но Витенька был непреклонен.

– Я в сервант! – коротко бросил он и скрылся за поворотом.

– Дочка! Ну что ж тыыыыы… – залепетала мать. – теперь он оттуда до утра не вылезет…

– А чего я сказала-то?!

А сказала Медведская, оказывается, страшные вещи. Не едят теперь в доме хлеб и все его производные, дед рыбачит только на перловку, а «бутерброд» сказать – что Гитлера позвать. Ибо есть у Витеньки глубокая детская травма. Зёрнышком поливали его всякой ядовитой химией, комбайном ломали, цепами душу выбили опричники колхозные.

– Поэтому, дочка, ты поди извинися перед ним-то.

– Перед кем?! Перед хлебом?! Мам, ты чо?

– Чёрствая ты стала, Аллка, в свой Москве. Добра в тебе нету. Вся в отца.

– Да господи ты боже мой!

…Хлеб извинения выслушал, но не принял.

– Бог простит. Оставь меня. – глухо произнёс он через сервантную дверь и чем-то звонко бряцнул. Кажется, бутылочным стеклом, но это не точно. Точно то, что отдых деловой женщины Медведской был испорчен. Весь день прошёл под знаменем родительского поклонения Витеньке. Первую половину дня бабка просидела у серванта, успокаивая жертву дочкиного антихлебизма. Витенька рыдал, изрекал «За что?!» и глубоко вздыхал. Ему было больно и обидно, тем более он пропустил «Малахова». Вторую половину дня, когда хлеб немного отошёл и поспал, бабка нежно обрабатывала его пилкой для ногтей, убирая плесень, и рассказывала любимую сказку про кота, которого утопили за игру с сухариком. Наступила душная ночь. На Медведскую напал неделовой романтизм. Она раскрыла окна и сентиментально уставилась на Луну. Как в детстве, когда она, сделав уроки, расплетала косички и…

– Кто?! Кто открыл сраное окно?! – витенькин голос вонзился в уши ржавыми ножницами.

– Доченька, это ты сделала?

– Да, а что?

– Ну разумеется, кто ж ещё… – простонал хлебный глас.

– Доча, закрой быстро! Хлебушек просквозит! Он затвердеет! АЛ-ЛА!

…Прожив в Москве достаточно долго, Медведская хорошо выучила понятия «манипуляция» и «эгоизм», на чём отчасти и построила свою карьеру. Поэтому Витеньку она раскусила достаточно быстро. Хлеб чётко выбрал вожака семейства, прочно уселся в постаревшем материнском мозгу и грамотно закукловодил. Если бы он был человеком, то давно уже имел бы как минимум «подаренные» часы за полтора миллиона евро. Но Медведскую это не устраивало. Она ехала в родительский дом, а попала в клуб сумасшедших хлебофилов. С этим надо было что-то делать, но деловая женщина Медведская по карьерному опыту знала, что любой неофициальный поступок лучше совершать при помощи витиеватой цепочки посредников. И тут ей, как всем этим оперативникам из НТВшных ретроспектив, помог случай. Загорая на общественном пляже с Коэльо на лице, она встретила бывшего одноклассника Лисовца. Они обменялись привычным «как ты» и «да нормально». Помня, что Лисовец с четырёх лет состоял на учёте и к шести уже имел 11 приводов, Медведская решила не ходить вокруг да около.

– Лисовец, ограбишь мой дом?

– Хули нет-то. Чо-то конкретно вынести?

– Да. Укради хлеб.

…На семейном ужине Медведская много шутила, поиграла в лото и соблазнила всех на «по сто» (чем немного подросла в Витиных глазках). Спала она как убитая, пока утром её не разбудил Витенькин призыв включить «РЕН-ТВ». Медведская потускнела первый раз. Воторой раз она потускнела через 10 минут, когда отец принёс страшную весть: ночью кто-то украл две лопаты и снял с садовой тачки колесо.

– Я тебя что просила у меня украсть?! – налетела деловая женщина на Лисовца.

– Ну не могу я хлеб-то! Это ж… ну… хлеб. Да не волнуйся ты – я и лопаты загнал, и колесо. Во, твоя доля. – Лисовец протянул мятую «сотню». – Хватит на дозу-то?

– Какую дозу?!

– Да ладно тебе. Я ж всё понимаю. Вы ж там в Москве все наркоманы… Даже правительство.

…Достоверно неизвестно, откуда Витенька прознал про их сговор, или просто чуйка сработала, но он нанёс ответный удар.

– В шкатулочке!… Всю пенсию!!!… Подчистую!! – хрипела мать. – Вале.. Валерьянки! Ой, сердце…

Все 9 тыщ рублей быстро нашлись. Между сарафанами Медведской. Последним гвоздям в крышку гроба материнского доверия оказались слова пришедшего отца. Он увидел свою лопату у Трегубова, который купил её у Конокрада, который украл её у Левых, которая обменяла её на пол-литра у Лисовца. Который дал показания о преступном сговоре с наркоманкой-Медведской. Сарафаны с Коэльо отправились в чемодан, а мать напоследок первый раз в жизни не осенила её крестом.

– Я ещё вернусь, чмо хлебобулочное! – прошипела она Витеньке. – на бутерброды тебя…

– Мааааать! Она меня убить хочет! – завопил Витенька и улыбнулся.

…Весь следующий год Медведская обижалась. Потом позвонила матери, они долго плакали друг другу в трубку, поклялись в любви, и вот уже течение просёлочной дороги вновь принесло «Мазду» Медведской к родной калитке. Она бодро шагала к дому, когда её окликнул материнский голос.

– Аллочка приехала! Сюда, доченька!

Медведская оглянулась и округлила глаза так, что накладные ресницы чуть не пробили благородный лоб: у раскрытой хлебницы стояли её довольные родители. Медведская осторожно заглянула внутрь строения: знакомый ковёр, посуда в клетчатых баулах, впиханный наискось сервант, две раскладушки.

– Не поняла?

– Так это, доченька… Мы тут с Геной… На лето только… Такая погода, хорошо… Как дача.

– Папа?!

Отец сделал вид, будто он без ума от сложных фигур пилотажа пролетающего шмеля. Медведская бросилась в дом, где с порога превратилась в памятник самой себе: Витенька смотрел телевизор вместе со стройными близняшками Багетюк. Генерал Бородинский, кашляя тмином, выпивал на кухне, слушая длинные тосты Лаваша, крестя рот и чокаясь с портретом Сталина. В кровати громко плакали пирожки. Медведская пулей вылетела обратно, срикошетила о яблоню и снова очутилась перед матерью.

– Ты… ты напекла ему родственников?!

– Он же один, молодой, ему с нами не очень…

– Ты обалдела, мам?! Может, еще дом ему отпишешь?!

Мать присоединилась к отцу в восхищении «бочкой» шмеля.

– МА-АМ?!?!?!

– А? Так а… мы не вечные, ты в Москве… В сельсовете рассматривать долго будут, это ж как его – пренцендент… А нам и хлебницы хватит.

Медведская молча впрыгнула в «Мазду» и, преодолев звуковой барьер, унеслась в Москву. У неё уже родился план. Самый коварный план за всю её карьеру.

…Ровно через год она постучала в дверь родительской хлебницы.

– Любите Витенек?! Вот вам, блять, нормальный, адекватный Витенька! Самый что ни на есть витеньковый Витенька в мире!

И с этими словами она выкатила перед оторопелыми родителями коляску со спящим румяным карапузом.

– Родился 3.700! Отец – очень хороший какой-то человек! Приехали к вам на всё лето! Свежий воздух, витамин Дэ, бабушкины мимимишки!

– Ой, батюшки… – пролепетала мать. – Это ж… Счастье-то какое… Ну мы подвинемся, закатывай коляску-то… Вот Витенька порадуется…

– Нееееееет-нет-нет, есть проблема! У МОЕГО Витеньки аллергия на злаки! – Медведская демонстративно замахала фальшивой справкой, купленной на заправке. – Москва! Экология! Бич человечества! Что делать будем? А?

– Эээээ… – свежеиспечённая бабушка ненадолго встала в ступор. – Ну это… Тогда нельзя, конечно… Если тебе не с кем оставить… У вас же там в Москве мода… На нянь… Может, ты тогда вернись и… за недорого какую из села…

– Валентина. – оборвал бабку дед голосом, которым можно убить взрослого тиранозавра.

– А?…

– Я тебе щас въебу.

…Витенька с родственниками пушечным ядром нёсся по лесной тропе прочь.

– Витёк, хорош! – крикнул запыхавшийся Бородинский. – давно отстал уже этот старый придурок!

– Заткнись, не от него бежим! – огрызнулся Витенька. – Чёрт.

Витенька резко остановился – перед ним стоял Лисовец.

– Здарова, Витюнь! – произнёс он, хитро прищуриваясь и почёсывая рыжую бороду.

– И тебе не хворать. – буркнул хлеб.

– Это ты мудро придумал – с роднёй-то! Респектуха, как в столицах говорят.

– А чё было делать?! Девка два года намёки не понимала, вот я и решил… Импровизировать. Ты б хоть предупредил, что она невменько, на работе своей повёрнута!

– Щас все такие, Витюнь. Почти все.

– И что? Всё, ****ец?

– Это с какого?

– От Зайцевых ушёл, от Волковых ушёл, ща от Медведских. Грёбаное классическое трио.

Лисовец заложил руки за спину, неторопливо прохаживаясь туда-сюда и о чём-то думая.

– А знаешь, Витюнь… Я тут подумал. Ты за эти годы поднаторел. Команду вот хорошую собрал… А все эти тройки… Да пофигу. У нас тут до чёрта ещё зверских фамилий. Вот взять к примеру Барсуковых. Но там случай посложнее. Дочь в Канаде, врачиха какая-то плюс спасительница китов на всю голову. Раз в три-четыре года приезжает. Короче, мух ловить нельзя, надо сразу и быстро. Возьмёшься?

– Легенда та же? Редкостная мразь с рейдерскими замашками?

– А чо нет, если работает? Но скорректируетесь если чо по ходу дела. Готов?

– Давай. Возьмитесь за руки все.

– Вы все молодцы. Всему голова, правда.

– Ой, Лисовец, давай только без этих елейных речей, не люблю!

– До встречи. – Лисовец подмигнул, поплевал на пальцы и громко щёлкнул.

И Витенька исчез со всей своей роднёй. До следующего урожая.

ВЫГОДНЫЙ СПОСОБ ОПЛАТЫ

В 22:55 спальный район Города уже готовился ко сну, переваривая остатки серого скучного вторника. Жёлтые светофоры приветственно заподмигивали шляющейся Луне. Один за другим закрывались квадратные глаза одинаковых домов, увешанных зелёными крестами аптек, именами владелиц салонов красоты и наглухо прикрытых роллетами однокомнатных гастрономов. Но магазин ритуальных услуг «Наконец-то!» (ИП «Арутюнян») не сдавался: продавщица Харитонова, имея за плечами макдачно-евросетишное прошлое, до сих пор не выветрила из себя мерзкую дисциплину. Цифры «10.00 – 23.00» на чёрной табличке у входа были для неё такими же неизбежными и некорректируемыми, как годы жизни её клиентов на её же гранитной продукции.

Обложенная венками будто каменный юбиляр, Харитонова гипнотизировала часы. 22:58:00. Ровно через две минуты она закроет кассу, перепрыгнет из траурной униформы в нормальную чёрную одежду и унесётся на последнем (какая ирония) троллейбусе кормить себя и кота. Потом душ/сон/кот/сон/кот/сон/кот-кот-кот/среда. Очаровательный план, если не думать о весе, возрасте и суициде.

Но звякнул дверной колокольчик.

Харитонова еле успела выключить идущих фоном «Камеди вумен» и покрыться соучастием. В магазин зашла пара. Усатый, заправленный в брюки он и властная увесистая она.

– Здравствуйте, – Харитонова выросла из-за веничного укрытия и, обильно намазав голос соучастием, добавила корпоративное, – cоболезную вашей утрате…

Пара оглянулась, очевидно не поняв поддержки.

– Где наш сын, Коля? – вопросила увесистая заправленного, посмотрев на него сверху вниз, хотя была ниже сантиметров на пятнадцать.

– На улице… – ответил усач, и его кадык заметался по шее вверх-виз как бешеный.

– ПО-ЧЕ-МУ ОН НА У-ЛИ-ЦЕ, ИДИОТИНА БЛЯТЬ? – второй вопрос она задала КапсЛоком, впрочем, как всегда.

Усатый сравнялся с ней по росту и, уворачиваясь от пролетающих слов, шмыгнул на улицу, напоследок жалобно звякнув колокольчиком. Увесистая неторопливо развернулась и стала лапать глазами помещение, упорно игнорируя Харитонову. Неимоверными усилиями продавщица умудрилась наладить с клиенткой зрительный контакт и завела нехитрый рэп, прописанный волосатой рукой Арутюняна:

– У нас для вас уникальное предложение – при заказе от трёх крестов вы получаете в подарок набор траурных лент и подушечку в гро…

– ТАК!

– …удваиваются баллы на вашей бонусной кар… – по инерции долепётывала Харитонова.

– Я САМА РАЗБЕРУСЬ, ШТО МНЕ НАДАВА!

Увесистая обрубила зрительный трос и двинула по магазину. Опять звякнул колокольчик – это усатый скарабейно закатил внутрь упитанного сынулю материнской формы.

– Вот твой сын, ничо с ним не случилось! Оррррёт она… – огрызнулся усатый, словно пытаясь доказать Харитоновой, что он не какая-то там тряпка. – Подняла ни темь ни закат…

– ХВАТИТ ТАМ МЯМЛИТЬ, ИДИ СЮДОЙ! – развеяла все доказательства увесистая, стоя в отделе гробов. – ТУТА ВОТ КРОВАТИ!

«Так себе эвфемизм» – подумала начитанная Харитонова, которой почему-то было не по себе. Она опустила глаза вниз: сынуля усато-увесистых неподвижно стоял перед ней и, не мигая, змеино гипнотизировал её шею.

– Мама, я хочу пить! – истребовал отпрыск. Его молочные зубы вроде как стали немного длиннее, но, может, это освещение, решила Харитонова. Но стало немного неуютно.

– АНДРЮШЕНЬКА, ОТОЙДИ ОТ ЭТОЙ! КОЛЯ, НУ ШТО ТЫ СТОИШЬ, БЛЯТЬ! ТВОЙ СЫН ЩАС ГАДОСТИ НАПЬЁТСЯ – ТЫ ЕГО ЛЕЧИТЬ БУДЕШЬ?!

«Почему это я гадость? Никакая не гадость…» – обиделась сквозь страх Харитонова.

– Андрюх, ты это… Давай дома попьёшь… Отойди от тёти.

– Пить! – мальчик был неумолим. Усатый неуверенно топтался на месте, подбирая слова и тон.

– Сынок, ну… я ж сказал тебе…

– Пить! Пить! ПИть! ПИТЬ!!! – малец с силой пнул ножкой ближайший венок и, пробежав по стене, очутился на потолке, где уселся рядом с люстрой и громко зарыдал от несправедливости.

– ЯССССССНО, КОЛЯ. ВСЁ САМОЙ НАДО ДЕЛАТЬ, КАК ВСЕГДА! – увесистая прыгнула на потолок, одним махом подняла сына за пухлую ручку и заколотила по заднице.

– ТЫ! ДРЯНЬ! ТАКАЯ! ПОГАНЕЦ! СКОЛЬКО! ЕЩЁ! БУДЕШЬ! МАТЬ! ДОСТАВАТЬ! – выкрикивала она в такт карающим ударам.

– Извиняй.. – буркнул усатый Харитоновой. Та зачарованно наблюдала за экзекуцией. Длинная юбка увесистой устремилась вниз согласно гравитации, и палач стала похожа на бешеную потолочную лампу с цветастым плафоном и розовым сатиновым цоколем дамских рейтуз. «В „Камеди Вумен“ такого не увидишь» – думала она, нарочитым весельем пытаясь разогнать налетевший в душу ужас. Через девятнадцать оскорблений сын затих и насупился.

– СИДИ ЗДЕСЬ, ЧТОБ ТИХО, КАК МЫША! – скомандовала увесистая чаду и грузно спрыгнула на пол.

– СТОИТ ОНА, ШЕЕЙ ТОРГУЕТ! ЛЫБЕДЬ, ТОЖЕ МНЕ! – бросила она справедливую претензию Харитоновой и утащила Николая к «кроватям».

…Спрятавшись в пластмассовых дебрях венков и поглядывая на свисающего с потолка ребёнка, Харитонова наблюдала за выбором мебели, длящимся уже добрых двадцать минут.

– Смотри, Свет, хорошенькая. Ольха… И стоит 20.700 всего…

– ВСЕВО?! ТЫ ЗАРАБАТЫВАЙ НОРМАЛЬНО, А ПОТОМ ВСЕВОКАЙ!

– А во, не?

– ШИРПОТРЕБ.

– О! Чёрная, глянь, с двумя крышками. Удобно…

– ТЫ ДЕБИЛ?! У НАС СТЕНКА ВИШНЁВАЯ, СТУЛЫ КОРИШНЕВЫЕ – И ЧЁРНЫЙ? ТЫ БАШКОЙ ДУМАЙ СНАЧАЛА, ПОТОМ ЯЗЫКОМ ЛЯПАЙ! ТЕБЕ ШТО, СТО ЛЕТ?! ПОРА УЖЕ МОЗГАМИ ДУМАТЬ!

– Ну всё уже, успоко…

– ДА Я СПОКОЙНА!!!

… – Свет, ну скока можно, давай уже выберем какую-то и пойдём…

– КОГДА ВЫБЕРЕМ, ТОГДА ВЫБЕРЕМ! ЛОМАТЬ НЕ НАДО БЫЛО!!

– Так это… – рот усатого замироточил сальностью… – Я ж не один сломал-то…

Оба захихикали. Усатый зарыл трудяжные руки в бока жены и принялся её щекотать.

– ПРЕКРАТИ, ДУРАК, БЛЯТЬ! – сотрясаясь, заверещала увесистая. Харитонова вдруг вспомнила прошлогодний отдых в Турции.

… – ВОТ СМОТРИ. – увесистая вытаптывала на полу большой невидимый квадрат. – ЭТО НАША СПАЛЬНЯ. ВОТ ТАМА ОКНО. ТУТА СТЕНКА.

– А не тута?

– ТУТА ДВЕРЬ И ТОРШЕР, КО-ЛЯ! НУ ВКЛЮЧИ ГОЛОВУ! И КРОВАТЬ СЮДА ПО ЦЕНТРУ, НОГАМИ ТУДА.

– Чего туда?

– ПОТОМУ ШТО ТЕЛЕВИЗОР ТАМ, КОЛЯ, НУ ПРОСНИСЬ, БЛЯ, ПОЖАЛУЙСТА!

– Да я проснулся, што ты орёшь всё?!

– Я НЕ ОРУ!! ЕСЛИ Я НАЧНУ ОРАТЬ, ТЫ ЗНАЕШЬ КАК Я ОРУ!!!

… – Или эту, Свет? Смотри, красотища какая, а?

– С КРЕСТОМ?!?!

– Ой, бля, пардон…

… – ВОТ ЭТА ВОТ СИМПАТИЧНАЯ. ШИРОКАЯ, Я ЛЕЖУ В НЕЙ И ПО БОКАМ МЕСТО ЕЩЁ ДЛЯ ПУЛЬТА. А НУ НАКРОЙ КРЫШКОЙ… ДА ОСТОРОЖНЕЙ! ООООЙ, ПРЯМ ХОРОШО.

– Так это ж ольха, я тебе в самом начале же предлагал.

– НУ ТАК НАСТАИВАЙ, КОГДА ПРЕДЛАГАЕШЬ, ВЕЧНО ТЫ МЯМЛИШЬ! КТО ИЗ НАС МУЖИК?! ДЕВУШКА, А НА СКОКА ГАРАНТИЯ У НЕЁ?

– Свет, ну какая гарантия, они ж в них людёв закапывают навсегда.

– И ЧТО?! ТАКИЕ ДЕНЬЖИЩИ ДЕРУТ, МОЖНО И НА ГОД ДАВАТЬ КАК В ЭМ-ВИДИИ!

– Ну чё, берём эту?

Увесистая вылезла из гроба и в усатом сопровождении направилась к зевающей в себя Харитоновой, попутно сняв сынишку с потолка.

– Двадцать тысяч семьсот рублей. Оплата картой?

– КОЛЯ, ДАЙ КАРТУ

– В смысле?

– В СМЫСЛЕ КАРТУ, НА КОТОРОЙ ДЕНЬГИ!

– Она ж у тебя?!

– ОТКУДА ОНА У МЕНЯ, КО-ЛЯ! Я ТЕБЕ СКАЗАЛА – ВОЗЬМИ ЕЁ С ТУМБОЧКИ!

– Не говорила ты мне ничего!

– ШТО ТЫ БРЕШЕШЬ МНЕ! БРЕХЛО! ВЕЧНО ТЫ БРЕШЕШЬ! ВСЕГДА! ПОСТОЯННО!

– Я балкон закрывал и мусор завязывал, значит не слышал, ты могла и сама взя…

– «САМА, САМА»! ПОСТОЯННО Я ВСЁ ДЕЛАТЬ ДОЛЖНА! ТЫ НИКОГДА НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЕШЬ, КО-ЛЯ!

– Не начинай…

– Я НЕ НАЧИНАЮ! Я ПРОДОЛЖАЮ! В КВАРТИРЕ УБЕРИ – Я, ТВОЕГО СЫНА ОДЕНЬ – Я, ПРИГОТОВЬ – Я! А ТЫ ПРИШЁЛ И НА ДИВАН!

– А ничо, что я работаю до утра…

– ААААА, ТЫ МНЕ ЭТО В УКОР СТАВИШЬ?! НУ СПАССССИБО, КОЛЯ! Я ПОНЯЛА. БОЛЬШЕ НИЧЕГО МНЕ НЕ НАДО! НИ ЕДЫ, НИ ПОДАРКОВ, НИЧЕГО!

– Ну всё-всё, давай дома погово…

– НЕ НАДО МНЕ ТУТА РОТ ЗАКРЫВАТЬ! Девушка… – увестистая, убрав Капс, обратилась к Харитоновой, которая за последние двадцать минут окончательно ошалела и размечталась о суициде. – А давайте мы заплатим… чутка по-другому?

– В смысле «по-другому»? – поинтересовалась продавщица. Усатый, по-видимому, о чём-то догадался и стал опасливо озираться по сторонам.

– У-ку-сом… – вкрадчиво пропела увесистая.

– Свет, не надо… Нам же нельзя вот так вот… без разрешения… – прошептал усатый и тем самым дистанционно врубил Капс на жене.

– ЭТО КТО ЭТО ПРО ЗАКОНЫ ТУТ ВСПОМНИЛ?! ДУМАЕШЬ, Я НЕ ЗНАЮ, ШТО ТЫ КАССИРШУ В «МАГНИТЕ» ЗА ДВА ПИВА УКУСИЛ?!

– Когда это?!

– ХВАТИТ БРЕХАТЬ! ОНА ПОТОМ ТРИ НОЧИ ЗИНЕ В ОКНА БИЛАСЬ! Я ВИДЕЛА, И ПРИКУС ТВОЙ! СТОЙ И ЗАТКНИСЬ! Сушьте, девушка – у тебя будет вечная жизнь. Вечная! За вот эту кровать! Ты подумай. А?

– Мама, я хочу пить!

– Щас попьёшь тётю, сына.

Харитонова подумала. Предложение было интересное, даже с учётом того, что она будет вечно должна Арутюняну 20.700. Сердце подсказывало «хватай!», но магдачно-евросетишное прошлое осторожно спросило устами продавщицы:

– И в чём подвох?

– Нету никакого подвоха, што ты! Ты будешь как мы!

– Прям вот как вы? Один в один?

– Ага!

Харитонова расправила плечи и посмотрела на них всех так бесстрашно, будто за её спиной стояли полчища голодных до побед Блэйдов:

– С ВАС! ДВАДЦАТЬ! ТЫСЯЧ! СЕМЬСОТ! РУБЛЕЙ! ОПЛАТА КАРТОЙ?

НЕПРАВИЛЬНАЯ ЛЕМТЮГОВА

«Почему я такая дура» – вбила Лемтюгова в поисковик риторический вопрос и нажала «Найти». Оказалось, что этот вопрос волновал очень многих, но ответа на него интернет не давал. Лемтюгова закрыла ноут и ещё раз проверила сообщения в телефоне. Все 397 штук были даже не доставлены. Значит, он её заблокировал. Значит, её Мась ушёл навсегда. И уже не её. Лемтюгова откинулась к стене и оглядела пустую безмасечную квартиру.

Они вместе её купили. На дальних ****ях, на последнем этаже старой панельной многоэтажки, с какими-то алкашами вокруг. Но зато свою. Это было правильным решением, сказал тогда Мась. Потом на отложенные деньги они сделали киргизами ремонт. С ним можно было подождать, конечно, и сгонять в кои-то веки на Шри-Ланку, но Мась сказал, что это будет неправильно. Тем более, на Шри-Ланку лучше лететь не в сезон, когда отели и перелёты дешевле. Мась был голова.

А она – дура. Надо же было так вляпаться – поцеловать на корпоративе коллегу Ремчука. Ну блин, даже не взасос. Настроение, эйфория, шарики, пляс под шальную императрицу. Как-то само собой – чмок и всё. Но это сфотографировал коллега Плюсов. Запостила коллега Веремко. Лайкнул Петрушевич. Увидел Мась. ****ые шесть рукопожатий.

– Это неправильно. – сказал Мась, собрал свои рубашки, гантели, любимую кружку и свалил. Что гантели унёс – это хорошо. Опять будут целыми мизинцы на ногах. А что сам ушёл – плохо. Мизинцы педикюрить больше не для кого.

За стеной послышался шум. Видимо, алкаши получили инвалидное пособие, подумала Лемтюгова и потянулась к наушникам. Но шум был не алкоголическим. Он не складывался из ссоры, Лепса и поговорок о промежутках между первой и второй. Скорее, это был свист приближающейся мины. Лемтюгова оглянулась – дурацкий рисунок на обоях (выбранных Мааааасем!!!) почему-то мерцал ярко-оранжевым светом. Свист уже закладывал уши. Лемтюгова предусмотрительно шмыгнула в угол. Стена стала полупрозрачной, и из неё влетело что-то железное, со звонким бряцанием грохнулось на пол и тут же вскочило на железные ноги. От него отделилась круглая плоская железяка и покатилась к Лемтюговой, у прижатых ног которой рухнула плашмя. На железяке был выгравирован зажмурившийся лев.

– И это всё, что ты можешь, ублюдина зелёная?! – вскричало что-то на железных ногах, лихорадочно тыкая в стену длинным копьём. В полумраке комнаты Лемтюгова разглядела это что-то – напоминающее робота, неправильно сваренного из всего, что нашли на свалке: грязное, помятое и поцарапанное.

– Ну хватит уже! – крикнуло копьё. – Ты в стенку молотишь, малахольный!!

– Действительно… – ответило железное существо и подняло забрало, обнажив человеческие глаза и часть поломанного носа. – А где это мы, собственно?

Существо осмотрелось и стремительно поскрежетало в сторону окна.

– Окно! Ааааа!!! Мы наверху башни!! Бля, а где щит. Щииииит!!

– Я здесь! – лев на щите приоткрыл один глаз и уставился на Лемтюгову. – Командир, здесь какая-то женщина!

– Да ладно! – обрадовался «командир». – Ёпта, мы в чертогах! Вы где, мадам? А вижу. – Он перешёл на пафос – Это… Позволь представиться, о лунноликая… ээээ…

– Бругильда, болван. – подсказало копьё.

– …Да. Бруги… – железный всмотрелся в испуганное лицо Лемтюговой. – Ты не Бругильда. Не понял. Вы кто, женщина?

– Лемтюгова. – пролепетала та. Существо сняло шлем, под которым была косматая макушка, плавно переходящая в редкую нечёсаную бородёнку. Это был определенно человек. Который протянул руку.

– Рыцарь Пизюк, здаров. Ты прислуга? А принцесса где? В палатах дрыхнет? Иди буди её, мажьте морды и за мной.

– Я не прислуга! И нет тут никаких принцесс! – слабо огрызнулась Лемтюгова и включила свет. Это произвело эффект. Рыцарь с копьём и щитом оглянулись вокруг.

– Где мы вообще?! – вопросил Пизюк в потолок. – Так. Кто что помнит? Потому что меня подвырубило чутка, когда это пидор хвостом вдарил.

– Я помню, как мы летели по какому-то яркому тоннелю. – сказал щит.

– Ну какому тоннелю! – ответило копьё. – Это была как… как пещера типа.

– Я так и сказал! В пещерах тоннелей не бывает, что ли?

– Вот откуда там яркие тоннели, позволь спросить, умник?!

– Если расставить факелы, например, или выход из пещеры вверх, то в солнечную погоду…

– ДА КТО ВЫ ВСЕ ТАКИЕ?! – оборвала научную копье-щитовую дискуссию Лемтюгова.

– Я ж говорю – я рыцарь, подошёл к башне, как положено, а эта падла пернатая сверху, понимаешь, неожиданно так…

– Ага, нападение крылатого чувака сверху это конечно неожиданно.

– Мля! Копьё! Почему ты меня перебиваешь постоянно, я не пойму?! Откуда эта черта уёбищная? Как только я начинаю что-то рассказывать, тебе вот всегда надо вставить…

– Можно не сбиваться? – попросила Лемтюгова.

– Да, извини. Я лучше нарисую. Смотри, вот башня…

– Вы царапаете копьём ламинат! – вскрикнула Лемтюгова. Но затем вспомнила, как Мась кропотливо его укладывал, и добавила, – но продолжайте.

– Ага. Башня. Сверху окно, там принцесса ****ая, всё как положено. И тут этот дракон, матёрый такой драконище…

– Это крест какой-то, а не дракон.

– Копьё, ну бля! Я ж схематично! Короче, он такой хвостом ***к! Латы мне поцарапал…

– А я говорил! – заныл щит. – Вот так, напролом – это неправильно! Нам нужно было подготовиться лучше, купить какое-то оборудование для скалолазания, разработать чёткие пути отхода! Я же говорил! Го-во-рил!

– Заткнись, а? – ответил рыцарь и направился к стене. – Короче ладно. Пошли домой. Завтра на работу. Ты это… извини, что ли.

Пизюк скрылся в стене. Лемтюгова запустила своё сердце и бросилась к стене. Несколько минут прослушала удаляющуюся перпалку: «И куда тут, блять, идти?! А я говорил, что это пещера! Какая пещера – это вылитый тоннель! Заткнитесь оба!!!». Потом она вбила в поисковик «откуда в квартире рыцарь», но ничего кроме пары порно-роликов не обнаружила. Интернет не знал (да и откуда?), что дизайнер «Саратовских обоев» в творческом порыве нарисовал рисунок, совершенно случайно совпавший с Руной, Открывающий Портал Между Двумя Мирами. Или Тоннель. Или Пещеру.

…Второй раз рыцарь Пизюк сотоварищи появился через 17 ночей, когда Лемтюгова ела в кровати курицу. Потому что её бросил второй Мась – красавец-веган, как и его мать. Он нашёл под кроватью сосисочный полиэтилен. Это было неправильно и подло – Лемтюгова обещала этого не делать. На её 1280 сообщений он никак не реагировал.

– Вот ты где, сука!!! На! На!! На!!! – вскочивший Пизюк замолотил копьём в диван.

– Опять вы?! – вскрикнула Лемтюгова, отряхиваясь от поролоновых кишок почившего дивана.

– А?! Аааа. Здарова, Лемтюгова. А я это… Спинка дивана. На гребень похожа просто. Извини.

– А я говорил…

– Слушай, щит, ещё раз скажешь «а я говорил» – сдам на цветмет, понял?!

– Давно пора.

– Тебя, копьё, никто не спрашивает. Лемтюгова, а у тебя пластыря нету? Эта тварь меня за руку тяпнула, через латы…

– Щас в аптечке посмотрю..

– Благодарствую. Ооооо! Курятинка! Ты доедать будешь?

…Постепенно Лемтюгова стала привыкать к ночным межпространственным визитам. Пизюк иногда задерживался – вставлял обратно вывихнутую руку, приматывал скотчем острие вопящего от боли копья или пользовался ватерклозетом. Часто они просто беседовали: Лемтюгова рассказывала ему об очередном ушедшем Масе (очаровательном стоматологе с загоном про трёхминутную чистку зубов; брутальном фитнес-тренере с ненавистью к западной телепродукции; красавце-девелопере с докторской степенью по перфекционизму). Пизюк болтал о своём мире и философствовал о своём месте в нём, лёжа на кровати в своих погнутых латах. Копьё сворачивалось змеиными кольцами на щите и дрыхло до утра, сарказмируя направо и налево даже в глубоком сне. На щит иногда снисходила безумная храбрость, и он принимался читать стихи собственного сочинения, отчего награждался многократным «заткнись!».

– Пойми, я без принцессы никто. – рассуждал рыцарь Пизюк. – Ноль. Говно с копьём.

– А кроме принцесс никого нет, что ли?

– Есть, но… Принцесса ж это карьера. Без неё никуда не берут. У меня так всё есть – армейка, права «В», высшее… Но это так – в магаз охраной. А у каждой принцессы есть дракон. А то и несколько. Не бывает принцесс без драконов. Хочешь получить принцессу – победи её драконов.

– А какие они – драконы? Огнедышащие?

– Неееее, ты чё. Обычно кусаются, царапаются, камнями бросаются, землёй. Огнедышащие – это небывалая хрень. Принцесса должна быть ****ец какая вся из себя принцессная.

– И рыцарь соответствующий.

– А не пошло бы ты, копьё, на ***!

…Прошло полгода. Лемтюгова рассталась с Масем-28, а рыцарь Пизюк всё никак не мог обзавестись Бругильдой.

– Я почти долез, сука!! Еще чуть-чуть – и рукой бы до подоконника…

– Ну какое там, ты даже до середины не добрался, брехло!

– Копьё! Я не понимаю, ты на моей стороне или нет?! Из тебя психолог, как из говна солнце! Нет чтоб поддержать, стимулировать как-то! Привет, Лемтюгова! А чо ты делаешь?

– «Игры Престолов» смотрю, ложись. Это сериал такой. Пиво будешь?

Рыцарь Пизюк удовлетворённо рухнул в своих латах на кровать, открыл бутылку о забрало и стащил кусок пиццы.

– Да ну на хер! Невозможно вот так с руки копьём дракона ухуячить!

– Ну он же типа Король Ночи…

– Да похуй кто он, хоть Император блять Весеннего Равноденствия! С такого расстояния… Это ебучий киноляп, дерьмо а не серик!

– Не слушай его, мать, это нашейная жаба лапками чью-то шею давит.

– Копьё! Спишь? Спи!!!

– О! У меня есть ироничная поэма про зависть! Как бы такая притча, вот послушайте…

– Заткнись!

Через 2 серии рыцарь Пизюк предательски уснул. Лемтюгова бережно накрыла друга одеялом. Копьё тоже спало, уткнув острие в одеяло. Бодрствовал лишь трезвый щит.

– Давай спать, щит. – прошептала Лемтюгова. – вам же завтра опять на башню? Бругильду добывать?

– Опять…

– Господи, да ты до сих пор не врубилась ещё, что ли? – пробурчало копьё сквозь сон.

– Не врубилась во что? – спросила Лемтюгова.

– Да на хер ему уже не впилась эта обморочная. Он специально прётся на эту башню, чтоб его дракон ****анул, и он у тебя оказался.

– Не может быть! Это чудовищное заблуждение! – запротестовал щит и замахал невидимыми руками.

– Ну что ты не догадался, я не удивлено. Не сочинял бы в бою свои слаборифмованные заунывные пасквили, давно бы заметил, как он нас с тобой в сторону отводит, типа не специально.

– Зачем он это делает? – спросила Лемтюгова.

– Мдааааа, ты, мать, завязывай с ночным пивасом – он из тебя мозговые клетки, видать, дивизиями выводит.

…Громкий хлопок в клочья порвал тишину. О чайнике на газу лучше не забывать, знаете ли. Лемтюгова опрометью бросилась на кухню, следом червём поползло копьё, продев себя через щит. Огонь с удовольствием принялся жрать дерьмовый легковоспламеняющийся ремонт. Он утробно урчал, ухал, скрежетал и выл. Точь-в-точь как…

– Дракон… Огнедышащий… – зачарованно прошептал проснувшийся рыцарь Пизюк и медленно повернулся к остолбеневшей Лемтюговой. – Я знал. Ты принцесса. Ты принцесса со своим огнедышащим драконом.

– Нет-нет, – ответила та. – Это не дракон, это плита! Слышишь?!

Но он не слышал:

– Разбуди гражданских и выведи из башни, принцесса. Ща тут такой ****ец начнётся – всем своим Масям, блять, не пожелаешь.

Рыцарь развернулся к «дракону», хрустнул шеей.

– Щит! Заводи поэму!

– Какую?!

– Пафосную, сука! Ебашь импровиз! Копьё, ты со мной!

– Хули ты стоишь как вкопанная?! – крикнуло копьё Лемтюговой. – Делай, что он говорит!

– А он?! А вы?!

– Да куда ж я его брошу, долбоёба этого?!

– Копьё, ты со мной или нет?!

– Да иду я, господи!

Копьё впрыгнуло в пизюкову крагу. Рыцарь опустил забрало:

– Ну что, тупая скотина, потанцуем?!

Лемтюгова несколько секунд смотрела на разгорающуюся во всех смыслах битву. Самую идиотскую битву за всю историю обеих реальностей. Рыцарь Пизюк яростно тыкал в языки вопящего пламени под самые ужасные стихи в мире. Это было невероятно тупо и совершенно неправильно. Но он искренне бился за неё. За свою Принцессу. Лемтюгова выбежала из квартиры.

…Стоя среди пожарных машин, карет «скорой» и толпы советчиков по тушению пожаров, Лемтюгова смотрела, как бравые МЧСники добивают «дракона» мощными водяными струями. Дракон никого из дома не сожрал – она вывела всех. Почти всех – остался ещё один человек… Через полчаса пожарные вынесли на носилках груду дымящегося железа. Словно кто-то забыл вовремя достать из духовки огромного гуся, печёного в фольге. Лемтюгова бросилась к носилкам. Рыцарь Пизюк улыбался, сжимая в руке щит и копьё.

– Это ваш?

– Что?

– Он реконструктор, что ли?

Выяснилось, что площадь пожара могла быть и больше, если б кто-то случайно не перебил какие-то трубы, и хлынувшая оттуда вода задержала «дракона» на некоторое время. Подбежали врачи со скрипучей каталкой. Рыцарь открыл глаза.

– Я победил этого пидора? Твоего дракона? Я победил его?

– Да. Ты победил. Он мёртв. – ответила Лемтюгова и полезла за каталкой в «скорую».

– Вы куда, девушка? – встрепенулась молодая фельдшер. – Он вам кто? Муж?

– Эээ… да. ДА.

– Нуууу… чисто юридически это не совсем вер… – начал было щит.

– Заткнись. – процедило копьё.

…«Скорая» неслась по ночной Москве, визжа сиренами и моргая неуступчивым автомудакам.

– Вот вернусь – всем распизжу, какого я дракоху завалил. Каждая собака знать будет. А то даже батя мой приуныл. – рассуждал рыцарь Пизюк, пока врачи боролись с застёжками его горячих лат.

– Это вряд ли, – ответила Лемтюгова. – Все эти магические рисунки сгорели вместе с обоями. Портала больше нет.

– Да? Жалость-то какая.

– Я бы даже сказало – фиаско. – поддакнуло грустное копьё.

– Погодите-ка, – произнес щит. – А разве нельзя купить ещё таких же пару руло…

– Заткнись!!!!

Это выкрикнули все.

И правильно.

МЕДНЫЕ ТРУБЫ

Промоутер Галич негодующе шагал под нависающими трибунами ещё незаполненного ипподрома, семафоря красным от ярости лицом, чтобы ему уступили дорогу. Иногда ему приходилось менять походку и цвет лица: приветственно желтеть при виде хороших людей и заискивающе зеленеть при виде нужных. Очень же нужные удостаивались полной остановки Галича и попадания своей обмылочной ладошки в тесный плен его крабоподобных клешней. Но в целом настроение у промоутера Галича было отвратительным. На это было 28 причин. 28 пропущенных от Еремко, пока зелёный Галич вёл беседу с очень нужным человеком из Администрации.

Телефон пискнул о входящем сообщении. От Еремко. «Я ухожу!». Галич перешёл на рысь.

Через 10 минут он провёл аккредитацию по баклажановому носу охранника и очутился за высоким забором, скрывающим от посторонних глаз тренировочный загон, который окружали хайтешные коневозки, опрыщенные спонсорскими логотипами. С завистью поглядывая на все эти вкусные «Транснефти», «Альфа-Банки» и «Освящено Митрополитом», Галич подлетел к свежесинему трейлеру с постненьким «Матрёшки Придонья» и с шумом открыл дверь. Увернувшись от ударной волны из конского пота и сигарного дыма, нырнул внутрь.

– Ну наконец-то, бля! – пробрался голос сквозь табачный туман. Галич разогнал дымку, присмотрелся – Еремко, попыхивая сигарой в углу, яростно обрабатывал напильником своё переднее копыто, сыпля стружку прямо на именные пошитые на заказ труселя. В стороне стоял увядший полуметровый жокей Дима.

– Ну что опять не так… – простонал Галич.

– Уволь его к ****ям! – прогремел кентавр, тыча напильником в Диму.

– Что ты уже сделал? – спросил промоутер жокея.

– Ничего я не сделал, просто зашёл познако…

– Не ****и! – вскрикнул Еремко и поднялся на копыта, отчего трейлер на секунду превратился в хлипкий баркас посреди шторма. – Что это за хамло?! «Тыкает» он мне бля! Охуеть дружок нашёлся! Верни Трегубова!

– Да не вернётся Трегубов. – вздохнув, ответил Галич.

– А ты с ним разговаривал? Ты промоутер, бля! По****и, умасли, извинись, если надо!

– МНЕ извиняться? Это я его лягнул? И я не могу разговаривать с человеком, который только вчера родную мать узнавать начал! Дима с Ветром выиграл три этапа Прьемьера, так что проглоти его «тыканье» и спустись на землю!

Вместо ответа Еремко открыл холодильник и углубился в поиски баночного пива.

– Диман, – приобнял Галич жокея, – пожалуйста, я тя очень прошу. Попробуй наладить с ним контакт.

Дима осторожно подошёл к кентавру и робко погладил его по спине:

– Ну это… тихо… тихо…

Еремко дёрнул рыжей шкурой.

– Ты что – зоопедик? Он зоопедик, Галич? Он будет тереться о мою спину своим зоопедиковым хером?!

– Я никакой не зоо… – попытался защититься жокей, но тут же получил в маленькое лицо струю сигарную струю и затих. Еремко же продолжил своё наступление:

– Что это у тебя в сапожонке, гномик?

– Хлыст…

– Хлыст? О-о-о-о, у тебя есть настоящий хлыст. И что ты им собрался делать? Хлестать меня по сраке?

– Это просто атрибут…

– Атрибут. У тебя комплексы? – кентавр смял пиво из банки прямо в рот и отрыгнул, игогокнув. – Ты типа с ним власть охуенную ощущаешь, да? Такой господин «пол-организма»?

Это было отчасти правдой. Дима был зарегистрирован на паре-тройке тематических сайтов под ником «Мистер Стронг», где имел статус «Бывалый» и 18 экзальтированных рабских отзывов. И, хотя это было сейчас не важно, Дима молчал, пялясь в своё испуганное отражение на концах лаковых сапог.

– Так, ясно. – сказал Галич. – Дима, выйди, пожалуйста.

– Но…

– Я всё оплачу.

Дима с пионерской готовностью исчез, оставив кентавра с промоутером наедине.

– Что ты делаешь? – спросил Галич кентавра, который схватил пук соломы, макнул в ведро с шоколадом и принялся с удовольствием жевать.

– Што? Эшо глюкожа!

– Что с тобой происходит?! Что, блять, не так?!

– Что не так?! Я тебе скажу, что не так! Всё! Этот трейлер! Это грёбаный гроб, а не трейлер! Без кандишена и сортира! Я задолбался откладывать яблоки в ведро!

– Слушай, трейлер будет! Мы отобрались на Президентский, это другой уровень, я найду хороших спонсоров, мне звонил чувак из «Фонбета»…

– Потом! – продолжил кентавр, не слушая. – Нахуй кличку «Ланселот». Она мне никогда не нравилась. Какой-то ханыга из Средневековья.

– Но ты под ней три года валишь, это почти бренд…

– Нахуй, я сказал. Хочу быть Тор. Мейнстримовое погоняло, понял? Твою работу сейчас делаю.

– Тор? Ты что, Крис Хемсворт? Ты себя в зеркало ви..

– Дальше. – не унимался кентавр и пнул копытом искусственную голову лошади с длинной шеей, призванной скрывать голову, торс и руки. – Я больше не надену эту поролоновую ***ню. Это печка, блять, эсвэчешная, а не маска. Через 200 метров внутри такая пена – хоть по бутылкам «хэд энд шолдерс» расфасовывай. Есть нормальные материалы, с микропорами и всякой такой нанопоеботой. Мне пох, гды ты щас её достанешь, в этом я не поскачу. Теперь по сену. Достань блакнот – хули ты не записываешь?!…

…Галич слушал список претензий, рисуя в блокноте ромашки и свастики. Под льющиеся требования исключительно ирландского клевера, датского пива и швейцарских жокеев промоутер думал, в какой момент он допустил ошибку. Ведь всё было хорошо. Он впервые увидел молодого кентавра на таджикской границе, когда возил погранцам одну замшелую певичку. Еремко взяли на афганской границе с полста кило гашиша на мыльной спине. Для контрабандистов кентавр был талибанской мечтой: кроме быстрых копыт и ослиной выносливости Еремко имел человеческие мозги, чтобы вовремя слинять, и руки, чтобы отстреливаться из «калашникова». Галич сразу увидел в нём потенциал. Так как погранцы уже продегустировали трофей, ему не стоило особого труда убедить их, что он – Гендальф, и забирает кентавра, чтобы вернуть его эльфам Долины.

Кентавр быстрее лошади. Плюс он может грамотно рассчитать силы на дистанции, поэтому Галич с Еремко решили зарабатывать на скачках. Промоутер заплатил швее за лошадиную маску, отстегнул ветслужбе за соответствующие справки, договорился о молчании с жокеем Трегубовым (у того была ипотека, поэтому вышло чуть дороже ветов) и вместе с кентавром стал подниматься вверх по хлипкой спортивной лестнице. Они начали с малого – выиграли Кубок Мордовии. Потом «Камчатскую Весну». Дальше были «Кубок Президента Башкортостана» и «Гранд Астана». Призовые деньги были небольшие, но их хватало на аренду коневозки и заказ пары мясных пицц на вечер. Ну и жмоты-«Матрёшки», конечно, подкидывали. По ночам Ланселот-Еремко совершенно бесплатно тренировался на колхозном поле. Образование в виде чтения, письма и пользования смартфоном он тоже получил на халяву от промоутера. Будучи не только партнерами, но теперь уже и друзьями, они заявились на турнир в Нижнем. Призовые были так себе, но выигрыш сулил участие в Президентском Кубке. Еремко даже не вспотел и влетел на финиш, опередив ближайшую лошадь на два корпуса. Через два часа Галичу позвонили – вы в игре. А Москва – это прямой путь на королевскую гонку в Дохе. И вот это уже космос.

Галич готовился. Он заставлял кентавра просматривать записи забегов его будущих конкурентов – орловского Ермака, ахалтекинца Бахши, дончанки Сиесты и многих-многих других. Чемпионов, вечно вторых, борющихся с собой неудачников… Но что-то произошло, щёлкнуло в кентавровом мозгу. Меньше концентрации, больше пицц, сигар и пивка. Лёгкие победы морально убили Еремко, и словно набухающее от газов пузо лошадиного трупа, быстро росло его эго.

– …и мне похуям, где ты это всё достанешь, ты понял? – закончил кентавр свой словопад.

– Или что?

– Или что?! Да я на хер тебя пошлю!

– Да? И куда ты пойдёшь, мне интересно?

– Куда угодно! Встану посреди трассы и сниму эту башку поролоновую! На одних ток-шоу так наварюсь, что тебе и не снилось!

– А, ну иди, снимай. Ты на московском ипподроме, челоконь, тут тебе не Башкирия! Здесь всем насрать, как ты выглядишь! Одни селфят свои цветочные шляпки, а для других ты – всего лишь цифра в ****ом ставочном талоне!! Им всё равно, человеческая у тебя голова или китовый хер, завёрнутый на шее как мамин шарф! Так что туши сигару, завязывай с бухлом и настраивайся на забег, пока я буду валяться в ногах у Димана! Понял меня, ***ло непарнокопытное?!

Кентавр подошёл к нему вплотную и медленно опустил голову, шумно выдув ноздрями букет из ненависти и пивного амбре:

– Иди. На. ***. С тобой или без тебя, я выиграю этот Кубок даже в говно. Потому что я – лучший. Я – уникален. А ты – нет. ЧЕЛОВЕК.

Галич посмотрел на часы:

– Уникальный, говоришь? Ну тогда наслаждайся.

Промоутер с ноги вышиб перед кентавром коневозную дверь. Что-то глухо упало на дно трейлера. Это была сигара, выпавшая изо рта Еремко.

Тренировочный загон уже наполнился скакунами. Они были кентаврами. Все до единого. Ни одной лошади.

– Салам алейкум, Ферузов! – Скай (он же в человеческом миру Саня Рыкунов) легко махнул через ограду загона и подскакал к ахалтекинцу Бахши (Еремко узнал его по белым «гольфам» на копытах).

– Привет, Сано! – с акцентом ответил ахалтекинец. – Пришёль на мой хвост сматрэт, когда стартанэм?

– Ой бляяяяяя! Анаболиков обширялся что ль, брателло?

Они дружески обнялись и поскакали вместе, обсуждая свадьбу племянницы Ферузова. В углу, положив левое копыто на ограждение, разминалась дончанка Сиеста-Верховцова, делая наклоны вперёд под недвусмысленные взгляды конемужчин. Сосредоточенный Ермак-Яковлев под забойный гоа-транс в наушниках наворачивал круги, мерно взрывая мокрый грунт под копытами. Это был всего лишь разминочный бег, но такой скорости, что кентавр мог мы с лёгкостью уйти от своры гепардов. Еремко представил, как Яковлев припустит во время забега и понял, что перестанет его видеть уже после первых ста метров дистанции. Верховцова закончила разминаться, спрятала крест под топик и рванула за орловцем. За ними пристроились Скай и Бахши («ё-моё, не переставая ****еть?!»), и постепенно в круговой бег втянулись остальные участники. Они радостно ухали, кричали, задевали Сиесту и скакали, скакали, скакали, не сбавляя темпа, не сбивая дыхания и не потея. Выкладываться они будут потом – после того, как наденут лошадиные маски, закинут на спины бутафорских жокеев и зайдут в стартовый створ.

– Что это такое?! – наконец выдавил из себя Еремко.

– Это другой уровень. – ответил Галич. – Другие ставки. Другие скорости. Другая тактика, неподвластная обычным лошадям. За две минуты забега разыгрывается шахматная партия. Например, Скай, Ёлка и Босфор из одной команды. Первые двое будут блокировать остальных, расчищая место для Босфора. Они часто так делают. Это знает Ермак, поэтому рвёт с места в карьер. Сиеста – королева обгонов на поворотах. Это уже не скачки, мужик. Это грёбаная Формула-1.

– Почему ты мне не сказал? – подавленно прохрипел Еремко.

– Чтоб душ холоднее был. Иди порезвись, скоро забег.

Кентавр поднял промоутера за грудки и прижал к холодной стенке трейлера.

– Убери меня с забега. Слышишь?! Типа я заболел, травмирован, умер, всё что хочешь им наплети, я…

– Ты идиот? – перебил его Галич. – Ты правда думаешь, что я тебя, пьяную охуевшую скотину, поставил бы в створ? Убил бы твою и свою карьеру?! Ты в заявке только на следующий год.

– Ах ты хитрый лживый гондон!!!

– Это еще называется «промоутер».

– Садись за руль.

– Куда едем? В бар?

– На поле!!!

Галич залез в кабину джипа. В боковое зеркало он увидел, как из трейлера вылетает пиво. Значит, можно ехать.

…Через год Еремко пришёл последним. В ярости он излягал в мясо свой трейлер с логотипами «Матрёшек» и «Фонбет».

– Пивка?

– На поле!!!

…Ещё через год у него почти получилось. Ермак, идущий первым, был уже близко, но перед последним поворотом Сиеста, подмигнув на ходу грамотно оттеснила Ланселота так, что ему пришлось входить по внешнему радиусу, что убило несколько драгоценных секунд выигрыша. Еремко пришёл только третьим. Его трейлер с логотипами «Матрёшек», «Фонбет» и «ЛДПР» был снова безжалостно отпизжен. Третье место давало право на участие в Королевских гонках в Дохе начиная с предварительных заездов, но это было слабым утешением для Еремко, мечтающим быть первым.

– Сигару, мужик?

– Поле-поле-поле, бля!!!

…Через два года, выдувая ноздрями горячий катарский песок, он перевалился через финишную черту и, еле волоча онемевшими копытами, ввалился в трейлер с логотипами «Матрёшки», «Фонбет», «ЛДПР», «Samsung» и «Exxon Mobil», стянул хлюпающую маску и, упав на колени, заблевал весь пол. Бухнулся на бок и некоторое время лежал, шумно хрипя, будто вытащенная на поверхность глубоководная рыбина. Надо полежать. Полежать…

– Ты как, мужик?

– Глч, уйднхй…!…

…Галич сам получил за него кубок. Наврав организаторам, что лошадь Ланселот не может присутствовать на фотосессии, ибо нещадно травмирована. Хотя это не враньё, нет. Это называется «промоушн».

В ПОЛЁТЕ

Свет докового файла, исходящий из «яблочного» монитора, противно чесал глаза бизнесмена Жерехова. Но до приземления очень хотелось добить этот вредный договор. Жерехов перевёл уставшие глаза на иллюминатор: за ним было лишь клёпаное крыло «боинга», разрезающее белую облачную пелену. Другому пассажиру было бы совершенно наплевать на эту унылую картину. Но Жерехов встрепенулся и, передёрнув рукав пиджака, глянул на часы (он, конечно, мог бы посмотреть время на экране ноута, но слишком уж классные были «Тиссоты», врученные начальством на тимбилдинговой церемонии повышения в должности).

21:39. Ой-ёй-ёй.

Бизнесмен отстегнул ремни, протёк сквозь две пары соседских коленей, поправил мятый костюм и ринулся к туалетам, подпрыгивая от полётной трясучки.

– Прошу Вас вернуться на место, – безликая стюардесса выросла, как обычно, из ниоткуда, – Мы вошли в зону турбулентности и…

– Да-да-да, знаю. – огрызнулся Жерехов. – Но мне очень надо ТУДА. Вы б лучше срок годности томатного сока проверили.

Пока стюардесса размышляла, к чему он клонит, Жерехов просочился мимо неё, выудил из ящика выпуск «Ведомостей» и одним прыжком очутился у створчатых дверей ватерклозета. Замок был повёрнут на «Занято», но это бизнесмена не остановило. Он постучал три раза, косясь на стюардессу, возобновившую преследование. Замок повернулся на «Свободно», и Жерехов нырнул внутрь, захлопнув дверь прямо перед носом хмурой девушки. Оглянулся – никого.

– Санчо, ты тут? – тихо сказал бизнесмен в пустоту. 21:40. Пора бы ему уже появиться.

– Иду, Жерех!

Из стенки, ограждающей «боинг» от разгерметизации и смерти на высоте 11 кэмэ, в туалет ввалился Санчо, обдав Жерехова колючим инеем и приветственным матерком.

– Здарова, ****а!

Обнялись.

– Держи прессу. – Жерехов сунул рулон «Ведомостей» в озябшие руки друга.

– А «Спорт-Экспресса» не было?

– Разобрали, пидорасы.

…Они были друзьями детства. Один двор, одна школа, один институт. Потом Жерех пошёл в гору, а Санчо не попёрло. Жерех узнал о его смерти больше недели назад. По прилёту на переговоры в Новосиб кто-то (он уже не помнил кто) кинул ему в «Вотсап» скупое «Саша умер». Жерех твёрдо решил после переговоров позвонить тёте Зине, его матери, но сначала забыл, потом не нашел номер, а затем забыл снова. Когда он возвращался обратно, в 21:40 в иллюминатор постучали. С той стороны. Жерех поднял пластиковую ставню и увидел расплывшееся в улыбке лицо другана. Сначала он подумал, что переработал, но Санчо настойчиво затыкал пальцем куда-то вперед и стал показывать всякие непристойности. Жерехов понял, что тот намекает на туалет.

Оказалось, что после смерти Санчо стал обитать в облаке аккурат на маршруте «Москва-Новосибирск». Это было громадное облако, и у них было 17 минут на общение. Жерехов стал мотаться в Новосиб и обратно каждый день, и не только по работе. Так он мог общаться с другом – в 8:22—8:39 по дороге туда и в 21:40—21:57 на обратном пути. Дважды по 17 минут в одном из свободных туалетов они встречались: Жерех хвастался своими достижениями, плакался о тупости коллег и коварстве конкурентов, а Санчо весело над ним подтрунивал и материл облако, в котором нет никаких элементарных удобств для пусть и почившего, но всё равно культурного и любознательного человека.

Но в этот раз что-то было не так.

… – А они, понимаешь, как целочки пугливые – то хотим сотрудничать, то не хотим! – распалялся Жерех. – Заебали уже, правда. Я им говорю, мол, давайте начистоту: я знаю, что Эл-Инвест мутит воду. Так у них нет за душой нихуя, вам-то чо за выгода с ними снюхиваться… Санчо?

Санчо грустно смотрел на друга, будто вообще его не слушая.

– Сань, чо не так?

– Жерех, мы больше не увидимся.

– Как… почему?

– Сегодня девятый день. Душа улетает. Навсегда. Связи не будет.

– Бляяяяя… – после минутного молчания произнес Жерехов. – Сань… Где ты похоронен-то? Я буду приходить на могилу, правда, раз в неделю минимум, там как получится, но я постара…

– Жерех, ты не понимаешь. Умер не я. Умер ты.

– Ха!.. ЧТО?

– «Боинг», на котором ты летел в Новосиб 9 дней назад… Он исчез с радаров в 21:57… Сначала говорили, что теракт, потом про человеческий фактор… Ну, по классике… Тебя нашли почти сразу, я был на опознании… Мне очень жаль.

– Что ты… что ты несёшь?! Я лечу прямо сейчас в самолёте, составляю договор! А ты проходишь сквозь самолёты на высоте 11 кэмэ!

– Нет. Я лежу сейчас на диване у медиума Никаноровой.. это сеанс. А твой самолёт.. Неужели ты ничего не замечал?

– Не замечал ЧЕГО?!

Жерехов выглянул в салон. Ничего необычного… И тут его осенило. Жиробас в первом ряду. Мать с плачущим сыном, пара петтингующих друг друга молодоженов, спящий военный.. Все эти пассажиры летели с ним всегда. Все эти 9 дней. Как и стюардесса, подозрительно пялящаяся на него. Он просто никогда этого не замечал. Потому что переделывал договор.

Жерехов юркнул обратно и закрыл дверь. У него была еще одна зацепка.

– Посадочные талоны! Я сохранил их все! Для бухгалтерии!!!

Жерехов достал из паспорта стопку талонов и стал судорожно их перебирать, будто проигравшийся в хлам картежник-неудачник, ищущий шулерство. На всех талонах – один и тот же номер рейса. Одно и то же место. И одна и та же дата. 13 февраля. Девять дней назад.

Жерехов конечно же смотрел «Шестое чувство». Но такой эпической сцены понимания собственной мертвенности, как у Брюса Виллиса, у него не получилось – площадь авиатуалета была слишком мала для ошеломленного брожения под инфернальную музыку. Поэтому он просто перестал чувствовать ноги и сполз по двери на пол.

– Как мама?…

– Держится… Я был у неё сегодня утром. Привёз лекарств. От сердца там и всё такое…

– Почему ты сразу мне не сказал?

– Я… я не знаю… Я хотел просто, ну знаешь… Просто поговорить. После твоего повышения мы ж ваще никак… Я понимаю – у тебя работа, договорА, встречи всякие… Ты меня даже с днюхой не поздравил… Я тебе в вотсапе написал, типа «охуел штоли», а ты не ответил…

– Наверное, не доставлено было…

– Не, там потом галочки стали синенькие, типа ты прочитал. Но не важно. Мы… мы ж так вот при жизни в последний год не виделись даже. Ты то там, то сям… Ежегодные шашлыманы майские проебали… Я тебе звонил-звонил, а ты всё шаблонами отписывался. Я уже хотел к тебе в офис заявиться, потому что ты меня конкретно с игнором заебал. Злой был ****ец. Но не успел… Напился в говно. Может, щас с тобой бы летел, если б жена водку оставшуюся не вылила и по щам не настучала. Говорит, знаю бабу одну, Никонорову, она медиум натуральный, без этого тээнтэшного разводняка. Но у неё дорого ****ец, тридцать тыщ сеанс. Ну хули, я «пежоху» продал.. Ради друга жалко что ль. На 9 дней хватит.

…Девять дней. Ровно столько человеческая душа шляется по нашему миру. Её удерживают здесь не какие-то там физические процессы или библейская хренотень. Она цепляется за то, к чему была всегда привязана. Самому любимому, самому ценному, что было её жизнью – любимым, дому, кастрированному коту или зимней подлёдной рыбалке. Душа же бизнесмена Жерехова вцепилась в работу, поглотившую его с головой. Захватившую его целиком и, будто собственница-жена, отгоняющую от него всё остальное.

…Жерехов посмотрел на часы. 21:48.

– У нас еще девять минут?

– Да.

– Слышал анекдот про евреев и анальгин?

– Что?

– Короче…

И Жерехов рассказал ему анекдот. Они посмеялись, и Санчо вспомнил анекдот про Рабиновича на Красной площади. А потом они поговорили о бабах. А затем плавно перетекли на тему машин. Эти последние девять минут их дружбы они болтали не затыкаясь, словно радиоведущие, которых штрафанут за паузу в эфире. Это была совершенно обычная беседа двух лучших друзей – с сальными шутками, взаимными подколами, за которые вообще-то надо бить в морду, но лучшему другу простительно и не такое. Они улыбались друг другу и были счастливы. Были оба живы эти сраные девять минут.

Но потом в дверь постучали.

Оба притихли, но стук возобновился.

– Откройте, пожалуйста, дверь! – настойчиво сказала стюардесса.

– Не открою! – заговорщицки подмигивая Санчо, проскрежетал Жерехов. – У меня тут, знаете ли, процесс!

Оба тихо захихикали, но быстро прекратили – дверь исчезла. На пороге стояла грозная барышня в уни-форме.

– Молодой человек, пройдите, пожалуйста, на своё ме… – начала было она, но, увидев Санчо, осеклась и секунду дрелила его взглядом.

– Это… Это что, живяк?! – вдруг сказала она грубым мужским голосом. – Ты хули здесь забыл?!

– Я… А вы, собственно, кто? – пролепетал Санчо.

– Аааааааааа! – тыкая пальцем, продолжил стюардесса. – Ты от Никоноровой, да? Это она?! Она?! Никонорова!!! – вскричал стюардесса в потолок. – Ты же здесь! Я слышу, как ты дышишь!!

– Батюшки-свет! – раздался сверху приглушенный старческий голос.

– Ещё раз такую ***ню провернёшь, ****а старая, я тебе обещаю! Напялю полосатый свитер, перчатку с ножиками и припрусь к тебе во сне!!! – загрозил стюардесса в потолок.

– А на что мне жить, у меня пенсия дванаццать тыщщ! – плаксиво ответил старушечий голос.

– Так. Ты – кыш. – стюардесса махнул рукой, и Санчо растворился в воздухе. Стюардесса посмотрел на часы.

– Без трёх десять. Жерехов, за мной. Пора.

Оба вышли из туалета и направились к выходу из самолёта, который был уже открыт.

– Иди быстрей. А то твоё облако растворится без тебя и будешь здесь вечно болтаться, как дурак.

Жерехов опасливо вышел в облако.

– А что дальше?

– Понятия не имею. – ответил стюардесса, пожав плечами. – Я ж никогда не умирал. Ну всё. Целоваться не будем, удачи наверху, бла-бла-бла.

Стюардесса юркнул в салон и со скрежетом задраил дверь. Облако постепенно рассеивалось. Жерехов посмотрел на свои руки – они стали прозрачными, как и всё его засунутое в дорогой костюм тело. Растворяясь вместе с облаком, он поймал себя на мысли, что ему до одури хочется майских шашлыков. Так хочется, что он даже забыл об оставленном в самолёте ноутбуке, в котором хранился так и недоделанный договор.

Работа, наконец, его отпустила.

ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЬ

Назойливый солнечный луч пробрался сквозь старые пятна убиенных мух на стекле, юркнул в дыру прокуренной занавески и бешено запрыгал по косматой голове комбайнёра Дедюка.

– Яяяяя, аеа ауй яяяя… – завопил Дедюк одними гласными. На тринадцатый день пребывания в синем сумраке луч и правда был весьма тяжёл. Дедюк поднялся с кровати (довольно эпично – так поднимаются казалось бы убитые герои перед последним подвигом), допил со скатерти, отодвинул дверь и вышел на улицу, чтобы уточнить состояние мира на сегодняшний момент.

Мир встретил Дедюка суровой стабильностью. На расстоянии в четыре лежачих Дедюка (случайно измерено в Аванс День) – всё тот же ввалившийся внутрь забор. Через дорогу (в полтора Дедюка) – хата омерзительно трудолюбивой Бабкиной. За спиной – что-то, отдалённо напоминающее дом самого Дедюка. Вроде всё, как тринадцать дней назад.

Но что-то было не так. Справа на два часа должен был быть сарай. Дедюк это точно помнил – в нём комбайнёр иногда прятался от кислотно-салатовых чертят, которые частенько заполоняли дом и вели себя шумно. Но сарая не было. Вернее, что-то появилось между ним и Дедюком, закрывая пасторальный вид. Дедюк сделал титаническое усилие и с хрустом прищурился избитыми лучом веками.

Так и есть. Сарайную видимость закрывала огромная репа. С раскидистой ботвой. Что-то тут не срастается, здраво попытался рассудить комбайнёр. Во-первых, он никогда в жизни ничего не сажал. Во-вторых, на дворе стоял январь (ну примерно). Наверное, поэтому было холодно и лежал снег (Дедюк научился распознавать сезонность по некоторым приметам). А в примерно январе репы не растут. Даже малюсенькие.

Но этим чудеса не ограничились. Из озимой репы доносились какие-то звуки. Дедюк осторожно приблизился к корнеплоду и уловил чью-то речь.

– …Маша, послушай… – доносилось из репы. – Я тоже соскучи.. Ну не ори. Зачем ты постоянно оскорбля… Да похуй мне на их мнение! Один раз живё… Я тебе предлагал!!! Я не виноват, что тебе всё неинтересно! Это ты не начинай! Алё!… Не смей бросать трубку!… Алё!… Бляяяя.

– Эй… – выдавил из себя Дедюк длиннющую для своего состояния тираду. В ответ внутри что-то зашуршало, матюкнулось и залязгало засовами. Дедюк отступил и заозирался в поисках чего-нибудь колюще-летального. Часть репы медленно опустилась, и на свет божий показался рептилоид. Точнее, сначала выглянула тыква-голова, зыркнула красными глазками-черри, шумно втянула носом-картофелиной морозный воздух. Пальцы-корнишоны ухватились за края выходного отверстия, и весь рептилоид лихо выпрыгнул в сугроб, погрузив тело-кабачок и ножки-цуккини в мягкий снег.

– Хера се холодина!!! – вскричал рептилоид и огляделся. – Какая огромная пустошь!!!

– Ты кто?! – округлив глаза, логично вопросил Дедюк.

– Здаров! – бодро ответил рептилоид и представился. – Лёха. Путешественник.

– Ты…?… Откуда?!

– Оттуда! – ответил Лёха, ткнув указательным корнишоном вниз, и вперился помидоровым взглядом в синее небо. – Какой странный потолок… Никогда такого цвета не видовал!

– Это не потолок. Это как его… небо.

– Небо? Что такое небо?

– Ну… это самое… Заканчивается земля и вот оно начинается.

– В смыссссле заканчивается?! Я что, на поверхности?

– Типа.

– Хххха-ха!! – радостно завопил рептилоид. – Я долетел!!! Я долетел! Надо Машке… Оооооой бляяяяя!!! Надо посадить флаг! Ты не против? Уууууууу!!!… Я долетел!!! АААААА!!!!…

Немного успокоившись, Лёха бегло осмотрел репу и приуныл. Землелёт изрядно потрепало, и дороги домой в мёрзлом грунте он вряд ли выдержит. Исходя из личного опыта проживания на поверхности, Дедюк определил, что к Машке Лёха сможет вернуться через месяца четыре.

– Можно у тебя перекантоваться? – спросил Лёха.

– Пьёшь?

– Смотря что и так, знаешь, по праздни…

– Пьёёёёёёшь. Живи, чо.

– Спасибо! Ты не мог бы мне помочь вытащить землелёт? А то он промёрзнет, я хрен вернусь отсюда. Тока погоди, я ща антенну уберу…

Всё ещё в состоянии грогги Дедюк наблюдал, как Лёха юркнул обратно в репу, что-то нажал, и ботва, вытянувшись в струну, со скрежетом опустилась в землелёт.

– Раз-два взяли! – и репу укатили в сарай. Дедюк чуть не умер от неожиданной физической нагрузки. Да, конечно, он был заслуженным комбайнёром. Но это вышло не нарочно – он заснул за рулём и случайно намолол на рекорд области (за это даже выдали грамоту, которую он до сих пор перечитывал в туалете).

– Чем займёмся? – живо спросил Лёха.

– Я в сельпо.

…Водка Лёхе не пошла. Случилось самое страшное, что может произойти с собутыльником при распитии – он абсолютно не пьянел, как бы Дедюк его не поливал. Комбайнёр было отчаялся, но потом вспомнил о мешке ДДТ, который спёр с колхозного склада пестицидов. Продать награбленное не получилось – склад рас****ила вся деревня, поэтому предложение наглухо угробило спрос. Лёха развёл порошок с талым снегом, капнул на Лёхину тыкву – и рептилоид блаженно чмокнул. Это была победа химии над трезвостью. С тех пор они ожидаемо зажили душа в душу.

…Лёху было не заткнуть. По вечерам, укутавшись в советское верблюжье одеяло, он рассказывал об увиденных мирах – сотнях маленьких и больших пустошах, которые он открыл. Раскрыв желтозубый рот, Дедюк слушал о сталактитах, уверенных, что это они, а не сталагмиты, растут вверх и доказывающих это переворачиванием фактов с ног на голову; об огромных дино-кротах, притаившихся в лавовых омутах, чтобы сожрать любого, кто зазевается на берегу; о подземных пиратах, бороздящих нефтяные моря в поисках галеонов, забитых до верху сокровищами в виде бутылей с чистой водой; о своём доме, о Машке и войне с брюквоголовыми, считающими, что брюква – избранный Овощным Богом овощ, а все остальные – лишь вредные сорняки.

– А как называется твой мир? – спросил как-то рептилоид.

– Селиваново.

– Селиваново… Красиво. Оно большое?

– Не, домов 20.

– А что дальше?

– Мелехово.

– А дальше?

– Я откуда знаю.

– Ты никогда нигде не был?!

– Чо я там забыл.

– И это он называет меня овощем… Плесни на тыкву, чо сидишь?

…Дедюка снесло цунами вопросов о его мире. И, хотя комбайнёр на большинство из них отвечал «я откуда знаю?!», рептилоид, подстёгиваемый пестицидом, не унимался. Всё ему было интересно, и тогда на помощь Дедюку пришёл телевизор.

– Во, на этих трёх кнопках все ответы, братан.

Трюк с теликом сработал на какое-то время, но ненадолго.

– Ну ок, я всё знаю про Украину и Сирию. А есть ещё какие-нибудь страны?

– Ну… пиндосы есть. Англичанка. Евреи ещё. Но они везде есть.

– А ещё?

– Да много ещё пидорасов всяких.

– А кто такие пидорасы?

– Да бляяяяя… – устало ответил Дедюк, взирая на снежные заносы. В такие моменты он как никогда ждал весны.

…И она пришла, сдёрнула с колхозного поля белую скатерть, растворила серые тучи в тёплом солнечном свете, вдарила по утренней тиши заливистым щебетанием птиц. Ещё немного, и запыхтит Лёхин землелёт, расправит потускневшие антенны и рванёт вниз – к дому, Машке и Дню Победы над брюквоголовыми…

…Беда пришла, откуда не ждали.

– Дедюк!!!! Дедюююююк!!!

– Яяяяя, аеа ауй яяяя…

– Я умираю, Дедюк!!!

Гвоздь. Он предательски высунулся из дверного косяка и подло царапнул Лёхину цуккини-руку до мякоти, когда тот рыскал в поисках пестицидного порошка.

– Ну и чо ты орёшь? Можно ж подорожником как-то это всё…

– Ты не понимаешь!

Заикаясь, рептилоид поведал Дедюку, что будет дальше. Образовавшаяся гниль быстро сожрёт его руку, потом кабачок, а когда доберётся до тыквы… Лёха заплакал красными помидоровыми слезами. Он больше не увидит жену и дом.

– Ты… ты только не закусывай мной, ладно? Не хочу такой смерти…

– Ладно, не закушу.

Хм, подумал Дедюк. «Не закушу»… Закуска… Это могло стать решением для друга. По крайней мере лучше, чем ничего.

… – Иду, хватит в дверь барабанить! – Бабкина встала с кресла и зашаркала в сени. – Кто там?!

– Дедюк!

– Я уже год не гоню, иди отсюдава!

– Сергевна, открой! И это… ты только не пугайся…

…Через полчаса трясения за плечи и хлестания по морщинистым щекам Бабкина пришла в себя и еще раз уставилась на заплаканного рептилоида. На всякий случай осенила его крестным знамением, для подстраховки. Убедившись, что Лёха не загорелся и не заговорил по-арамейски, она успокоилась и выслушала комбайнёрскую идею. Осмотрела рану и согласилась помочь.

– Сначала стерилизуем банку.

Будучи не понаслышке знаком со всеми видами съедобных закусок, Дедюк знал: солёный огурец хранится дольше свежего. А значит, Лёху можно спасти. Дедюк вызвался ассистировать.

– Укроп.

– Даю.

– Смородиновый лист.

– Вот он.

– Жжётся!!! Рука в огне!!!!

– Это соль. Дедюк – анестезию!

– Три кубика ДДТ на тыкву! Держись, братан!…

…Операция прошла успешно. Уже через 20 минут счастливый Лёха рассматривал своё сморщившееся предплечье, закатанное в трёхлитровую банку. Пошевелил солёными пальцами, разгоняя горошковый перец по укропным водорослям живительного рассола.

– Это чудо! Чудо… – зачарованно шептал рептилоид. – Спасибо тебе, Сергевна! И тебе… ДРУГ!

Овощ бросился в объятия Дедюка. Комбайнёр почувствовал себя странно – его никто не обнимал с шести лет.

– Банку не разбей, братан.

…Землелёт выкатили из сарая в начале августа. Лёха набрал в дорогу ДДТ и скрылся внутри, чтобы произвести всякие предполётные манипуляции. Дедюк ради такого случая надел пиджак и спортивные брюки с лампасами. Да, с землелётом тоже были проблемы: выяснилось, что какая-то шальная крыса перезимовала в репе и погрызла аппаратуру. Но тут помогло знание Дедюком всех мест, где росли детали, и хозяев, у которых нет ружей. За одну ночь Дедюк тайно посетил огороды Внучкиных, Жучкиных и Кошкиных. У первых он незаконно приобрёл огурцы-предохранители, у вторых поживился резонатором-патиссоном, а третьи лишились пяти метров провода в виде зелёного лука.

– Прощай, друг. – произнёс рептилоид.

– Береги руку, Лёха. – ответил Дедюк и отвернулся, что-то сглотнув.

Лёха скрылся в землелёте, задраил дверь. Земля под Дедюком задрожала от вибраций включившейся машины. Репа завертелась вокруг оси – сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, и с грохотом ввинтилась в грунт. Лёха полетел домой.

…Следующим летом Дедюк вышел на крыльцо, чтобы уточнить состояние мира на сегодняшний момент. Мир встретил его стабильностью, но что-то было не так. Недалеко от сарая росла капуста. Которую, разумеется, Дедюк никогда не садил. Подойдя ближе, Дедюк сорвал кочан и пригляделся. У этой капусты были странные прожилки. Прожилки, которые складывались в буквы. Дедюк оторвал верхний лист и стал читать. Это было первое письмо от Лёхи.

Каждое лето Лёха ему писал. Писал о себе, о Машке, которая наконец зацвела, хотя врачи давали негативный прогноз. О том, что она дала семена, что они высадили целую грядку детей. Лёха остепенился и завязал с путешествиями. По рецепту Бабкиной он открыл клинику по протезированию, спас тысячи овощных жизней и разбогател до неприличия.

Дедюк не съел ни листочка и частенько и вечерами перечитывал письма снова и снова. И ждал следующего лета. Так прошло четыре года. На пятый август письмо-капуста появилась снова. Дедюк вприпрыжку подбежал к ней и с нетерпением сорвал первый лист. Но почерк был другой.

«Здравствуйте. Пишет Вам Мария, вдова Алексея. С прискорбием сообщаю Вам, что он умер. Тихо и от старости, в кругу любимых детей. Перед смертью он просил передать Вам, чтобы Вы не были овощем. И потребовал, чтобы Вы это пообещали. Всего доброго».

Дедюк никогда не выполнял обещания. Обещания нельзя потрогать, выпить или съесть, поэтому они ничего не значили. Но то ли это было обещание первому в жизни другу, то ли рептилоид действительно заразил его духом авантюризма… В общем, Дедюк набрался смелости, оделся в почти чистое и, выпив на дорожку 200 грамм, пошёл.

…Через 400 метров закончились Селиваново и Мелехово. Дальше простиралось неизведанное. Дедюку остро захотелось домой, но он не сдался и двинулся дальше. Метры давались с трудом, но адреналин от эмоций не давал путешественнику упасть замертво. Дедюк увидел асфальт, по которому ездили странные машины. Они отличались от комбайнов, и были разноцветные. Потом он увидел дом из камня и чуть не сошёл с ума. Выбившись из сил через 359 метров, Дедюк упал в лопухи, где его нашла фельдшер Мышкина, возвращающаяся со станции в родные Супруны. Мышкина закинула на спину тело, в котором еле теплилась жизнь, отнесла к себе домой и выходила. Из вежливости Дедюк на ней, конечно, женился, а через год и полюбил. Ему открылись некоторые интересные вещи. Например, секс вдвоём и тёплая еда из фарфоровых тарелок. Но Дедюка влекла жажда приключений. Он узнал, что через 2.875 метров есть Большой Город. Мышкина поддержала инициативу мужа и отправилась с ним. В Большом Городе Дедюк ошалел настолько, что решил куда-нибудь СЪЕЗДИТЬ. Ходят слухи, что он набрался храбрости, и следующим летом полетит в Турцию.

Но это, как говорится, совсем другая овощная грядка.

ОМУТ

«И я тебя люблю!» – дописала Трескунова вотсап нелюбимому мужу, добавила сердечко (потому что он тоже добавил) и отправила ему в шиномонтаж. Удалённый обмен утренними «какделами» наконец завершился, и Трескунова приступила к тяжкому офисному труду. Переложила стопку розовых стикеров на правый край стола. Довернула степлер на восемь градусов, добившись таким образом идеальной параллельности оного с мясистой папкой «АКТЫ ВЦРН ПВ/155/07 ДИМА». Расправила букет полосатых карандашей и кислотных маркеров в пластиковой «вазе» канцелярской подставки. Естественно, снова не обнаружила пузырёк корректора и пожелала коллеге Морозовой, слывшей канцелярским вором, редких волос и генетических заболеваний (а заодно и Крючковой – бытовала версия, что они работают в паре). Заменила безкорректорную пустоту дорогим немецким ластиком с иероглифами. Но вот настольный фэншуй подошёл к концу, обеденное яблоко погружено в ящик стола среди останков прошлых яблок и недовольно урчащий компьютер выведен из режима сна, хмуро уставившись на Трескунову снежными вершинами рабочего стола. Значит настало время кофе из личной кружечки, вприкуску с малюсенькими маковыми крендельками, которые, если есть их с закрытым ртом, так уютно хрустят… Но кофе подождёт. Очень скоро – Важный Ритуал.

– Девочки! Без двух одиннадцать! – Взвизгнула коллега Безрукавко. Из-за мониторов сурикатами высунулись женские головы всех цветов и оттенков «Лореаля».

– Блять, я не успела! – воскликнула коллега Яковчук, судорожно доводя глазную «стрелу».

Трескунова выудила из сумочного хауса пачку тонких сигарет, оранжевый «Крикет» и с волною коллег выплеснулась во двор бывшей городской усадьбы, с персиковыми стенами и деревьями в кадках, когда-то завоёванной офисами имидж-студий и адвокатских контор. Где-то там, за кованым забором, бушевала открытая Москва, а здесь, внутри, всегда было тихо и благостно.

Трескунова с коллегами образовали круг и закурили. Непринуждённым разноголосым щебетом замаскировали трепетное ожидание. Скоро явится ОН.

…ОН появился в их офисной жизни несколько дней назад. Первой засекла его своим зеленоглазым радаром коллега Безрукавко, как-то вышедшая покурить с кофе и заодно наорать на очередного диспетчера очередной службы доставки очередной ненужной хреновины для ванн. ЕГО она заметила как раз в момент произнесения «в суд!» в девятнадцатый раз, пожелала диспетчеру хорошего дня и замерла.

ОН вынырнул из-под шлагбаума, расправил широкие плечи, спрятанные под идеально прилегающий костюм, провёл изящной ладонью по дорогущей причёске и, двигаясь с уверенностью дворового некастрированного кота, унёс свой римский профиль в соседний корпус.

Отодрав нижнюю челюсть от собянинской плитки, Безрукавко сначала решила никому о НЁМ не рассказывать, чтобы не делиться. Но природа взяла своё, и тем же вечером офис в полном составе наблюдал ЕГО проходку обратно. Ровно через 17 секунд после ЕГО исчезновения охранник Ладушкин был прижат к стене и, пытаемый йогуртовым дыханием, выдал странную информацию: кто ОН, Ладушкин не в курсе, а корпус, в котором ОН предположительно трудился, никто не снимает. Исследования здания лишь подтвердили его слова – судя по цвету и запаху, в его стенах никто кроме голубей и бомжа не работал. Коллега Трескуновой сммщица «Нитро» Ниткина не обнаружила ЕГО ни в одной соцсети, за что подверглась общественному троллингу с её «дурацкими трёхмесячными курсами ни о чём». После двухдневного сменяемого наблюдения в окно коллеги Трескуновой вычислили, что ОН дефилирует по двору в 11 утра и 17 вечера, а при помощи мужниного бинокля коллеги Яковчук – что пальцы ЕГО чисты на предмет обручальных колец. С тех пор в офисе и завёлся Ритуал – в 11 и 17 весь коллектив, экстренно обученный Безрукавко искусству грациозного курения, высыпал во двор, чтобы пялиться на НЕГО и одновременно не обращать внимания (этим искусством весь женский штат владел в совершенстве ещё с малых лет).

– Идёт… – прошипела Морозова. Все затянулись и повернулись к НЕМУ рабочей стороной согласно самым залайканным фото в Инстаграме. Он прошагал мимо, обдав бабий круг чем-то дорогим и кензо-шанельным. Мельком посмотрел в их сторону и… скрылся в здании.

– Видели, как он на меня посмотрел? – с торжеством спросила Яковчук после паузы в три выкуренные сигареты подряд.

– С чёйта на тебя-то?!

– А на кого ещё? – ядовито ответствовала Яковчук.

– Пошли. Ни на кого он не смотрел. – Грустно вздохнула Никиткина, закашлялась и ввинтила окурок в табличку «НЕ КУРИТЬ ПОД ОКНАМИ!!!».

– Нечего тут ловить. – Резюмировала Безрукавко и вынесла вердикт: – Педик он, вот что. Я сразу поняла.

– Чо ж ты выпираешься тогда всё время? – резонно спросила Трескунова.

– За компанию! – огрызнулась та, пойманная на отсутствии логики. Отряд смотрящих понуро вернулся в офис.

…Трескунова раскрыла папку «АКТЫ ВЦРН ПВ/155/07 ДИМА» и отрешенно уставилась на файлы, мысленно подгоняя стрелку часов к 16:59. Честно говоря, она бы так смотрела в любом случае – как и все в офисе, она не до конца понимала, чем занимается их фирма. Что-то там связанное с полиграфией и металлопрокатом. Глубже Трескунова не вникала – её работа заключалась в распечатывании актов для некоего Димы (возможно даже её босса) и проверки текста на орфографию, за что Трескунова получала двадцать тыщ на карту и столько же конвертных. Её ближайшей карьерной целью было кресло коллеги Безрукавко. Во-первых, оно было удобней, во-вторых Безрукавко получала на десять тыщ больше, потому что что-то подписывала раз в квартал. Но Безрукавко впилась в него нарощенными ногтями и отказывалась даже беременеть. Отчаявшись расписывать Безрукавко все прелести личных детей, Трескунова поставила себе цель обскакать её хотя бы в плане НЕГО. У неё был план, и сегодня она намеревалась его осуществить. «И я тебя (сердечко сердечко)». Отстань, Трескунов. Не до тебя.

… – Дайте зажигалку ктоньть? – проверещала Ниткина, которая всё вечно забывала. – А где Трескунова?

Все огляделись – Трескунова подозрительно отсутствовала.

– Сдалась. – Произнесла Безрукавко. – Ну и хорошо. Шансов больше.

Дверь раскрылась, и цокот шпилек, разорвавший тишину усадебного двора, прозвучал как расстрел. Трескунова подиумно вышла в свет, поправив доселе припрятанный в сумочке пуш-ап.

– Эй! Это нечестно! – запротестовала Безрукавко. – Ты переобулась! У нас был договор – только в сменке, алё, где кеды?!

– Сиськи?! Откуда сиськи?! – завопила воришка-Морозова.

Коллеги судорожно выхватили телефоны и посмотрели на время. Без минуты пять. Они поняли, что они ничего не успеют с собой сделать. Потому что минута для красивой женщины – это Ничто. Это даже не миг. Красивая женщина даже моргает дольше. Чтобы все увидели, какие у неё сногсшибательные ресницы. Минуты, конечно, хватило бы, чтобы убить Трескунову, а труп спрятать в кадку под дерево. Но красивые женщины никогда не пойдут на такое некрасивое, неизящное преступление.

Дверь ЕГО здания распахнулась – и вышел ОН. Сделав пару идеальных шагов, ОН идеально остановился и посмотрел в сторону женского коллектива. Без транспортиров и аппаратуры фотофиниша было понятно – ОН смотрел на Трескунову. И улыбнулся ЕЙ. Улыбнулся так, что лица коллег тут же покрылись лёгким загаром.

– Сука. – Не открывая рта, выпалила Безрукавко.

– ****ец твоим карандашам. – Подумала Морозова и подмигнула Яковчук. Развернувшись нерабочей стороной, понурые соперницы Трескуновой ретировались в офис.

ОН продолжал смотреть на одинокую победительницу и улыбаться. Трескунова почувствовала, что её лицу скоро понадобится крем «50+», и очень-очень случайно глянула в ЕГО сторону.

– Приветик… – томно промямлила она ЕМУ. ОН молчал. Она сделала цокающий шаг в ЕГО сторону. В исправленный нос нежно ударил ЕГО кинзо-шанелевый аромат. ААААААААА!

«Я хочу ЕГО поцеловать. Хочу-хочу-хочу. Трескунов козёл. Явно мне изменяет. Точно себе говорю. УУУУУУУ!!!!».

Трескунова подлетела к НЕМУ вплотную и впилась в губы, несколько раз похлопав ладошкой по ЕГО бедру, потому что ОН – нахал. Странно. Почему-то вкус хлеба во рту. Пофигу. Его язык… Почему он такой твёр…

Крюк пробил ей щёку, обдав жуткой болью. Какая-то неведомая сила рванула их из реальности, оставив в прогретом воздухе еле заметную дрожь да недолгий вихрь тополиного пуха…

…Дышать стало невозможно. Трескунова открыла глаза и тут же стала сожалеть, что они у неё есть: её, всё ещё целующуюся с размякшими остатками ЕГО, с любопытством рассматривала огромная рыбина с развевающимися усами, лежащая на чешуйчатом брюхе. Исполинский карп лёгким движением плавника снял Трескунову с крюка. Трескунова стала задыхаться от ужаса и нехватки кислорода, и затрепыхалась в плавнике. Карп понял намёк и выпустил её в плетёный садок. Дышать стало легче. Трескунова шумно вздохнула, немного пришла в себя и огляделась. В мутном колеблющемся пространстве за жесткими прутьями она разглядела свою реальность – очертания усадебного дворика с персиковыми стенами и деревьями в кадках. Её коллеги, будто написанные крупными масляными мазками, разбредались с работы…

– Эй…! Девочкиииии!… Вызовите МЧС!!… – обессиленно шептала Трескунова, бредя параллельно им, хватаясь за прутья.

Но «девочки» не слышали и вскоре скрылись за шлагбаумом. Трескунова обо что-то оступилась. Глянула под ноги и превратилась в монумент себе. На дне садка лежали женщины. Много-много мёртвых, хорошо сохранившихся женщин. Здесь были княжны, белошвейки, фрейлины, экономки и горничные, Ударницы Социалистического Труда с соответствующими значками… Место было явно давно прикормленным. На грани обморока Трескунова схватилась за прутья и затрясла ими что есть мочи. Прутья пружинили, но не поддавались. Что-то тускло блеснуло внутри садка. Трескунова пригляделась – это была лакированная красная звезда на кожаной фуражке. Разводя руки для пущей скорости, она подошла ближе и разглядела обладательницу звезды. Это была увесистая комиссарша в кожаном пальто, перетянутым портупеей. В виске женщины Советской России зияла здоровенная дыра – видимо, большевистский поцелуй наживки был так же мощен, как и непобедимая Красная Армия. Ей повезло – она погибла сразу и без мучений, от рывка. На портупее что-то болталось. Ага, сабля в ножнах.

Трескунова обернулась – карп копался в каком-то ящике. Она осторожно вытащила саблю и на цыпочках двинулась к прутьям. В её реальности вечерело, и двор был еле виден. Надо спешить.

Удар ничего не дал, и Трескунова принялась пилить. Первый прут сдался достаточно быстро, но отобрал много сил. Карп что-то глотал из фляжки, не обращая на садок внимания. Распил второго прута показался вечностью. Надо разделаться с третьим – и вот она, свобода. Карп закрутил крышку и засунул под чешую. Трескунова почти допилила, когда карп уставился на неё своим холодным рыбьим взглядом. Сабля в руках Трескуновой «нырнула» вниз – третий прут был распилен. Женщина раздвинула прутья, боком просунулась вперёд и застряла. Что такое?! Бляцкий пушап, кто его вообще придумал!!! Карп оттолкнулся плавниками и рванул к садку, прижав усы к своей огромной башке. За садком вновь закончился кислород. Трескунова завертелась от нехватки воздуха, но это помогло – пушап треснул и подарил ей шанс. Организм запротестовал, требуя дышать, и в отместку забрал остатки сознания. Карп протянул плавник – но поздно: по реальности пошли круги, искривляя еле видимый силуэт Трескуновой, брякнувшейся на родимую собянинскую плитку…

… – Трескунов!!! Ты дома?!

– Да, мась! А чо ты была недоступна, я звонил раз шестьГОСПОДИ ЧТО У ТЕБЯ СО ЩЕКОЙ????????

– Ничего. Пирсинг неудачный.

– Пирс… зачем тебе…

– Решила тебя удивить, обновить наши отношения ПРОСТО НЕ СПРАШИВАЙ!

– У тебя сабля в руке?!

– Я сказала – не спрашивай! Что на ужин?

– Мы с детьми запекли рыбу…

– Отлично! Так ей и надо! Я сама её разделаю!

– Х-хорошо… Только хлеба нет…

– Чудно! Хлеб – не моё! Так, дети! Сегодня спите в наушниках!

– Почему, мам?

– Потому что мать с отцом будут заниматься термоядерным сексом до самого утра!

– Мась???!!!

– Плевать! Трескунов! Я тебя люблю!

– Я зна…

– Ни хера ты не знаешь! Я тебя сначала любила, потом десять лет не любила, а щас опять люблю! Шашки наголо!!! Где эта сраная запечённая рыба?!

…А в это время, в другой реальности, грустный карп собрал свои пожитки, взвалил на спину огромный садок и двинулся в сторону Большого Стеклобетонного Рифа, такого же исполинского, как и он сам, очень красивого и манящего яркими огнями даже через толщу межпространства. Карп расположился на берегу, достал из ящика тесто и вылепил красивую фигурку 90-60-90. Вставил ей в голову крючок и со свистом забросил к подножию Рифа, на самое дно. По слухам и атмосферному давлению он знал – попёр топ-менеджер.

ОДНАЖДЫ В РАДУГЕ

– Мда. Лечение не помогло. – Знакомый ветеринар (не помню, как зовут) отложил снимки, удирая глазами от моего взгляда.

– Совсем? – задал я самый глупый вопрос в мире. Вероятно, я был далеко не первым вопрошающим что-то подобное – ветеринар пропустил вопрос мимо волосатых ушей.

– День. Максимум сутки, – продолжил он, зная весь последующий список кошатника. И, жалостливо погладив Чувака по тусклой шерсти, отчего тот вяло вильнул хвостом, добавил, – Рекомендую усыпить. За небольшую денюжку можем утилизировать. Там у нас на ресепшене прейскурант, гляньте… Вы слышите меня?

– Что? Да. Да. Я подумаю. Спасибо.

Я осторожно приподнял Чувака со стола, положил в переноску и побрёл на выход, пропустив залетевшую в кабинет огромную собаку, тянувшую за собой на поводке болтающуюся на сквозняке девицу.

Выйдя на крыльцо ветклиники, я опустился на ступеньки, достал Чувака из переноски и положил на колени.

– Чувааааааак.

Я не мог его убить. Я не мог дать кому-то его убить. И тем более – утилизировать. Утилизируют что-то очень логичное и правильное. Чувак этих унылых свойств никогда не имел, за что я его и любил, а обои и туалетная бумага – нет. Кот должен уйти так же сумасшедше и странно, как жил. А я должен был помочь ему в этом. Как в руку помирающего обмухоморенного берсерка вкладывали меч для разового посещения Вальхаллы, так и я должен был вручить в лапу коту билет туда, где ему будет вечно хорошо.

Мне нужна была радуга.

Я никогда не верил, что радуга объясняется лишь научно. Она слишком красива, чтобы быть кем-то разгаданной. И она слишком ярка, чтобы подчиняться бесцветным законам оптики. В ней должно быть что-то ещё. Что-то совершенно безумное и антинаучное. Например, что радуга – это мост, по которому кошки уходят туда, куда им вечно комфортно и сытно. Восхитительно антинаучная теория. Как раз для радуги. И для кошек.

На зов приложения «Яндекс. Такси» примчался Михалёв Сергей Олегович с тремя положительными отзывами. Я забрался на заднее сидение.

– Куда? – палец опытного Михалёва завис над поисковиком навигатора.

– К радуге.

– Это кинотеатр какой-то?

– Нет, просто радуга. Такая красивая и яркая штука.

– У тебя деньги-то есть? – Михалёвский палец сполз с навигатора и нырнул куда-то запазуху.

– Да. Вот они, смотрите. Настоящие деньги.

Вид денег подействовал на Михалёва успокаивающе, но ни одну из своих заготовленных историй он так и не рассказал. Я погуглил погоду и обнаружил дождь в районе Дедовска. Мы молча ехали всю дорогу, а Чувак спал на моих коленях, ухватившись лапами за руку, чтобы никуда не убежал.

Московские спальные районы плавно перетекли в вавилонские гипермаркеты и подмосковные недострои, в недобитые городом трухлявые посёлки с баннерами «Продаётся» на покосившихся заборах. Наконец, цепляясь набухшим брюхом за верхушки сосен, выползла на свет сизая туча. Лес кончился, и далеко в поле, в стороне от пыхтящей трассы, я увидел цветастую подкову радуги.

– Подождёте меня? Я быстро.

– Лады.

Оставив Михалёва в размышлениях, как бы отметить доставку пассажира «к радуге», я с Чуваком на руках направился к радужному подножию, шурша по траве бахилами, которые так и не снял после звериной больницы.

Он что-то почувствовал. Поднял голову, принюхался, впервые за несколько месяцев проявил интерес. Чем ближе мы подходили, тем сильнее он вытягивал похудевшую шею. До радуги оставалось несколько метров, когда Чувак неожиданно ловко извернулся, вырвался из рук и из последних сил устремился к «мосту». Я еле за ним поспевал.

Почти одновременно мы шагнули в радугу.

Стало очень тихо. Я никогда не видел таких цветов и оттенков. Я мог их даже потрогать – жёлтый был мягок как деревенская подушка, а из пружинистого фиолетового можно было строгать силовичьи дубинки. Мы с котом будто очутились внутри огромного, медленно поворачивающегося калейдоскопа, за цветными стёклами которого неслышно неслись вдали грязные фуры. Разноцветный туннель тянулся высоко вверх, испещренный миллионами еле заметных кошачьих следов. А еще немного пахло кошачьим туалетом и… лекарствами.

Сверху послышалось шарканье тапок Кошачьего Бога.

– А кто это у нас тууууут? Кис-кис-кииииис… – прошамкал Бог и явился пред нами в виде древней благообразной старухи в чепчике и засаленном халате поверх ночной рубашки.

– Ээээ… Здрасьте, бабу… женщина.

Бог не обращал на меня совершенно никакого внимания, беззубо улыбаясь Чуваку и елейно глядя на него из-под пуленепробиваемых очков. Чувак сел и в ответ уставился на неё.

– Какой красивый котик! Иди ко мне, мой хорооооооший! – сюсюкнул Бог и поманил Чувака высохшей ладонью. Чувак почесал ухо задней лапой и вновь принял позу сидя.

– Иди, друг. Тебе пора. – Сказал я, зачем-то придав словам дурацкой кинематографичной пафосности. Чувак посмотрел на меня и зевнул.

– Сейчааааас, сейчаааааас… – заговорщицки просипел Бог и что-то вытащил из кармана. Через минуту к передним лапам кота на золотой нити спустился синий бантик. Зрачки кота расширились, немедленно переведя его в режим «Суперохотник». Бантик призывно задёргался и медленно пополз вверх. Чувак не двигался.

– Слушай, ты идёшь или нет?! Опять эта дебильная игра в «пойду-не пойду»?! – разозлился я. Ненавижу долгие расставания, честно говоря. Если б была возможность, написал бы ему подло-трусливое смс «Прощай…» и сменил бы номер, как делал это обычно.

– Кис-кис-кис, ну что же ты, котик? – зазывал Бог, прокашлявшись.

Чувак посмотрел на удаляющийся бант. Потом на меня. Встал. Зевнул.

И вышел из радуги. Которая медленно растворилась в воздухе.

Я взял Чувака на руки и поплёлся к курящему у капота таксисту. По дороге я заметил, что шерсть Чувака вроде как заблестела. Но может быть это от солнца, подумал я тогда.

В полном молчании мы подъехали к Москве. Встав на задние лапы, Чувак с любопытством смотрел в окно и пару раз мяукнул на пролетавших ворон.

– Мой тоже не пошёл. – Вдруг нарушил молчание Михалёв.

– Что?

– Смотрел-смотрел на её бант и обратно в переноску забрался.

– И.. Вы его утилизи… усыпили?

– Зачем? Во! – Михалёв просунул руку между сиденьями, демонстрируя свежие царапины. – Сегодня утром! Главное, рука под одеялом! Так нет! Залез и подрал, придурок! По «трёшке» или по городу рискнём, командир?..

Я не знаю, почему Чувак не пошёл по мосту. И что его вернуло. Это было против всех медицинских законов. Но жизнь слишком красива и ярка, чтобы подчиняться только науке. В ней точно есть что-то ещё. Что-то сумасшедшее и совершенно нелогичное. Как в радуге. Как в Чуваке.

…Который живёт и здравствует до сих пор, и когда я пишу эти строки, онЙЦУКЫВДОИШТ 2353Т ЦЖЛ085З97“„ВАЗЖЛ//

– А ну брысь с клавиатуры, придурок!!!

Обожаю эту тварь.

НОВЫЕ СОСЕДИ

Отужинав, чем послали сезонные акции универсама «Верный», семья Караваевых переместилась в спальню и синхронно забралась под синтепоновое одеяло. Случись эта история в иную эпоху, мужественный Караваев с умным видом нырнул бы носом в разворот «Биржевых Въдомостей», а красавица Караваева с показным интересом зачитывалась Шелли, тайно позёвывая в себя. Но современность навязывает совершенно другие ритуалы. Поэтому Караваевы раскрыли один ноутбук на двоих, вбили в четыре руки «смотреть онлайн бесплатно» и окунулись в дивный мир любимого сериала: он – с умным видом, она – с интересом, тайно позёвывая в себя. Так они делали каждый вечер на съёмной «однушке» с видом на ТЭЦ, и продолжили эту традицию здесь, в просторной «двушке» (переделанной из «однушки») с видом на дом, который заслонял ТЭЦ.

Когда бессердечная буферизация наконец смилостивилась и благосклонно показала финальный монолог умирающего от рака героя, Караваевы захлопнули ноутбук и отправили охлаждаться на тумбочку. Обсудив нестыковку в сюжете и каре сильной и независимой главной героини, Караваевы скрылись под одеялом и символично сцепились мизинчиками в честь неувядающей со временем любви. Где-то уютно задзынькал дежурный трамвай. Караваева закрыла глаза, предсонно размышляя о всякой девичьей ерунде типа замены старых окон в кухне и энурезного крана в ванной. Караваев же серьёзно задумался, на каком из танков ворваться в Рохан, где томилась пленённая Королева Мечей, как две капли воды похожая на Кейт Бекинсэйл…

– Бу-бу-бу. – Сказал женский голос за стеной.

– Бу. – ответил ему мужской.

– — Коротко отрезал женский.

Карта строительного магазина в голове Караваевой растворилась в ночи, светлый лик близняшки Кейт покрыла огромная волосатая родинка… Караваевы высунули носы из-под одеяла, расцепили мизинцы Любви и прислушались. Постепенно слова за стеной обретали оскорбительные очертания:

– Бля, я бу-бу нахуй!!!

– А я не бу-бу, Андрей?! Я бу-бу-бу-бу-бу-бу каждый ****ый день, бу-бу-бу-бу-бу в отличие от тебя!

– Так бу-бу-бу-бу-бу от меня?!

– Бу-бу-бу, долбоёб, всего лишь бу-бу-бу-бу-бу-бу сука хотя бы раз!!!

Взаимное бубуканье с каждой минуты только набирало обороты и на интеллигентные похлопывания по стене с учтивыми просьбами замолчать никак не реагировало.

– Я пойду к ним! – сказал жене храбрый Караваев.

– Не надо. – Спохватилась жена. – Вдруг там какие-нибудь неадекватные алкоголики, вооруженные большими ножами? Подумай о нашей семье!

– Ты права. – Согласился Караваев и облегчённо выдохнул в себя. – Побранятся и успокоятся. Может, ещё серию?

…Но соседи и не думали жалеть караваевский покой. Бубу повторилось и на следующую ночь. И на следующую. И ещё на девять. Когда НВО и Нетфликс перестали поспевать с выпуском интересных сериалов за бессонными ночами Караваевых, муж встал с кровати и обул кеды потяжелее.

– Зачем ты обулся, милый?

– Вдруг придётся драться ногами. – Глухо ответствовал Караваев, на всякий случай напомнил жене свою группу крови для переливания и вышел. Помявшись на соседском половичке с полчаса, Караваев утопил кнопку звонка в неблагополучную квартиру. Дверь открыл пауэрлифтер Алехно и жимом бровей спросил, в чём дело.

– Извините ради… Доброй ночи. Я сосед ваш… Караваевы. – Твёрдо пролепетал Караваев в алехновский пуп. – Вы не могли бы не шу… Нам завтра на работу и…

– Сплю. Я. – Донеслось откуда-то сверху, вероятно из головы Алехно, подпирающей лосиные рога с полиэстеровыми шапками.

Пальцами ног Караваев судорожно вцепился в удирающий пол:

– Но я я я слышал женский голос. У вас была женщина. Она что – ушла?

Монументальное тело Алехно задрожало, и вместе с ним задрожало всё вокруг в радиусе десяти кварталов.

– Она… – Мускулистый голос пауэрлифтера разом потерял в весе. – Она… да. Три месяца назад… к чемпиону Орла… Бля… Олечка… Зачем вы напомнили?! За-чем?! ЗАЧЕМ!!!

По щеке Алехно покатила мутная протеиновая слеза. Он захлопнул дверь так, что проснулись в Лиссабоне, и до утра глушил боль жимом от груди.

Караваев же куском размокшей ваты вкатился обратно и заполз под одеяло в объятия жены.

– Ты жив! – Воскликнула она обрадованно, ибо чёрное ей не шло даже временно. – Ты поговорил с ними? Они продолжают орать!

Караваев сжал её мизинчик своим и процитировал аннотацию к любимому сериалу:

– Мне открылась страшная правда.

– Какая?

– Ругаются не за стеной. А В СТЕНЕ.

Караваева не поняла, как на это реагировать. Если это была смешная шутка от мужа, то ей следовало рассмеяться и любовно хлопнуть его ладошкой по плечу. Но Караваев не выглядел шутящим, потому что каждую смешную шутку он сопровождал чаплиновской жестикуляцией, к тому же он до сих пор не снял кеды…

Последующие события отвлекли Караваеву от размышлений.

– Куда ты собрался?! – завопил женский голос в (?) стене.

– Не твоё собачье дело! – ответил мужской.

Затем из стены, аккурат между караваевских любящих голов, выпрыгнул бородатый мужичок сантиметров 20 росту, прошуршал по кровати маленькими резиновыми тапками, ловко спрыгнул на пол и скрылся в противоположной стене.

– Нафанин, брат! Выпить есть? – донеслось оттуда.

…Пока Караваевы, прижав колени к глазам, молча переосмысливали грани реальности, в их стенах кипела жизнь.

– …Он ушёл мам!!! – Слезливо вещал женский голос из одной стены.– Алё, да… Не знаю! К своему дружку-собутыльнику, наверное… Я хочу до-мооооооооой… Не защищай его!!! Ты всегда его защищаешь!!! Он только делает вид при тебе, что он такой хороший!… При чём тут «нет детей»?! Вот при чём?! У вас с отцом была я и что?! Почему это другое?!… Ясно, мам! «Спасибо», поддержала!…

… – Она реально заебла, Нафанин. – Доносилось из противоположной стены. – Чо ей, мля, не хватает?

– Забомби ребёнка, братан. Клянусь… до краёв лей… Бэбика ей не хватает. Это ж они все от безделья с катушек съезжают. Как Ларка моя. Её как из несущей стены ГУМа попёрли – так замегерила, хоть под дрель подставляйся.

– Ну так чё ты сам-то ребёнка не заделал?

– Да как-то… Бери грибы, закусывай.

– Курнём может после третьей?

Замороженные Караваевы увидели, как в лунное пятно на полу вышли две маленькие бородатые фигуры. Домовые закурили, сбрасывая пепел в малюсенькую банку из-под кофе.

– Разведусь я с ней.

– А стена на кого записана?

– На неё.

– Бляяяяяя….

– Ну у тебя поживу.

– Сопьёмся.

– Факт… Пошли, а то остынет.

…Утро следующего дня у Караваевых началось с завтрака мюслями и обмена мыслями. Караваев отважно предложил вернуться на съёмную квартиру – это, конечно, увеличит их расходы, но зато несомненно уменьшит количество друзей-завистников. Но мудрая Караваева, на которую была оформлена ипотека, решила сначала позвонить своему духовному отцу Фотию, дабы тот путём христианских манипуляций очистил стены от нечестивых скандалистов и их вечно пьяных друзей. Но как назло, Фотий в данный момент серфил на Гоа, а других истовых борцов со Злом у Караваевой в знакомцах не имелось. Следующим и последним претендентом на роль Ван Хельсинга был участковый капитан Дзюба. Он тут же ответил на звонок – «я на „земле“, обязательно перезвоню вам, мля, позже» и уехал к тестю под Архангельск. Гуглирование же проблемы неизбежно приводило к одним и тем же сайтам с голыми девками, призывающими лечить грибок ногтей обычной тыквой в Новолуние.

Громкие ночи Караваевых продолжались. Кран в фантазийном «Леруа Мерлене» так и не был выбран, а Рохан не взят. От недосыпа караваевские лица всё больше напоминали панд, которых били по морде автомобильными домкратами. Слушая ночные скандалы, Караваевы немного лучше узнали соседей. Домовые познакомились в стенах Третьяковки, рассматривая красивую дореволюционную кладку. Они полюбили друг друга быстро и, казалось, надолго, и будущая ячейка домового общества обещала быть крепче застывшего бетонного раствора. Когда-то они засыпали лицом к лицу, улыбались в спину и смотрели друг на друга не сквозь. И теперь они каждую ночь выясняли, кто же из них перестал это делать первым.

… – Ты самый бу-бу-баный муж на свете!!! За что мне это?? У всех семьи как семьи!!

– Сама ты… бу!!!

И тут у Караваева появилась идея. Ведь он был не только искусным стратигом, но и психологом – не зря пред ним пали принцессы, как две капли похожие на молодую Еву Лангорию, Тейлор Свифт и Настасью Самбурскую.

– Они думают, что их семья – самая худшая в мире. – Прошептал он жене.

– И что? – Караваева повела фиолетовым веком.

– Мы должны показать им, что бывают семьи намноооооого хуже…

Караваев не жестикулировал – значит, это была не шутка. Сценарий ссоры был написан за считанные минуты.

… – Ты просто подонок! – актёрски вопила Караваева, когда-то игравшая Эвридику на «Студвесне». – Как ты мог переспать с моей матерью, накачав её наркотиками?!

– Это месть тебе, подлая тварь! – бушевал Караваев, когда-то занявший третье место в семи КВНовских лигах. – За все твои тайные аборты, за заражение СПИДом, за отданный голос ЛДПР!

– Ну не перегибай… – Шепнула Караваева.

– Извини… – тихо ответил муж и, вдарив с размаху скалкой по дну кастрюли, громко подытожил. – На! Получай, животное!

– О боже! Ты проломил мне голову! Кровь хлещет из черепного разлома! Вызови же «скорую» да поскорее!

– Нет! Убирайся в Ад, жалкое отродье! Привет своему папочке, который умер НЕ ОТ СЕРДЕЧНОГО ПРИСТУПА, муа-ххха-хаааааа!!!

Караваевы затаились и прислушались. В стене воцарилась тишина. Караваевы улыбнулись друг другу и мысленно отдали должное гениальности плана.

– Вы чо творите, скоты?

Караваевы обернулись. На полу стояло семейство домовых, с ненавистью взирая на застывших в пойманности людей.

– Вы на часы смотрели? Три часа ночи!!! – Продолжила начатое обвинение домовая.

– Они чё-то репетируют, наверное, Зин… – Произнёс домовой.

– В театрах репетировать надо! А дома спать! – Постановила домовая.

– Мы мы мы мы не репети… – Караваев пытался сосредоточиться, глядя на чету бородатой нечисти. – Это мы для вас всё. Чтобы вы, ну, знаете, поняли, что… Что…

– Что.

– Что вы не самая плохая семья, и ваше несчастье – это напускное…

– Андрей, ты слышал, чо он несёт?! Мы несчастные?!

– Но мы каждую ночь слышим…

– Кто вам вообще дал право лезть в нашу личную жизнь?! Мы счастливая семья, скажи, Андрей!

– Зой, конееееееееешна!

– Вот! Слышали?! Ещё раз такое устроите – вызову участкового упыря! Пойдём, Андрюш.

С этими словами семья домовых с высоко поднятыми бородами продефилировала в стену, оставив Караваевых испытывать чувство вины.

Удивительно, но караваевский метод сработал, правда, немного не так, как задумывалось. Крики в стене прекратились, превратившись в еле слышный шёпот и тихую возню. Иногда домовые выходили на променад, молча вышагивая по потолку и держась за мизинчики. Их бородатые лики были светлы и благостны. Казалось, они не замечали никого вокруг, но почему-то выходили только тогда, когда Караваевы были дома. Оно и неудивительно. Иные земные существа почему-то твёрдо верят: счастье семейное есть, если его видно другим. Чем больше людей его видят – тем оно, наверное, всамделишнее. Просто его надо чаще выгуливать.

А Караваевы стали высыпаться. На вторую ночь Караваева выбрала кран в ванную. А на третью Королева Мечей, как две капли воды похожая на Кейт Бекинсэйл, уже призывно манила маршала-освободителя Караваева, похлопывая ладошкой по скользкому атласу ложа.

Все были счастливы.

КАРНАВАЛ

Там, где Никольская улица, стеснённая витринами сетевых кафе и надменных магазинов, наконец вырывается на свободу, вливаясь свежей плиткой в тёмную брусчатку Красной Площади, в самом её устье обитал Васильев. Васильев был бенгальским тигром, фаршированным человеком из Балашихи. Утром тигр Васильев бодро охотился на слабых и беззащитных детей.

– Привет, дружок! – начинал погоню за маленькой неокрепшей дичью Васильев, выпятив нижнюю челюсть, чтобы придать голосу мультяшности. – Давай обнимемся!

Охота была в основном удачной. Ведь современные дети вечно испытывают острую обнимательную недостаточность. Поэтому они с радостью бросались в плюшевые объятия и слёзно манипулировали матерями, если те пытались их вырвать из цепких лап хищника и утащить на встречу с пьющими подругами. Выбившись из сил, матери сдавались и, ненавистно зыркая на Васильева, кормили его платными снимками.

Днём же, когда солнце кипятило Никольский камень, Васильев

нежился под сенью ГУМа. В это время из какой-то тёмной арки выныривал вечно жизнерадостный дед, взгромождался на раскладной стул, курильно прокашливался и заводил песни Утёсова. Пел он всегда как в последний раз, до треска разворачивая фамильную гармонь, опрокидывая голову назад и в особо драматичные моменты вытягивая вперед артрозные ноги в рваных сандалиях.

– Давно ты не видел подружку… Дорогу к знакомым местаааам…

Васильев выучил весь его репертуар и тихо мурлыкал в такт. Со стороны могло показаться, что Васильев в эти минуты отстранён и благостен, но это было не так.

Васильев с трепетом ждал Императрицу.

Екатерина Вторая Лисицина являлась народу в час дня и далее раз в полчаса до самого вечера. Царственно семеня некогда зелёными балетками, скрытыми под шелестящим нарядом в пол, она изображала величавую плывучесть по воздуху. Она медленно шла по Никольской, зеленью глаз сжигая и вновь возрождая всё живое на Земле. В жарком городском мареве она казалась миражом, сколь желанным, столь и недосягаемым, на что нельзя даже дышать, ибо оно тут же исчезнет…

Короче, охотилась Лисицина профессионально. От крупной дичи не было отбоя. Дичь вытаскивала из пасти пивное горлышко, присвистывала и с готовностью лезла в барсетку за пятихаткой, которая давала право на несколько секунд приобнять Самодержавицу за тонкую талию в ожидании вылета многопиксельной птички. Императрица пополняла казну и дефилировала дальше, оставляя за сдавленной корсетом спиной оправдывающуюся перед супругой жертву.

– Блять, Марин, не начинай, где я лапал-то?!

Васильев ненавидел их всех. Он готов был отгрызть их шаловливые лапы и прибить к Кремлёвской стене, как украшают отрубленными воровскими руками врата базаров в каком-нибудь Адене. Но Россия пока ещё не Йемен, и тигру Васильеву приходилось соблюдать Уголовный Кодекс.

Жуткая ревность объяснялась просто – Васильев был неизлечимо влюблён. Каждые полчаса, при виде Царской Особы, он засовывал в миксер боль, нежность, страдания, вожделение и отсутствие кислорода в лёгких, взбивал всё это дело в любовь и залпом опрокидывал в сердце. А вечером стягивал с себя полосатый костюм, засовывал в спортивную сумку и вечность ехал домой.

Где каждый раз происходило одно и то же.

– Почему нельзя купить баул побольше?! – недоуменно воскликнул костюм тигра, выпрыгивая из раскрытой сумки в прихожую.

– Да куплю я тебе сумку, задрал ты уже! В понедельник сгоняю на рынок.

– Бла-бла-бла. – Тигр по-кошачьи выгнулся, расправляя мятое тело. – Ты обо мне ваще не думаешь, Васильев.

– Думаю.

– Да-да-да… О бабёнке этой средневековой ты думаешь, а не о другане!

– Начинааааается.

– Продолжается! Чего сложного-то, я не понимаю?! Подошёл, за загривок схватил, в кафеху уволок, а там дело техники.

– Пельмени будешь?

– Буду, ты мне зубы не заговаривай.

– Ты её видел? Она… она… Ну чо я ей скажу?

– Я тя умоляю!! Комплиментик заковыристый ****анул, пока она соображает, за талию цап – и далее по вышеописанной мною схеме.

– Отстань.

– Яссссно. Тряпка.

– Я не тряпка.

– Тряпка-тряпка-тряпка-тряпка.

Васильев картинно принюхался. Тигр насторожился – это был плохой знак.

– Ты опять воняешь, что ли?! – «ошарашенно» спросил Васильев.

– Не-не-не, вот не надо. – Тигр отступил в комнату.

– Серьёзно, фууууу. Марш в стиралку.

– Это подлая месть за правду! – Тигр метнулся под диван, но Васильев успел схватить его за хвост и потащил в ванную.

– В стиралку, я сказал!

– Ну бля, пожалуйста! Я не высохну до завтра!!! – вопил тигр, цепляясь суконными когтями за ковёр.

– Мы оба знаем, что высохнешь! – Васильев был неумолим, яростно запихивая тигра в барабан.

– Нет! Только не отжим!.. Куда ты пихаешь труселя?!… Без порошка… Ну по минимуму…

Дверца стиралки защёлкнулась.

– Суууууукааааааа… – Приглушенно завопил узник дешевого «Сименса», отправляясь в центрифужный ад на 95 минут. Пока он отбывал наказание, Васильев сварил две пачки пельменей, половину из которых раздел до мяса (тигр тесто не приветствовал) и разложил по икеевским тарелкам. «Дзинь!», отрапортовала стиралка об окончании срока. Тигр откинулся, встряхнулся от носа до кончика хвоста, полчаса ходил по кругу и Васильева показательно игнорировал.

– Иди есть, остыло уже.

Тигр с наигранной неохотой и омерзением сожрал свою порцию и свернулся калачиком на полу.

– Чо ты там разлёгся, на диван иди.

– На *** пошёл, мудило кожаный.

– Я тебя щас на полторы тыщи оборотов поставлю.

– Всё-всё, иду-иду… Оп, а вот и я. М-р-р-р-р-р-р…

– Да не трись ты о морду, мокрый же! Дай за ухом почешу… Кто у нас хороший тигр?

– Я-я-я-я-я-я-я рррррррррррррр.

…Однажды, когда тигр окончательно достал, а счётчик света из-за ежедневных наказаний накрутил какую-то неимоверную сумму за месяц, Васильев решился на безумный поступок – заговорить с императрицею. Он выискал в интернете самый залайканый комплимент и с ним наперевес двинулся навстречу судьбе, как только она в седьмой раз показалась на Никольской (первые шесть её явлений Васильев придумывал отговорки, чтобы не подходить). Первые 2 метра пути шли хорошо, но потом нейронная система Васильева дала сбой. Сначала он забыл комплимент. Потом – вообще слова. Далее в расход пошли буквы, и, поравнявшись с Кормилицей, Васильев чувствовал себя годовалым ребёнком, которого закрыли в тёмной комнате с миллиардом кубиков для обучения алфавиту. Лисицина смотрела прямо на безмолвную тигриную морду. Васильев лихорадочно нащупал в темноте буквы «е», «р», «и», «п», «т» и «в» и медленно собрал из них..

– Привет.

– Отвали. – Лисицина Вторая нетерпеливо смахнула тигра в сторону, и он одним прыжком очутился в туалете ГУМа.

– Да ты просто жалок! Ёптать, пошей себе костюм пескаря, не позорь мой плюш! – Вопил тигр, выпрыгнув из сумки.

– У тебя на лапе пятно какое-то…

– Аааа, это мелкий ****юк загадил меня газиров… Бляяяя, на что ты намекаешь?!… Нет!… Только не в стиралку!! Я всё вылижу! Смотри, оно стало меньше!!!… Сууууукааааааа…

В это же самое время где-то в Алтуфьево разгоралось синее пламя бытового скандала.

… – Он теперь точно уверен, что я сучка какая-то охуевшая! – Рассуждала Лисицина, аккуратно выкладывая на стол выщипанные бровинки. – Не заслоняй мне свет!

Платье перестало кружить под потолком и остановилось за её спиной.

– Бог мой, она рефлексирует из-за болвана в тигре! Лисицина! Перестань думать о всякой швали.

– Да почему он шваль-то? Он… что он, не человек, что ли?!

– Не человек твоего полёта! – Уточнило платье. – Ты – им-пе-рат-ри-ца! Всё, что ты делаешь, о чём думаешь и чем дышишь – это политика!

– И любовь?

– В первую очередь, детонька! Ты не должна её рассматривать как чувство! Думай о ней, как об инструменте.

– Каком нах инструменте?!

– Инструменте расширения нашего… эммммм… Государства. Оно пока маленькое, всего-то жалкие 27 квадратов, но удачная политика отношений…

– Я не хочу об этом говорить!

– Вот например намедни к тебе подошёл молодой человек в льняном костюме…

– Мо-ло-дой?!

– Не будь эйджисткой! Можно же было не выкобениваться и хотя бы изучить интеллигентно предложенную визитку…

– Он пошутил про коня! Блять! Человек, который шутит про Екатерину и коня – это в принципе мудак! В льняном он костюме или водолазном!

– …Так вот на этой визитке были слова «топ», «газ» и «никель». – Гнуло платье свою царскую линию.

– Слушай! – Лисицина с силой выдернула щипчиками очередную жертву. – Ты-то кто такая! На тебе самой камни из бутылочного стекла, не тебе выёбываться!

– Знаешь, я поняла! Я слишком велико для тебя!

– Во всех смыслах!

– Нахалка! – Взвизгнуло платье и удалилось в шкаф, громко хлопнув дверцами.

– Ты Доширак будешь? – Крикнула вслед идеально ощипанная Лисицина.

– Без майонеза – НЕТ! – Последовал ответ из шкафа.

…Васильев всё же не сдался. В одну ночь, развесив матерящегося тигра на сушилке, он смешал гранулированный кофе с кипятком прямо в чайнике и сел писать стихи. К утру с помощью хоровода муз и сайта «Рифмоплёт» он выковал чистое золото. Написав на тигровых лапах шпаргалку (пообещав хищнику после отстирать её вручную), окрылённый Васильев прилетел на Никольскую и принялся ждать свою Царицу, прячась за фонарём. И ровно в 13:00 та снизошла к туристическому люду… рука об руку с Иосифом Виссарионычем Мунтяну. Молдавский Вождь был похож на Сталина так же, как жаба на иголку, но усы, переходящие в лампасы, творят чудеса. Пара «Сталин-Екатерина II» отлично работала на пьяных британцев, но совершенно не устраивала Васильева. Он решил выждать в надежде, что Виссарионыч со временем отцепится. Но в 14:00 на Никольскую нескончаемой анакондой заползла китайская золотая жила, и Отец Народов и шести детей в Кишинёве ещё крепче вцепился в Екатерининскую длань. Тогда тигр Васильев решил дождаться конца охоты и проследить за своей любовью, когда та занырнёт в какое-нибудь уединённое переодевалочное место. Животное терпение принесло свои плоды – после последнего дефиле герои исторических учебников наконец расцепились и пошли в разные стороны. Васильев неслышно крался за ссутулившейся после работы царицей, но уходящее солнце напоследок выстрелило лучом, который, срикошетив от купола Храма Богоявления Господня, ослепил его к дьяволу. Потеряв из виду любимую спину, Васильев заметался по переулкам и добежал до Ильинки, где его и отметелили Пингвин и Вареник с прячущимися внутри злобными людьми. Никто не любит конкурентов, шляющихся по твоей территории…

– Ндаааа… Я унижен пингвином и вареником. – Зафилософил тигр. – Ещё и на лапах 6 четверостиший нескладного говна… Как там на дне, Васильев?

Васильев не ответил – он мирно лежал и слушал песню Утёсова в исполнении жизнерадостного деда, доносящуюся даже до Ильинки.

– У чёёёёрного моряяяяяяяя…

Васильев достал телефон.

– Кому это ты собрался звонить, недобиток?

– В химчистку. Сдам тебя туда завтра.

– Ты Гитлер в костюме Менгеле!!!

…Где-то далеко наверху, над огнями дешевых никольских гирлянд, рассыпались первые звёзды. Народ постепенно покидал улицу, освободившись из загонов ресторанных веранд и растекаясь по переулкам. Васильев запихнул сумку с тигром под скамейку и сел, подперев голову руками. Душа Васильева страдала от любовного фиаско, а тело – от хорошо поставленных ударов Вареника. Васильев страдал весь.

На скамью тяжело опустился рюкзак с прикованным медведем. Переодетая в чернь Императрица села рядом и с наслаждением вытянула джинсовые ноги.

– Как прошёл день? – Спросила она.

Кто-то невидимый превратил Васильева в рыбу и выбросил на берег. Стихи были в сумке, а комплименты выбиты Пингвином. Васильев молча смотрел на Лисицину. И неожиданно для себя брякнул то, что думал.

– Не очень. Почки болят. А ещё я вспотел, как сволочь, в этой плюшевой бане.

– Казанова! – тихо съязвило содержимое его сумки.

– У тебя хоть вентиляция в голове есть. – Ответила Лисицина. – А у меня ебучий парик. Через десять минут волосы как проволока.

– Боже мой, какой позор… – Запричитало из её рюкзака.

– Пф! Он хотя бы не натирает. Во! – Васильев ткнул пальцем в красную полосу на шее. – Если долго башкой вертеть, её отпилить можно.

– И это ты называешь «натирает»?! Смотри! – Лисицина скинула балетку, обнажив кровавую мозоль, выглядывающую из-за съехавшего пластыря. – Главное, они ж разношены. Но в духоте нога опухает, и зрасьте-пожалста. Я уже и задник молотком ***чила, и в горячей воде…

– Потому что у тебя пластырь – говно. Я себе пачку силиконовых купил – вещь! Завтра принесу, если хочешь.

– О, сэнкс.

Скинув свои рабочие одежды, они делились нелицеприятными физиологическими историями. Будто люди, знакомые очень давно. Сидящие в трусах на ночной кухне, наворачивая сковороду подгоревшей картошки на двоих. Давящие друг на друге прыщики, клеящие пластыри и прокалывающие мозольные пузыри. Счастливцы, не обезображенные одиночеством.

– Затихает Москва, стали синими дали… – затянул песню жизнерадостный дед. Никто не знал, кто он такой и где живёт. Никто его об этом не спрашивал. Но если бы спросил, то узнал, что это настоящий Утёсов, который никогда не умирал. Он приходил на Никольскую каждый день, чтобы дарить людям чуточку бессмертия. Вот и сейчас его песня невидимым бархатом укутала Васильева с Лисициной, и понеслась дальше, чтобы влететь в окна закрывающихся офисов, протечь сквозь наушники спешащих домой прохожих, заполнить собой улицы, бульвары и переулки, убаюкать уставшие за день соборные колокола и погладить перед сном боевитых московских котов. Чтобы всякое, живое и неживое, хотя бы на секунду остановилось, и разделось донага, сбросив с себя всё купленное, донашиваемое за кем-то или сшитое на заказ. И посмотрело вокруг, и увидело других.

И больше не чувствовало себя одиноким.

ПЛАНЫ НА БУДУЩЕЕ

В два часа ночи Бог перепутал «фазу» с «землёй», и ночь над городом растрескалась паутинами молний. Дождь бешено заколотил в окна, будто умоляя спрятать его от громовой канонады. В такие погоды обычно сосут кровь из фарфоровых шей обморочных графинь. Ну или на худой конец стоят на крыше небоскрёба и вопрошают в атмосферу «Кто яяяяяяяя???!!!», наблюдая, как тело меняется с трусливого на супергеройское.

Подлесная не была супергероем и в вампиров не верила. И тем не менее её нечёсаная голова вынырнула на поверхность одеяла. Подлесная, не мигая, крокодилицей смотрела в люстру. Ей было жутко. Стихия и не думала униматься, а значит сейчас точно проснётся…

– Ната-шаааааа!!!

Ну разумеется.

– Иду.

«Вот спасибо, Господи. Не помогаешь, так хоть не мешай» – подумала Подлесная в мигающее окно и поплелась в другую комнату.

– Куда мы едем? – Спросила Подлесная-старшая.

– Никуда. Мы дома. – Подлесная-младшая включила свет. – Вот, смотри. Ты в комнате, на кровати.

Лежащая старуха часто заморгала, то ли привыкая к свету, то ли пытаясь очистить реальность от аляповатого и непонятного ей налёта глубокой деменции. Не получилось.

– Кто эти люди? Какие-то шаромыжники…

– Здесь никого нет. Только ты и я. – Устало вздохнула Подлесная-младшая. – Давай давление померяем.

– Ты хочешь меня убить? За что?! За что мне это?! Тварь! Всегда тварью была! – завопила старуха, перекрикивая гром, и разрыдалась.

В стену застучали соседи.

– Да кому ты нужна, идиотка полоумная! – Зло огрызнулась младшая. Иногда она выпускала пар. Высказывала старухе всё, что думала. Тогда становилось легче, но ненадолго. От проявленной слабости становилось ещё хуже. Череда бессонных ночей, с криками, истериками, литрами кофе и изгаженными простынями превратили Подлесную-младшую в оголённый провод, бичующий мегавольтами себя и окружающих. Пару раз она представляла, как убивает старуху. Кладёт подушку на её маленькое лицо. И долго-долго держит, пока тонкая сухая ручонка не перестанет метаться по сырому одеялу… Но Подлесная тут же отгоняла эту страшную мысль. И не потому, что она боялась суда и тюрьмы. А потому что самоубийство – грех. Ведь Подлесная-младшая дохаживала… СЕБЯ.

…Через 10 лет американским учёным удастся обмануть ход времени и переместить муху-дрозофилу на четыре секунды назад. Ещё через 10 в путешествие отправится первый временной турист, выложив за билет сумму в несколько годовых бюджетов Финляндии. А ещё через двадцать лет старуха Подлесная отправится в прошлое по горящей путёвке за 27 тысяч рублей без питания и багажа, чтобы встретиться с тридцатилетней версией себя. Вояж был рассчитан на неделю, но старость сыграла злую шутку – пожилая Подлесная забыла пин-код Прибора Возвращения. Молодая Подлесная попыталась ввести дату рождения, «Ната» большими и маленькими буквами, после чего последовала блокировка. А через неделю на прибор пришло сообщение о том, что Роспотребнадзор приостановил работу таймфирмы «Марти Плюс», и просьба ввести пин-код, чтобы активировать кнопку экстренного вызова. Подлесные синхронно матернулись и зажили вместе. Подлесная-младшая подозревала, что дело не в забытом пин-коде. Просто через 40 лет она вернётся к себе, потому что кроме самой себя у неё никого не будет. И этот вариант ей показался гораздо худшим.

А потом деменция пошла в наступление. Швырнула в мясорубку её личность и медленно прокручивала, превращая её в кляклый фарш из осколков памяти и сознания.

…Укол сбил давление с 240 и погрузил старуху в забытье. Гроза закончилась, но младшей Подлесной спать не хотелось. Она заварила кофе и открыла ноутбук. Тут же тоненько заголосили уведомления с сайта знакомств. Отправив в игнор очередную порцию фоточек русско-турецкого эректората и предложений вылизать Подлесную даже в труднодоступных местах (побочный эффект от ретушированной морды на всех снимках), Подлесная наткнулась на сообщение от Болотова.

«Не спишь?))»

Болотов был хоть и младшим научным в каком-то загибающемся НИИ, но писал ей всегда одетым. Подлесная из благодарности общалась с ним охотно и со смайлами.

«Ща буду ложиться, устала ((А ты?»

«Работу работаю. Может премию выпишут, хлеба куплю))»

«))))) ясно»

Вообще-то Подлесной было не до общения. У неё появился план на будущее. «Профилактика деменции» – вбила она и, прочитав одну и ту же статью на сотне сайтов, выяснила, что фитнес – отличная панацея от старческого слабоумия.

«Фитнес Москва абонемент недорого». Так. Жопа мира… Жопа мира… Жопа мира… Красные стены, фуууууу… НИХУЯ СЕ «НЕДОРОГО»!!! … Опа! А, блять, Казахстан… О, вот этот ничо.

…Подлесной выдали личного тренера «Гоша». В первый день он долго вещал о себе. Во второй – составил индивидуальную программу. В третий тихо, чтобы не слышали остальные, фотографирующиеся с гантелей атлетки, пригласил Подлесной встретиться вечером у кинотеатра. И, хотя выяснилось, что кинотеатр домашний, Подлесная согласилась. Ежу понятно, чем закончится кинопросмотр, а с другой стороны ну а чо. Гоша был мил и эластичен, и чем-то напоминал одного двужильного порноактёра, фильмы с которым она, конечно, «никогда не смотрела, вы что?!». Но перед рандеву молодая женщина забежала домой – проверить, не умерла ли она от старости.

Смертью дома и не пахло. Пахло какими-то благовониями. Первое, что узрела младшая Подлесная, войдя в квартиру, был пузатый серый кот, мучающийся на ковре в попытках дотянуться языком до собственной задницы. За этим драматичным действом вполглаза наблюдали ещё четыре кота. Ещё три спали. И два по-дюсалеевски дрались на занавеске.

– Эй! – Испуганно крикнула молодай Подлесная.

– Ты пришлааааааа пришла-пришлаааааа, дорогаааааая! – Старшая Подлесная, шелестя миллиардом юбок, вышла на авансцену прихожей, покружилась в танце и протянула к молодой себе руки. – Давай наполнитель.

– Какой наполнитель?!

– Я же просила тебя купить.

– Когда?!

– У тебя что – деменция?

Подлесная умудрилась поймать танцующую старуху и устроила допрос с пристрастием. Выяснилось, что через 40 лет у неё будет двадцать три котика. Содержать их всех так, чтобы они чувствовали себя египетскими фараонами, было накладно. Поэтому она решила «парочку» отправить тридцатилетней самой себе.

– Это Андрей, Витя, Рустамчик, Боренька…

– Я назову их человеческими именами?

– Для меня это клички животных!

Выяснилось, что она назовёт котов именами мужчин, которые её бросили. Старый жирный котяра еле запрыгнул на колени Подлесной будущего.

– Чего хочет Гошенька? – сюсюкнула старуха.

– Гошенька? – Насторожилась младшая.

– О дааааа. КрасавЕц. Моя первая настоящая любовь! Туповатый, но как… Окажется женатым. Свииииииньяяяяяя моя! – Старшая опять съехала в сюсюканье и смачно поцеловала кота в нос.

Пока младшая Подлесная с ужасом складывала паззл своего нового будущего, старшая откинулась в кресле и осмотрелась по сторонам.

– Как же здорово оказаться в пока еще своей квартире…

– Секундочку. Что значит «пока»?!

– Зато ты ещё на одну золотую ступень приблизишься к Машханабдаптре!

– К Манхнахна… Я что, в секте?!

– Не смей!!! – Старушечье лицо исказилось так, что позавидовал бы дядя Бильбо, увидя на племяннике кольцо Всевластия. – Не смей так говорить!!! Он услышит! Он всё слышит!!! Наш единственный Бог! Ты хочешь триединого наказания?! Чтобы опять делать аборт?!

В углу Андрея бурно стошнило шерстью. Младшая Подлесная ничего не ответила. Молча достала телефон и заблокировала Гошу. Затем достала из комода маникюрные ножницы и разрезала абонемент на наночастицы. Запах благовоний пропал. Подлесная огляделась – ни котов, ни старой её.

– Ната-шаааа!!! – Жалобно донеслось из другой комнаты. – Куда мы плывём?

– Щас я поменяю простынь, минуту! – Откликнулась Подлесная-младшая. Ну слава те, радостно подумала она. Не то чтоб деменция была прям счастьем, конечно. Но лучше сойти с ума от старости, чем от глупости.

– Мы сейчас врежемся в мыс!!!

– Да иду я!

…Через пару дней позвонила Пуйман, с которой Подлесная познакомилась в свой первый фитнес-день.

– Подлесная, ты чо, сдалась? Не ходишь, Гоша волнуется.

– Времени нет.

– Ясно. Купи у меня «ФитоХэппи»?

– Чего.

– Ты что, не в курсе?! Ну ты, мать, село! Давай встретимся…

… – «ФитоХэппи» – первая в мире добавка на основе алтайских трав и воробьиного мускуса, способная за сутки уменьшить вес, нарастить волосы и предотвратить неминуемый синдром Скаволини-Базюка. Та-дам!!! – С этими словами Пуйман водрузила между двумя бутылками вина ярко-манящую упаковку с примечанием «Одобрено Минздравом РФ». – Тебе как подруге скидочка 20 процентов. За всё про всё девять тыщ.

– Ты что, дура?

– Да. С полсотней тыщ в кармане. Всему офису впулила. Перешла на второй уровень!

– Потрясающе. Я пошла домой.

– Жаль. Многое теряешь. Ну хотя бы приди на Собрание Магистров завтра, а? На вот, буклетик почитай.

Подлесная пошла больше чтоб развеяться. Кремлёвский Дворец Съездов был битком. На сцену выходили автозагоревшие люди с чужими зубами. Они рассказывали истории, как сидели у Курского вокзала с подвязанной ногой, снедаемые червями и вселенским отчаянием. Пока в их жизнь здоровым бессиндромным ангелом не влетел «ФитоХэппи». А сейчас они, извините, должны заканчивать, ибо на собственном аэробусе им надо вылететь в приобретенный островной отель, дабы примирить подравшихся Меган Маркл и Королеву Англии. В конце Собрания Подлесной предложили купить за 200 рублей упаковку волшебного «ФитоХэппи», чтобы распространить его где-нибудь вне стен Кремля. Подлесная закатила глаза от такого лобового развода, но упаковку зачем-то купила и с нею подмышкой вернулась домой.

– Я пришла! Ты спишь? Как себя чувствуешь?

– А, это ты! Я же просила – два коротких звонка, два длинных! – Окутанная ворохом стодолларовых купюр, из шкафа выкатилась хорошо выглядящая Подлесная. – Нашла Руслана?

– Какого Руслана?

– Блять, Руслана, ****а! Который сейчас сторожем в больничке чалится!

– Я не понимаю, о чём ты…

– Какая же ты тупая! ****уй найди его, передай, что сука-Пуйман скурвится, и придёт к нему на встречу в гонконгский офис жучками нафаршированная! И нам всем ****ец! Восьмого мая две тыщи сорок девятого это будет! Хули ты стоишь, блять, я не понимаю?! Времени нет, у меня мусора на хвосте!

Оказалось, что у Подлесной были скрытые задатки упорства. Она продаст первую упаковку «ФитоХэппи» на следующий день. Потом возьмет еще одну, потом еще десять, и через неделю запросит фуру. Через три года она войдёт в Совет Магистров и купит первый дом в Нью-Йорке. Когда от чуда-средства помрёт десятитысячный «лох», в Минздраве заподозрят неладное. Лавочка прикроется, Подлесная отделается лёгким испугом и некоторой суммой, но один дом в Нью-Йорке, тем более не на Манхеттене – это же ничто! Вместе с «верной» Пуйман они откроют сеть клиник доктора Айзермана, которым вдруг станет охранник Руслан. В клинике у всех будут находить рак на предпредпредранней стадии, а поможет в этом чудо-прибор «Синхро Верда Плюс» на основе ультра-графенового метода бомбардировки тела ионами серебра. И пусть он похож на ведро с проволокой – ему можно верить, потому что он одобрен Минздравом.

– Я чудовище сраное… – оторопело прошептала молодая Подлесная.

– Ой-ой-ой! Не ссы, панамский офшор нытье-то выбьет. Помоги бабло собрать! Есть сумка большая у тебя?

– Она здесь, братва!! – бритозатылочная голова опера выглянула из потолка. – Именем Бога и Второй Российской Империи Вы задержаны, бля!

– Это не моё! – завопила Подлесная и ткнула пальцем в молодую себя. – Это её всё!

Дальше молодая Подлесная не слышала. Она схватила упаковку «ФитоХэппи» и бросилась в туалет. Пока оперы вокруг стола преследовали старуху-мошенницу, Подлесная-младшая вытрясла содержимое банок в унитаз и с силой нажала на кнопку смыва. Когда шум воды, уносящей по трубам чудесную смесь марганцовки и талька, наконец закончился, в квартире наступила тишина. Подлесная выглянула наружу – ни бабки, ни слуг Отечества… Чёрт. И долларов тоже.

– Ната-ша!!! Где моя Наташа?!

– Иду, щас, руки помою только…

Ночью не спалось. Подлесная открыла ноутбук.

«А ты завтра утром не занята?» – Спросил Болотов.

«Нет, а что?))»

«Давай позавтракаем? В 12?))»

«Завтрак в 12???))))))»

«Ну как раз бизнес-ланч начинается)))»

«Давай)) Хоть увижу тебя первый раз))))»

Если Болотов предлагает завтрак, то это будет завтрак. Болотов безвредный. Ну и тем более халява. Наверное.

Дождавшись от него адреса кафе, Подлесная закрыла ноутбук и допила кофе. Пора баиньки. А перед этим проверить, как там поживает (если еще поживает) она в будущем. Подлесная зашла в комнату. Включила свет. На кровати никого не было. И, судя по всему, не было никогда: со стола исчез тонометр, с сушилки – висящие простыни… А вот это уже интересно, подумала Подлесная. Раньше было хоть какое-то будущее. А теперь его нет вообще. С чего бы? Хотя, может и к лучшему. Маразм, сектантство или убийство людей – так себе перспективка. Заряженная усталым оптимизмом, Подлесная плашмя рухнула на кровать и чуть не проспала завтрак.

…Как любой нормальный человек, она вышла из метро на поверхность совершенно не там, где надо. Болотов сидел на веранде через дорогу. Он узнал её издалека, помахал рукой. Почесал подбородок о плечо, незаметно принюхиваясь, работает ли дезодорант. Подлесной не хотелось снова считать шпильками ступени подземного перехода. Она ломанулась прямо через дорогу, обогнув спереди сбросивший рога троллейбус. Ехавший по второй полосе «Сааб» затормозить не успел.

«Вот, собственно, и ответ. – Подумала Подлесная, пролетая над Болотовым. – Норм, чо.»

…Пип. Пип. Пип. Пип.

Подлесная открыла глаза. Над головой мерно пикал какой-то аппарат, контролируя её так себе состояние. Болело всё. Подлесная повернула голову, скрипнув больничной кроватью. Рядом на стуле сидел Болотов. По увядшим гвоздикам в руках было понятно, что она здесь валяется не час и не два.

– Привет. – Сказал Болотов.

– Привет. Как я выгляжу?

– Отлично. Просто не смотрись в зеркало пару месяцев.

– Не смеши меня, мне больно улыбаться.

В Болотове что-то заскребло. Он достал вибрирующий телефон.

– Извини, мне… мне надо ответить. – Виновато промолвил он и вышел из палаты.

– Алё.

– Болот? Ты уже в аэропорту? Слушай, я в «Шоколаднице» засел, это в Терминале Б, так что как подъедешь, проходи контроль и…

– Я не лечу никуда.

– Ха, смешно. Запомнил – терминал Б?

– Я серьёзно. У меня тут… дела.

– Болот, ты дебилоид? Какие дела?! Тебе каждый день гранты дают?! Там не поймут, слышишь? Бля… Мы тут ни хера не сможем! А в Силиконе – бабки, лаба с гектар, оборудование! Мы эту бляцкую муху там враз через время швырнём! Или сейчас или никогда, алё! Они ждать не будут, наберут каких-нибудь беглых корейцев…

– Я не могу. Лети один.

– Да ё-моё… В нашем учёном тандеме ты – талант, а я просто… харизматичный. Бросай нахуй дела, бери мотор, ты еще успеешь…

– Пока. Удачного полёта.

Болотов вернулся к Подлесной. Чтобы больше не уходить. Никогда в будущем. В будущем, которое у них обязательно будет.

В ИГРУ!

– Видишь, милый, и здесь тоже никого нет. – Мать указала на стопки разноцветных маек и штанов, сунула обратно упавшую пачку антимольных таблеток и аккуратно прикрыла дверцы шкафа румынской работы.

– Он больше не вернётся? – с надеждой спросил Чумаков и вопросительно шмыгнул носом.

– Нет, малыш. Конечно, нет.

Женщина присела на край кровати, поправила загнувшийся ворот на звёздной пижаме мальчика. – Засыпай.

Чумакова обняла ладонью его румяную щёку. От тонких женских пальцев пахло стиральным порошком, сбежавшим молоком и чуточку канцелярским клеем, оставшимся от совместного труда над аппликацией. Сын втянул этот запах материнской заботы, и стало тепло и нестрашно, потому что все тревоги, как обычно, ладонь забрала себе.

Подоткнув одеяло, Чумакова встала и направилась к двери, пряча в лёгкой походке накопившуюся за день усталость.

– Спи, сынок. – Мать щёлкнула выключателем. – И не включай свет.

– Но это не я, это он… – Пролепетал засыпающий мальчик.

– Я верю, верю… – Улыбнулась Чумакова милой сыновней лжи. – Спокойной ночи…

Звуки удаляющихся за дверью шагов вместе со скрипом старого паркета всё глубже зарывали в сон. Сквозь рассохшиеся деревянные рамы окон в комнату заползли уютные звуки ночи – шелест берёз да свист убаюкивающей детей птицы…

…И тут снова включился свет. Третий раз за ночь. Комната завибрировала. Фломастер запрыгал к краю стола и шлепнулся на пол. Чумаков зажмурился и юркнул под одеяло.

– Чума-ко-ов! – Позвал Некто. – Ты где, говно мультяшное?… Под столом нет… А-а-а-а-а.

Одеяльный потолок, скрывающий застывшего от испуга Чумакова, отодвинулся, и мальчику явился…

Он был похож на мазню, словно кто-то, скучающий на совещании, добрался до карандаша и листа бумаги. Зависший в воздухе сгусток нервно прочерченных линий дрожал и менялся. То оборачивался человеческими лицами – мужскими и женскими, улыбающимися и искаженными от ненависти. То вдруг ощеривался тысячами клыкастых пастей, шипящих и норовящих разорвать детскую плоть. Мальчик зажмурился и попытался уползти под подушку.

– Куда это ты собрался?

– Уходи! Я хочу спать!

– Ага, щазззз! Марш в игру!

– Я не буду играть!

– Это почему же!

– Потому что я всегда проигрываю!

– А ты не преувеличиваешь? Немножечко?

– Нет! Твоя игра приносит только боль! Сколько бы я не старался! Только боль и всё!

– Так измени правила, я ж не запрещаю.

– Какие правила? Ты о них никогда не рассказываешь! Просто делаешь больно и всё!

– Ну ты валенок! – Рассмеялся Некто. – Больно делаешь ты себе сам! Всегда! И нет, чтобы на основе боли написать свои правила! Так ты обвиняешь в этом меня! Вы все, блять, одинаковые! ****ые сопливые, слабые дети! Тупые, слепые ****юки! Это охуенная игра, а вы не видите в ней ничего, кроме своих страданий, которые по сути-то полная ***та! Куда пополз?! Не смей от меня прятаться!

Одеяло слетело с кровати, обнажив свернувшегося клубком Чумакова.

– Исчезни! Пожалуйста, пожалуйста!

– Давай, мамочку ещё позови.

– МА-МА!

– Оооооооой бляяяяяя… Ладно. – Некто вдруг перешёл на деловитый тон. – Как хочешь. Адью, всех благ. Спокойной ночи.

Некто медленно поплыл вдоль кровати. Потом обернулся и вдруг расплылся в хищной улыбке. – Я пошутил.

Некто метнулся к мальчику, и острые львиные клыки погрузились в детскую ногу. Свет выключился.

– АААААААБлять!!! Бл… яяяяя… Хм… Хм… Сука… Сука… Хххххррр…

Чумаков открыл глаза и посмотрел на розовое острие собственной кости, выглядывающей из разорванного синтепона утеплённых штанов. Где-то далеко внизу, в густой черноте расщелины, бряцнул упавший осколок льда. Наверное, лёд, сорвавшись сверху, задел кость при падении. Чумаков тяжело задышал, обдавая паром сосульки, сковавшие бороду. Запрокинул голову. Что это там? Луна. Уже Луна. Значит, прошло часа три, как он сорвался. Здоровая нога до сих пор впивалась шипами в ледяную стену и не давала присоединиться к рюкзаку, лежащему на дне.

Блять. И вот нахера, спрашивается, он пришёл в себя. Чтобы опять пялиться на свою кость? До поверхности пара метров. Но сил ровно ноль. И минус нога. Которая опять СУКАБЛЯТЬБОЛИИИИИИИИТ!

Что это блестит сверху. А. Выступ, образовавшийся от сорвавшегося осколка. Выступ. Выступ. Схватиться. Подтащить тело. Да не получится же. А потом выдернуть здоровую ногу и перекинуть её наверх… Чтобы что? Какая разница, где сдохнуть – тут или на два метра выше над уровнем моря?… Щас бы на море. «Мо-ре зовёт, душа поёт». Нахер я в горы полез. Так. А потом подтянуть вторую ногу. ААА!!! Нет. Даже тронуть нельзя. Ад. Интересно, он есть? Похуй.

Выступ.

Взялся.

– Держишь, рука?

Нах я с рукой-то разговариваю. Нет, не получится ровно ни-ху-я.

– Пфм…! Пфмх…! Пфмха…! СУКААААААА ААААААААААААА!!!! Аааа.. Ахмммммм. Ахммммммм…

Лёжа у тёмного зева расщелины, Чумаков кусал ворот куртки, успокаивая дрожь. Дрожь почему-то не унималась. Кто-то снова включил свет.

… – Вон! Вон там, слева!

– Хде?!

– Блестит, блять! Разверни прожектор!

– Да это лёд, Григорьич! Четвертый раз здесь пролетаем и…

– Какой лёд, это светоотражатель, ****а! Снижайся! Эй! Зуев! Коваленко!

– Што.

– Залупа конская! Кислород готовьте, носилки, лебёдку, хули вы расселись! В игру, хлопцы! В игру!

Content

Керины сказки
Кирилл Ситников

НЕОБЫЧНЫЙ РЫБАК ПУГАЧЁВ

КРАСНАЯ МУХИНА

БОЛЬШОЙ СЕМЕЙНЫЙ ВЕЧЕР

БЕЗ ЛИЦА

АКТЁР

ГРАФСКАЯ РАЗВАЛИНА

ЛЮБОВЬ ЗЛА

НАСТРОЙЩИК

ИЗГНАНИЕ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ СПИЦЫНА

ХИЩНИЦЫ

РАЗБОРКА

МАНЬЯК ФИЛИПОВ

БЕГЛЯНКА

АХ ТЫ Ж ЁБ ЖЕ Ж!!!!

ЦАРЕВНА-ПЕТУХОВА

САГА О РАЗБЕГАЕВЫХ

ОБЫЧНАЯ ИСТОРИЯ

ИВАНЮК И НЕЧТО

ПРОКЛЯТИЕ СЕМЁНОВА

КРАСНОВА ХОЧЕТ УМЕРЕТЬ

НЕКУДА БЕЖАТЬ

НОЧНОЙ МИГРАНТ

ПРАВЕДНЫЙ СЕВЕРУС

ХИЩНИК ЕГОРОВ

ОЧЕНЬ КРУТОЙ ПРОЕКТ

ТРУДНЫЙ КЛИЕНТ

АСПИДЫ ЗЕРНОВОЙ

БОРОДЮК

КОЛДУН

СЁСТРЫ

– НИКАКОГО КЕСАРЕВААА ААААААААА!!!!

… – ААААААААА ААААААА ААААААА!!!!

ЗАДЕРЖАННЫЙ

ЧУДО-КАМЕНЬ

ПОЗОР НА ВСЮ СЕМЬЮ

МНОГОРАЗОВЫЙ КЛЮКВИН

ПРЯМАЯ ЯВНАЯ УГРОЗА

ВДОХНОВИТЕЛЬ

– БЛЯТЬ ****ЕЕЕЕЕЕЕЦ БЛЯЯЯЯЯЯ!!!!!!!!!!!!!!!

ВИТЕНЬКА

– МА-АМ?!?!?!

ВЫГОДНЫЙ СПОСОБ ОПЛАТЫ

– ДА Я СПОКОЙНА!!!

– КОЛЯ, ДАЙ КАРТУ

НЕПРАВИЛЬНАЯ ЛЕМТЮГОВА

МЕДНЫЕ ТРУБЫ

В ПОЛЁТЕ

ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЬ

ОМУТ

ОДНАЖДЫ В РАДУГЕ

НОВЫЕ СОСЕДИ

КАРНАВАЛ

ПЛАНЫ НА БУДУЩЕЕ

– МА-МА!