«Фаянсовый гном из летнего сада» и другие пьесы

Слово о писателе

Культура любого писателя определяется прежде всего категорией и остротой проблем, которые он ставит. Однако самое трудное в нашей работе заключено в крылатом, сакраментальном — камо грядеши? Другими словами: куда движется и мысль, и чувство, и сам художник? Идет ли он в своем творчестве по нарастающей, от сложного к сложнейшему, или его начинает подтачивать сомнение в необходимости своего труда, и, ловко маскируя повторы мыслей, красок, идей, он начинает старое выдавать за новое. Явление это, печальное для писателя, для литературы — просто губительно. Только мертвые книги лежат стопочкой; живые книги приходят в мир бурно, произрастая одна из другой, как могучие побеги дерева, а деревья, как известно, растут только ввысь, устремленные к свету, к солнцу. Этим и определяется их архитектура, в этом их смысл и красота.

Работы известного румынского прозаика и драматурга Думитру Раду Попеску всегда славились чрезвычайной остротой проблематики. Война как испытание общества и война как испытание духа отдельно взятой личности (повесть «Скорбно Анастасия шла» и драматическая поэма «Фаянсовый гном из летнего сада»), верность своему долгу и верность самому себе (роман «Королевская охота» и психологическая драма «Эти грустные ангелы»). Конечно, в работе прозаика, пишущего пьесы для театра, неизбежно какие-то мотивы неожиданно прорвутся из прозаической стихии в ткань пьесы или, наоборот, из пьесы перекочуют в повесть, но это ни в коем случае не повтор, а поиски кратчайших путей к намеченной автором сути. Уровень заданного в своих работах разговора с читателем Д. Р. Попеску не снижает, и хотя его книги временами подхватывают друг у друга краски, интонации, проблематику, все они, по законам зеленого мира, движутся только вверх, к солнцу, к свету. Иногда не только образы, сплошь типажи человеческие, и даже не только типы, а целые миры движутся то первым, то вторым, то третьим планом. Но не в этом дело. У настоящего художника чем отдаленнее и мягче проходит тема, тем она ярче и наполненней. Как тут не вспомнить гениальное вскользь оброненное Пушкиным: не настаивайте на своих любимых идеях…

Талант в искусстве — это, конечно, явление решающее, и тем не менее талант не может себя реализовать без предельной правдивости и искренности. Чего греха таить, иной раз, бывает, читаешь хорошую как будто книгу, с прочной репутацией, а тем временем какие-то сомнения начинают подтачивать: а видел ли своими глазами автор то, что он описывает, дорого ли в самом деле ему то, что приводит его в трепет, искренне ли он верит тому божеству, которому не устает бить поклоны? Лаконичные и щедрые работы Д. Р. Попеску написаны с документальной убедительностью, и, несомненно, этические идеи его творчества являются нормами жизни для него самого.

Сегодня это, может быть, самое большее, что можно сказать о художнике, и самое меньшее, чего мы вправе от него ожидать.

Ион Друцэ

ЭТИ ГРУСТНЫЕ АНГЕЛЫ

Редактор Т. Горбачева

Сценический вариант театра «Джулешть»

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

И о н.

М а р к у.

И о а н а — жена Марку.

П е т р у.

С и л ь в и я.

О т е ц  И о н а.

К р и с т е с к у.

Действие происходит в наши дни.

Действие первое

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Пустая сцена. Но каким-то образом создается впечатление, будто мы на большой праздничной ярмарке, где и начинается действие пьесы. Играют трубы: то ли это циркачи, то ли танцоры (на заднике пляшут какие-то тени), то ли бродячие ярмарочные музыканты. Мы их только слышим: они не должны мешать развитию пьесы, не должны отвлекать внимания от ее героев. День клонится к вечеру. Зажглись разноцветные лампочки.

И о н  стоит перед стойкой тира и стреляет по мишеням. Время от времени он вспоминает про бутылочку, отнюдь не с молоком, достает ее из кармана, прикладывается. Дает отхлебнуть и  М а р к у.

Появляется  П е т р у. Он кого-то ищет.

П е т р у. Привет.

И о н. Что?

П е т р у. Я сказал: привет!

И о н. Привет.

П е т р у. Ты не видел…

И о н. Говори громче, я плохо слышу.

П е т р у. Из-за шума?

И о н. Нет, просто я глухой.

П е т р у (смеется). Брось, для глухого ты слишком хорошо слышишь!

И о н. Вполне прилично… (Стреляет. Потом протягивает бутылку Петру.)

Петру отказывается.

Ты что, не пьешь?

П е т р у. Я пью только молоко.

И о н. Как Пеле?

М а р к у. Одно слово — футболист.

П е т р у. Молоко я пью, как Пеле, но в футбол играю пока не так, как он.

И о н. Ну, может, через годик?

П е т р у. Через годик или через многия лета!.. Вы не видели мою девушку?

И о н. Я не видел, поскольку не знаю, кто твоя девушка на сегодняшний день. Вчерашнюю я видел…

П е т р у. Если она спросит, не говори ей, что ты меня видел! (Уходит.)

И о н. А я тебя и не видел! (Стреляет.)

М а р к у. Зря стараешься — все равно не попадешь… Наверно, эта «свадьба» неисправна.

И о н. Нет, я видел, как невеста танцевала.

М а р к у. Выбери другую мишень, например голубя!

И о н. В кого хочу — в того стреляю… И обязательно попаду… Кто-то же заставил невесту танцевать! Я тоже хочу увидеть, как она танцует.

М а р к у. Давай я найду тебе настоящую — из плоти и крови.

И о н. Да ну, в такую-то попасть куда проще… Только жениться у меня нет никакого желания, клянусь. Я женюсь в исключительных случаях.

М а р к у (смеется). Когда хочешь улизнуть от алиментов?

И о н (стреляет). Не о том речь… Промазал! Спокойно, Ион, не волнуйся.

М а р к у (говорит громко, зная, что Ион глуховат). Если бы ты так же успокаивал себя на работе, вот было бы здорово!

И о н. Что?

М а р к у. Я говорю, попробуй быть уравновешенным на работе, веди себя хорошо, чтобы разговоров не было…

И о н. Я не пай-мальчик и веду себя так, как считаю нужным. И подлизываться не собираюсь, и прикидываться лучше, чем я есть на самом деле, не стану. Я-то знаю, чего я стою. (Стреляет, как стрелял и раньше, во время разговора, но безрезультатно.) Нет уж, извините, роль паиньки я разыгрывать не буду. Я ведь не в самодеятельности выступаю!

М а р к у. Ты там никогда и не выступал.

И о н. Разве? А мне казалось, что выступал…

М а р к у. Я познакомлю тебя с красивой девушкой…

И о н. Да катись ты со своими девушками, все они красивые! Почему-то меня знакомят только с красивыми, ни разу никто не познакомил с уродкой. Словно они перевелись на этом свете!

М а р к у. Но моя и правда красивая… Я попросил Иоану привести ее, а зачем, не сказал. Пойду поищу их. (Уходит.)

П е т р у (пробирается сквозь толпу со своей гитарой). Не нашел.

И о н. Кого?

П е т р у. Трещотку.

И о н. Замужнюю?

П е т р у. Конечно, все трещотки замужние, но это мне до лампочки.

И о н. Она, видно, нашла себе другого гитариста… Сыграй мне что-нибудь…

П е т р у (поет модную песенку, аккомпанируя себе на гитаре). Куда делся мастер Марку?

И о н. Ищет девушку. Красивую. Хочет меня женить.

П е т р у. И ты пойдешь на это?

И о н. Есть бог любви, и все в его власти…

П е т р у. Бред. И ты продашься? За что тысячелетиями боролось человечество?!

И о н. За… за свободу.

П е т р у. Точно! А ты хочешь продать самое дорогое, свою свободу?

И о н. Нет…

П е т р у. Хочешь продать свободу и жениться?

И о н. Как известно, наши предки тоже женились…

П е т р у. Это от отсутствия культуры! Вон я вижу — девушки, они не такие занудные, как ты… (Направляется сквозь толпу к Иоане и Сильвии.) Что вы скажете об этой толчее? Иголку не просунешь.

С и л ь в и я. Сыграй что-нибудь веселое!

П е т р у. Могу и грустное…

С и л ь в и я. Грусти мне своей хватает.

Петру смеется.

Разве ты не заметил, что я грущу?

П е т р у. Ну, если присмотреться повнимательней…

С и л ь в и я. А ты пой, петушок, пой, а не смотри.

Петру поет модную песенку, подыгрывая себе на гитаре.

И о а н а. Я видела в воскресенье, как ты забил первый гол… левой…

П е т р у. Точно, левой. (Продолжает петь.)

И о а н а. Лихо. Обвел защитника… и с ходу левой…

П е т р у. Я обвел защитника?

И о а н а. Ты перед ударом всегда обводишь. Это твой стиль.

П е т р у. Да, стиль у меня есть… (Играет.)

М а р к у (подходит, увидев Иоану и Сильвию). А я вас ищу… Иоана, я хочу сказать пару слов Сильвии. (Подмигивает.)

И о а н а. Давай. (Петру.) Купи мне мороженое, такая толкучка, боюсь колготки порвать.

П е т р у. Мигом…

Иоана и Петру отходят в сторону.

М а р к у (Сильвии). Ты хотела замуж… Не раздумала еще?

С и л ь в и я. Нет… На зиму мне нужен человек, который будет пилить дрова и топить печку. Зимой муж очень кстати. Если же он мне не подойдет, тогда весной, с первыми листочками, я выставлю его вон. Пусть катится!.. Но я не выйду замуж, пока не узнаю, какой у него характер.

М а р к у. Ты ведь сказала, что тебе нужен мужчина, а не характер.

С и л ь в и я. И все же характер тоже не последнее дело. Это модно. А мы, женщины, к моде относимся серьезно.

М а р к у. Он хороший человек.

С и л ь в и я. Это меня мало трогает. Если он плохой, ему же хуже, я его быстренько сделаю хорошим. Характер человека определяет его материальное положение.

М а р к у. Ах, вот что!

С и л ь в и я. Сколько он зарабатывает?

М а р к у. Пока мало.

С и л ь в и я. Давай начистоту, сколько?

М а р к у. Видишь ли…

С и л ь в и я. Мало или очень мало?

М а р к у. Что ты понимаешь под очень мало?

С и л ь в и я. Что понимает любая женщина.

М а р к у. Думаю, что очень мало.

С и л ь в и я. Прекрасно! Выхожу за него. Если бы он много зарабатывал, он тратил бы деньги на любовниц и на меня у него не хватало бы времени. А раз он мало зарабатывает, ему ничего другого не остается, как заниматься мною. Любить меня. Я получаю больше. Вот вам и образцовый брак: я ему деньги, он мне — чувства, свои-то чувства я все растратила… Впрочем, не так уж много их и было. Зато у меня надежная профессия, крепкий заработок. Ему остается одно — любить меня.

М а р к у. Он и будет тебя любить…

С и л ь в и я. Мне-то все равно, да противно, когда кругом болтают: мол, жить они живут, да не любят друг друга… Не современная пара…

М а р к у. А что такое современная?

С и л ь в и я. Современная — это когда и погулять могут, и чувства сохранить умеют.

М а р к у. А-а…

С и л ь в и я. Но если этот идиот…

М а р к у. Какой идиот?

С и л ь в и я. Этот, мой будущий муж…

М а р к у. Он не идиот.

С и л ь в и я. Идиот. Раз решил жениться, значит, идиот. Будто я мужиков не знаю? Итак, если этот идиот не докажет, что он способен любить как следует, я его брошу, у меня ведь еще претендент есть. На сегодняшний день у меня целых два. Видно, мне уже пора на свалку, если мужчины начинают ко мне серьезно относиться и предлагать руку и сердце. И не один — двое. Стройные, как тополя, красивые, как ангелы, и глупые. Что мне еще нужно!

М а р к у. Ну, про моего, пожалуй, не скажешь, что он красив, как ангел…

С и л ь в и я. Не беда, лишь бы человек был хороший! Двое! Если один не подойдет, другого возьму…

М а р к у. Возьми этого! За двумя зайцами погонишься…

С и л ь в и я. Подумаешь! Я в пословицы не верю.

М а р к у. Пословицы — святое дело!

С и л ь в и я. Я и в святых не верю. И в церковь не хожу с тех пор, как меня крестили. Если, конечно, меня крестили. Нашел святую! Скучное это дело — быть святой. Единственное, чего я хочу, — это замуж. Зима не за горами… И нужен муж, чтобы меня любил, душою прежде всего. Если не этот… Как его?

М а р к у. Ион.

С и л ь в и я. Если не Ион, значит, Петре или Василе… Я ведь и другого не знаю, как зовут.

М а р к у. Ой, не гонись за двумя зайцами. Народная мудрость — истинная мудрость. Погонишься за двумя зайцами, без мужика останешься.

С и л ь в и я. Пусть торжествует истинная мудрость — тащи сюда этого дебила.

Марку пробирается сквозь толпу к Иону.

Если я и впрямь выйду замуж — вот будет номер… (Направляется к Петру и Иоане, которые в стороне едят мороженое.)

М а р к у (Иону). Я с ней разговаривал… Она хочет. Вон она, видишь?

И о н. Не вижу…

М а р к у. Вон, в черных чулках.

И о н. Сейчас все женщины в черных чулках, сразу не поймешь, кто вдова, кто потаскуха.

Входит  К р и с т е с к у, торопливо проходит Петру в поисках лотка с мороженым.

К р и с т е с к у. Петрик, мальчик мой, я страстный болельщик и твой поклонник.

И о н. А я не болельщик.

К р и с т е с к у. Ты великолепно открыл счет… На четвертой минуте при подаче справа в центр обвел двух защитников и сильным ударом послал мяч в ворота. Один — ноль в нашу пользу! Ей-богу, я готов вместо тебя работать в третью смену всю следующую неделю… Мне это нипочем… Дружище, ты футболист номер один! Ты должен работать всегда в первую смену, а после обеда тренироваться, ночью — спать…

И о н. На будущий год подамся-ка я тоже в футболисты…

К р и с т е с к у. Трудное это дело… Физические данные, индивидуальная техника… Ради Петрики, то есть ради футбола, я готов на все! У каждого человека должна быть страсть! Моя страсть — футбол!

И о н. Это все, что тебе осталось.

К р и с т е с к у. Разве этого мало? Я прочел в журнале «Магазин», что быть футбольным болельщиком — благородное дело.

И о н. Погулял бы ты где-нибудь в другом месте, ты мешаешь мне целиться. Да и футбол я не люблю.

Кристеску уходит.

Петру приносит Иоане мороженое.

И о а н а. Очень вкусное мороженое — с земляникой.

П е т р у. Купить еще?

И о а н а. Как-то неудобно…

П е т р у. Почему же? Получать удовольствие всегда удобно! (Покупает еще порцию мороженого.)

И о а н а. Спасибо. Ох, завтра снова на работу. Надоело… Теперь до следующего воскресенья, до следующего матча… Скукота.

П е т р у. Завтра в пять часов подумай обо мне.

И о а н а. Я?

П е т р у. Да, хотя бы пять минут…

И о а н а. Зачем?

П е т р у. А я в то же время подумаю о тебе.

Появляется  С и л ь в и я.

С и л ь в и я. Смотри не схвати ангину: столько мороженого слопала!

И о а н а. Мне это не грозит: мне гланды вырезали. Пойду поищу мужа, от этих прогулок у меня ноги гудят.

С и л ь в и я. Сейчас он появится.

И о а н а (шепчет что-то Сильвии). …Мороженое… (Уходит.)

С и л ь в и я. Ты ее закормишь этим мороженым.

П е т р у. Если ей нравится…

С и л ь в и я. По-моему, они с Марку не очень-то ладят.

П е т р у. Не ладят. А иначе как бы я мог быть другом дома?

С и л ь в и я. Паразит ты! Как был, так и остался.

П е т р у. Она говорит, что любит меня.

С и л ь в и я. И ты ей веришь?

П е т р у. Верю. Любой женской лжи надо верить.

С и л ь в и я. Потому-то ты легко достигаешь цели, паразит с гитарой.

П е т р у. Раньше ты звала меня петушок…

С и л ь в и я. Петушок — это леденец на палочке… Паразит тебе больше подходит… Пой давай!

П е т р у (бренчит на гитаре). Ох, если бы ты знала, как мне плохо, Сильвия… Я так виноват перед тобой… Кто упал, тому уж не подняться!

С и л ь в и я. Может, ты упал, потому что споткнулся об меня? Тогда это смешно…

П е т р у. Ей-богу, Сильвия.

С и л ь в и я. Кончай трепаться! И хвост не распускай — как ты любишь выражаться. Меня этим не проймешь!

И о а н а (возвращается). Марку идет. С Ионом. Вы знакомы с Ионом?

П е т р у. Знаком. Я запомнил его на всю жизнь. В первый раз он угодил в тюрьму в тот самый день, когда я забил свой первый гол…

С и л ь в и я. Видать, надежный человек, с биографией, а не какая-нибудь пешка! Прекрасно, это идеальный муж!

Входят  М а р к у  с  И о н о м.

М а р к у. Знакомьтесь.

Ион протягивает Сильвии руку.

Минутное замешательство.

И о а н а (Петру). В воскресенье ты играешь в другом городе?

П е т р у. Да. Будет трудный матч.

И о а н а. Выдашь очередной гол?

П е т р у. Если мне выдадут хороший аванс… Как аукнется, так и откликнется… Это пословица.

С и л ь в и я. Я сойду с ума от этих пословиц. (Иону.) А вы знаете пословицы?

И о н. Знаю. Много.

С и л ь в и я. Ну скажите хоть одну. Поднатужьтесь.

И о н. Простите…

С и л ь в и я. Я сказала — поднатужьтесь.

И о н. Не понимаю — говорите громче.

С и л ь в и я. Вы глухой?

И о н. Да, я не очень хорошо слышу…

С и л ь в и я.. Браво! Вот счастья привалило! Только этого мне не хватало.

И о н. Простите…

С и л ь в и я (громко). Я сказала — подарите мне пословицу!

И о н. Сейчас, подумаю какую…

С и л ь в и я. Подумайте хорошенько… (К другим тихо.) Глухим я всегда симпатизировала. Я их просто обожаю.

И о н. Кто украл сегодня яйцо, завтра стащит курицу.

С и л ь в и я. Не в склад, не в лад.

П е т р у. Не в склад, но точно. По сути — верно.

С и л ь в и я (Марку). Вот везуха. Просто идеальный муж. Глухой, хорошенький — правда, хорошенький… Поговорками сыплет.

И о а н а. Купи мне еще мороженое.

П е т р у. С удовольствием.

Иоана и Петру отходят в сторону.

М а р к у (Сильвии). Умный парень, заочно окончил лицей.

С и л ь в и я. Я уже слышала: он прошел хорошую школу…

И о н. Можете громче разговаривать?!

М а р к у. Я сказал, что у тебя среднее образование…

И о н. Да, но свидетельство об окончании семи классов фальшивое.

С и л ь в и я. Как это?

И о н. Я закончил только начальную школу — четыре класса. Свидетельство я купил у одного деятеля из Лугожа за три тысячи, хотел поступить в лицей…

С и л ь в и я. И об этом никто не узнал?

И о н. Сначала я никому не рассказывал, а когда рассказал, никто не поверил.

М а р к у. Он шутник… Зато честный…

И о н. Очень честный. На трассе Оршова — Констанца я украл всего пять велосипедов, хотя вполне мог бы украсть четырнадцать…

И о а н а (в стороне, к Петру). Все-таки у меня глупый муж: все время старается делать людям добро… И больше всего Иону! На фабрику устроил, кусок хлеба дал. Кажется, куда больше! Нет, теперь ему надо его непременно женить…

П е т р у. Да не женится он. Он мне сам сказал. А если женится, то только в исключительном случае. Думаю, это не тот вариант…

М а р к у (Иону). Прополоскал бы ты рот водой, а то от тебя несет перегаром!

И о н. От меня? Не слышу…

М а р к у. От тебя. Воды бы выпил!

И о н. Вода?! Вода?! Черт возьми, где я слышал это слово?

С и л ь в и я. Оно есть в словаре. Воду пьют, когда хочется пить.

И о н. До этого я еще не опустился.

С и л ь в и я. Ну и симпатяга же ты. А что ты думаешь о любви? (Марку.) Послушать бы, как он объясняется…

И о н. Ее нам очень не хватает… Любить мы не умеем… Этому надо учиться. Любить ближнего.

С и л ь в и я (Марку). Точка. Я выхожу за него. (Иону.) Так, дальше?

И о н. Надо открыть специальные школы. Создать университеты, где будут учить только искусству любви…

С и л ь в и я. Дай я тебя поцелую. (Целует Иона.) Сладкий ты мой. Пойду леденцов куплю. (Отходит к Иоане и Петру.)

М а р к у. Что скажешь о девушке?

И о н. Бедная она, бедная.

С и л ь в и я. Петру, принеси мне, пожалуйста, леденцов…

Петру уходит.

Иоана, знаешь, я познакомилась с ним пять дней назад… И сейчас узнала его только по голосу… Ночью я шла от Василики…

И о а н а. Ну уж, прямо от Василики…

С и л ь в и я. Правда, смотрела телевизор у Василики… И немного задержалась. На улице ко мне привязался один тип, слегка под мухой… Этот самый… Он проводил меня до дому и всю дорогу что-то говорил, не помню что, я слушала невнимательно… И почему-то смеялась все время. На прощание он захотел меня поцеловать… В лобик… Я не разрешила, и он сказал: «Иди спать, ты еще совсем ребенок». Я и ушла, чуть не расхохотавшись ему в лицо. Ну и дурень. Назвал меня ребенком! Это уж слишком! Гладил мои волосы — нежно так гладил, а я умирала со смеху… «Ты еще совсем ребенок»! Иоана, дорогая, до сегодняшнего дня я и не думала, что мужчина может быть наивнее и глупее, чем мы, женщины! Но это так! Боюсь, что он влюбился в меня! Теперь мне ясно, любовь не только слепа, но и глуха. Ведь он глухой, ей-богу! Позову его к себе домой, чтобы не упустить. До свиданья! (Подходит к Иону и Марку.)

И о а н а (Петру, который вернулся). Она тебя послала за… леденцами.

П е т р у. Да? И?..

И о а н а. И ты не понял? А сама пошла к Иону… Я ее не перевариваю и за него на плаху не пойду… Два сапога пара. Чистенькие, умненькие и невинные, как ангелочки.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Дома у Сильвии. Пустая сцена. Две кровати, поставленные голова к голове. Вертикальные планки между ними обозначают стену. Одна из кроватей покрыта более скромным одеялом — это означает, что она находится в кухне. Входит  С и л ь в и я, за ней  И о н. Она зажигает свет.

С и л ь в и я. Вот ты и у меня дома. Это мой рай.

И о н. Твой персональный рай?

С и л ь в и я. Да. Нравится?

И о н. Симпатично. (Берет ее за плечо.) Хочу взглянуть на тебя.

С и л ь в и я. Не трогай — у меня ампутирована грудь… Да ты не дрейфь. Мне не больно — это давно было. Грудь у меня теперь из пластика. Правая. Совсем не заметно, правда? Пластик — это чудо… Прочный… Где бы достать душу из пластика… Хорошо стирается и не садится. Значит, ты говоришь, что хочешь жениться?

И о н. Непременно. Хочу продолжить род.

С и л ь в и я. Надеюсь, мы не будем продолжать его вместе. Ты умеешь колоть дрова?

И о н. Умею.

С и л ь в и я. Значит, будешь идеальным мужем. Должна тебя сразу предупредить, у меня большой жизненный опыт, я всегда узнаю точно, когда мужчина перестает любить.

И о н. Когда?

С и л ь в и я. Когда говорит о любви. Так что прошу тебя, не говори мне о любви. Фу, устала… (Садится на кровать.) Садись. (Показывает Иону на стул около стола.) Чтобы создать свой персональный рай, мне пришлось много поработать… Сейчас уже все выплачено, я все покупала в кредит, даже телевизор, так что ты действительно находишься в раю: тебе за него платить не придется. Хотя я уверена, ты был бы рад заплатить мои долги.

И о н. А я не уверен. Ничего в кредит не покупаю.

С и л ь в и я. Почему?

И о н. Потому что вообще никогда ничего не покупаю. Ничего из того, что можно купить в кредит.

С и л ь в и я. Это означает, что ты не слишком-то богат, у тебя даже мотоцикла нет.

И о н. Нет. Все, что у меня есть, все при мне.

С и л ь в и я. Ничего особенного при тебе нет. Но если у тебя чистая душа… А у тебя была девушка?

И о н. Две.

С и л ь в и я. И как же ты с ними гулял, если у тебя даже мотоцикла нет?

И о н. Я ходил с ними в кино.

С и л ь в и я. В кино я хожу, только если дождь идет. Последний раз была два года назад, в Брашове… Там я работала в больнице по распределению. Я медсестра, ты знал?

И о н. Нет.

С и л ь в и я. Впереди у меня был целый месяц каникул… И я нашла себе дружка. Утром я разъезжала на машине… Пока он был на работе, меня возил его шофер. А после обеда я проводила время с шефом… Так я его и называла: Шеф… Дома он говорил, что у него заседание или совещание, и до десяти часов вечера мы были вместе. Потом он шел к жене.

И о н. Уставший после совещания.

С и л ь в и я. Да. А я освобождалась. Так что после девяти завела себе другого приятеля, командировочного. Мы проводили время в ресторане или еще где-нибудь — до поздней ночи…

И о н. А утром тебя снова катал шофер.

С и л ь в и я. Точно. Прошло какое-то время, и Шеф вдруг, стал ревновать к шоферу. Должна признаться, на то были причины. Несмотря на высокую должность Шефа и персональную машину.

И о н. Какой марки?

С и л ь в и я. «Москвич».

И о н. Ну, тогда твой шеф не был большим начальником.

С и л ь в и я. Тебе-то откуда знать? Ты что, часто разъезжал на легковой машине?

И о н. Скорее, на черном вороне… И все же не мог он быть большим начальником.

С и л ь в и я. И все же он был начальник.

И о н. Напрасно ты думаешь, что твой старый перечник с машиной произвел на меня большое впечатление.

С и л ь в и я. И никакой он не старый перечник. А шофер — так просто высший класс. Однажды Шеф запретил мне садиться рядом с шофером, когда тот возил меня…

И о н (положив ноги на стол). Хвастаешься. Хочешь показать, что кто-то обращал на тебя внимание… Хочешь, чтобы у меня сложилось впечатление, что ты женщина с богатой биографией. Цену себе набиваешь. Пусть, я согласен, ты пользовалась успехом. Ну и?

С и л ь в и я. Что значит «ну и»?

И о н. Пользовалась — не пользовалась… Я все равно на тебе женюсь!

С и л ь в и я. Не клади ноги на стол, как американец.

И о н (спокойно). Класть ноги на стол полезно: они так лучше отдыхают и меньше шансов заработать варикозное расширение вен. Американцы, видимо, обсуждали этот вопрос с медиками, и, поскольку они знают, зачем кладут ноги на стол, значит, они не так глупы, как мы их себе представляем.

С и л ь в и я (включает телевизор). Может, хоть по телевизору передают что-нибудь остроумное, а то твои остроты мне изрядно надоели…

И о н. Все равно я на тебе женюсь.

С и л ь в и я. А почему, хотелось бы знать?

И о н. Потому что ты начала хвастаться, следовательно, врать.

С и л ь в и я. А зачем, собственно, мне врать?

И о н. Чтобы поставить меня на место, а потом выгнать… Думаешь, я не усек, что ты надо мной все время издеваешься?

С и л ь в и я. Вот почему ты прикидываешься глухим…

И о н. Я глуховат, а не глуповат.

С и л ь в и я. Марку рассказал тебе, что я обзывала тебя идиотом?

И о н. Нет, это и так ясно… Стараешься показать мне, что ты тертая баба. Выпендриваешься, заливаешь… Была бы ты потаскухой, не распространялась бы о своих похождениях. Чирикала бы о своей внешности, хвалила бы мой галстук…

С и л ь в и я. У тебя даже галстука нет.

И о н. Сказала бы, что ты в восторге от моей рубашки или моего носа.

С и л ь в и я (наливает из бутылки в два стакана). На, пей, роскошный нос.

Ион немного отпивает.

Знаешь, мать у меня глухонемая. Родила она меня неизвестно от кого, сама не знала…

Ион поднялся, вышел из-за стола.

Или не умела сказать… Поскольку она немая. Мама всю жизнь прожила в прислугах у своей сестры. Делала все и ничего за это не получала. Тетка рассуждала так: «Что ей нужно? Она ведь немая. Ей ничего не нужно. Достаточно того, что над нами все смеются…» Я училась в сельской школе, потом переехала в город, поступила в прислуги. Когда возвращалась домой в деревню, меня за все втихомолку шпыняли или старались не замечать, словно я пустое место. Мама ничего не знала. Она не слышала, не умела говорить. Она умела только плакать. И я поклялась, что никогда не буду плакать. Что бы ни случилось. Достаточно она наплакалась. И я никогда не плакала. Не веришь?

И о н. Что ты не плакала? Верю.

С и л ь в и я. Значит, про маму не веришь? Смотри. (Открывает шкаф, вытаскивает платье.) Она купила себе подвенечный наряд… Отец на венчание не явился, не захотел сделаться посмешищем всего села. Так она и не стала невестой а свой наряд отдала мне. Венец, платье, фата… Что мне за радость? Я храню все это ради нее: вдруг вспомнит и спросит меня, где вещи. Иначе я давно бы все продала… Мама такая наивная. (Вешает все обратно в шкаф.) Ну чего ты уставился? Глотни еще, а то начнешь мне в любви объясняться — я тебя тут же выставлю. Тоже мне кавалер нашелся — герой-любовник.

И о н. Был бы я кавалером — я бы тебя и слушать не стал. (Рассерженный, хочет уйти, но раздумывает и остается.) Ну и как же ты дальше жила?

С и л ь в и я. Тут-то и появился папочка…

И о н. И кем же он оказался?

С и л ь в и я. Не знаю. Я его не видела. Дядя получил письмо и деньги… А время шло…

И о н. И тогда ты влюбилась?

С и л ь в и я. В кого?

И о н. В одного типа. В детстве ты никого не любила, кроме мамы, вся любовь накопилась в тебе, притаилась, и тут появился Он. Голубой принц из сказки.

С и л ь в и я. Тебе кто-нибудь рассказывал?

И о н. Нет. Просто так бывает — наступает день, когда…

С и л ь в и я. Включить радио?

И о н. Включи, только найди музыку… Пусть поют.

С и л ь в и я. Какую же найти музыку: серьезную или современную?

Ион кивает.

Современная музыка тебе нравится?

И о н. Очень. Если она красивая. Не обязательно иметь музыкальный слух, чтобы ее понять.

С и л ь в и я (нашла легкую музыку). Я предпочитаю легкую. Говорят, у меня даже голос есть… В шестнадцать лет я записалась в народную школу искусств… Он аккомпанировал мне на пианино.

И о н. Принц из сказки.

С и л ь в и я. Да. Принц играл на пианино… Он мне давал советы, покупал мороженое, катал меня на мотоцикле, рассказывал о театре Шекспира — он был гораздо старше меня, — о музыке Бетховена, о футбольных матчах в высшей лиге… Так прошла осень, зима, и снова настало лето. Я жила ожиданием тех мгновений, когда он будет аккомпанировать мне на пианино… И однажды мы поехали на мотоцикле за город… Светило солнце, было тепло. Он остановил мотоцикл в буковом лесу и сказал: «Мотор перегрелся, он должен отдохнуть». Мне тоже жарко, сказала я. Хочу причесаться и ополоснуть лицо… «Здесь рядом источник», — сказал он. И мы пошли туда. Я освежила лицо, причесалась. Он протянул мне цветок и посмотрел долгим взглядом. Ты что смотришь? — говорю. «Думаю — дать тебе еще подрасти, или я тебя уже вырастил?» Не надо меня больше растить…

И о н. Чушь какая-то! Можно подумать, ты гусыня, которую откармливают на святые праздники…

С и л ь в и я. Не говори так, я его любила. «Тогда поцелуй меня», — сказал он. И я его поцеловала.

И о н (кротко). Да… а потом последовала большая любовь, цветы, трава, встречи, записки, которые ты осыпала поцелуями, — словом, вся эта дребедень, которую называют любовью. Дребедень! Тошно мне.

С и л ь в и я. Я его любила.

И о н. И кто этот ловкач?

С и л ь в и я. Почему ловкач?

И о н. Потому что ясно как божий день — он тебя облапошил. Ты его любила, как кошка, а он обманул тебя, ясно, нет?

Звонок. Сильвия открывает, входит  М а р к у.

Легок на помине. Принц из сказки. Какой ветер занес вас сюда, ваше превосходительство?

М а р к у. Я хочу пригласить вас к нам. Сегодня исполняется — не буду говорить сколько…

И о н. Врешь, ничего тебе не исполняется и исполниться не может… Хочешь заманить нас к себе, чтобы помешать нам подружиться…

М а р к у. Прошло много лет с тех пор, как меня сделали мастером. У меня юбилей.

И о н. Умница ты наша! Поздравляем тебя с датой… И местом, которое ты занимаешь. Ты его заслужил. Не понимаю только, зачем такому умному человеку пролезать на должность через черный ход, когда существует парадная дверь. И поэтому ты для меня, несмотря на всю твою мудрость, всего лишь куча дерьма.

М а р к у (показывает на стаканы). Я вижу, вы выпили. Тем лучше, значит, у меня пить не будете, будете только закусывать…

И о н (Сильвии). Ишь какой умный! Плюй ему в глаза, а он говорит — божья роса… Помириться хочет… Или выжидает удобного момента, чтобы дать мне пинка под зад. У него головка как у примуса или, вернее, как у паяльной лампы! Смотри, смеется…

М а р к у. Что же мне, плакать? Ты так меня расхвалил…

И о н. У нашего сказочного мастера голова похожа на тыкву… Много подобных тыкв плавает по волнам. Поднялась волна — поднялись и тыквы. Сегодня они на гребне… Сколько лет твоей тыкве, голубенький принц?

Марку смеется.

Ее так долго носило по волнам, что она отяжелела, как голова от цуйки… Разбухла тыква… Но это не от ума. Стоит сделать дырку в черепе этого типа, и оттуда хлынет вода, застоявшаяся, тухлая водичка… Твоя тыква, принц, не способна сотворить ни чудо, ни шедевр. Внутри этой головы (стучит по ней) размером с тряпичный мяч, пригодный разве что для футбола, осталась кучка дерьма. То самое, что представляет собой в действительности мастер собственной персоной.

М а р к у. Кончил? А теперь пойдем, нас ждут!

И о н. Меня никто не ждет. Впрочем, нет, ждет. Девушка. Не может не ждать! Она ждет, сидя у окна, читает сказки и готовится к свадьбе. Только я потерял ее адрес, а она — мой… Мы потеряли друг друга, наши следы затерялись… Но я найду ее! Она — мое счастье, моя единственная любовь во всем белом свете, на все времена.

М а р к у. На небе и на земле. Ну, все. Пошли, наконец. Сильвия, скажи ему, что надо идти…

С и л ь в и я. Ты же слышал — у него есть девушка.

М а р к у. Все это байки, которыми он спекулирует. Какая девушка? Не ревнуй ни к кому. Это все его мечты, фантазии, шутки. Иллюзии, Сильвия, дорогая…

И о н. Никакие не иллюзии… Должна же она быть!

М а р к у. Конечно. В раю. Там твое счастье. Вот попадешь в рай и найдешь ее… А пока нас ждет жареный поросенок!

И о н (Сильвии). Слушай, он или слишком умен, или псих! Однажды он меня чуть не пристукнул, а теперь, глянь, готов в задницу меня целовать… Ну целуй — пусть Сильвия увидит…

М а р к у (целует его в щеку). Глупенький, у меня к тебе никаких претензий нет.

И о н. Зато у меня есть, умненький. Видела — он меня поцеловал… Тьфу… Мерзко… Тошнит!

С и л ь в и я. Пройдет…

И о н. Не пройдет.

М а р к у. Надо меньше пить.

И о н. Может, ты меня когда-нибудь видел пьяным?

М а р к у. Не видел…

И о н (Сильвии). Зато видел трезвым и слегка пристукнул… Чтобы подбодрить и направить на путь истинный. Он един в двух лицах: говорит одно, делает другое. Он способен одновременно делать два дела…

С и л ь в и я. Я тоже два дела делаю: работаю в больнице и сплю дома…

М а р к у. Люди добрые! Нас ведь ждут! Ион…

И о н. Поцелуй меня.

Марку целует его.

Обычно только пьяницы целуются. Но он трезвый и все равно меня целует, лишь бы мне — удовольствие… Он целует меня после того, как обокрал… А как же я любил тебя, принц из сказки! Подражал, хотел стать таким же, как ты, — опытным, трудолюбивым. Сильвия, этот человек меня обокрал! Украл у меня лучшее, что у меня было, — мою веру в него…

М а р к у. Ну и ловок ты врать…

И о н. Послушай, Сильвия! Я вот такой, какой есть, не слишком умный, изобрел кое-что… Не бог весть… Стояла в цехе обычная циркулярка. А я взял да заменил у нее диск на другой. Старый диск я заточил под определенным углом… И все… Обычно работница успевала за смену выкроить и нарезать сорок кусков кожи для обивки стульев… А я нарезал триста… Вот и все…

С и л ь в и я. И он украл у тебя это изобретение!

И о н. Нет. Он украл у меня почет… Меня пригласили на деревообделочный комбинат в Преажбу — проверить, как работает мое изобретение, и, если нужно, внести коррективы… Но вместо меня поехал он. Тот, который меня сейчас целует! Принц из букового леса!

М а р к у. Я не хотел… Начальство велело…

И о н. Не хотел, но поехал.

М а р к у. Он тогда находился под следствием за хулиганство: три бутылки пива запустил в автобус и разбил окна.

И о н. Как же посылать в Преажбу хулигана?!

М а р к у. Исключено!

И о н. Конечно! Но ведь меня пригласили, не тебя… И даже оплатили железнодорожные расходы… А поехал ты. С того самого дня я тебя в упор не вижу, ты просто навозная куча. Знаешь, Сильвия, с тех пор мне работать неохота… Средь бела дня крадут мои права, пустяковые — не в этом дело! А если коснется чего-то серьезного? Как он развернется?! Вот что меня доконало, словно весь комбинат на меня рухнул.

М а р к у. Да никто ничего против тебя не затевал… Если бы не эта история с автобусом, ты бы поехал… Ждали, пока окончится следствие. Тебе и Кристеску сказал…

И о н. Вот-вот, я сразу понял: здесь что-то не то. Иначе зачем меня вызывать, разные слова говорить, извиняться… И все-таки в Преажбу поехал ты. Любопытно только, что ты там наплел? Будто я заболел? Не смог приехать? Так? Или ты сказал, что я снимаюсь в Голливуде вместе с Софи Лорен?

М а р к у. Я мог бы рассказать, что я им объяснил, но, когда я вернулся, тебя уже не было…

И о н. Я проводил двухмесячный отпуск «на водах» — за решеткой… Помнишь, Сильвия, на ярмарке я никак не мог вспомнить, где я слышал слово «вода»? Там, в колонии. Моему другу Марку велели ехать, и он не посмел отказаться. А если бы ему велели меня живьем закопать? Закопал бы, даже если бы был уверен, что я ни в чем не виноват. Если бы это сделал кто-нибудь другой, я бы не обиделся… Но он был моим другом, говорил, что уважает меня… Трепло!

М а р к у. Я тебя уважал, даже хотел дать тебе рекомендацию в партию… Разве не тогда я дал тебе премию за твое изобретение?

И о н. Чтобы заткнуть мне рот!

С и л ь в и я. Но заткнули-то хоть приличной суммой?

И о н. Вполне…

М а р к у. Тебе ее дали, потому что ты ее заслужил. Иначе бы ты отказался.

И о н. Да уж не поскупились, раскошелились…

М а р к у. Что ты ощетинился, как еж? Зачем оскорбляешь меня?

И о н (Сильвии). Он обокрал меня и еще возмущается, что я его оскорбляю… Может, расцеловать тебя? Если ты такая фигура, Кристеску мог бы послать тебя за свой счет, не за мой…

М а р к у. Ты ведешь себя как хулиган. Я говорю с тобой по-хорошему, хочу тебе помочь, я ведь тебе помог, когда ты вернулся из колонии, взял в свою бригаду, а ты, как еж, колючки выставил… Разве дело только в том, что ты стекла разбил в автобусе? Ты бесновался, всех оскорблял… возмущался, что тебе премию дали. Я тебе тогда говорил и сейчас могу повторить — пусть Сильвия знает: слишком ты много на себя берешь, совсем зазнался. Подумаешь, он хорошо работал и что-то там изобрел. Не бог весть что, ты сам только что признался… Но тебя прямо распирало от гордости, и тогда на собрании я действительно сказал, что молодой коммунист или тот, кто хочет им стать, не может себя так вести.

И о н. Именно так ты и сказал.

М а р к у. Но ведь тогда же я перечислил все твои заслуги и сказал, что ты парень с будущим, работяга…

И о н. Что правда, то правда, ты меня тогда здорово возвысил… Но хвалил ты меня, чтобы потом изничтожить… Ты специально поднял меня на пьедестал, чтобы было откуда столкнуть. Если бы ты так не заливался на собрании, может, я и в тюрьму бы не угодил.

М а р к у. А ты хотел бы, чтобы я покривил душой, чтобы промолчал?

И о н. Не надо молчать. Впрочем… не знаю, что надо… Но меня-то зачем обвинять, когда у самого рыльце в пуху…

М а р к у. Ничего у меня не в пуху…

И о н. Ах, нет?! Ну и старый же ты плут, а с Сильвией как дело было?

М а р к у. Сильвию ты сюда не путай!

И о н. Почему это? А если я хочу на ней жениться?

М а р к у. Все равно. Не имеешь права!

И о н. Ты же над ней надругался.

М а р к у. Вот что, Сильвия, я ухожу. Он думает, что ему все сойдет с рук. Еж колючий. Смотри, не сдохни от яда, который в себе носишь.

И о н. Ежи от яда не дохнут, они пожирают змей в большом количестве, и хоть бы хны… А в буковом лесу что ты забыл?

М а р к у. В каком лесу?

И о н. Ну, ты даешь! Короткая у тебя память. В буковом лесу, с мотоциклом и Сильвией… У прекрасного принца никаких воспоминаний? Когда ты надругался над ней, мерзавец…

М а р к у. Сильвия, он сумасшедший. Господи, избавь нас от сумасшедших.

Марку выходит, Сильвия плачет.

И о н. Ты что? Плачешь? Не плачь, Сильвия.

С и л ь в и я. О господи! (Плачет навзрыд.)

И о н. Я и медяка не дам за твои слезы. Гроша ломаного! Ишь, оскорбилась! Что с тобой? Ох! Кончай. Когда болит по-настоящему, то крокодиловы слезы не льют.

С и л ь в и я. Ион, в буковом лесу был не Марку…

И о н. Не Марку?

С и л ь в и я. Нет.

И о н. Тогда что же ты плачешь?

С и л ь в и я. Потому что ты меня любишь, Ион…

И о н. Я?! Этого еще не хватало! Я тебя люблю? Умру от смеха. Ха-ха-ха. (Натужно смеется.)

С и л ь в и я. Ты меня любишь… Ты думал, что это был Марку… Поэтому и поссорился с ним, поэтому и вспомнил все, что было между вами. (Решительно вытирает слезы, снова становится сама собой.) Если бы ты меня не любил, я бы вышла за тебя, хоть на время. И был бы у меня муж, и не говорили бы, что у меня его никогда не было… Иди спать, уже поздно.

Ион уходит в кухню, начинает раздеваться. Сильвия тоже раздевается.

Переночуй сегодня, а завтра уйдешь… Мы не подходим друг другу, мы не станем делить постель — ни от скуки, ни от радости… Утром, когда будешь уходить, не буди меня, я проснусь и подумаю, что все это было во сне.

Каждый лег в свою постель.

А еще лучше, если бы ты уехал из нашего города…

И о н. Я буду спать долго и рано не уйду… И из города не уеду, пока не расквитаюсь с Марку — твоим прекрасным принцем…

С и л ь в и я. Да это не он…

И о н. Сильвия! (Вскакивает с кровати.)

С и л ь в и я. Что такое?

И о н (входит к ней в комнату). Сильвия, ты плакала? Ты понимаешь, что это значит?! До сегодняшнего дня ты ведь не плакала. Понимаешь, какой сегодня счастливый день?

С и л ь в и я. Марку прав: ты с приветом!

И о н. Нет, Сильвия… Сегодня ты научилась плакать. Ты становишься живым человеком. (Взъерошивает ей волосы.) Ты настоящий человек, как я, как другие…

С и л ь в и я. Хорошо… Спокойной ночи, дружище. Иди. Я спать хочу, а спать я люблю в одиночестве и чувствовать себя свободной. Когда я сплю, я ни с кем не делю одеяла…

И о н. Спокойной ночи…

С и л ь в и я. Ты дрожишь? Если тебе холодно, можешь лечь у меня в ногах… Не как у принцессы… Просто чтобы укрыться еще одним одеялом…

И о н. Нет.

С и л ь в и я. Я тебя не боюсь — знаешь?

И о н. Знаю.

С и л ь в и я. Приходи, если есть настроение поговорить, если тебе одиноко и холодно… Спокойной ночи.

И о н. Спокойной ночи… (Встает, подходит к двери, смотрит на Сильвию.) Сильвия…

С и л ь в и я. Да…

И о н (завернувшись в одеяло). Сильвия…

Действие второе

И о н (входит в комнату Сильвии). Сильвия… Я замерз. И поговорить хочется… больше ничего… Не могу заснуть. (Садится на край ее кровати.) Мне кажется, что я знаю тебя тысячу лет. Не помню только, где мы с тобой встретились впервые…

С и л ь в и я. Как же ты меня узнал?

И о н. По голосу. В людях я всегда запоминаю голос, слова… Голос много говорит о человеке. Вчера на ярмарке я узнал твой голос… А то бы я, наверно, послал и тебя, и Марку… Ты не такая, какой хочешь казаться… Делаешь вид, что ни к чему не относишься всерьез, пусть думают, будто ты и впрямь какая-нибудь… И тебе не хочется никого разочаровывать… И все же ты обманщица, Сильвия…

С и л ь в и я. Я? Ошибаешься!

И о н. Хочешь доказательств — пожалуйста, никакой пластиковой груди у тебя нет.

С и л ь в и я. Откуда ты знаешь?

И о н. Видел собственными глазами.

С и л ь в и я. Иди-ка ты спать, а то еще чего-нибудь увидишь. Например, искры из глаз…

И о н. Хочешь побить меня?

С и л ь в и я. А тебя уже кто-нибудь бил?

И о н. Отец.

С и л ь в и я. Я думала, женщина.

И о н. Женщины не били.

С и л ь в и я. Я побью, если не угомонишься.

И о н. Я же не шевелюсь.

С и л ь в и я. Но таращишься. И слишком много видишь. Чего не следует…

И о н. Вот и отец так говорил. Вернее, не говорил, а лупил, чтобы сам догадался, что он хочет сказать.

С и л ь в и я. Он человек с юмором, а я — нет.

И о н. Да, юмор у него что надо… По утрам он рассказывал мне свои сны. Ион, говорил он, сегодня мне снилось, что я хороню тебя с музыкой… Каждую ночь ему снилось, что меня зарывают в землю… Представляешь, какую жажду жизни будили во мне его сны.

С и л ь в и я. Может, он сумасшедший?

И о н. Нет, он любил меня… До смерти… Так любил, что видеть не хотел, чтобы не осквернить свое чувство… И маму он тоже любил… Через год после моего рождения мама заболела туберкулезом. Отцу быстро надоела больная жена, и он бросил ее. А сам женился. Мама была красивая, она умерла в восемнадцать лет. А я рос. В шестнадцать я сбежал из дому… в лохмотьях, как побирушка… это было в воскресенье… Через два месяца милиция водворила меня обратно. Я снова убежал и устроился на складе помощником кладовщика. Потом обнаружилась недостача, и меня посадили… Когда я вернулся домой, он стал бить меня, кричать.

Раздается звонок.

С и л ь в и я. Кто-то звонит. Надеюсь, это не милиция, мы ведь еще не зарегистрированы… Иди на кухню… В крайнем случае скажем, что завтра мы идем расписываться.

И о н. Ладно. (Направляется в кухню.)

С и л ь в и я. Но только в крайнем случае. (Открывает дверь.) А, это ты?

Входит  П е т р у  с гитарой, хочет чмокнуть Сильвию в щечку.

П е т р у. Я…

С и л ь в и я. Отдохни!

П е т р у. Почему? Ты не одна?

И о н (выходя). Да.

П е т р у. Ах, извините… Чем занимаетесь? Беседуете?

С и л ь в и я. Беседуем.

П е т р у. Простите, что прервал беседу…

И о н. Спой нам что-нибудь.

П е т р у. Куда бы я ни пришел, везде пою, как стрекоза из басни. Правда, иногда я еще и работаю — это уже не из басни. (Поет модную песенку.) По правде говоря, я пришел по делу. Марку не заходил? Мы с его женой ждали его дома, даже устали от ожидания… Он пошел за вами и не вернулся.

И о н. Мы его не видели…

П е т р у. Он хотел поговорить с вами, и прежде всего с тобой… (Обращаясь к Иону.) Мне кажется, он боится, что завтра на собрании ты будешь к нему вязаться… В повестку дня включили кражу в гастрономе… Собрание открытое, в присутствии работников прокуратуры и милиции…

И о н. Я не забыл, что это будет завтра… Слушай, спой нам что-нибудь…

С и л ь в и я. Спой, петушок, не ломайся. Ты у нас куда бы ни пришел — сразу становишься душой общества.

П е т р у. Издеваешься?

С и л ь в и я. Ты же сам говоришь, что тебе в любом доме рады.

П е т р у. Что есть, то есть. Жен я покоряю легкой музыкой, мужьям рассказываю о футболе.

С и л ь в и я. Мужья тебя любят за то, что ты забиваешь голы, жены — за то, что наставляешь мужьям рога.

И о н. Рога с музыкой…

П е т р у. Мне негде жить, и я вынужден ночевать в разных домах… Тяжко. Устал.

И о н. Сильвия, приготовь ему кофе — он устал.

Сильвия уходит на кухню.

П е т р у. Чтобы не стать посмешищем, мужчина должен быть негодяем. Время сладостных грез прошло. Настала эпоха бешеного ритма. Музыка — это ритм. (Подыгрывает себе на гитаре.) Я современный трубадур.

И о н. Тебе не хватает автомобиля…

П е т р у. У меня мотоцикл!

И о н. Мотоцикл?

П е т р у. Да, собираюсь купить. У меня когда-то был мотоцикл — развалюха на колесах, я его загнал…

И о н. Это хорошо, что у тебя нет мотоцикла. Не люблю людей с мотоциклом…

П е т р у. Почему? Они симпатичные.

И о н. Не люблю — мне их жаль. Кажется, что они сами днем с огнем ищут своей смерти. Много несчастных случаев…

П е т р у. Несчастных случаев… Ну, если так рассуждать, то на тебя в любую минуту может рухнуть потолок… (Играет на гитаре.) Ритм, ритм, в мыслях, в поступках… Как в футболе… Я слишком уважаю женщин, чтобы относиться к ним романтично… Любовь!.. Даже индюшки хохочут над индюком с таким устаревшим репертуаром. Я не хочу выглядеть в глазах женщин идиотом. Я ценю их за ум, за хитрость, за умение жить…

И о н. У тебя для всех женщин один репертуар?

П е т р у. Нет, конечно. Это было бы непростительной ошибкой! Одно дело — замужние женщины. Девушки — совершенно иное. Подробнее расскажу тебе в другой раз, если захочешь. Старик, я играл в четырнадцати футбольных командах в классах A, B и C — у меня большой жизненный опыт. Сейчас иду от Иоаны… жены Марку…

И о н. Я ее знаю.

П е т р у. Я ей растолковал, что любовь любовью, но ведь и материальная сторона вопроса — дело не последнее. Мы же материалисты. Тут-то я и объяснил ей, почему не женюсь: кто же за меня пойдет, у меня даже машины нет! Иоана меня понимает и, надеюсь, со временем поймет окончательно. Сегодня я поспешил уйти, боялся, как бы Марку не вернулся раньше времени… Сейчас женщины в большинстве своем реалистки, доверяют мозгам, не надеются на одни только чувства. Никуда не денешься — конкуренция! Счет идет на голы — как в футболе.

Оба смеются.

Ты собираешься жениться на Сильвии?

И о н. Это мое личное дело.

П е т р у. Молчу! (Берет аккорд.) У каждого своя тактика!

С и л ь в и я (входит с кофе, к Петру). Ну что, все ему успел поведать?

П е т р у. А что — все? Ничего особенного. Рассказал о своем стиле…

С и л ь в и я (Иону). Он поделился с тобой своим персональным стилем в любви?

И о н. Да так… В общих чертах.

П е т р у. В футболе у меня тоже свой стиль — обхожу противника и забиваю гол…

И о н. Ну а с женщинами как? Здесь все сложнее… У них что ты обходишь? Душу?

П е т р у. Обхожу, что могу. (Пьет кофе.) Но должен заметить, я пока еще ни об одну душу не споткнулся. Я человек порядочный: никогда не распространяюсь о женщинах, с которыми… Репутацию им не порчу. Я — джентльмен. Не хвастаюсь, не сплетничаю. Могила! Прекрасный кофе, Сильвия.

С и л ь в и я. Я выхожу за него замуж… Поэтому он ночует здесь…

П е т р у. Чужая тактика меня не интересует. Я — могила. (Рассеянно берет несколько аккордов на гитаре и выходит.)

С и л ь в и я. Что скажешь об этом попрыгунчике?

И о н. Болтун, но симпатичный…

С и л ь в и я. Правда? Давно ты его знаешь?

И о н. Около месяца… Не больше. С тех пор как вернулся из… Раньше он играл за другую команду.

С и л ь в и я. Когда-то давно он уже играл у нас.

И о н. Я не очень-то хожу на футбол. Он симпатичный, ей-богу, симпатичный.

С и л ь в и я. Так вот он и есть сказочный принц.

И о н. Что?

С и л ь в и я. Не слышишь?

И о н. Ты же знаешь, я немного глуховат… Не понял.

С и л ь в и я (громче). Он сказочный принц с мотоциклом!

И о н. С чем?

С и л ь в и я. С мотоциклом, из букового леса… Но тогда я его любила. Ночи не спала… Мечтала о нем… Он носил меня на руках. Осыпал цветами. В его руках всегда были цветы… И вот однажды… Он пошел собирать цветы. Ушел далеко и долго не возвращался… И тут появился мой бывший школьный товарищ. Молоденький… Застенчивый… Он сказал мне: «Как живешь, Сильвия?» Хорошо, ответила я, а ты? «И я… Ты что-нибудь знаешь о наших?» Ветурия вышла замуж за химика, они живут в Сэвинешти… И так мы болтали, пока не вернулся Петру. Он нес охапку цветов. Пую сидел около меня… Петру разжал руки — цветы упали на землю. Он подошел и сказал: «Сопляк, я видел, как ты подстерегал мою невесту, мою будущую жену». И влепил ему две пощечины… Потом схватил за шиворот и повел к иве, где лежали наши вещи… А я сидела и улыбалась… Я думала, это шутка, и вдруг услышала, как Петру требует что-то подписать. «Иначе, — грозился он, — я разрежу тебя на куски! Пиши: я получил пятьсот леев от товарища Петру…» Я думала — это шутка… Но оказалось, Петру его шантажировал. Сказал, что простит, если тот подпишет. И он подписал…

И о н. Пую любил тебя… Или он просто трус?

С и л ь в и я. Тогда я не рассуждала… Я упала лицом в цветы, которые принес Петру…

И о н. Петру растоптал чувство парня…

С и л ь в и я. Но я-то ведь ничего не сказала! Не возмутилась. Не защитила его. Если бы Петру пораскинул мозгами, то наверняка подумал бы: раз я не вступилась за Пую, значит, виновата… Значит, предала его, Петру! В ту минуту я действительно чувствовала себя виноватой. В тот самый момент, когда он подошел ко мне и взлохматил волосы, я сказала спокойно: и этот придурок подписал бумажку всего лишь на пятьсот леев? А Петру ответил: «Он ведь еще сосунок, этот малый, зачем ты связалась с младенцем?.. Когда я играл в футбол в Галаце, мой дружок, защитник из местной команды, застукал дома жену с одним типом. И вытянул из него три тысячи. А одного драматурга, который приехал знакомиться с жизнью, нагрел на пять тысяч… И эти фазаны давали себя ощипать, лишь бы избежать скандала. Выйти сухими из воды…» Я молчала как убитая…

В этот момент входит  П е т р у. Он все слышал.

П е т р у. Все верно. Так они начали делать деньги. Она заманивала фазанов, а он ощипывал их…

С и л ь в и я. Оба они свиньи!

П е т р у. А ты не считаешь свиньями тех, кто волочится за замужней женщиной? Они же хотели его, моего приятеля, обмануть. Разве это не свинство?

С и л ь в и я. Чем же кончилась эта история? Они все еще вместе сотрудничают?

П е т р у. Нет. Не сотрудничают. Они расстались. Он играл как-то в покер, продул все до нитки и поставил на карту жену. И проиграл. Ему пришлось развестись. И теперь она сотрудничает с тем, кто ее выиграл…

С и л ь в и я. Все трое — свиньи.

П е т р у. Но они накалывали других свиней, Сильвия.

С и л ь в и я. Значит, ты хотел, чтобы и я…

П е т р у. Что?!

С и л ь в и я. Стала такой, как она? (Повышает голос.) Убирайся!

П е т р у. Я ничего не хотел… Ты была мне дорога, Сильвия…

С и л ь в и я. Почему же ты не потребовал миллион, миллиард… А то всего пять сотен! Позор! Уходи!

П е т р у. Сильвия… Я пошутил, Сильвия, я просто хотел припугнуть его…

С и л ь в и я. Уходи, Петру, чтобы я тебя больше не видела!

П е т р у. Я пошутил.

С и л ь в и я. Убирайся!

Петру уходит.

Ион и Сильвия молчат. Напряженная пауза.

С и л ь в и я. «Я оплакал погибшую любовь» — не помню, кто это написал.

И о н. Не знаю. Я книг про любовь не читаю…

С и л ь в и я. Ты смог бы меня полюбить?

И о н. Тебя одну?

С и л ь в и я. Да.

И о н (шутливо). Не смог бы. Любить одну женщину!.. Сердце ведь у меня не каменное. Не хорошо это… Бессовестно…

С и л ь в и я. Верно. Единственная любовь кончается браком. А брак — самая скучная вещь на свете. Петру считал меня гусыней, дурой, не относился ко мне всерьез… Я и есть гусыня…

И о н. Вот уж нет. Гусыня здесь ни при чем.

С и л ь в и я (со злостью). Нет, я гусыня!

И о н. Не трогай гусей. Они, как известно, Рим спасли.

С и л ь в и я. И все же я гусыня.

И о н. Ладно, гусыня! Зачем тебя понесло в буковый лес?

С и л ь в и я. Воздухом подышать…

И о н. Вместе с мужчиной?

С и л ь в и я. Он клялся, что он мой друг… Клялся!

И о н. Будто ты не знала, что это только слова? Иначе зачем тебе было соглашаться на столь дальнюю прогулку? Вы, видите ли, отправились в лес… Воздухом подышать… Подальше от цивилизации… Вот она, романтика, вот истинная любовь, а не просто… Словно в романтической обстановке осел перестает быть ослом. Любовь ведь бескорыстна. А он давал тебе деньги. Ну, если не давал, значит, туфли покупал, чулки, платья…

С и л ь в и я. Он говорил, что в знак любви.

И о н. А что ему оставалось делать? Туфли, чулки — те же деньги, только в соответствующей обертке. Для девчонок у него своя тактика — луна, лес, туфли, Шекспир, чулки, Бетховен…

С и л ь в и я. Мне это стоило дороже… Всю душу исковеркал.

И о н. Самокритикой занимайся на собраниях!

С и л ь в и я. Чего ты кричишь? Я ведь рассказала тебе все, как было.

И о н. Боже мой! Какая же ты старуха!

С и л ь в и я. Я? Да мне до тридцати еще добрая сотня лет.

И о н. Ты ужасно старая.

С и л ь в и я. Потому что много знаю?

И о н. Нет! Потому что ничего не знаешь. Главное — не умеешь оставаться сама собой. Ты устала, Сильвия…

С и л ь в и я. От зла? От любви?

И о н. Ты никогда не любила, Сильвия…

С и л ь в и я. Душой — возможно…

И о н. Ты безбожно врешь, малышка… Никого ты не любила, Сильвия! Вот что ужасно!

С и л ь в и я. Это тебе кажется, что я не любила…

И о н. По-настоящему — нет. У тебя бы остались светлые воспоминания, надежды. А ты ни во что не веришь, и это значит, что ты никого никогда не любила… Ты ошибалась, Сильвия… И Петру ты тоже не любила. Он тебе нравился. А когда все случилось, ты убедила себя, что любила его, чтобы оправдать себя в собственных глазах.

С и л ь в и я. Как же ты меня любишь, Ион, если ревнуешь к Петру!

И о н. К мертвым не ревнуют.

Звонок. Ион в бешенстве открывает дверь.

Пожалуйста, стоит только заговорить о мертвецах, а они уж тут как тут… Добрый вечер, покойничек. Милости прошу…

Входит какой-то тип.

Сильвия, позволь представить тебе мертвеца…

С и л ь в и я. Что за шутки?

И о н. Какие там шутки! Сей покойник — мой отец. Что случилось, папа? Ты явился. Разве настало время призраков?

О т е ц. Добрый вечер… Вы — Сильвия. (Протягивает ей руку. К Иону.) Я был у твоей хозяйки. Тебя там не оказалось…

И о н. Раз я здесь — значит, там меня нет.

О т е ц. Я встретил твоего приятеля — Петру звать. Он мне дал адрес. Ты женился?

И о н. Сильвия, взгляни на этого человека! Всю жизнь он колотил меня, а сейчас приходит и задает вопросы. Дорогой папочка, не сердись, но отвечать тебе я не собираюсь. Это мое дело… Садись.

Отец усаживается.

Здорово тебя разнесло!

О т е ц. Я был еще толще, но простудился, заболел гриппом…

И о н. Ты толстый и красный.

О т е ц. Я был еще краснее.

И о н. Но заболел гриппом… Пустяки! Ты такой толстый, что воротничок рубашки у тебя вот-вот лопнет…

О т е ц (смеется). Ничего, ты тоже растолстеешь.

И о н. Избави бог!

О т е ц. После женитьбы всегда заплываешь жиром, и тогда мысли твои не разбегаются в разные стороны… Почему ты не написал мне, что женишься?

И о н. А когда я вернулся из тюрьмы, ты спросил, есть ли у меня что надеть? Или что я собираюсь делать? Ни о чем ты меня не спросил.

О т е ц (похлопывает его по плечу). Мы же одной крови, сынок…

И о н. Думаешь?

О т е ц. Ты похож на меня, такой же неуживчивый…

И о н. Ошибаешься, отец. Я не шью себе рубашки с тесными воротничками, не стараюсь выглядеть толще, чем я есть на самом деле… Сильвия, взгляни на воротничок его рубашки! Он ему мал, вот-вот отлетят пуговицы… Думаешь, отец такой толстый? Отнюдь. Он специально шьет себе рубашки меньшего размера, чтобы шея вываливалась из воротничка, тогда люди подумают: раз толстый, значит, благополучный…

О т е ц (смеется, к Сильвии). А славная у меня невестка… У тебя красивая жена, Ион…

И о н. Когда я вернулся во второй раз, он опять не спросил меня, что я собираюсь делать. Заявил, что уезжает в Пэушу, обмениваться опытом!

О т е ц. Правильно. Обменивался опытом по выращиванию молодняка. Я со скотиной работаю…

И о н. Ты уехал, чтобы избавиться от меня. Я тебе мешал. Ты меня стыдился. И решил уехать подальше от сына.

О т е ц. Я? Ну зачем так, дорогой…

И о н. Хватит врать. Николае все мне рассказал. Брат вырос, он уже большой…

О т е ц. Большой врун.

И о н. Он взрослый… Когда я вернулся из кутузки, я не сразу его узнал — так он вымахал… Знаешь, почему я из дому убежал? Ты меня бил. Помнишь, папа?

О т е ц. А как не бить. Это святое дело. Покажи мне хоть одного отца, который не лупит свое дите и не ест его поедом.

И о н (Сильвии). Он бил меня, хотел выжить из дому. Стегал веревкой и всегда находил для этого причину. Хватит, отец. Со мной ты расквитался, папочка. А сейчас сматывайся. Мы уже повидались — катись! Я готов видеться с тобой, как с любым другим человеком, но обязательств по отношению к тебе у меня нет… В том числе и денежных.

О т е ц. Кружку воды ты можешь мне подать? Невестушка, пить хочется…

С и л ь в и я (приносит кружку с водой). Пожалуйста.

И о н. Сильвия, понимаешь, я сам во всем виноват. Я всегда молчал, никому ничего не рассказывал. Об отце, например, о его побоях. Стоял опустив голову и молчал. Он бил меня чем попало. Этот человек, который выглядит таким добреньким, нещадно лупил меня. Когда мама заболела, он бросил ее: не выносил чужих страданий, не терпел чужой боли. Его это раздражало. Когда мама умерла, он успокоился. Даже выпил на радостях. В глазах села он не был больше грешником. Теперь он мог спокойно жить со своей новой женой… Он пил на радостях, а люди думали, что с горя, и он благосклонно позволял им так думать. Врал как свинья. Он был не стар и хотел радоваться жизни… Меня он не собирался больше ничему учить — зачем деньги тратить? У него уже был другой ребенок и другие планы. Я ему мешал. И за это он бил меня смертным боем…

С и л ь в и я. А почему ты ничего не рассказывал?

И о н. Кому?

С и л ь в и я. Родственникам, людям…

И о н. Кто бы мне поверил: они видели, как он иногда покупал мне конфеты в лавке… А если бы поверили и призвали бы его к порядку, жить-то я все равно должен был с ним… Я чувствовал себя цыпленком, запертым в курятнике… Однажды я осмелился что-то произнести — и такую трепку получил, что три дня провалялся в постели, а потом целый месяц в левом ухе у меня словно шмель жужжал… И я никому не сказал, промолчал…

С и л ь в и я. Почему? Почему?

И о н. Боялся, что он меня убьет!

С и л ь в и я. Это невозможно.

И о н. Я понимал, что он хочет от меня избавиться… А мне некуда было деваться. Я был слишком мал, слишком мал! Я был маленьким и совсем не храбрым. И ждал, пока вырасту… Потом убежал, работал помощником у завскладом, пока меня не обворовали. Я опять ничего не сказал… Они знали, что я в бегах, и специально поставили на это место, чтобы воровать за моей спиной. А я представить себе не мог, что, пользуясь моей глупостью, тем, что я еще почти ребенок, они облапошивают меня… Можно ли обманывать ребенка, Сильвия? Я не верил в это, но вот однажды завскладом, подмигнув, похлопал меня по плечу и сообщил, что у меня недостача. Это означало: шуруй дальше, но по-тихому! И я смылся — не хотел, чтобы меня посадили. Я пустился в бега по стране. И научился кусаться, как собака, колоться, как еж… За мной гонялись, как за зайцем, а я стал злым псом с колючками ежа. Так обозвал меня отец, когда я вернулся, и этого я тоже не забуду… Так ты сказал, отец?

О т е ц. Я не помню.

И о н. Говори громче — я глуховат…

О т е ц. Не помню, ничего подобного я не говорил!

И о н. Еще бы, где тебе помнить… Ты и маму не помнишь. Знаешь, почему она заболела? От твоих побоев, молоко тут ни при чем… Ты растоптал ее ногами…

О т е ц. Неправда. У тебя есть свидетели?

И о н. Свидетели? Подковы на твоих сапогах… У тебя были сапожищи с подковами — помнишь?

О т е ц. Могу ли я помнить все сапоги, какие носил…

И о н. Зато я помню. Ты долго еще их носил после смерти мамы… Вот… (Протягивает ему подковы.) Можешь пощупать! Когда ты умрешь, я положу их в изголовье.

О т е ц. Тебя надо показать психиатру…

И о н. Ты уже водил меня однажды к доктору. Как только тебя кто-то не устраивает, ты ведешь его к доктору… Чтоб люди видели, что ты тут ни при чем. Маму водил к доктору и меня отвел. Твой номер с доктором больше не пройдет! Нет! Знаешь, какое было последнее желание мамы? Самое страстное ее желание перед смертью? Чтобы тебя не было на ее похоронах. И вообще она видеть тебя не желала, жить не хотела — так бабушка рассказывала.

О т е ц. А ты побольше верь, что старухи болтают! У матери ведь был ты, значит, ей было ради чего жить…

И о н. Ты же отнял меня у нее, потому что у нее был туберкулез, отобрал меня, лишив ее всякой опоры.

О т е ц. Я плакал, когда она умерла…

И о н. Плакал, потому что был пьян.

О т е ц. Много ты понимаешь! Я должен был взять женщину. Иначе кто бы тебе готовил, стирал… Я плакал…

И о н. Выйду на воздух… Меня мутит… Когда я вернусь, чтобы духу твоего здесь не было… (Уходит.)

О т е ц. Вот она, сыновняя благодарность… Ты их растишь — и ты же виноват. Им кажется, что ты плохой отец… Я только что получил извещение на штраф в триста леев за него. Он разбил какую-то витрину — не знаю где, а штраф прислали мне… Если я не заплачу, говорят, его снова в тюрьму упекут. Я не рассчитываю на всю сумму, может, у него нет денег, но хоть половину…

С и л ь в и я (роется в сумочке). Вот, пожалуйста, триста… У него куча неприятностей, поэтому он так и разговаривает…

О т е ц. Тебя Сильвия зовут? А где ты работаешь?

С и л ь в и я. В госпитале.

О т е ц. Акушерка?

С и л ь в и я. Сестра…

О т е ц. А-а…

Звонок.

Дай бог тебе счастья, пойду… Выпусти меня в другую дверь — не хочу больше с ним встречаться — пусть остынет…

Сильвия провожает его к кухонной двери.

Будь здорова, девочка.

С и л ь в и я. Счастливого пути.

О т е ц. Можешь называть меня «папа». Я буду очень рад, если ты не поверишь всему, что…

С и л ь в и я. Счастливого пути, папа…

Отец выходит. Сильвия возвращается и открывает дверь. Входит  П е т р у.

П е т р у. Добрый день. Сильвия, ты все еще на меня сердишься?

С и л ь в и я. Зачем пожаловал?

П е т р у. Все, вопросов больше нет… Может и у меня быть самолюбие! Я хотел сказать Иону… Он ушел?

С и л ь в и я. Он вернется. А тебя я прошу, не навещай меня слишком часто. Это может не понравиться Иону…

П е т р у. Да?

С и л ь в и я. С этой ночи — он мой любовник. (Смотрит на часы.) Что ты стоишь? По-моему, ты работаешь в первую смену.

П е т р у. Ухожу. Хоть работаю не в первую, а в третью смену.

Входит  И о н.

Доброе утро… Привет…

И о н. Привет… А почему в третью? С тобой же Кристеску поменялся.

П е т р у. Поменялся. Но сегодня утром он разбудил меня и сказал, что согласен меняться, только если…

С и л ь в и я. Если?

П е т р у. Он потребовал денег.

И о н. Ну и?

П е т р у. Я заплатил ему за прошлый раз. Сегодня я выйду в свою смену.

И о н. Он же сам сказал, что для него одно удовольствие подменить тебя, что ты его кумир… Вот негодяй! И ты не дал ему пинка в зад? Ну и пес шелудивый этот Кристеску… Пес — он так псом и останется, даже если он болельщик…

П е т р у. Славу он мою любил, деньги, а не меня… Я так ему и сказал. Он обиделся, раскричался: и футболист-то не бог весть какой, и работаю хреново, и деньги зарабатываю не руками, как все люди, а ногами…

И о н. Поговори с Марку… Ты же за комбинат играешь!

П е т р у. Я звонил ему… Сказал, что выйду работать в ту смену, в которую меня назначили.

С и л ь в и я. Подумаешь, обиделся, как пастух на стадо!

П е т р у. А что же, я обидеться не могу? Пока! (Уходит.)

И о н. Ишь какой гордый. Марку не позволит ему это сделать… Отец ушел?

С и л ь в и я. Да.

И о н. Странно. Впервые он не попросил у меня денег… А то обычно является, расспрашивает о здоровье, интересуется, не женился ли я, и все это для того, чтобы выклянчить пару монет. То у него крыша протекает, то ему штраф надо платить… Все врет. (Зевает.) Спать хочется… Я позвонил Марку, предупредил, что устал и на работу не приду… Пусть вычтут из зарплаты. Думаю, это честнее, чем строгать заведомый брак. (Раздевается, остается в пижаме.)

С и л ь в и я. Послушай, ты недавно разбил какую-то витрину?

И о н. Нет, после Констанцы — ни одного окна…

С и л ь в и я. Ух ты, сколько же у тебя седых волос в бороде, давай я их повыдергиваю.

И о н. Если это не больно.

Ион сидит на кровати. Сильвия берет пинцет и дергает волоски из бороды.

Ой! Каждый свой переезд на новое место я оплачивал разбитым окном…

С и л ь в и я. Не вертись, сиди спокойно!

И о н. Знаешь, почему я выбил стекла в автобусе? Узнал, что девушка, на которой я собирался жениться, путается с другим…

С и л ь в и я. А с тобой она не путалась?

И о н. Нет, со мной вела себя скромно… Она так меня любила, так хотела выйти замуж, что не разрешала мне целовать себя… Не дай бог решу, что она легкомысленная. Стоило мне заговорить о любви, она возмущалась: «О любви говорить нельзя, любовь должна таиться в душе». Не любила пустой болтовни… А шофер автобуса за кружкой пива растолковал мне, почему она не любила болтать. Оказывается, она была человеком дела. Предпочитала действовать. Ух и разозлился же я на шофера, хотел ему вмазать, а он дал стрекача и спрятался в автобусе. Мне удалось настигнуть его с помощью трех бутылок. Три бутылки — три стекла. Я ему не поверил. Но решил приглядеться к моей зазнобе повнимательней. Ой!

С и л ь в и я. Не дергайся!

И о н. Я надеялся, что она как-то проявит свои чувства. А она — как бревно! Хотела во что бы то ни стало женить меня на себе и рисковать не собиралась. Если бы не холодный расчет, может, и удалось бы ей меня провести. Немного ласки, несколько дозволенных поцелуев — я бы не перестал считать ее чистой, но поверил бы в ее чувства, ведь кровь все-таки не водица. Она же в жилах играет и дает о себе знать, каким бы скромным человек ни был. Моя птичка слишком была холодна, и это меня насторожило… Вот ты, например, я же чувствую, как ты отравляешь мою кровь ядом… Ой! Сладким ядом, хотел я сказать… Ой! Ей-богу, ты горячишь мою кровь…

С и л ь в и я. И чем же окончилась история с девушкой?

И о н. Я узнал правду!

С и л ь в и я. Она была невинна…

Звонок.

Кого еще черт принес?

И о н. Мне смыться?

С и л ь в и я. Зачем? Подожди, сейчас я вытащу последний волосок. Вот он! Теперь ты красавец.

Снова звенит звонок.

Пусть звонят… Значит, девушка оказалась девственницей, и ты убедился, что…

И о н. Откуда мне знать, девственница она или нет?

С и л ь в и я. Разве ты не водил ее к доктору? Один тип обещал жениться на мне, если врач даст справку, что я невинна… Кретин!

И о н. Я не кретин. И не повел ее к доктору. Я отправился в загс. Расписываться… Я знал, как она поведет себя…

Настойчиво звенит звонок.

С и л ь в и я. Залезай-ка в постель, а то, если это моя подруга, я буду выглядеть нелепо… Быстренько.

Он ложится в постель. Она открывает дверь.

Входит  М а р к у.

А, милости прошу.

И о н. Что ты трезвонишь, как упрямый ишак?

М а р к у. Доброе утро… Не делай из меня осла!

И о н. Я сказал ишак, а не осел.

М а р к у. Я пришел отвезти тебя на работу.

И о н. Ты печешься обо мне, чтобы божия овечка не заблудилась на тернистой тропинке…

М а р к у. Одевайся, Ион. Я за тебя отвечаю, я поручился перед цехом…

И о н. А чем ты отвечаешь?

М а р к у. Собой, местом, которое занимаю.

С и л ь в и я. А Петру говорит, что…

М а р к у. Петру кретин!

С и л ь в и я. Он говорит, что ты кретин. Ты — что он… Кому верить? Ион, а ты что думаешь?

И о н. Я думаю, оба правы.

М а р к у. Поднимайся, Ион.

И о н. Мне очень хорошо в этой постели!

М а р к у. Ты должен выйти на работу. Поверь, я желаю тебе добра… Я поручился за тебя.

И о н. И боишься остаться в дураках. Не обо мне же ты так убиваешься… Сильвия, слышишь? Он поручился за меня своим положением, своей честью. Тоже мне евангелист! Евангелие от Марку!

М а р к у. Я приехал на служебной машине, она ждет внизу…

И о н. Какая честь — меня везут на работу в директорской машине… Машина, надеюсь, директорская?

М а р к у. Сильвия, я хочу, чтобы у него не было неприятностей. И чтобы у вас все было хорошо. Ион, ты сам сказал, что я упрямый как осел… Я не собираюсь с тобой церемониться. Ну-ка, поднимайся! (Тянет с Иона одеяло.)

И о н. Есть люди упрямее тебя… Я ослее любого осла! Я тут рассказывал Сильвии одну историю… Можешь послушать… Сильвия, на чем мы остановились?

С и л ь в и я. На загсе…

И о н. Итак, Сильвия, мы явились с ней в загс, с крестными, с гостями, со свидетелями. Цветы… хорошее настроение… Завзагсом спросил сначала ее: «Вы любите его?» И она ответила: «Да…» Потом он спросил меня: «Вы любите ее?» Нет, ответил я. «Как же это?! Вы, конечно, шутите?» Нет, не шучу, ответил я. «Тогда… Вы хотите взять ее в жены?» Нет, ответил я. Понимаешь, Сильвия, он подумал, что я ее не люблю, но жениться хочу… Когда он понял, что это не так, он спросил: «Тогда зачем вы сюда пришли?» Чтобы дать девушке урок. «Он шутит…» — сказала девушка. Нет, дорогая, я не шучу, я говорю серьезно… «Но ты же любил меня… мы помолвлены». Она почти плакала. Что правда, то правда! Я тебя любил. Мы были помолвлены. Но пока я тебя любил, ты спала с крестным… Вот он, явился — не запылился… С крестным, который желает мне только добра. Он сам подтвердит… Впрочем, может и не подтвердить… Так что этот свадебный букет придется выбросить на помойку… хотя цветы жалко. Простите за беспокойство, извинился я перед завзагсом. Приветствую вас, дамы и господа, леди и джентльмены.

С и л ь в и я. Ну и крестный…

И о н. Эй, крестный, куда же ты? (Смотрит вслед выходящему Марку.) Что это он смылся?! Разве он не за мной приехал? Разве не желал мне добра? Не хотел быть мне полезным? (Открывает дверь на улицу и кричит.) Крестный, если хочешь быть полезным человечеству, надо самому стать человеком! Слышишь, крестный!

Слышно, как рванула машина.

Надо быть человеком, слышишь, че-ло-ве-ком!

Действие третье

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Вестибюль. Несколько дверей, на одной из них надпись: «Зал заседаний».

И о н. Муха всегда виновата, даже если ни в чем не виновата. Виновата уже тем, что муха. Другой вины у нее нет — она святая. Наверно, есть страны, где мух считают святыми насекомыми, как в других, например, корова — святое животное.

С и л ь в и я. Но Марку действительно не виноват.

И о н. Речь ведь идет о корове, а не о бугае. Впрочем, быки тоже бывают святые. Например, бык Апис. Марку, пожалуй, не бык, а олень с ветвистыми рогами. Уверен, что Иоана сделала все, чтобы иметь у себя в доме рогатого оленя.

С и л ь в и я. Но на этот раз он действительно не виноват… Я же была свидетелем… Мы вместе подошли к магазину. Возле входа какой-то человек упал в эпилептическом припадке. Марку испугался, побелел как полотно… В магазин он вошел почти в невменяемом состоянии.

И о н. Ах, бедняга, как он страдал!

С и л ь в и я. Ты будешь меня слушать или нет? Я стояла у витрины и видела, как Марку взял корзинку и стал складывать в нее все, что собирался купить. Стиральный порошок «Альба-люкс», постное масло, сахар…

И о н. Одним словом, отоваривался…

С и л ь в и я. Все это он автоматически совал в корзину, пока не наполнил доверху… Когда он взял четвертинку спирта, оказалось, что класть ее больше некуда, он сунул ее в карман пиджака. И пошел к кассе… Там стояла очередь, и я потеряла его из виду… И вдруг разразился скандал. Продавщица схватила его у выхода и закричала: «Вор!» А он озирался в растерянности… Знаешь, что произошло? Он заплатил за все, кроме спирта. Я уверена, просто забыл… Делов-то, шесть леев! Мелочь, понимаешь? Шесть леев! Но продавщица вызвала милиционера…

И о н. Этого вышибалу, который вечно дежурит там рядом?

С и л ь в и я. Да…

И о н. Кулаки у него железные!

С и л ь в и я. Продавщица требовала, чтобы у него проверили документы, чтобы составили протокол… Я попыталась ей объяснить. Но, видно, никто ни во что вникать не хочет, раз даже собрание устроили по этому поводу.

Входит  К р и с т е с к у, слышит последние слова.

К р и с т е с к у. Ничего ему не будет… Ну, пошумят для виду. Милиция считает, что он не виноват, работники магазина тоже… Марку — хороший парень, за всю свою жизнь нитки не украл. Ну, разыграют маленькое цирковое представление, и все. Ему уже и дирекция объявила, что он невиновен…

С и л ь в и я. Так кому же нужен этот чертов цирк?

И о н. Сильвия, разве ты умеешь чертыхаться?

С и л ь в и я. Умею!

К р и с т е с к у. Ничего ему не будет. Простая формальность, не более. Ну, покритикуем его для вида — и дело с концом. Мы тоже не сомневаемся, что он человек честный. Какие-то шесть леев?! Мелочь!

И о н. Кристеску, хочешь доставить мне удовольствие?

К р и с т е с к у. Хочу.

И о н. Тогда катись отсюда подальше.

К р и с т е с к у. Я же тебе ничего не сделал…

И о н. И не сделаешь. Я не футболист!

К р и с т е с к у. Эй, Ион…

И о н. Никакой я тебе не Ион, я господин Ион. Сам себе господин. Так и обращайся ко мне: господин Ион.

К р и с т е с к у. Господ, браток, вроде бы больше нету.

И о н. Мы с тобой не братались. Я тебе не друг, не товарищ и не «эй, Ион». А господин Ион. Коротко и ясно. А теперь вали отсюда! Не на такого напал. За беседу со мной ты с меня ничего не получишь!

К р и с т е с к у. Ненормальный, разве я у тебя чего-нибудь прошу?..

И о н. Попросишь в другой раз! Катись! (Поворачивается к нему спиной.)

Кристеску входит в зал заседаний.

С и л ь в и я. Марку невиновен.

И о н. И Адам не был виновен, пока не согрешил с красоткой Евой…

С и л ь в и я. Ион, я клянусь! Перестань издеваться…

И о н. Я не издеваюсь, я всего лишь ухмыляюсь. И не кричи, пожалуйста, потому что я все равно тебя плохо слышу, кричишь ты или говоришь шепотом… Понимаешь, у меня в ушах короткое замыкание… Этот человек не стоит твоих клятв, поэтому я их и не слышу. Что-то замкнулось во мне. Боюсь, это помешает мне стать таким хорошим, каким ты хочешь меня видеть… Да, да, кругом мрак, пробки перегорели, а электрик свихнулся! Это даже идиот Кристеску понимает.

С и л ь в и я. У тебя все идиоты…

И о н. Кристеску — не все.

Входит  И о а н а.

А вот и Брижит Бардо…

И о а н а. Марку не приходил?

С и л ь в и я. Нет.

И о н. Не беспокойся, с крестным ничего не случится! Он приспособится к любым обстоятельствам. Это его отличительное мужское качество, не считая оленьих рогов. Иоана, может, добавим ему рогов совместными усилиями? Ой, Сильвия, я забыл представить тебе Иоану… Она и есть та самая, о которой я тебе рассказывал… Та, с которой я был в загсе, строгая моя возлюбленная.

И о а н а. Помолчал бы ты, Ион!

И о н. Почему же, дорогая! Не исключено, что я женюсь на Сильвии, поэтому она должна знать мою биографию…

И о а н а. И тебе не стыдно?

И о н. Мне? Ни в коем случае!

И о а н а. Что было — то прошло… Стыдно!

И о н. Почему это мне должно быть стыдно? А вот и твой любимый муженек!

Появляется  М а р к у.

Видишь, он на меня не сердится, он не грустит и не веселится. Любить он никого не любит и ненависти не испытывает. Все для него имеет одинаковую цену, вернее, никакой цены не имеет!

М а р к у. Петру циркуляркой отрезало пальцы.

С и л ь в и я. Что? Когда?

И о а н а. Сегодня утром… Почти в конце смены… (Марку.) Это ты виноват, назначил его в ночную.

М а р к у. Петру не место на комбинате. Он всегда хочет спать…

И о н. Вот почему ты определил его в ночную смену? Чтобы он выспался. Так?

М а р к у. В ночную труднее заметить, что он плохо работает. Петру фактически и не работал. Он пришел ради денег, и его взяли как футболиста…

И о а н а. Но у него ведь есть профессия.

М а р к у. Профессия его не интересует. Он футболист, гуляет, не спит ночами…

И о н. У него же нет комнаты, где ему спать?

М а р к у. Где? У женщин. Ты задаешь мне тот же вопрос, что и он. А почему он не может снять комнату?

И о н. Он ждет, когда ему даст комбинат.

М а р к у. Дадут, когда подойдет очередь. Ждут же семейные, многие и работают на комбинате дольше, чем он.

И о н. Не могу понять: как это получается, что ты всегда прав? И всем желаешь добра. Петру ты поставил в ночную смену, а он, непутевый, отрезал себе пальцы! Мне хочешь добра… Я не женился на Иоане, тогда женился ты…

И о а н а. Я ухожу! Сильвия, ты остаешься?

С и л ь в и я. Нет, иду. Ион, прошу тебя, запомни одну вещь: я очень редко даю клятвы…

Сильвия и Иоана уходят.

М а р к у. Ты опозорил Иоану, а я женился, чтобы спасти ее честь.

И о н. Я опозорил? Почему? Я же не был ее крестным…

М а р к у. Ты опозорил ее в загсе. Я женился, чтобы спасти ее…

И о н. Кто бы мог подумать?! Оказывается, в глубине души ты рыцарь.

М а р к у. Я не жил с ней, как ты утверждаешь…

И о н. И женился ты, чтобы избавить ее от страданий… Замечательный человек! Мамалыга с молоком, да и только. С молоком и с мухами. А теперь ты и мне желаешь добра. Чтобы продемонстрировать, как ты обо мне печешься, ты меня познакомил с Сильвией. Сильвия, подумал ты, поймав мужа, будет держать его на коротком поводке. Не так ли? Очень уж ты боялся, что я тебе с Иоаной наставлю рога и сделаю посмешищем всего города. Вот и решил меня утихомирить, погасить мои порывы. Но сдается мне, что я тебя ненавижу, а ненависть даже женщина не в силах погасить… Разве могу я простить, что из-за тебя столько времени провел за решеткой? А ты хочешь, чтобы я продал свои страдания в обмен на жену и продвижение по службе. Не выйдет: свободу, покой, душу нельзя купить за гроши, которые тебе ничего не стоят! Видишь, какие у меня мускулы! И в голове шарики вертятся. И свою совесть я взаймы не даю. Ни за какое золото мира не продам и не сдам в аренду! Ясно? Меня мутит!..

Кристеску выходит из зала заседаний.

К р и с т е с к у (Марку). Собрание начинается. Держись, Марку… Все будет хорошо… Сначала изложат обстоятельства дела. Потом будет несколько выступлений… Ты пообещаешь впредь быть более внимательным. Я тоже возьму слово, вынесу тебе порицание за то, что ты такой рассеянный. Это чистая формальность, не более того… (Иону.) Ты что, тоже хочешь присутствовать?

И о н. А разве нельзя?

К р и с т е с к у. Можно, но не убежден, что нужно. Я против сведения личных счетов… Скорее всего, тебе слова не дадут, очень много желающих. Я не понимаю, чем ты недоволен?

И о н. Вот когда я умру, тогда всем буду доволен. Тогда у меня не будет претензий.

К р и с т е с к у. У тебя ведь есть все, что нужно, — зарплата приличная, квартиру мы тебе дадим, путевку в Кэлимэнешть выделим. Если, конечно, будешь паинькой…

И о н. Ты теперь профсоюзный босс? Распределяешь путевки в Кэлимэнешть? Но туда мне не надо, водные процедуры я не выношу. Водичку не употребляю. Можешь спросить у Марку… Нам друг друга не понять. Я мечтаю иметь гораздо больше, чем у меня есть.

К р и с т е с к у. Заболел модной болезнью? Вещизмом?

И о н. Мура собачья.

К р и с т е с к у. Да знаем мы вас! Постепенно, незаметно, глядишь, модная стрижка, телевизор, «Фиат-600», «Фиат-1300». Потом количество переходит в качество — и сознание мещанина сложилось… Это мы изучали…

И о н. Да, поднабрался ты культурки.

К р и с т е с к у. Зря смеешься, я действительно за последнее время изучил много материалов…

И о н. Чему ты действительно научился, так это не закрывать рта… Болтать на заседаниях. Словом, во всех мероприятиях участвовать языком. Вот в чем дело! Ты всегда и везде присутствуешь. Какая бы проблема ни решалась, ты тут как тут…

К р и с т е с к у. Это говорит о моей любви к комбинату.

И о н. Довольно демагогии… Даже Марку, наивный и трусливый Марку, больше тебе не верит, а уж я и подавно. Ты здорово развил свой говорильный аппарат, а не мозг. Слышишь, Кристеску! Через твою пасть проходят все земные блага! Прямо в желудок. Мозги расположены этажом выше, они сладко спят, а рот болтает, жует, жует, все что ни попадя…

К р и с т е с к у. Это ты мне читаешь мораль?

И о н. Да. А кто ты такой? Святой Петр, что ли?

К р и с т е с к у. Пусть я тебе не по душе, это твое личное мнение. По-твоему, я плохой человек. Прекрасно! Я уважаю чужое мнение. А что ты уважаешь? О чем мечтаешь? Чего хочешь?

И о н. Хочу я многого!.. Но подарков мне не надо. Я всего добьюсь своими руками.

К р и с т е с к у. Это правда, руки у тебя золотые, и ты брал ими все, что плохо лежит: велосипеды, часы, будильники, половики…

И о н. Было дело…

К р и с т е с к у. И будет. История повторяется, сказал один великий человек, не помню кто…

И о н. Я крал, но не попрошайничал. Как ты, например.

К р и с т е с к у. Я больше с тобой говорить не желаю! И доведу до сведения компетентных органов эти оскорбления… Марку — свидетель.

И о н. Ах, умираю от страха. Весь дрожу.

К р и с т е с к у. Ладно, еще посмотрим, кто кого… Всякие деклассированные элементы и хулиганы станут нас учить!

И о н. Это точно. Только заметь, я не деклассированный и не хулиган! И если ты меня еще раз обзовешь, так врежу, что зубы тебе придется собирать в совочек…

М а р к у. Успокойтесь!

И о н. А ты не встревай между мной и этим кретином. Ты уже встрял однажды… И повторял за ним как попугай. Он тогда уже твердил, что я хулиган и меня надо сдать куда следует.

К р и с т е с к у. Видишь, Марку, он и тебя ни во что не ставит…

И о н. Не перебивай меня, а то и правда врежу!

М а р к у. Он ведь старше тебя…

И о н. И поэтому я должен поддакивать всякому кретину?

К р и с т е с к у. Ты всегда выказывал недовольство нашей работой на комбинате… Кричал на меня, на Марку, на других, никогда не переставал сражаться с нами, со всеми…

И о н. Никогда!

К р и с т е с к у. Значит, признаешь?

И о н. Да. Я никогда не переставал быть человеком. И надеюсь, что и тебе не удастся подстричь меня под свою гребенку…

К р и с т е с к у. Сегодня же на собрании я поставлю вопрос о твоем поведении… Мне не нравится твое отношение, Ион!

И о н. Господин Ион!

К р и с т е с к у. Ты всегда увиливаешь от конкретных задач, не хочешь брать личных обязательств, не участвуешь в общественной работе. Разве не так?

И о н. Так. У меня нет времени.

М а р к у. Ион, зачем сводить счеты?

И о н. Мне нравится сводить счеты.

М а р к у. Что значит — у тебя нет времени?

К р и с т е с к у. Взять обязательство?

И о н. Выполнить его.

М а р к у. Надо найти время.

И о н. Это сложно… Я много времени потерял… Я мог бы учиться в институте, иметь жену… Для любви нужно время…

К р и с т е с к у. Иными словами, для женщин.

И о н. Точно. Для одной или нескольких женщин. Как бог решит.

К р и с т е с к у. Значит, женщина для тебя главнее комбината?

И о н. Конечно. Женщиной все начинается: небо, земля — это, по-моему, сказал какой-то ученый, не помню кто…

К р и с т е с к у. А как насчет самопожертвования? Социализм обеспечил людей жильем, хлебом. Сейчас все не так, как было раньше.

И о н. Точно. Но социализм должны строить люди достойные, а не второгодники. Я читал где-то: великие идеи рождают великих людей. А с такими ничтожествами, как ты и Марку, социализма не построишь.

М а р к у. Может, ты хочешь занять мое место?

И о н. Ни в коем случае! Разве у меня своего нет?! Каждому по способностям…

К р и с т е с к у. Тогда твое место за решеткой.

М а р к у. С тех пор как ты здесь появился, ты цепляешься ко мне, словно хочешь…

И о н (Марку). Ты путаешь место в жизни с местом мастера, которое занимаешь. С этого места ты слетишь, можешь не сомневаться. Час твой пробьет. И без поста ты останешься голеньким, то есть таким, какой ты есть на самом деле… И эта бездарь Кристеску — тоже… Я у вас ваши места не отниму — найдутся более достойные… Еще я где-то читал, что не место красит человека, а человек место.

М а р к у. Ты решил прочесть нам лекцию?

И о н. Нет. Просто хочу обратить ваше внимание…

М а р к у. Зачем тебе присутствовать на собрании? Ты же знаешь — я не виноват.

И о н. Во-первых, мне нравится участвовать в работе собрания и отныне я стану присутствовать на всех заседаниях. Во-вторых, хочу полюбоваться, как ты будешь выглядеть, когда знаешь, что не виноват, а люди будут утверждать обратное.

К р и с т е с к у. На самом же деле никто так не думает. Пустая формальность… не больше. Он не виноват. (Входит в зал.)

И о н (идет за ним). А если виноват?..

КАРТИНА ВТОРАЯ

Дома у Марку. И о а н а  и  П е т р у  разговаривают.

П е т р у. Пальцев мне не жалко, жалко, что не смогу играть на гитаре. Мне ведь их не целиком отхватило, а только кончики. Будто подстригли… Работать такой рукой можно, а вот ласкать женщину — вряд ли… Хотя, может, и привыкну. Но на гитаре бренчать не смогу… Иоана, я когда-нибудь просил тебя вспоминать обо мне каждый день в пять часов?

И о а н а. Нет.

П е т р у. Значит, я тебе не лгал. У меня есть такая тактика — когда я вижу, что у женщины голова домом не занята, я ей говорю: завтра в пять часов подумай обо мне хотя бы пяток минут. А я вспомню о тебе. Все это ложь. Я о ней, конечно, не вспоминаю.

И о а н а. А женщинам это приятно, и они думают о тебе… Как важно знать, что кто-то целых пять минут думает о тебе.

П е т р у. Да, с моей стороны это чистое надувательство. Зато я делал их счастливыми… Иногда! Пять минут счастья! Разве мало? Любовь без обмана — не любовь… Самая капелька лжи — она, как перец, обостряет вкус. Женщину можно покорить комплиментами и мороженым.

И о а н а. Какой ты забывчивый, Петру… Мне ты тоже покупал мороженое.

П е т р у. Значит, и тебя я просил думать обо мне хотя бы пять минут в день!

И о а н а. Каждый день в пять часов.

П е т р у. Надеюсь, ты не думала…

И о а н а. Думала.

Звонок в дверь.

П е т р у. Кто это? Марку?

И о а н а. Почему ты дрожишь? Ты же ни в чем не провинился…

П е т р у. Знаешь, как обычно бывает — не виноватый может стать виноватым. А мужья выбирают последнее…

Звонок.

И о а н а. Он на собрании, вернется поздно. Наверно, кто-то из знакомых…

П е т р у. Я бы не хотел, чтобы меня застукали.

И о а н а. Ладно, иди туда…

Петру проходит в соседнюю комнату.

Иоана открывает дверь. Входит  С и л ь в и я.

С и л ь в и я. Не могу сидеть одна… Собрание никак не кончится. Уже три часа… Я беспокоюсь за Иона, один бог знает, что он может выкинуть…

И о а н а. Беспокоишься? Выходит, любишь его?

С и л ь в и я. Не знаю, не думаю… Этот человек еще одной потери не переживет. Я должна быть очень уверена в себе, в своем чувстве, чтобы… Ты одна в доме?

И о а н а. Конечно. Почему ты спрашиваешь?

С и л ь в и я. Хочу кофту снять — жарко… Летом я дома голая хожу… Когда одна. Голой не так жарко… (Устраивается со всеми удобствами.) У твоего мужа есть ключи?

И о а н а. Нет. Он их потерял, так что будет звонить, когда придет, не беспокойся…

С и л ь в и я. Я тебя никогда не спрашивала, как ты вышла за него замуж?

И о а н а. Я его любила… Ион злится на меня, но он не прав. Он действительно любил меня, но был ужасно скучный… Серьезный такой. Он уже дважды был на «стажировке», как он это называл, и все торопился наверстать упущенное. И снова влипал в какую-нибудь историю… Он собирался закончить лицей и поступить на истфак. А мне хотелось гулять… После работы бегала на танцы… Я обожала танцы и легкую атлетику. Тогда я и познакомилась с Марку. Нас Ион познакомил. Марку тогда считался лучшим бегуном на дистанции четыреста метров с барьерами. Думаю, в масштабах страны… Выиграл отборочные соревнования… Мы с Ионом пошли на стадион посмотреть, как он тренируется. Казалось, что он летит над барьерами. Потом он забросил легкую атлетику, стал руководить гимнастической секцией на комбинате… Раз-два, раз-два… Я тоже не вышла в финал по области, растолстела, научилась хорошо готовить… Что делать — молодость не длится вечно. А Ион озлобился, стал ругаться, как извозчик, плюет на все, пьет… Когда я вижу его, стараюсь обойти стороной… На днях он стал измываться надо мной в самом центре города, тыкал пальцем, хихикал… Он чокнутый, я боюсь его. Он рычит, как бешеная собака…

С и л ь в и я. Он не рычит, а скорее скулит. Похоже, Иоана, что его никто не знает… У него душа как открытая рана… Врет, огрызается, а иногда не поймешь, врет он или не врет. Боится выглядеть смешным, вот и врет напропалую, а иногда охаивает то, что ему дороже всего… Я его понимаю, сама часто так веду себя… Думаешь, мне не хотелось бы иметь рядом родственную душу? Я не имею в виду мужа — любимого человека…

И о а н а. Марку был уверен, что вы поженитесь.

С и л ь в и я. Для каждого из нас это было бы лучшим выходом…

И о а н а. Так почему же вам не пожениться?

С и л ь в и я. Потому что мне, да и ему тоже, необходимо немножечко любви. Все хорошо, а вот любви не хватает, самую малость…

И о а н а. Любовь придет со временем…

С и л ь в и я. Не хочу больше рисковать. Я слишком стара…

И о а н а. Смешно слушать. Стара? Ты?

С и л ь в и я. Пошла, нет сил ждать. Собрание, наверно, давно кончилось, а твой муженек зашел пропустить стаканчик…

И о а н а. Он не пьет…

С и л ь в и я (уже у двери). Понимаешь, Иона мне жалко, но… Только однажды ночью во сне я почувствовала к нему привязанность. Мне приснилось, что у нас — у меня и у него — выросли крылья, как у ангелов… И мы летим с ним над городом, над вокзалом, аптекой. Все выше и выше… Летим, и играет музыка, как в кино… У нас у обоих крылышки, и мы летим, будто два ангела…

И о а н а. Такие сны снятся влюбленным…

С и л ь в и я. Не уверена… (Выходит.)

П е т р у (входит, раздраженный). Когда я слышу, как разговаривают две женщины, да еще на любовные темы, мне кажется, что с минуты на минуту начнется потоп… Второй всемирный потоп, с водой и огнем… Зачем столько лишних слов? Мне пора, Иоана, а то еще явится твой ненаглядный. Когда мы увидимся? Скоро очередное собрание? По итогам… года. Может, на следующей неделе?

И о а н а. Если ты меня любишь, я могу переехать к тебе.

П е т р у. Зачем торопиться… Надо все взвесить. У меня ведь даже квартиры нет…

И о а н а. Скажи, ты любишь меня или нет?

П е т р у. Конечно, конечно… Но давай не рассматривать слово «любовь» так односторонне. Незачем Марку знать все… Какой в этом смысл? Стоит ли его огорчать? Он вполне приличный парень.

И о а н а. Да, но понимаешь, я хочу немножечко любви… Что делать, я всего лишь слабая женщина. Самую малость…

П е т р у. Зачем нам обманывать друг друга, Иоана? Любовь и тому подобная дребедень — в это даже в школе не верят…

И о а н а. И все-таки, знаешь, мне бы хотелось, чтобы ты хоть чуточку приврал…

П е т р у. Пожалуйста! Я столько подлости совершил, что меня не убудет, если я произнесу пару красивых слов. А может, не стоит швырять слова на ветер? Любовь! Сегодня это звучит пошло! Претенциозно! Словно танцуешь танго, когда вокруг танцуют твист.

Звонок.

Кто это? Марку?

И о а н а. Нет, он звонит по-другому… Наверно, Сильвия вернулась.

П е т р у. Опять скрываться? Нет… Я останусь здесь…

Звонок.

Другой двери у тебя нет? В доме должно быть несколько дверей…

М а р к у (голос за дверью). Иоана!

И о а н а. Это Марку.

Звонок.

П е т р у. Не открывай! Пусть думает, что тебя нет дома… (Прячется.)

И о а н а. Кончай валять дурака… (Открывает дверь.)

М а р к у (входит, оставляя дверь открытой). Почему ты не открывала? (Оглядывается.) Ион, выходи, чего прячешься!

Из соседней комнаты выходит  П е т р у.

Ах, это ты?!

В этот момент в дверях за спиной Марку появляется  И о н, но не входит.

Это ты?

П е т р у. Ситуация гнусненькая… А что, собственно, случилось? Шел из больницы… домой… и забрел… Глупо, конечно, но ты-то, надеюсь, поймешь…

И о н. Зачем ты спрятался, Петру?

П е т р у. Это рефлекс… Когда слышу звонок — теряю рассудок… И пальцы у меня отрезало потому, что услышал звонок — кончилась смена. И вздрогнул… Рефлекс.

М а р к у. Садись, Петру. (Сам садится на стул.)

И о н. А когда на поле судья свистит, ты тоже вздрагиваешь?

П е т р у. Бывает… (Смеется.) Особенно если я в офсайде…

М а р к у. Ты чего пришел, Ион?

И о н. Иду за тобой по пятам… Хочу сказать тебе пару слов.

М а р к у. Иоана, у тебя нет аспирина? Ион, ты зачем пришел? Зачем преследуешь меня? Словно напасть какая-то… Стоит мне моргнуть глазом — и ты тут как тут… Даже по ночам снишься. Мне твоя рожа надоела…

И о н. А может, ты сам себе надоел. Разве ты не знаешь — мы видим свои рожи отраженными в других, как в зеркале? Какие мы на самом деле, мы видеть не можем, разве только другие расскажут нам, какие мы есть… Так что ты на меня громко не кричи и не плюй в мою сторону — в себя угодишь.

М а р к у. Зачем ты сказал, что я невиновен, ведь я же унес этот спирт? Зачем ты вступился за меня? Чтобы унизить, поиздеваться…

И о н. Клянусь, я выступил из честных побуждений.

М а р к у. Ничего подобного. Ты захотел преподать мне нравственный урок, в отместку за то, что я жестоко осудил тебя в свое время. Зачем ты разыгрываешь из себя великодушного? Ты же меня в магазине не видел, зачем же вылез с защитой? Тебя же там не было.

И о н. Вот тебе прямое доказательство того, что ты совсем потерял голову — ничего вокруг себя не видишь. Я там был.

М а р к у. Но я невиновен, так и знай, я никакого спирта не воровал!

И о н. Знаю.

М а р к у. Тогда за что меня наказали? За что дали выговор с занесением в личное дело?

И о н. Это же простая формальность, компромиссное решение…

М а р к у. А я не могу с этим смириться! Я не виноват! И не хочу идти на компромиссы!

И о н. Ну еще бы, ведь это касается тебя лично. А когда это касалось других, почему тогда ты был глух? Ах, компромисс за ваш счет вас не устраивает… Оказывается, вы не виноваты? А я! Разве я был виноват?

М а р к у. Зачем же ты выступил в мою защиту?

И о н. Жаль, что тебя наказали сегодня, когда твоей вины нет и никакого спирта ты не крал… Но вообще-то поводов для наказания ты дал более чем достаточно. И за эти отрезанные пальцы кто-то должен держать ответ, и за годы, которые я провел «на водах, в санатории»…

М а р к у. Мне надоели твои вопли! Оставь меня в покое! Я всю жизнь был честным человеком.

И о н. Ты не был честным, ты был жалким и робким, как муха. Ты когда-нибудь слышал про птицу-муху — колибри? Это единственная из птиц, которая летит назад, понимаешь, может летать назад… Вот так же и ты — летишь назад, а сам считаешь себя честным и независимым. Какая же это независимость, если ты не несешь ответственность за его пальцы?

М а р к у. Ну что ты мне все время его пальцы тычешь? Разве не его я застал здесь с моей женой?..

И о н. А ты бы у нее об этом спросил. Ну спроси! Спроси!

М а р к у. Неужели ты не понимаешь, что мне стыдно?! Да еще при тебе… Позор! И все по их милости…

И о н. Снова трусишь! Боишься спросить… Лучше сделать вид, будто ничего не произошло. Почему ты не схватишь Иоану за волосы и не подметешь ею пол?

М а р к у. Я прощаю ее…

И о а н а. Выставил нас всех на посмешище, а потом простил… И думаешь, осчастливил меня?

М а р к у. А мне каково? Застать тебя здесь с этим?..

И о а н а. Наконец-то ты стал задавать вопросы. А почему же ты ни о чем не спросил, когда вошел в дом? Потому что для тебя история со спиртом и что о тебе говорили гораздо важнее, чем я… Только ты, твои дела имеют значение… А я могу сдохнуть… Или делать все, что мне взбредет в голову, ведь я для тебя — ничто, ты меня заранее прощаешь… Подумай, может, и ты в чем-то виноват?

М а р к у. Конечно. Так уж ведется. Муж застал свою жену с другим — значит, он во всем и виноват! Не заглянул ей в душу, не бренчал ей на гитаре… Мужья всегда виноваты. А ты — ни при чем? Ты — жертва. И даже этот, с гитарой, тоже ни при чем…

И о а н а. Петру — клоун, трещит без умолку и считает себя интеллектуалом. Думает, все женщины от него без ума. Он как мотылек, этот смазливый футболист…

М а р к у. Зачем ты с ним спуталась, тебе что, именно футболиста не хватало?

И о а н а. Не хами, Марку. Может, я и полюбила бы его, если бы не поняла, кто он есть на самом деле… Мотылек, ей-богу, белая бабочка.

И о н. Бабочка-капустница — они всегда белые…

И о а н а. Ступай, Петру. И запомни: ты смешон…

И о н. Иди, парень, разве ты не видишь, что здесь разыгралась отвратительная сцена. Уходи к чертям, не медли, докажи, что ты можешь быть мужчиной, а не бабочкой. Хоть на прощание докажи.

П е т р у. Исчезаю, но учтите, я ни в чем не виноват. Иоана, ты ведь хотела, чтобы мы поженились. Тогда бы ты не считала меня бабочкой! (Он уже в дверях.)

И о н. Уходи, парень! Почему ты не можешь сгинуть вовремя? Хочешь дожить до преклонного возраста академика?

П е т р у. Ион, меня зря обвинили… Я не считаю, что если ты знаком с женщиной, то обязан на ней жениться! За что они на меня накинулись? Хотят отыграться за мой счет. Жениться ради чужого удовольствия я не намерен. Ты же сам говорил, что женишься только в исключительном случае. Говорил?

Ион утвердительно кивает и указывает ему на дверь.

Ты не сказал только, когда же это произойдет?

И о н. Когда я пойму, что есть женщина несчастнее меня… Ты доволен?

П е т р у. Черт бы вас всех побрал. (Уходит.)

И о а н а. Марку, я ухожу от тебя. Нет никакого смысла… Я тебя давно не люблю.

М а р к у. Ты уходишь к Иону?

Ион смеется.

И о а н а. Тебя, Ион, я просто ненавидела: добрый, глупый теленок и ужасно скучный… Марку когда-то был другим: немного сумасшедшим, озорничал, бегал… Почему ты так быстро выдохся, Марку? Ты стал очень правильным, но перестал быть сумасшедшим…

И о н. Когда человек перестает быть сумасшедшим, он становится нормальным.

М а р к у. С тех пор ты меня и не любишь?

И о а н а. До того… До того, как мы поженились… Но я надеялась, что это у меня пройдет. Я разлюбила тебя в тот момент, когда ты посоветовал мне выйти замуж за Иона… Я тебе говорила, что собираюсь с ним расстаться…

М а р к у. Но не рассталась, а пошла в загс…

И о н. А почему ты мне ничего не сказала?

И о а н а. Мне было все равно, за кого идти, и я пошла за тебя. Хоть и не любила… И Марку я не любила… Ему нужна была только любовница… Я пошла за него потому, что хотела иметь свой дом… детей… Ради детей. Думала, что буду любить детей… Но Марку испугался, он не хотел иметь детей. Я еще молода… Вот я и ухожу.

И о н. Иди, Иоана… Я готов тебя расцеловать — потому что впервые увидел в тебе человека. Я бы расцеловал тебя, но не люблю целовать покойников… Даже таких, которые способны еще воскреснуть… Я эгоист… Давай пожму тебе руку… Будь! Рожай хороших детей, Иоана!

И о а н а. Рожу! Тысячу, целую тысячу! (Уходит.)

М а р к у. Ион, одолжи мне, пожалуйста, твой свитер. Мне очень нравится зеленый цвет. Я готов купить его за любую цену…

И о н (снимает свитер). Если тебе нравится, отдам так… За подарки деньги не берут.

М а р к у. Иоана ушла… Дом опустел.

И о н. Ты еще женишься, найдешь себе бабу.

М а р к у. Конечно… Конечно… У тебя нет аспирина? Голова раскалывается, а где у Иоаны аспирин — понятия не имею…

И о н. Нечего глотать лекарства, лучше прими душ, выспись — и все пройдет.

М а р к у. Да, я высплюсь, лягу пораньше сегодня… Знаешь, Ион, ведь тогда, перед входом в гастроном, меня напугало не то, что этот беспомощный и ни в чем не виноватый человек бился в припадке. Меня напугал его свитер… У него был точно такой же свитер, как у тебя… Твой свитер!

И о н. Но я ведь не припадочный!

М а р к у. Да не о том речь. Я хочу сказать, что его свитер напомнил мне о тебе… И я испугался…

И о н. Ты действительно дошел до ручки, если боишься какой-то кофты…

М а р к у. Да не кофты, не тебя даже… Понимаешь, я вдруг понял, что был не прав…

И о н. Что же ты мне не сказал об этом?

М а р к у. Я испугался… Я ведь из пугливых… Я хотел прийти к тебе, сказать: я был не прав, но теперь все будет хорошо. Но побоялся, что ты мне ответишь: ничего хорошего не будет, пока ты в этом публично не признаешься, ты должен платить за ошибку…

И о н. Верно. Именно это я и говорю тебе сейчас… Иначе кто поручится, что завтра ты снова не согрешишь?

М а р к у. Тебе-то я признался…

И о н. Я всегда знал, что ты не прав.

М а р к у. Но ты этого не говорил.

И о н. Не говорил, а если бы сказал, все равно решили бы, что прав ты: ведь ты всегда прав. А я виноват, потому что — всегда виноват. Вся эта история часто повторялась, и эти повторы мне встали поперек горла. Ой! Сильвия убьет меня… Я забыл купить простоквашу… Может, еще успею? Пошел…

М а р к у. Я трус, Ион, если бы я не был таким трусом, я был бы куда умнее…

И о н (в дверях). И человечнее.

М а р к у. Ничего, зато я докажу, что могу быть смелым…

И о н. Если бы! Только не на словах. От слов меня тошнит! (Уходит.)

Марку закрывает за ним дверь и медленно надевает зеленый свитер.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Дома у Сильвии. Вечер. С и л ь в и я  в кухне, режет хлеб.

С и л ь в и я. Ну зачем же так орет радио…

И о н  не слышит, он сидит за столом в комнате и читает книгу.

Хорошая музыка, но ты очень громко включил приемник, Ион, всех соседей перебудишь… Прошу тебя… Потише!

Поскольку Ион не отвечает, она входит в комнату, ставит на стол хлеб.

Ты оглох, любимый?

И о н (видит ее, отвечает с теплой иронией). Я оглох, любимая…

Сильвия уменьшает звук.

С и л ь в и я. Слышишь — звучит легкая музыка…

И о н (отодвинув книгу). Я слышу музыку, только если ее исполняют фанфары. (Улыбается.)

Сильвия приносит несколько баночек с простоквашей. Оба садятся за стол.

С и л ь в и я. Ваше высочество, кушать подано…

Оба едят простоквашу.

Один великий ученый рекомендовал простоквашу, утверждал, что она продлевает жизнь.

И о н. Но сам он простоквашу не ел.

С и л ь в и я. Ел.

И о н. Ну и?

С и л ь в и я. Умер… лет в сорок.

Ион смеется.

Но не из-за простокваши…

И о н. Я хочу сто лет жить и оставаться молодым. Потом можно и умереть.

С и л ь в и я. Тогда ешь простоквашу… Правда, правда! Она разрушает микробную флору.

И о н. Если бы она еще и глупость разрушала, я превратился бы в ходячую добродетель.

С и л ь в и я. Что ты читаешь?

И о н. Сказки… Я купил их для тебя. Хотел отдать после ужина… С картинками, тебе понравятся. Только не читай во время еды… (Кладет книгу на угол стола.)

С и л ь в и я. Послушай, что тебе говорил Марку сегодня, когда вы встретились?

И о н. Ничего.

С и л ь в и я. Почему?

И о н. Потому что мы не встретились. Он не пришел на работу. Событие!

С и л ь в и я. Хорошо, что ты выступил в его защиту… Но зачем ты сказал, что видел все своими глазами!

И о н. А я видел.

С и л ь в и я. Это же я тебе рассказала.

И о н. А раз ты видела, значит, я тоже видел. Так что никакой лжи здесь нет. Во время собрания я вспомнил свой сон. Накануне ночью я видел себя ангелом, с крыльями… У тебя тоже были крылья. Мы летели над землей, и играла музыка…

С и л ь в и я. Когда это было?

И о н. В ночь… с четырнадцатого на пятнадцатое.

С и л ь в и я. Странно…

И о н. Ты считаешь, когда снятся ангелы — это дурная примета?

С и л ь в и я. Нет, просто мне тоже снились ангелы.

И о н. Пусть хоть во сне мы будем ангелами…

С и л ь в и я. Ангелы не питаются простоквашей. Хочешь еще?

И о н. Почему ты кричишь?

С и л ь в и я. Я не кричу.

И о н. Издеваешься над моей глухотой и кричишь?

С и л ь в и я. Нет, ей-богу, я разговариваю абсолютно нормально…

И о н. Правда?!

С и л ь в и я. Да.

И о н. Ну, тогда говори еще…

С и л ь в и я. О чем?

И о н. О чем угодно… Мне кажется, что я снова слышу… Расскажи мне что-нибудь. Какой ты была маленькой, например, когда тебе было шестнадцать лет.

С и л ь в и я. Что рассказать?

И о н. Что хочешь… Кем ты хотела стать?

С и л ь в и я. Пчелой…

И о н. Любишь мед?

С и л ь в и я. Нет. Я хотела стать пчелой, потому что пчелы, когда влюбляются, летают высоко-высоко над землей… Там, где воздух и свет… Где чистый воздух и все полно любовью, там летает пчела, пьяная от счастья…

И о н. Говори, говори, я тебя слышу!

С и л ь в и я. Я хотела бы стать пчелой и летать… (совсем тихо) там, наверху… Слышишь?

И о н. Слышу… Ко мне вернулся слух!

С и л ь в и я. Но мечтаешь об одном, а получается совсем другое… Мечты…

И о н. И я мечтал проскакать на белом коне по всей планете. Покорить все континенты и каждому континенту дать новое имя. И чтобы каждый континент стал континентом любви…

С и л ь в и я. Мечты, мечты…

Звонок.

Кто бы это мог быть? (Открывает.)

Входит  К р и с т е с к у.

А, это вы.

К р и с т е с к у. Вы не видели сегодня Марку?

С и л ь в и я. Нет.

К р и с т е с к у. Я звонил ему домой — никто не отвечает…

И о н. Может, он отбыл в командировку в Преажбу? Разве не ваша светлость его туда послали?

К р и с т е с к у. Ты все время только и делаешь, что бузотеришь…

И о н. Можешь говорить тише — я теперь хорошо слышу. Называть вещи своими именами — значит бузотерить?! Я не бунтарь, но и не реакционер. Ни я, ни она, ни другие…

К р и с т е с к у. О Сильвии, по-моему, я и слова не сказал.

И о н. Почему? Можешь сказать. Она в твоей защите не нуждается, она ведь тебе не дочь.

К р и с т е с к у. Что?

И о н. Ты же не глухой, а я ведь ясно сказал, что она тебе не дочь! Так ведь?

К р и с т е с к у. Конечно…

И о н. Если бы она была твоей дочерью, ты же, наверное, давно сообщил бы ей об этом. Правда? Она точно такая же, как я, — тебе ее не запугать. Не рассчитывай, из этой жизни тебе нас так просто не выпихнуть… Когда-то ты уже пытался это сделать. Но ты не господь бог. Одним словом — ты не бог! Все. Коротко и ясно. Ты только временно исполняешь обязанности зама. Понимаешь — временно, запомни это. Я ведь вижу дальше, чем ты… Я работаю на комбинате и не трясусь перед тобой от страха. Я работаю честно — учти это. И хочу быть среди лучших, и буду. Тебе это известно? А может, тебе неизвестно даже, что ты отец Сильвии?

К р и с т е с к у. Никакой я не отец…

И о н. Странно — все данные налицо. Не признаешь этого — раз. Во-вторых, любишь Сильвию, но стараешься держать дистанцию, чтобы себя не скомпрометировать. Ты ее любишь и хотел, видимо, при содействии Марку выдать ее замуж, хотя бы за меня.

К р и с т е с к у. Муть какая-то… Сильвия! Я твой отец?

С и л ь в и я. Нет.

И о н. Нормально. Иначе она и не могла ответить, кому придет в голову хвастаться таким папочкой? Тем более что ты действительно не отец ей.

К р и с т е с к у. Тогда о чем разговор?

И о н. О том, что ты вполне мог бы им быть. Может, станешь отрицать, что вы с Сильвией из одного села?

К р и с т е с к у. Из одного — иначе откуда мы бы знали друг друга?

И о н. А маму ее ты знаешь?

К р и с т е с к у. Я давно уехал из дому и редко туда заглядываю… Так что знал на расстоянии.

И о н. И конечно, ничего не помнишь. Не помнишь — однажды летом ты поехал домой и…

К р и с т е с к у. Не помню.

И о н. Ну, тогда ты наверняка сделаешь карьеру. Люди, у которых короткая память, обычно делают сказочную карьеру. (Хлопает его по плечу.) Браво!

С и л ь в и я. А тебе откуда известно, что мы из одного села?

И о н. Если у меня в голове засядет какая-нибудь мыслишка — к счастью, это не так часто случается, — я всегда довожу дело до конца… Марку знал, что вы давно знакомы, но не знал откуда. А я пошел и выяснил, где ты родился, господин Кристеску.

К р и с т е с к у. И где же ты это выяснял?

И о н. Где? Информация о тебе имеется в отделе кадров, у твоей хозяйки, у твоих знакомых. И даже в милиции. Разве нет? Я поинтересовался просто так, из чистого любопытства. Я ведь маньяк и не успокаиваюсь, пока чего-нибудь досконально не узнаю — цифру ли, слово, истину, адрес… Маньяк…

К р и с т е с к у. Смотри, как заговорил! Можно подумать, будто у тебя идеальное прошлое, безупречная репутация…

И о н. С тобой я и разговаривать не собираюсь. Ты, ты… просто мебель, сосиска, головка чеснока, кочан капусты, трехногая табуретка — одним словом, навоз.

К р и с т е с к у. Воровство и хулиганство — вот что загубит твою жизнь…

И о н. Надеюсь, ты не меня имеешь в виду.

К р и с т е с к у. Именно тебя, дружочек.

И о н. Еще раз скажешь что-нибудь подобное, я от тебя мокрого места не оставлю, дружочек! (В ярости.) Раз меня освободили — значит, я расплатился сполна и государство вернуло мне права свободного человека. Катись отсюда, пока я не вышел из себя! Сильвия, ты его видишь? Вот человек, который не женился и никого не любил, чтобы, не дай бог, не растратить свое драгоценное чувство, сохранить его для себя. Главное для этой жалкой крысы — сделать карьеру…

К р и с т е с к у. Я запрещаю называть меня крысой. Я пожалуюсь в…

И о н. Остынь. Никому ты не станешь жаловаться, притаишься, как напуганная крыса.

К р и с т е с к у. Кого мне бояться? Тебя, что ли?!

И о н. Себя самого — своих собственных страхов. Впрочем, молчать ты вряд ли будешь, молчать ты не умеешь, ты просто забудешь.

К р и с т е с к у. Я ничего не забываю.

И о н. Тогда вспомни: однажды летом ты ласкал одинокую, беспомощную, грустную девушку, которая умела молчать… Она не знала, что такое любовь, и не сумела разглядеть, что у тебя хромая душа, а в ласках твоих нет ни щедрости, ни доброты и тебе ни до кого нет дела…

К р и с т е с к у. Болтовня… Я пошел, слушать надоело…

И о н. Все это ты забыл, вот и называешь болтовней. Отошел на два шага — и забыл начисто. Иди, крыса, забудь все на свете — только так ты сделаешь карьеру!

К р и с т е с к у. Да! Мое будущее меня волнует. (Выходит.)

И о н (кричит ему вслед). Дай тебе бог сделать карьеру в каменном карьере. (Закрывает дверь, Сильвии.) Тебя знобит?

С и л ь в и я. Наверное, у меня начинается грипп, голова болит… Надо что-то принять.

И о н. Не надо. Самый лучший способ лечения — плюнуть на все и беречь свое здоровье. Говорят, что помогает чеснок, витамины. Ерунда! На болезнь надо наплевать…

С и л ь в и я. Мне холодно, наверное, я простудилась вчера вечером. Шел дождь, когда я провожала маму…

И о н. Я вчера видел твою маму. Она была какая-то жалкая, напуганная… Ты зашла в магазин купить сигареты… А она с ужасом смотрела в сторону телефонных автоматов. Я не понял, что произошло, и тоже посмотрел в ту сторону… И увидел Кристеску, который торопливо завернул налево за угол и вошел в церковь.

С и л ь в и я. У меня болит затылок, горло, поясница… Это грипп…

И о н. Не принимай никаких лекарств. Поверь в себя, дай организму самому бороться… Главное — не поддаваться…

С и л ь в и я. Этот дурацкий грипп бывает смертельным…

И о н. Любая болезнь бывает смертельной. Все-таки что меня заставило подумать, будто он твой отец?

С и л ь в и я. Может быть, то, что мама была напугана? Она вообще из пугливых… А он, наверно, избегал встречи с односельчанкой… Может, выпить витамин C?

И о н. Никакого витамина! Я подумал о том, что Кристеску твой отец, не тогда, когда увидел, как он улепетывал… А когда он спрятался в церкви. Представляешь, в какой растерянности должен был находиться Кристеску, если он искал убежище в церкви! Для этого у него должны были быть веские причины. Ничего другого я не мог придумать… Накройся одеялом. (Набрасывает ей на плечи одеяло.) От гриппа можно спастись, если не обращать на него внимания…

С и л ь в и я. Это, конечно, вариант.

И о н. Безусловно.

С и л ь в и я. Правда, существует и другой вариант.

И о н. Какой?

С и л ь в и я. Грипп сломает тебя — и ты помрешь.

Звонок. Ион открывает. Входит  К р и с т е с к у.

И о н. Пришел исповедоваться? Значит, признаешь… Смотри, Сильвия, как выглядит кающийся грешник… Он пришел сказать тебе правду и попросить прощения. Я выйду. Сопливые сцены не люблю. (Уходит на кухню.)

К р и с т е с к у (шепотом). Умер Марку.

С и л ь в и я. Как это? Когда?

К р и с т е с к у. Когда я ушел от вас, я зашел к Марку, посмотреть, вернулся ли он…

И о н (входя). А он что, был на рыбалке?

К р и с т е с к у. Дверь открыта, толпа народу… Марку повесился.

И о н. Марку?

К р и с т е с к у. Иди и посмотри…

Ион выбегает.

С и л ь в и я. Где ты был вчера?

К р и с т е с к у. В клубе, играл в шахматы. Я участвую в чемпионате…

С и л ь в и я. Хорошо играешь?

К р и с т е с к у. У меня первый разряд…

С и л ь в и я. А вчера вечером ты играл в шахматы?

К р и с т е с к у. Иоана — сумасшедшая! — ушла от Марку… Да, играл.

С и л ь в и я. Здорово, что ты вечерами играешь в шахматы, а в церковь не ходишь. Ион, наверное, ошибся. Он тебя видел вчера вечером… Ты ведь играл в шахматы в клубе… Было бы ужасно, если бы вчера ты не играл в шахматы.

К р и с т е с к у. Почему?

С и л ь в и я. Очень больно, когда у тебя нет отца, унизительно, стыдно признаваться в этом, но уж лучше его вообще не иметь, чем иметь какого-нибудь мерзавца.

К р и с т е с к у. Ты начала рассуждать, как Ион…

С и л ь в и я. Я так счастлива, что готова расцеловать тебя!

К р и с т е с к у. Ну, ей-богу, это не я…

С и л ь в и я. Мне хочется расцеловать тебя за то, что ты играешь в шахматы и вчера вечером был в клубе. Пойди сюда, я тебя поцелую. (Целует его.)

В этот момент входит  И о н.

И о н. Даже умереть пристойно не смог, умер как крыса, висит на собственном ремне, словно на выставке… Плохо умер, шумно, чтобы все обратили внимание, чтобы жалели, плакали… И еще вырядился, ублюдок, в мой зеленый свитер…

К р и с т е с к у. Он оставил записку, что спирта не воровал и ни в чем не виновен.

И о н. Тогда зачем же этот шут покончил с собой?

К р и с т е с к у. Задели его человеческое достоинство…

И о н. Ах, не трогайте нас, мы ранимые… Но любая рана заживает. Он умер, как шут.

К р и с т е с к у. Нельзя так говорить о мертвых.

И о н. Он не мертвый, он самоубийца. На себя руки наложить — все равно в штаны наложить. В рифму получается. Хотя откуда тебе знать, что такое рифма. Ты же стихов не сочиняешь. Сильвия, у тебя еще болит голова?

С и л ь в и я (выключает телевизор). Нет. Меня телевизор раздражает…

К р и с т е с к у. Марку решил, что пострадала его честь…

И о н. Чушь собачья, он, видите ли, расстроился! Просто сбежал от ответственности! Гроша ломаного не дам за тот цирк, который он сегодня нам устроил.

К р и с т е с к у. Надо уметь прощать…

И о н. Брось ты это церковное благолепие. Я простил своего отца, который избивал меня вилами. Простил, потому что он мой отец. А сейчас — дудки!

К р и с т е с к у. Тебе надоело?

И о н. Надоело. Мертвый Марку раздражает меня гораздо больше, чем живой. Живой он обязан был держать ответ за каждую совершенную им мерзость, а теперь захлопнул за собой дверь, как самый трусливый из трусов, и вывесил табличку: закрыто на веки вечные! Ишь какой чувствительный! Его оскорбили? Сколько же раз тогда я должен был лезть в петлю?

С и л ь в и я. Значит, ты верил в себя.

И о н. Нет, нет, нет! Ни во что я не верил: ни в себя, ни в кого другого. Не верил также в отцовские побои, в смерть, в шахматы… Нет, ни во что я не верил. Если бы поверил, может, и обрел бы душевный покой, нашел бы свое счастье. Я мог бы стать настоящим похитителем велосипедов. А может, стал бы чемпионом по шахматам. Нет, я не верил ни в справедливость, ни в достоинство и тэдэ и тэпэ… Как не верил и в то, что их не существует… Я был на нуле, в состоянии невесомости. Именно туда запихнули меня эти господа… Но я остановился. А они возвышались… Мне не хотелось на них походить. Они, как говорится, были для меня живым примером: я не захотел стать таким, как они…

Кристеску, ни слова не говоря, поднимается и выходит.

Сильвия, ты его целовала. Он что, признался?

С и л ь в и я. Нет, именно поэтому я его и поцеловала. Так лучше. По крайней мере сохраню свое детское представление о том, как появилась на свет… У всех девочек, с которыми я играла в куклы, у всех мальчиков были отцы, мне одной сказали, что я сделана из цветов… И никто не объяснил, что это значит, и тогда я сама придумала, как это случилось… Я представила себе это так. Однажды пошла мама в сад. Сад у нас был огромный, запущенный… Цветы цветут, яблони… акации… Собрала мама букет: васильки, маргаритки, душистый горошек, майоран, полынь и ночную красавицу — и из всего этого сделала мне руки, а потом взяла сушеницу болотную, львиный зев, ковыль, цвель и мелиссу, душистый горошек и васильки и сделала из них мне глаза, рот, щеки, ступни, коленки и уши. А цвет моих глаз, мои волосы, мою кровь сотворила мама из винной ягоды и жасмина, смешав их с васильками и душистым горошком. Анютины глазки и махровая мята, цветущая пшеница и олеандр наполнили меня радостью и надеждой. Из васильков и душистого горошка, из всех цветов родила меня мама однажды летом сразу после восхода солнца. Я всегда чувствовала, что вся сделана из цветов, и не обижалась, когда слышала от людей, что меня нашли в цветах.

И о н. Какая же ты красивая! Смотрю я на тебя, не могу налюбоваться. До чего же ты красивая! Вокруг тебя ароматы душистого горошка, цветущей пшеницы, майорана, ночной красавицы и жасмина. Ей-богу, Сильвия.

С и л ь в и я. Нет, Ион, нет.

И о н. Честное слово, Сильвия…

С и л ь в и я. Не говори так, прошу тебя!

И о н. Честное слово! Забудь Кристеску, Марку… Этот кретин раз в жизни сделал полезное дело… Он доказал своей кончиной, что так жить нельзя. Так кончит любой, кто вечно болеет гриппом. Сильвия, клянусь, ты пахнешь васильками, душистым горошком и цветущей пшеницей.

С и л ь в и я. Нет, Ион… Я не люблю тебя… Я хотела выйти за тебя, мне нужна была вывеска, положение… Но сейчас я не могу этого сделать. Если бы я ненавидела тебя… А это не так. Иногда мне кажется, что тебя нет, что ты существуешь только в моем воображении, потому что ты вопишь о вещах, которые вопят и во мне. Порой мне кажется, что это я сама кричу…

И о н. Я есть, Сильвия. Вот моя рука.

С и л ь в и я. Знаю… Но ничего не могу поделать. Ты очень хороший, и я много раз твердила себе, что никогда больше не встречу мужчину, с которым мы так здорово будем понимать друг друга… Но мне никогда не хотелось прижаться к тебе, целовать тебя… И потому я тебя ни разу не поцеловала: даже в такой малости не хотела лгать.

И о н. Почему же ты мне этого не сказала?

С и л ь в и я. Я не хотела делать тебе больно… Но в конце концов поняла, что обязана все рассказать тебе. Я надеялась, что наступит такой момент, когда ты за что-нибудь разозлишься на меня и уйдешь… Но ты не злился…

Она сняла одеяло с плеч и положила его обратно на постель, откуда взял его Ион.

И о н. Согрелась?

С и л ь в и я. Да.

И о н. И затылок не болит? И горло?

С и л ь в и я. Нет. Есть хочется.

И о н. Остался хлеб и простокваша, поешь…

Сильвия ест, Ион одевается.

С и л ь в и я. Не уходи… Ночуй здесь…

И о н. Я должен найти девушку, которую ищу… Я рассказывал тебе о ней? Она меня ждет, я должен ее найти. И ты найдешь себе парня, если только научишься ждать… Дай кусочек хлеба — я тоже проголодался…

Оба жуют хлеб.

Ухожу. Обойду всю землю, пока не найду ее. Мы давно ищем друг друга, плутаем… Она меня ждет, верит в меня, знает, что я приду… Сидит где-нибудь у окна… В белой фате с флердоранжем… Сидит у окна и читает сказки. «Было это однажды, а может, никогда не было…» Я пошел, меня ждут. До свидания, Сильвия.

С и л ь в и я. До свидания.

И о н. Не сердись…

С и л ь в и я. Не сержусь.

И о н. Пока… (Выходит.)

С и л ь в и я. Пока… (Ложится на кровать в кухне, где он спал, и накрывает одеялом ноги.) Спать не хочется… (Встает, зажигает весь свет в доме.) Или хочется, не пойму? Нет, не хочется… Не пойму… Надо же, он забыл у меня книгу. Нет, это моя книга… (Кладет ее на стол.) Почему не звонит звонок, почему никто не приходит? Поздно… Все уже спят… (Открывает шкаф, вынимает оттуда белое платье и фату, которую подарила ей мать. Надевает платье, фату с флердоранжем. Идет в кухню, садится на кровать у окна, берет в руки книгу, читает.) «Было это однажды, а может, никогда не было…»

ЦЕЗАРЬ — ШУТ ПИРАТОВ,

ИЛИ ЛОВУШКА,

ИЛИ КТО ОСМЕЛИТСЯ ПРОВЕРИТЬ, ФАЛЬШИВАЯ ЛИ У ИМПЕРАТОРА ЛЫСИНА

Редактор Т. Горбачева

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ц е з а р ь.

К а п и т а н.

Ш к у р а.

Т о л с т ы й.

Т о щ и й.

О н а.

К р и в о й.

П ь я н и ц а.

П и р а т ы, с о л д а т ы.

Палуба пиратского корабля. На море штиль. В глубине сцены на рее болтаются чьи-то ноги. Кого-то повесили. Появляются еще две раскачивающиеся ноги. П и р а т ы  играют на свирелях нежную мелодию. К а п и т а н  руководит «оркестром», исполняя соло между двумя экзекуциями.

К мачте волокут какого-то неуклюжего парня.

К а п и т а н (обращаясь к парню). Ты создан для виселицы — зад у тебя намного тяжелее головы, с тобой никаких проблем не будет.

П ь я н и ц а (парню). Хлебни на дорожку. И путь твой будет усыпан звездами.

К а п и т а н. Отвяжись, он без того умрет красиво… Пройдет по Млечному Пути, вознесется в небесные выси и рукой прикоснется к изумрудным звездам… Тебе можно позавидовать… (Хлопает парня по плечу.) Ступай. (Продолжает дирижировать.)

П ь я н и ц а (парню). Сделай хороший глоток, мертвецу это не повредит.

Т о л с т ы й. Не мечи бисер перед свиньями.

Т о щ и й. Он не свинья!

Т о л с т ы й. Я не говорю, что он свинья, а выпивка — бисер. Я обобщаю факты и выражаюсь образно при помощи поговорки.

Пока Толстый философствует, парень исчезает, а в конце тирады болтается на рее.

К а п и т а н (Тощему и Толстому). Тихо!

Бьют барабаны.

Мы играем или занимаемся болтовней? Хотите, чтобы я выставил вас из оркестра?

Т о щ и й. Нет, маэстро.

Т о л с т ы й. Мы обожаем искусство, капитан.

К а п и т а н. Сейчас я не капитан, я дирижер.

П ь я н и ц а. Маэстро, хлебни глоточек!

К а п и т а н. Я уже говорил, что во время представления не пью.

Т о щ и й. Настоящие артисты напиваются после представления.

П ь я н и ц а. Я тоже артист! Только напиваюсь заранее, чтобы играть вдохновенно…

К а п и т а н. Тихо! Представление не окончено! (Обращается к следующему, кого тащат к мачте.) Счастливого пути, сын мой!

П ь я н и ц а (очередной жертве). Дай я тебя поцелую! (Поцелуй.) Привет!

Человек исчезает. Капитан играет соло.

Т о щ и й. Сегодня свободный день: можем петь, развлекаться…

К а п и т а н. Молчать! (Подходит к Тощему, хватает его за ухо.) На ваших глазах я создаю величественный спектакль, а ты, болван бесчувственный, рта не закрываешь. Я хочу, чтобы мои люди ликовали, чтобы они развлекались, а ты трещишь как заведенный…

Т о щ и й. Я тоже развлекаюсь, маэстро.

К а п и т а н (в бешенстве). Во время спектакля следует молчать, а не молоть языком! Искусство надо чувствовать!

На рее появляется еще одна пара ног.

П ь я н и ц а. Слишком быстро умер, олух! Поспешил, и ничего забавного на его лице не отразилось. Маэстро, позволь еще одного!

К а п и т а н. На сегодня хватит. Вы меня доконали…

П ь я н и ц а. Но у нас же этого барахла навалом… Можем позволить себе вздернуть кого-нибудь сверх нормы!

К а п и т а н. Никого!

П ь я н и ц а. Хотя бы одного на бис… Дай нам насладиться еще одной смертью. Выпивка и убийство — что может быть прекраснее?

К а п и т а н. Так и быть. Только одного!

Крики «ура!». Еще одного волокут на виселицу. Капитан солирует. Слышен какой-то шум. Он нарастает. Несколько пиратов тащат двоих.

П е р в ы й. Кретины. Не смейте ко мне прикасаться!

К р и в о й. Что ты сказал?

П е р в ы й. Мало тебе, что ты кривой на один глаз, ты еще и глухой на оба уха?

К р и в о й. Слышу-то я хорошо, только плохо тебя понимаю.

Т о щ и й (обращается к пирату, который возится с другим смертником). Брось его! Лучше повесим этого…

П е р в ы й (Тощему). Эй ты, копченая селедка, сгинь с глаз моих, пока я не отправил тебя за борт.

П ь я н и ц а. По-моему, ты пьян…

П е р в ы й. Я? Это от тебя смердит, как из винной бочки. Я трезв!

П ь я н и ц а. Жаль. Придется к твоей заднице груз привязать, больно ты головастый. Маэстро, давай скорее послушаем, как этот оратор будет выступать на виселице.

П е р в ы й. Вот дурак ты, винная бочка (хохочет), и шутки у тебя дурацкие (смеется).

К а п и т а н. Эй, парень, по-моему, у тебя что-то с головой или… в голове?

П е р в ы й. Гениальность.

К а п и т а н (кладет ладонь ему на лоб). А что это за болезнь? Сифилис?

П е р в ы й. Убери руку, ублюдок!

К а п и т а н. Повтори, что ты сказал?!

Т о щ и й. Капитан, тебя оскорбляют на собственном корабле! За борт его, к рыбам!

П е р в ы й. Червяк, это твое место у рыбы в брюхе! Кто осмелится выбросить за борт будущего римского императора?

П ь я н и ц а. Ха-ха-ха… Ой, дай я тебя поцелую! (Хохочет, собирается его поцеловать.)

П е р в ы й. Руку целуй! (Протягивает руку для поцелуя.) И довольно ржать, а то я тебе врежу…

П ь я н и ц а (умирая от смеха, становится на колени и целует руку). Ты доволен, славный император?

П е р в ы й. Для такого пропойцы, как ты, сойдет.

П ь я н и ц а. А откуда тебе известно, что ты станешь императором?

П е р в ы й. Я видел сон…

К а п и т а н (подходит к нему). Я тебе приказал повторить. Что ты сказал?

П е р в ы й. Нет ничего проще. Я сказал: убери руку, ублюдок!

Т о щ и й. Отруби ему голову!

П е р в ы й. Вряд ли это получится.

К а п и т а н. Ты так считаешь?

П е р в ы й. Уверен. Мне не грозит быть обезглавленным.

К а п и т а н. Откуда ты знаешь?

П е р в ы й. Я видел сон.

К а п и т а н. Ты даже собственную смерть видел во сне?

П е р в ы й. Да. И славу, и смерть. Я умру в Сенате, пронзенный кинжалами заговорщиков, среди которых будет и Брут…

К а п и т а н (к пиратам). Шутник. Пусть живет. Свой шут на корабле… Веселить нас будет.

П е р в ы й. Смейтесь, веселитесь — истина всегда сначала кажется смешной… Я поотрубаю вам головы и выброшу всех в море.

К а п и т а н. Это ты тоже видел во сне? (Смеется.)

П е р в ы й. Нет.

Т о щ и й. Осторожнее, капитан! У него что-то в руках…

К а п и т а н. Что это у тебя?

П е р в ы й. Мозаика. Люблю искусство!

П ь я н и ц а. Ты художник?

П е р в ы й. Пока я всего лишь коллекционер… У вас тут не завалялось какой-нибудь скульптуры, например древнегреческой… Вы ведь хапаете все, что плохо лежит…

Т о щ и й. Мы не воры, мы пираты. А пираты — это авантюристы аристократического происхождения. Мы джентльмены удачи.

П е р в ы й. Мелкие жулики — вот вы кто. И ты, капитан, самый ординарный пират!

К а п и т а н. Я пират, потому что владею всего одним кораблем. Был бы у меня флот, я бы назывался императором.

Первый смеется, хотя несколько озадачен.

Ты действительно нас не боишься?

П е р в ы й. Я? Чего мне бояться?!

К а п и т а н. Мы самые жестокие пираты, самые знаменитые во всей Сицилии.

П е р в ы й. Ну и что?

К а п и т а н. Мы идем из Малой Азии, и все трепещут перед нами…

П е р в ы й. Оставь, пожалуйста. Никто не трепещет… Вы самые обыкновенные мелкие жулики. У вас небось и драгоценностей никаких нет на продажу? Скажем, жемчуга?

К а п и т а н. Нет, он не шут, он настоящий сумасшедший!

П е р в ы й. Цыц, пузатый! Я не сумасшедший. Мой род восходит к бессмертным богам.

К а п и т а н. Ясно! (Пиратам.) Этот малый божественного происхождения… И от каких же богов ты происходишь, сынок?

П е р в ы й. Род Юлиев, к которому принадлежит моя семья, берет свое начало от богини Венеры…

К а п и т а н. А где же его конец?

П е р в ы й. Кретин! Варвар! Остолоп! С вами я только время теряю! Нет, я не стану вам рубить головы. Лучше я вас повешу! Зачем разлучать пустые котелки с вашими скотскими тушами?

К а п и т а н. Какая прелесть этот цыпленок. (Пиратам, которые его привели.) Где вы его откопали?

К р и в о й. Мы схватили обоих у острова Фармакузы.

К а п и т а н (показывает на Второго). А этот такой же веселый?

К р и в о й. Понятия не имею: сцапали, а вот веселые они или нет — не спросили.

К а п и т а н (Второму). Тебя как зовут?

В т о р о й. Шкура.

К а п и т а н. Что это, имя или прозвище?

Ш к у р а. Как вам угодно?

К а п и т а н. А мне все одно. Вот возьму и натяну твою шкуру на мачту вместо паруса.

Ш к у р а. Как сочтете нужным…

К а п и т а н. Или прикажу бросить тебя за борт, чтобы ты немного поплавал.

Ш к у р а. Я не купаюсь в море: плавать не умею, но если прикажете…

К а п и т а н. А что ты умеешь?

Ш к у р а. Умею… Лаять… По-собачьи…

К а п и т а н. Полай.

Ш к у р а. А как вам угодно, чтобы я лаял? Лай ведь бывает разный. Одно дело — лаять на собачьей свадьбе, другое — лаять на луну.

К а п и т а н (пиратам). Ну, братцы, повезло… Теперь у нас есть и шут, и собака.

Т о л с т ы й. Не спеши радоваться! Пусть покажет, как у него получается. Может, он хвастун.

Ш к у р а. Я готов! Пожалуйста, представим такую ситуацию: герой-любовник встречает среди пальм или кактусов возлюбленную и ведет с ней беседу о луне, о погоде, иными словами, они любезничают…

Начинает разыгрывать на собачий манер все, о чем рассказывал.

Все умирают со смеху. Первый задумался.

К а п и т а н (смеясь, обращается к Первому). А ты чего не смеешься?

П е р в ы й. Над чем? Что я, собак не видел?

Т о щ и й. Небось завидуешь! Сам-то лаять не умеешь.

П е р в ы й. Я все умею. Но лаять не буду… Во всяком случае, сейчас.

Т о щ и й. Да не умеешь ты, и все тут.

Т о л с т ы й. Тот, кто отмечен божественным происхождением, должен все уметь, даже лаять.

П е р в ы й. Этот человек лает от страха. Он надеется, что вы, олухи, будете смеяться и пощадите его. Он боится смерти, поэтому готов на все, даже лаять по-собачьи.

Т о щ и й. А ты, конечно, не боишься!

П е р в ы й. За меня дадут большой выкуп. Стоит ли убивать тех, за кого можно получить приличную сумму денег?

К а п и т а н. А ты не глуп!

П е р в ы й. Чтобы понять, чего хотят бедные люди вроде вас, большого ума не надо.

Т о щ и й. Это мы — бедные?!

П е р в ы й. Взгляни на себя в зеркало, убедишься. Капитан, мне все это здорово надоело. Слышишь?!

К а п и т а н. Чего же ты хочешь?

П е р в ы й. Женщину.

Т о л с т ы й. У нас нет женщин.

П е р в ы й. Как же вы обходитесь?

Т о щ и й. За нас не беспокойся.

П е р в ы й. Капитан, мне нужна девушка, пусть развеет мою тоску. Я хорошо заплачу!

К а п и т а н. Вот столько. (Пальцем чертит на пыльном полу цифру.)

П ь я н и ц а. Ого! Огромная сумма, капитан.

П е р в ы й (подходит, смотрит на цифру). Только и всего?!

К а п и т а н. Да.

П е р в ы й. Обижаешь, капитан.

К а п и т а н. Я не уступлю ни гроша.

П е р в ы й. Идиот! Если ты уступишь, ты оскорбишь меня. Просить за женщину столь низкую цену!

К а п и т а н. Она потаскуха.

П е р в ы й. Любая потаскуха — прежде всего женщина. Я, император — вернее, будущий император, — я не имею права быть мелочным и могу позволить себе уплатить за женщину любую сумму.

Т о щ и й. Еще бы. Ты же ведешь свое происхождение от Венеры…

П е р в ы й. Что такое женщина!.. Червяк, тебе не дано понять.

Т о щ и й. И что же она такое?

П е р в ы й. Я бы объяснил, но ты все равно не поймешь — и не надейся…

Т о щ и й. Не груби…

П е р в ы й (треплет его шевелюру). Бедняга! В этом мире женщина — единственное наше убежище, наше забвение… Вы все превратитесь в прах, а я стараюсь остаться бессмертным.

Т о щ и й. Иными словами, богом?! Браво! Больше я на тебя не сержусь.

Т о л с т ы й. Разве на богов сердятся?! (Хохочет.)

П е р в ы й. Что вы понимаете, тупицы! Среди моих возлюбленных будут царицы!

П и р а т ы. Браво!

П е р в ы й. Капитан, сама судьба привела меня на твой корабль… Понятно?

К а п и т а н. Понятно… (Обращаясь к пирату, который появился слева и тащит кого-то на виселицу.) Давай поторапливайся! (Играет на свирели.)

П е р в ы й. Ну и фальшивишь же ты! Уши вянут.

П ь я н и ц а. Маэстро вкладывает в музыку всю душу.

П е р в ы й. А меня с души воротит… (Пьянице.) Эй ты, винная бочка, если ты найдешь мне бабу по душе, я обещаю тебе легкую смерть. Ее происхождение меня не интересует. Вот когда придет мое время, я буду иметь дело только со знатными женщинами.

Т о щ и й. Окатите его холодной водой. (Играет на свирели.) Музыку портит…

П е р в ы й. Большинство моих воинов будут любить меня, потому что я хорошо плачу́, кто-то будет недоволен оплатой и возненавидит меня. Но и те и другие на празднике победы над галлами будут распевать во всю глотку:

Горожане, трепещите!

Жен своих в домах заприте!

Наградит рогами вас

Наш плешивый ловелас!..

П ь я н и ц а. Плешивый? Это кто?

П е р в ы й. Я! К тому времени я облысею.

Все смеются, играют на свирелях.

Среди моих возлюбленных будут царицы, и самая известная — Клеопатра…

П ь я н и ц а. Клеопатра? Это что за птица?

П е р в ы й. Не знаю. Я видел сон. А вот подробности не запомнил…

К а п и т а н. Тихо!

Бьют барабаны, видны ноги вновь повешенного. Пираты играют на свирелях. Капитан дирижирует. Первый, отойдя в сторону, начинает плакать.

Т о л с т ы й. Что это с нашим психом? Нюни распустил…

П ь я н и ц а. Надо дать ему девственницу, чтобы она его успокоила…

К а п и т а н. Вышвырните мертвецов за борт. Наш птенчик расчувствовался — он не выносит зрелищ подобного рода… Закалка не та… Эй, цыпленок, не плачь.

Первый рыдает, закрыв лицо руками.

Что с тобой?

П е р в ы й. Попробуй тут не заплачь! Александр Великий в моем возрасте уже завоевал полмира, а я еще ничего не совершил…

К а п и т а н (удивлен). Значит, наши злодеяния тебя не приводят в ужас?

П е р в ы й. Разве это злодеяния? Смех один. Жалкие лирики! Вы убиваете ради самого убийства, а не ради величия и славы. Вам не покорить мир, ничтожные идеалисты. С вашим наивным бескорыстием вам никогда не сделать карьеры! Ни военной, ни политической! Вместо того чтобы шагать по трупам к власти, вы швыряете трупы рыбам… Младенцы! Вешаете людей, наслаждаетесь их смертью, освобождаете человека от зла, от страданий и еще подыгрываете на свирели. Дилетанты… Вы простодушны, и ваш корабль — это корабль глупцов. Вы довольствуетесь малым, детки. У вас еще молоко на губах не обсохло, молокососы.

К а п и т а н. Ничего не понимаю! Наверное, я постарел.

П е р в ы й. От старости ты впал в детство. Вот что грустно. Ваше время прошло, нежные мои пираты. Вы безнадежно отстали, наивные дети.

Т о щ и й. Это наглое оскорбление. Я протестую! Я старше тебя и не нуждаюсь в твоих советах.

П е р в ы й. Я старше вас всех, потому что моложе. Послушайте меня, я многое знаю. Сосунки!

П ь я н и ц а. Меня мутит от молока!

П е р в ы й. Детки мои, сегодняшних пиратов называют по-другому, они пострашнее вас! Вы мечтатели. Вас можно было бы назвать романтиками, но это слово появилось много позже.

К а п и т а н. Мы опустошаем все на своем пути, вешаем людей…

П е р в ы й. Вы вешаете только тех, за кого не платят выкуп. Вместо того чтобы продавать пленных в рабство, вы вздергиваете их на виселицу. Да еще услаждаете их слух музыкой!

К а п и т а н. Весь мир трепещет от страха…

П е р в ы й. Бред! Мираж! Эй, сосунки, сосите молочко!

К а п и т а н. Мы попираем все писаные и неписаные законы!

П е р в ы й. Ш-ш-ш. Тихо! (Задумался.)

К а п и т а н (испуганно). Что ты делаешь?

П е р в ы й. Перевожу стихи из Еврипида.

Т о щ и й. При чем здесь стихи? Лично я попираю все законы!

П е р в ы й. Истинно говорю тебе — взгляни на себя в зеркало! (Капитану.) Послушай, что сказал Еврипид: «Если уж право нарушить, то ради господства, а в остальном надлежит соблюдать справедливость».

Т о щ и й. Я слыхом не слыхивал ни о каком Еврипиде.

П е р в ы й. Детка, ты даже обо мне ничего не слышал. Беседуешь со мной и знать не знаешь, с кем разговариваешь. А если бы знал, не грубил бы.

Т о щ и й. Ну и кто ты?

П е р в ы й. Я — Цезарь, Юлий Цезарь.

Т о щ и й. Не слыхал.

Ц е з а р ь. Тебе не дано знать, что именно на меня сойдет божественное вдохновение, когда я буду стоять на берегу Рубикона и решать, переходить мне его или нет…

Т о л с т ы й. Божественное вдохновение?

Ц е з а р ь. Да, знак, поданный мне богами.

Т о л с т ы й. Какой знак?

Ц е з а р ь. Пастух, играющий на свирели…

Т о л с т ы й (Тощему). Молчи, не перебивай его, а то ничего не разобрать…

Ц е з а р ь (берет в руки дудку). И тогда я выхвачу у воина горн и протрублю походный марш… (Трубит.)

Т о л с т ы й (Тощему). Это он тоже видел во сне. Уж если ему чего снится — так снится как следует!

Ц е з а р ь. И крикну: вперед! На врага! С нами боги! Жребий брошен!

П ь я н и ц а. Вот, кстати, бросим-ка лучше кости.

Т о л с т ы й. Точно. А Цезарек пусть травит свои байки про богов… Что тебе еще снилось, малыш? (Бросает кости.)

К а п и т а н (Цезарю). Эта история про Еврипида мне понравилась. Значит, ты утверждаешь, что мы попираем законы, но ничем не обладаем?

Ц е з а р ь. Обладаете. Бескрайними водными просторами.

К р и в о й (Цезарю). Эй, тебе кидать.

Ц е з а р ь (бросает кости). Я выиграл!

К а п и т а н. Пусть мы владеем лишь водными просторами, но зато нами никто не владеет.

Ц е з а р ь. А ты поэт, капитан. Лирик! Чудной ты человек. У тебя большой живот, а ничего дельного родить не можешь… Все вы милые, наивные чудаки. Сыграем лучше в классики. Это вам больше подходит. Дети вы, дети… (Чертит классики.) Вы даже до посредственности не доросли. (Прыгает.) Посредственность — это огромная сила. Она разрушит Римскую республику, она всегда права, никогда не ошибается, потому что ничего не делает. Она разъедает мир, как ржавчина.

Теперь и Капитан прыгает на одной ноге.

Это серая масса, покрытая позолотой… Зависть у них зовется честью. Двадцать четыре кинжала вонзят в мое тело двадцать четыре дубовые головы… Свиньи всегда оказываются в выигрыше: они ни к чему не испытывают отвращения, даже к собственному дерьму. Они своего не упустят… Их разжиревшие тела нечувствительны к пинкам, надежно защищены слоем жира. Лицемеры — они прикидываются скромниками.

К а п и т а н (останавливается, показывает Цезарю, что теперь его очередь прыгать). Тебя-то скромником не назовешь…

Ц е з а р ь. Я гениальный!

К а п и т а н. Ты так считаешь?

Ц е з а р ь. Не сомневаюсь.

Т о щ и й. Капитан, он издевается над нами, морочит нам голову. Надо узнать, сможет ли его кто-нибудь выкупить. За денежки я готов терпеть его брехню, только сомневаюсь, чтобы кто-то захотел раскошелиться ради этого психа…

Т о л с т ы й. Ошибаешься, дружище, сегодня психи в цене, тем более гениальные, да еще божественного происхождения…

Т о щ и й. Какой он гений?! Он просто шут!

Ц е з а р ь (Тощему). Сдается мне, что ты изрядная свинья.

Т о щ и й. Я не свинья!

Ц е з а р ь. Пока, возможно. Но имеешь все задатки… Ты завидуешь моей гениальности, вот тебе главное доказательство! Но запомни, копченая селедка, мой дух будет мстить и после моей смерти, разыщет и убьет всех моих убийц до последнего.

Т о щ и й. Капитан, он обозвал меня свиньей.

К а п и т а н. Сожалею, но он сказал, что ты можешь стать ею…

Ц е з а р ь. Гений у всех вызывает зависть…

Т о щ и й (злобно). Пусть назовет имена тех, кто заплатит за него двадцать талантов.

Т о л с т ы й. Ну, ты загнул!

Ц е з а р ь. Тихо. (Тощему.) Ты назвал сумму. Вот еще один повод задуматься: что превращает человека в свинью? Жадность? Желание нахапать как можно больше и взобраться как можно выше… На мачту! Там ты станешь выше самого себя. Я повешу тебя раньше, чем ты превратишься в свинью. Не люблю висящих свиней…

Т о щ и й. Ладно, ладно — ты меня повесишь, только напиши сначала имя того, кто даст за тебя выкуп. (Протягивает ему грифельную доску и грифель.)

Ц е з а р ь (пишет, показывает Капитану). Прошу. Вот адрес и сумма.

Все испуганно смотрят.

К а п и т а н. Пятьдесят талантов. Но это слишком много, Цезарь!

Ц е з а р ь. Для Цезаря не может быть много.

К а п и т а н. Это баснословная сумма.

Ц е з а р ь. Гений стоит дорого!

Т о щ и й. Это какая-то безумная сумма. Он псих.

Т о л с т ы й. А ты в этом сомневался?

Ц е з а р ь. Ведь я сам себя выкупаю, кретины, а я самый дорогой человек во вселенной! Разве я могу стоить меньше? Я бы заплатил за себя и больше, но боюсь, что ваш корабль пойдет ко дну от золота. Золото — тяжелый металл. Знаете, почему я назвал эту сумму? Ведь придет и ваш час — когда я стану рубить ваши головы. Так пусть это будут головы богатых людей, тогда ваше богатство снова вернется в мой карман.

Все смеются.

Смейтесь, смейтесь, но помните: хорошо смеется тот, кто смеется последний.

Т о л с т ы й. Это умная пословица. Может, ты знаешь и другие?

Ц е з а р ь. Палкой бьют свинью иль плеткой, ей все кажется — щекотка…

Т о щ и й. Опять он на меня намекает.

К а п и т а н. Ничего подобного, он философствует… (Нескольким пиратам.) Доберетесь туда… (Показывает доску.) Потребуете эту сумму… Скажете, это за того, кто называет себя Юлием Цезарем… Будьте осторожны, ребята!

Пираты уходят.

А теперь пусть Шкура покажет нам свое искусство.

Пираты выталкивают вперед Шкуру.

Ц е з а р ь. Тебе нравятся собаки?

К а п и т а н. Они самые преданные друзья человека.

Ц е з а р ь. И самые верные слуги.

Ш к у р а. Я не слуга… (Лает с чувством собственного достоинства.)

Ц е з а р ь. Лучше быть слугой, чем свиньей. Что есть свинья? That is the question![1] Проблема из проблем…

Т о л с т ы й. Нацепи свинье хоть серьги, а она все в навоз. Свинья свинье всегда чистюлей кажется. Свинья свинью не обидит. (Тощему.) Скажи и ты какую-нибудь поговорку.

Т о щ и й. Этот тип — наш пленник, с чего вдруг я буду перед ним изгаляться? Он наш слуга, а не мы — его.

Ц е з а р ь (хватает Тощего, вынуждает его встать на четвереньки, заносит руку). Вы мои слуги, потому что вы ждете выкупа, а не я.

Т о щ и й. Молчи! Ты наш пленник.

Ц е з а р ь. Я единственный свободный человек на корабле. Я — Цезарь и могу говорить правду вам в лицо! А вы должны терпеть правду, это вам выгоднее… Черт возьми, я вам хорошо плачу, могу я за свои деньги доставить себе удовольствие немного поиздеваться над вами?

К а п и т а н (Тощему). Кто платит за музыку, тот и танцует…

Т о щ и й. Он держится так, будто мы его рабы.

Ц е з а р ь. А вы и есть рабы, рабы моего золота. От жадности вы не смеете тронуть меня. Я пользуюсь вашей алчностью и превращаю в своих рабов.

Т о л с т ы й (Тощему). Ну напрягись ты, придумай что-нибудь про свинью и отделаешься…

Ц е з а р ь. Я не называю вас свиньями, просто у меня божественный дар превращать людей в свиней. Свиней-то я знаю отлично. (Тощему.) Ты не свинья, кабаном от тебя не пахнет…

Т о л с т ы й (Тощему, шутливо — он ни капельки не верит в то, что рассказывает Цезарь). Ну конечно, божественный дар у него от Венеры.

Ц е з а р ь. Ошибаешься, толстяк. Не от Венеры! Я знаю волшебство, которое прославило Цирцею…

Т о л с т ы й. Венера, Цирцея — один хрен.

Ц е з а р ь. Тебе не понять. Сало залило тебе мозги и мешает шарикам ворочаться. (С презрением.) Ну, выдай еще хоть одну поговорку.

Т о л с т ы й. Сколько угодно. Про свиней?

Цезарь кивает.

Кто со свиньями лопочет — будет свиньями проглочен…

К а п и т а н (Пьянице). Пошли найдем ему девицу, может, он нам анекдот про баб расскажет… (Выходят.)

Т о щ и й. Пусти!

Пытается вырваться. Цезарь не замечает.

Ц е з а р ь. Цирцея напоила спутников Одиссея зельем и превратила их в свиней. Мне по душе другой способ — я зелья не даю, я даю людям власть. И тогда кормлю их желудями. (Тощему.) Хочешь, я превращу тебя в свинью?

Т о щ и й. Не выйдет…

Ц е з а р ь. Выйдет. Я не могу только то, чего не хочу. Стоит какого-нибудь болтуна вроде тебя сделать генералом или губернатором, он тут же начнет жрать желуди прямо с моей ладони, как поросенок-сосунец. Эй, толстяк, у вас есть желуди?

Т о л с т ы й. Нет. Могу принести помои. (Тощему.) Хочешь помоев?

Тощий молчит.

Словно воды в рот набрал.

Ц е з а р ь. Не стану я превращать его в свинью. Я его повешу и тем самым отпущу грехи.

Тощий пытается вырваться.

Не сейчас, не трусь, я скажу тебе когда. Слышишь, Шкура, я скрутил и бросил на колени этого беднягу, с которым могу делать, что хочу. Я знаю, что буду властвовать над миром. И этот мир, как ваш корабль, будет со всех сторон окружен океаном…

Т о щ и й. Он бредит?!

Цезарь бьет его по заду. Тощий вопит.

Ц е з а р ь. Вполне приличный юноша, только мозги у него часто оказываются в заднице. И чтобы вернуть их на место, в голову, надо крепко врезать ему по мягкому месту.

Т о щ и й. Оставь меня, пожалуйста…

Ц е з а р ь. Видите? Вежливым стал. (Отпускает Тощего.) Катись. Принеси что-нибудь выпить.

Тощий уходит.

Ц е з а р ь (причесывается). Я причесываюсь! А теперь я ковыряю пальцем в ухе! Шкура! Есть в этом жесте что-нибудь зловещее?

Ш к у р а. Ничего.

Ц е з а р ь. Отвечай по-собачьи, так тебе больше пристало. Итак: я причесываюсь — есть в этом жесте что-нибудь роковое?

Шкура лает в знак отрицания.

Ну вот, а они будут утверждать, будто я собираюсь ниспровергнуть римский государственный строй! Я же деликатный человек. Смотри, как изящно, одним пальцем, я почесываю грудь и затылок — разве способен такой человек разрушить Рим?

Шкура возмущенно лает.

Но кое-что я действительно намерен искоренить в Римской республике. Посредственность, серость, погоню за почестями, должностями, спекуляцию, демагогию. Не желаю возглавлять общество попрошаек, подхалимов, способных только покорно склонять голову. Искусство нельзя создавать со склоненной головой. Искусство — это не только театр, балет или музыка. Руководить страной тоже искусство. Я хочу, чтобы нацию составляли сильные, свободные люди, а посредственность боится свободы — потому и пугает народ тиранией, которую я хочу якобы установить. Изобрази, Шкура, их подлые речи. Напыщенная серость, успевшая занять почетные должности, затеет против меня заговор, чтобы подчинить себе народ, заставить его покорно принимать подачки… Сегодняшний Рим — всего лишь тень великой империи. Я, а не Брут или Кассий, принесу ему славу. Когда они задумают меня убить, они будут лишь тенью великих людей. Впрочем, слово «великий» к ним не подходит. Знаешь, за что они меня убьют? За преступления, которые я смогу совершить, став императором… Словом, они осудят меня не за то, что я есть, а за то, чем я могу стать. Но кому дано право осуждать человека на смерть только потому, что кому-то что-то пригрезилось, что у кого-то разыгралось воображение?! Они не захотят, чтобы я стал властелином Рима. Серость поторопится меня убить прежде, чем я достигну власти, — не дай бог начну совершать ошибки!.. Какое лицемерие! Знаешь, Толстый, чего они испугаются?! Что я их уничтожу, как только приду к власти: дам народу права, богатство, зрелища. Они станут утверждать, будто я притворяюсь, предлагая хлеб и свободу, хочу привлечь народ на свою сторону. Но если они так хорошо знают, чем привлечь народ, почему сами не дадут ему хлеба, свободы, зрелищ? Почему не хотят сражаться рядом с чернью в одних рядах? Потому что куда легче заседать в Сенате, чем сложить голову в Галлии и Египте… Они скажут, будто я хочу раздавить республику и стать тираном. А что значит для них Римская республика?.. Сытость, апатия и довольство. Они будут чавкать как свиньи, наслаждаясь победами, которые я добуду в Галлии и Британии.

Т о щ и й (входит, протягивает ему кубок). Эй, выпей глоток, остудись чуток, мало ли что тебе взбредет в голову. Скоро ты завоюешь всю Африку. Угомонись. Может, ты вздремнул, пока меня не было, и все твои победы тебе приснились.

Цезарь пьет.

Что молчишь? Ну-ка, Шкура, развесели его какой-нибудь собачьей сценкой.

Т о л с т ы й. Не зли его, что ты набросился, как бешеная свинья? (Выходит.)

Т о щ и й. Шкура, разве я тебе не приказал?!

Шкура опускается, как собака, на четыре точки.

Ш к у р а. Что угодно? Какую сценку?

Т о щ и й. Изобрази суку, которая ссорится с соседкой из-за соседа.

Шкура показывает.

Ц е з а р ь. Развлечение — это единственная свобода, которая мне осталась… (Улыбается.) Я для вас шут, такой же, как Шкура.

Шкура продолжает начатый диалог.

Паяц в руках судьбы. Убью я вас или нет — что это изменит? Доблести мне не прибавит, вины — тоже. Все мы рабы судьбы. (Тощему.) Тебе известно, что такое судьба?..

Т о щ и й (Шкуре). Изобрази-ка суку, которая покорна своей судьбе.

Шкура изображает.

Ц е з а р ь. Представляешь, Шкура, преступление они выдадут за добродетель. Покажи, какая она, добродетель.

Шкура лает.

Когда они убьют меня, думаешь, они сочтут себя убийцами? Ничего подобного: добродетельными гражданами!

Ш к у р а (лая). Почему?

Ц е з а р ь. Потому что придут к власти, а у кого власть, тот может вертеть словами, как ему захочется.

Шкура подхватывает.

Т о щ и й. А когда ты сам начнешь убивать?

Ц е з а р ь. Сам — не стану. Моей рукой будут водить другие. Они — моя судьба. Ну-ка, Шкура, пролай мне эту судьбу.

Шкура лает.

Но потом мои убийцы сами попадут в ловушку. Время властвует над всеми… Шкура, изобрази нам время.

Шкура изображает.

Вбегает  Т о л с т ы й, хочет что-то по секрету сказать Цезарю.

Толстяк, у тебя воняет изо рта!

Т о л с т ы й. Тебе не нравится?

Ц е з а р ь. Толстые мне нравятся, они глупы и послушны, но мне не нравится, когда у них пахнет изо рта. Вонь и толщина — вещи разные.

Т о л с т ы й. Что же мне делать? Похудеть?

Ц е з а р ь. Нет. Тощих я не люблю. Знаешь, почему они не толстеют? Много о себе воображают.

Т о л с т ы й. Как же мне быть?

Ц е з а р ь. Перестань лопать лук.

Т о л с т ы й. Но лук полезен, он дает мне силу. Я чувствую! Я самый сильный человек на корабле. Когда ты видишь мои мускулы, разве тебе не страшно?

Ц е з а р ь. Толстых и волосатых я боюсь меньше, чем тощих и бледных.

Т о щ и й. Видишь, сколько я нагнал на него страху: дрожит как осиновый лист!

Т о л с т ы й. Цезарек, мальчик мой, я хотел тебе сказать, что наш капитан раздобыл где-то женщину и она в данный момент у него в каюте…

Ц е з а р ь. Пусть немедленно явится сюда!

Т о л с т ы й. Кто? Капитан?

Ц е з а р ь. Нет. Женщина.

Т о л с т ы й. Она голая.

Ц е з а р ь. Пусть приходит голая. Это нас не смущает.

Т о л с т ы й. Она хотела бы одеться.

Ц е з а р ь. Успеет одеться после того, как уйдет отсюда! Чего она мешкает, толстяк!

Т о л с т ы й. Господи, да она одевается!

Ц е з а р ь. Долго же она это делает.

Т о л с т ы й. Цезарек, женщине одеться труднее, чем раздеться.

Ц е з а р ь. Женщина не должна быть одетой. Зачем ей терять время на раздевание?

Входят  К а п и т а н  и  П ь я н и ц а, неся на руках кого-то завернутого в ковер. Ставят этого кого-то на ноги и разворачивают ковер.

Это женщина, красивая, как статуя.

Спасибо, капитан. Скульптура мне нравится. Я покупаю ее. Надеюсь, это подлинник? Эй, вы, болваны, можете тоже взглянуть и восхититься совершенным мастерством греческих скульпторов. Она прекрасна, и даже издали видно, что это оригинал, а не копия.

К а п и т а н. Но, чтобы ты знал, мальчик, она девственница.

Ц е з а р ь. Наивный ты человек, капитан! Скорее можно найти греческую скульптуру, чем девственницу!

К а п и т а н. И все же она девственница.

Ц е з а р ь. Скульптура — возможно, а вот живой девственницы не встречал…

К а п и т а н. Она живая.

Ц е з а р ь. Она кажется живой, капитан. О скульптуре говорят: как живая, хотя она таковой не является. Не хватает тебе образования, капитан.

П ь я н и ц а. Она живая, я ее трогал.

Ц е з а р ь. От тебя разит прогнившей винной бочкой, и каждая метла — для тебя девица.

П ь я н и ц а. Метлу я всегда отличу, а это — совсем другое…

Ц е з а р ь. Капитан, я тронут твоим вниманием. Стоило мне упомянуть о моей страсти к древним статуям — и ты сразу раздобыл мне одну. Ей-богу, мне повезло… Ты красива, как изваяние.

О н а. Я предпочла бы быть красивой, как женщина.

П ь я н и ц а. Видишь, она разговаривает. А метла — нет. Это женщина.

Ц е з а р ь. Это изваяние.

П ь я н и ц а. Я бы все отдал, чтобы стирать пыль с подобных изваяний.

Ц е з а р ь. Она живая?

П ь я н и ц а. Вполне. Женщина по всем статьям.

Ц е з а р ь. Тогда пусть докажет, что она женщина. (Ей.) Для меня ты скульптура, чистая красота.

О н а. Красота — мертва… А я живая. Слышишь — разговариваю.

Ц е з а р ь. Словами я сыт по горло, нужны факты.

О н а. Подойди, я тебя поцелую.

Он подходит. Она его целует.

Ц е з а р ь. Ничего. Вполне. Может быть, ты еще и петь умеешь?

О н а. Умею. До, ре, ми, фа, соль, ля, си, до — до, си, ля, соль, фа, ми, ре, до.

Ц е з а р ь. Может, ты и готовить умеешь?

О н а. Умею. Лучше всего у меня получается фасоль с ребрышками.

Ц е з а р ь. Может, ты и…

О н а. Я все умею.

Ц е з а р ь. Тогда поцелуй меня еще раз.

О н а (целует его). Ты все еще считаешь меня изваянием?

Ц е з а р ь. Вроде нет.

О н а. Вроде? (Топает ножкой.) И как у тебя язык поворачивается! Я втюрилась в него с первого взгляда. А он… тоже мне, племянник Венеры, избранник богов…

Ц е з а р ь. Откуда ты знаешь, что я происхожу от богов? Неужто заметно?

О н а. Толстый рассказал…

П ь я н и ц а. Ну, говорил я тебе, что она женщина!

Ц е з а р ь. Вы все еще здесь?! Катитесь-ка отсюда, разве не видите, я разговариваю с дамой…

Пираты уходят.

О н а. Парни мне сказали, что ты хвастаешься, будто обольстишь несметное число цариц.

Ц е з а р ь. Всего нескольких. Не так уж и много…

О н а. А меня полюбишь?

Ц е з а р ь. Попробую.

О н а. Толстый считает: ты много говоришь оттого, что боишься смерти. Да? Ты боишься смерти?

Ц е з а р ь. Это единственная проблема, которая мне не по душе.

О н а. А ты уже видел во сне собственную смерть?

Ц е з а р ь. Да.

О н а. Подумай, вот было бы здорово, если бы ты мог умереть в моих объятиях.

Ц е з а р ь. Для тебя это было бы слишком большой победой.

О н а. Ты говорил, что я красива, как изваяние.

Ц е з а р ь. Я сказал это, чтобы доставить тебе удовольствие. Но, по правде говоря, ты действительно подобна статуе.

О н а (возмущенно). Но я не статуя, дорогой!

Ц е з а р ь. Может быть, но я люблю тебя и воздвигну в честь тебя статую.

О н а (удивленно). Зачем?

Ц е з а р ь. Почему бы нет? Я и своему коню воздвигну памятник.

О н а. Шутник! Врунишка! Мне говорили ребята, что, когда ты что-то рассказываешь, они подыхают от смеха. Они к тебе хорошо относятся. Ты их сумел покорить.

Ц е з а р ь. Ха-ха. Разговорами…

О н а. Расскажи мне, как ты должен умереть. Ужасно люблю сказки. Чего это тебе взбрело в голову, будто ты станешь великим?

Ц е з а р ь. Так предначертано судьбою.

О н а (удивленно). Надо же? А почему ты не откажешься?

Ц е з а р ь. Не могу. Не хочу! И никакие силы меня не остановят!

О н а. Даже если это грозит тебе смертью?

Ц е з а р ь. А может, я не умру! Может, стану бессмертным, как боги.

О н а. Вот-вот. Валяй дальше про богов…

Ц е з а р ь. Давай потанцуем. Хочу обнять тебя. Я научу тебя танцу, который войдет в моду значительно позже.

О н а. Давай! Что будем танцевать?

Ц е з а р ь. Танго. (Начинают танцевать.) Цезарь может все, моя гусынечка, даже танцевать танго.

О н а. К кому ты обращаешься?

Ц е з а р ь. К тебе, моя дорогая. Не сердись, что я называю тебя гусыней, гуси займут в истории почетное место, и по праву, в словарях будет отмечено: они спасут Капитолий. И не подначивай меня, моя гусынечка. Я не дурак, хоть ты меня таковым считаешь. Знаешь, в чем проиграют мои будущие убийцы: не додумаются, что я узнаю, в какой день они решат меня убить…

О н а. Еще бы! Тебе приснится это накануне ночью.

Ц е з а р ь. Моя гусынечка, все свои сны я уже пересмотрел, но накануне убийства посмотрю еще разочек.

О н а. И то, что мы с тобой встретимся и будем танцевать танго, тебе тоже снилось?

Ц е з а р ь. Мне многое снилось, и кое-что о тебе.

О н а. Расскажи, что?

Ц е з а р ь. Когда придет время.

О н а. Ведь не собираешься же ты меня вешать, как пиратов, которым ты это обещал.

Ц е з а р ь. Нет, тебя я вешать не стану, смысла нет. Ну, наброшу я тебе веревку на шею, ты же все равно не умрешь — ты ведь легкая, как гусыня…

О н а. И такая же глупая?!

Ц е з а р ь. Нет, любимая. Легкая, прозрачная, воздушная…

О н а. И вовсе я не легкая, вполне упитанная. Пощупай — видишь?

Ц е з а р ь. Не вижу, а предвижу.

О н а. Мы будем понимать друг друга, как два голубка.

Ц е з а р ь. Как два голубка, может, даже лучше.

О н а. Останься со мной, будем любить друг друга. Останься!

Ц е з а р ь. Не могу. Я еще должен отчеканить золотую монету, ввести Юлианский календарь.

О н а. Брось ты свой календарь… Останься.

Ц е з а р ь. Не могу. Я должен победить при Фарсале. Сделаться Отцом Отечества.

О н а. Отцом?! Этого бы мне не хотелось. Останься…

Ц е з а р ь. Не могу. Я должен победить Помпея. Тогда боги подадут мне новый знак…

О н а. Опять боги?

Ц е з а р ь. Да. После моей победы в храме возле статуи Цезаря, понимаешь, о ком я говорю, сквозь плиты пробьется побег финиковой пальмы. Боги подадут знак, что они одобряют меня.

О н а. Я вижу, ты знаешь наперед всю свою биографию…

Ц е з а р ь. Я знаю свою судьбу. Вижу сцену в Форуме. Свою смерть. И знаю, что будет после.

О н а. Я и сама могу сказать — тебя сожрут черви.

Ц е з а р ь. Нет! Этого я не хочу! Умереть я согласен. Только никаких червей…

О н а. Конечно, я гусыня и многого не понимаю… Если ты знаешь, что тебя убьют в Форуме, зачем туда идти? Думаешь избежать смерти? Зачем с ними встречаться?

Ц е з а р ь. Разве я их хочу встретить?.. Свою судьбу хочу встретить.

О н а. Хочешь помериться с ней силой?

Ц е з а р ь. И победить! Как боги, которые направляют мои шаги. И даже богов победить! Потому что победить богов — значит стать с ними наравне. То есть самому стать богом. Иначе моя жизнь не имеет смысла.

О н а (обнимает его). Какой ты сильный, мой дорогой, хотя по тебе это не заметно. Худой, малокровный, и тело бледное, хрупкое. А с головой у тебя все в порядке? Не болит?

Ц е з а р ь. Тебе тоже кажется, что я несу бред?

О н а. Нет, дорогой. При чем здесь бред? Я прижимаюсь к тебе и понимаю все, что ты говоришь. Просто у таких малокровных, как ты, обычно болит голова, внезапно нападает вялость, головокружения…

Ц е з а р ь. Головокружений у меня не бывает, бывают эпилептические припадки…

О н а. Что же тут хорошего?

Ц е з а р ь. Эпилепсией страдают только великие люди. Это знак свыше.

О н а. Лишь бы сейчас на тебя этот знак не свалился…

Ц е з а р ь. Не свалится. Хилость моего тела не повод для уныния. Военные походы — вот прекрасное средство для лечения.

О н а. Не думай ты о войнах. Подумай обо мне. Любовь, между прочим, тоже хорошее лекарство.

Ц е з а р ь. Я это запомню!

Слышен гром.

Слышишь?

О н а. Да. Гремит где-то… Море чистое, а гром гремит.

Ц е з а р ь. Это знак свыше.

О н а. Объясни мне, что я должна делать.

Ц е з а р ь. По-моему, ты достаточно образованна… Боги сообщили мне, что не возражают против нашей любви. Но сначала надо выкупаться в море.

О н а. Нет, нет! В море — ни за что! Я не умею плавать. (Перестает танцевать.)

Ц е з а р ь. Зато я умею. Давай! Сейчас тепло, в море — благодать.

О н а. Предпочитаю душ.

Ц е з а р ь. А я хочу немного поплавать. (Сбрасывает одежду, остается в трусах.) Следи за полетом чаек… (Бросается в море.)

О н а. Слушай, Малыш, если боги одобряют нашу любовь, зачем тебе именно сейчас приспичило купаться? Может быть, моя глупость толкнула тебя в море?

Г о л о с  Ц е з а р я. Нет, дорогая, ты вовсе не глупа, просто ты женщина…

Снова молния и отдаленный гром.

О н а. А это что означает?

Г о л о с  Ц е з а р я. Предзнаменования надо уметь ловить на лету.

О н а (смотрит, как он плывет). Не слышу. Что мне надо ловить?

Г о л о с  Ц е з а р я. Надо уметь различать небесные знаки. Следи за полетом чаек и наслаждайся пением птиц.

О н а. Я не слышу ни одной птички, а если бы и слышала, что толку?

Г о л о с  Ц е з а р я. Все это знаки, по которым можно понять, одобряют ли боги то, что ты делаешь, или нет.

О н а. Так я и стану обращать внимание на богов и всяких там птичек… Каждый человек тянется за своей птичкой…

Г о л о с  Ц е з а р я. Да пойми ты — есть вещи, которые находятся за пределами человеческих возможностей!

О н а. Я понимаю только то, что вижу и могу потрогать руками.

Г о л о с  Ц е з а р я. Это я себе объясняю удивительные небесные знаки…

О н а. Я простая девушка и верю только в любовь.

Г о л о с  Ц е з а р я. Перед смертью я увижу зловещие молнии в небе… Странные птицы слетятся к Форуму. А когда я принесу в жертву тельца, у него не окажется сердца. Это страшный знак. Ведь не бывает на свете живых существ без сердца.

О н а. Бывает! Тысячи мужчин обходятся без сердца!

Ц е з а р ь (поднимается на палубу, вытирает рубашкой грудь). Послушай, моя маленькая нахалка, я говорю с тобой о смерти, о великом чуде, которое зовется смертью! Когда меня убьют, боги подадут необычный знак — огромная комета появится на горизонте, и тут же солнце померкнет. В течение целого года солнце будет светить тусклым желтым цветом, цветом воска, цветом смерти, небо станет серым, фрукты потеряют сладость и аромат…

О н а. А я потеряю терпение, если ты еще хоть слово скажешь о смерти!

Ц е з а р ь (оделся). Ты сама просила.

О н а. Я просила развлечь меня. Мне нужен был повод для разговора, а ты все принял за чистую монету. Нелепый ты человек! Думаешь, женщину можно покорить, беседуя с ней о смерти.

Цезарь причесывается.

Скажи наконец, что у меня красивые глаза.

Ц е з а р ь (причесываясь). У тебя красивые глаза.

О н а. А у тебя, дорогой, глаза черные.

Ц е з а р ь. Знаю.

О н а (топнув ножкой). Кончай причесываться — ты себе лысину сделаешь.

Ц е з а р ь. Заметно?

О н а. Невооруженным глазом. Скоро совсем облысеешь.

Ц е з а р ь. Откуда ты знаешь?

О н а. Я не ловлю предзнаменований на лету и не изучаю полет птиц, а знаю об этом по собственному опыту. Сколько лысых повидала на своем веку!

Ц е з а р ь. Можно зачесать волосы на лоб. (Причесывается.) Плешь меня угнетает… Знаешь, дорогая, когда мне предложат власть, а я откажусь, они решат, что я лицемерю…

О н а. Может, они больше тебя знают? Эти самые! Просто зла не хватает — чего они к тебе вяжутся?!

Ц е з а р ь (целует ее). Серость, родная, судит по себе. Где же им понять, что мне нужна не власть, а всего лишь корона, чтобы прикрыть ею лысину. К тому времени я совершенно облысею. И все будут насмехаться над моей плешью. Хотя я заработаю ее, добывая Риму золото, а им почести. Единственное, чего мне хотелось бы, так это прикрыть плешь лавровым венком. Лысый император выглядит нелепо!

О н а (ласкает его). Дорогой мой, лысый император. Я знала когда-то средство от облысения. Ах да, надо мазать голову горчицей, смешанной с медом…

Ц е з а р ь. Это не поможет. Так уж мне на роду написано…

О н а. Тогда у тебя нет выбора: придется носить корону…

Ц е з а р ь. Да… Из всех прав, которые даст мне Сенат и мой народ, больше всего меня обрадует право постоянно носить лавровый венок… Конечно, для того, чтобы скрыть лысину. В этом смысл моей жизни: скрыть лысину!

О н а. Боги лишат тебя прически, вместо нее ты увенчаешь себя лаврами. А лавры не чета каким-то там волосам, значит, ты сильнее богов. Что и требовалось доказать.

Ц е з а р ь (сжимает ее в объятиях, кружит). Радость моя, ты начинаешь меня понимать. (Целует.)

Входят  Т о л с т ы й, п и р а т ы, Т о щ и й, П ь я н и ц а.

Вон отсюда. Не видите, я занят!

Т о щ и й. Разве тебе мешает наше общество?

Ц е з а р ь. Когда я занимаюсь тем, чем я занимаюсь, предпочитаю быть в одиночестве.

Пираты удивленно переглядываются.

Я не намерен превращать в зрелище свою интимную жизнь!

П ь я н и ц а. А мы играем в кости, и нам плевать на твои дела…

Играют.

Ц е з а р ь. Но мне не плевать! Когда я занимаюсь любовью, я не желаю, чтобы какие-то животные играли в кости.

Т о л с т ы й. Животные?

Ц е з а р ь. Животные! Скоты!

Т о щ и й. Значит, мы — скоты?

Ц е з а р ь. Конечно, скоты! Разве люди позволили бы себе резаться здесь в кости? Убирайтесь, или я размозжу вам головы, кретины!

О н а. Плюнь ты на них! Береги нервы. Волосы выпадают от нервов. Найдем себе укромное местечко по ту сторону…

Ц е з а р ь. Ладно. Пойдем. (На ходу.) Когда говорят «по ту сторону», я думаю о вечности.

О н а. Вот-вот, все тебе будет: вечность, боги и тому подобное.

Уходят.

Т о щ и й. Образованная девочка, воспитанная.

Т о л с т ы й. Она красивая, как птица.

П ь я н и ц а. Какая еще там птица?

К р и в о й. Чайка.

П ь я н и ц а. Соловей.

Т о щ и й. Цапля…

П ь я н и ц а. Дятел. Видали, какой у нее носик!

Т о л с т ы й (в экстазе). Стрекоза!

К а п и т а н (входит, ведет Шкуру на поводке, как собаку). Куть! Куть!

Шкура к нему ластится.

Т о л с т ы й. Капитан, чем там занимается стрекоза?

Т о щ и й. С ней-то все ясно. Что поделывает Цезарь?

К а п и т а н. Философствует. Шкура, изобрази-ка философа.

Шкура лает.

Рассуждает о жизни и смерти.

П ь я н и ц а. Разыгрывает перед ней оратора!

К а п и т а н. Он озабочен собственной жизнью и смертью. Он просил меня достать несколько свиных масок. Мы наденем маски и, как актеры, разыграем вместе с ним пьесу, которая называется «Смерть Цезаря».

Т о щ и й. Этой чепухой я заниматься не стану! Актером я быть не желаю!

К а п и т а н. Я тоже было отказался, но он мне объяснил, что все мы — актеры в пьесе, которую давно уже кто-то написал.

Т о л с т ы й. Кто? Небось боги! Он хочет стать богом, вот и начал писать пьесы для театра!

К а п и т а н. Говорит, что одну уже написал: «Эдип»!

Т о щ и й. Не буду я актером! Я — пират!

К а п и т а н. Он считает, что нам все равно не избавиться от ролей, которые для нас написаны… Ты, Тощий, не сможешь, а он сможет! Он хочет сыграть свою роль совсем не так, как она написана. Он говорит, что римский Сенат провозгласит его диктатором, чтобы скрыть свою гнусную сущность. Рим будет есть, пить, развлекаться и смердеть. Брюхо, говорит он, налитое вином и набитое жратвой, блаженствует, а изо рта воняет.

Т о л с т ы й. Разве он не знает, что рыба тухнет с головы?

К а п и т а н. Знает. Но что-то тревожит его душу. Он хочет, чтобы мы разыграли сцену его смерти. Нам придется напялить свиные маски. Цезарь не считает нас свиньями, он говорит, что истинные свиньи — это его убийцы. Они обвинят его в злоупотреблении властью и во имя высшей справедливости прикончат. Шуты гороховые, говорит он, пустоголовые болваны: считать высшей справедливостью убийство человека!

Т о щ и й (Пьянице). Уведи у него девицу. Этот блаженный уморит ее своей болтовней о жизни и смерти.

П ь я н и ц а  уходит.

Жалко бабенку, если он не уморит ее словами, то преждевременно состарит.

Т о л с т ы й. Старой деве жизнь — не рай. Хоть ложись да помирай.

П ь я н и ц а (возвращается). Не хочет идти.

Т о щ и й. Бабы, которая не пошла бы с мужиком, не бывает…

Т о л с т ы й. Она бы пошла с Пьяницей, да что с него возьмешь. Из ничего и не бывает ничего.

П ь я н и ц а. Я им выпивку предложу. (Быстро уходит.)

Т о щ и й. От выпивки он захрапит. А ей что делать рядом с храпящим любовником? Храп и любовь — вещи несовместимые. Она уйдет.

Возвращается  П ь я н и ц а  вместе с женщиной.

П ь я н и ц а. Пожалуйста. Вот она.

Т о л с т ы й. Видали? Девушка как ивовый пруток, всюду корни пускает.

К р и в о й. А он что — храпит?

О н а. Прыгнул в море.

Т о щ и й. Покончил с собой?

О н а. Нет, купается.

Т о л с т ы й. Ишь ты, чистюля какой. Что он тебе наплел?

О н а. Что в схватке он непобедим.

Т о щ и й. Обыкновенный хвастун!

О н а. Он настоящий боец. Никто его не осилит. И хоть прикидывается шутом, он настоящий мужчина.

Т о щ и й. Селедка вяленая.

О н а. Вон в какую даль заплыл. Кто из вас осмелится так далеко плавать? А он — не боится. Он сильный и страстно верит в то, что говорит. Не хвастает, не врет.

Т о щ и й. Да муть все это, байки для красной девицы. Он дурака валяет, а она и уши развесила. И все для того, чтобы унизить нас — старых, храбрых, отчаянных пиратов. И всех-то он победит, и цариц он покорит — Клеопатру, Галлию… Бред! Хочет доказать нам, что лучше всех плавает.

О н а. Если он и хочет кому-то что-то доказать, так это самому себе.

П ь я н и ц а. Больно ты умная стала от его брехни. Расскажи-ка нам еще что-нибудь…

О н а. Я верю каждому его слову.

Т о щ и й. Какие такие страны он покорит? Какие победы одержит?

О н а. Важнее одержанных побед для него победы грядущие.

Т о щ и й. Он полон грандиозных замыслов. Мечтает о славе. Что он запоет, когда придется от слов перейти к делу! Перед нами бахвалится царицами, которых покорит, а когда остался с ней наедине, стал распространяться о войнах… Болтун…

На палубе появляется  Ц е з а р ь.

Она дает ему простыню. Он заворачивается.

Ц е з а р ь. Эй, Тощий, у меня будет право объявлять войну и заключать мир! Когда я этого захочу.

Т о щ и й. Хочешь объявить мне войну?

Ц е з а р ь. Войну? Кому? Червяку? Я тебе втолковываю, что буду обладать неограниченной властью! Хочешь доказательств? Пожалуйста! Повелеваю тебе почесать мне пятку!

Тощий растерянно чешет ему пятку.

Ну, кто из нас болтун, отвечай, отрок!

Т о щ и й. Не знаю… Наверно, я.

Ц е з а р ь (берет его за ухо и отводит в сторону). Ты, шалопай, принеси-ка мне что-нибудь поесть. Надавать бы тебе по заднице, чтобы язык не распускал. Давай, дуй, младенец, на детей я не могу долго сердиться.

Тощий выходит.

К а п и т а н. Говоришь, что будешь сильным?

Ц е з а р ь. Буду! Сильнее всех!

К а п и т а н. Возможно. Но только не сильнее смерти. Смерть тебе не удастся победить.

Ц е з а р ь. Капитан, не зли меня.

К а п и т а н. Ты умрешь!

Ц е з а р ь. Нет! Не хочу!

Т о л с т ы й. Сам же говорил, что умрешь в Сенате!

Ц е з а р ь. Умереть — это одно. Смерть — другое. Это разные вещи. Даже если меня убьют в Сенате, я не исчезну. Сыграйте мне что-нибудь, капитан…

О н а. Пойду приготовлю тебе выпить и закусить. (Выходит.)

Ц е з а р ь. Она в меня влюбилась.

Капитан дирижирует хором пиратов… Цезарь уселся на тюк, как на трон.

Сижу я на этом троне и уверен, что моя жизнь в безопасности. Более надежной мебели у меня не будет. Спросишь, почему? Да потому что здесь, на этом судне, мне ничто не угрожает. Не я капитан, а ты, и только тебя здесь должны ненавидеть, если, конечно, твои херувимы способны к ненависти. Какие у них ангельские голоса! Шкура, что ты молчишь? Исполни нам гимн любви и верности.

Шкура подвывает. Пираты слушают. Потом начинают хохотать.

Какие же вы волки, радуетесь собачьему вою… Морские волки!

К а п и т а н. И тем горды.

Ц е з а р ь. Гордитесь, что волки. А я — овца.

Пираты больше не смеются над Шкурой, смеются над Цезарем.

Бе-е-е… И все-таки я вынужден буду вас проглотить, такая уж мне выпала роль. Овца, пожирающая волков! Коварная невинность!

Т о л с т ы й. Поблей еще разок, овечка!

Ц е з а р ь. Бе-е-е… Другие-то волки прикинутся ягнятами и выберут меня, овечку, своим императором. Вы спросите: зачем? А затем, чтобы им, волкам, было легче растерзать меня, овечку. Извините, я назвал их волками, хотя на самом деле они свиньи. Сначала они помогут мне прийти к власти, чтобы самим обогатиться. И набраться сил. А потом убьют меня, чтобы вся власть досталась им. Сейчас мы разыграем пьесу, и вы сами все увидите. Костюмы готовы?

К а п и т а н. Я приказал пиратам-портным и пиратам-художникам изготовить костюмы, маски и хвосты. У свиней ведь должны быть хвосты — в нашем спектакле все должно быть достоверным.

Ц е з а р ь. Пусть реквизиторы позаботятся о желудях. Можно бутафорских, но чтобы были похожи на желуди.

К а п и т а н. А как ты превратишься в овцу?

Ц е з а р ь. Я и есть овца, потому что обладаю разумом в отличие от свиней, которые способны только жрать и удовлетворять животные инстинкты.

Т о л с т ы й. Цезаречек, не сердись, но я совсем запутался, на самом деле ты кто — овца или бог?

К а п и т а н. Не смеши меня, Толстый! Театр — это перевоплощение…

Т о л с т ы й. Что-что?

Ц е з а р ь. Пошли в каюту капитана — я все тебе объясню. Пусть со мной пойдут еще несколько человек, примерим костюмы! (Выходит.)

Т о л с т ы й (Капитану). Тощий прав: слишком много он на себя берет.

К а п и т а н. Он артист! А артисты — тираны и безумцы. Так было и так будет всегда… Их принимают такими, какие они есть. Потому что артисты нас ублажают. Он просто капризный шут, вот и все. (Берет Толстого под руку и выходит вслед за Цезарем.)

Ш к у р а. Наконец-то философы удалились! И я могу лаять, как хочу, ни от кого не завися… Прекрасный день, ясное небо. Видны и солнце и луна… Можно лаять на луну просто из любви к искусству. В конце концов, что такое чистое искусство? Это право лаять на луну. (Лает на луну.)

Т о щ и й (входит, несет еду и выпивку). Я здесь, великий Цезарь! Где этот идиот?

П ь я н и ц а. Пошел мерить костюм и проверить, есть ли желуди.

Ш к у р а. И заодно дать режиссерские указания…

Т о щ и й. Ты, щенок, заткнись, стой на четвереньках… и спасай свою шкуру. Ты клянчишь жизнь, как подачку. Где твое достоинство? Подумаешь, научился лаять, развлекаешь людей и небось считаешь себя артистом.

Ш к у р а. А как же?! Лаять — мое призвание. Что касается достоинства — у меня его нет. А было бы — так меня бы не было. Я зарубил себе на носу простую истину. Я хочу жить. Знаю, что не бессмертен, как боги. Хочу жить — разве это преступление?! Еще неизвестно, что достойнее: умереть или жить как собака, не теряя надежды.

Т о щ и й. Тогда лай! Что-нибудь веселенькое, а то ты надоел мне до полусмерти. Понимаю Цезаря, глупость утомляет… Теперь пролай все, о чем я тут философствовал, — интересно послушать, как это звучит.

Шкура лает.

Входит  Ц е з а р ь  в сопровождении  п и р а т о в, они в масках свиней, с хвостами и т. д. К а п и т а н  без маски, в тоге императора. Пираты хрюкают.

Ц е з а р ь. Тощий, ты такой бледный, худой, что идеально подходишь для роли одного из моих убийц. Надень костюм.

Т о щ и й. Бегу, а ты иди к девушке, она ждет тебя к обеду. (Выходит.)

Т о л с т ы й. Не уходи, мы должны репетировать.

Ц е з а р ь. Не могу отказать женщине. Скоро вернусь. (Капитану.) Ты сыграешь Цезаря, то есть меня. Следи, чтобы свиньи справились со своими ролями. Думаю, особых режиссерских указаний не потребуется. Я приведу девушку: она сыграет роль Кальпурнии, моей жены. Для нее самая большая радость — увидеть, как принесут мой труп. Действуйте, ребята, репетируйте. (Выходит.)

П ь я н и ц а (в маске). Цезарь, какой ты хотел бы смерти?

К а п и т а н (в роли Цезаря). Внезапной.

К р и в о й. Цезарь, остерегайся мартовских ид.

П ь я н и ц а. Ты собираешься в Сенат, Цезарь, не забудь — сегодня пятнадцатое марта. Почему тебе не взять с собой телохранителей?

К а п и т а н (в роли Цезаря). Лучше один раз умереть, чем постоянно ожидать смерти. (Улыбаясь.) А ведь мартовские иды наступили!

К р и в о й. Да, наступили, но не прошли!

К а п и т а н (снова став Капитаном, обращается к пиратам без масок). Отойдите в сторону, вы — народ, ваше дело глазеть, вы не знаете, что происходит в Сенате. Проходя мимо вас по дороге в Сенат, я об этом подумаю… (В роли Цезаря.) Бруту и Кассию нужна жертва, чтобы скрыть свое подлинное лицо! И жертвой этой станет Цезарь.

Т о л с т ы й (снимая маску). Слышь, Капитан, а что, если они поставили его над собой понарошку и вроде бы дали ему неограниченную власть. А на самом деле он только марионетка в их руках. И убивают его как марионетку, чтобы все вышло как бы по правде. Вот в чем загвоздка: чтобы все было по правде.

К а п и т а н (выходя из роли). На этот счет он мне не дал никаких указаний. (В роли Цезаря.) Я знаю — моих убийц ждет возмездие. (Выходя из роли.) А им это невдомек, значит, версия насчет марионетки отпадает. Но мы у него спросим. Нравятся вам роли? Мне — очень.

Входит  О н а.

Ц е з а р ь был у тебя?

О н а. Пришел, увидел, покорил.

К а п и т а н (в роли Цезаря). Veni, vidi, vici! Пришел, увидел, победил! (Снова Капитан.) Эта моя реплика станет знаменитой. Но ты несколько изменила последнее слово. Речь идет о глаголе победить — победа, а не покорять — покорность.

Т о л с т ы й (без маски). Измена — главная черта женского характера.

К а п и т а н. Почему Цезарь не идет?

О н а. Никак не может убедить Тощего взять кинжал. Тощий плачет и говорит, что не хочет убивать Капитана.

Ц е з а р ь  тащит плачущего  Т о щ е г о.

К а п и т а н. Это же театр, дорогуша, мы развлекаемся.

Т о щ и й. Развлекаетесь! Когда я одевался в костюм свиньи, я видел, как ваш Цезарь целовал ее, а говорил, будто не целует, а репетирует.

О н а. Он меня любит!

К а п и т а н. Кто?

О н а (показывает на Цезаря). Этот. (Цезарю.) Между прочим, как тебя зовут на самом деле?

Ц е з а р ь. Юлий Цезарь.

О н а. Юлий Цезарь любит меня.

Репетиция прервана, кто снял маску, кто курит, и т. д.

Ц е з а р ь. Женщину обольстить ничего не стоит, но сохранить это в тайне невозможно.

Т о л с т ы й. Надо держать язык за зубами.

Ц е з а р ь. На это способен только мужчина, а женщина не была бы женщиной, если бы не разговаривала. В ее связи с мужчиной для нее главное не любовь, а то, как она будет рассказывать о ней. Если женщина не может ни с кем поделиться впечатлениями о своих отношениях с мужчиной, она не станет с ним спать! Боги наделили ее даром речи, чтобы скрасить нам жизнь.

О н а. Какой прок от любви, если о ней нечего рассказать?

Ц е з а р ь. Хочешь набить себе цену?

О н а. Цена моя здесь и так высока. Я должна возвыситься в собственных глазах, ведь я не просто женщина, я — твоя возлюбленная.

Ц е з а р ь. Можешь сказать это мне одному — я тебе поверю.

О н а. Я не собираюсь делать секрета из того, о чем знают все.

Ц е з а р ь. Ты сама любовь, такой и должна быть любовь — страстная, искренняя и глупая. Вот что ты такое… Я выкуплю тебя у пиратов и возьму с собой в Рим. Мне нужна любовь всюду, где бы я ни оказался.

Т о л с т ы й. Может, мы продолжим репетицию и ты ей тоже дашь роль свиньи в Сенате?

Ц е з а р ь. Нет, она играть не будет. Ей нечего делать в этой пьесе — там, в Сенате, не будет и тени любви.

П ь я н и ц а (надевает маску свиньи, входит в роль, обращается к Цезарю). Цезарь, ты возомнил себя существом высшего порядка, и люди воздают тебе почести, не подобающие человеку.

Ц е з а р ь (взбешен). Идиот, разве ты способен понять, что я и хочу стать больше, чем просто человек. Я должен разрушить привычную человеческую оболочку, возвыситься над ней.

К а п и т а н. Цезарь, это моя роль, это я должен отвечать… Но Пьяница перепутал пирата с императором, он нас не в силах различить…

П ь я н и ц а. Прошу прощения.

Ц е з а р ь. Простить тебя! А если на премьере ты все перепутаешь и вместо Цезаря (показывает на Капитана) убьешь одного из заговорщиков? (Показывает на Тощего.)

Т о щ и й. Только не меня, лучше Толстого.

Ц е з а р ь. Ну хоть Толстого. Испортишь всю обедню. А Толстого ты все равно не сможешь убить!

Т о л с т ы й. Конечно, ведь известно: свинья свинье глаз не выколет.

П ь я н и ц а. Больше не ошибусь. (Надел маску, патетически.) Власть — мираж, химера, она маячит перед твоим носом и манит к себе. Секрет прост: деньги, тщеславие, все эти естественные человеческие слабости, а может быть, и противоестественные… Да, да, вот что превращает людей в их противоположность — в стадо свиней.

К а п и т а н (срывает с него маску). Прекрати! Это моя роль!

Ц е з а р ь. Оставь его в покое, Капитан. Он поистине современный актер — говорит невпопад, путает роли. Браво, парень. В награду я повешу тебя на самой высокой рее, вон на той.

П ь я н и ц а. Благодарю. А ты из шутников…

Ц е з а р ь. Я как кот — люблю поиграть со своими будущими жертвами.

П ь я н и ц а. С кошками?

Ц е з а р ь. Нет. С мышками.. Я располагаю их к себе, а когда наиграюсь вволю, накладываю на них лапу, в тот момент, когда они этого не ждут.

П ь я н и ц а. Нет. Нет. Даже в шутку, по пьесе ты не имеешь права меня повесить. Это будет несправедливо.

Ц е з а р ь. Тот, кто говорит о справедливости, — лжет. Никто не может быть справедливым.

П ь я н и ц а. Значит, и ты тоже?

Ц е з а р ь. Ко мне это не относится.

П ь я н и ц а. Почему же никто не может быть справедливым?

Ц е з а р ь. Потому что своя справедливость у жертвы и своя — у палача. Так-то, актеришка! И даже я — великий Цезарь — не всегда могу быть справедливым. А серость вообще не хочет справедливости, иначе ей не пробиться в первые ряды.

К а п и т а н (в роли Цезаря продолжает). Первые ряды — вот о чем они мечтают. Я не могу, а они не хотят. (Выходит из образа, удивленно — Цезарю.) Ты же говорил, что все можешь?

Ц е з а р ь. Все я смогу только после того, как меня убьют.

Т о л с т ы й. Ясненько!

Т о щ и й. Чего тебе ясненько? Где ты увидел ясность?

Т о л с т ы й. Видеть вообще не обязательно. Если не понимаешь — поверь на слово, он из благородного рода, ведет свое происхождение от Венеры и выбьется в боги.

Т о щ и й (шепотом — Толстому). Я думаю, что у него в голове не все в порядке…

Т о л с т ы й. Почему же? Разве ты не веришь, что он бог?

Т о щ и й. Ни капельки. Что-то у него все же есть… может быть, сифилис.

Ц е з а р ь. Что ты сказал?

Т о щ и й (как автомат). Я сказал, что мало чего понимаю, потому что у меня с головой не все в порядке.

Ц е з а р ь. А что у тебя?

Т о щ и й. Болезнь моряков.

Ц е з а р ь. Сифилис?

Тощий утвердительно кивает.

Не надейся, ничего подобного у тебя быть не может. Ты здоров как бык, я тоже, к сожалению, ничем таким не болен.

Т о щ и й. Конечно. Ведь это болезнь толпы, а не императоров.

Ц е з а р ь. Сколько бы дали императоры, чтобы заболеть этой болезнью! Может быть, тогда они почувствовали бы себя ближе к народу. Могли бы хвастаться на пирушках.

Т о щ и й. Они не могут похвастаться даже тем, чем хвастаешься ты — будто можешь превратить людей в свиней.

Ц е з а р ь. Не вынуждай меня продемонстрировать это на вашей собственной шкуре. Какие же вы свиньи?! Вы ангелы!

Шкура смеется.

Что ты скалишься, шавка?!

Ш к у р а. Я смеюсь, чтобы напомнить о себе, чтобы на меня обратили внимание.

Ц е з а р ь. Смех без причины — подозрительный признак.

Ш к у р а. Я не кретин! Я смеюсь, чтобы угодить тебе, император.

Ц е з а р ь (дает ему выпить). Смочи горло, мохнатый щенок.

Шкура лает от удовольствия.

Ты, оказывается, способен не только изображать радость, как любой артист, но и переживать ее.

Шкура весело лает.

Пить — пей, но о женщине — не мечтай. Тут я с тобой делиться не стану.

Шкура скулит.

Вишь как тебя забирает! Поскромнее, дружок, сдерживай себя.

Ш к у р а. Я же кобель, император.

Т о л с т ы й. Всяк сверчок знай свой шесток.

Ц е з а р ь (Шкуре). Она тебе нравится?

Ш к у р а. О да, император. Мечтаю сжать ее в своих объятиях.

Ц е з а р ь. Наглец! Это моя возлюбленная, и я ее тебе не уступлю.

Ш к у р а. Хоть на мгновение…

Ц е з а р ь. Ты здорово втюрился, если не боишься признаться вслух. Не боишься разозлить меня.

Ш к у р а. Нет, мой император.

Ц е з а р ь. Вот тебе деньги — откажись от нее. Выбирай: кошелек или женщина. Как скажешь, так и будет.

Ш к у р а. Кошелек. Это святое. (Берет кошелек.)

Ц е з а р ь. Она все еще нравится тебе?

Ш к у р а. Нет.

Ц е з а р ь. Прекрасно! Ты перестал быть собакой, деньги превратили тебя в свинью.

Ш к у р а. А если бы я сказал, что нравится?

Ц е з а р ь (смеется). Сам понимаешь. Я бы отобрал у тебя золото. А деньги — это выкуп за твою жизнь, и потому ты предпочел жизнь мигу наслаждения.

Ш к у р а. Женщин много — жизнь одна. (Смеется.) Жизнь — важнее, даже если это собачья жизнь.

Ц е з а р ь. Не собачья — свинская. Ты перестал быть собакой. Твоя шерсть превратилась в щетину, пасть — в рыло, шея стала толстой, как у свиньи. Твое место в свинарнике!

К р и в о й. В свинарник его!

Т о щ и й. У нас нет свинарника.

Ц е з а р ь. Хорошо, съешь желудь. (Бросает желудь.)

Шкура ловит.

К р и в о й. Хрюшка, съешь желудь!

Ц е з а р ь. Свиньи обожают желтый цвет — цвет золота, кукурузы, помета. (Шкуре.) Похрюкай немного.

Ш к у р а (смеясь). Не умею.

Ц е з а р ь. Попробуй!

К р и в о й. Попробуй!

Шкура хрюкает.

Ц е з а р ь. Получается. Давай я почешу тебе спинку. (Чешет.)

Шкура хрюкает от удовольствия.

Тебе не повезло, ты был симпатичной собакой, а стал вонючей свиньей. Был униженным — стал мерзким. Отсюда вывод: кто позволяет себя унижать, теряет человеческий облик. Возьми желудь.

К р и в о й. Возьми желудь.

К а п и т а н. Цезарь, мальчик мой, ты разбазаришь весь реквизит, а он нужен для репетиции. Желудей у нас мало. А Шкура вместо того, чтобы делать вид, будто жует, жует по-настоящему. Он слишком хороший артист.

Ц е з а р ь. Он не артист, он — свинья. Выбрал золото. Выбери он любовь — был бы похож на человека. Жизнь — это любовь. Он предпочел стать свиньей.

Шкура радостно хрюкает.

Ш к у р а. Почеши меня еще…

Ц е з а р ь (чешет его). Сало у тебя хорошее, теперь бы еще лужу найти.

Шкура довольно хрюкает.

Ну-ка, пираты, бросьте его в лужу — пусть выкупается.

Пираты выбрасывают Шкуру в море.

Т о щ и й. Он же не умеет плавать!

Т о л с т ы й. Свинья — и плавать не умеет?!

П ь я н и ц а. Помрет еще!

Ц е з а р ь. Помрет счастливым. Вода для свиньи — высшее наслажденье.

П ь я н и ц а. Видите, тонет, идет ко дну!

Ц е з а р ь. Вижу, хрюкает от удовольствия. Я рад, что смог доставить ему удовольствие. Он очень дорожил жизнью. И умер на вершине блаженства. Можно только мечтать о такой прекрасной смерти!

К р и в о й. Прекрасной…

Т о л с т ы й. А ты мудрец!

Ц е з а р ь. Тот, кто отправляет на тот свет, может считать себя мудрецом. Когда Шкура выбрал деньги, он подписал свой смертный приговор. Собственной рукой. Он сам творец своей судьбы.

П ь я н и ц а. Он был хорошим актером. Отлично сыграл роль поросенка, чтобы доставить тебе удовольствие. Лично я поверил, что именно ты превратил его в свинью. В твоей пьесе я больше не играю. (Бросается в море.)

К а п и т а н. Гуманист! Пусть поплавает, может, протрезвеет. Продолжим репетицию. Наденьте маски. Вы, члены Сената, когда-то были достойными людьми: пылкими, как львы, сильными, как медведи, свирепыми, как волки. Теперь вы превратились в свиней и лениво помахиваете хвостами.

Пираты изображают все, о чем говорят Капитан и Цезарь.

Ц е з а р ь. Из Сената вы сделали свинарник. Вы ждете меня. Ты — Марк Брут, ты — Кассий Лонгин, ты — Децим Брут. Остальных я назвал раньше. Кинжалы при вас?

В с е. Да.

Ц е з а р ь (Капитану). Ты направляешься к Сенату.

Капитан идет к тем, кто собрался в Сенате.

Ты — Цезарь и знаешь все, что должно случиться.

Т о л с т ы й (снова пират). Конечно, ему же все приснилось. А почему ты не убьешь их первый — это было бы справедливо.

Ц е з а р ь. Не мешай репетировать. Именно об этом Цезарь сейчас думает. (Капитану.) Цезарь произносит свой внутренний монолог…

К а п и т а н (в роли Цезаря). Я могу их убить, потому что знаю о заговоре, и могу позволить убить себя. И то и другое мне претит. Я знаю — все равно их настигнет возмездие. Если я их убью, то стану императором, если позволю себя убить, они рано или поздно погибнут, а я стану бессмертным! Богом!

Ц е з а р ь. Убери слово «бог». И так ясно. И давай без патетики, патетика здесь неуместна. Запомните: когда Цезарь входит, весь Сенат стоя приветствует его. Вот так, браво… Свита Марка Брута останавливается за его спиной — это важный момент, остальные движутся навстречу со спрятанными кинжалами.

Т о л с т ы й (выходя из роли). А Цезарь не боится?

Ц е з а р ь. Боятся только смертные. Если я испугаюсь, значит, я не могу стать бессмертным…

Т о л с т ы й. Ясненько, выбьемся в бессмертные — тогда разберемся…

К а п и т а н (выйдя из образа). Эй, Толстый, я сниму тебя с роли! Подходите ближе, заискивайте, прославляйте, целуйте руки и ноги. Я должен ослепнуть от вашей лести, забыть о ваших подлых замыслах.

Ц е з а р ь. Не надо преувеличивать, обойдемся без целования ног.

К а п и т а н. Почему?! Сознательное преувеличение поможет выявить идею. Случись среди них хотя бы один смельчак, он вышел бы на открытый бой со мной. Что же вы не облизываете меня, не льстите?

Ц е з а р ь. Кричите: «Да здравствует Цезарь!»

В с е. Да здравствует Цезарь!

Ц е з а р ь. А теперь набрасывайтесь на Цезаря с кинжалами. Вы жаждете резни, крови… Наносите удары.

Все выполняют указание Цезаря.

Двадцать три удара. Теперь поднимите руки, запачканные моей кровью, и кричите: «Да здравствует свобода!»

В с е. Да здравствует свобода!

Ц е з а р ь. Свобода наносить удары в спину человеку, перед которым вы только что лебезили. Меня тошнит от вас, подонки. (Капитану.) Не вставай! Слушай, что они кричат.

В с е. Да здравствует свобода!

Ц е з а р ь. Не суетись. Закрой глаза — не от страха, от отвращения. Думай.

К а п и т а н (в роли Цезаря, шепотом). Люди, я не хочу вас больше видеть. Вы не победили меня. Я сам подставил себя по удары, когда увидел, что даже Брут поднял на меня руку. (Снова становясь Капитаном.) Цезарь, я пропустил реплику: «И ты, Брут!»

Ц е з а р ь. Не важно, продолжай… Тебя не люди победили, а твое отвращение к ним. Ты мог бы не погибнуть и стать победителем — ну и что? К победам ты привык. Ты жаждал бессмертия — и ты получил его ценою собственной жизни. Гибель многих тысяч солдат не помогла тебе обрести бессмертие, только собственная смерть тебе его подарила.

К а п и т а н (в роли Цезаря). Только смерть возвышает нас, определяет нам цену.

Ц е з а р ь. Ты должен сказать это убедительно. Попробуй изобразить, что Цезарь — шут пиратов — не станет шутом собственной судьбы. Я буду тем, кем хочу быть…

К р и в о й. …Шутом судьбы… я буду тем, кем хочу быть…

Ц е з а р ь. Не повторяй, как попугай.

К р и в о й. Я не попугай, я — твое эхо!

Ц е з а р ь. Заткнись!

К р и в о й (автоматически повторяет за ним). Заткнись!

К а п и т а н (в роли Цезаря). Разве я власти хотел? Прочтите мое завещание!

П и р а т (выходя из толпы — читает). Цезарь оставляет каждому гражданину семьдесят пять драхм!

Д р у г о й  п и р а т (из толпы). Все свои сады оставляет нам во владение.

К а п и т а н (в роли Цезаря). Дух мой будет преследовать убийц. Брут, этой ночью я явлюсь перед тобою, чтобы предупредить: мы еще встретимся при Филиппах. Там ты умрешь, Брут… Вашим кинжалам не убить духа моего! Я бог…

Ц е з а р ь. На следующий день вы — члены Сената — примете решение воздать Юлию Цезарю божественные почести и не отменять его распоряжений. А вы — народ — в глубоком молчании будете оплакивать Цезаря.

Т о л с т ы й (без маски). Но ты же хотел стать диктатором, мы пропустили реплику про диктатора.

Ц е з а р ь. При свиньях можно быть только свинопасом, а не диктатором.

К р и в о й. Только свинопасом…

Т о л с т ы й. А не кажется ли тебе, что, позволяя себя убить, ты, по сути дела, становишься самоубийцей.

Ц е з а р ь. Уж лучше смерть, чем отвращение к жизни.

К а п и т а н. А мне что прикажете делать? Долго я еще буду валяться здесь, как труп?

Ц е з а р ь. Вставай. Я покажу тебе, как надо играть. Повторим, братцы, эту сцену. Цезаря буду играть я… Кинжалы наготове? Займите свои места… Итак, я направляюсь к вам. (Медленно идет.) Мои друзья заколют меня и скажут, что отечество, Рим, для них дороже дружбы… Брут заявит, что любит Рим больше отца родного. Чудовище — убивать из любви к Риму. Они опасаются, что, став императором, я сделаюсь палачом Рима. На самом деле они стали палачами раньше, чем я императором… Стать палачами из любви к отечеству, из любви к Риму… Кому нужна любовь палачей? Тебе, Рим? Отвечай? Не можешь ответить?! Будь ты проклят, Рим! Государство, которое держится любовью палачей! Ничего нет более омерзительного, чем любовь свиней к родине.

Входит в Сенат, пираты в масках лебезят перед ним.

В с е. Да здравствует Цезарь!

Ц е з а р ь. Как рвутся к власти эти палачи! И убивают меня во имя своей любви к Риму. Лучше умереть и не видеть, как их любовь покроет Рим позором.

Пираты с кинжалами в руках окружают Цезаря. Его больше не видно, звучит только его монолог.

Тебе никогда не смыть мою кровь со своего имени, Рим! Как допустил ты, чтобы те, кто клялся в любви к тебе, совершили преступление?.. Рим, любимец палачей, ты сам палач…

В с е (поднимают кинжалы, обагренные кровью). Да здравствует свобода!

Цезарь неподвижно лежит, завернутый в простыню, которой он вытирался после купания.

К а п и т а н. Надеюсь, вы не убили его! Он хорошо играл, искренне, сразу видно, как он представляет собственную смерть.

Т о л с т ы й. Он знает свою роль… Теперь он станет богом. Посмотрите на него!

Цезарь лежит недвижим.

К а п и т а н. Он умрет в пятьдесят шесть лет…

Т о щ и й. Скажи, Капитан, вот он других называет убийцами, а сам — разве он не убийца?

К а п и т а н. Не знаю. В тексте роли, которую он мне дал, об этом ничего не сказано… А чего это он не встает?

О н а. Может, вы его закололи? (Подходит к Цезарю.) Не шевелится, не дышит. Он мертв!

Т о л с т ы й. Пощекочи его, может, проснется. Обними его, вдохни в него жизнь, покажи ему солнце, море, соленое море…

О н а. Ваши кинжалы в крови!

Т о щ и й. Это рыбья кровь!

О н а. Врешь! Это его кровь!

Т о щ и й. Это рыбья кровь. Я приволок рыбу — вон она валяется. Мы вонзили кинжалы в нее, чтобы пьеса стала похожа на жизнь.

П ь я н и ц а (появляется на палубе, неся кого-то на спине). Братва, я его спас! Он еще дышит. Представляете, что было бы, если бы я его не вытащил! Бедный Шкура утонул бы.

К а п и т а н. Неси его к себе, откачай воду.

Пират со Шкурой на спине выходит.

О н а. Цезарь, тебя убили!

Т о л с т ы й. Теперь он бог. Смотрит на нас с высоты. Взгляните на небо. Вон он, сидит верхом на облаке и машет нам рукой. (Поднимает руку.) Счастливо! Привет!

О н а. Убийцы!

К а п и т а н. Малышка, не порть эти минуты, он еще играет свою роль. Поверь мне, я ведь знаю пьесу…

О н а. Он мертв!

Ц е з а р ь (не двигаясь). Ничего подобного! Всем известно, я умру в пятьдесят шесть лет!

О н а. Дорогой, я подумала, что эти типы увлеклись игрой…

Ц е з а р ь (садится). Если ты поверила в мою смерть, значит, недооценила меня и не веришь, что я Цезарь…

О н а. Когда вижу тебя живым, я верю во что угодно.

Ц е з а р ь. Твое недоверие означает, что ты женщина и любишь меня. (Гладит ее волосы.) Какие у тебя красивые волосы!

О н а. А что это у тебя на шее — медальон?

Ц е з а р ь. Чеснок. Он оберегает меня от разных чар.

Т о щ и й. Правда?

Ц е з а р ь. Чистая. Одиссей тоже носил чеснок. Поэтому Цирцее не удалось превратить его в свинью.

Т о л с т ы й. А ты, значит, у Цирцеи научился колдовству, а у Одиссея — как уберечься от колдовства. Вот почему ты сумел этих римлян, которых мы изображали, превратить в свиней. Хотя, на мой взгляд, они с самого начала были не совсем того…

О н а. Я не встречала еще ни одного мужчины в здравом уме. У всех какого-нибудь винтика не хватает, никуда не денешься, время такое. Верно, дорогой?

Ц е з а р ь. Верно, дорогая… Смотрю я на тебя и читаю твои мысли…

Т о л с т ы й. И о чем же она думает?

Ц е з а р ь. Чтобы я забылся с ней рядом.

Т о щ и й. Но ты можешь спать и без нее.

Ц е з а р ь. Я сказал забыться, а не спать.

Т о щ и й. Не понимаю.

Ц е з а р ь. Ну и не надо — она понимает.

Цезарь и Она выходят.

К р и в о й. Ну и не надо — она понимает.

Т о л с т ы й (бросает маску в угол). Что же теперь будет с Римом?

К а п и т а н. Ничего. От Древнего Рима останутся только руины…

Т о щ и й. В общем, мифология…

Входит  г р у п п а  п и р а т о в.

Что случилось?

П и р а т. Я принес половину выкупа за Юлия Цезаря! Когда я его к ним приведу, получу вторую половину.

Т о л с т ы й. Правда?

Пират показывает кошелек.

Т о щ и й. Жалко с ним расставаться. Симпатичный шут.

П и р а т. Капитан, меня ждут.

К а п и т а н. Позовите Цезаря и ее тоже. Извинитесь перед ними, скажите, что мы возвращаем им свободу.

Несколько пиратов выходят.

Ее мы подарим Цезарю, на память… Идут?

Т о л с т ы й. Ничего не слышу, только шум моря…

К а п и т а н (задумчиво). Море бесконечно, как время, как жизнь и как смерть, оно заглушает всякую мысль.

Ц е з а р ь (входит). Поэтому вы можете считать себя счастливыми и свободными. Я ухожу. Счастливо оставаться. Пейте молоко, детишки! Вам никогда не понять, что головы, которые вы швыряете вниз, способны вас возвысить… Я покидаю вас! (Выходит.)

О н а. Не слушайте его. Цезарь, как всякий император, дает слишком много советов. В вашем возрасте пить молоко вредно. (Выходит.)

К а п и т а н. Ничего, будем пить молоко!

П ь я н и ц а (входит, испуганно). Капитан, что делать? Шкура лакает помои.

К а п и т а н. Он, должно быть, не в себе, не соображает, что делает.

П ь я н и ц а. Хрюкает!

К а п и т а н. Может, он доигрывает спектакль.

П ь я н и ц а. Роет землю!

К а п и т а н. Да? Это уже серьезно.

П ь я н и ц а. Мечется из угла в угол и жует солому…

Т о л с т ы й. Когда свинья жует солому, жди перемены погоды.

П и р а т (входит). Капитан, вот остальные деньги. Здорово же они обрадовались Цезарю…

Т о л с т ы й. А про нее что сказали?

П и р а т. К этому они привыкли. Сказали, что были уверены: Цезарь и в море отыщет красотку! Они приняли ее за королеву пиратов. Но я им объяснил, что у нас нет ни королевств, ни королей, а следовательно, не может быть и королевы.

П ь я н и ц а. Что делать со Шкурой?

К а п и т а н. Дай ему желудей!

Т о л с т ы й. Капитан, мы окружены вражескими кораблями!

Т о щ и й. Они застали нас врасплох, вынырнув из тумана.

К а п и т а н. К оружию, братцы!

Т о л с т ы й. Капитан, на мостике большого корабля, если я не ошибаюсь, стоит Цезарь.

К а п и т а н. Это он… Бросайте оружие! Свободный человек, он пришел приветствовать нас. Встретьте его как подобает.

Несколько пиратов выходят.

Т о щ и й. Надеюсь, он не заставит нас еще раз сыграть его пьесу.

Ц е з а р ь (входит в сопровождении большого количества воинов). Простите, братцы, я было ушел, не исполнив своего обещания… Капитан, дай-ка мне твою свирель.

К а п и т а н. Пожалуйста. Ты хочешь сыграть с нами?

Ц е з а р ь. Нет. Я обещал вам кое-что другое. Вздернуть вас. А император должен выполнять свои обещания. Воины, возьмите этих бравых пиратов и повесьте на самой высокой рее. Только соблюдайте звания. Начнем с самых младших.

Пьяница хохочет над этой забавой и спокойно дает солдатам себя увести.

Я начну свою карьеру с того, что перевешаю вас.

Барабаны.

Т о щ и й. Это что, новая пьеса, которую мы будем играть?

Ц е з а р ь. Нет, детки. Игра окончена. Когда вешаешь человека, то возвышаешь его, а сам остаешься внизу в почтительном страхе. Человек, умирая, освобождается от мук, от всей этой жалкой земной жизни.

Т о щ и й. Красивая речь… Эта речь, пожалуй, и мне по плечу.

К р и в о й. Цезарь, смотри, они повесили Пьяницу!

Все удивленно смотрят на ноги несчастного, болтающиеся в воздухе.

Ц е з а р ь. Знаю, дорогой, знаю… Я же сказал, что таким образом человек освобождается от бесчестья и низости…

Т о л с т ы й (вырываясь из рук воинов). Цезарь, что они делают? Оставь эти шутки!

Ц е з а р ь. Я слишком вас уважаю, ребята, и не хотел бы, чтобы вы остались свиньями. Я освобождаю вас!

Барабаны. Повесили следующего пирата. Берут еще одного.

Хочу хоть недолго побыть пиратом, радоваться жизни, плевать на несовершенство этого мира. Хочу стать поэтом и воспеть таинство смерти. (Играет на свирели.) Человечество совершает убийство, не задумываясь о том, что такое смерть… До чего же хочется хоть недолго побыть на вашем месте, любимые мои пираты… (Играет на свирели, смотрит на повешенных. Обращаясь к солдатам.) Теперь берите Капитана… Неудобно оставлять его напоследок.

Капитана хватают. Барабаны.

Ты был замечательным актером, Капитан. (Обращается к женщине.) Он здорово меня изображал. Правда? (Воинам.) Хорошенько намыльте веревку. Хочу выразить Капитану мою признательность и доставить радость красивой смертью.

Капитану набрасывают на шею веревку. Барабаны.

К а п и т а н. Цезарь! Минутку.

Ц е з а р ь. Слушаю тебя. Только короче — твои друзья ждут своей очереди. Они нетерпеливы, не будем портить им удовольствие.

К а п и т а н. Цезарь, я верю в твою судьбу.

Ц е з а р ь. Ты не сказал ничего нового. Я сам тебе это объяснил…

К а п и т а н. Но я не верил тебе — я думал, ты шут. Теперь я уверен: имя твое, Цезарь, покроет славой не только Рим.

Ц е з а р ь. Знаю, дорогой.

К а п и т а н. Имя, а не ты!

Ц е з а р ь. Неясно. Имя, а не я?! Ты противоречишь себе.

К а п и т а н. В твоих словах тоже немало противоречивого. Такое, видно, сейчас время — время противоречий.

Ц е з а р ь. Ты слишком расфилософствовался… Продолжаешь играть мою роль.

К а п и т а н. Тонкое наблюдение, остается только сделать вывод… Да, я играю твою роль, потому что могу. Ты забыл объяснить нам, какие актеры какие роли будут играть в будущем. Ты только дал нам понять, что это будут великие актеры. И это справедливо, потому что мир не назовут великим, если у него не будет великих актеров…

Ц е з а р ь. Красиво говоришь об актерах, браво!

К а п и т а н. Не прерывай меня. Речь не о театральных актерах. Эпоха актеров, умеющих лаять на сцене и что-то там изображать, прошла. Настало время больших актеров.

Ц е з а р ь. Ты мне порядком надоел!

К а п и т а н. Ты мне тоже. Я у тебя научился.

Ц е з а р ь. Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку.

К а п и т а н. Ты же не бог, Цезарь, ты никто. Как и я. Ты тот, кто только в будущем может стать императором Рима, гениальным Цезарем! А пока ты простой пассажир на корабле, и только. Тебя можно бросить на съеденье рыбам…

Ц е з а р ь. Опять противоречие…

К а п и т а н. Нет! Абсолютная логика.

Ц е з а р ь. Ты же сказал, что я тот, кто станет великим Цезарем, бессмертным.

К а п и т а н. Так это — в будущем, а не теперь. Но тем, кем можешь стать ты, может стать любой. Я, например. Как актер я могу сыграть роль великого Цезаря. И сыграю ее вместо тебя!

Ц е з а р ь (женщине). А он — забавный. (Капитану.) Оказывается, близость виселицы и смерти делает человека разумным. У тебя даже идеи появились! Идиотские, правда, но идеи!

К а п и т а н. Ты рассеян, Цезарь! Когда мне набросили веревку на шею, я тебе сказал, что верю в судьбу великого Цезаря!

Ц е з а р ь. Не считай меня олухом, я все запомнил. Ты ведь распинаешься не ради меня, а чтобы произвести впечатление на моих солдат. Они еще могут тебя пожалеть. Тебе не удастся разжалобить меня перед смертью.

К а п и т а н. Я не собираюсь умирать сейчас, Цезарь.

Ц е з а р ь. Любопытно! А когда ты собираешься это сделать?

К а п и т а н. Надеюсь умереть в Риме, в Сенате!

Ц е з а р ь. Ты нахально копируешь меня!

Т о щ и й. Наш Капитан сошел с ума! Помешался от страха. Все еще играет роль, воображает себя Цезарем и надеется умереть только в Сенате.

К а п и т а н. Ты, Тощий, только и ждешь, чтобы я отдал концы, а ты бы занял мое место.

Т о щ и й. Ты ведь уже не Капитан, теперь ты Цезарь! Корабль не может оставаться без капитана, вот я и заменю тебя…

К а п и т а н. Мерзавец! На меня только накинули веревку, а ты уже метишь на капитанскую должность.

Т о щ и й. Ты кто — Капитан или Цезарь? Отвечай!

К а п и т а н. Я — Цезарь!

Ц е з а р ь. Кончайте базар! Солдаты, вздерните его (показывает на Капитана), а то следующий не дождется своей очереди. (Показывает на Тощего.)

К а п и т а н (солдатам). Болваны! Я — Цезарь!

Т о щ и й (Цезарю). Его хватил солнечный удар. Солнце и власть часто сводят с ума!

Ц е з а р ь. Тихо! Отставить! А мне, Капитан, понравилось, как ты произнес эту реплику: «Болваны! Я — Цезарь!» Точно так же сказал бы и я. Здорово ты мне подражаешь.

К а п и т а н. Ошибаешься, Цезарь. Это ты подражаешь мне.

Т о щ и й (Цезарю). Его правда хватил солнечный удар.

Ц е з а р ь. Безумцы меня забавляют.

К а п и т а н. Видишь, Цезарь, я прав! Ты уже не Цезарь, Цезарь — я, потому что ты назвал меня безумцем. Если Цезарь — безумец, тогда безумец — Цезарь…

Т о щ и й. Цезарь не псих.

К а п и т а н. Псих! Еще какой псих! Потому что верит в судьбу, в то, что случится в будущем!

Т о л с т ы й. Он прав — мне всегда казалось, что Цезарь немного не в себе.

К а п и т а н. Цезарь не трепач какой-нибудь. Он искренне верит, что станет богом, что так предначертано судьбой…

Т о л с т ы й. Значит, он сумасшедший.

Ц е з а р ь. Заткнитесь, никакой он не сумасшедший. Он нормальный, просто он знает будущее Цезаря: оно ему приснилось. Человек, который верит, не обязательно безумен. Это другие могут считать его безумцем!

К а п и т а н. Ты же назвал меня безумцем, Цезарь, значит, ты так считаешь. Значит, Цезарь — я, а не ты. Значит, ты больше не веришь в свою судьбу, не веришь в себя?

Ц е з а р ь. Верю!

К а п и т а н. Мне нужны доказательства.

Ц е з а р ь. Любые, какие захочешь.

К а п и т а н. Если веришь, что Цезарь бессмертен и не может умереть на этом корабле, давай еще раз сыграем сцену: убийство Цезаря.

Ц е з а р ь. Давай!

К а п и т а н. И ты сыграешь роль Цезаря, того, которого должны убить.

Ц е з а р ь. Сыграю!

О н а. Не слушай его! Это провокация. Тебя убьют!

Ц е з а р ь. Цезарь не может умереть на этом корабле.

О н а. Опомнись! Они же знают: если ты останешься в живых, им грозит смерть. Они зарежут тебя!

Ц е з а р ь. Это невозможно!

О н а. Твоя надменность будет стоить тебе жизни.

К а п и т а н. В Сенате его надменность тоже будет стоить ему головы! Цезарь, если ты действительно Цезарь и веришь в судьбу, отошли своих воинов и давай сыграем сцену убийства. Ты должен остаться один!

О н а. Он обманет тебя, Цезарь!

Ц е з а р ь. Солдаты, отправляйтесь на корабли и на берег. Я вернусь к вам после того, как докажу то, что должен доказать.

Солдаты уходят.

(Капитану.) Видишь, я не боюсь вас! Напрасно вы надеетесь на невозможное!

О н а. Цезарь, это ловушка. Верни солдат!

К а п и т а н. Сцена на Форуме и в Сенате тоже ловушка.

Ц е з а р ь. Вся жизнь — ловушка.

К а п и т а н (спускается, сбросив веревку). Ты это сказал! Я верю тебе и сыграю твою роль в истории! Потому что ты, Цезарь, умрешь здесь, сейчас, в сцене убийства в Сенате!

Ц е з а р ь (улыбается). Ты хочешь присвоить мою судьбу, Капитан?

К а п и т а н. Ты же хочешь убить меня и отнять мое актерское будущее. Верни-ка свирель. (Забирает ее.) Ты стал дирижером вместо меня. А дирижеры, капитаны кораблей и императоры — все они актеры, шуты.

Ц е з а р ь. Я не шут.

К а п и т а н. Верно. Ты — нет, потому что не ты, а я стану императором Рима.

Ц е з а р ь. Абсурд! Как может актер стать императором Рима!

К а п и т а н. Я знаю роль! И сыграю ее превосходно.

Ц е з а р ь. Но я не могу умереть. Меня ждут победы, любовь цариц…

К а п и т а н. Цариц буду любить я, подумаешь — большое дело, и побеждать буду я. Если боги не врут и ты должен стать императором — я убью тебя и сам проделаю твой путь. Все поверят, что я — это ты.

Ц е з а р ь (все так же улыбаясь). Ты наглец!

К а п и т а н. Я — вылитый ты.

Ц е з а р ь. Бестолковый. Пойми наконец: тело мое может умереть, но мой дух восторжествует.

Т о щ и й. Зато я сейчас все понял! Дух твой переселится в тело другого, того, кто продолжит твой путь. Я, пожалуй, тоже мог бы сыграть твою роль, Цезарь.

К а п и т а н. Заткнись! Пока еще здесь я Капитан! Принеси краски. Твое дело — размалевать лица пиратов и сделать их другими людьми, и нечего лезть в Цезари!

Т о щ и й. С детства обожаю театр. Я талантливый, честное слово.

К а п и т а н (хватает его за ухо и дает пинка). Пошел вон! Болван!

Т о щ и й (упрямо продолжает). Его дух проникнет в тело того, кто…

К а п и т а н. Меня не волнует метафизика, мотай! Я должен сыграть роль Цезаря.

Тощий выходит.

О н а. Цезарь, он убьет тебя!

Ц е з а р ь. Ты так считаешь?

О н а. Да! Капитан знает, что Цезарь способен на убийство! И хочет доказать, прежде всего самому себе, что он великий артист, который может стать Цезарем.

Ц е з а р ь. Но он же не хочет стать богом.

О н а. Он об этом и не думает. Он — реалист. И не верит в то, чего нет. А боги для него не существуют.

Т о щ и й  вернулся, гримирует пиратов.

К а п и т а н. Ошибаешься, девочка. Я верю, что Цезарь станет богом. То есть ничем. Потому что боги — это ничто. Вот и ты, Цезарь, станешь ничем. Бессмертие означает небытие. Олимп пуст.

Ц е з а р ь. Про Олимп это я уже слышал.

К а п и т а н. Ну и пусть. Я не претендую на оригинальность в истории. Игра — вот моя отрада. Развенчать ваши помыслы, обличить ваше высокомерие…

Т о л с т ы й. Смотри не заиграйся, втянешься — потом привыкнешь. Сытая свинья все с тыквой играет.

Ц е з а р ь (накидывает простыню как императорскую мантию). Я готов испытать свою судьбу, Капитан.

К а п и т а н. Ты ошибаешься: судьбе все равно, кто ее испытывает. Если судьбой что-либо предначертано, не имеет значения, кто выполнит это предначертание. Не важно, кто этот человек, важно, что такой человек всегда найдется. Я вместо тебя сыграю роль этого человека, и никто никогда не узнает правды!

Ц е з а р ь. Давайте начинать! Итак, я прихожу справа, вхожу в Сенат… Внимание, пошел… (Не спеша идет к пиратам.) О чем я думаю? О том, что я свободный человек и смело иду навстречу собственной гибели! И я не помедлю ни на мгновение (остановился на секунду), потому что стоит чуть задержаться, и мне уже не жить в будущем ни помыслами своими, ни делами. Я лишусь свободы, стану трупом. Потому что жизнь, лишенная свободы, означает смерть…

К а п и т а н. Я тебя внимательно слушаю. Эти реплики надо запомнить…

Ц е з а р ь. Если я замешкаюсь — значит, умру, прежде чем меня убьют. Стану самоубийцей. Поэтому я не остановлюсь! Свобода означает, что ты существуешь, что сам принимаешь решения.

К а п и т а н. Хватит надрываться, молоть чепуху о свободе. Только ты выйдешь на середину, я заткну тебе глотку. И докажу, что никакой свободы у тебя нет, что ты подчиняешься воле большинства. Их капризам. И ничего сам не решаешь, Цезарь, не выбираешь свой путь. Ты пробираешься на ощупь. Я могу тебя убить сейчас, мог и раньше, прежде чем ты сделал шаг и произнес реплику о том, что не боишься смерти, и тэдэ и тэпэ.

Ц е з а р ь. Мне нечего бояться. (Идет вперед.)

О н а. Цезарь! Беги! Ты хорошо плаваешь! У тебя большая охрана, она ждет тебя! Не играй ты в этой сцене, не играй!

Ц е з а р ь. Не волнуйся, дорогая! Представь себе, Капитан, что я согласился с тобой и тоже считаю, что наступило время лицедейства, время фальшивых чувств, время показной любви…

О н а. Тогда это не любовь…

Т о щ и й. Тоже мне проблема. Что касается меня, то я могу тебе показать такую любовь…

О н а. Показать-то ты можешь, а вот любить по-настоящему не способен. Этого я себе не могу представить.

Т о щ и й. Это тебе только кажется. Не суди по первому взгляду.

Т о л с т ы й. Точно. Никогда не знаешь, на какой из веток кукует кукушка.

Ц е з а р ь. Капитан, какого черта меня перебивают!

К а п и т а н. Тихо! (Толстому.) Ты, любитель фольклора, я повешу тебя за язык!..

Ц е з а р ь. Допустим такую нелепость, и ты в истории сыграешь мою роль, изобразишь меня… Как же ты сможешь изобразить мою смерть в Форуме? Для этого тебе придется умереть по-настоящему…

К а п и т а н. Я отыщу какого-нибудь дурака, который в этой сцене выступит как мой дублер. И отправится в преисподнюю. Я-то ни за что на свете туда не отправлюсь. К царицам я готов пойти, а подохнуть — дудки. Заплачу кому-нибудь, загримирую его как следует… А сам доживу до старости и умру в собственной постели, как старая каналья. После Сената я уйду из актеров и выйду на пенсию. К тому времени поднакоплю деньжонок и буду посмеиваться над всей римской историей, в которой я, от нечего делать, довольно много напутаю…

Ц е з а р ь (хохочет). Великолепно! Продолжим! Я забыл предупредить тебя, Капитан, если я сейчас не умру — в чем уверен, — я подвешу тебя вниз головой. Я потому и согласился играть эту сцену. Чтобы увидеть, как ты болтаешься вниз головой, и убедиться, что хотя и поздно, но твои мозги наконец-то переместятся из задницы в голову.

К а п и т а н. Ты говоришь, что свободен и волен поступать, как тебе заблагорассудится. Тогда сыграй эту сцену, сцену ловушки.

Т о л с т ы й. В конце концов, что Цезарь, что Капитан — один черт. Оба попали в одну и ту же ловушку, а считают, что живут как хотят. В чем же ваша свобода, если вы, как хищники, гоняетесь друг за другом? В смерти от наших ножей! Ведь одного из вас мы непременно зарежем, чтобы не повторять до бесконечности эту сцену.

Ц е з а р ь. Я не готовлюсь к смерти, я развлекаюсь за ваш счет.

Т о л с т ы й. К смерти и к свадьбе никто не готовится.

К а п и т а н. Я убью тебя, Цезарь! Первый удар кинжалом будет мой. Я не люблю богов и не верю в бессмертие. Я люблю жизнь и хочу жить.

О н а. И поэтому ты должен убивать?!

К а п и т а н. Да! Если я не убью его, Цезарь повесит меня. Так ведь?

Ц е з а р ь. Бедняги, вы не сможете зарезать меня. Если это случится, значит, на этом корабле восторжествует самая большая нелепость — смерть.

О н а. Ты уже был свидетелем смерти, Цезарь! Прямо здесь, у тебя на глазах. Пойми же, слепец!

К а п и т а н. Земля вертится вслепую, такова ее судьба. Судьба человека тоже слепа.

Ц е з а р ь. Уж не ты ли вращаешь и землю, и звезды?!

К а п и т а н. Я! Я могу все на свете — ведь я актер. Ты осужден стать покойником. Это судьба.

Ц е з а р ь. Но я-то знаю, кем я должен стать. Мне это снилось! Клеопатра — персонаж реальный.

К а п и т а н. Твои высказывания, Цезарь, смешны. При чем тут Клеопатра! Ну, предположим, она реальный персонаж… Уверяю тебя, что ей со мной будет так же хорошо, как с тобой или с кем-нибудь другим.

Т о щ и й. Интересная мысль! Ее стоит запомнить.

К а п и т а н. Человечество всегда будет нуждаться в гениях или в тиранах, то есть в Цезарях. Риму будет нужен шут. А будешь ли им ты или другой…

Т о щ и й. …не имеет значения. Им смогу быть даже я!

К а п и т а н. Цыц ты! Получишь сейчас пинка!

Т о щ и й. За что, приятель? Я ведь только повторил твои слова. Я понял! Человек — как таковой — не имеет значения. Человек — это чепуха на постном масле, тряпка, швабра, скелет, который мелет языком.

К а п и т а н. Или прах.

Ц е з а р ь. Если я уже мертв, Капитан, зачем ты хочешь меня убить?

К а п и т а н. Не валяй дурака. Ты прах, который мотается по жизни, чтобы уйти навсегда, навеки. Не тебе объяснять, что жизнь — это всего лишь один из обликов смерти.

Т о л с т ы й. Когда пираты философствуют — можно помешаться. А я хочу есть. Или вы наконец убьете друг друга, или я пойду чего-нибудь пожую.

К а п и т а н. Тебе бы только брюхо набить. Давай мотай отсюда. Что ты можешь знать о смерти?

Т о л с т ы й. А кто вообще знает, что такое смерть? На смерть, как на солнце, во все глаза не глянешь!

Ц е з а р ь. Кричите: «Да здравствует Цезарь!» (Идет к пиратам.)

П и р а т ы. Да здравствует Цезарь!

О н а. Не ходи к ним, у них настоящие кинжалы!

К а п и т а н. Вперед, ребята!

Пираты кидаются на Цезаря с кинжалами. Толкотня, давка. Нельзя разобрать, где Цезарь, где Капитан. Оба падают. Никого из них не видно.

П и р а т ы. Да здравствует свобода!

Круг распадается, и виден Цезарь, лежащий лицом вниз.

О н а (подходит к нему). Умер…

Т о л с т ы й (обращается к лежащему). Ты хвастался, что умрешь только в Сенате, и на тебе — лежишь, бедняга, на палубе!

О н а. А какой-то тупица пират сыграет твою роль, Цезарь. Твои мечты, твои идеалы будут воплощены бандитами! Они их присвоят! Гении рождают идеи — а их плодами пользуются пираты. Эй, Капитан, где ты?

К р и в о й. Может, это Капитан умер? Они похожи как две капли воды.

К а п и т а н (изображая Цезаря). Капитан умер! Он, подлец, напал на меня — и погиб. Цезарь бессмертен. Разве я не говорил вам?!

Круг совсем разомкнулся. Виден Капитан-Цезарь, сидящий на тюке, как на троне.

О н а. Ты — Капитан, а не Цезарь! У тебя фальшивая лысина!

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Если бы у меня были волосы, то не было бы лысины.

Т о л с т ы й. Да уж. Чем редкие волосы, лучше густая плешь.

О н а. Цезарь мечтал преобразить мир, а ты, ничтожный пират, важничаешь, пристроившись к чужим мечтам, позволяешь себе черт знает что и называешь себя Цезарем.

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Я — Цезарь. Девочка, Цезарь был прав: он может умереть только в Сенате. Сколько бы раз его ни убивали, он умрет только в Риме! Такова судьба. После смерти его ожидает слава и бессмертие.

Т о л с т ы й. Это Цезарь. Капитан бы сказал: славу после смерти заберите себе, мне же оставьте деньги при жизни.

О н а. Стойте. А что, если Цезарь, хоть и залит кровью, все же жив? Если он, как в прошлый раз, всего лишь притворяется?

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Это невозможно. Кровь на кинжалах — это кровь Цезаря!

О н а. Он признался! Он не Цезарь.

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Ничего подобного. Я — Цезарь! Потому что Цезарь, о котором ты говоришь, умер! Он не был свободным человеком. Потому и умер. Он был рабом своей судьбы, рабом предстоящих сражений, рабом женщин, которых он должен был любить. Пойми ты, Цезаря как личности не было. Он был игрушкой собственной судьбы. Я поломал эту игрушку, чтобы спасти Цезаря, чтобы спасти идею по имени Цезарь. Человек — не раб! И я, играя роль Цезаря, не стану рабом. Я буду издеваться и над богами, и над римлянами! В этом мое преимущество. Я не собираюсь равняться с богами. Я хочу низвергнуть их. Цезарь был пленником, а не свободным человеком. Его вера в богов унижала саму идею человека.

О н а. Значит, ты — Капитан и лысина у тебя фальшивая?

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Кто осмелится проверить, фальшивая ли у императора лысина?

Т о л с т ы й (показывая на женщину). Она одна знала вас обоих. Она и может сказать, кто ты — Цезарь или Капитан!

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Истина не имеет значения. Кого интересует, подлинный ли это Цезарь или его копия? А женщина эта скажет то, что захочет мужчина. Стоит Цезарю заявить, что он Цезарь, она тут же назовет его Цезарем. Я — Цезарь. А Капитаном я назвал себя, чтобы не расстраивать вас. Ведь это я заставил вас убить Капитана.

О н а. Взгляните на Цезаря. (Показывает на того, кто лежит на палубе.) Он шевелится!

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Бывает, что и мертвые шевелятся. Бросьте-ка его в море. (Ощупывает тело.) Он мертв — совсем остыл. Хотел стать богом, то есть ничем, сожрут его рыбы — он ничем и станет. Бог в рыбном брюхе. (С помощью пиратов выбрасывает тело за борт.) Теперь я — единственный Цезарь.

О н а. Пират, ставший императором!

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Никто не узнает, что я пират! Ведь Цезарь обещал всех вас повесить?

Т о л с т ы й. Обещал. Но он мертв.

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Зато я жив. И я убью вас. Воля Цезаря должна быть исполнена. (Делает знак кораблям с римскими воинами.) Ко мне, воины!

Ш к у р а (входит, идет к женщине). Спасибо тебе. Я хорошо выспался… Когда Цезарь надел костюм императора, он зашел ко мне в каюту. Он освободил мою душу от чар, превративших меня в свинью. Я снова стал собакой. Выспался и исцелился. Где Цезарь, я хотел бы поблагодарить его.

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Я здесь, мой мальчик!

Ш к у р а. Ты актеришка, какой ты Цезарь!

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Я докажу тебе это! Ну-ка, ребятки, повесьте его.

Несколько пиратов хватают Шкуру и тащат к виселице.

Ты сдохнешь, собака.

Ш к у р а. Не сдохну. Собаки не умирают на виселице!

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Еще как умирают! Ведь ты не бессмертен. Бессмертен только я, только я могу все, что захочу.

Ш к у р а. Человеку не дано стать тем, кем он хочет, он может только то, что может. Собакой он может стать, богом — нет.

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Если я бог, почему бы мне не стать собакой?! Пожалуйста! (Лает.) И Юпитер стал быком, когда захотел овладеть женщиной. Ради своей прихоти я могу превратиться в собаку, оставаясь при этом богом. Понятно? (Играет на свирели.) Человечество совершает убийства, не задумываясь о том…

Т о л с т ы й. Идут воины.

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Скорее бы пришли и повесили вас. (Играет на свирели.) До чего же хочется хоть недолго побыть на вашем месте, любимые мои пираты…

Ц е з а р ь (в сопровождении воинов вступает на корабль). Где этот кретин, который меня изображает?

Замешательство.

Это ты, Капитан?

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Я — Цезарь!

Ц е з а р ь. Чепуха! Цезарем могу быть только я! Шкура, друг мой, что ты забыл там, наверху? Иди сюда, я хочу услышать твой голос…

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Солдаты! Я — Цезарь, а это какой-то шут!

Ц е з а р ь. Напрасно ты к ним обращаешься. Это бессмысленно! Они подчиняются только тому, кто отдает команды. Ты же их просишь, ты им объясняешь, какой же ты после этого Цезарь! Цезарь — я. Я привел их сюда.

К р и в о й. Этого не может быть. Мы ведь тебя только что зарезали.

Ц е з а р ь. Не смеши меня…

К р и в о й. Правда, мы разыгрывали представление… Но ведь всерьез, не в шутку! Странно!

Ц е з а р ь. Не удивляйся. Удивляются только дураки. Толстяк, ты тоже вонзил в меня кинжал?

Т о л с т ы й. Я думал, лучше прирезать тебя здесь, на корабле. Зачем тебе мучиться всю жизнь в ожидании смерти в Сенате от руки каких-то типов без чувства юмора?

К р и в о й. Точно. Мы убили тебя ради твоей пользы. Чтобы избавить тебя от рук палачей…

Ц е з а р ь. Я вам верю, мои добродушные пираты. Спасибо за то, что убили меня. Вы сделали это по глупой наивности. (Пожимает им руки.) Наивные дети, я ведь объяснил вам, что не могу умереть?

Т о л с т ы й. Ты что, смылся, как только понял, что мы готовы тебя укокошить?

Ц е з а р ь. Я не смылся. Я чуть подвинулся. И накрыл другого своим покрывалом…

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Тощий! Потрясающе!

Т о л с т ы й. А сам ты взлетел, как бог…

К р и в о й. Теперь ясно — ты бог, раз воскрес из мертвых.

Ц е з а р ь. Нет, дорогой мой, я не воскрес. Чтобы воскреснуть, надо умереть. А я не умер, я прополз мимо вас, бросился в море и плыл, плыл, пока не доплыл до кораблей с солдатами.

Т о л с т ы й. Но на тебе мантия!

Ц е з а р ь. Это не моя. Мне одолжил один воин. На самом деле я голый. Вы слишком правдиво сыграли сцену и убили беднягу Тощего.

К р и в о й. Это Тощего ты подсунул вместо себя?

Т о л с т ы й. Это его мы прикончили?

Ц е з а р ь. Скорее всего! Во всяком случае, я видел, как вы бросили его в море!

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Врет. Он и есть Тощий. Хочет отнять у меня роль! Он всю жизнь мне завидовал. Жулик, бандит!

Воины останавливают его, не дают приблизиться к Цезарю.

Ц е з а р ь-Т о щ и й. Этот человек — безумен. Солдаты! На виселицу его! Веревка приведет его в норму.

Воины хватают Капитана.

К а п и т а н-Ц е з а р ь (отбивается). И все же я был прав: начинается эра актеров. Роль овечки и роль тирана может сыграть любой. Тощий победил меня моим собственным оружием. (На виселице.) Да здравствует театр!

Т о л с т ы й. Минуту! (Капитану.) Ты — Цезарь или Капитан?

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Зачем тебе знать это?

Т о л с т ы й. Потому что это не имеет значения. Вот зачем.

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Я — Цезарь!

К р и в о й. Тогда вопрос надо поставить иначе: Цезарь, который появился в сопровождении воинов, — это настоящий Цезарь или тоже какой-то тип, который выучил наизусть роль Цезаря?

Т о л с т ы й. Все это не имеет значения. Может быть, Цезаря вообще не было, нет и не будет, но всегда найдется кто-нибудь, кого будут называть Цезарем.

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Я — настоящий Цезарь, взгляните на мою лысину! Я не хочу висеть на этой мачте!

О н а. Цезарь будет жить всегда, его преступления, ум, его тирания и справедливость… Цезарь только будет менять своих исполнителей-актеров.

К а п и т а н-Ц е з а р ь. Тощий украл мою роль!

Ц е з а р ь-Т о щ и й. Шкура, пролай нам, что такое Цезарь… что такое жизнь.

Шкура лает.

К а п и т а н-Ц е з а р ь (задыхаясь в петле). Я — Цезарь! Я проклинаю посредственность! Я проклинаю Рим! (Умирает.)

Ц е з а р ь-Т о щ и й. Шкура, пролай-ка и это проклятие.

Шкура лает.

Капитан был хорошим актером. И произнес проклятие от души. Но он был наивным человеком. Он начал карьеру, не имея за спиной солдат, не имея охраны. Без оружия нельзя стать Цезарем. Вот теперь наконец видно, как у Капитана мозги спускаются в голову.

П и р а т. Скажи, ты Цезарь или ты Тощий?

Т о л с т ы й. Он — Тощий. Но это не имеет значения. Уж этот точно всех нас повесит, я хорошо его знаю.

Ц е з а р ь-Т о щ и й. Ты прав — от вас и следа не останется. (Женщине.) Подойди-ка ко мне, моя радость, постой рядом со мной, прежде чем отправиться к тем, на мачтах… (Показывает на повешенных. Берет в руки свирель.) Шкура, можешь лаять все, что тебе заблагорассудится. До чего же хочется хоть недолго побыть на вашем месте, любимые мои пираты… (Играет на свирели. Обнимает женщину.) Будем оптимистами! (Делает знак воинам.)

Воины ведут пиратов на виселицу. Шкура лает о том, что считает сутью жизни и смерти.

Шкура, побольше оптимизма. Пролай мне, что есть человек.

Шкура лает.

ХОРИЯ, ИЛИ ПТИЧЬЕ МОЛОКО

Иляне и Петре Сэлкудяну

Редактор Е. Орлова

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Э м и л и я.

С и л ь в и у.

Х о р и я.

Л у к у ц э.

Кухня. Стол, стулья, кровать. На тумбочке телефон. Ясно, что бо́льшая часть жизни обитателей квартиры протекает здесь. На плите в кастрюльках что-то кипит. Э м и л и я  гладит белье, разговаривая сама с собой, читает поваренную книгу, моет посуду. Она постоянно при деле.

Телефон — единственное, что связывает ее с миром. Время близится к полудню. Из радиоприемника льется легкая музыка.

Э м и л и я (гладит, заглядывая в поваренную книгу). Как приготовить омлет с ветчиной? Это я знаю. Пирог с яблоками? И это знаю. Как приготовить мозги в сухарях? И правда, как? (Читает.) «Мозги хорошо промыть, нарезать кусочками…» Что нарезать? (Еще раз читает.) А-а… Я думала, лук!

Диктор радио: «В небе Европы, словно яркие звезды, зажглись голубые глаза космонавтов…»

(Выключает приемник.) Голубые глаза космонавтов. Везучие! Делают что хотят, по небу гуляют… Летают! Одни целую жизнь вкалывают неизвестно ради чего, а другие летают… Не думают о старости, о пенсии… Так… (Читает.) «Карпа можно приготовить в духовом шкафу…» Ну его к черту, этого запеченного карпа. Пропустим его! (Перелистывает поваренную книгу.) Кулинарные рецепты… Как здесь все красиво! Аппетитно… Привлекательно… (Читает.) «Когда вынете карпа из духового шкафа…» (Включает радио.)

Голос диктора: «Здесь нет ничего скоротечного, земля голубая, вечная…»

(Выключает приемник.) Да здравствует чорба из фасоли! И чеснок! И лук! И потроха. Как говорит Дездемона Манолеску: «Все на свете ерунда… Не надо огорчаться. Главное, береги здоровье!» А сама Дездемона немного не в себе. (Звонит телефон.) Да, дорогой. Да, дорогой. Чорба из ребрышек с фасолью. Да, дорогой, и лук порежу. Да, дорогой, все сделаю, как ты любишь, — добавлю чуть-чуть уксуса… Да, да, поняла — ты опоздаешь, у тебя заседание. Да, да… (Кладет трубку, включает радио.) Дездемона Манолеску мечтала об итальянце с усиками, об обольстителе с мандолиной и машиной… О домике на берегу моря… Мечтала о приключении, хотела убежать от своей пишущей машинки. Что поделаешь — все секретарши мечтают… И вовсе она не мещанка! (Смотрит на телефон, словно продолжает разговаривать с мужем.) Какие еще причуды? Она же не была замужем, Дездемона Манолеску, почему бы ей не… (Звонит телефон.) Да, дорогой, у тебя еще одно заседание… Знаешь что, купи литровую бутыль бензина — мне надо кое-что постирать… Не можешь — хорошо, я сама завтра куплю… Конечно, я разогрею чорбу, когда ты придешь… (Кладет трубку.) Как он занят… И чем дальше — тем больше. А я все жду, жду… Дездемона Манолеску говорит: «Черт побери этих мужчин, вечно их надо ждать! Ты его ждешь, а он не приходит, а кто он такой? Христос, что ли? Лучше уж выспаться всласть. Или фильм душевный посмотреть! Или завести итальянца с усиками! Время-то пройдет, наступит возраст… и тогда хоть лопни… Так и лопнешь без всякой надежды! Неужели у тебя нет ни одного поклонника?» У меня нет, Дездемона дорогая, нет. Когда-то начинался один роман, прекрасный, как мечта… Но все оборвалось… У меня не хватило смелости поговорить с Сильвиу… Не хватило мужества расстаться с ним! (Кричит.) Не хватило сил сказать ему: «Сильвиу, дорогой, ты очень занят на работе, и для меня ты никогда не находишь времени. Ты не можешь принести мне даже бутыль бензина… (Плачет.) Да (чувствуя, что выглядит нелепо), я смешна — он работает, устает, возвращается поздно, ложится и сразу же засыпает… (Улыбается.) Засыпает! «Что ты делаешь?» — «Восстанавливаю силы», — отвечает он и тут же начинает храпеть. Это понятно: ведь он уходит в шесть утра, а приходит? «Что делать? — говорит он. — Я люблю свою работу! Другие, может, не любят, а я люблю». (Подражает Сильвиу.) «Дездемона, например, не любит работу, потому что не любит шефа. Анишоаре противно торговать маслом и рыбой!» Ладно, лучше уж резать лук… (Режет лук.) Чеснок и лук полезен для здоровья… (Поднимает телефонную трубку.) Кто это? Хория? Какой Хория… Приятель Сильвиу из Фокшани? Нет? Приятель Сильвиу из Текуч, с которым он служил в армии в Слатине? Нет? Приятель Сильвиу с курсов повышения квалификации? Нет… А, господин Хория! Как же, как же, помню, вы заходили к нам. Я, правда, не очень-то вас всерьез восприняла. С вами, кажется, белый щенок был… Не было щенка? Извините… Чем вы занимаетесь? Продаете патефонные пластинки? Диски для проигрывателя… Да, да, я у вас одну пластинку купила, только она разбилась… Собралась я ее поставить — да тут молоко побежало, я кинулась к нему, чтобы отодвинуть кастрюлю, и локтем пластинку толк, она хлоп — и вдребезги!.. Я даже не помню, что за вещь была… Нет, только не «Бродяга» и не Девятая симфония. А все же, что это было? «Вышел парень за околицу»? Нет… Хорошо, я вас жду… Хорошо… Как это вам поверить?.. Уйти с вами? Куда? Вы что, шутите? Ничего я Сильвиу не собираюсь говорить. Сами скажете? Это он вам намекнул, что мы не понимаем друг друга? Что надоели, что поседели рядом друг с другом — он так сказал? Как я боялась этого! Между мужем и женой такое случается… Да, я боялась, что он может так сказать… Боялась, вот и все. Конечно, мы не молоденькие, мы уже люди в возрасте… Не говорите глупости, ни о какой ошибке и речи быть не может… Да, болела — неделю гриппом. Конечно, бывают в семье кризисные ситуации. Но у нас ничего такого не было — можете не волноваться. И вовсе я не устала. Никуда я не хочу бежать из своей кухни и никакого ада не испытываю. Так что, господин Хория, если уж говорить серьезно… (Кричит в трубку.) Ах, он ничего вам не говорил?! Так я тем более ничего говорить не собираюсь, и замолчите, пожалуйста! (Вешает трубку.) Нахальство какое! Я и понятия не имею, кто это… Сильвиу приводит к дом разных людей, всех и не упомнишь… (Снова берет трубку.) Да. Непременно хотите прийти? Остаться у меня? Нет, у меня не хватит храбрости позвонить Сильвиу. Да почему, собственно, я должна звонить? Потому что вы мне приказываете? У него совещания… куча проблем… он устает. Зачем его волновать? Займитесь своими делами… Да помню я вас и ваши пластинки. Вы ведь романсы распеваете, как придурочный, и всякую поп-музыку… Тоже как придурочный. Да, конечно, голос у вас есть… Ну и пойте себе на здоровье. (Вешает трубку.) Наверное, я должна рассказать все это Сильвиу… (Гладит.) А может, правда, лучше нам расстаться? (Звонит телефон.) Да, мой дорогой, у тебя заседание Красного Креста? Ты в правлении? Я очень рада. Ты занимаешься донорами в своем районе… Я счастлива… Жду тебя, дорогой… (Кладет трубку.) Может, у него есть любовница? Может, я ему надоела? Пропахла квашеной капустой? Может, я сама стала квашней? О-хо-хо… (Звонит телефон.) Хория… мне некогда, я ухожу, надо заплатить за газ и за телефон… Меня нет дома… Не ждите меня… Что? Любишь меня? С чего это вдруг? Как снег на голову… (Смеется.) И я? А я-то почему? Потому что не бросаю трубку… Потому что ты приятель Сильвиу… и… и… пожалуйста, могу бросить… (Кладет трубку.) Вот нахал! Встретиться с ним, чтобы избавиться от кухни, одиночества и фасоли?.. Чушь какая-то! (Звонит телефон.) Сильвиу, да, это я разговаривала… Нет, не с мамой… Да так, ни с кем… А может, спаренный телефон.

Тебе еще надо обеспечить сбор металлолома в вашем районе?.. Ну конечно. Желаю успеха! (Вешает трубку.) Почему я подумала, что он меня обманывает? Почему? (Звонок.) Хория… Да ни с кем я не разговаривала… просто у нас спаренный телефон… Ты ревнуешь?.. Ты что, мне муж? Или любовник? Кончай придираться! Это соседи разговаривали! Хочешь принести мне чемодан с пластинками? (Смеется.) Несерьезный ты человек… (Вешает трубку.) Господи, вот сумасшедший! (Включает радио на полную громкость.)

Мужской голос: «…так появляется ощущение собственной неполноценности, чувство одиночества, желание выйти из игры…» Эмилия ищет другую станцию. Шумы. Голос девочки: «Наш труд создает человека… наша родина…» Эмилия ищет музыку. Мужской голос: «Тело заболевает, если дух не выдерживает нагрузок окружающей среды: успех и неудача, неприятности и…» Эмилия ищет другую волну… Слышно, как открывается дверь. Эмилия уменьшает звук.

Входит  С и л ь в и у. Целует ее и садится на диван.

Э м и л и я. Ты не пошел собирать металлолом?

С и л ь в и у (вытаскивает из кармана газету, разворачивает ее). Пришлось отложить: не собрались все ответственные лица. Грузовиков не было, они на свекле…

Эмилия ничего не понимает.

Сейчас время сбора сахарной свеклы, и мы тоже протягиваем руку помощи…

Э м и л и я. Ну конечно.

С и л ь в и у. Шеф спросил, можем ли мы решить свекольную проблему в коммуне Сэкэдате? И мы ответили: «Да! Это в наших силах!..» Не забыть бы, что я узнал… Мануэла Скутурич, разыгрывая из себя строгую мамашу, однажды сделала замечание мальчикам, и тогда старший спросил: «А вы, собственно, кто такая? И по какому праву?» А она существо экзальтированное. Из ничего готова целую драму разыграть. Кто знает, что ей показалось в словах пасынка?.. Во всяком случае, она ощутила бесполезность собственного существования… Роль матери ей не давалась… и любовь превратилась в обузу… Одним словом, вся ее жизнь оказалось построенной на песке… Женщина она была злая, резкая… Ей на сцене удавались лишь те роли, когда ее героиню снедало чувство ненависти… Ненавидеть она умела, а вот любить?.. Красавицей ее нельзя было назвать, мужчины за ней не ухаживали, не добивались ее… не хотели… Однажды ее увидели из окна дома, что стоит у железной дороги… Мануэла не спеша прогуливалась… А потом вдруг побежала по полотну навстречу паровозу. Брат Мануэлы… собирал ее по кусочкам и складывал в нейлоновый мешок… Семья, которая живет в этом доме, мечтает поскорее переселиться куда-нибудь. Оставаться там они больше не могут.

Э м и л и я. Удивительно приятная тема — ничего не скажешь. (Сухо.) Ну и рассказик…

С и л ь в и у. Разве дело в словах, факты бывают страшнее слов…

Э м и л и я. Положить тебе фасоли?

С и л ь в и у. Да… Я умираю от голода… У нас есть лук-порей?

Э м и л и я. Его нет на рынке.

С и л ь в и у. А просто лук?

Э м и л и я. Лук есть.

С и л ь в и у. Дай мне.

Э м и л и я. Пожалуйста.

С и л ь в и у. А помидоры?

Э м и л и я. Вот, пожалуйста.

С и л ь в и у. А покрупнее нет?

Э м и л и я. Вот покрупнее.

С и л ь в и у. Ну, что новенького?

Э м и л и я. Где?

С и л ь в и у. Дома?

Э м и л и я. Ничего. А что у тебя на работе?

С и л ь в и у (кулаком разбивает луковицу на куски). Мне сделали замечание: слишком долго занимаю телефон.

Э м и л и я. Не занимай.

С и л ь в и у. А когда же мы с тобой будем разговаривать? (Ест.) Сегодня после обеда шеф велел нам собраться…

Э м и л и я. Ты пойдешь?

С и л ь в и у. Все ответственные лица должны присутствовать. (Прибавляет звук в приемнике.)

Мужской голос: «…а) биологическое предрасположение, в) стресс, с) невозможность справиться со стрессом или (в скобках) с напряжением. Отсюда: разрушая внутреннюю гармонию, возникает болезнь, смерть…» Сильвиу выключает радио.

Развлекательные передачи дают в обеденный перерыв. (Ложится.) Всхрапну капельку…

Э м и л и я. Давай…

С и л ь в и у. Так никаких новостей?

Э м и л и я. Никаких… А какие могут быть новости?

С и л ь в и у. Ничего интересного по радио не сообщили?

Э м и л и я. Нет. А что?

С и л ь в и у. Нигде не разразилась война?

Э м и л и я. Нигде.

С и л ь в и у. Нигде не пало правительство?

Э м и л и я. Нет.

С и л ь в и у. Да, если так пойдет дальше, нам не узнать, что такое исторические дни. Скукота. Капитализм скрипит, скрипит, но не падает. Неужели ничего нового, ничего?

Э м и л и я. Сегодня объявили, что в горах Швейцарии образовалась снежная лавина…

С и л ь в и у. Да ну их, этих швейцарцев. Разве может у них случиться что-нибудь интересное — они ведь нейтральное государство, их снежные лавины даже убить никого не могут…

Э м и л и я. Сильвиу, я хочу тебе кое-что сказать.

С и л ь в и у. Ну! Где-нибудь умер король? Ты все-таки приготовила мне сюрпризик! Рассказывай скорей…

Э м и л и я. Сильвиу…

С и л ь в и у. Император? Говори же, не томи.

Э м и л и я. Сильвиу, дорогой…

С и л ь в и у. Хочешь, чтобы я сам отгадал?

Э м и л и я (словно ее подрубили под корень). Никакой король не умер…

С и л ь в и у. Значит, катастрофы не произошло, тогда лягу-ка я на бочок и вздремну немного. (Включает радио.)

Голос мужчины: «Если вы отказываетесь от борьбы, значит, признаете свою неспособность контролировать события…»

Вот глупый, лучше бы спел что-нибудь, музыка меня усыпляет. (Выключает радио.)

Э м и л и я. Сильвиу, я хочу тебе сказать…

С и л ь в и у. Дорогая, меня твоя Анишоара не интересует! Она не любит работу, которую сама выбрала. Я вчера заходил за сигаретами, а она мне стала жаловаться: «Господи, какая же ко мне очередь за рыбой!» Надо же, она недовольна, что у нее много покупателей. (Раздраженно.) Вместо того чтобы радоваться! А почему? Да потому что она, как и многие другие, живет не на то, что зарабатывает. А на то, что ворует! Да, да, на то, что ворует! Много рыбы, мало рыбы — ворует она всегда одинаково! А когда работы много, это мешает ей воровать! Вот почему так плохо идут дела. Потому что кое-кому работа мешает воровать. Я как раз сегодня взял слово на собрании и хотел сказать… Да, кстати, я встретил Еронима…

Э м и л и я. А кто это?

С и л ь в и у. Ероним Колобок.

Э м и л и я. Да кто он?

С и л ь в и у. Не помнишь, этот тип из теплицы, где выращивают клубнику… Я же тебе рассказывал. Мы с ними играли в футбол, мы, инженеры с обувного, с тепличной командой (смеется) и всегда выигрывали со счетом семь — ноль и даже с еще большим. Видела бы ты их, на поле — настоящие нахалы… (Смеется.) Последний раз до перерыва счет был четыре — ноль в нашу пользу… И тут является Ероним Колобок и заявляет: «Эй, я вам кое-что принес». И ставит перед нами две корзины клубники… спелой… восхитительной… Так и тает во рту…

Эмилию этот рассказ явно не интересует.

Я, наверное, штук десять слопал… и не заметил, как в детстве… Пока у меня живот не вздулся… (Смеется.) И все наши тоже… И (хохочет)… после перерыва они нам вмазали одиннадцать голов… Мы совсем не могли бегать… были… (Смотрит на жену, видит, что она занимается своими делами.) Я вижу, тебе не интересно.

Э м и л и я. Нет…

С и л ь в и у. А что я хотел сказать?

Э м и л и я. Понятия не имею.

С и л ь в и у. А, да про Еронима Колобка.

Э м и л и я. Он меня не интересует.

С и л ь в и у. Я его встретил…

Э м и л и я. И это меня не интересует…

С и л ь в и у. И он мне объяснил, что успех Японии в том…

Э м и л и я. И Япония меня не интересует.

С и л ь в и у. Но это очень важно, дорогая.

Э м и л и я. Для меня?

С и л ь в и у. Для Японии.

Э м и л и я. Но я ведь не Япония.

С и л ь в и у. Это не имеет значения, и Ероним — не Япония, и я не…

Э м и л и я. Ты стал скучным, Сильвиу.

С и л ь в и у. Я остался таким, каким был, во мне ничего не изменилось. (Как открытие.) Значит, я всю жизнь был скучным. Ведь я человек цельный и от порывов ветра не меняюсь.

Э м и л и я. И Ероним Колобок тоже цельный!

С и л ь в и у. Это значит, что он тоже скучный.

Э м и л и я. Жутко скучный.

С и л ь в и у. Не заметил. (После паузы.) Нет, он не дурак. (С самим собой.) Спасение Японии…

Э м и л и я. Да может, этой Японии и не существует вовсе! Ты был в Японии? Нет. Он был? Нет. Я — тоже. Для тех, кто не был в Японии, Япония — сказка…

С и л ь в и у. Это не имеет значения. Если верить, что она существует, значит, существует. И ее успех, ее техническое процветание в том, что ее миновали две эпидемии, которые нанесли огромный урон Западу…

Э м и л и я. Что-то я не слышала о чуме на Западе.

С и л ь в и у. Есть болезни более страшные, чем чума. Невидимые болезни, как называет их Ероним Колобок.

Э м и л и я. Если я выслушаю все, что ты хочешь рассказать об этих двух эпидемиях, ты заснешь и оставишь меня наконец в покое? Ну, давай, что это за невидимые болезни?

С и л ь в и у. Потеря морали… не смейся… основ нравственности…

Э м и л и я. Дальше! А вторая?

С и л ь в и у. Обезличивание человеческого труда. Труда человека… Не понимаешь?

Э м и л и я. Чтобы его черт побрал, твоего Еронима Колобка. Целый день в своей теплице, выращивает помидоры, огурцы, клубнику! Он раб огурцов и клубники, раб жизни… все, что он делает, — все ради службы, ради зарплаты, а не для себя. Жизнь ему не принадлежит, он не умеет радоваться жизни, он в подчинении у помидоров, у клубники, он мумия, дурак!..

С и л ь в и у. Значит, и я дурак, я целый день на фабрике…

Э м и л и я. И ты думаешь о Японии! А в чем смысл жизни, можешь мне сказать?

С и л ь в и у. Подожди… Не наскакивай сразу.

Э м и л и я. Ну и в чем же смысл? Сразу не сразу, все равно ты пойдешь собирать свеклу.

С и л ь в и у. Это точно. Меня люди ждут, не могу же я их обмануть.

Э м и л и я. Вот он, смысл твоей жизни: собирать свеклу.

С и л ь в и у. Делать, что хочу…

Э м и л и я. Это ведь не твое дело, дружище, — собирать свеклу, соображаешь? И картошку — тоже.

С и л ь в и у. Да, а если бы картошку не успели собрать до наводнения? Прощай, прости!

Э м и л и я (в растерянности от его наивности — ошеломлена ею, считает ее глупостью). Друг мой, все это пустяки…

С и л ь в и у. Что?

Э м и л и я. Свекла, картошка… футбольный матч, клубника, обувь…

С и л ь в и у (простодушно — и это ее изумляет). Почему?! Клубника была замечательной, и свекла — тоже. Человек может творить чудеса! Вот ты, например, можешь наделать внукам игрушек из картона.

Э м и л и я. Зачем? Их можно купить в любом магазине — и за бесценок.

С и л ь в и у. Будто в деньгах дело!

Э м и л и я. Нет, конечно… Смысл жизни — делать что хочешь, смысл счастья… да, даже пустяк, одеяльце, чулочек, игрушечка…

С и л ь в и у. Вот именно. (Сквозь храп.) А иначе все полетит к чертовой матери… (Снова сквозь храп.) Ероним Колобок говорит, что…

Э м и л и я. Да не волнует меня Япония!

С и л ь в и у. Но речь не о Японии… Самый большой преступник… пусть бессознательный, — это время… (Засыпает.)

Э м и л и я. И чтобы убить его, надо выращивать клубнику.

С и л ь в и у (сквозь сон). Что, что?

Э м и л и я. Или делать игрушки.

С и л ь в и у. Ты своим детям сделала прекрасные игрушки… Я совсем засыпаю… И они были счастливы… Да что там говорить, ты вырастила прекрасных детей…

Э м и л и я. Которые шлют мне только поздравления с Новым годом.

С и л ь в и у. Что поделаешь, у них своя жизнь. Поспал бы я немного… (Вспомнив что-то важное.) Но ведь существуют телефоны, дорогая!

Э м и л и я. Телефоны, как известно, далеко не у всех…

С и л ь в и у. Будут со временем.

Э м и л и я. Когда я помру…

Сильвиу храпит.

Время ведь мчится… неумолимо…

С и л ь в и у. Да, мчится, как паровоз по рельсам, вслепую… Как говорит Колобок, можно стать рабом времени, если…

Э м и л и я. Ну еще бы, ведь Ероним Колобок — бессмертен! Ты тоже?

Сильвиу храпит.

Господи, какая скука!

С и л ь в и у (вскакивает, смотрит на часы). Все, мне пора… (Погружен в свои мысли.) Это как в футболе… Надо сражаться, даже если победа тебе не светит… (Смеется.) Тогда, с клубникой, нас такой понос пробрал…

Э м и л и я. И сутана митрополита может быть молью побита…

С и л ь в и у. Что это значит?

Э м и л и я. Ничего… так, поговорка…

С и л ь в и у. А я думал, название детектива. (Вспомнил.) Я Титусу рассказал о Японии… Титусу, с которым в лицее учился: он теперь наш министр. «Япония», — сказал я…

Э м и л и я. Лучше бы он тебя послал в Японию… Ты бы ребятам магнитофон купил.

С и л ь в и у. Нет, я у него другое просил — мягкую кожу для модельной обуви… Он отказал, а я ему объяснил: «Титус, не борись со мной — проиграешь… Мне-то терять нечего. Мне только кожа нужна. А тебе есть что терять — кресло. Я обладаю смертельным оружием против тебя». — «Донос на меня напишешь?» — «Ты меня с кем-то путаешь». — «Убьешь?» — «Хуже: отвешу тебе две оплеухи. Про меня скажут: сумасшедший, дал пощечину министру. А тебя снимут: разве будут у нас держать министром человека, получившего оплеуху!»

Э м и л и я. И Титус дал тебе кожу и согласился, что Япония существует.

С и л ь в и у. Да в том-то и дело, что не то важно — существует Япония или нет, важно, что Ероним Колобок верит в это. Как верит и в свою клубнику.

Э м и л и я. И в то, что его жена — чернобровая красавица… И как ты веришь, что я тебе верна!

С и л ь в и у. А почему мне не верить? Без веры человек мертв… «Япония существует», — говорит Колобок…

Э м и л и я. «У меня жена — красавица», — говорит он… И этой веры ему достаточно, чтобы быть счастливым… Ради этого стоит жить!.. Господи, блаженны нищие духом — им принадлежит царствие небесное… (Глядя на него.) Сильвиу…

С и л ь в и у. Я не глухой. Ты права, надо иметь цель… Без цели человек обречен топтаться на месте…

Э м и л и я. Я вырастила детей… А теперь, когда они стали взрослыми, что мне делать?.. Когда цели нет — остается тоска и скука. Так ведь?

По радио звучит текст: «Одиссей заблудился и попал на остров лотофагов. На острове росло волшебное растение. Каждый, кто вкушал его плодов, забывал обо всем на свете. Кто он есть и откуда…» Эмилия приглушает звук.

С и л ь в и у. Ерониму Колобку нравится эта история про лотофагов… Много лет он ищет такое растение — и не находит. Может, это мак? А может, дурман-трава? «Колобок, — сказал я ему, — из нее, наверное, можно получить опиум… Найдешь — станешь миллионером!»

Э м и л и я. И ты можешь представить себе Колобка, торгующего наркотиками?

С и л ь в и у. Нет, дорогая.

Э м и л и я. Ах, ну конечно. Колобок свое открытие подарит предприятию, производящему лекарства. Он захочет облегчить человеческие страдания.

С и л ь в и у. Он тебе тоже сказал?!

Э м и л и я. Это его голубая мечта.

С и л ь в и у. Лотофаги забывали, кто они есть, — с этим ты не будешь спорить?

Э м и л и я. Лично я даже белладонну не пробовала, так что отлично помню, кто я есть.

С и л ь в и у. Но согласись, лотофаги, когда потеряли память, совсем чокнулись. Бездельничали, жили как лунатики. Как птицы!.. Кстати, ты помнишь Анку Бэнце? Бухгалтершу, которая заняла твое место… Так вот, она вышла замуж за молдаванина и уехала с ним в Фокшань. Она была кругленькая, как орешек, а смотри-ка, нашла себе молдаванина… (Хохочет.) Теперь ее место свободно.

Э м и л и я. Вроде она уже была замужем?

С и л ь в и у. Да, за парнем из Бихора… У них было трое ребят… Но он ее бросил три года назад. Заявил, что она коротышка и не говорит по-английски… (Хохочет.) Идиот… Забыл, сам-то он откуда… Наелся белладонны… Колобок его называет «Лотофаг из Бихора»… А Анка оставила меня с носом.

Э м и л и я. С каким носом?

С и л ь в и у. Дорогая, не кричи на меня… Анка вела кружок молодых девушек… То есть будущих матерей… Кружок молодых мам… Понимаешь?.. Эти девушки не умели купать детишек… Не знали, как готовить морковный сок… А уж с пеленками вообще не умели обращаться! А Анка здорово их учила на мам… У нас есть груши?

Эмилия включает радио. Голос: «Племя лотофагов — это племя забвения…» Выключает.

«Забвение, — говорит Колобок, — заставляет нас пятиться назад, как раков».

Э м и л и я. Сильвиу…

С и л ь в и у. Я не глухой…

Э м и л и я. Сильвиу, я вынуждена тебя оставить.

С и л ь в и у. Правильно. Оставь меня, я должен выспаться. Я как выжатый лимон.

Э м и л и я. Я ухожу.

С и л ь в и у. За бензином?

Э м и л и я. Я ухожу совсем…

С и л ь в и у. Почему? Ведь это твой дом. Зачем же тебе… Я должен уйти… Только объясни, в чем соль анекдота?

Э м и л и я. Я выхожу замуж.

С и л ь в и у. Для этого тебе надо развестись.

Э м и л и я. Разведемся.

С и л ь в и у. У тебя кто-то есть.

Э м и л и я. Нет.

С и л ь в и у. Тогда зачем нам разводиться?

Э м и л и я. Так…

С и л ь в и у. Ты, наверное, не выспалась.

Сильвиу включает радио, словно просит помощи. Невозмутимый мужской голос: «Болезнь возникает, если ты теряешь то, что приносило тебе удовлетворение и чем ты особенно дорожил. Иными словами, причиной всех болезней является эмоциональный фактор…» Выключает радио.

(Обращаясь к человеку из радиоприемника.) Выходит, и рака тоже. Чушь какая-то, рак — тоже? Нет, ты послушай только, какими глупостями они развлекают в послеобеденные часы. Поспать не дают! Сегодня наш главный инженер тоже утверждал, что мы бессильны, потому что бессилие порождает бессилие… (Серьезно.) Итак, что ты мне хотела сказать?

Э м и л и я. Я хочу изменить свою жизнь. Выхожу замуж за Хорию…

С и л ь в и у. Какого Хорию? Прости… это твое дело. Значит, у тебя на то есть свои причины… Значит, я… Ладно, не будем тянуть… принятые решения не обсуждают… Уйду я… вещи заберу потом… Вот ключи от дома… вот… Мне очень жаль… что-то я страшно устал… Да, нас учат… мы учим… бессилие порождает бессилие… Черт знает что такое!

Э м и л и я. Странный ты какой-то… Почему не спросишь меня?.. Почему не пытаешься меня остановить… (Нашла ответ.) Потому что ты меня больше не любишь, Сильвиу…

С и л ь в и у. Мы расстаемся, Эмилия?

Э м и л и я. Я же тебе сказала, да. Хочешь мне что-нибудь сказать?

С и л ь в и у. Конечно, но не знаю что… Мы любили друг друга…

Э м и л и я. Когда-то. Это все, что ты хотел сказать?

С и л ь в и у. Не знаю. Я все забыл…

Э м и л и я. Но Еронима Колобка, я надеюсь, ты помнишь.

С и л ь в и у. О да… Я как раз собирался тебе рассказать о его отце. (Словно ничего не случилось.) Ероним мне рассказывал: его отец был верующий, крестьянин из горного села… В свадебную ночь он опустился на колени возле кровати и начал молиться, поклоны бить… (Показывает.) Господи, прости мне грех мой, я делаю это не ради удовлетворения плоти, а для того, чтобы увеличить семя твое, род твой…

Э м и л и я (сухо). Ради чего мы живем, Сильвиу?

С и л ь в и у (не понимая, что это на нее нашло, не подготовлен к ответу). Чтобы работать и…

Э м и л и я. Ради чего работать? Что такое наша жизнь? Разве она становится лучше, когда появляются машина, ковры и… Или мы становимся счастливее? Ероним Колобок говорит своей жене: «Я собрал тысячу тысяч тонн капусты и помидоров… Целое царство капусты и помидоров я бросаю к твоим ногам… Все для тебя…» (Улыбается.) Капустный король… Нужны мне эти короли! Любое королевство — прах…

С и л ь в и у. Тебе не холодно, Эмилия?

Э м и л и я. С чего это ты взял? Я не больна, не брежу… Твой Ероним — истукан, глина, прах… Его жена хотела бы узнать что-нибудь о нем, о Ерониме Колобке… об этом человеке, о его любви… А не о капусте!

С и л ь в и у (с потолка). Тебе не нравится… что меня называют королем обуви?..

Э м и л и я. Я просто спрашиваю: зачем мы живем? Зачем ты работаешь?

С и л ь в и у (уверенно). Чтобы все люди носили красивую обувь.

Э м и л и я (зло). А мне-то что? Мне?

С и л ь в и у (жует корочку хлеба). Делай свое дело — и поймешь, что тебе…

Э м и л и я (уверенно). Ты меня не любишь, Сильвиу, не говоришь мне больше…

С и л ь в и у. Что?

Э м и л и я. Действительно — что?

С и л ь в и у (уверенный в себе и в Колобке). Колобок считает, что только пустая любовь — болтлива, истинная — нема… Людей связывает… память…

Э м и л и я. А нас, что нас связало? Болезни детей, корь, скарлатина, грипп! Эти воспоминания — все наше наследство, как стулья, чашки, градусник, как вещи…

С и л ь в и у. Мы справились с пневмонией Габриэля… Разве этого мало? Столько ночей…

Э м и л и я. Тебе не удастся разжалобить меня тем, что было… То, что было…

С и л ь в и у. Постой, я совсем забыл тебе рассказать о дяде Ауреле. Он подобрал в лесу маленькую косулю, и она росла в саду, рядом с домом…. Я тогда жил у них, в их селе была школа. А весной косуля ушла в лес… Но вечером вернулась. Через три дня снова ушла… А через два снова вернулась. Что-то беспокоило ее, она не знала, где ее дом — в лесу или в саду… Кто она? И снова убегала. И снова возвращалась… Дяде Аурелу это надоело, и он пригрозил, что он ее прирежет, если так будет продолжаться. Она снова убежала… А когда вернулась, он схватил ее, она не вырывалась… И зарезал… Мясо лежало в корыте, под тутовником… А шкура висела на заборе… Никто не дотронулся до мяса, не взял в рот ни кусочка… И дядя Аурел — тоже… А тогда зачем? Зачем он это сделал? Ведь он же был… он… такой добрый… Меня связывают воспоминания, которые…

Э м и л и я. Я хочу счастья, сейчас, не хочу жить лишь счастливыми воспоминаниями!

С и л ь в и у. Чтобы быть счастливым, надо быть чистым.

Э м и л и я. Моющее средство «Альба-люкс!».

С и л ь в и у. Счастье — это чистота.

Э м и л и я. Прекрасно! Когда придет Хория, я налью в таз теплой воды, встану на колени и омою ему ноги… Жизнь моя теперь зависит от него: какая у него душа, какие руки будут меня обнимать…

С и л ь в и у (наконец «услышал»). Хория? Как же он все-таки выглядит? Он брюнет?

Э м и л и я. Он играет на гитаре.

С и л ь в и у. Он моложе тебя?

Э м и л и я. Конечно. Какой старик позарится на каргу вроде меня. Единственный мой шанс — неоперившиеся юнцы, вот самый подходящий для меня вариант… А для тебя — молоденькие пичужки.

С и л ь в и у. Гитарист, мямля. Ни рыба ни мясо… (Жует корочку хлеба.) Шутишь? Ты, конечно, шутишь…

Э м и л и я. Нет.

С и л ь в и у (пытается перевести все в шутку, ощущает унизительность своего положения. Но со всей искренностью). Нам с тобой расстаться? Лучше умереть… Мы еще так молоды… И полны любви — до краев…

Э м и л и я. Какой ты нудный!

С и л ь в и у. Я? Каждый наш волосок, любая клеточка трепещут от любви. Любовь — это мы сами, Эмилия!

Э м и л и я. Не будь посмешищем! В этом гигантском яблоке любви вся сердцевина съедена червями. Я не хочу знать, есть ли у тебя какая-нибудь красотка, которой ты с упоением рассказываешь об общественной работе, о свекле, о клубнике. Будь спокоен в своем обувном королевстве, я не стану тревожить тебя воспоминаниями, это смешно… Живи себе в своем обувном и картофельном раю. (Смеется зло.) Я не хочу у тебя его отнимать. Тебе не понять, что если есть на этом свете что-то вечное, то это наша любовь… Но мне не удержать тебя дома, даже если я накрою тебя подушкой и буду кормить пирогами с маком, даже если подсуну тебе под нос расписную кружку, которую ты мне купил, когда был в командировке в Сигишоаре… Смысл твоего существования — работа, в ней твоя настоящая жизнь…

С и л ь в и у (с бухты-барахты). Я же за нее зарплату получаю.

Э м и л и я. Ты все принимаешь всерьез. Другие поговорят, поговорят, да успокоятся. А ты зачем-то работаешь как вол. И все без толку. Чего ты добиваешься? Власти?

С и л ь в и у. Я?

Э м и л и я. Зарплата зарплатой, но ты так выслуживаешься…

С и л ь в и у. А ты хочешь, чтобы я жульничал? Нет? Тогда что ты хочешь?

Э м и л и я. А ты чего добиваешься? Хочешь быть важной персоной — и в обувном деле, и в сборе металлолома… и чтобы в газетах о тебе писали…

С и л ь в и у. Ты пьяна! Никто никогда обо мне не писал…

Э м и л и я. Но ты надеешься, что напишут… Это даст тебе видимость власти… Ты станешь фигурой, имя твое будет у всех на устах… Если не жажда власти, то что еще дает тебе силу так работать?

С и л ь в и у. Опомнись, дорогая!.. Эту силу мне дает чувство долга… Ты пытаешься оправдать свою измену, утверждая, будто я тщеславен и потому много работаю… Да. Работа — моя гордость… наша… Кто ее у меня отнимет? И кто другой сделает ее за нас? Сколько я себя помню, у нас ничего другого не было, кроме работы, чести, совести… Я не запятнан. Я жил для других и работал ради них, не на себя и не во имя власти… Я ничего не накопил…

Э м и л и я (сухо). Все, что у тебя есть, — это моя любовь. Ну что ты смотришь? Думаешь, так измена не выглядит? В недрах самой верной любви (растягивает слова) гнездится измена… Ты у нас святой! Тебе ничего не надо: ни власти, ни положения — социального или политического, ты — невидимка… честный труженик, который даже до сержанта не дослужился…

С и л ь в и у (как само собой разумеющееся). Я рядовой, необученный…

Э м и л и я. Стыд-то какой! Я тебя брошу — ты все потеряешь… Счастье… ха, ха… Искусство заполнять пустоту триста шестьдесят пять дней в году… Триста девяносто! Пустоту… которую ты заполняешь Еронимом Колобком и Мануэлой Скутурич.

С и л ь в и у. Постой, дорогая, какую пустоту?! Что за чушь ты городишь? Я что, не знаю, ради чего работаю?! (Смеется от души.) По-твоему получается, что я вроде робота с рубильником?.. Дорогая, я работаю потому, что так мне завещано отцом… Я не кретин, Эмилия… Послушай, дорогая, положи мне еще ложку фасоли… вот так… Никто меня работать не заставляет… Я перед самим собой отвечаю за работу, понимаешь? Может, я должен искать виноватых? Или в чем-то оправдываться? О человеке судят не по словам, а по делам… И без труда, без сапог прогресса не добиться… Понимаешь?

Э м и л и я. Не понимаю.

С и л ь в и у. Почему ты не хочешь понять…

Э м и л и я. Ты приходишь домой и вместо того, чтобы меня приласкать… Ты мне рассказываешь о башмаках! Или о Ерониме Колобке!

С и л ь в и у. Ероним говорит, что труд лежит в основе национального достояния, счастья народа…

Э м и л и я. Я хочу быть счастливой, я…

С и л ь в и у. А разве я не хочу? Разве я тебя не люблю?

Э м и л и я. Перестань задавать вопросы. Ты ведь и сам не знаешь ответа. Все кончено… И не говори, что я виновата. Я тебе искалечила жизнь? Может, у тебя голова болит от меня?

С и л ь в и у. Голова болит только у тех, у кого черепушка слабая.

Э м и л и я. Ах, у тебя даже голова не болит, так в чем же дело? Чего ты хочешь?

С и л ь в и у. Биться головой о стенку, чтобы она у меня заболела. Давай говорить серьезно. Эмилия, ради любви можно пожертвовать всем.

Э м и л и я. Ты ничем не жертвуешь. У тебя останется твоя обувь и…

С и л ь в и у. Не надо этих мещанских шуточек — тебе не идет… Да, я всегда работал и буду работать. Что значит хорошо работать? Ценить драгоценное время, не заставлять людей тратить время попусту в бессмысленных очередях, в разного рода писанине и бюрократии. Мне доверили мой пост, чтобы я сделал жизнь людей, их труд нормальными… Послушай! Если бы я не работал как следует, а лишь получал зарплату, я был бы свиньей. Мое равнодушие, моя лень, мое стяжательство отнимало бы у людей время… А что такое время, которое я бы так подло убивал? Это человеческая жизнь. Эмилия… Я буду вкалывать, сколько хватит сил. Тот, кто не отдает всего себя делу, а только занимает место по штатному расписанию, негодяй и мерзавец. Если надо, я займусь свеклой, понадобится — буду поливать зимой яблони… вместе с Колобком… да. Летом и зимой…

Э м и л и я. Пока не наступит коммунизм…

С и л ь в и у. Да. Раньше ты тоже так думала.

Э м и л и я. И тогда ты отдохнешь…

С и л ь в и у. Нет, и при коммунизме надо будет трудиться. Морозы и ветры сохранятся и тогда… Во время жатвы летом будет жарить солнце, а зимой — завывать метель… и труд человека будет решать все… Не машины, а человек, его трудолюбие… И при коммунизме будет лить дождь и тучи будут застилать небо…

Э м и л и я. Будут дураки…

С и л ь в и у. И подлецы…

Э м и л и я. И проститутки…

С и л ь в и у. Будут люди, Эмилия… Они будут любить и будут расставаться…

Э м и л и я. А сейчас тебя ждет свекла?

С и л ь в и у. Меня ждут люди… Если в Сэкэдате дождь, придется отложить на завтра.

Э м и л и я. Ты уходишь, потому что не…

С и л ь в и у. Нет, я ухожу, потому что ты этого хочешь… Запомни этот стол, заваленный морковью и картошкой.

Эмилия чистит морковь и картофель.

Запомни сегодняшний день — он последний, который нас связывает… Последний наш день. На улицу выйду не я, выйдет мой труп… И дай бог, если это принесет тебе счастье…

Э м и л и я. Тебе тоже.

С и л ь в и у. Я попробую.

Э м и л и я. Только не пробуй становиться на моем пути… Любовь — это свобода. Это твои слова, не Колобка…

С и л ь в и у. Мои? Возможно. Я отупел, не помню, что я говорил… (Смотрит на часы.) Пора… грузовик ждет… надо собирать свеклу. (Наконец он сообразил, чем ему заняться.) Все участники в сборе. Кроме тех, кто отправился за металлоломом. До свидания, Эмилия. (Уходит.)

Э м и л и я. Иди, иди, тебя ждет коллектив. В ваших силах… Черт бы тебя побрал! Господи, он ушел! Он просто хотел со мной порвать, он… У меня бы не хватило сил бросить его и уйти… Это все равно что взлететь в воздух… Но как может человек оторваться от земли, если она его притягивает… Держит и притягивает, как листочек… (Вслед ему.) Сказал бы лучше, что всегда хотел быть свободным и одиноким! (Себе.) Стоило мне произнести имя Хории, как он испарился, словно не было стольких лет любви… Может, у него от меня оскомина? Может, я постарела и стала обузой? (Рассматривает себя в зеркало.) Господи, где мой лоб без единой морщинки? Где сочная розовость губ? Где огонь глаз? Все погасло… и любовь?.. Чем же я недовольна? Пусть приходит Хория, я буду ждать его и согрею воду. (Приносит из ванной таз и полотенце.) О господи! Дездемона была права. Все мы зависим от солнца! К перемене погоды у меня ломит суставы… Ревматизм… Мы зависим от солнца, от его капризов, от перемены погоды… Не зависеть же мне от человеческих капризов… (Вслед Сильвиу.) От твоих прихотей! С солнцем мне не справиться — не буду же я с ним драться. А с тобой-то, с тобой… Наступит весна, а с ней и весенняя кампания, придется тебе ехать помогать в Сэкэдате… Но весной зеленеет трава, обновляется природа под лучами солнца… Надо обновиться и нам, как говорит Дездемона Манолеску. Разве весной и летом мы не должны себя чувствовать лучше, счастливее? Ведь когда идет дождь, он стучит по твоей голове и мечет в тебя громы и молнии. Весь день он стучит по голове и мечет громы и молнии.

Звонок в дверь.

Это, наверное, газовщик…

Эмилия идет открыть дверь, из прихожей доносится голос: «Здравствуйте, как приятно… Я — Хория…» Эмилия возвращается в кухню вместе с  Х о р и е й.

Э м и л и я. Ты принес мне цветы?

Х о р и я (веселый, живой, любезный, полная противоположность Сильвиу). Я нарвал их в твоем саду, так что можно считать, что это твои цветы… Ты не думай, я не заискиваю перед тобой, я не подхалим. Тебе не нравятся цветы? Прочь их! (Выбрасывает цветы в окно.) Я принес пластинки! Что ты предпочитаешь, патефон или проигрыватель?

Э м и л и я. Патефон.

Х о р и я (достает из своего огромного чемодана патефон. Заводит его). Я принес с собой свои вещи. (Вытаскивает пижаму.)

Э м и л и я. Но Сильвиу еще…

Х о р и я. Надеюсь, что ты не настолько старомодна, чтобы дожидаться официального развода. Что тебя связывает с Сильвиу?

Э м и л и я. Ничего, кроме памяти.

Х о р и я. Брось.

Э м и л и я. Его — да, а память…

Х о р и я. Память можешь оставить, она меня не беспокоит. (Ставит пластинку.) Если говорить о памяти, давай вспомним, что мы должны были давно пожениться и не поженились! Давай забудем все, что мы хотели когда-то, да так и не совершили.

Э м и л и я. В чем же наша вина? В том, что не совершили, или в том, что хотели?

Х о р и я. Хотеть — значит мочь! А если ты не смог — значит, струсил…

Э м и л и я. Дездемона говорит, если делать все, что хочешь, можно превратиться в свинью.

Х о р и я. Эта Дездемона, надеюсь, не философ типа Спинозы. А даже если бы была им, стоит ли обращать внимание на женщину… Она того не заслуживает… Гормоны там всякие… Дорогая, какая может быть философия, если женщина пять дней в месяц не в себе, за себя не отвечает… Дездемона, видно, сморозила это на пятый день!

Э м и л и я. Я поставила подогреть воду.

Х о р и я. Я ванну днем не принимаю, боюсь простудиться…

Э м и л и я. Хочу омыть тебе ноги…

Х о р и я. Мне?

Э м и л и я. Все у нас должно быть чисто, и мы сами должны быть чисты…

Х о р и я. Это Дездемона сказала? Пожалуйста. (Снимает туфли.) Что не сделает человек за капельку любви, даже разрешит вымыть ему ноги.

Эмилия снимает с печки таз, ставит рядом с диваном.

Ты с мужем своим покончила?..

Э м и л и я. Он был на высоте, ушел без единого упрека. Он, правда, предложил не расставаться, но в этом не было смысла…

Х о р и я. Подожди. Я достану цветы. (Высовывается из окна, подбирает цветы.) Жаль выбрасывать, ведь они денег стоят, товар все-таки! Тебе совсем не нравится такой товар? (Протягивает ей цветы.) А мне нравится, особенно на похоронах.

Эмилия омывает ему ноги.

Значит, не было смысла, а что же было?

Э м и л и я. Ничего… пустота… отсутствие…

Х о р и я. Извини, у меня носки припахивают… Да, конечно, нелепо хранить верность тому, кого уже не любишь. Верность — качество, которое мы уважаем в других.

Э м и л и я. Он понял, что все бессмысленно, и ушел… Он человек достойный, у него хватило сил понять ситуацию.

Х о р и я. Мне нравится, что ты о нем хорошо говоришь… с самыми нежными словами женщины обращаются к покойным мужьям. «Мой Григорий был замечательным человеком. Настоящий мужчина с нежной душой». Покойник всегда полон замечательных качеств. Но любовь вдов утомительна. Мертвого не воскресить. Сохранять верность мертвому может только женщина без всякого воображения, прошлого не вернешь, и не стоит пытаться. Потому что все проходит, и любовь тоже… Стареют машины, стиральные агрегаты, даже сталь изнашивается, а уж человеческие отношения… Надо иметь мужество начать новую жизнь. И горе фанатикам, которые верят в единого бога. Они недальновидны…

Жить нужно в полную силу, сегодня, сейчас… Надо уметь порвать все оковы… увидеть себя со стороны… Иначе наступает кризис…

Эмилия вытирает ему ноги.

Вот, например… У нас в селе когда-то давно было имение графа. Кучером у него был цыган… Однажды цыган пришел к своему отцу и пожаловался: «Отец, мне больно: моя жена спуталась с графом…»

Э м и л и я. Наверно, это был разорившийся граф?..

Х о р и я. Да, только не перебивай меня… «Тебе больно, — сказал отец, — это плохо!» «Подожди, — говорит цыган, — зато я спутался с графиней…» «Это хорошо», — говорит отец. «Постой, — говорит цыган. — Моя жена от графа родила двух детей». «Это плохо», — говорит отец. «Подожди, но и графиня от меня родила двух детей». «Это хорошо», — говорит отец. «Постой, — говорит цыган, — ничего хорошего, потому что меня они одарили двумя цыганятами, а я им подарил двух графов».

Э м и л и я. Старый анекдот… об Ицике и графе.

Х о р и я. Дорогая, все анекдоты ведут летосчисление от Адама и Евы. Даже сам анекдот об Адаме и Еве!

Э м и л и я (уносит таз в ванную). Мы разведемся…

Х о р и я. Нормально… Подумать только, а когда-то развод считался чуть ли не катастрофой…

Слышно, как Эмилия выливает воду в ванну.

Развод — свидетельство эфемерности человеческих чувств, даже самых глубоких.

Э м и л и я (возвращается). Взгляни, весь сад в цвету, будто земля расцвела… как замечательно, Хория, что мы ходим по одной земле.

Х о р и я. Ты молодец, что порвала с прошлым, даже если оно было прекрасным… Главное в жизни… не ходить протоптанными тропами, как поезда по железнодорожному полотну, уметь рваться из повседневности, пренебречь условностями. Эти условности порабощают тебя, стирают твою личность… Да здравствует свобода! Даже ценой страдания…

Э м и л и я. Иногда можно и пострадать, только надо не забывать, что ты человек.

Х о р и я. Не забывать, что ты смертный. (Смеется.) Ах, как страдала одна дамочка из Кымпень: ее сын, совсем еще сосунок, ревел и не хотел брать грудь… Она работала парикмахером, но, чтобы поднять свой культурный уровень, хотела пойти со мной в кино. (Смеется.) А малыш не желал брать грудь… «Послушай, парень, — сказала ему девица, она была незамужняя. — Ну-ка быстренько бери грудь, а не то я отдам ее дяде…» То есть мне, хи-хи… Она в меня влюбилась… (Изображает ее.) «Ты тот, о ком я мечтала столько лет…» (Изображает себя.) «Это обо мне ты мечтала?..» Чокнутая… Потом она вышла замуж, но еще долго искала встреч со мной… Если бы у меня было столько денег, сколько женщин бросили из-за меня своих мужей!.. Они готовы были пойти на убийство, а некоторые даже и шли на это, сразу после свадьбы… хи-хи… жизнь — пустыня… горячий песок и никаких иллюзий. Один лишь мираж — фата-моргана, которую наука не признает… хи, хи… (Вытаскивает из чемодана бутылку и пьет.) Будем здоровы! Пусть возрадуется земля и расцветет… Будем любить друг друга, Эмилия… Когда я слышу о боге или о вере, меня охватывает ужасная тоска… Прочь все иллюзии… Нельзя становиться их рабом… Будем радоваться мгновению. Жизнь дается только раз… Не надо бесплодных мечтаний. Мираж — фата-моргана — это фея пустыни.. И той не существует! Брось Сильвиу — он занят свеклой. Ты станешь свободной, как я… потому что меня ничто не связывает с прошлым… о будущем я не думаю… Живу сегодняшним днем!

Э м и л и я. А если ты не прав?.. Подумай, еще вчера я была молода… И все рассеялось как дым? Мира я не видела, в Японии не была, зато вырастила четырех детей… И все свое время отдала им… Я видела, как они делают первые шаги, слышала, как говорят «мама»… Они выучились и прочли гораздо больше книг, чем я… Сначала они играли, а потом стали влюбляться, думать о прическах… О, мои дети, они спасли мою жизнь, сделали ее прекрасной… Разве не удивительно, еще вчера я называла маму — мамой… А сейчас я смотрю на себя в зеркало и вижу, что я сама мама… Жена, дочка и мама…

Х о р и я. Для полноты счастья тебе надо стать любовницей… Ты должна пожить для себя, не только для детей и унылого мужа… Иначе смерть найдет тебя раньше положенного срока… На что ушли твои ночи: на детский плач и колики в животе, на тонзиллит и грипп. Он уезжал на картошку и на сбор кукурузы, а ты считала часы… На детей ты растранжирила жизнь. Они выросли, а твоя жизнь прошла… Пора проснуться!

Э м и л и я. Да, пора!

Х о р и я (руками изображает трубу. Звучит побудка). Подъем! Нас ждет любовь… (Поет.) «Любовь свободна, мир чарует…»

Э м и л и я. А если ты не прав?!

Х о р и я. Надо всегда быть правым… Иначе тебе хана…

Э м и л и я. Человек без памяти — не человек…

Х о р и я (мягко). Я — твой праздник… Понимаешь? Я! Теперь! Все остальное — бред!..

Э м и л и я. Я мечтала о тихом доме, где зимой, когда идет снег, в печке горит огонь, как в детстве. За завтраком хлеб и молоко делят поровну, на праздники всей семьей идут в лес, растят детей, превращаются в бабушек. Вот она — мечта женщины… Я никогда не мечтала открыть средство против рака, на это у меня не хватает образования. И на луну лететь не собиралась — слишком я труслива, и министром не хотела стать…

Х о р и я. Для этого ты слишком красива…

Э м и л и я. Я мечтала о доме — и мечта моя исполнилась… И даже стала воспоминанием!.. Все в прошлом… все только во мне… Только память: господи, как быстро все прошло! Господи, как я постарела! И это называется счастьем?..

Х о р и я (ставит другую пластинку). Это называется скукой… Надо…

Э м и л и я. …снова мечтать? О чем? О новой любви… на этот раз с тобой?..

Х о р и я. Возможно.

Э м и л и я. А может быть, именно в этом ошибка?..

Х о р и я. Может быть… Любовь — миг наслаждения — вот главное… (Смеется.)

Э м и л и я. Я уже никогда не смогу полюбить, как любила… Мне уже никогда не будет двадцать лет… И никто мне не скажет, как жить дальше… никто…

Х о р и я. Когда-то люди не доживали до нашего возраста. Тихо угасали…

Э м и л и я. У меня ничего не осталось, кроме памяти. Что мне делать? Ничего. Только вспоминать о том, что было…

Х о р и я. А ничего и не было, Екатерина…

Э м и л и я (своим мыслям). Не говори глупостей. Я родила детей!

Х о р и я. Не верю! Где они? Улетели, пташки. Бросили тебя одну, будто и не ты их рожала…

Э м и л и я. Один — в Бухаресте, инженер, другой…

Х о р и я. Теперь и они всего лишь воспоминания, и жизнь твоя отныне и присно и во веки веков — сплошная скука: все в прошлом. И каждый день как сказка про белого бычка… (Обнимает ее.) Думать надо только о том, что в твоих возможностях…

Э м и л и я. О чем мечтала Мануэла?

Х о р и я. Хотела стать кинозвездой! А чего достигла? Поднос выносила: «Кушать подано!» Потому что не было в ней красоты. Ни кожи, ни рожи, бледная, как пергамент… И тело дряблое… Она мечтала о детях. Не тут-то было. Ее тело не создано для материнства, чрево — бесплодно… Она хотела побывать на Гаити. А на какие шиши? Воровать она не желала, хотела получать только то, что заслужила… А ее подруги снимались, ездили в Канн… Тряпки, фотографии… А она такая талантливая… но некрасивая. Потом болезнь и… Она вообще перестала играть. Время прокатилось по ней… слепое время состарило ее.

Э м и л и я. И чтобы не выносить больше подносы на сцену, чтобы… Однажды в полдень она пошла на вокзал… Гуляла вдоль путей, спрятав в сумочку перронный билет… Падал снег… Громкоговоритель объявлял: поезд из Бухареста прибывает через пять минут… В белой меховой шубке, с сумочкой в руке, она шла и шла рядом с железнодорожным полотном, оставив вокзал далеко позади… И вдруг издалека увидела поезд, весь белый, запорошенный снегом… Паровоз, отдуваясь, двигался вслепую… Тогда она бросила сумочку и побежала по шпалам навстречу поезду… столкнуться с ним… Понимаешь, ей уже было все равно, слепое время ее погубило, ей не на что было надеяться: ни в театре — без ролей, ни в жизни — без детей. Она больше не могла. И тогда у нее хватило мужества…

Х о р и я. Или безумия…

Э м и л и я. Безумия… выйти навстречу слепому чудовищу, рассмеяться ему в лицо, заглянуть в слепые, как у сфинкса, глаза… в глаза чучела на колесах. Она кричала и бежала… И столкнулась с поездом…

Х о р и я. Она разбилась вдребезги?

Э м и л и я. Да, и она, и ее мечты… Не знать, ради чего живешь…

Х о р и я. Да простит ее бог, но все же у нее не все были дома. Разве самоубийство — это выход? Брось мне байки рассказывать… (Пьет.) Я хочу есть! Да здравствует жизнь! (Под хмельком.)

Лист зеленый, розмарин,

Я бреду домой один.

Вдоль дороги я плетусь,

За деревья я держусь.

Все собаки меня знают,

И быки не забодают.

Э м и л и я. Хочешь чорбы с фасолью?

Х о р и я. Нет, лучше я приготовлю блинчики. Или рыбу с луком?

Патефон продолжает играть. Хория танцует с Эмилией по кухне.

Или мозги в сухарях? Или птичье молоко? Берешь литр молока…

Э м и л и я. Ты мне это уже когда-то говорил… Смени пластинку, милый!

Х о р и я (не замечая насмешки). Но мелодия еще не кончилась, любимая!

Э м и л и я. Ты дружил с Сильвиу?

Х о р и я. В молодости мы играли в одной футбольной команде, работали вместе, встречались в одной компании… Потом он меня выгнал. Наверно, потому, что я стал человеком гораздо более интересным, чем он… (Хохочет.) У него осталась работа, у меня любовь, настоящая жизнь… А вечерами он зубрил… Сейчас тоже зубрит?

Э м и л и я. Зубрит. А ты что делаешь по вечерам?

Х о р и я. Иногда листаю книгу, одну, другую, третью, четвертую… (Весело.) Дорогая моя, я давно слежу за тобой, когда ты ходишь в магазин за маргарином или на бензоколонку с бутылью… Ни одно из твоих платьев тебе не идет! Тебе идет — быть раздетой.

Целуются. Пластинка шипя повторяет одну и ту же фразу.

Заело, ну и ладно, поставим другую… (Ставит другую пластинку.) Хочешь, я тебе сварю кофе? Я знаю, кофе ты держишь в этом шкафу…

Э м и л и я (помогает ему). Нет, слева…

Х о р и я. У меня плохая память, путаю лево и право! (Целует ее.) Я куплю тебе крокодила! Кто посмеет к тебе приблизиться, я его брошу крокодилу! (Целует ее.) Но куда дешевле самому стать крокодилом… Что с тобой?

Э м и л и я. Ты меня не любишь, и это меня пугает… Я знаю, любовь — это все… Но без надежды любовь ужасна…

Х о р и я. Ты устала, дорогая, этот идиот тебя доконал… Прости, что я так называю моего бывшего друга. Он, наверно, тебе рассказывал о сборе сахарной свеклы?

Эмилия тихо плачет, закрыв лицо руками.

Если ты не возьмешь себя в руки, не научишься владеть собой, управлять своими чувствами, не знаю — надолго ли тебя хватит. Не обращай на него внимания… Ты со мной, любимая… (Целует ее.) Ты не знаешь, что тебя ждет, и потому тебе страшно? Ты в меня не веришь?

Э м и л и я. Ты сам в себя не веришь…

Х о р и я. Я?! Это только кажется… Я не верю в себя?! И ты подумала, разве можно верить субъекту, который сам в себя не верит и в свою любовь тоже? Так и собственное достоинство недолго потерять. Но ты ошибаешься — я в себя верю.

Э м и л и я (возвращается на землю). В том-то и дело… Ты никого не любишь, кроме себя.

Х о р и я. Надо быть сильным, любимая… Ты знаешь, что произошло с Никсоном? Его выгнали, уничтожили физически и морально… Черт бы их побрал! А потом он всерьез расхворался… Если разрушается тело, то и душа… Ты погубила жизнь с этим деятелем.

Э м и л и я. Хория…

Х о р и я. Любопытно, как он за тобой ухаживает… Должно быть, рассказывает тебе, сколько пар обуви выпустили сверх плана? Или как выколачивает из министра лишнюю партию кожи…

Э м и л и я. Он за мной не ухаживает…

Х о р и я. А раньше, когда был молод? Он, наверно, объяснялся с тобой лозунгами. «Люблю тебя одну, мир победит войну…»

Эмилия дает ему пощечину.

Влепи мне еще одну — тогда будет две!

Отвешивает ему еще одну.

Спасибо. «Молодость — на стройки страны!» «Даешь Салва-Вишеу!» Ты была в Салва-Вишеу?

Э м и л и я. Нет.

Х о р и я. Значит, вы встретились на стройке не столь знаменитой, а может, познакомились на балу в честь инициаторов сбора урожая до последнего колоска…

Эмилия подходит к нему.

Хочешь врезать мне еще?

Э м и л и я. Нет.

Х о р и я. Вряд ли он читал тебе стихи Эминеску или сонеты Петрарки?

Э м и л и я. Он не знает стихов. Он обыкновенный человек.

Х о р и я. Нудный.

Э м и л и я. Моя жизнь вовсе не была нудной.

Х о р и я. Значит, стала… Ты потеряла свой маленький рай и не нашла ничего взамен…

Э м и л и я. Но моя любовь еще нужна детям…

Х о р и я. Больше всего им нужны твои сбережения.

Э м и л и я. Тогда…

Х о р и я. Тогда… зачем же я пришел?.. Создать для тебя новый рай! Предложить тебе будущее, дорогушенька… Ведь я навеки остался молод.

Э м и л и я. Потому что никогда ничего не делал.

Х о р и я. Да, не делал. Я даже луковицы не посадил.

Э м и л и я. Чем же ты занимался всю жизнь?

Х о р и я. Спал. И любил. И снова спал и опять… Как в том анекдоте: «Что будем делать?.. Это самое… Пока не созреют яблоки… Мы их соберем, отберем и опять… Пока не созреют груши… Мы их соберем, отберем и снова…».

Э м и л и я. Ничего нет страшнее одиночества…

Х о р и я. Давай собирать орехи, сейчас пора орехов, а не свеклы! У тебя ни капли юмора… (Гладит ее.) Ты совсем одичала… стала как льдышка, как холодная мгла… Тебе нравится, когда я тебя глажу?

Э м и л и я. Что-то должно произойти, я чувствую, как растет во мне…

Х о р и я (продолжает). «…глухое и тягостное молчание…» Это ты хотела сказать? (Смотрит на нее гипнотически.) А сейчас ты говоришь про себя: «Если я потеряю память, забуду через что прошла — значит, я просто жаба…» Так ведь?

Э м и л и я (удивленно). Так.

Х о р и я (насмешливо). А какую жабу ты имеешь в виду — болотную или грудную? Очнись!.. Взгляни в зеркало. (Снимает со стены зеркало, держит перед ней.) Видишь, какое одиночество глядит на тебя… Ты видишь в зеркале свою могилу… Ну что ты цепляешься за спокойную семейную жизнь, раз она больше не приносит тебе радости?

Э м и л и я. А я не цепляюсь…

Х о р и я. Тогда выкинь ее из головы. О чем ты опять думаешь?

Э м и л и я. Я думаю о зиме в Галаце-Быстрице… Тогда я смотрела на снег и не могла понять — то ли он падает сейчас у меня на глазах, то ли это происходит уже после моей смерти…

Х о р и я (протягивает ей чашку кофе). Выпей кофе, он тебя взбодрит.

Э м и л и я. Я не пью кофе, Хория…

Х о р и я. В прошлый раз ты пила…

Э м и л и я. И тогда не пила, я не люблю кофе… Не люблю, и все…

Х о р и я. Не может быть, мы оба пили кофе! Сваренный собственными руками. Нет, моя дорогая, я ни с кем тебя не путаю, просто ты немного не в себе… Зачем же ты держишь дома кофе? Для гостей? Ну-ка, любимая, проснись! (Обнимает ее.) Может, ты хочешь, чтобы я ушел? Ах, да просто я тебя разочаровал! Я посредственность, а не спаситель… Конечно, я не Иисус Христос! Я хочу спать с тобой, делать детей! Дети, конечно, получатся не сразу, для этого нужны по крайней мере девять месяцев. Зачем терять драгоценные минуты?! (Ставит пластинку: марш.) Вперед, друзья, навстречу любви, шагом марш!

Э м и л и я. Если бы ты меня любил…

Х о р и я. У тебя холодный взгляд… Меня знобит… Тебе кажется, я только и делаю, что пою… О нет, я тоже был несчастлив, не думай, что я эдакий жизнерадостный кретин… Я был женат, как это водится… Жена заболела туберкулезом… как в кино… Не бойся, она не умерла, сегодня от кашля не умирают… Я поехал в горный санаторий навестить ее… Снег падал крупными белыми хлопьями… Деревья стояли белые… Земля покрылась белым покровом… Все исчезло в белой пелене: деревья, санаторий, земля. Остались только я и она, парящие словно во сне… На следующее утро она попросила у администратора сани и лошадь и проводила меня на вокзал… Звенели бубенцы… На перроне мы помахали друг другу… Поезд вслепую пробивался сквозь снежную стену… Я ее не видел, снег скрыл ее, как темнота… И тогда она крикнула: «Хория!» Когда поезд пошел, я потерял ее в толпе на перроне. «Хория!» — снова крикнула она, и вдруг я увидел ее: она махала платочком… А на ее плече лежала рука усатого администратора. И тогда она умерла для меня, там, на перроне… Если бы я не обернулся, она осталась бы жить до сих пор… И я с ней и с рогами, как обычное травоядное животное… В общем, я ни о чем не жалею… И даже не вспоминаю о ней.

Э м и л и я. Зачем ты мне это рассказываешь?

Х о р и я. Потому что ты смотришь на меня так, словно хочешь разбить о мою голову горшок. Что поделать… у меня тоже была любовь…

Э м и л и я. Это я подозревала.

Х о р и я. Тогда за что же ты хочешь изувечить меня? Ведь я не виноват, что там, на перроне, увидел ее… Она виновата, зачем кричала… Боялась, что я не увижу ее, скрытую белой вьюгой… И крикнула… Дважды крикнула! Хотела, чтобы я увидел на ее плече руку администратора…

Э м и л и я. И больше не искал с ней встреч…

Х о р и я. Да. Она хотела, чтобы наша любовь умерла… Так и случилось в ту минуту — любовь умерла, по крайней мере ее…

Э м и л и я. Она не хотела больше обманывать…

Х о р и я. Да.

Э м и л и я. Хотела тебя освободить…

Х о р и я. Да.

Э м и л и я. Если бы ты не навестил ее тогда в санатории…

Х о р и я. Я должен был… я любил ее. Поезд тронулся, я закрыл глаза, хотел сохранить в памяти ее такой, какой увидел сквозь снег, в белой дубленке с белым шарфом, хотел увезти с собой ее образ.

Э м и л и я. И она закричала!.. Может быть, испугалась, что ты ее забудешь.

Х о р и я. Нет… нет… Когда поезд тронулся, я захотел увидеть ее еще раз и открыл глаза… Мела метель… Ее не было… А когда она крикнула, пурга вдруг утихла, и я увидел ее…

Э м и л и я. С этой минуты ты стал свободным человеком.

Х о р и я. Да.

Э м и л и я. Ее смерть, там, на перроне, тебя освободила. Да, да. Может, она решила помочь тебе, чтобы ты не искал ее больше там, в горах, где царствует смерть…

Х о р и я. Сейчас нет больше дамы с камелиями… Бациллу Коха победили…

Э м и л и я. Не до конца. А вдруг эта история с администратором — плод твоего воображения… Предлог, чтобы от нее избавиться, стать свободным…

Х о р и я. Нет, нет…

Э м и л и я. А если бы ты ее не увидел, как бы все повернулось? Если бы ты не открыл глаза?

Х о р и я. Не знаю, не думал об этом… Бывает, не убьешь другого — сам подставишь грудь под пулю… Я не готов к самоубийству… Когда я увидел их вдвоем, окутанных метелью, будто прогремел выстрел и поразил ее. И его — тоже. Это я выстрелил в них… Я и сегодня не знаю, что это был за человек, исчезнувший в белом мареве метели… Кого я?.. Может, это была моя собственная ненависть, мой мрак… О, надо обладать большим мужеством, чтобы открыть в себе мрак… Нет, моя дорогая, чудовище было не во мне, усатое, оно стояло на перроне, обнимая мою жену… С той минуты, когда она умерла там, на вокзале, я свободен! (Снова ставит пластинку с маршами.) Друзья, навстречу любви, шагом марш!

Э м и л и я. Если бы ты любил меня, это было бы прекрасно…

Х о р и я. Значит, чтобы все было прекрасно, надо любить… (Обнимает ее, увлекая в комнату.) Я тебя люблю, дорогая моя Мона…

Э м и л и я (из комнаты). Меня зовут Эмилия…

Г о л о с  Х о р и и. Дорогая Эмилия, я знаю, что тебя зовут Эмилия, но мне хочется называть тебя Моной, это звучит женственнее… Эмилия — имя, которым нарекли тебя люди — крестные… родители, не я… Муж нежил тебя этим именем — Эмилия… Разве я могу ласкать тебя тем же именем. Для меня ты Мона.

Г о л о с  Э м и л и и. Я счастлива, Хория! Мона… Я верю тебе, я действительно — Мона…

Г о л о с  Х о р и и. Знаешь, дорогая, а я даже испугался чуть-чуть, вдруг ты меня выгонишь… Скажешь: «Да это просто болтолог, треполог, фу… футуролог…» И правда, рот у меня не закрывается… Расфуфыренный петух, нашпигованный идеями, как утка яблоками, и пустой, как барабан?!

Г о л о с  Э м и л и и. А у тебя есть чувство юмора, дорогой… Мой никогда не стал бы смеяться над собой. Он нудный, прямой как столб, как бревно, как дубина… И всегда был таким, испокон веку…

Г о л о с  Х о р и и. Дубина — предмет, известный еще со времен палеолита… Это орудие наших предков — пастухов… Может быть, он считает тебя овечкой, хе-хе… Или козочкой, Олимпия…

Г о л о с  Э м и л и и. Меня зовут Мона, трепач.

Г о л о с  Х о р и и. Здесь холодно, любимая, пойдем погреемся.

Пластинка доиграла.

О господи, скоро наступит рассвет, а мы все разговариваем. (Входит в кухню, ставит другую пластинку.) Положить тебе клубничного варенья?

Эмилия не отвечает, он ищет варенье в шкафчике.

Виолетта, хочешь клубничного варенья?

Э м и л и я (входит в кухню). Меня зовут Мона, чудак человек.

Х о р и я. Никакой я не чудак, а может, действительно, ведь я путаю имена?.. Да это я нарочно, чтобы тебя позлить. (Протягивает ей блюдечко с вареньем.) Только не говори, что варенье ты тоже не ешь! (Моет кофейные чашки и ставит их на место.) Обязательно куплю себе шорты, мужчин пора приравнять в правах с женщинами… Хочешь скажу, о чем ты думаешь: этот, то есть я, болтает без остановки, а вслушаешься и поймешь, что ничего толкового он не сказал! (Целует ее.) Да я и не хочу ничего говорить, я хочу действовать. Хочу сделать тебя счастливой, Отилия.

Э м и л и я. Эмилия…

Х о р и я. Пенелопа!

Э м и л и я. Да никакая я не Пенелопа.

Х о р и я. Дорогая Пенелопа, разве плохо называться именем царицы? О, прелестная жена искушенного Одиссея, она ждала его всю жизнь… Думаешь, что она растратила свою молодость в ожидании? Нет, она показала миру, что такое любовь! Ты-то точно не Пенелопа — отмахиваешься от меня, словно… (Смеется.) Вот почему я не женюсь… Разве у тебя хватило бы сил дождаться меня, если бы я заблудился? Смогла ли бы ты противостоять алчным женихам? Да нет, я не собираюсь тебя отчитывать за то, что ты не ждала возвращения мужа с уборки свеклы или с футбольного матча… Что ты его не понимала… Нет, он просто идиот… Со мной ты забудешь о нем, любимая…

Э м и л и я. Если я его забуду, в этом не будет моей вины?

Х о р и я. Моя любовь как лекарство, ты все забудешь… Мгновенье мы превратим в наслаждение… Да здравствует день сегодняшний! Миг любви — вот наше бессмертие!

Э м и л и я. Дети мои, муж мой… Мой дом — у него свое прошлое, свои законы…

Х о р и я. И что же, я их попираю? Да! Только так я могу сделать тебя счастливой! Надо все забыть… (Смеется.) Я выкорчую все воспоминания из этого дома, всякую память.

Э м и л и я. Тот, кто уничтожает память, уничтожает и самого человека, говорит Ероним Колобок.

Х о р и я. Кто?!

Э м и л и я. Ероним Колобок.

Х о р и я. Я о нем не слышал, Офелия.

Э м и л и я. Эмилия…

Х о р и я. Отилия, я тебе главное не сказал… Я ведь еще и художник…

Э м и л и я. На базаре рисуешь русалок?

Х о р и я. Нет. Вот уже двадцать лет я пишу одну и ту же картину… «Смерть Орфея»…

Э м и л и я. Ты дилетант со стажем.

Х о р и я. Называй меня как хочешь… Меня влечет его немного странное обаяние: золотистые волосы до плеч, мелодичный голос. За верность Эвридике фракийские женщины разорвали его на куски… И голову бросили в Эбр. Сегодня ее выкинули бы на помойку. Голова Орфея плывет вниз по реке до острова Лесбос… Фракийские женщины напрасно смотрят ей вслед, напрасно оплакивают его локоны, напрасно швыряют камни, мертвая голова с открытыми глазами плывет по Эбру… Вот уже несколько тысячелетий его голова плывет вниз по течению… Папоротник, растущий у берега, цепляется за кудри, а желтые и красные цветы венчают голову короной… Его открытые глаза глядят в небо… и ничего не видят… Тоненькая струйка крови теряется в воде, и стая рыб торопится проглотить хоть каплю крови, которая когда-то текла в его жилах, а теперь его песня спета и жизнь оборвалась… Рыбы жадно дерутся за каждую каплю, а когда насытятся, начинают вдруг петь, и скоро поет уже вся река, медленно течет между вековыми деревьями и поет… А птицы стаями летают вокруг головы, увенчанной цветами… Вот как все это было и прошло, все унесла вода… Я нарисую голову с короной из разноцветных цветов: желтые одуванчики, белые цветы черешни, яблони, абрикосового дерева, цветы, которые у нас зовут цыганским счастьем, весенние фиалки, хризантемы, львиный зев, полевые цветы… И голубая роза…

Э м и л и я. Голубых роз не существует.

Х о р и я. О господи, существует вовсе не то, что мы видим, существует то, что не существует! Цветы…

Э м и л и я. А ты уже начал рисовать?

Х о р и я. Нет.

Э м и л и я. Может, у тебя нет таланта?

Х о р и я. Зачем талант, если я гениален. Двадцать лет я собираю цветы. Попробуй представить цветы в его волосах. Корону из цветов вокруг головы. Лицо с широко открытыми глазами… И горло! Горло, перерезанное этими женщинами… Вот и вся картина: голова, украшенная цветами, и перерезанное горло. Поэзия, нежность и преступление.

Э м и л и я. Что ты хочешь этим сказать?..

Х о р и я. Ничего.

Э м и л и я. А когда ты кончишь?

Х о р и я. Не знаю. (Украшает себе волосы цветами.)

Э м и л и я. Ты смешон.

Х о р и я. Почему? Разве я не Орфей?.. А ты не… Что ты на меня так смотришь? Я — трепло, посредственность?

Э м и л и я. Знаешь, откуда твои шуточки, твои издевочки? От неумения любить…

Х о р и я. Я потрясающий мужчина, можешь спросить хотя бы эту дамочку из Кымпень.

Э м и л и я. У тебя есть дети?

Х о р и я. Нет. Просто у меня никогда не было времени, чтобы… Ты гонишь меня?.. Если ты мне откажешь, ты лишишь меня жизни. Это все равно что придушить меня, как мышонка. У меня, наверно, вид как у мокрой мыши? Да? Молчишь?! Может, я бесчувственный и бестолковый. Не понимаю я тебя…

Э м и л и я. Ты себя не понимаешь.

Х о р и я. Так мне и надо. Сколько обворожительных любовниц я посылал подальше, а теперь сам отвергнут любовью с большой буквы, Грациэла…

Э м и л и я. Считай, что так…

Х о р и я. Вот ведь как бывает в любви… Сначала все прекрасно, потом как зарядит дождь… Скоро мы надоедаем друг другу и начинаем сваливать вину на другого, мол, он, посредственность, он… Вот твой муж, он действительно посредственность!

Э м и л и я. А ты?

Х о р и я. А я гениален! Разве не видно? (Вставляет цветы в волосы.) Разве это не видно, сладкая моя Иоланда?

Э м и л и я. Эмилия.

Х о р и я. Габриэла…

Э м и л и я. Эмилия…

Х о р и я. Дорогая Жозефина.

Э м и л и я. Эмилия.

Х о р и я. Мою возлюбленную я могу называть, как хочу, любым из существующих в мире имен… (Моет розетки, ставит на место.) Молчу, молчу. Моя любовь — нема, я — нем. (Ложится на диван, зевает, вытаскивает из кармана газету, читает ее.) Хочешь, чтобы я взял чемодан и ушел?

Э м и л и я (кричит). Нет, нет, не уходи!

Х о р и я. Не уйду.

Эмилия выбегает из кухни, слышно, как хлопает дверь.

Пошла в ванную. (Листает газету, зевает.) Если женщины глупы, меня одолевает сон. (Читает газету.) «В 1957 году психолог Курт Рихтер из американского университета взял двух мышей, которые никогда не жили в неволе, бросил их в воду». Кретин купает мышей! (Читает.) «Мышь номер один он бросил в резервуар с водой… Мыши — хорошие пловцы. Мышь номер один плавала…» Ба, сколько же часов могла плавать мышь? Она ведь не слон. (Смеется. Читает дальше.) «…плавала несколько часов, пока не выдохлась».

Эмилия входит в комнату, останавливается у двери и рассматривает Хорию, который, позевывая, читает газету.

«Все это время мышь номер два Рихтер держал в руке. Потом тоже опустил в воду… Мышь проплыла несколько кругов и пассивно — заметьте — пассивно». Зачем замечать? «…пошла ко дну. Рихтер предполагает, что мышь номер два пришла в отчаянье…» (Хохочет.) «…в отчаянье и уже задолго до того, как ее бросили в воду, была уверена, что ей не удастся спастись…» Вот чертова мышь, еще перед тем, как ее бросили в воду, знала, что ей не удастся спастись… (Читает.) «…знала, что она обречена, ощущала свое бессилие, потому что видела…» Чепуха какая-то… (Засыпает, укрывшись газетой.) Все чепуха и тоска… (Всхрапывает. Вздрагивает.) Почему, черт возьми, я должен терять время, читая всякие глупости о мышах?.. Лучше бы я пошел к… Я ошибся… Я ошибся, ты ошиблась, он ошибся, мы ошиблись… О бестолочь! Смаранда, что ты там делаешь в ванне? (Засыпает и храпит.)

Эмилия перекладывает выглаженное белье со стула на стол. Берет утюг и смотрит на Хорию, который храпит, присвистывая, как свирель. Приближается к нему и душит его шнуром от утюга. Тишина. Только громче тикают часы. Раздается звонок в дверь. Эмилия запихивает Хорию под диван. Прячет патефон с пластинками в чемодан, чемодан заталкивает туда же. И газету. Настойчиво звонит звонок. Она открывает. Входит  С и л ь в и у.

С и л ь в и у. Я пришел сказать тебе, что в центре нет бензина.

Э м и л и я. Ты хотел купить мне бензин?

С и л ь в и у. Нет, я только хотел предупредить тебя, чтобы ты зря не моталась в центр…

Э м и л и я. Все равно спасибо, что ты обо мне подумал…

С и л ь в и у. Я пожалел твои ноги.

Э м и л и я. Ты очень любезен…

С и л ь в и у. Не хотел, чтобы они топали впустую. Эмилия, по правде говоря, я забыл дома сигареты, а так как человек я скуповатый, то и подумал, чего им пропадать задаром, ведь ты все равно не куришь…

Э м и л и я. Забирай… Да, конечно, насчет бензина ты мог сообщить мне по телефону…

С и л ь в и у. Безусловно… Помнишь, я рассказывал тебе о дяде Ауреле и косуле… Меня мучает вопрос, зачем он ее зарезал?.. Мы все любили ее… Не голодали… Тогда зачем? От злости? Бедное животное, видите ли, оскорбило его лучшие чувства? Посмело уйти в лес?! После того как он нашел косулю в поле и спас ей жизнь. Если бы не он — она давно бы сдохла… И вместо того, чтобы быть ему навеки благодарной, она предпочла… Ее манила в лес опасная свобода… И угнетала безопасная жизнь в нашем саду… Свободы, которую он дал, оказалось ей мало… Видишь ли, этот тиран предоставил ей свободу, а она отказалась! Металась между садом и лесом… А ведь он ее кормил, ласкал, играл с ней, проявлял человечность, то есть был ее другом… Что же таилось за этими ласками… Какая злоба?.. Почему надо убивать то, что тебя не устраивает?.. По какому праву?.. Разве прошлое — это всего-навсего колышек, вокруг которою мы должны топтаться, как привязанная косуля… Преданность косули или Аурела… Это плод вечно живой любви. Без любви все прах… Ероним Колобок сказал бы — верность надо выращивать изо дня в день…

Э м и л и я. И что же он вырастил? Новые сорта клубники?..

С и л ь в и у. Пытается. Жалость к этому животному преследует меня до сих пор. Она искала свободу в лесу, а не во дворе этого осла Аурела… Разве не ее право выбрать себе свободу по душе… Лес… ее мир… А он решил распорядиться ее судьбой иначе: сначала засадил ее за решетку, а потом убил… Я его ненавижу, Эмилия… Говорят… время лечит… Это не так… Страшный опыт смерти, через который прошла моя любовь, оказался сильнее времени… Почему ты молчишь?

Э м и л и я. Я вспомнила один день в Галаце-Быстрице. Шел снег, как в детстве… Весь день мы гуляли по полям, по яблоневым садам… У ручья прямо на снегу бродили гуси, и все яблони, одетые в белое, были без теней… Зимой ведь и люди остаются без тени… они свободны… тени спят в них, впадают в спячку, как медведи…

С и л ь в и у. Мы видели медведей, белых от снега…

Э м и л и я. Мы дышали чистым морозным воздухом, помнишь? Когда живешь в городе, то только из газет узнаешь, что зазеленела трава…

С и л ь в и у. Снежный потоп… Кто-то сказал, что с неба падают белые мотыльки?! Или ангелы?

Э м и л и я. И ребятишки во дворах лепили снежных баб…

С и л ь в и у. А по ночам эти бабы снились нам…

Э м и л и я. И еще нам снилось детство, родное село…

С и л ь в и у. Мне снился дядя Василе и хромой Трэсня, люди, которые давно умерли… но в памяти моей они еще живут…

Э м и л и я. А мне снились собаки Апостоляну… и чердак Кристи с геранью, который сгорел… Нам снилось, что мы еще дети… Почему? Снег… морозный воздух, который мы вдыхали, напомнил нам этот давний чистый воздух, снегопад нашего детства… Когда все величественно, таинственно. Немного чистого воздуха — и мы вернулись в детство!

С и л ь в и у. Да, да, всего лишь немного чистого воздуха…

Э м и л и я. Сильвиу, я убила человека.

С и л ь в и у (закуривает). Когда была маленькой?

Э м и л и я. Сегодня.

С и л ь в и у. Кончай шутить.

Э м и л и я. Я убила Хорию.

С и л ь в и у. Зачем ты мне это говоришь? Хочешь, чтобы я выступил в качестве свидетеля, что ты не убивала?

Э м и л и я. Нет… Чтобы ты знал…

С и л ь в и у. Меня это не касается.

Э м и л и я. Зато меня касается.

С и л ь в и у. Где же он?

Э м и л и я. Под диваном. Я задушила его шнуром от утюга. Не очень-то мне было приятно.

С и л ь в и у. Думаю, что и ему тоже было не очень приятно.

Э м и л и я. Не очень.

С и л ь в и у. Во всяком случае, ему удалось избежать…

Э м и л и я. Чего избежать?

С и л ь в и у. Встречи с милицией.

Э м и л и я. Зато мне не избежать… Придется сообщить в милицию.

С и л ь в и у. Надеюсь, ты не попросишь меня оказать тебе эту услугу?

Э м и л и я. Нет.

С и л ь в и у. Я ничего не видел, ничего не слышал, ни во что не хочу вмешиваться. Может быть, так тебе будет легче выкрутиться. Скажешь, что, пока я ходил за бензином, тебя пытался обокрасть… какой-то домушник, и ты…

Э м и л и я. Но это же вранье.

С и л ь в и у. Надо врать, если хочешь выкрутиться. Да, да, и не такое уж это вранье… ведь он пришел, чтобы тебя…

Э м и л и я. Не буду я врать.

С и л ь в и у. Значит, не хочешь выкрутиться. Хория… Ты его совсем не знала… Он жулик! Может, он пытался тебя изнасиловать?

Э м и л и я. Сильвиу, ты же знаешь, я сама хотела с ним остаться…

С и л ь в и у. Я-то знаю, но милиция не знает и знать не должна. Так тебе удастся спасти себя и честь своего мужа… Что тут плохого — блюсти честь, которая и так уже летит к чертовой матери. Можно сделать вид, что этого не произошло, считать, будто честь соблюдена… Я ухожу… Звони, выкручивайся… Или ты хочешь, чтобы я тебя простил?

Э м и л и я. Нет.

С и л ь в и у. Правильно, я бы и не смог.

Э м и л и я. Надеюсь, мы разойдемся…

С и л ь в и у. После суда… А пока не надо, чтобы думали, будто мы… Поживем пока вместе. Но, конечно, раздельно.

Э м и л и я. Ни в коем случае. Я скажу всю правду.

С и л ь в и у. Она тебя не украсит.

Э м и л и я. Правда не всегда украшает.

С и л ь в и у. Ложь — тоже, это я испытал на собственной шкуре. Как-то раз, когда мне очень не хотелось собирать металлолом и шеф…

Э м и л и я. Сильвиу!

С и л ь в и у. Да?

Э м и л и я. Уходи!

С и л ь в и у. Дорогая, я плету небылицы, чтобы исправить твое настроение. Ведь пока меня не было, на тебя обрушилось… Между прочим, он хоть был хорош собою?

Э м и л и я. Он под диваном.

С и л ь в и у. Я не люблю разглядывать трупы под диваном.

Э м и л и я. Вытащи его.

С и л ь в и у. Я не люблю трогать мертвецов. Я тебя не видел, ты меня не видела! (Выходит.)

Э м и л и я. Да… Что же я должна сказать милиции? Ну, позвоню, скажу, алло, говорит… Сначала надо собрать вещи. Пижама… Меня заберут. Чемодан я не стану собирать. Никто меня не поймет. Подумают, что речь идет о преступлении… Но это не так. Он меня обманул… Нет, не то… Он не виноват. Он был таким, каким был. А каким он был? А я какая? А Сильвиу? Если бы он остался, он бы мне помог… А почему, собственно… Ведь я его предала, бросила. Бедняга… Как он играл в футбол. Однажды у него лопнула резинка на… А как он любил морковный сок с мякотью: он полезен для глаз! Морковный сок улучшает зрение! (Смеется.) Все сгорело, мир превратился в необитаемый остров… в песчаный пляж, абсурдный и пустынный. Любовь ушла! Что нам осталось? И кого это трогает? Звезды глядят неподвижные, слепые, равнодушные… Что значит для меня взгляд этих зеленых глаз по сравнению с его взглядом? Вчера у него поднялась температура… Простудился в поле? Словно это я заболела… Когда я его ждала, я облачалась в его брюки, шляпу и возилась в саду… И люди, которые вечером проходили мимо, Думали, что это он, и говорили: «Привет, Сильвиу!» «Привет, привет», — отвечала я. Когда я украшала елку для детей… он мне говорил: «Если я узнаю, что ты наставляешь мне рога, я выброшу тебя из окна!» Я отвечала: «А я просто сожгу тебя!» И вот, пожалуйста, докатилась, все забыла, будто никогда ничего подобного не говорила… У-у, змеюка подколодная! Проклятое отродье Евы! Какой-то злой бес в меня вселился.

Звонок в дверь. Эмилия не слышит.

А разве я не виновата? Я мальчиков вырастила. А потом? Почему я не бросила кухню? Как могла привыкнуть ничем не заниматься? Чем? Ну, хотя бы как Анка… Объяснять, как гладят пеленки! Чистая пеленка. Это же так замечательно. Или рассказать, как варить рис, готовить морковный сок… А когда у детей режутся зубки… Господи, сколько же я могла сделать!.. А мне быстро надоедало все, что я не могла понять… Сильвиу, почему ты меня не…

Упорно звонит звонок. Эмилия открывает, входит  С и л ь в и у  с милиционером.

Л у к у ц э. Добрый день, я участковый Лукуцэ Д. Дионислие.

Э м и л и я. Мой муж ввел вас в курс дела?

Л у к у ц э. Во всех подробностях.

Э м и л и я. Ну и негодяй же ты, Сильвиу!

С и л ь в и у. В чем дело, дорогая?

Э м и л и я. Почему ты не дал мне самой заявить о случившемся? Мы же договорились…

С и л ь в и у. Я его встретил и подумал, что…

Л у к у ц э. Он подумал, что если я не застану его дома, то решу, что он сбежал от ответственности…

Э м и л и я. От какой ответственности?

Л у к у ц э. Если бы вы заявили, а не он, всем стало бы ясно, что виновник навострил лыжи! Хорошо, что он сам признался.

С и л ь в и у. Несчастная, я с тебя шкуру спущу, от тебя мокрого места не останется!

Э м и л и я. А почему бы тебе не отправиться на свою свеклу?

С и л ь в и у. Вот возьму садовые ножницы и отхвачу тебе нос!

Л у к у ц э. Ваша ярость понятна — вам изменили! Вы заявили, что… (Листает блокнот.) Что вся ваша жизнь наполнена воспоминаниями о любви…

Э м и л и я. И о морковном соке! Его карманы вечно набиты морковью.

С и л ь в и у (Лукуцэ, для сведения). Между прочим, морковный сок улучшает зрение… (Вытаскивает из кармана морковь и протягивает ему.)

Л у к у ц э. Я и так все прекрасно вижу!

С и л ь в и у. Еще бы, иначе вас уволили бы… Правда?

Эмилия берет у него из рук морковь, кладет ее на стол. Он словно только что увидел жену.

Ты мне изменила. Я обрею тебя наголо! Я тебе отрежу уши!

Л у к у ц э. Эй! Вы что, хотите сделать из меня свидетеля? Или хотите, чтобы я вас арестовал?

С и л ь в и у. Арестуйте меня, товарищ капитан.

Л у к у ц э. Эй вы! Хотите показать, что это вы от бешенства? Что преступление совершено из-за любви? Ха-ха… Почему вы не развелись? Что вас удерживало? Деньги, личный интерес, религия?..

Э м и л и я. Да, мы оба молились одному богу.

Л у к у ц э. А я не с вами разговариваю. Так… Пока существуют разводы, о какой морали может идти речь? (Листает блокнот.)

С и л ь в и у. Я сказал, что люди довольны браком, если он счастливый.

Л у к у ц э (читает). Если он основан на любви… Знаю, знаю, я все записал, у меня хорошая память…

С и л ь в и у. Длительность брака не имеет никакого значения, если он не…

Л у к у ц э. …является продуктом любви! Точно.

Э м и л и я. Вы что, выпили?

Л у к у ц э. Минеральную воду. В киоске. Два стакана… там он мне все и рассказал. Хорошо, что он во всем признался.

Э м и л и я. Да в чем?

Л у к у ц э. Во всем. Шаг за шагом… Как он задушил этого типа шнуром…

Э м и л и я. Сильвиу, ты шутишь…

Л у к у ц э. И это он мне тоже сказал. Вы никогда не даете ему высказаться до конца. Сразу говорите — «ты шутишь».

Э м и л и я. Но он действительно шутит. Это я убила…

Л у к у ц э. И об этом он меня предупредил. Вы непременно будете утверждать, будто это вы убили, чтобы освободить его от…

Э м и л и я. Потому что женщину легче оправдать?.. Ничего подобного. Я хочу, чтобы все было ясно.

Л у к у ц э. И так все ясно. Как божий день…

Э м и л и я. Но я…

С и л ь в и у (Эмилии). Я не просто ушел от тебя, я тебя предал… Я ничтожество. Ты меня любила, а я тебя бросил при первой маленькой ссоре. Не стал бороться за тебя, значит, я тебя не заслуживаю. Прости меня… Может, ты себя плохо чувствовала… Может, пошутила…

Л у к у ц э (ничего больше не понимает и торопится). Ваша любовь какая-то старомодная… какая-то неземная… (Пожалуй, это он преувеличил. Решает перейти к делу.) Где труп?

С и л ь в и у (искренно). По какому праву этот попугай считал, что он любит тебя больше, чем я? (К Лукуцэ, которого это совсем не интересует.) Да из целой тысячи стройных, как тополь, мужчин едва ли найдется хотя бы один, кто пылает такой праведной и чистой любовью, как я…

Л у к у ц э. Пыл, правда, чуть поостыл…

С и л ь в и у. О! Вам не понять!

Л у к у ц э. Вы, видимо, перестали повторять ей это, времени не хватало?! Короче, где этот гражданин?

С и л ь в и у. О! Не о том сейчас речь!

Л у к у ц э (коротко). Возможно. Но…

С и л ь в и у. Я считал, что она и так все понимает, знает сама… Да, да…

Л у к у ц э (хочет опустить его на землю). Товарищ! И все же…

С и л ь в и у. Этот Хория ржал по-жеребячьи и скулил по-щенячьи. (Его даже в жар бросило.) Я тоже могу скулить! Мало же надо человеку, если он млеет от простого щенячьего визга…

Л у к у ц э. Ближе к делу!

С и л ь в и у (наконец открыл истину). Нет, нет, это не могло быть серьезно!

Л у к у ц э (записывает). Следовательно, измена жены фактически настоящей изменой не была…

С и л ь в и у. Да, и я ее прощаю.

Л у к у ц э. Значит, вы ее прощаете… А вы собирались отрезать ей уши садовыми ножницами…

Э м и л и я. Нос…

С и л ь в и у (на коленях. Лукуцэ это не нравится). Я ее прощаю и по-прежнему люблю…

Л у к у ц э (сомневается). Если бы у пьяниц голова начинала болеть перед попойкой, может быть, они пили бы меньше…

Э м и л и я (холодно). Я его задушила. Встань…

С и л ь в и у (ему незачем подниматься, он даже не понимает, что стоит на коленях). Лжешь… Как лгала мне, что будешь мыть ему ноги. (Только сейчас догадался.) Ты сказала это для того, чтобы удержать меня…

Э м и л и я. Я омыла стопы его. (К Лукуцэ.) Хочет выглядеть благородным. Собирается принести в жертву свою профессию, свое обувное королевство, ради пресловутой памяти…

Л у к у ц э (понял). Ради вас. Ради…

Э м и л и я. Я ему изменила, понимаете?

Л у к у ц э. Понимаю. Вот он и собирался расправиться с вами садовыми ножницами. А теперь, когда увидел, что вы в беде… Смотрите, плачет, бедный. Видно, любит вас.

Э м и л и я. Хорию — это я…

Л у к у ц э. Я-то понимаю, только… решать будет суд…

Э м и л и я. Он жалеет меня…

С и л ь в и у. Ничего подобного.

Л у к у ц э (все понимает, но не знает, как быть). Знаете, он…

С и л ь в и у. Я убил из ревности… А она о нем не горюет. Значит, она его не любила! Зря я его, наверное…

Л у к у ц э (совершенно растерян). Он что, действительно уверен, что это он убил? Ну и ну!

С и л ь в и у. Если не его — то, выходит, меня… Ведь она мне не выцарапала глаза за Хорию. Разве не так?

Э м и л и я (она сыта по горло). Я изменила тебе с Хорией…

С и л ь в и у. Нет! Ты осталась верной, верной себе. Ты мать моих детей, источник жизни и любви, Эмилия… Ты не изменила своему божественному предназначению — любить и быть любимой… Ты увидела мою усталость, мое равнодушие, но не стала мириться с этим, а попыталась сохранить свежесть своих чувств. Что бы могло случиться, если бы ты последовала моему примеру… Ты разбудила меня… Господи, только теперь я понимаю, какая у меня удивительная жена! Она победила старость, она возродила любовь! И какой дорогой ценой! Спасибо тебе, Эмилия. Если бы тебя не было на свете, из жизни ушло бы все самое ценное — начало всех начал: чистота, честь, любовь, то, что оправдывает наше существование на земле…

Л у к у ц э. Вы тут в любви признаетесь, а тот, который дух испустил, уже небось дух распространяет?

Э м и л и я (словно проснувшись). Дух распространяет?

Л у к у ц э. Должен же он как-нибудь дать о себе знать.

Э м и л и я. Но он ведь мертвым стал совсем недавно…

Л у к у ц э. С какой стати я должен вам верить? Может, он мертв уже с неделю, или…

Э м и л и я. Я сейчас вам все объясню…

Л у к у ц э. Уважаемая, я только констатирую смерть. А не решаю кто… и почему… эту миссию выполняют другие. Переходим к следующему вопросу. Где находится труп?

С и л ь в и у. Под диваном… Он был хорош собой и пел, как… Орфей… Я убил его, потому что он нарушил законы гостеприимства… Как женихи Пенелопы.

Л у к у ц э. Какой Пенелопы?

С и л ь в и у. Пенелопы… Драгомиреску…

Л у к у ц э. Я ее не знаю… она не из моего участка. У нее что, нет прописки? (Записывает в блокнот.) Пенелопа…

С и л ь в и у. Я виноват, Эмилия… во всем, что произошло. Я забыл, что дети разъехались, что ты одна. Я был не в себе…

Л у к у ц э. Вы что, тоже сватались к Пенелопе?

С и л ь в и у. Я играл в футбол с Еронимом Колобком.

Л у к у ц э. Ну, этого-то я знаю. Здорово он бьет одиннадцатиметровый. Я ведь сам вратарь… Я играл против этих, из клубничной теплицы… Они нас угостили клубникой, и нас прохватило… Понимаете? Я сказал: товарищ Колобок, нечестно выигрывать у нас таким неподобающим способом!

Э м и л и я. Хорию это я… Он пел, как…

Л у к у ц э. Теперь он отпелся… А чего он пел, не в обиду будь сказано?

С и л ь в и у. Так, вообще. Он был веселый малый, а я его из ревности…

Л у к у ц э. А почему вы не пели?

С и л ь в и у. У меня нет голоса.

Л у к у ц э. Да, так уж устроено. Каждому — свое. Все от господа бога. Граждане, где же он? Вы вроде сказали, что под диваном. Значит, отодвинем диван.

Лукуцэ и Сильвиу приподнимают диван, переставляют его на середину комнаты.

Под диваном никого нет.

Разве не под этим диваном он находился?..

С и л ь в и у. Да… Или…

Л у к у ц э (к Эмилии). Вы его куда-нибудь перенесли?

Э м и л и я. Нет.

Л у к у ц э. Поищем в соседней комнате… (Выходит.) Здесь тоже нет… И в ванной… (Возвращается.) Где вы его спрятали?

Э м и л и я. Он был здесь…

С и л ь в и у. Под диваном, здесь…

Л у к у ц э. Если он был здесь, значит, он здесь должен был и остаться… Извините, конечно, но это довольно глупая шутка… Хорошо, что… А я-то считал вас серьезным человеком!

С и л ь в и у. Я не вру…

Л у к у ц э. Значит, шутите… Нехорошо шутить с представителями власти…

С и л ь в и у. Я не шутил…

Л у к у ц э. Вы хоть в лицо видели этого Хорию?

С и л ь в и у. Я?

Л у к у ц э. Когда вы его убивали, вы его видели?

С и л ь в и у. Я?

Л у к у ц э. Честно говоря, мелькнула у меня такая мысль, что это не вы убийца, а она… и что из любви вы взяли вину на себя…

С и л ь в и у. Я его убил.

Л у к у ц э. Честно говоря, вот как я подумал… Ладно, пошутили, и хватит… Разыграть меня решили?.. (Смеется.)

Э м и л и я. Нет…

Л у к у ц э. Довольно, довольно… хорошо еще, что это вы меня провели, было бы хуже, если бы вы себя подвели. Будьте здоровы!

С и л ь в и у. Поверьте мне…

Л у к у ц э. Протокол я составлять не буду. Шутки у нас не принято протоколировать. А то еще подумают, что я чокнулся… До свидания. (Выходит.)

Эмилия и Сильвиу молча смотрят друг на друга, не понимая, что произошло с Хорией, с ними. Громко, яростно стучат часы.

Э м и л и я. Анка уехала в Фокшань?

С и л ь в и у. Она уезжает завтра. Ероним Колобок отвезет ее на своей машине. Помнишь, они тоже были в Галаце-Быстрице…

Э м и л и я. Снег окутал тогда всю землю, как в сказке… Сильвиу, а много у вас молодых матерей?

С и л ь в и у. Много. И тогда, когда шел снег, Колобка окружала куча детей! Ох и шуму было… А Колобок учил их делать снежную бабу…

Маятник стенных часов стучит все громче, и в его ударах пульсирует время этих двоих.

ФАЯНСОВЫЙ ГНОМ ИЗ ЛЕТНЕГО САДА

Моему сыну Траяну Попеску

Редактор Е. Орлова

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

М а р и я.

С е в а с т и ц а.

Б е р ч а н у.

С т а м б у л и у, В а с и л е.

М у ш а т, М и р ч а.

О п р и ц е с к у, М и т и т е л у.

П т и ц а.

И р о с.

Д а в и д.

И з и д о р.

З а м б и л а.

М о л о д а я  н е м а я  ц ы г а н к а.

С т р а ж н и к и.

Пьеса, не будучи строго документальной, все же непосредственно связана с реальными событиями лета переломного 1944 года.

Играть ее надо строго, сдержанно, без пафоса.

© Перевод на русский язык «Искусство», 1981

Действие первое

Сцена представляет внутренний двор старинного замка, расположенного в лесу.

Замок — а это именно замок, а не усадьба — приспособлен к действию, происходящему в пьесе. Он окружен вековой стеной и потому выглядит как крепость. В глубине двора — сад с беседкой, около которой стоит фаянсовая скульптура гнома с красными губами. Часы на башне на протяжении всего спектакля будут отсчитывать время. На сцене  П т и ц а. Он по заведенному правилу объявляет обо всех, кто прибывает в замок.

П т и ц а. Господин Мирча Мушат.

Входит  М и р ч а  М у ш а т. Слышен шум отъезжающей машины.

М у ш а т. Доброе утро.

П т и ц а (показывая). По двору, направо.

Слышно, как снова останавливается машина. Мушат уходит.

Господин Митителу Оприцеску.

Появляется  М и т и т е л у  О п р и ц е с к у.

М и т и т е л у. Доброе утро.

П т и ц а. По двору, направо.

М и т и т е л у. Ты чем-то расстроен?

П т и ц а. Напротив, я весел.

Снова подъезжает машина. Митителу исчезает вслед за Мушатом.

Господин доктор Василе Стамбулиу.

С т а м б у л и у. Доброе утро.

П т и ц а. По двору, направо.

С т а м б у л и у. Я знаю.

П т и ц а. Не сомневаюсь. Но таков приказ. Чтобы никто не забыл.

С т а м б у л и у. У тебя красные глаза. Ты плакал.

П т и ц а. Я никогда не плачу и плакать не буду.

С т а м б у л и у. И жалованье тебе платят не за то, чтобы ты плакал. (Уходит.)

Останавливается очередная машина. Появляется  И р о с.

П т и ц а. Господин Константин Ирос.

И р о с. Доброе утро.

П т и ц а. А это кто? (Показывает на человека, который сопровождает Ироса.)

И р о с. Я тебе еще вчера объяснил: мой адъютант Мирон Давид.

П т и ц а. Я забыл. Господин Мирон Давид!

Д а в и д. Все пришли?

П т и ц а. По двору, направо.

Д а в и д. Пришли все?

П т и ц а. Не знаю, меня это не касается, я никого не считаю.

Д а в и д. Мы не овцы, чтобы нас считать.

П т и ц а. Я не потому не считаю, что вы не овцы, просто я не умею считать.

Д а в и д. Ты неграмотный?

П т и ц а. Я дурак.

Д а в и д. Зачем же тебя здесь держат?

П т и ц а. Чтобы подметать, смывать кровь, засохшую на камнях.

И р о с. Он не дурак, просто недоразвитый. На фронт его послать нельзя, вот и мобилизовали на легкую работу.

П т и ц а. На легчайшую: я обмываю мертвых.

Слышно, как останавливается еще одна машина. Ирос и Давид уходят.

Господин начальник Доминик Берчану.

Входит  Б е р ч а н у.

Б е р ч а н у. По двору, направо.

П т и ц а. Я знаю, что вы знаете.

Б е р ч а н у. Надеюсь, сегодня ты не будешь плакать. (Хлопает его по плечу.) Ты не виноват. Я — тоже. И все же я принес тебе платок, чтобы ты не вытирал глаза и нос полой рубашки. Я ведь не плачу.

П т и ц а. Мне платят не за то, чтобы я плакал.

Б е р ч а н у. А мне платят за то, чтобы я не плакал.

П т и ц а. Я могу делать что хочу — я кретин.

Б е р ч а н у. Разве я сказал, что ты кретин?

П т и ц а. Не вы, доктор сказал. И он прав. Я сам знаю, что я кретин. Ночью я забываю сходить на двор и…

Б е р ч а н у. Не сердись на доктора Стамбулиу. Они с твоим отцом односельчане, и, поверь мне, он сделал доброе дело, мобилизовав тебя на легкую работу, недалеко от дома. (Смотрит на часы.) Восемь часов. Ты сказал, чтобы она была готова к восьми?

П т и ц а. Ей сказал тот, кто должен был сказать.

Б е р ч а н у. Но ведь я просил тебя передать ей от моего имени, чтобы она достойно держалась, была прилично одета, хорошо причесана.

П т и ц а. У нее бабка: она причесывает ее с семи часов…

Б е р ч а н у. Пожалуйста, позови ее и скажи, чтобы она на меня не сердилась — ведь моей вины здесь нет.

П т и ц а. Она знает.

Б е р ч а н у. Позови ее, пожалуйста… (Уходит.)

Торопливо входит священник  И з и д о р; видно, что он пришел пешком. Не говоря ни слова, он направляется туда, куда уже прошли все остальные.

П т и ц а. Отец Мирча Изидор. (Уходит в глубь сцены, стучит в дверь камеры.)

Входит  С е в а с т и ц а — старая цыганка.

Восемь часов.

П я т е р о  с т р а ж н и к о в  вырастают как из-под земли по обе стороны двери.

С е в а с т и ц а. Что нового?

П т и ц а. Ничего. Все осталось в силе: в восемь тридцать ее казнят. Там же, через двор, направо.

Появляется  М а р и я.

Доброе утро.

М а р и я. Доброе утро.

П т и ц а. Начальник просил узнать, ты причесалась?

М а р и я. Я причесалась и даже собрала волосы в узел.

П т и ц а. Начальник спрашивал…

С е в а с т и ц а. Она умылась по пояс холодной водой с мылом, я поливала из кувшина и вымыла ей ноги.

М а р и я. На полу у меня настоящий потоп.

П т и ц а. Ерунда — я вытру.

М а р и я. Спасибо.

С е в а с т и ц а. Начальник говорил еще что-нибудь?

П т и ц а. Чтоб Мария держалась достойно и что он не виноват.

Появляется  М и т и т е л у  О п р и ц е с к у  с газетой в руках.

М а р и я. У меня во рту привкус железа и в ушах звенит.

М и т и т е л у. Это страх. Ты боишься смерти.

М а р и я. Ничего я не боюсь, просто меня мутит.

М и т и т е л у. Это страх — его ощущаешь нутром. Прочти сегодняшнюю газету.

М а р и я. Там напечатаны твои стихи?

М и т и т е л у. Ты хочешь унизить меня?

М а р и я. У меня болят глаза и ломит поясницу.

С е в а с т и ц а. Я знаю заговор, доченька.

М и т и т е л у. Это называется страхом. Почитай газету. Ведь любопытно знать, что пишут газеты в последний день твоей жизни.

Раздаются пять выстрелов.

М а р и я. Что это?

М и т и т е л у. Дезертира казнили. Теперь очередь одного бандита, который изнасиловал и зарезал пятерых девочек, а потом — твоя. Почитай газету.

М а р и я (Севастице). Меня ноги не держат, я задыхаюсь.

С е в а с т и ц а. Сейчас я помогу тебе, я знаю заговор…

М и т и т е л у. Пожалуй, я сам прочитаю тебе кое-что интересное… Так, передовицу пропустим, вести с фронта… Да, кстати, знаешь, что идет сегодня в кино?.. В «Одеоне» — «Стан и Бран — студенты из Оксфорда». В «Центральном» — «Тебе было семнадцать лет, Фанни». В «Савойе»…

Снова доносятся пять выстрелов, и потому не слышно, что за фильм он назвал. Входит  И р о с.

И р о с. Восемь часов двадцать минут.

М а р и я. Мне хочется пить… (Она почти теряет сознание.)

М и т и т е л у. Коротко о мире — вот что такое газета. (Читает.) «Убиты тринадцать испанских студентов. Английская военная делегация была принята министром обороны Франции. Зарегистрировано новое падение акций в Токио… Министр иностранных дел Бразилии возвратился из поездки в Аргентину…» Как видишь, ничего нового, министры путешествуют, идет война, крушения на железной дороге продолжаются, меняется только репертуар кинотеатров.

И р о с. Восемь часов двадцать пять минут.

М а р и я. Чистого на этих свиньях только одежда.

Севастица и Птица поддерживают ее за плечи. Приближаются  С т а м б у л и у, Б е р ч а н у.

П т и ц а. Возьми себя в руки — начальство идет!

Б е р ч а н у. Что случилось?

М и т и т е л у (шепотом). Страх, посмотрите, как выглядит страх. (Марии.) Прочти это объявление. (Читает, показывая ей газету.) «Сегодня в восемь часов тридцать минут была казнена Мария Бойтош за…»

М а р и я (кричит). Замолчи! Не стыдно тебе врать? Неужели такая чушь может быть напечатана в газете? Это, конечно, твоя работа? (Взяла себя в руки, спокойно.) Мой некролог — лучшее твое творение.

Б е р ч а н у. Вы не имеете права измываться над ней.

М и т и т е л у. Господин Берчану (смотрит на часы), уже две минуты, как она мертва, так что ничто не может ее задеть. Прочтите газету.

Б е р ч а н у. Далеко не рыцарский поступок — показывать ей сообщение о ее смерти… Даже в шутку.

М и т и т е л у. А разве есть что-нибудь рыцарское в том, что должно произойти через несколько минут?! К тому же это будет уже не шутка…

П т и ц а (Марии). Хочешь сигарету?

М а р и я (берет сигарету). Спасибо.

П т и ц а. Спички…

М а р и я. Спасибо.

П т и ц а. Прости, я не могу зажечь спичку, зажги сама.

М а р и я (чиркает спичкой). Последняя сигарета. (Затягивается.)

М и т и т е л у (смотрит на часы). Поторопись.

М а р и я (курит). Через несколько минут я встречусь со всеми, кто умер раньше меня, они ждут меня, хмурые, облысевшие, потерявшие память. (Улыбается.) Они спросят меня, словно дети, едва научившиеся говорить, как живут их сыновья и внуки, и я расскажу им, я буду их памятью, пока мои волосы не станут травой…

М и т и т е л у. Ты бредишь… (Закуривает.)

М а р и я (продолжает). …и тогда придет кто-нибудь новый и соберет нас всех вместе, как на семейной фотографии.

М и т и т е л у. Она бредит от страха.

М а р и я (у нее отсутствующий вид; она где-то далеко, со своими близкими, словно пытается что-то разглядеть). Дети приходят туда иногда более старыми, нежели их родители. Когда придут мои внуки, они будут старше меня. Седовласые, они увидят во мне девчонку… (Затягивается и захлебывается в кашле, как школьница.) Я отправлюсь к моим дедам и прадедам, они забыли, когда умерли, и не знают, сколько им лет. Они перестали считать дни, и если стареют после смерти, то только для нас, живых. Для нас они стареют с каждой новой смертью и мертвые продолжают стареть. Для себя они остаются такими, какими ушли, только волосы у них выпадают и зубы, и узнать их можно, лишь если вглядеться…

М и т и т е л у (Птице). Пора!

М а р и я. Кроткие… не ведающие зла: оно исчезло вместе с ними… бледные, с цветочными горшками, романтические садовники в райском уголке. (Хохочет.)

М и т и т е л у. Она смеется, обезумела от страха… Пойдем.

М а р и я. Бледные, легкие, как цветы… (Покачивается, словно в трансе.)

П т и ц а (поддерживает ее). Тебе плохо — от сигареты. (Забирает сигарету, гасит ее.)

М а р и я (Птице). Завтра, дружок, ты не откроешь мою дверь. (Гладит его по голове.) И я не скажу тебе «доброе утро». Я говорю тебе сегодня и навсегда: «Доброе утро, Птица».

С е в а с т и ц а (увидев, как дрожит Мария). Тебе холодно? Ты дрожишь…

М и т и т е л у. Все нормально: это не холод. Она не может совладать со своим телом.

С е в а с т и ц а. Не надо дрожать, Мария. Прикажи рукам своим, прикажи телу своему, ведь умели они не дрожать каждый день и каждый час, умели страдать каждую ночь…

Мария вот-вот потеряет сознание.

Мария!

М и т и т е л у. Какая чушь! Держаться из последних сил за пять минут до смерти — глупое высокомерие.

С е в а с т и ц а (хлопает Марию по щекам). Мария! Выпрямись. Сегодня твой последний день, останься красивой, Мария!

М и т и т е л у. Она чувствует приближение смерти… Глядите, ее трясет. Смерть уже прикоснулась к ней. Что ты чувствуешь?

М а р и я (еле слышно). У меня противно во рту, словно я наелась гнилых яблок…

М и т и т е л у. Это она — старуха, это у нее противный вкус… (Остальным.) Видите? (Показывает на Марию.) Она успокаивается, привыкает… (Кажется, он вот-вот заплачет.) Она уже слушает тишину, которая ее ждет, царство тишины… Она уже на краю света…

С е в а с т и ц а (толкает его). Иди ты к черту, сукин сын, не притворяйся — а то зенки вытекут.

М и т и т е л у (снова подтянулся, строго). Идемте. Пора.

М а р и я (ее чуть не рвет, и она падает в обморок на руки Севастице). Мама…

С е в а с т и ц а.

Порча, сгинь с лежанки,

Из ржаной буханки,

Сгинь-ка из колодца,

Из восхода солнца,

Из заката солнца…[2]

Б е р ч а н у. Пусть она полежит, пока не придет в себя.

Птица и Севастица переносят ее в камеру.

С е в а с т и ц а (появляясь на пороге).

Из петушиного пения,

Из мозговой извилины,

Из рассветного зарева,

Из сердцевины косточек,

Из ушной раковины…

Птица выходит из камеры, куда входит доктор Стамбулиу.

П т и ц а. Господин доктор, господа, она заснула…

И р о с. Этот сон братом смерти зовется…

С е в а с т и ц а.

Порча, сгинь навеки,

С трапезы,

С вечери…

П т и ц а (отвечая Иросу). Вы господа, вам лучше знать, что такое сон.

М и т и т е л у. Ты вчера сказал: «Господ много — людей мало».

П т и ц а. Не помню.

М и т и т е л у. Зато я помню.

П т и ц а. Если запомнить все, что говорит дурак, голова будет забита одной глупостью.

М и т и т е л у. Уж больно ты остроумен. (Смеется.)

С е в а с т и ц а.

Хромой,

Кривой,

Дурной —

Ступайте к царевнам,

Там вас ждут — не дождутся

С накрытыми столами…

М и т и т е л у (Берчану). Пора. Приказ есть приказ.

С е в а с т и ц а.

С зажженными свечами

И оставьте Марию чистой,

Лучистой,

Как ее господь замыслил…

М и т и т е л у. Окатите ее водой. Это лучшее заклинание.

Три стражника идут в камеру с тремя ведрами воды. С т а м б у л и у, появившись на пороге, останавливает их.

С т а м б у л и у. Господа, Мария Бойтош беременна. (Закрывает за собой дверь.)

Стражники уходят.

М и т и т е л у. А прикидывалась святой. Девицей-недотрогой! Шлюха, обыкновенная шлюха.

С е в а с т и ц а. Мать твоя небось не была шлюхой.

М и т и т е л у. Мою мать не трогай.

С е в а с т и ц а. Я уже за решеткой — что ты можешь мне сделать, если я правду скажу!

М и т и т е л у. Я запрещаю тебе говорить.

С е в а с т и ц а. Всего два слова.

М и т и т е л у. Ни одного.

С е в а с т и ц а. Все равно скажу: твоя мать не была шлюхой, а если бы была, тебя б не родила.

М и т и т е л у. Болтовня состарила тебя.

С е в а с т и ц а. Я не старая, я древняя.

М и т и т е л у. Зато воровка ты вполне сегодняшняя. Ты поседела, воруя.

С е в а с т и ц а. Я поседела от злобы людской. (Уходит в камеру.)

М и т и т е л у. Знакомая песня. (Иросу.) От кого у нее ребенок?

Входит  Д а в и д.

И р о с. Откуда мне знать?

М и т и т е л у. Вы ничего не знаете.

И р о с. Я его не делал.

М и т и т е л у. А жаль.

И р о с. Чего тут жалеть. Я бы не смог, даже если б захотел. Я импотент.

М и т и т е л у. Чего вы испугались? Я ведь ни в чем вас не обвинил.

И р о с. Но способны обвинить.

Д а в и д. Зато не способны сделать ребенка.

М и т и т е л у. Вы забываетесь. Я из сигуранцы[3].

Д а в и д. Это не значит, что вы способны делать детей.

М и т и т е л у. Это значит, что я не потерплю оскорблений.

Д а в и д. Я пошутил.

М и т и т е л у. Я не шучу с низшими по званию.

И р о с (показывая на Давида). Давид Мирон хоть и числится моим адъютантом, но занимает более высокое положение.

Б е р ч а н у. Нет смысла продолжать бесполезную дискуссию… Приглашаю ко мне на чашечку кофе…

М и т и т е л у. Надо выяснить, чей это ребенок!

Д а в и д. Это не имеет значения.

М и т и т е л у. Имеет. Мы можем схватить еще одного опасного преступника. Я уверен, отец ребенка занимается политикой… Возможно, это ее шеф. Она ведь не назвала ни одного имени, теперь ей придется назвать хотя бы имя и фамилию мужа.

Из камеры выходит  С т а м б у л и у.

С т а м б у л и у. Она не замужем и имеет право любить, кого захочет…

М и т и т е л у. Кто отец ребенка?

С т а м б у л и у. Я не спрашивал.

М и т и т е л у. Так спросите.

С т а м б у л и у. Это не входит в мои обязанности и меня не интересует. (Снова уходит в камеру.)

М и т и т е л у (Берчану). Порасспросите ее осторожно — как вы умеете, — тем самым избавите ее от допросов…

Б е р ч а н у (входя в камеру). То, что я делаю, — отвратительно. Но, может, правда, мне удастся спасти ее от унижений…

М и т и т е л у. Я тот, кто измывается над шлюхами. (Смеется.) Я!

Появляется  С е в а с т и ц а.

С е в а с т и ц а. Шлюха — тоже женщина. Ты не можешь добиться любви женщины, вот и измываешься над нею.

М и т и т е л у. Заткнись. Я…

С е в а с т и ц а. Знаю. Ты из сигуранцы.

М и т и т е л у. Я изобью тебя.

С е в а с т и ц а. Дело твое, только не целуй.

М и т и т е л у (дает ей две пощечины). Бесстыжая тварь. (Берчану, выходящему из камеры.) Итак, кто отец? От кого ребенок?

Б е р ч а н у. Она не знает.

М и т и т е л у. А с кем спала, знает?

Б е р ч а н у. И этого не знает.

С е в а с т и ц а. Господи! Что с тобой, уснул ты, что ли? Не слышишь, какую чушь они несут? С каких пор людям надо знать, кто кого любит. Разве честно с твоей стороны, господи, делать вид, будто ты не видишь и не слышишь, как измываются над тем, кто еще не появился на свет? Или такова воля твоя, чтобы искали отцов еще не рожденных детей? Господи, ты что, уснул? Оглох? Ослеп?

М и т и т е л у. Заткнись, старая перечница.

Входит  М у ш а т.

С е в а с т и ц а. Я не с тобой говорю, парень, а с господом богом. (Входит в камеру.)

И р о с. Потрясающе!

М и т и т е л у. Что тут потрясающего?

И р о с. Потрясающе! Мы не имеем права казнить ее.

Д а в и д. Почему? Приговор подписан.

М у ш а т. Таков закон: нельзя казнить беременную женщину. Она должна родить.

Б е р ч а н у. Она носит в чреве ребенка, а он не осужден.

М и т и т е л у. Ну и что из этого?

И р о с. Только после того, как она родит, приговор может быть приведен в исполнение. Таков закон.

Д а в и д. Что будем делать?

Б е р ч а н у. Составим протокол, и дело с концом.

М и т и т е л у. И попросим Птицу поиграть на гитаре в бывшем барском саду около беседки. (Смеется, Давиду.) Может быть, вы споете нам романс о беременной?

Д а в и д. А почему бы вам не спеть?

М и т и т е л у. У меня нет слуха.

Д а в и д. Странно, у людей вашей профессии должен быть абсолютный слух.

М и т и т е л у. Это оскорбление?

Д а в и д. Это комплимент.

Севастица, довольная, идет за водой.

С е в а с т и ц а (сама с собой). Господи, избавь ее от долгих скитаний, дай силу ее бедрам и молоком налей груди.

Д а в и д. Смотри в обморок не брякнись.

С е в а с т и ц а. На «ты» можешь обращаться к матери и отцу, которые тебя на свет произвели, со мной на «ты» перейдешь, когда мы на том свете встретимся. (Входит в камеру с ведром.)

Б е р ч а н у. Оставьте ее в покое. Она воровка, уважаемая среди уголовников, и с этим приходится считаться.

Севастица опять идет за водой.

Ты рада, что отложили казнь и она пока живет?

С е в а с т и ц а. Какое в том чудо, что человек живет? Я вижу, что течет вода. Ее в Румынии много, хватит всем рожденным на свет, и воздуха в Румынии много для…

Д а в и д. Да, она воровка-патриотка!

С е в а с т и ц а (останавливается с полным ведром напротив него). Не поняла.

Б е р ч а н у (настроенный на мирный лад). Он сказал, что ты рада…

Д а в и д. Дай я помогу тебе нести ведро. (Берет у нее ведро, несет к двери, отдает Севастице, и она скрывается.)

М и т и т е л у. Вы весьма галантны и ведете себя как архимандрит, влюбленный в простую бабу.

Д а в и д (и он настроен мирно). Разве это баба, милейший! Эта воровка не баба, она прямо архибаба.

М и т и т е л у. Прекрасно. Значит, вы ведете себя как архимандрит, влюбленный в архибабу.

М у ш а т. Выясняйте, кто отец. А я должен раскланяться. У меня дел по горло. (Уходит.)

И р о с. Легче найти мать ребенка, нежели отца.

Д а в и д. Это афоризм?

И р о с. Хуже — реальность.

М и т и т е л у (он ничего не забыл). Мне кажется, что ваш подчиненный излишне ироничен.

И р о с. Это не ирония, ему нравится роль шута.

Д а в и д. Мне?

Б е р ч а н у (миролюбиво). С отцами действительно целая проблема. Я вам расскажу занятную историю: Наполеон Третий, узнав, что умерла его мать, как преданный сын, поторопился приехать домой…

Д а в и д (взбешенный, что ему не ответили на вопрос). Меня не интересует Наполеон Третий.

Появляется  С е в а с т и ц а  с ведром.

Ты что? Решила перетаскать всю воду? Надеюсь, доктор не упал в обморок и вода нужна не для того, чтобы привести его в чувство.

С е в а с т и ц а. Нет, доктор в порядке.

Входит  С т а м б у л и у.

Б е р ч а н у. Ну, что там слышно?

С т а м б у л и у. Думаю, что она на втором месяце.

С е в а с т и ц а. Значит, у нее впереди по меньшей мере семь месяцев.

М и т и т е л у. Ты рада?

С е в а с т и ц а. Рада.

Д а в и д (Митителу, дружески). Надеюсь, хоть эта бабка не беременна.

И р о с (Стамбулиу). Как же вы не освидетельствовали ее раньше…

С т а м б у л и у. По документам она девушка. То есть незамужняя. Я же не мог… Да она и сама не знала… Во время допроса я спросил, не рожала ли она. И она ответила, что девственница.

Д а в и д. Вы верите всему, что они вам плетут? Теперь вам придется через семь месяцев иметь дело с матерью-девственницей. Уже были случаи, когда такого рода девственницы рожали детей.

На пороге появляется  М а р и я.

Надеюсь, доктор, вы не собираетесь присутствовать при родах Иисуса Христа? (Смеясь, хлопает его по плечу.) А то нам придется обратиться к психиатру, чтобы он освидетельствовал и вас, и ее.

М а р и я (смеется). Ну ты и мудрец!

Д а в и д (увидев ее). Смеешься? Смеешься! Радуешься, что получила в подарок семь месяцев жизни.

М а р и я (смеется). Я рада, что у меня будет ребенок.

Д а в и д (Марии). Тебе повезло. Но не век кувшину по воду ходить. Кто не уважает законов страны…

М а р и я. Кто не уважает законы земли…

Д а в и д. Не перебивай меня. В нашей стране существует правительство, у власти стоит политическая партия, король, наконец.

М а р и я. Король умрет, политическая партия и правительство, управляющие страной, исчезнут. Родина — бессмертна.

М и т и т е л у. Ты же собиралась ее разрушить: у тебя нет права говорить о родине…

М а р и я. Любой негодяй, в том числе и ты, может говорить о своей матери, а я… А для меня родина просто мать, вот уже час, как она стала мне могилой…

Д а в и д. Должна была стать.

М а р и я. Когда-нибудь станет. А пока разрешаю подойти и поцеловать мне руку. Ведь я — мать.

Б е р ч а н у (подходит и целует руку). Целую руку маме.

Д а в и д. Не будьте шутом, начальник. (Срывает цветы.) Впрочем, будьте им до конца, подарите ей этот веник.

Б е р ч а н у (берет цветы и преподносит их Марии). Разве я похож на шута, барышня?

Д а в и д. Не барышня — госпожа!

Б е р ч а н у (запутавшись). Разве я похож на шута, госпожа?

М и т и т е л у. Вы стараетесь со всеми быть в хороших отношениях: с хозяевами и слугами, с живыми и мертвыми.

Д а в и д. Может, вы надеетесь, что через семь месяцев мы проиграем войну, и тогда эти цветы сохранят вам жизнь? У вас, дорогой мой, милосердия что у жабы бородавок. (Смягчаясь.) Вы смешны, ей-богу. Преподнести шлюхе цветы на глазах у всех.

Б е р ч а н у. Вы правы. Я смешон.

Из сада появляются несколько человек: они несут на носилках покойника.

Среди носильщиков — П т и ц а  и священник  И з и д о р. Птица напевает грустную погребальную мелодию.

С е в а с т и ц а (идет за ними; тихо).

Стань ему, землица,

Стань ему, сырая,

Словно мать родная…

И р о с (Птице). Отмой хорошенько ему лицо. Он весь в пыли — упал, должно быть…

С е в а с т и ц а (не слышит).

Стань ему, землица,

Стань ему, сырая,

Доброю наставницей,

Словно мать родная…

М и т и т е л у. Дезертир…

М а р и я (вслед носилкам). Здравствуй…

Д а в и д. Разве дезертир заслужил, чтобы его оплакивали?

С е в а с т и ц а.

Стань ему, землица,

Матерью, сестрицей,

Пухом на ресницах…

М а р и я (кланяется до земли тому, кого несут). Здравствуй…

И р о с. Пошли.

М и т и т е л у. Посмотрите на Птицу. Вполне мирный сумасшедший. Ничего дурного не делает, только воображает себя птицей. И собирается свить гнездо под навесом, как ласточка.

М а р и я (кладет на носилки цветы). Здравствуй…

Д а в и д. Так должны были нести тебя.

С е в а с т и ц а.

Землица, землица,

Дай укорениться

Елям и кресту —

Чтоб могилу ту

Тенью прикрывали…

М а р и я. Слепая, слепая стоит, раскрыв объятья… Здравствуй, человек…

М и т и т е л у. С кем ты здороваешься, с мертвым?

М а р и я. Тот, кто был и кого нет, здравствуй…

М и т и т е л у. С мертвыми не здороваются и не прощаются. Это уж не человек, а прах…

М а р и я. Здравствуй, прах, который уходит.

М и т и т е л у. Ты потеряла разум. Говорят, пусть земля тебе будет пухом.

М а р и я. Пусть земля тебе будет пухом… прах, который покинула душа. Позор вам, тем, кто курит в тени, привычно стаскивая шляпу, когда мертвого, как мешок, несут в глубь сада, туда, к гному с красными губами, позор вам!

И р о с. Я ухожу, до свидания. (Надев шляпу, уходит.)

Б е р ч а н у  и  М и т и т е л у (тихо). Пусть земля тебе будет пухом.

М а р и я. С каким равнодушием говорите вы это каждому, кого проносят мимо… Митителу, ты сказал это, читая газету…

Митителу вздрагивает, просматривая репертуар столичных кинотеатров.

М и т и т е л у. Я ухожу, до свидания. (Уходит.)

М а р и я. Эх вы, рабы из аквариума. Для вас все едино… страдания, грусть, красота…

Д а в и д. Ах, дорогая, извини, но от твоих прописных истин сводит скулы. (Уходит.)

М а р и я. Ты жизнерадостный, самоуверенный, здоровый, даже шляпу не носишь.

Д а в и д (возвращаясь). До свиданья, живой прах… или как там, в стихах? (Смеется.) Бегу, чтобы догнать старичка генерала. Я хочу еще успеть поплавать. Я плаваю как рыба. (Уходит.)

Б е р ч а н у (вслед ему). Известно, что ты за рыба… (Поворачивается к Марии.) Отдохните. (Берет ее за руку, ведет к камере.) Вы утверждаете, что боролись за неприкосновенность личности.

М а р и я. Не волочись за мной, не пытайся облегчить мою участь.

Б е р ч а н у. Я вижу, вы перешли со мной на «ты».

М а р и я. Ты ведешь себя как жених. Но я-то знаю, что не нравлюсь тебе: я неотесана и пропахла потом… Впрочем, может быть, тебе нравятся немытые и вонючие…

Б е р ч а н у. Ошибаетесь. Я за вами не волочусь. Вы все отлично понимаете, так зачем же прикидываться, будто вам не ясно, что я не волочусь за вами.

М а р и я (улыбается). Я ничего не понимаю в любви.

Б е р ч а н у. Кто отец ребенка?

М а р и я. Не знаю.

Б е р ч а н у. На допросе вы заявили, что боролись против нарушения человеческих прав, за то, чтобы никто не мог посягнуть на жизнь человека, на его убеждения. Свобода личности для вас свята, свобода человечества — тоже.

М а р и я. Ты досконально изучил мое дело?

Б е р ч а н у. Да. И все же, кто отец? Я хотел бы известить его…

М а р и я. Вы хотите его арестовать?

Б е р ч а н у. Нет. Зачем же!

М а р и я. Вы хотите знать, коммунист ли он?

Входит  о т е ц  И з и д о р.

Б е р ч а н у. Я больше не буду мучить вас, отдохните. Подлинная революция — это когда ты борешься, чтобы человек…

М а р и я. Знаю, это ты уже говорил. Ты много читал. Но от чтения святыми не становятся. (С порога.) Извините… Пойду трамбовать кровавую землю. (Уходит.)

И з и д о р. Скажите, начальник, через семь месяцев все равно надо будет ее…

Б е р ч а н у. Конечно, иначе неприятностей не оберешься. Когда исполняешь чужой приказ, ты в безопасности. Не ты думал, не ты решал, ты лишь исполнил. А не исполнил — значит, задумался. И подумал не так, как те, кто приказывал… Так что выхода нет…

Входит  Д а в и д.

И з и д о р. Есть еще один путь — господний. (Уходит вместе с Берчану.)

Действие переносится в ту часть сцены, где стоит гном.

Д а в и д. Все отправились копать картошку. (Марии, которая топчет кроваво-красную землю около гнома.) Полей водой, положи солому…

З а м б и л а (поливая водой землю). Водой и соломой занимаюсь я.

Д а в и д. А ты на каком месяце?

З а м б и л а. На благословенном. (Тоже утаптывает землю.) Засыплю землей это стойло, чтобы подохли блохи, все блохи.

Д а в и д. Это не стойло, это бывший замок.

З а м б и л а. Там, где стою я, — бывшее стойло.

Д а в и д. Смотрите, не слишком переутомляйтесь, а то отелитесь на сырой земле.

З а м б и л а. Телятся только коровы.

Д а в и д. А цыганки — нет?

З а м б и л а. Я цыганка — от пояса и выше. А ниже — я дама, как любая другая.

Д а в и д. Я пошутил.

З а м б и л а. Я приглашу тебя быть крестным, бриллиантовый мой.

Д а в и д. Когда ты отсюда выйдешь?

З а м б и л а. Да я бы хоть сейчас… но мне не везет. Впереди еще целый месяц.

Д а в и д. А гадать ты умеешь?

З а м б и л а. Не умею. Как-то гадала одному и нагадала смерть от кровавого поноса. Так надо же, именно от этого он и умер, прости его, господи. Могу погадать тебе по руке.

Д а в и д. Погадай.

З а м б и л а. А если увижу смерть — сказать?

Д а в и д. Скажи.

З а м б и л а. Не скажу, потому что ты меня изобьешь, крестный. Не буду тебе гадать, потому как ты не веришь, а кто не верит…

Д а в и д. Что же ты себе не нагадала; не крала — не угодила бы сюда. (Показывает на Марию.) Погадай ей… Ну хотя бы кто у нее будет — мальчик или девочка.

З а м б и л а. Это и так видно. Мне и руку смотреть не надо… Мальчик.

Д а в и д. Унеси отсюда лишнюю землю.

Замбила уходит, унося кусок дерна.

(Марии). Как ты себя чувствуешь?

Мария не отвечает.

(Кладет ей руку на плечо.) Ты хорошо выглядишь.

Мария молчит.

Мы одни.

Мария молчит.

(Улыбается.) Что бы ты сказала, если б я наведался к тебе ночью?

Мария молчит. Проходят  ч е т ы р е  с т р а ж н и к а  с пустыми корзинами.

(Стражникам.) Картошка еще осталась?

Один из них кивает.

Хорошо.

Все четверо уходят.

Так как? Прийти мне или прислать этих?

Входит  З а м б и л а.

Замок защищают надежные стены, можете быть спокойны: отсюда вам не выбраться, разве только улететь.

З а м б и л а. Крестный, дай закурить.

Д а в и д. Если покажешь пупок.

З а м б и л а. Я бы показала — да его не видно. Живот слишком распух… С чего это ты такой любопытный?

Д а в и д. А если ты мне приглянулась — нельзя, что ли?

З а м б и л а. Можно — тебе это ничем не грозит.

Д а в и д. Вам обоим тоже. Что могло случиться — уже случилось.

З а м б и л а. Случилось, не случилось. Время все равно идет. (Набирает воду.)

Д а в и д (Марии). Я приду под утро.

З а м б и л а (приближаясь с водой). Крестный, дай мне закурить.

Д а в и д (дает ей сигарету). Пожалуйста. Куришь ты или не куришь — все равно помрешь. (Уходит.)

З а м б и л а (кладет сигарету за ухо). Этот еще хуже цыган. Даст закурить — а взамен потребует жизнь.

Мария молчит.

Смотри, красный мотылек. (Бежит за ним, хочет накрыть платком.) Давай поймаем его. Смотри, вот он около гнома, вот порхает над ночной красавицей…

Мария не двигается.

Господи, как он летает, словно искорка, то вот он, то его нет. (Возвращается туда, где стоит Мария, топчет землю ногами.) Я хотела бы поймать его, посмотреть и отпустить… (Поливает землю водой.)

М а р и я. Он грозился прийти ко мне ночью.

З а м б и л а (не слышит ее). Девочкой я пошла однажды на кладбище, посмотреть, как хоронят циркача… Он глотал сабли и пускал огонь изо рта… Я не верила, что такой человек может умереть, я ждала: вот сейчас он встанет из могилы… Но земля на могиле лежала неподвижно. Вдруг я увидела, как порхали над крестами красные и белые мотыльки… Словно это были души… Почему ты молчишь?

М а р и я. У наших детей будут похожие судьбы… Я отдам тебе мамино кольцо. Когда меня понесут с крестом, одень моего ребенка в белые одежды… И в голубую шапочку — пусть он будет принаряжен, как на праздник… Пусть знает, что я ушла, пусть помянет меня — в белой одежде, в новой рубашке с отглаженным воротничком…

З а м б и л а. Боже мой! О чем ты?.. (Увидела входящего Давида.) Ну, крестный, там еще осталась картошка?

Появляются  ч е т ы р е  с т р а ж н и к а.

Чего они на меня уставились?

Д а в и д. Они никогда не видели папаруду — женщину, которая, согласно обычаю, исполняя старинный танец, должна вызвать дождь во время засухи.

З а м б и л а (увидев, что все четверо наполнили водой ведра). Они рехнулись, у меня ребенок в брюхе — не до игры мне.

М а р и я. Оставьте ее в покое…

Один из четырех стражников выливает на Замбилу ведро воды. Она бежит. Стражники ловят ее и начинают срывать одежду. Она кричит. Ее снова обливают водой.

Д а в и д. Засуха. Они ждут дождя.

М а р и я. Не трогайте ее!

Один из стражников зажимает Марии рот.

Д а в и д. Подумаешь — делов! Это же игра…

Платье Замбилы разорвано в клочья. Почти голая, она лежит на земле. Она кричала, но не проронила ни слезинки. Теперь она молчит.

Эй ты, вставай!

Она смотрит на него.

У тебя загорелая кожа.

М а р и я. Зачем вы издеваетесь над женщиной?

Охранник, который стоит рядом с Марией, снова зажимает ей рот.

Д а в и д. Уведи ее.

Марию уводят.

Ты не плачешь.

З а м б и л а. А зачем мне плакать, крестный?

Д а в и д (брызнув на нее водой из ведра). А ты и впрямь выглядишь как дама.

Давид идет в камеру Марии.

Один из стражников поскользнулся на глине. Он счищает с сапога комок мокрой глины, не знает, что с ним делать, и, наконец, швыряет его в Замбилу. Это его забавляет. Он кидает еще и еще. Остальные присоединяются к этой игре — бросают в Замбилу комками и грубо хохочут.

З а м б и л а. Только не в живот… (Кричит.) Не в живот!

Появляется  Д а в и д, за ним  М а р и я. Стражники исчезают. Давид, насвистывая, уходит вслед за ними.

М а р и я (дает Замбиле свою одежду). Это они сделали мне в назиданье… Он сказал, что сегодня ночью… в одну из ночей… придет ко мне…

З а м б и л а. Мы поменяемся местами, я приду к тебе… И откушу нос крестному. (Уходит.)

Бьют часы. Входит Б е р ч а н у.

Б е р ч а н у. Прошло уже четыре месяца.

М а р и я. Я чувствую, как он бьет меня ножками.

Б е р ч а н у. Одумайся, скажи им все, назови имена тех, кто втянул тебя в эту историю, — и ты спасена.

М а р и я. Пить хочется.

Б е р ч а н у. Прошу вас принять кружку свежей воды. (Протягивает ей кружку.) Тебя арестовали для острастки, чтобы другим не повадно было поступать, как не положено…

Снова бьют часы.

Прошло пять месяцев…

М а р и я. Платье стало мне узко и сдавливает живот.

Б е р ч а н у. Я дам тебе новое платье, лучше прежнего. (Приносит платье.) В цветочек… Не упрямься… Ведь, чтобы выкрутиться самому, надо другого…

М а р и я. Ты предлагаешь то, что мне уже предлагали, — предать…

Б е р ч а н у. Я предлагаю жить. Для своих ты все равно мертва с того самого дня. Об этом и в газетах писали…

М а р и я. Нет…

Бьют часы.

Б е р ч а н у. Ты обыкновенная девушка. Не героиня. Заурядное существо. И даже если тебя не казнят, в чем лично я сомневаюсь, и даже если в конце концов выпустят на свободу, все равно ты останешься вполне заурядной личностью. Ну, предположим, ваши придут к власти — факт, с моей точки зрения, абсолютно нереальный, но предположим на минуту…

Мимо, подметая двор, проходит  П т и ц а  и тихо напевает.

Скажем, ты получишь должность начальника… Ну предположим, начальника тюрьмы, как я. Образование у тебя не бог весть какое. Потерянные годы не вернуть, и потрясение, которое ты пережила, не пройдет бесследно… Молодые станут тебя презирать. Я тоже личность вполне заурядная.

Птица уходит с ведром воды.

Когда-то и я был пострадавшим… Сейчас меня сделали начальником, будто героя какого. Но я-то знаю, что меня презирают, обзывают шутом гороховым, сивым мерином… Мерином потому, что я натерпелся в свое время от уголовников… Меня связали, я был тогда… Ну, да это не имеет значения! И меня оскопили! Потом, правда, я был отомщен; сперва меня назначили начальником над воришками. А теперь над всеми: и уголовниками, и политическими. Я не личность, я человек больной. Говорят, что я не мужчина… Даже свои надо мной смеются. Он — пустое место, говорят. И так оно и есть. Ты тоже. Сейчас ты переживаешь героический момент. Ваши называют это борьбой за справедливость. Но у тебя — ребенок, будет ребенок. Откажись от всего, чем жила, живи ради ребенка.

Снова появляется  П т и ц а. Он подметает двор и тихо напевает.

У тебя есть для кого жить! Суд пересмотрит дело, я похлопочу.

М а р и я. Ты слишком добр.

Б е р ч а н у. Страна должна благополучно закончить эту войну, зализать раны, как подстреленная лиса, и жить дальше.

М а р и я. Страна не должна быть лисой — сегодня с одними, завтра с другими, сегодня — раненая, завтра — оправившаяся от ран, страна должна принадлежать людям, не лисам.

Птица наполняет ведро водой.

Б е р ч а н у. Все это детский лепет… Кто отец ребенка?

Молчанье. Птица с полным ведром уходит.

Кому ты служишь?

М а р и я. Себе.

Б е р ч а н у. Прекрасно. Они тоже служат себе. И потому ни твоя жизнь, ни твоя смерть не потрясут их. Пора понять, у нас жизнь человека никого не волнует. Мы нация без героев. Поставь себя на их место — тогда поймешь.

М а р и я. Нет.

Б е р ч а н у. Почему же? Они служаки, не герои. Они выполнят приказ — их повысят в чине. Прошло шесть с половиной месяцев. Ты горда, но твоя гордыня не может скрыть элементарной истины: ты боишься смерти.

М а р и я. Да.

Б е р ч а н у. Кто твои друзья? Ты боишься их?

М а р и я. Нет.

Б е р ч а н у. Тогда нас?

Бьют часы.

М а р и я. Себя.

Б е р ч а н у. Ты умрешь. Кто об этом узнает? Никто. А если и узнают, разве найдется человек, готовый умереть ради тебя? Нет. Никто не знает, что здесь происходит, — разве что гном в саду. Этот фаянсовый немой, спрятавшийся в цветах. Но он не слышит, не видит. Он гордость этого сада, его украшение, он элегантный мертвец. Для того чтобы умереть бессмысленно, большого ума не надо.

М а р и я. Я глупа, умирать не умею и не умею быть немой, как этот великолепный гном.

Бой часов.

Б е р ч а н у. Прошло семь месяцев. Кто отец?

М а р и я. Не знаю. Это случилось в темноте.

Б е р ч а н у (смеется). Естественно!

М а р и я. В темноте, в полиции, на столе. Их было шесть, или восемь, или двенадцать. Не помню — я потеряла сознание и не знаю, кто из них отец, из тех, кто опрокинул меня на стол, потом на пол, на половик, пропахший хлоркой. Я ничего не помню, кроме того, что моя первая «ночь любви» воняла хлоркой, как вокзальные клозеты. Один из них, этих восьми, этих двенадцати, один из тех, кто надругался надо мной, — отец моего ребенка, моего чудесного ребенка, который сейчас бьет ножками в мой живот. (Плачет.)

Б е р ч а н у (отступая). Ты не должна ненавидеть эту ночь. Благодаря ей ты живешь, и у тебя будет ребенок. Не плачь, не проклинай, не обвиняй…

М а р и я. Я плачу от радости, что не зря жила. (Отвернувшись лицом к стене и подняв вверх руки, опирается на стену.) Иди-ка ты отсюда и не спрашивай, кто отец… Моему ребенку достаточно знать, кто его мать, а об отце ему знать необязательно. Так будет лучше. Уходи — так будет лучше.

Берчану уходит. Неслышно подходит  П т и ц а.

П т и ц а (тихо). Мария…

Она не отвечает.

Мария.

М а р и я (все еще стоя лицом к стене). Не надо, Птица.

П т и ц а. Я принес тебе воробышка.

М а р и я (повернувшись к нему, видит птицу в его руке). Что мне с ним делать?

П т и ц а. Подержи его в ладони, ты услышишь, как бьется его сердце, почувствуешь живое тепло. (Отдает ей воробышка.)

М а р и я. Спасибо, Птица…

П т и ц а. Возьми и этот базилик. Знаешь, какой у него запах! Он пахнет, даже когда завянет, запах его — бессмертен. Положи его за ухо.

М а р и я (кладет цветок за ухо). Запах базилика сохранится, когда меня не будет.

П т и ц а (уходя). Что ты сказала?

М а р и я. Я сказала: спасибо за базилик, Птица.

П т и ц а. За базилик благодари землю. Это она его взрастила, не люди…

М а р и я. Спасибо, земля.

Птица уходит.

(Отпускает воробышка.) Спасибо, небо…

Входит  З а м б и л а.

З а м б и л а. Иди в мою камеру — никто не увидит.

М а р и я. Нет. (Смотрит на небо.) Посмотри — радуга…

З а м б и л а (кланяется радуге). Господи, до чего же красиво. Радуга соткана из душ цыганок, убитых мужчинами… Желтая, зеленая, красная — шлюхи и невинные женщины и девушки…

М а р и я. Я многого не знаю — и уже не узнаю… Сколько тебе лет?

З а м б и л а. Двадцать семь.

М а р и я. Мне никогда не будет двадцать семь. Я не буду седой, у меня не выпадут зубы и не будет болеть поясница. (Смеется.) Я не доживу до восьмидесяти, когда дают ордена… Ни до восьмидесяти пяти, когда устраивают банкеты… Внуки, невестки — все это не для меня.

З а м б и л а. Иди. Если он придет, ты услышишь, как завопит он, будто укушенный змеей.

Пауза.

Попробуй забыть…

М а р и я. Попробую забыть и то, что мне еще предстоит узнать. О чем только я не мечтала: об одеяльце для ребенка, об автографе на театральной программе… И осенью я уже не буду собирать орехи в саду…

З а м б и л а. Иди… Он услышит, что я назову его крестный, и поймет, что его надули. Тогда он оставит тебя в покое. (Твердо.) Ну и посмеюсь же над ним, родненькая.

Кричит сова.

М а р и я. Когда кричит сова, у меня мурашки по коже.

З а м б и л а. Я любого обведу вокруг пальца — не беспокойся… А что он мне сделает? Самое худшее — еще одного ребенка. Но этого он сделать уже не сможет. (Улыбается.) Уходи…

Мария идет в ее камеру.

Спокойной ночи.

М а р и я. Спокойной ночи, Замбила… (Уходит.)

З а м б и л а. Стемнело… Какое черное небо… Что там за облаками? И за луной? И за звездами? Какие там птицы? (Слушает.) Лягушки заквакали… Как зарядит дождь, они оживают в своем болоте… (Слушает.) И квакают, пока не заснут, счастливые. (Идет к камере Марии.) А что делают по ночам аисты, когда летят в теплые страны? Тучи аистов над морями и материками. Что они делают по ночам, ненаглядные, как называет их Птица? Плывут под луной аисты, парят аисты и спят, проплывая во сне над морями.

Входит  Д а в и д, следом за ним  ч е т ы р е  с т р а ж н и к а.

Д а в и д. Итак, все в порядке. Все заперто. Прекрасно. Все спокойно. (Удивляясь.) Подумать только, что сообщил мне старикашка Константин Ирос! Будто он получил с фронта извещение о моей смерти. Он мне сообщает, что я мертв. Это известие кажется мне несколько преждевременным. Есть ведь и другие Мироны Давиды. (Похлопывает стражников по плечу.) Спокойной ночи, ребята. У меня еще есть дело… Я мужчина — скажу без хвастовства. Я лишил невинности тридцать шесть девственниц. Может, скажете — пустяки. Уверяю вас, это выдающееся достижение, если учесть, что товар подобного сорта — дефицит.

Четверо стражников удаляются, полные восхищения.

Пока, детишки… (Смотрит на часы.) Так… (Входит в камеру, где находится Замбила.)

Г о л о с  Д а в и д а. Спишь?

Тишина.

Я сдержал слово… Эй, угомонись… Откровенно говоря, я играю только наверняка. У меня свой принцип… Ей-богу, нет никакого смысла в том, что ты делаешь. (Вспомнив свой «принцип».) Победы изнуряют меньше, чем поражения. Так что я предпочитаю побеждать… (Смеется.) Ей-богу… (Слышно, как он визжит, словно укушенный змеей.) Дрянь!

Раздается удар.

Г о л о с  З а м б и л ы. Дай мне лучше закурить, крестный.

Г о л о с  Д а в и д а. Ах, это ты?!

Снова удар.

Г о л о с  З а м б и л ы. Крестный, не бей меня…

Удар.

Не бей…

Удар.

Только не ногами, не ногами…

Удар.

На помощь… (Слабея.) Люди добрые… Ах! Не в живот, не в живот… Ой!

Удар.

Не топчи меня, не прыгай… На помощь, на помощь…

Входят  ч е т ы р е  с т р а ж н и к а.

Только не сапогами… Не в живот!

Четверо стражников исчезают.

Мой ребенок, мой ребенок…

Слышны удары.

Что я тебе сделала? Что сделала? Ох… Не убивай его… А-а-а… Не убивай меня… Зачем ты бьешь меня?.. Люди добрые… Неужели никого нет? Слышите? (Слабея.) Ох… Ну, бей сильнее. Так.. Бей… И все это из-за пустяка?

Удары.

Свинья! (Кричит.) Потому что я посмеялась над тобой, свинья? Поэтому бьешь? Потому убиваешь? Ох, мамонька, мамонька, он меня убивает ни за что… (Тихо.) Воды… Мамочка моя.

Пауза. Еще удар. Пауза. На пороге камеры показывается  Д а в и д.

Уходит со сцены. Часы на башне бьют час ночи.

Действие второе

На сцене  О п р и ц е с к у  и  М а р и я.

Бой часов.

М и т и т е л у. Я хочу поговорить с тобой, Мария.

М а р и я. Не называй меня по имени, не слюнявь мое имя.

М и т и т е л у. Мы ведь учились в одном лицее.

М а р и я. Надеюсь, ты не собираешься признаваться мне в любви.

М и т и т е л у. Я уже признавался не раз.

М а р и я. Помню.

М и т и т е л у. И ты мне не поверила.

М а р и я. Помню.

М и т и т е л у. Я был на несколько классов старше тебя. Мы жили рядом и летом часто встречались на пляже.

М а р и я. В то лето, когда мы познакомились, почему-то было много мух.

М и т и т е л у. Я угостил тебя арбузом, помнишь?

М а р и я. Помню. И еще помню, что никогда не могла тебя понять.

М и т и т е л у. Не хотела.

М а р и я. Не могла. И никогда не пойму, как молодой влюбленный парень может подслушивать, подглядывать и доносить в полицию. Никогда не пойму шпиков-доносчиков. До чего же ты мерзок — прямо дрожь пробирает. Подумать только — угостил девушку на пляже арбузом, приударил за ней — и все это ради того, чтобы выудить несколько слов для ежедневного рапорта начинающего фискала. Ты гнусен, Оприцеску.

М и т и т е л у. Каждый выполняет свой долг перед родиной, как умеет.

М а р и я. Какая родина, Оприцеску! Стыдно валить в одну кучу родину и деньги, которые ты получаешь за доносы.

М и т и т е л у. Но признайся, ты ведь ляпнула лишнее, а то и натворила чего — потому здесь и находишься.

М а р и я. Понимаю… «Каждый выполняет свой долг перед родиной, как умеет». Но зачем было прикидываться влюбленным, Оприцеску?

М и т и т е л у. Я нелеп?

М а р и я. Ты жалок.

М и т и т е л у. Если захочешь, я вытащу тебя отсюда.

М а р и я. Если хочешь — вытащи, не дожидаясь моих просьб.

М и т и т е л у. Может, я, по-твоему, не хочу?

М а р и я. Не можешь.

М и т и т е л у. Не могу или не хочу? Думаешь, это просто?.. И все же, чтобы ты меня не презирала…

М а р и я. А ты хочешь, чтоб я тебя любила?

М и т и т е л у. Я знаю, ты мне ничего не можешь обещать. Тебе кажется, что я тебя сюда засадил.

М а р и я. Не кажется, а так оно и есть. Это ты отдал меня в руки сигуранцы. И тебе не вытащить меня. Апелляцию мою отвергли, и мне осталось ждать, когда пройдут девять месяцев…

М и т и т е л у. Я мог бы добиться перевода в другую тюрьму и помочь тебе бежать.

М а р и я. Чтобы убить меня при попытке к бегству… Девять месяцев моей отсрочки тебе осточертели.

М и т и т е л у. Не говори глупостей, Мария. Ты не на сцене в лицее… Тогда ты темпераментно играла, красиво умирала. Помнишь?

М а р и я. Театр — это необыкновенный мир.

М и т и т е л у. А здесь — обычные будни… Ты была не такая, как все. Помнишь, как ты умирала в «Ромео и Джульетте»? Я не пропустил ни одного спектакля, я много раз видел, как ты умирала на сцене, потому сомневаюсь, что в жизни ты сумеешь сделать это лучше. Право, смерть может быть красивой. Но ты ведь умирала не по-настоящему, ты прекрасно играла, и я бешено аплодировал тебе.

М а р и я. Наступит такая минута, когда я уже не буду играть. (Смеется.) И ты не будешь мне аплодировать.

М и т и т е л у. Для тебя я паршивый пес?! Не более того.

М а р и я. Да. Ты и есть шавка.

М и т и т е л у. Ты никогда не любила по-настоящему, никогда не умирала по-настоящему, не испытывала настоящей ненависти. Ты называешь меня шавкой, но я тебе не верю. Через несколько дней я вытащу тебя отсюда. Мне вовсе не надо, чтоб ты любила меня, как Ромео — это было бы невыносимо, — я-то тебя знаю… Я спрячу тебя в горах у тетки.

М а р и я. Ты готов рискнуть жизнью ради меня?

М и т и т е л у. И твоего ребенка.

М а р и я. Я даже не знаю, кто его отец. Меня избили в полиции и бросили в камеру, на попечение семи идиотов.

М и т и т е л у. Знаю.

М а р и я. Больше я ничего не помню — я потеряла сознание.

М и т и т е л у. Знаю.

М а р и я. Кто тебе сказал?

М и т и т е л у. Это я освободил тебя из их рук.

М а р и я. Надеюсь, ты не переспал со мной.

М и т и т е л у. А что, это имеет значение?

М а р и я. Не знаю… Ребенок все равно мой. И все же было бы ужасно, если б он был и твой.

М и т и т е л у. Ребенок не виноват.

М а р и я. Это твой ребенок? Поэтому ты хочешь освободить меня отсюда? Тогда почему ты не освободил меня сразу? Ты не подумал, что я могла забеременеть? Почему ты молчишь?

М и т и т е л у. Слушаю.

М а р и я. Как я ненавижу тебя и тебе подобных. Кто вы такие? И сколько вам осталось жить? Через сто лет козы будут щипать траву на ваших могилах — забытых и без креста. Не в вас начало и конец мира.

М и т и т е л у. Знаю. Потому предпочитаю жить сегодня, нежели через сто лет. Предпочитаю есть черный хлеб, нежели слышать, как поют ангелы. Тебя расстреляют, Мария.

М а р и я. Знаю.

М и т и т е л у. К сожалению.

М а р и я. К сожалению, ты прав. Я увижу, как трубят ангелы, увижу небесные врата и рай, цвет которого меняется, как в калейдоскопе из моего детства… Очень красиво!

М и т и т е л у. Красиво. Я завидую тебе. Ты будешь спать в объятьях господа бога. Красота. Я завидую тебе. Жизнь у тебя будет легкая, лишенная страха, пчелы господни будут звенеть и разноцветные бабочки порхать над тобой. Ангелы станут петь, и ты будешь засыпать и просыпаться под их пение и жить вечно… Как красиво! Я завидую тебе.

М а р и я. Теперь я узнаю тебя.

М и т и т е л у. Да, я шавка, потому что завидую даже твоей смерти. Или я шавка потому, что хочу выглядеть циником. Как ни крути, я — ничтожество. (Яростно.) Разве ты не понимаешь, что я хочу вытащить тебя отсюда любой ценой? Я, шавка!

М а р и я. Не понимаю, зачем тебе самому понадобилось обзывать себя шавкой.

М и т и т е л у. Я хочу, чтобы ты ушла отсюда, чтобы не умирала…

М а р и я. Я все равно когда-нибудь умру.

М и т и т е л у. Вот видишь. Я говорю серьезно, а ты глупо шутишь.

М а р и я. Я не смогу с тобой расплатиться, Оприцеску. Тебя прельщает моя молодость. Напрасно. Я тебя разочарую. Я не создана для наслаждения. Я стала женщиной не по своей воле. Я не гожусь для постели, да я и не спала ни с кем в постели. Меня разложили на столе.

М и т и т е л у. Я люблю тебя, Мария.

М а р и я. Стол, как ни верти, — не постель, он без матраса. Не люби меня. Не спасай меня.

М и т и т е л у. Не строй из себя героиню, приносящую себя в жертву… Почему ты так легко расстаешься с жизнью? Кому нужна твоя смерть? Тебе? Своей смертью ты ничего не достигнешь.

М а р и я. Если убеждений нет, умирать не стоит.

М и т и т е л у. А у тебя, конечно, есть убеждения! Есть душа!

М а р и я. Думаю, да.

М и т и т е л у. Вот так, думая, разглагольствуя, ты лишилась свободы и попала за решетку.

М а р и я. Какая у меня была свобода? Какую свободу я потеряла? Свободу стоять в очереди за хлебом! Участвовать в выборах межеумков, декламировать стихи в день ангела короля-заики. Что я потеряла? Свободу молчать? Бояться телефонного аппарата, в каждом почтальоне видеть полицейского, а в каждом газовщике — шпика вроде тебя.

М и т и т е л у. Думай, что говоришь!

М а р и я. Какая вам разница, что я говорю, разве для вас слова что-нибудь значат. Все шавки боятся слов. Что вам глаголы, местоимения, существительные? Вам бы хотелось уничтожить слова, стереть их резинкой, растоптать. Вы не сможете задушить слова и мысли, как не сможете убить всех на свете.

М и т и т е л у. Выпей холодной воды — это тебя успокоит.

М а р и я (спокойно). Почему слова не дают вам покоя? Зачем ты охотишься за ними, подшиваешь к делу, составляешь из них доносы?

М и т и т е л у. Довольно. У тебя больше нет надежды. Ты умрешь, Мария.

М а р и я. Умру. А что я потеряю? Я все равно не могу купить на рынке то, чего там нет! Я не имею права писать и говорить то, о чем я думаю. Может, я потеряю дом, которого у меня нет? О чем я могу сожалеть, умирая? О твоей роже индюка-скопца, о параше в углу, о побоях в полиции, о вечно торчащих там шпиках, которые даже не утираются, когда получают плевки? Что еще я потеряю? Ночи, полные страха и ожидания, что за мной придут?

М и т и т е л у. Глупости.

М а р и я. В этих глупостях — вся ваша правда.

М и т и т е л у. Знаешь, что сильнее мысли, сильнее слов? Дела. Я освобожу тебя, и ты будешь жить… Я отниму у тебя даже свободу умереть! (Улыбается.) Ты будешь и дальше оскорблять меня, я тебя знаю. Но у тетки я буду хлестать тебя плеткой по заднице, пока не вправлю мозги. Слова твои меня не испугают.

М а р и я. Если ты перестанешь бояться слов, тебе нечего будет бояться.

М и т и т е л у. Священник поможет мне вытащить тебя отсюда. Я свяжу тебе руки, заткну рот, если ты не уйдешь добровольно. Ты считаешь меня подонком, а я докажу тебе, что не хвалюсь, когда говорю, что освобожу тебя. Ты добилась своего — разозлила меня, и теперь я не дам тебе умереть как дуре.

М а р и я. Значит, я буду жить как дура.

М и т и т е л у. Так ты хочешь или не хочешь уйти со мной?

М а р и я. Хочу.

М и т и т е л у. Спасибо.

М а р и я. Хотя это отвратительно. Помнишь, ты прочел сообщение о моей смерти, как забавный анекдот.

М и т и т е л у. Я хотел казаться сильным, циничным.

М а р и я. Когда преступление становится поводом для газетного анекдота — это страшно. (Уходит в камеру.)

Входят  д в а  с т р а ж н и к а  с наковальней и  т р е т и й  с молотом, клещами и другими инструментами, и цепью. С е в а с т и ц а  и  Б е р ч а н у  следуют за ними.

С е в а с т и ц а. Что вы затеяли?

Б е р ч а н у. Получен приказ — заковать ее в цепи…

Из камеры Марии слышны удары молота. Бьют часы на башне. С этой минуты Мария будет появляться закованной в цепи.

(Севастице.) Пойдем…

Севастица следует за Берчану.

Сейчас начнется служба…

Оба уходят.

М а р и я (выходя из камеры). Я хочу, чтобы пришел священник.

М и т и т е л у (неподвижно стоявший все это время). Ты хочешь, чтобы я поклялся в его присутствии, что не обманываю тебя?

М а р и я. Нет, я хочу его видеть.

М и т и т е л у. Птица!

Появляется  П т и ц а.

Позови священника — он у Берчану.

П т и ц а. Они с Иросом гуляют по саду.

М а р и я. Пусть приходят с Иросом.

М и т и т е л у. Мне уйти?

М а р и я. Можешь остаться. Птица, позови их. Ужасно хочу увидеть здесь попа.

Птица уходит.

М и т и т е л у. Не вздумай исповедоваться — ему доверять нельзя.

М а р и я (занята своими мыслями). Родить сына необвенчанной — значит быть шлюхой.

М и т и т е л у. Значит быть матерью.

М а р и я. Каждый судит о тебе, как ему вздумается.

Входят священник  И з и д о р  и  И р о с.

И з и д о р. Только бог судит нас такими, какие мы есть.

Появляется  П т и ц а.

М и т и т е л у (Птице). Уходи!

Птица смеется.

Ты что, оглох? Убирайся.

Птица смеется.

И з и д о р. Вы что-нибудь хотели, барышня?

Мария смеется.

Почему вы смеетесь, барышня?

М а р и я. Я не барышня, батюшка.

И з и д о р. Знаю, но иначе я не могу вас называть. По документам вы барышня.

Птица хохочет.

Почему ты смеешься, божий человек?

М и т и т е л у. Он может смеяться, когда ему взбредет в голову, он сумасшедший.

Птица смеется.

И все-таки что тут смешного?

П т и ц а. Смех всегда на устах безумного.

М и т и т е л у. Все ясно: он начал сыпать прибаутками. Это последняя стадия. Болезнь прогрессирует.

Смеется и Мария.

И з и д о р. А вы чего смеетесь?

М а р и я. Скажи мне, божий человек или овца божья, вы-то чего боитесь?

И з и д о р. Люди, подобные вам, в бога не верят.

И р о с. Но и такие, как я, в бога не верят, святой отец, но это не мешает мне быть вашим другом, уважать вас.

М а р и я. Но батюшка не здесь получает жалованье, так что ни уважать, ни бояться его мне не обязательно…

Птица хохочет.

М и т и т е л у. Птица, ты знаешь, какие болезни неизлечимы?

П т и ц а. Да, безумие и долг.

М и т и т е л у. Откуда тебе это известно?

П т и ц а. Вы меня уже спрашивали — и я вам уже отвечал.

М и т и т е л у. И я тебя еще кое-что спросил.

П т и ц а. Что?

М и т и т е л у. Когда ты родился?

П т и ц а. Когда меня мать родила.

М и т и т е л у. Убирайся!

П т и ц а. Убираюсь.

М и т и т е л у. Идиот!

П т и ц а. Что вы сказали?

М и т и т е л у. Я сказал — идиот.

П т и ц а. Вы сказали — идиот!

М а р и я (Птице, смеясь). Иди.

Птица уходит.

И р о с. Я боюсь Птицу.

М и т и т е л у. Почему?

И р о с. Ты постоянно над ним издеваешься, делаешь из него идиота, заставляешь выносить параши, хотя не твое дело — его заставлять и не его дело — их выносить. Ты требуешь, чтобы он гулял по саду с фаянсовым гномом на руках. Уголовники глядят из окон и смеются над ним. А он себе баюкает гнома и терпит. Даже когда ты бьешь Птицу по щекам, он терпит и молчит. Это страшно!

М и т и т е л у. Что тут страшного?

И р о с. Человек, который в состоянии снести столько унижений, — сильный человек! Но если он решит отомстить или восстанет, то…

М и т и т е л у. Безумные не восстают.

И р о с. Но он не сумасшедший. Сумасшедшие не терпят унижения.

М а р и я (Митителу). Уходи и ты… Я хочу остаться с ними… А тебя я жду.

Митителу уходит.

И р о с. Он тебя любит.

М а р и я. Митителу?

И р о с. Птица.

И з и д о р. И Митителу.

И р о с. Ради тебя Птица все терпит от Митителу.

М а р и я. Меня все любят, даже вы.

И з и д о р. Мы хотим тебе добра.

М а р и я. Вас и я люблю. Странно, меня все интересует: каждое мгновенье, каждый человек, словно я только открываю мир, только родилась.

И з и д о р. Это страх.

И р о с. Тогда почему Митителу любит ее? Что он нашел в ней интересного?

И з и д о р. Может быть, он любит из жалости…

Входит  Б е р ч а н у.

М а р и я (Берчану). Все так милы со мной… Вы не знаете, куда девалась Замбила?

Б е р ч а н у. Она в больнице. У нее выкидыш…

М а р и я. Неужели вы ничего не слышали ночью?

Б е р ч а н у. Ничего… Да и нечего было слышать, ничего не могло случиться, двери заперты, стража на посту… Впрочем, какой-то шум услышали, пришел доктор… Но поздно… Наверно, это случилось потому, что она копала картошку.

М а р и я. Неужели? Никто ничего не знает… Никто ни за что не отвечает…

Б е р ч а н у. Не понимаю.

М а р и я. Зато я понимаю. (Увидев доктора.) Что с ней?

Д о к т о р, опустив голову, проходит мимо.

Замбила, а дальше как ее звали?.. (Смотрит вдаль.) Радуга. (К радуге.) Замбила, а дальше как? (Плачет.) Замбила, а дальше?

Берчану уходит.

Ну и люди… До чего странные…

И р о с. Значит, и мы кажемся тебе странными, барышня?

М а р и я. Ваша забота, ваша опека удивляют меня, словно вы боитесь, как бы я не умерла… Или, вернее, как бы я не умерла раньше назначенного срока.

И р о с. Уж не считаешь ли ты меня палачом, который соблазняет свои жертвы!

М а р и я. Вы не палач, вы выполняете свой долг.

И р о с. Я стар, барышня.

М а р и я. Вижу.

И р о с. Я стар и уродлив, и у меня семья, дети.

М а р и я. Так я себе и представляла.

И р о с. Я искренен с тобой, как и со святым отцом. Он не может на меня никому донести, разве что господу богу.

М а р и я. И я тоже — одному господу богу, да и то через несколько месяцев.

И р о с. Все говорят — господу богу. Значит — никому. Христос никогда не рождался.

М а р и я. Отец Изидор рассердится.

И р о с. Отец Изидор знает мое мнение и уважает его. Он верит, я — нет; мы уважаем друг друга, мы — друзья. Нет, не родился Христос. Не родился. Но страх, что может родиться Христос, новая идея, новый мир, заставляет нас рубить невинные головы, убивать невинных младенцев.

И з и д о р. Но ведь существовали волхвы.

И р о с. Это были лживые волхвы, поскольку никто так и не родился. Или фанатики, которые еще надеялись, что может родиться что-то новое в этом земном свинарнике. Ничто святое не родится, батюшка. (Плачет.)

И з и д о р. Неправда…

И р о с. Это говорю я, на счету которого сто пятнадцать казненных. Я даю команду «Огонь!», барышня. И потому, что я стар, и потому, что нуждаюсь в куске хлеба, и потому, что все остальные на фронте, команду даю я. Плачу, жалею, но командую.

Слышен гул самолетов.

М а р и я. Что это?

И з и д о р. Самолеты летят бомбить Бухарест.

И р о с. Вот уже третий день летят. Не бойся — сюда они не сбросят бомбы. Мы не в городе, мы в замке, превращенном в тюрьму… У тебя есть шанс: если до твоих родов мы проиграем войну — останешься жить.

М а р и я. Отец Изидор, значит, я должна молиться, чтобы мы проиграли войну?

И з и д о р. Когда страна проигрывает войну — это плохо.

Рокот самолетов затих.

Есть еще один шанс, Мария, куда более верный — иди в монастырь… Ты христианка?

М а р и я. Православная.

И з и д о р. Ступай в лоно церкви, постригись — и тогда ты спасена. Монахиню казнить нельзя.

М а р и я. Правда?

И з и д о р. Я предлагаю тебе путь служения господу.

Появляется  Д а в и д.

Д а в и д (возмущенно). Может быть, она хочет попасть прямо в рай.

И р о с. Ты удивил меня, целых два часа меня не трогал.

Д а в и д. Я потерял вас из виду два часа назад, думал, вы играете в нарды со святым отцом.

И р о с. Можешь потерять меня еще на два часа, можешь поиграть в нарды эти два часа.

Д а в и д. Здесь скучновато, ей-богу.

М а р и я. Зачем вы меня привезли сюда? В городе мне казалось, что правосудие рядом, здесь я ближе к пуле и к смерти.

Д а в и д. Мы острижем тебя, чтобы ты не скучала. И чтобы вши не завелись. Я ведь для того и пришел.

М а р и я. Ты уже меня стриг.

Д а в и д. Тогда ты выкрутилась. Согласно уставу, ты должна быть обрита наголо. А моя основная профессия — дамский мастер. Не обидишься, если я сразу начну?

М а р и я. Я разучилась обижаться.

Д а в и д. Я мог бы тебя обрить под нуль.

М а р и я. Не церемонься — стриги меня как хочешь.

И з и д о р. Издеваться над женскими волосами — грех, сын мой.

М а р и я. Этого требует устав. Можешь начинать, а то вши, тиф…

Давид начинает ее стричь.

А в это время звенят трамваи, девушки покупают босоножки, бакалейщики запасаются брынзой и маслинами, люди занимаются своими делами, а мы своими, брей меня под нуль.

Входит  С е в а с т и ц а  в сопровождении  с т р а ж н и к а, набирает два ведра воды.

С е в а с т и ц а. Только одежды на них чистые… Они крадут у тебя дни, они крадут твою жизнь, крадут волосы, красоту… И все это тайком… Если ты такой храбрый, почему бы не остричь ее у всех на виду, на площади, чтобы видели люди, как наказывают тех, кто нарушает законы? Вы осудили ее тайком, стрижете украдкой и втихомолку убьете. Вы никогда по ночам не качали дитя, у которого режутся зубки, и потому откуда вам знать, что никто не заслуживает смерти, даже кошка.

Д а в и д. Ведра уже наполнились.

С е в а с т и ц а. Ни сна тебе, ни покоя, птенчик.

Д а в и д. А тебе вечного покоя, бабка.

Стражники уводят Севастицу.

И з и д о р. Смеяться над старухой грешно. (Показывает на Марию.) Трибунал осудил ее, так почему же приговор надо исполнять тайно и убивать ее тайно, здесь, в этом саду, через несколько недель после родов? Выведите ее на городскую площадь и скажите людям: вот она — она родила, но все равно нет ей прощения, и пусть люди признают вашу справедливость.

Д а в и д. Святой отец, вам осталось предложить ей постричься в монахини, может быть, таким образом удастся заманить хоть одну душу в лоно церкви…

И з и д о р (Иросу). Как вы позволяете своему адъютанту оскорблять меня?

И р о с (шепотом). Это заблуждение, отец Изидор… Все считают, что он просто лейтенант, по званию так оно и есть, но на самом деле не он мне подчиняется, а я ему, он меня стережет, он следит, чтобы я выполнял приказы. И если я ослушаюсь, он отрубит мне голову.

Д а в и д. Я не расслышал, что вы сказали, генерал.

И р о с. И не надо, ты все равно знаешь, о чем речь. Все, что у меня есть, — это звание.

Д а в и д. А оклад?

И р о с. Пожалуй. Если подумать, высшая мера наказания — это акт милосердия, сострадания.

М а р и я. Я не сержусь на вас, я вас прощаю. Вашей вины здесь нет: один меня стрижет, другой (Иросу) заставляет молчать, только и всего; вы не убиваете, нет, просто затыкаете рот — это ваш долг! У вас семья, дети, теплая постель, я вас понимаю. И я желаю, чтобы вы всегда могли радоваться жизни. И не грустить.

И р о с. Ты издеваешься над нами? Или, может, ты желаешь нам добра?

М а р и я. Ни то, ни другое.

Д а в и д. Я не извлекаю выгоду из чужого несчастья, у меня твердое жалованье, хотя и маленькое. Я кончил. Благодарю, ты дала мне спокойно остричь тебя. (Козыряет и уходит.)

Мария повязывает голову платком.

И р о с (Марии). Почему такая неприязнь ко мне? Нашелся бы другой на мое место. Я хоть свой долг исполняю с отвращением. Преступник, если он на воле, становится в тысячу раз более опасным. Может, ты и не лучший пример, но даже он может послужить уроком.

М а р и я. Уроком кому? Фаянсовому гному? Аистам, ласточкам? Цветам — ночным красавицам, львиному зеву, одуванчикам? Хотите быть извергами, будьте ими, но не таясь! Кому послужит уроком моя смерть, если никто не увидит, когда упаду я как подкошенная, если никто не услышит моего предсмертного крика, моего плача, моей унизительной слабости? Значит, в назидание камням, деревьям, земле вы меня… Почему тайком, окруженную высокими стенами? Вы сами себя стыдитесь?

И з и д о р. Ступай в лоно церкви, и бог защитит тебя.

М а р и я. Это ложь, будто вы можете меня спасти… Вы даже себя не в силах спасти от смерти, отец Изидор. Пойти в монашки, предать друзей — что может быть отвратительней, и все равно меня приведут сюда, к этому гному.

И з и д о р. Если женщина уходит в монастырь, бог и люди ее прощают… Ты будешь ходить за курами, выращивать фасоль, редиску.

Входит  Д а в и д.

Д а в и д. Я забыл спросить, не желаете ли вы сохранить волосы? (Протягивает Марии волосы.) Да, да, отец Изидор… Именно этим занимается любая женщина — варит фасоль, стирает и, проведя большую часть жизни в постели, в постели умирает. В то время как монашка… Так вы хотели бы сохранить волосы?

М а р и я. Уходи.

Д а в и д. Ночью все люди спят, все боятся, все уйдут отсюда, а я приду…

М а р и я. Ты хочешь убить и моего ребенка, закопать его, не дав мне увидеть его глаза?

Д а в и д. Этот идиот Птица все время вертится около тебя, чтобы с тобой ничего не случилось. (Разгневанно.) Я никого не убивал, тем более не могу убить человека, который еще не родился.

М а р и я. Смотри, снова радуга в небе… Семь ее цветов — это души женщины, убитых мужчинами…

Д а в и д. Ерунда какая-то… Может, ты еще скажешь, что цыганка глядит на меня с неба…

М а р и я. Посмотри на радугу…

Д а в и д. Смотрю. (Смотрит.) Радуга — это души цыганок? Прекрасно. Я поверил тебе. А ты поверь мне, что я приду. Так вы желаете сохранить волосы?

М а р и я. Нет, отдай их Птице…

Д а в и д. С удовольствием. Он наделает из них гнезд. (Уходит.)

М а р и я. Зачем я учила, кто такой Штефан Великий, Михай Храбрый и Мирча Старый, если я не имею права сохранить собственные волосы, если меня лишили права жить? Зачем учить таблицу умножения, континенты, зачем мечтать о путешествиях по Тихому и Индийскому океанам, зачем нужно знать, что такое любовь и человечность, если нет для меня места на земле, нет права на жизнь, на свободу, на Родину? Мне кажется, что волосы мои зеленеют и я сплю с зелеными, как трава, волосами. Святой отец, я не пойду за вами. Вы считаете себя священником — вы, который с рассвета дотемна проводите время рядом с тюремщиками, с теми, кто обрезает мне волосы, с тем, кто ежедневно около гнома дает команду «огонь!», потому что у него семья, вы все еще считаете себя священником, хотя и спите под одной крышей с жандармами?! Что в вас святого? Все это болтовня — будто, обрядив меня в черное, вы спасете меня; только земля, одев меня черным саваном, избавит от всего… Слова, святой отец, а словами что можно сделать? Людей словами не спасешь. (Смеется.) И детей словами не сделаешь. Идите и делайте детей! Женщины должны рожать: земля не плодоносит в той стране, где дети умирают, не родившись, земля мертва, если она не дает побегов. Я не пойду за вами, я не верю вам, святой отец.

И з и д о р. У тебя помутился разум, Мария. Не хочешь идти в монастырь — веруй! Религия распахнет перед тобой врата другого мира.

М а р и я. Я не верю ни в смерть, ни в иной мир, отец Изидор, я глупа, должно быть, и верю только в реальность: в яблоки из этого сада — из желтых они становятся красными, а сливы — зеленые, они превращаются в фиолетовые, созревая, они меняют цвет и вкус, я верю в белые облака, которые лениво плывут по небу (видит Севастицу, идущую за водой), верю в тетушку Севастицу и в воду, которой она наполняет ведра, верю в глаза ее, в них мудрость и страдание, в красоту яблок, полыхающих на ветках, верю в аистов, уставших от первого полета, верю в ласточек, для которых Птица хочет свить гнезда из моих волос, верю в листья деревьев, которые скоро пожелтеют, но не верю, что вы можете дать мне царство небесное, распахнуть врата другого мира, — я глупа! Вы не можете взять меня за руки и перевести через заветную черту, ваше дело — отпустить мне грехи, остальное сделает пуля: пуля — тот поп, который отведет меня к господу богу. А я не верю в бога, если привести меня к нему может пуля или десять пуль!

С е в а с т и ц а. Отдохни, дочка, в тебе должен созреть тот, кто ничего еще не видит и не слышит, пошли к черту этих людишек, которые красиво говорят, но ни одного слова правды не произнесут.

И з и д о р. Я не лгу.

И р о с. И я говорю ей правду, пусть жестокую — но правду.

С е в а с т и ц а. Отдохни, женщина, пусть ад поглотит тех, кто говорит одно, а думает другое.

И з и д о р. Я буду молиться за вас обеих.

С е в а с т и ц а. Не утомляй себя, отец, я стерла колени, молясь, и жила молитвами, и от молитв душа моя чиста, как родниковая вода, и светла, как свеча, и все без толку.

Входит  Д а в и д.

И з и д о р. Надо иметь терпение, женщина.

С е в а с т и ц а. И табак.

Д а в и д. Терпение и табак. (Дает ей пачку сигарет.)

С е в а с т и ц а. Табак у меня есть, а вот терпение кончилось. (Уходит.)

Д а в и д (Иросу). Я не разделяю вашего пристрастия исповедоваться какой-то бабе…

И р о с. Я не исповедовался.

Д а в и д. Мне не понятна ваша слабость — унижать себя перед нею. (Показывает на Марию.) Не отрицайте — это уже было, и не раз.

И р о с. Всему виной мой склероз.

Д а в и д. Вы считаете?

И р о с. Я считаю так, как считаете вы. Не отрицайте!

М а р и я (с искренним восхищением). Вы необыкновенные. Когда вы становитесь такими, какие есть, вы просто необыкновенные!

Д а в и д. Это страх, барышня! От страха ты видишь нас необыкновенными, ведь ты видишь мир иначе, нежели мы, живые.

М а р и я. Но я еще не умерла!

Д а в и д. Ты умерла давно, в ту минуту, когда тебя осудили. Ты — гость издалека, пришелец в этот мир, который вот уже восемь месяцев тебе не принадлежит. (Уходит.)

М а р и я. Какие вы деликатные: делаете все, чтобы облегчить мне душу, помогаете возненавидеть вас. (Иросу.) Сами себя разоблачаете… Зачем все это? К чему столько заботы обо мне? Почему вы больше не вздергиваете людей на дыбу? Вы уже не те, какими были раньше, не стегаете кнутом, не срываете ногтей, не отрезаете язык — вы потеряли форму, выдохлись, и гильотина у вас не такая, как прежде, и виселица никуда не годится, да и палач в измятой униформе! Ужасно! Вы обленились!

И р о с. Вы нас с кем-то путаете, госпожа.

М а р и я. Нет, господин, я вас ни с кем не путаю. Вы обленились! Вам стыдно! Позор какой. У вас появились комплексы. Вы отмываете камни, на которых запеклась кровь. Это же унизительно, бедняги вы этакие. Вы дилетанты. И психология у вас дилетантов.

И з и д о р. Ты ни во что не веришь. Теперь я спокоен. Ты уйдешь в монастырь. (Уходит.)

Торопливо входит  Д а в и д.

Д а в и д (Марии). Быстро рассказывай о своих, и ты свободна. Ну хотя бы кое-что… Опиши чью-нибудь походку, цвет глаз, волос, не заикается ли кто, любую деталь…

М а р и я. …чтобы предать?

Д а в и д. Давай я помогу тебе…

Берет руку Марии, слегка зажимает пальцы дверью.

М а р и я. Это мне знакомо…

Д а в и д. Не скажешь? (Плотнее прикрывает дверь.)

М а р и я. Мне нечего сказать.

Д а в и д. Ты создана для любви, в твои годы ходят на пляж, на танцы, здесь тебе не место.

М а р и я. Я знаю.

Д а в и д. Какие поручения ты выполняла в организации?

М а р и я. В какой организации?

Д а в и д (плотнее закрывает дверь). Итак, первое поручение — отрицать существование организации!

Берет Марию за руку и ведет к стене.

Повернись лицом к стене!

Мария выполняет приказание.

Ты составляла и распространяла листовки! Говори. (Спокойно.) Я ведь могу убить тебя.

М а р и я. Знаю.

Д а в и д (тихо). Руки вверх!

Давид стреляет, пуля попадает в стену справа от Марии, совсем рядом.

Итак, твое политическое задание?

М а р и я. Мое главное политическое задание — ни с кем не говорить о политике.

Д а в и д. Тебе лучше признаться, иначе… Если ты не признаешься, мой начальник — не этот хрыч Ирос — пошлет меня на фронт, поскольку я ни на что другое не годен! Он меня предупредил. Тебя обвиняют в коммунистической пропаганде против государства, против войны…

М а р и я. Знаю.

Д а в и д. За распространение листовок приговаривают к высшей мере!

Снова стреляет, пуля попадает в стену совсем рядом с Марией.

М а р и я. Знаю. Не стреляй, ты хочешь, чтобы страх пробрал меня до костей и чтобы я потеряла ребенка. (Истерично.) Мне нечего сказать — я уже заявила об этом! Вы инсценировали мою смерть, чтобы поймать их, но я не знаю, кто они… Оставь меня в покое, закон запрещает убивать беременных…

Д а в и д. Ты знаешь все законы — так почему не подчиняешься им?

Стреляет чуть выше ее головы.

М а р и я (обессиленная). Ты хочешь убить его во мне? Остаться невиновным, поскольку не коснулся его даже взглядом?

Появляется  П т и ц а.

Не трогайте моего ребенка! Не убивайте его…

Д а в и д. Ты живешь благодаря ему… Но через три месяца после родов… (Птице.) Чего тебе надо?

П т и ц а. Я принес фасоль…

Д а в и д. Выполняй свой долг — тебе ведь повысили жалованье… (Уходит.)

П т и ц а. Жалованье у нас поднимается с невероятной быстротой, круто вверх, прямо как самолеты… (Ставит перед Марией еду.) Он пошел на кухню за фасолью, хоть маленькая, но экономия…

Мария не притрагивается к еде.

Он скуп до крайности, готов съесть две-три порции — только бы влезло.

Мария улыбается.

Они дрожат от страха: русские и американцы загнали немцев в угол… Говорят, будто Гитлер подох.

М а р и я. Правда?

П т и ц а. Да, но немцы боятся сообщить, что он мертв.

М а р и я (смеется). Слушай, напомни-ка мне историю с трансильванцем, которого обокрали?

П т и ц а. У него вытащили все из комнаты, пока он обедал на кухне… «И ты ничего не слышал?» — спросил его судья. «Нет, потому что именно в это время я хлебал суп»…

Они оба хохочут, Мария прихлебывает фасоль, как трансильванец, потом заставляет Птицу проделать то же самое, он прихлебывает фасоль, как трансильванец. Хохочут до изнеможения, меняются ложками и прихлебывают фасоль. Потом Мария обхватывает руками живот — словно хочет сдержать смех. «О-о», — стонет она. Потом снова хохочет. И снова стонет. Смех стихает.

М а р и я. Позови Севастицу…

П т и ц а (обнимает ее за плечи и ведет в камеру). Пусть придет доктор… Севастица!

Оба входят в камеру. П т и ц а  тут же появляется на пороге.

Эй, люди добрые!

Из кухни выходит  м о л о д а я  ц ы г а н к а  с полуочищенной картофелиной в руках.

Позови…

Цыганка убегает. Появляются  д в а  с т р а ж н и к а  и тут же исчезают. Появляется Севастица, входит к Марии. Из камеры выходит  П т и ц а.

П т и ц а (стражникам). Снимите с нее цепи! Принесите молот… Она рожает…

Появляется  Б е р ч а н у.

Снимите с нее цепи…

Слышен крик Марии.

Б е р ч а н у (стражнику). Включи радио.

Стражник включает радио. Раздается музыка.

Принесите клещи, молот. (К стражнику, который включил радио.) Громче!

П т и ц а. Ведь это должно было случиться через две недели.

Из репродуктора гремит музыка.

С е в а с т и ц а (выходя на порог). Мальчик…

Входят  с т р а ж н и к и  с молотом.

П т и ц а. Поздно…

Появляется  С т а м б у л и у, входит в камеру Марии. Берчану делает знак стражникам уйти. Уходит сам. Бьют часы.

Четверть…

Снова бьют часы.

Половина…

Музыка замолкает. Слышно, как кричит ребенок.

Без четверти…

Действие третье

На сцене  П т и ц а. Входит  М и т и т е л у  О п р и ц е с к у.

М и т и т е л у. Где ты был?

П т и ц а. Стриг ногти.

М и т и т е л у. Теперь попробуй взвеситься.

П т и ц а. Зачем?

М и т и т е л у. Ты стал легче на два килограмма.

П т и ц а. Почему?

М и т и т е л у. Потому что обрезал ногти.

П т и ц а. Почему?

М и т и т е л у (терпение его лопнуло). Возьми гнома.

Птица поднимает статую гнома.

Погуляй с ним.

Птица прогуливается с гномом по сцене.

Неси его направо, потом налево, развлеки его, а то ему скучно стоять на одном месте.

Севастица входит, останавливается, смотрит на них.

Он смешон? (Птице, убежденно.) Ты смешон.

П т и ц а. Почему?

М и т и т е л у. Прикидываешься добреньким, этаким бессильным спасителем, выжившим из ума романтиком…

П т и ц а. Мне известно, что я ненормальный.

М и т и т е л у (жизнерадостно). Да?

П т и ц а. С тех пор как меня призвали в армию, и вы, и доктор не забываете ежедневно напоминать мне, что я ненормальный и романтик к тому же.

М и т и т е л у. Я пошутил, Птица.

П т и ц а. Хорошие у вас шутки.

М и т и т е л у. Погуляй с ним еще! И подними его повыше.

Птица высоко поднимает гнома.

Так, еще выше, а то сквозняк.

П т и ц а. Где?

М и т и т е л у. Между Южной Америкой и Северной.

С е в а с т и ц а. Ха-ха-ха…

М и т и т е л у (дает ей пощечины). Замолчи, бабка.

Птица тащит гнома на место и, взбешенный, идет прямо на Митителу.

М а р и я (появляясь на пороге своей камеры). Птица!

Птица останавливается.

П т и ц а. Не смей бить женщину.

С е в а с т и ц а. Я не женщина, я — бабка и даже прабабка.

П т и ц а. Как дела, Мария?

Митителу, услышав это, уходит, убежденный, что перед ним сумасшедший.

М а р и я. Ты назвал меня Марией.

Севастица уходит.

П т и ц а. Я спросил, как дела, Мария?

М а р и я. Давно никто не называл меня по имени — Мария. Я и забыла, что меня зовут Мария. Я шью, Фане, шью чепчик.

П т и ц а. Давно меня не называли женщины по имени — Фане. Или, вернее, никогда меня так не называла женщина. Кроме матери. Какое счастье, когда мать называет тебя по имени «Фане, принеси воды».

М а р и я. Фане, принеси воды.

П т и ц а. Нет, у тебя другой голос… (Дает ей ковш с водой.) И все же… Почему ты называешь меня Фане?

М а р и я. А почему ты называешь меня Мария?

П т и ц а. Тебя так зовут, Мария.

М а р и я. И тебя так зовут, Фане.

П т и ц а. Я забыл. Я все забываю, я кретин. (Прижимает к губам зеленый листок, насвистывает.)

Митителу торопливо идет к административному зданию.

М и т и т е л у. Птица, ты, должно быть, забыл, что ты здесь не овец пасешь. Начальник у себя?

П т и ц а. У себя. Если, конечно, он не простудился.

М и т и т е л у (на ходу). Кто не простудился?

П т и ц а. Месяц. (Насвистывает.)

М и т и т е л у. А я думал, Берчану.

П т и ц а. Каждый думает так, как считает нужным.

М и т и т е л у. У тебя ума палата, да маловато мозгов.

П т и ц а. Ты бы похудел, если бы меньше ел.

М и т и т е л у. Разве мы на «ты»?

П т и ц а. Тебе же нравится быть на равных с блаженным. Наверное, есть что-то притягательное в том, что существо разумное опускается до уровня того, кто разума лишен. Будто уезжаешь в отпуск с чужой любовницей.

М и т и т е л у. Но ты, голубчик, вовсе не блаженный.

П т и ц а. А разве я это говорил? Я сказал лишь, что ты офицер. А у офицеров одно на уме: любовницы, чины, и еще им нравится придираться к тем, кто умнее их.

М и т и т е л у (хохочет). Ты неглуп, Птица. Далеко пойдешь.

П т и ц а. Дальше могилы не уйду.

М и т и т е л у. А ты все еще мочишься в постель? (Уходит, смеясь.)

М а р и я. Поиграй на листочке, Фане.

П т и ц а. Лист не желает больше петь, Мария.

М а р и я. Дай-ка его мне.

П т и ц а (отдает ей лист). Вот, возьми, только не пытайся играть.

М а р и я. Я не умею.

П т и ц а. Если тебе тяжело жить, если тебе тяжело ждать, если тебе тяжело умереть, я могу тебе помочь.

М а р и я. Дай мне ведро, я наберу воды.

Птица дает ведро. Мария поворачивает кран в коридоре. В ведро течет вода. Мария подставляет ладони и пьет с удовольствием.

П т и ц а (садится на ступеньку). Солнце светит прямо на нас. (Расстегивает пуговицы на рубашке.)

М а р и я (садится с ним рядом). Ну и жара, солнце так и жжет.

П т и ц а. Так вот, если тебе тяжело…

М а р и я. Ты не можешь мне помочь, Фане. Отсюда нет выхода.

П т и ц а. Нет.

М а р и я (кладет голову ему на плечо). Вода течет…

Вода наполнила ведро и стекает по его краям.

П т и ц а. Ложись ко мне на колени, Мария…

Мария кладет ему голову на колени.

Я могу помочь тебе, если хочешь. (Гладит ежик ее волос.)

М а р и я. Как ты можешь помочь мне, божий человек, как?

П т и ц а (поглаживает ей голову и шею двумя руками). Легко, очень легко…

М а р и я. Ты мне не можешь помочь ничем.

П т и ц а. Я помогу тебе ничем.

М а р и я. Что означает это «ничем»?

П т и ц а. Я слегка сожму твое горло, так что ты не почувствуешь ничего.

М а р и я. Господи, Фане, мне страшно!

П т и ц а. Все будет как во сне, ты заснешь, и все…

М а р и я. Я не хочу, мне страшно…

П т и ц а. Только если хочешь, если больше не в силах терпеть… Ты останешься такая же красивая, ни одной капли крови не прольется на землю… И ты уйдешь прекрасной.

М а р и я. Нет, нет, я не хочу.

П т и ц а. Только если захочешь. Я хочу попросить у тебя только двадцать твоих волосков. Под навесом есть ласточкино гнездо, каждую весну я стану подкладывать туда по одному волоску, чтобы укрепить его стенки…

М а р и я (поднялась). Я дам тебе волосы, Фане, и спасибо тебе… Не сердись, я боюсь смерти… (Берет ведро, полное воды, и входит в камеру.)

Часы бьют четыре раза. Птица уходит. Темнеет. Мария на пороге камеры, смотрит, как заходит солнце. Незаметно появляется  М и т и т е л у.

М и т и т е л у. Скучаешь?

М а р и я. Скоро солнце будет всходить без меня. Почему ты не назовешь мне день? Сегодняшний — он последний?

М и т и т е л у (тащит за собой маленький загадочный чемодан, останавливается около нее). Мне ничего не удалось сделать…

М а р и я. Да я и не надеялась. Это произойдет завтра?

М и т и т е л у. Есть еще один шанс…

М а р и я. Я слышу странный крик, словно кто-то зовет меня, я вижу прозрачный берег в далекой, белой пустынной стране… Мне страшно.

М и т и т е л у (протягивает ей бутылку). Выпей, и тогда обо всем забудешь.

М а р и я. У меня достаточно времени, чтобы обо всем забыть.

Появляется  П т и ц а.

М и т и т е л у (Марии). Может, мы еще увидимся этой ночью. (Берет чемодан и идет, провожаемый Птицей. Птице.) Смотри не превратись в птицу и не улети, цыпленочек…

М а р и я (Птице). Меня мучает жажда.

М и т и т е л у (Птице). Оставь ее, пусть поспит. Завтра она должна быть отдохнувшей…

П т и ц а. Да не беспокойся, не заснет она…

Митителу уходит.

Никакая жажда тебя не мучает. А этого комара я убью, если он будет здесь вертеться… Не нравится мне физиономия этого многоопытного юнца, который знает, как умаслить женщину…

М а р и я. А он знает?..

П т и ц а. Во всяком случае, делает вид.

М а р и я. Не стоит его ненавидеть и не домогайся моей любви…

П т и ц а. Я и не помышляю об этом.

М а р и я. Я ведь говорила тебе, я не могу забыть, что нахожусь в летнем саду, где среди цветов прячется фаянсовый гном…

Птица смеется и берет гнома на руки.

Чему ты смеешься? Уйди, оставь меня одну.

П т и ц а. Я не могу уйти. Я на службе.

М а р и я. Занимайся своим делом и не болтай со мной. Или тебе за это платят?

П т и ц а. Мне вообще не платят.

М а р и я. Уйди.

П т и ц а. Я не могу.

М а р и я. Даже если я тебя очень попрошу?

П т и ц а. Даже если очень попросишь.

М а р и я. Митителу не придет меня спасать…

П т и ц а. У него не хватит мужества.

М а р и я. Святой отец — тоже.

П т и ц а. Тоже. Я не уйду.

М а р и я. Почему?

П т и ц а. Мне кажется, что, унижая меня, ты меня полюбила. А ты сама разве не думаешь, что, подшучивая над тобой, я в тебя влюбился?

М а р и я. Разве в тебя можно влюбиться?

П т и ц а. А разве нельзя?

М а р и я. Самое подходящее для этого время! Все равно что влюбиться в неодушевленный предмет. Абсурд. Все равно что влюбиться в фаянсового гнома.

П т и ц а. Любовь вообще вещь абсурдная.

М а р и я. Ты начинаешь меня раздражать.

П т и ц а. Может быть, тебя помилуют.

М а р и я. Нет никакой надежды.

Входит  С е в а с т и ц а.

С е в а с т и ц а (в сторону). Господи, сегодня ее последний день… А она не знает.

М а р и я. Что нового?

С е в а с т и ц а. Ничего нового, ничего… Я принесла тебе зеркало…

М а р и я (рассматривает себя). Какая поблекшая, уродливая. (Отдает зеркало.) Не приноси больше… Я постарела…

С е в а с т и ц а. Последний день… (Тихо.) А она не знает… (Уходит.)

М а р и я. Нет никакой надежды.

П т и ц а. Может быть, падет правительство, и ночью тебя освободят…

М а р и я. Ради этого правительство не падет.

П т и ц а. И все-таки есть шанс.

М а р и я. Теоретически.

П т и ц а. Значит, все же шанс существует.

М а р и я. Теоретически.

П т и ц а (все еще держа гнома на руках). Я люблю тебя, Мария.

М а р и я. Мог бы шутить остроумнее.

П т и ц а (ставит гнома на землю). Я люблю тебя, Мария…

М а р и я. У тебя нет ни капли юмора, ты без соли, без перца и лысый.

П т и ц а. Я люблю тебя, Мария.

М а р и я. Ты три раза повторяешь одно и то же — никакой фантазии.

П т и ц а. Я люблю тебя, Мария.

М а р и я. Эту глупость я уже слышала. Зачем ее повторять…

Появляется  М и т и т е л у.

П т и ц а. Я люблю тебя, Мария.

М и т и т е л у (хохочет). Надо же, фаянсовый гном заговорил! Замечательно он сказал: я люблю тебя. (Подходит к гному.) Браво, гном. (Смеясь, смотрит на Птицу.) Ах, это был ты? А ну-ка погуляй с ним немного…

Птица берет гнома, несет его на место.

Как можно влюбиться в фаянс, в гнома, лишенного тайны?

П т и ц а. Только смерть полна тайн.

М и т и т е л у. Тайны такого рода меня не интересуют.

М а р и я. А меня пугают.

П т и ц а. Умереть — так просто… (Уходит.)

М и т и т е л у. Так глупо.

М а р и я. Умираешь — значит исчезаешь. Вот я вижу фаянсового гнома, небо, а пройдет день, и все это перестанет существовать. Не будет ни гнома, ни неба, ни тебя, словно все уйдет. А на самом деле вы останетесь, уйду я. Это глупо, когда умираешь не от болезни, не от того, что клетки твои вышли из строя, устали, износились. Когда уходишь молодым — это уже не глупо, это чудовищно. Почему все зависит от вас, Оприцеску?

Митителу торопливо идет к выходу. Спотыкается, чемодан падает и раскрывается, из него выкатываются самые разнообразные бутылки с выпивкой. Некоторые разбиваются. Появляется  П т и ц а, хохочет: наконец он раскрыл тайну чемодана. Вспотевший, растерянный Митителу собирает бутылки.

Видишь, Фане, он выпивку носит с собой.

П т и ц а. Ты назвала меня по имени.

М а р и я. Извини.

М и т и т е л у (Птице). Тебе что, приспичило влюбиться в ту, которой завтра уже не будет на свете?

М а р и я. Когда влюбляешься — не рассуждаешь.

М и т и т е л у. Если Птица потерял голову, я обязан за него подумать. Зачем тебе завтра стать несчастным, сделаться всеобщим посмешищем?.. (Закрыв чемодан.) Извини, Мария… я не…

М а р и я. Ты уже все сказал, иди с богом.

Митителу уходит.

(Птице.) Я не могу, не хочу, прости меня…

П т и ц а. Думаю, что это настоящая, настоящая… стоим и ссоримся.

М а р и я. Мы не ссоримся.

П т и ц а. Мы спорим.

Г о л о с  М и т и т е л у (издалека). Птица, иди сюда, я поймал воробышка. Хочешь улететь вместе с ним?..

П т и ц а. Вот откуда его храбрость и запах как из пивной бочки… (Уходит.)

Б е р ч а н у  прогуливается по саду с  И р о с о м.

Б е р ч а н у. Стемнело, взошла луна, собаки воют, взбесились от лунного света… (Сухо.) Это ее последняя ночь, но я ей еще ничего не сказал… (Марии.) Тебе не спится?

И р о с. И я не могу заснуть, ужасно разбрехались собаки.

Б е р ч а н у. Я пришел погасить свет.

Гасит везде свет, освещенным остается только гном.

Луна… Звезды… Ты не передумала?

Мария не отвечает.

Подумай, Мария, подумай, во имя чего ты умираешь.

И р о с. Вот именно…

М а р и я. Подумайте, подумайте, во имя чего вы убиваете… (Уходит в камеру.)

И р о с. Смотри, как усмехается гном…

Б е р ч а н у. Распустилась ночная красавица…

Уходят. Бьют часы.

М а р и я (в дверях, нервно прислушивается). Где мой мальчик?

Появляется  П т и ц а  с гномом на руках.

П т и ц а. Я должен погулять с гномом. Я получил такой приказ.

М а р и я. Где мой сын?

Птица не отвечает.

Почему слова застревают у тебя в горле?

П т и ц а. Потому что я идиот.

М а р и я: Скажи, его унесли?

П т и ц а. Смотри, летит сова. Я всегда мечтал быть птицей!..

М а р и я. Его унесли? Куда? Я должна его покормить.

П т и ц а. Вот она села на ветку — устала, должно быть. И птицы устают, одна свернется в комочек, другая норовит изменить свой облик.

М а р и я. Вы на все способны, даже дать ему умереть с голоду.

П т и ц а (водружая гнома на место). Он тоже устал от прогулки. (Марии.) Ты могла бы быть повежливей.

М а р и я. С тобой?

П т и ц а. С гномом. Он не виноват, зачем ты кричишь! (Кротко.) Ты не хочешь, чтоб мы стали друзьями?

М а р и я. С гномом?

П т и ц а. Со мной.

М а р и я. Зачем?

П т и ц а. Не любовниками, друзьями.

М а р и я. Это еще хуже. Дружба страшнее любви. Я не хочу, чтобы ты лез из кожи вон, изображая доброго малого.

П т и ц а. Я не изображаю.

М а р и я. А ты и не добрый малый!

П т и ц а. Конечно. Я просто болван.

М а р и я. Ты не болван. Ты даже прикинуться болваном не можешь. Будь ты болваном, все было бы проще.

П т и ц а. Вы хотите меня оскорбить.

М а р и я. Ты только что это заметил?

П т и ц а. Вы хотите избавиться от меня, остаться одной и тогда…

М а р и я. Что — тогда?

П т и ц а. Наораться вволю.

М а р и я. Я не ору, я спрашиваю, где мой сын. Может, тебе платят, чтобы ты развлекал меня и чтобы я забыла о своем ребенке?

П т и ц а. Когда вы не кричите, то изрекаете меньше глупостей. Так что помолчите.

М а р и я. Я не буду молчать.

П т и ц а. Я знаю. Но меня этим не испугаешь. Вы девушка…

М а р и я. …женщина!

П т и ц а (невозмутимо). …девушка, которая никого не испугает ни молчанием, ни криком… Вы девушка…

М а р и я. …женщина.

П т и ц а (невозмутимо). …женщина, которая боится мух. Смерти не боится, а мух, которые облепят ее тело, боится. Вы как летняя ночь перед рассветом, светлая и прохладная, пасмурная и теплая, вы как туман, как дымка.

М а р и я (удивленно кричит). Болван, надеюсь, ты не влюбился в меня?

П т и ц а. Это вы в меня влюбились, даже называете по имени: Болван!

М а р и я. Я тебя оскорбила…

П т и ц а. Вы решили оскорблять меня и кокетничать одновременно? Пытаетесь завоевать меня таким способом? Вы думаете, я жалкий человек, неудачник? А может, наоборот, назвав меня неудачником, вы меня неудачником не считаете, тогда «болван» в ваших устах звучит комплиментом. Спасибо. Вы не умеете лгать, вы человек искренний.

М а р и я. А разве это не так?

П т и ц а. Вы искренняя, а я болван.

М а р и я (выходит из себя, кричит). Почему ты твердишь одно и то же? Почему лишен юмора?

П т и ц а. Чтобы доставить вам удовольствие. Чтобы убедить вас, что я вам верю. И я вам верю.

М а р и я. А ты веришь, что я…

П т и ц а. Да, вы неудачница.

М а р и я. Правда?

П т и ц а. Правда — в прямом и переносном смысле. Вы смеетесь над мужчинами…

М а р и я. Над мужчинами?

П т и ц а. В данном случае не смеетесь — издеваетесь.

М а р и я. Правильно.

П т и ц а. И ко всему прочему я не мужчина.

М а р и я. И это правильно.

П т и ц а. Я недоразвитый, как говорит доктор.

М а р и я. И доктор прав.

П т и ц а. И вы правы.

М а р и я. Говори мне «ты».

П т и ц а. Мне проще говорить вам «вы».

Она удивлена.

Это освобождает меня от каких-либо обязательств.

М а р и я. Я не знала, что, если говоришь женщине «ты», это накладывает обязательства.

П т и ц а. Накладывает.

М а р и я. Ты чересчур умен для этого сада, для этого гнома.

П т и ц а. Я думал, что чересчур умен для болвана.

М а р и я. Велик же мир, тобой созданный, господи! Ты всегда знаешь, чего хочешь, Птица!

П т и ц а. В этом моя свобода.

М а р и я. Прекрати. Ты хочешь вывести меня из терпения, хочешь заставить меня забыть о ребенке и о считанных днях, что мне отпущены. Ты лгун, ты гадок. Я не могу забыть ни на минуту.

П т и ц а. Неправда. Когда ты назвала меня болваном, ты обо всем забыла. Глаза твои светились радостью…

М а р и я. Мои?

П т и ц а. Я видел, как светятся радостью твои глаза.

М а р и я. Разве была такая минута, когда я радовалась?

П т и ц а. Ты забыла на мгновенье, что должна умереть.

М а р и я (утвердительно). В эту минуту я, наверно, любила тебя.

П т и ц а. И потому одарила меня комплиментом?!

М а р и я (удивлена, что он ей не верит). Ты такой толстошкурый…

П т и ц а. Говорят: толстокожий.

М а р и я (возвращается к прежней теме). Нет. (Кричит.) Где мой ребенок? Ты болтаешь глупости, чтобы я забыла о нем?

П т и ц а. Он и Севастица в больнице…

М а р и я. Под охраной тюремщиков!

П т и ц а. Да. Вот гляди — они идут.

Входит  С е в а с т и ц а  с мальчиком на руках в сопровождении  с т р а ж н и к а.

С е в а с т и ц а. Ему сделали все анализы. Он здоров, как бычок. Они хотят его забрать.

М а р и я. Забрать? После того как…

С е в а с т и ц а. Берчану сказал… Покорми его.

М а р и я (берет ребенка на руки). У меня нет молока… Во всяком случае, его мало… (Прикладывает ребенка к груди, входит в камеру, продолжает разговор оттуда.) Меня охватывает стужа, она холодит душу, леденит кровь, живот становится бесплодным, в груди застывает молоко, в глазах высыхают слезы.

Птица уходит.

Почему я не могу уйти молча, счастливая, что земля ждет меня, почему мне хочется кричать…

С е в а с т и ц а. Кричи!

Входят  П т и ц а  и  м о л о д а я  ц ы г а н к а.

П т и ц а. Зайди и покорми ребенка.

Цыганка входит в камеру Марии.

У этой воровки восьмимесячный ребенок…

С е в а с т и ц а. Цыганки, случается, не отнимают детей от груди до двух лет.

Входит  Б е р ч а н у.

Б е р ч а н у. Ребенок здоров, я пришел забрать его. Завтра… Мы не можем даже на ночь оставить его с ней…

С е в а с т и ц а (еще надеялась, что это неправда). Это ее последняя ночь?

Б е р ч а н у. Это ее последняя ночь, и она должна быть одна. Так надо. (Делает знак двум стражникам, чтобы они вошли и забрали ребенка.) Она может убить его в припадке безумия… Или сама умрет от тоски… Нужно, чтобы она не видела его, когда будет уходить…

М а р и я  появляется на пороге.

(Марии.) У цыганки много молока…

М а р и я. Вы его уносите?

Б е р ч а н у. Да. Раз у него нет отца, он побудет пока в больнице, а потом его отдадут… (Показывает на Севастицу.) Родителей ведь у тебя нет…

М а р и я. Отец убит на войне…

Б е р ч а н у. Мама умерла еще раньше, знаю… Ее (показывает на Севастицу) скоро освободят, и она заберет его…

С е в а с т и ц а (берет ребенка у вышедшей из камеры цыганки). Лучше я оставлю его у себя, пока не освобожусь… У нее есть молоко…

Б е р ч а н у. Сейчас его надо унести…

С е в а с т и ц а (Марии, показывая на ребенка). Посмотри на него… он твой, у него голубые глаза… Не плачь. Не проклинай. Посмотри на него… Не прощайся с ним, не целуй его.

М а р и я. Дай хотя бы дотронуться до его руки.

С е в а с т и ц а. Не трогай его, он заснул.

М а р и я. Ну хоть коснуться одеяла…

С е в а с т и ц а. Нет… Это мое дитя, оно больше не твое…

М а р и я. Не уходи. Я хочу еще раз посмотреть на него… Будь здоров, Тикэ.

Севастица медленно удаляется.

(Не плачет, сдержанно.) Ты уходишь, малыш, расстояние между нами увеличивается, потом смерть разъединит нас, Тикэ…

Б е р ч а н у. У тебя впереди еще ночь. Отдохни…

М а р и я. У меня впереди вся жизнь.

Птица уходит.

Б е р ч а н у (протягивает Марии яблоко). Яблоки созрели, хочешь?

Мария берет несколько яблок.

Положи их в подол или за пазуху, как в детстве…

М а р и я. Спасибо… (Кладет яблоки в подол.) Они будут пахнуть всю ночь… Стемнело. Как странно — это будет моя ночь, будет ночь яблок, ночь доктора, ночь травы, ночь священника… Как видишь, у каждого своя ночь, и одна не похожа на другую… (Входит в камеру.)

Б е р ч а н у. Спокойной ночи, Мария.

Появляется  И р о с.

Взошла луна, собаки воют, взбесились от лунного света… Тебе не спится?

И р о с. Я не могу заснуть, ужасно разбрехались собаки.

Б е р ч а н у. Луна… Звезды…

В темноте видно, что  П т и ц а  стоит около камеры Марии.

И р о с. Посмотри, как смеется гном…

Б е р ч а н у. Распустилась ночная красавица.

Ирос и Берчану уходят. Появляется  С е в а с т и ц а  и видит, что Птица умывается у колонки.

С е в а с т и ц а. Чьей кровью испачканы твои руки?

П т и ц а. Тебе показалось.

С е в а с т и ц а. Но у тебя и рубашка в крови…

Птица стирает рубашку.

Ты убил кого-нибудь? Скажи правду, чья это кровь?

П т и ц а. Уточки… подсадной утки…

С е в а с т и ц а. У утки не может быть столько крови… Почему ты дрожишь? В эту святую ночь кого ты осмелился тронуть? Это кровь Марии?

П т и ц а. Это кровь птицы.

С е в а с т и ц а. Для тебя все люди птицы… Ты убил ее во сне, чтобы она завтра не мучилась? Тебя ждет пуля.

П т и ц а. Хоть тысячу пуль вгони в меня, ни одна не застрянет. Посмотри, луна как птица…

С е в а с т и ц а. Что ты наделал, родимый?!

П т и ц а. Меня никто, кроме луны, не видел…

С е в а с т и ц а. Безумец, что тебе луна, людей надо бояться, не луны…

П т и ц а. Туда, к луне, отправляются птицы. Но не все, нет, не все…

С е в а с т и ц а (тихо). Господи, родимый ты мой…

В дверях камеры появляется  М а р и я.

М а р и я. Луна похожа на птицу, правда, Птица?

П т и ц а. Луна — это царство птиц, туда они держат свой путь, когда приходит зима и нет на земле им места…

М а р и я. Туда отправляюсь и я. (Смеется.) Завтра вечером ты меня там увидишь — и помашешь мне…

С е в а с т и ц а. Ложитесь, люди добрые, ночью забвенье приходит скорее…

Мария и Птица уходят. Севастица остается одна. Ночь. Огромная луна освещает двор.

Падают звезды, Мария… Там, куда ты отправляешься, нет ни ежевики, ни орехов, нет ни яблок, ни зеркала, ни груш, ветра нет и золы нет, кукушки не кукуют и ласточки не поют…

Появляется  М а р и я.

М а р и я. Прости меня за то, что я ухожу и больше не вернусь. Спасибо за гребешок. (Садится.)

Севастица причесывает ее.

Причеши на пробор, под мальчика, волосы-то у меня короткие…

Входит  П т и ц а.

П т и ц а. Я принес мыло… (Ставит ведро у колонки.) И чулки.

М а р и я. Я угощу вас яблоками. (Угощает яблоками Птицу и Севастицу.)

П т и ц а. И еще я принес тебе колечко, носи его…

М а р и я. Я вижу горы, освещенные луной, я уйду за эти горы, к другим родителям, к другим воротам, в другие сады. Отведайте яблок.

Все трое едят.

Я не буду вас больше угощать яблоками, долог мой путь, даже птице меня не догнать. Вот так-то, Птица, я ухожу и не вернусь никогда. (Натягивает чулки.) Хорошие чулки, легкие, как шелк.

С е в а с т и ц а. Давай я полью тебе, а ты умойся здесь, во дворе… Птица, отойди в сторонку, не гляди — постыдись. Или отвернись.

П т и ц а. У меня дела. (Уходит.)

М а р и я. Напрасно я умываюсь, земля пристала к моим рукам, облепила грудь, словно всю меня поглотила. (Плачет.) Хоть бы не увидел никто, как я плачу.

С е в а с т и ц а. Плачь. Слезы облегчат тебя, не бери их с собой, в земле им не место… (Льет воду на руки Марии.)

Светит луна, но их силуэты едва угадываются в темноте.

М а р и я (плачет). Дай руку, хочу поблагодарить тебя как родную маму.

С е в а с т и ц а. Плачь, не стыдись, это твое право — ты ведь женщина.

М а р и я. Не могу больше, нет слез. Когда я была маленькая и меня обижал Флорикэ — сын кузнеца, я заливалась слезами. Наверно, тогда все и выплакала.

С е в а с т и ц а. А я, когда замуж шла, ревела три ночи подряд, так что у меня вся грудь вымокла от слез: я уходила от родных к чужим людям, к другим родителям.

М а р и я. Значит, и я могу плакать (улыбается), я ведь тоже ухожу к другим родителям.

С е в а с т и ц а. Не бери с собой ничего, все оставь здесь: слова, тоску, жалость — пусть все останется на земле, ты должна прийти туда легкая, как трава, как птица, а жалость и любовь не умрут, небо ведь не умирает. Мария, возьми Птицу в мужья этой ночью, в саду, а я буду вашей крестной, ты не должна уйти обиженная на людей, оставь после себя след женщины и женскую любовь.

Появляется  П т и ц а.

Дружок, дай Марии руку.

Птица протягивает руку.

И пусть в твоей памяти сохранится эта удивительная луна…

М а р и я. Что могу я здесь оставить: мои следы в саду — их затопчут, и имя забудут, слезы высохнут, мне нечего оставлять… Если бы я могла, я оставила бы здесь руки, чтобы они ткали, шили, стирали, ласкали, чтобы растили Тикэ, но их я тоже не могу оставить. Я ведь уже в пути.

П т и ц а (Марии). Рука у тебя легкая, как перышко…

С е в а с т и ц а (Марии). А теперь иди ложись и закрой глаза, ты умыта, причесана, иди…

Мария не двигается.

(Птице.) Иди и ты…

Птица удаляется. Увидев входящего  Б е р ч а н у, он уходит совсем.

Ухожу и я…

Б е р ч а н у. Что у тебя есть? Что ты защищаешь?

М а р и я. Что я защищаю? Какое богатство? Ради кого сражаюсь?

Б е р ч а н у. У тебя ничего нет, ты бедная девушка.

М а р и я. Нет, я богата, потому что сама решаю свою судьбу, решаю, что мне делать здесь, где Замбилу забили ногами до смерти, где побоями хотят доказать мне, что я всего лишь затравленный зверь… Так знайте, это не так, в мир вошел мой сын, я начало начал на земле…

Б е р ч а н у. И все же…

М а р и я. И все же я свободна, начальник!

Б е р ч а н у. И все же только птицы свободны, они живут в небесах, там поют, там любят друг друга и там умирают.

М а р и я. Там их родина.

Б е р ч а н у. А наша здесь, на земле.

М а р и я. Наша — в нас самих, родину мы несем в себе, куда бы ни шли, где бы ни любили. Она — наше зеркало, отражение наших мыслей. Она вечная наша любовь — это мы сами, люди, которые носят имена наших дедов и прадедов…

Б е р ч а н у. Только смерть вечна.

М а р и я. Берчану, ты живешь как во сне, разве ты не слышишь, как умирают на чужой земле, далеко от родного порога, одинокие, никем не оплаканные мужчины? Мира нет на земле, начальник, как же ты можешь спокойно спать?

Б е р ч а н у. Я ничего не могу поделать.

М а р и я. Мне было бы стыдно жить в вялом безразличии и при этом говорить, будто я ничего не могу поделать… неужели тебе не страшно за эту страну, живую и оскверненную!

Б е р ч а н у. Я боюсь страны вечного мрака и пули.

М а р и я. Молодые прекрасны, даже когда погибают в бою.

Б е р ч а н у. Я уже не молод.

М а р и я. Стар только слабый, тот, кто стал рабом в своей стране.

Б е р ч а н у. Если все взбунтуются — мир погибнет.

М а р и я. Что погибнет? Эта усадьба, эта тюрьма с цветами в саду? Где надо исповедоваться отцу Изидору, чтобы выжить, надо слушаться приказаний его величества короля, бояться гнева Мирона Давида? Тюрьма эта держится страхом, Берчану. О чем сожалеть? О том, что падет правительство, прекратятся террор и жестокость Мирона Давида, доносы Митителу, о том, что сбежит король? Все могут сбежать, но страна останется. Останутся мужчины, которые умеют играть на зеленом листке, и девушки, которые гадают в новогоднюю ночь на остывшей золе и в зеркале ищут своего суженого, останутся заботы после смерти старшего в семье, останутся наши обычаи и могилы наших отцов и детей… Не сомневайся: в этой стране снегопадов ни огонь, ни враг не уничтожат землю, на которой мы живем и из которой вылеплены. Никто не заставит нас учить чужие законы, не превратит нас в холопов, разве что тогда, когда зарастут бузиной развалины наших домов и нас уже не будет на свете…

Б е р ч а н у. Ты скоро отправишься в путь…

М а р и я. Я отправлюсь, страна останется.

Б е р ч а н у. И все же ты уйдешь и после себя ничего не оставишь…

М а р и я. Я бы оставила спелое яблоко, но оно сгниет. Я прошла через этот огромный мир и не узнала любви… Что я оставлю? Песню, которую пела мама:

Родина-кручинушка,

Лист моей рябинушки,

Град, не бей дубинушкой…

Я оставлю сына и сына моего сына, целое племя красивых мужчин…

Входит  С е в а с т и ц а.

Б е р ч а н у. Возможно… Возможно… (Уходит.)

С е в а с т и ц а. Птица думает, что он птица и что человеком он стал из птицы… Взгляни, прогуливается с гномом, только чтобы доставить тебе удовольствие. Полюбуйся на него…

Появляется  П т и ц а.

П т и ц а (остановился, держа гнома на руках). Мария, можно тебя спросить?..

М а р и я. Нет.

П т и ц а. Тогда спрошу… Ты говорила, что птицы летают повсюду, летают, где захотят, летают, словно сердца, и счастливы, летают тогда, когда счастливы…

М а р и я. Пока не превращаются в людей…

П т и ц а. Значит, и ты когда-то была птицей… (Ставит гнома на место.) И когда люди умирают, они снова становятся птицами. Ты никогда не лгала мне. Это правда?

М а р и я. Правда.

П т и ц а. Правда. (Уходит.)

С е в а с т и ц а. Я положу Тикэ под ореховый куст, где кукуют кукушки. (Уходит.)

Мария входит в камеру. Появляются  ч е т ы р е  с т р а ж н и к а. Задвигают решеткой двери камеры. Уходят. Появляется  Д а в и д, он несет что-то в правой руке, а в левой держит бадью.

М а р и я (из камеры). Что ты хочешь? Я знаю, что ухожу завтра. Ты опоздал и уже не испугаешь меня этим известием. Я надела белую рубашку, красивую белую рубашку, как того требует устав… Она широкая, легкая, как ночная… Я буду спать в ней сегодня ночью… Что тебе еще надо?.. Вы спрятали меня здесь среди конокрадов и мелких воришек, хотели унизить меня… Уходи! Что ты от меня хочешь?

Д а в и д. Ничего. Я не буду допрашивать тебя, и ты не будешь мне отвечать… Я был идиотом, когда, следуя примеру этих старых болванов, считал главным выпытать у тебя всякую ерунду: кого ты знаешь, что делала… Ты другая, у тебя есть принципы… Есть идеалы, им этого не понять.

М а р и я. Что ты прячешь за спиной?

Д а в и д. Твоего сына. Не бойся, он сыт и спит как убитый. Запеленат и дрыхнет…

М а р и я. Ты хочешь сказать, что можешь сделать с ним все что угодно?

Д а в и д. Все что угодно.

М а р и я. Ты хочешь сказать, что можешь выронить его из рук, как будто он скатился с кровати на пол…

Д а в и д. Все что угодно.

М а р и я. Ты хочешь услышать, как я молю тебя на коленях не трогать его… Ты этого хочешь… Чтобы я просила у тебя прощения, чтобы признала, что строила из себя гордячку… Вы посадили меня с ворами и цыганами, чтобы убить во мне гордость…

Д а в и д. И не убили, потому что ты и среди них нашла… и так далее и тому подобное. (Кладет что-то завернутое в пеленки на край бадьи, которую принес с собой. Открывает кран, вода течет в бадью.) Я слушаю тебя. Ты ведь не скажешь, что не веришь ни во что.

М а р и я. А ты хотел бы, чтобы я сказала. Закрой воду…

Д а в и д. Пусть наполнится бадья. Пусть станет купелью — хочу окрестить твоего ребенка…

М а р и я. Хочешь утопить его на моих глазах.

Д а в и д. Хочу окрестить его ночью, смотри, какая яркая луна… Конечно, всякое может случиться: он может выскользнуть из моих рук.

М а р и я. Хочешь меня испугать.

Д а в и д. Нет.

М а р и я. Я не верю, что ты убьешь его, хоть ты и негодяй, не верю, что осмелишься, что можешь оказаться таким подлецом. Все равно я ничего не скажу. Ты не можешь растоптать меня, не можешь убедить, что ты свинья, чудовище, я даже в тебя еще верю, чудовище… Закрой воду!

Д а в и д (поднимает сверток и подражает священнику). Во имя отца, и сына, и святого духа нарекаю тебя, раба божия… Как ты его назвала? Во имя отца, и сына, и святого духа нарекаю тебя, сын Марии, именем Тикэ.

М а р и я. Что ты делаешь?

Д а в и д (брызгает водой на лоб «ребенка»). Ты отрекаешься от дьявола? Да, я отрекаюсь от дьявола. Ты отрекаешься от греха? Да, я отрекаюсь от греха. (Марии.) Крещенный под луной, он будет хорошим христианином!

Вода наполняет бадью.

М а р и я. Не разворачивай его, не буди, не смей дотрагиваться до его лба, до его волос… Не оскорбляй дыхания ребенка, который не может кричать, потому что слаб, не может убежать, потому что не умеет. Не прикасайся к нему, не смей его пачкать своими руками, своей ненавистью, не смей унижать этим крещеньем, этой насмешкой…

Д а в и д. Почему ты шепчешь, кричи…

М а р и я. Я не хочу его будить…

Д а в и д. Инстинкты вопят в тебе, как в обыкновенной суке. (Смеется.) Да нет здесь никакого ребенка, это пеленки. Ребенок из тряпок! Ты не поверишь — я крестил тряпье. Ничто, а ты утверждаешь, что человек не может быть ничем.

М а р и я. Ты не заставишь меня поверить, что человек — это ничто, мешок тряпья…

Д а в и д. Ты умрешь завтра на заре, так и не изведав счастья.

М а р и я. Вы останетесь жить, но счастья вам тоже не узнать.

Д а в и д. Мы — то есть все?

М а р и я. Нет, вы — это вы, но не мой сын.

Д а в и д (брызгает на «ребенка» воду). Аминь. Не плачь.

М а р и я. Ты убил его?

Д а в и д. Нет.

М а р и я. Не трогай его. Дай ему спать, расти… Он — мой завтрашний день, мои глаза.

Д а в и д. Твое будущее, живое семя. В него будут влюбляться девушки, цветы будут расти на его пути. (Опускает «ребенка» вниз головой в бадью, полную воды.) Аминь.

М а р и я. Теперь я тебе верю. Здесь нет ребенка.

Д а в и д. Тогда я погружу еще глубже эти тряпки, которыми Птица вытирает камни.

М а р и я. Ребенок у Севастицы, она охраняет его, она заберет его к себе, будет петь ему песни и положит под дерево, на котором кукует кукушка, — так она мне обещала…

Д а в и д. Она соврала.

М а р и я. Она не умеет врать. Пусть кукушка найдет путь к ее дому и будет куковать над колыбелью моего сыночка…

Давид вытаскивает «ребенка» из ведра, вода льется с него потоками.

Его будут поливать дожди, будет засыпать снегом.

Давид разворачивает пеленки.

Довольно! (Кричит.) Я буду кричать ему из могилы, чтобы он нашел тебя, живого или мертвого. (Громко, словно говорит с ребенком.) Тикэ, ты должен очистить землю! Не позволяй матерям рожать в цепях, не разрешай крестить детей по ночам, это черное дело, Тикэ.

Давид ударяет оземь «ребенком» из тряпья.

Что ты наделал? Тебе не смыть кровь ни водой, ни снегом. На глазах у гнома в колпаке ты убивал конокрадов, картежников, цыганок с монистами из фальшивого золота, юношей и девушек, прекрасных людей… Я видела, как они падали на утреннюю росу…

Д а в и д (сухо). Они умерли, омытые росой. Придет и твой черед: место твое в раю не занято, оно ждет тебя. Небось с Севастицей и Птицей ты не делилась своими мыслями, не рассказывала, кто ты такая, как не рассказала ничего и тем, невиновным, кто уже в могиле… Вдруг они тебя предадут?! Ты, конечно, скажешь, что не все хорошие люди должны разбираться в политике. Ты считаешь, что мы специально посадили тебя вместе с ворами, чтоб унизить, и убьем так же, как убили их, чтобы не вообразила, будто ты какая-нибудь особенная.

М а р и я. Вы не можете убить меня, моя смерть — в моих руках, это моя добрая воля, я распоряжаюсь ею — не ты! Я могла бы найти тысячу способов сохранить свою жизнь, но тогда я бы стала похожей на тебя, сделалась тварью, боящейся кнута.

Д а в и д. А ты не тварь? (Ногой пинает тряпичного ребенка.)

М а р и я. Нет. Я женщина, мать, свободный человек, который открыто заявляет вам, что пылинки не останется ни от вас, ни от вашей политики. Я отвечаю за то, что делаю, я знаю, что делаю…

Д а в и д. Конечно, ты вольна умереть, вольна кричать, но тебя никто не услышит и никто не узнает, предала ты или нет…

М а р и я. И это мне известно. А теперь уходи, я хочу отдохнуть. Завтра наступит день, который мой сын никогда не забудет.

Давид забирает тряпки, бадью и уходит. Бьют часы. Появляется  С е в а с т и ц а.

Мне надо сказать кое-что Птице.

С е в а с т и ц а. Что ты хочешь ему сказать?

М а р и я. Что я обманула его… Что я никогда не летала и не была счастлива…

С е в а с т и ц а. Не трогай его… Зачем объяснять ему, что люди не птицы? Пусть верит, во что хочет… Разве не ты научила его верить в птиц, в…

М а р и я. Да.

С е в а с т и ц а. Иди отдохни, еще есть время… до рассвета. Вот он идет.

Входит  П т и ц а.

Не трогай его.

М а р и я. Хорошо… (Уходит.)

П т и ц а. Если бы я нашел где-нибудь, в любом конце страны, ярмарку мертвецов — такая ярмарка есть, я знаю, — я бы выкупил ее, сколь ни велика была бы цена, я бы не поскупился.

С е в а с т и ц а. Иди на свое место, к воротам.

Птица уходит.

Светает. Меркнут утренние звезды.

Зорьки, сестренки мои, не спешите вставать, понежьтесь в своей постели, не дайте ей увянуть до срока, пусть попрощается она с родней, с сыночком и с болью покинет этот прекрасный мир…

Рассвело. Слышен шум машины.

Г о л о с  П т и ц ы. Господин Мирча Мушат.

Г о л о с  М у ш а т а. Доброе утро.

Г о л о с  П т и ц ы. Через двор, направо.

М у ш а т  проходит направо, туда, где стоит статуя гнома.

С е в а с т и ц а. Пусть душа ее отделится от тела.

Г о л о с  П т и ц ы. Господин доктор Стамбулиу Василе.

Появляется  С т а м б у л и у.

С т а м б у л и у. Доброе утро.

С е в а с т и ц а (почти кричит). Радуйся, земля, ты получишь красивый цветок…

Г о л о с  П т и ц ы (быстро). Господин Константин Ирос… Господин Мирон Давид…

Они оба идут к гному.

Господин Доминик Берчану.

Проходит  Б е р ч а н у.

С е в а с т и ц а (продолжает свой разговор тихо). …но не цвести он будет, а тлеть…

Г о л о с  П т и ц ы. Отец Изидор…

Проходит  И з и д о р.

С е в а с т и ц а. Иди сюда, Мария.

Появляется  М а р и я.

Я принесла твою сигарету, я сохранила ее. (Протягивает сигарету.) Это было твое последнее желание…

М а р и я. Я пошутила. (Закуривает.) Дурацкий дым.

Входят  с т р а ж н и к и.

Это вторая сигарета в моей жизни.

Входит  П т и ц а.

П т и ц а. Доброе утро, Мария.

М а р и я. Доброе утро, Птица… (Гасит сигарету и спокойным шагом направляется в глубь сада. Останавливается у стены, недалеко от гнома.)

Птица и Севастица смотрят на Марию. Больше ничего не видно. Севастица зажигает свечку. Тишина. Слышен ружейный залп. Мария не двигается. Севастица закрывает лицо руками. Еще один залп. Мария медленно поднимается вверх, словно собираясь взлететь, как птица.

П т и ц а (протягивает руку, будто выпускает из ладони птицу). Спасибо, Мария…

ФОТОГРАФИИ

Думитру Раду Попеску.

«Эти грустные ангелы». Национальный театр г. Тыргу-Муреша. 1969.

«Эти грустные ангелы». Театр имени Ноттары. Бухарест. 1983.

«Время вдвоем» (пьеса «Хория, или Птичье молоко») Молодежный театр г. Пьятра-Нямц, 1980.

«Фаянсовый гном из летнего сада». Молодежный театр г. Пьятра-Нямц. 1984.

«Фаянсовый гном из летнего сада». Шяуляйский драматический театр Литовской ССР. 1983. Птица — Е. Леонавичюс.

«Фаянсовый гном из летнего сада». Шяуляйский драматический театр Литовской ССР 1983. Мария — Р. Крилавичюте, Митителу — А. Венцкус.

«Фаянсовый гном из летнего сада». Шяуляйский драматический театр Литовской ССР. 1983. Птица — Е. Леонавичюс.

Послесловие

Думитру Раду Попеску — один из ведущих прозаиков и драматургов Румынии, автор нескольких поэтических сборников, видный общественный деятель.

Д. Р. Попеску родился 19 августа 1935 года в селе Пэуша, где учительствовали его родители. Занимался в Медицинском институте. Печататься начал в 1953 году. В 1958 году был опубликован сборник его рассказов «Бегство», посвященный жизни румынского села. О молодом писателе заговорила критика, высоко оценившая в его коротких рассказах остро подмеченные социальные проблемы, драматический нерв повествования, густую, лишенную пустот прозу.

В 1960 году Д. Р. Попеску опубликовал свою первую пьесу — «Мама». Но если проза его была признана сразу и безоговорочно, театр долгое время оставался равнодушным к его драматургии. И лишь в 1969 году премьера пьесы «Эти грустные ангелы» в Национальном театре города Тыргу-Муреша утвердила его в звании драматического писателя.

Сегодня опубликованы и увидели свет рампы более 30 его пьес. Сам писатель в равной степени привязан и к прозе, и к драматургии. К театру относится с нескрываемой нежностью. «Театр я воспринимаю как храм, как святилище, где люди обретают друг друга, очищаются… Если читатель литературы — это человек, оставшийся один на один с книгой, и его собственные раздумья встречаются с раздумьями героев книги или ее автора, то в театре между зрителями и сценой пробегает ток взаимопонимания, рождается человеческая солидарность, возникает магнетизм, который объединяет всех в единое целое… Зрительский коллоквиум, развернувшийся еще в антракте, а затем и дома, служит продолжением пьесы, выводит ее за рамки написанного… Д а, я  в е р ю  в  т е а т р» — эти слова он выносит на обложку своего последнего сборника пьес, вышедшего в Бухаресте.

Драматургия Д. Р. Попеску многожанрова: от трагической поэмы «Фаянсовый гном из летнего сада», социальной драмы «Эти грустные ангелы» до сатирической пьесы с элементами гротеска «Хория, или Птичье молоко» и бурлескной трагедии «Цезарь — шут пиратов…».

Пьесы, предлагаемые советскому читателю, находятся в русле той же проблематики, что и прозаические произведения Д. Р. Попеску. Проблемы, которые волнуют писателя — человека острой и беспокойной гражданской мысли, — это проблемы ответственности личности перед обществом и перед собой. Сюжетные перипетии в своих пьесах Д. Р. Попеску заменяет сшибкой мнений, схваткой идей: в них выражены крайние, противоположные жизненные позиции. Герои пьес Д. Р. Попеску не идут на моральные компромиссы, сражаются за истину до последнего дыхания, готовы умереть, но не предать свои идеалы. При этом им свойственны человеческие слабости, в них нет ни декларативности, ни позы, которыми порой грешат характеры положительных героев литературных произведений. Писатель ненавидит цинизм, приспособленчество, корыстолюбие. Ключевые пункты его нравственной программы — это совесть, честь, правдоискательство.

Ион, герой пьесы «Эти грустные ангелы» (1969), молодой рабочий, сражается за чистоту и справедливость человеческих отношений. В этом несгибаемом правдолюбце, непримиримом к любого рода компромиссам, кричит отчаяние одиночества, желание найти человека близкого по духу, по жизненным принципам. Но когда, казалось бы, он находит такого человека — медсестру Сильвию, тоже одинокую, с несложившейся судьбой, обиженную жизненными обстоятельствами и людьми, — эта встреча счастья им не приносит. Как бы ни дорожила Сильвия отношением Иона, как бы ни ценила его человеческие качества, как бы ни хотела опереться на его руку, она Иона не любит и замуж за него не пойдет — не станет ложью оскорблять его и себя. Эти «грустные ангелы» во всем отстаивают правду, ищут идеал, хотят жить по совести.

Д. Р. Попеску удивительно выстраивает свою пьесу. Действием движет не смена сюжетных ходов. Они вообще мало интересуют писателя. Драматическое напряжение существует за счет неожиданных поворотов в сложившейся системе человеческих отношений. Каждого нового героя, выходящего на сцену, оказывается, что-то связывает с остальными: давнее знакомство, прошлые обиды, нелегкий житейский опыт. Социальная драма развивается как драма психологическая, скрепленная почти детективной интригой, но не событийной, а нравственной, этической. С ее помощью автор исследует человеческую психологию.

Пьеса «Хория, или Птичье молоко» (1976) начинается как драма, заканчивается как фарс. Жену, погрязшую в домашнем хозяйстве, раздражает работяга муж с его прописными истинами и вечной занятостью. Едва возникший любовный треугольник, одна из сторон которого — франтоватый ухажер с патефоном и в белом костюме — скорее иллюзия, плод воображения не очень счастливой женщины, — распадается на глазах, чтобы открыть перед двоими путь друг к другу. Каждый из героев познает истину о мире и о себе самом, очищается, признавая свою вину перед другим человеком.

«Цезарь — шут пиратов…» (1968) — пьеса-парабола о власти в мире пиратов, насильников, палачей. Здесь власть добывают силой, за нее расплачиваются звонкой монетой. В обществе бандитов и ничтожеств Цезарем может стать любой, достало бы только коварства, демагогии, денег. Победа Цезаря над пиратами, потом Капитана над Цезарем и Тощего над Капитаном — это победа пирата над пиратом, палача над палачом и деспота над людьми.

Античная история — только рамка, внутри которой разыгрывается гротесковый сюжет на тему авторитарной власти в обществе «свободной конкуренции». Драматург в своих заметках о пьесе предупреждает режиссера об опасности «увидеть в пьесе простую реконструкцию исторических событий», призывает «иметь в виду главную мысль пьесы: преступления не должны повторяться».

В этой пьесе, которую можно назвать политическим памфлетом, гротесковой драмой, бурлескной трагедией, диалог построен не как обмен репликами, а как противоборство идей, звучащих в тексте и скрытых в подтексте. Цезарь из шута пиратов становится их палачом, а потом их жертвой. Цезарь — действующее лицо пьесы — убит, а Цезарь как идея диктаторской власти живет, и на освободившееся место находится масса претендентов. Меняются маски — суть остается прежней. Тиран всегда тиран, в какие бы одежды он ни рядился.

Рассматривая в пьесе «Фарфоровый гном из летнего сада» (1972) судьбу молодой подпольщицы-антифашистки Марии, осужденной на смертную казнь, Д. Р. Попеску показывает, как раскрывается человек в пору испытания человечности, размышляет о том, что в жизни свято и дорого, а что подло и преступно, кто трус, а кто способен бороться за свое достоинство и выстоять в суровой неравной борьбе. Сюжет, повествующий о трагическом эпизоде второй мировой войны, восходит к уровню высоких обобщений, от событийного плана — в метафорически-ассоциативный. Пьеса эта написана в жанре современной интеллектуальной драмы, где противоборство идей и мнений движет действие. Здесь переплетаются несколько образных пластов: мотивы христианской мифологии, фольклорные реминисценции, балладные формы.

Несмотря на то что пьеса сложна для постановки, к ней обращались многие театры Румынии, румынское телевидение предложило свой вариант драматической поэмы. В Советском Союзе «Фаянсового гнома» включил в свой репертуар Шяуляйский театр, и режиссер С. Варнас получил премию фестиваля румынской драматургии в Советском Союзе в 1983 году. Театр увидел в пьесе поэзию и условность притчи, близкие к литовской драме-поэме с ее аскетизмом и обобщенными характерами-символами. Он сосредоточил свое внимание на идейном споре, который ведут юная подпольщица Мария и стерегущие ее тюремщики. Они мнят себя властителями мира и пасуют перед силой духа хрупкой женщины…

Эти заметки о драматургии известного писателя Румынии дополнит интервью, которое мне удалось взять у него осенью 1985 года в Бухаресте.

— Дорогой Думитру Раду Попеску, в связи с выходом сборника ваших пьес в издательстве «Радуга» мне бы хотелось попросить вас поделиться с советскими читателями своими размышлениями о театре и о пьесах, которые вошли в этот сборник.

Многие румынские писатели сегодня ищут пути своего развития на перекрестках реалистического и фантастического способов художественного мышления. В ваших произведениях также стыкуются реалистическая манера повествования с гротеском, фантастикой, бурлеском. Отчего так часто и в вашей прозе, и в драматургии реальное окрашивается фантастическими красками?

— Реалистическая манера письма продиктована самой жизнью — конкретной, осязаемой, живой. Но не следует забывать, что мироощущение писателя вырастает из культуры народа, связано с его фольклорными традициями. Часто мы сами не осознаем, что живем словно окруженные аурой фантастики, мифологии. Возьмем, к примеру, мир села — казалось бы, такой конкретный, такой реальный. Здесь рано встают, задают корм домашним животным, идут на работу, разговаривают — словом, занимаются вполне конкретными делами. Вместе с тем здесь чтят обычаи, соблюдают обряды, бережно хранят легенды и сказки, помнят притчи и заговоры. Так живут и сосуществуют в сознании людей два мира, не параллельных, а как бы слитых в одно целое. Поэтому нет ничего удивительного, что в прозе или театре, как и в самой действительности, обыденная жизнь и жизнь мифа, неповторимые обычаи, свойственные только данной культуре, тесно переплетены между собой. И может быть, именно это свойство, эта особенность делает произведения писателей разных стран такими непохожими друг на друга.

Утверждая это, я не делаю никакого открытия — такое сочетание конкретного и фантастического мы находим во многих произведениях классиков реализма, где фантастика придает особый, значительный смысл реальному. В современной литературе — возьмем, к примеру, латиноамериканский роман, который сейчас так популярен, — взаимовлияние реального и фантастического приобретает еще более отчетливый характер. И в нашей литературе, в произведениях румынских писателей М. Садовяну, П. Истрати и в первую очередь М. Эминеску, нетрудно обнаружить взаимопроникновение реального и фантастического.

Возможно, такое сочетание реализма и фантастики помогает писателю находить путь к своему читателю. Читатели, с одной стороны, люди вполне реальные, но ведь они живут в разных уголках страны, разбросаны по всему свету, и для писателя они в какой-то степени существа загадочные. Если писатель хочет их понять, вступить с ними в общение, ему приходится порой моделировать их для себя, как моделирует он собственные персонажи. Может быть, в этом диалоге писателя с бумагой, или писателя с помощью бумаги и пера с читателем, может, в этом диалоге, где все переплелось: фантазия и реальность, — и рождается чудо искусства; может, здесь и заключается ответ на вопрос, который вы мне задали.

— В вашей пьесе «Хория, или Птичье молоко» обыденность, банальность перерастает в гротеск, в фантастику, в ней использован тот самый конструктивный принцип, о котором только что шла речь…

— В жизни все перемешано — жестокое и грустное, подлое и благородное, нелепое и возвышенное. Все эти черты, казалось бы полярные по своей сути, могут сочетаться в одном человеке, сталкиваться в одной сцене. Современный зритель не желает, чтобы его пичкали продуктами, сфабрикованными по принципу бескрылого описательства, лишенного воображения, фантазии, иронии. Ведь читателю отлично известно, что жизнь сложна, загадочна, неожиданна и никакие дотошные описания, которые только в шутку можно назвать реалистическими, не могут раскрыть ее глубинного содержания. Давайте обратимся к опыту великих русских писателей. Разве в их героях не перемешаны положительные и отрицательные черты, возвышенные поступки с низкими, свет и мрак, муки совести и чистые порывы души? Разве мы можем сегодня не принимать во внимание этого достижения искусства, завоеванного много лет назад?!

— Поскольку мы начали с пьесы «Хория, или Птичье молоко», давайте продолжим этот разговор. Ваша героиня Эмилия создает себе идеальный образ мужчины. Ей кажется, что он должен помочь ей вырваться из плена обывательской паутины. Но идеал не совпадает с его реальным воплощением, и она жестоко расправляется с преуспевающим напыщенным пустозвоном Хорией. А может быть, сама мечта об идеальном мужчине всего-навсего отражение внутренней пустоты Эмилии? Так что же происходит в пьесе? Убийство? Убийство собственной пустоты или ложной мечты, которые мешают Эмилии увидеть и понять тех, кто ее окружает?

— Я бы не смог дать точный ответ на этот вопрос. Да и не хочу его давать в интервью, поскольку не дал его в пьесе. Вполне возможно, что убийство мнимого любовника — это горькое признание собственной пустоты и попытка уничтожить в себе эту пустоту, вы это очень хорошо сформулировали. А может быть, это расправа с собственным воображением, создавшим ложный образ человека, оказавшегося никчемным и мелким. И если все это играть на сцене в чисто реалистическом ключе, можно допустить, что совершается убийство ничтожества, пустого места, мыльного пузыря, претендующего на роль мужчины. Я не хочу решать этот вопрос однозначно. И, наверное, режиссеру тоже не стоит настаивать на одном каком-то решении. Зритель обязательно выберет ответ, ведь ответ содержится в каждом из высказанных выше предположений. Семейная жизнь не удовлетворяет мою героиню, она не способна понять заботы близкого человека, разобраться в своем собственном существовании… Разве эти проблемы могут иметь одно решение? Если бы все обстояло так просто, пьеса не вышла бы за рамки банальной семейной драмы.

— В пьесе «Хория» вы рассматриваете взаимоотношения двоих, чья любовь, казалось бы, не прошла проверку временем. В пьесе «Эти грустные ангелы» двое — Сильвия и Ион — только начинают жизнь, их любви, если это любовь, предстоит преодолеть много препятствий, серьезных испытаний. Вообще мне представляется, что молодой герой — любимый герой ваших произведений. Чем объясняется ваш интерес к молодежи? Может быть, чем моложе человек, тем чище и благороднее его намерения, а его душа, как сейсмограф, реагирует на окружающую жизнь?

— Скорее всего, так оно и есть. Но молодой герой для меня не обязательно тот, кому двадцать лет. Дело не в биологическом возрасте, а в способности человека удивляться. Удивляться всему, что происходит вокруг, и иметь мнение по любому вопросу. В этом моем утверждении тоже нет ничего нового. Для меня, например, шекспировский Лир — молод: он восстает, когда оказывается свидетелем того, как искажаются нравственные основы окружающего его мира.

— Может быть, молодой герой близок вам потому, что именно он умеет смотреть на жизнь непредвзятым взглядом, именно он умеет остро формулировать сложные жизненные проблемы? Я имею в виду ваших молодых героев Иона и Сильвию.

— Безусловно. Новая генерация всегда строго судит поколение, которое ей предшествовало. Это не означает, что дети сумеют добиться всего, что не удалось сделать их родителям. Жизнь обязательно внесет свои коррективы. Молодой человек интересен мне остротой восприятия мира — без клише и без рутины. Но может так случиться, что и зрелый герой остается молодым, благодаря молодым вопросам, которые он задает миру.

— Как вы считаете — вопросы, поднятые пьесой «Эти грустные ангелы», которые волновали молодежь 60—70-х годов, волнуют сегодняшнюю молодежь тоже?

— Я бы хотел, чтобы это было так, и был бы счастлив, если бы в ней оказались затронутыми проблемы, которые будут волновать людей двухтысячного года. Ведь если искусство не содержит в себе вечных вопросов — то какое же это искусство? Мне бы совсем не хотелось, чтобы моих героев можно было оставить в каком-то определенном десятилетии. Мои герои задают вопросы не только окружающим, но в первую очередь самим себе, их вопросы амбивалентны — обращены к миру и к себе, к себе в первую очередь. Молодые судят себя по самому строгому счету. Они задаются вопросом, как надо жить, и остро переживают любое отступление от нравственных заповедей. Главное для них — сохранить высокий уровень человеческих отношений.

— Ну а если говорить конкретно — об Ионе и Сильвии, героях «Грустных ангелов», их порыв к чистоте постоянно наталкивается на глухую стену непонимания. Все учат их «жить», то есть к жизни приспособиться, в ней преуспеть. Но они дорожат своей верой в идеал, не желают от него отказываться. Это помогает им пережить поражение. В связи с этим у меня возникает вопрос: является ли Ион носителем мыслей автора?

— Как знать? Я не думаю, что автор должен дирижировать своими героями, дергать их за веревочки. Писатель должен для себя сформулировать собственную точку зрения, а потом предоставить персонажам говорить каждому от своего имени. И знаете, мне кажется, самое существенное для автора — суметь стать зрителем и самому проверить, не стыдно ли ему слушать, что говорят созданные им персонажи.

Еще мне хочется добавить: все персонажи моих пьес реальны. Я только собрал их из разных мест и заставил жить вместе, к радости одних и огорчению других.

— Можно ли считать Иона, Птицу, Марию, Сильвию, Анастасию из повести «Скорбно Анастасия шла» вашими любимыми героями? Это люди, которые не желают приспосабливаться к обстоятельствам, рвутся к истине, справедливости, ищут единомышленников и чаще всего остаются в одиночестве.

— Я люблю этих моих героев. Они одиноки, потому что хотят понять окружающий мир, но мир не всегда хочет или способен понять их. А идти на компромиссы они не желают. Есть люди, которые не укладываются в жизненные стереотипы и потому, должно быть, выглядят несгибаемыми, чудаковатыми, странными. А может, они такие и есть, может, они и должны такими быть, потому что они обладают невидимыми антеннами, которые улавливают приметы будущего, чувствительны к явлениям, скрытым от человеческого глаза. У таких людей есть цель в жизни, и добиться ее им не помешают ни страх, ни препятствия, ни даже смерть.

— Как объяснить тот факт, что финалы ваших пьес чаще всего грустные? Может, вы считаете, что такое художественно-эстетическое решение оказывает определенное воздействие на зрителя, заостряет его внимание на идеях, которые вам дороги?

— А я вовсе не считаю, что финалы моих пьес грустные.

— Разве когда Ион, чтобы не поступиться своими принципами, вынужден уйти от любимой и Сильвия, которая может наконец устроить свою жизнь, остается одна — это не грустно?

— Для меня это не грустный финал, потому что он отвергает идиллию. Может, вам кажется, что было бы лучше, если бы Ион и Сильвия закрыли глаза на неискренность, готовую вот-вот проникнуть в их отношения, и остались вместе? Но ведь это фальшивый финал. Жизнь моих героев вовсе не ограничивается сценическим временем. Встреча Иона и Сильвии, давшая им жизненный импульс, внутреннее озарение, не исчерпывается теми двумя днями, которыми по пьесе ограничено их знакомство. Их отношения не прекращаются одновременно с падением занавеса. Расставаясь, они как бы задают друг другу вопрос, могут ли они еще встретиться, стоит ли им еще встречаться, чтобы соединить свои судьбы, или лучше больше никогда не видеться.

Представьте себе «счастливый финал» с флердоранжем, шампанским, фиалками. Разве такой финал не выявил бы беспринципность героев, их склонность к компромиссу? То, что они расстаются, тревожит: как сложится их дальнейшая жизнь? Но, расставшись, они серьезно задумываются о новой встрече.

— Героиня пьесы «Фаянсовый гном из летнего сада» — коммунистка-подпольщица Мария — тоже молода. Ей бы жить да жить. Но сохранить жизнь ценой предательства она отказывается. Пьеса кончается гибелью Марии — женщины простой и цельной, как античная героиня, — и звучит гимном мужеству, надеждой на возрождение жизни. И мы верим, что сын Марии продолжит дело своей матери, ее идеи, ее принципы.

— Совершенно верно. Мария не могла избежать своей судьбы. Сын, еще не рожденный, подарил ей несколько месяцев жизни. И я уверен, как уверена и сама Мария, что этот мальчик узнает о ней, о ее судьбе, о ее идеях. Он понесет их дальше, он не предаст. Сын — ее будущее, и это будущее не может быть оборвано никакой пулей.

— Вот почему она становится птицей…

— Да, Мария превращается в птицу, и хоть следы ее не видны, как вообще не видны следы птиц в небе, но мы-то знаем, что воздух полон этими невидимыми следами. Поэтому даже трагический финал я не рассматриваю как пессимистический. Он возвышает героиню — в такие минуты человек обретает себя, убеждается в правоте своих идей. Он погибает, но идеи остаются жить в других людях. Они существуют, как существуют следы, оставленные птицами.

— В пьесе «Фаянсовый гном» вы тревожите человеческую память воспоминаниями о недавнем прошлом. В ее основе лежит какой-нибудь реальный факт?

— Существует национальная память. Она обогащает человека фактами героического прошлого. На создание этой пьесы меня вдохновил не один жизненный факт, я знал несколько случаев, подтвержденных документами, когда властям пришлось отсрочить исполнение смертного приговора женщинам, носившим в своем чреве младенца. Одна из них даже осталась жива: не успела родить до 23 августа 1944 года — дня освобождения Румынии. Во время войны на смерть осуждали не только за крупные акции, саботаж, подрывную деятельность, но и за мысли, идущие вразрез с официальной идеологией, за стремление сохранить человеческое достоинство. Такие люди, как моя героиня, готовы к высшей жертве, способны отдать жизнь, но не отказаться от собственного «я», от своих принципов.

И еще я попробовал рассказать в пьесе о солидарности простых людей — безымянных девушек, молодых и старых цыганок, тюремного служителя Птицы, которого тюремщики принимают за сумасшедшего. Все они окружают Марию заботой, нежностью, помогают ей пройти последний путь. В этих простых людях живет сопротивление насилию и жестокости, они обладают крепким нравственным стержнем, который делает народ непобедимым.

— Так мы подошли к последней пьесе, вошедшей в наш сборник, — «Цезарь — шут пиратов». Казалось бы, она посвящена античности, но будоражит умы сегодняшних читателей. Финал этой пьесы страшен: самый порочный, самый подлый человек приходит к власти, становится императором Рима. Пожалуй, я не совсем точно выразилась, финал этот хоть и кажется чудовищным, но в нем есть своя логика.

— Совершенно верно. Логика и закономерность! Я много читал из истории императорского Рима — думаю, такие тогда были правила игры: на вершину пирамиды всегда взбирался самый отвратительный, самый жестокий, самый глупый. Он должен быть богатым, располагать военной силой, он лишен искры человечности и порывов милосердия. Он не уважает достоинство людей, и свое собственное — тоже. Эти качества помогают ему взобраться к вершинам власти.

— Можно ли проследить в пьесе какие-нибудь исторические аналогии?

— Пьеса, поставленная в городе Тыргу-Муреше, была решена как антифашистская. Костюмы действующих лиц, не будучи точной копией формы гитлеровских солдат, отсылали зрителя к фашистским мундирам.

— Вам, известному прозаику и не менее известному драматургу, мне бы хотелось задать еще один вопрос. Как уживаются друг с другом проза Д. Р. Попеску и театр Д. Р. Попеску? Может быть, одни темы или проблемы подходят больше для театра, а другие — для прозы?

— Никакого правила на этот счет не существует. Проза и драматургия превосходно уживаются между собой. Я бы сказал, что сюжеты сами выбирают для себя жанр. А театр я вижу прежде всего как литературу, то есть мои пьесы предназначены для чтения, независимо от будущего спектакля. Я пишу пьесу так, как если бы писал роман, повесть или новеллу, только стараюсь, чтобы читатель, прочитав пьесу, понял, зачем я вызвал его на диалог со своими героями. Поставленная в театре, пьеса обретает второе дыхание, полностью осуществляет себя — герои становятся живыми, конкретными, зритель превращается в действующее лицо. И это приносит мне особую радость. Я не могу определить, что легче писать: прозу или пьесу, в искусстве ничего легкого не существует.

— Пьесы, составляющие наш сборник, написаны в разное время одним автором. Как вам кажется, какая главная мысль их объединяет?

— Все они написаны как бы в разных регистрах. Одна более эпическая — «Ангелы», другая — «Хория» — более камерная, здесь действуют всего несколько персонажей, а некоторые режиссеры сводили число героев к двум. Третья — «Цезарь» — пьеса-парабола, отталкивается от исторического факта, описанного Плутархом. (Вот еще один источник вдохновения для писателя.)

— Но это пьеса псевдоисторическая, ее идея звучит вполне современно…

— Разве можно сегодня писать историческую пьесу как музейную реконструкцию?! И, наконец, четвертая — «Фаянсовый гном» — драматическая поэма, пьеса-метафора, навеянная фактами героического прошлого моего народа. Что их объединяет? Я думаю, стремление к тому, чтобы добро восторжествовало. Это движение к добру, к истине, к внутренней свободе существует во всех пьесах, определяет их развитие, их конфликт.

— Почему вы даете пьесам несколько заглавий? «Хория, или Птичье молоко», «Цезарь — шут пиратов, или Ловушка, или Кто осмелится проверить, фальшивая ли у императора лысина»?

— В пьесе всегда существует несколько идей, которые мне важно донести до зрителя, в каждом из названий может быть раскрыто содержание одного из актов, выделен главный персонаж или основная идея. То есть я пытаюсь дать режиссеру несколько ключиков для понимания идей пьесы, но дать их в виде названий.

— И, наконец, последний вопрос. Поскольку в Советском Союзе выходит первый сборник ваших пьес, что бы вы хотели сказать советскому читателю?

— Что я могу сказать? Я хотел бы надеяться, что в этом сборнике мой советский читатель встретится с одним и тем же человеком, который двадцать лет назад написал «Грустных ангелов», восемнадцать лет назад — «Цезаря». Я хочу сказать ему, что «Грустных ангелов» сейчас, двадцать лет спустя, играют в Бухаресте, в театре имени Ноттары, и это делает меня счастливым и молодым и дает надежду, что «старая пьеса» тревожит сердца людей сегодня так же, как и двадцать лет назад. Может быть, поэтому у нее, как и у остальных трех пьес сборника, которые и сегодня идут в разных театрах моей страны, есть право быть переведенной на русский язык. Пусть советский читатель примет этот сборник в дар от молодого человека.

Е. Азерникова

Примечания

1

Вот в чем вопрос! (англ.)

2

Здесь и далее стихи даны в переводе К. Ковальджи.

3

Сигуранца — в 1921—1944 гг. тайная политическая полиция в Румынии.

Content

«Фаянсовый гном из летнего сада» и другие пьесы

Слово о писателе

ЭТИ ГРУСТНЫЕ АНГЕЛЫ

Действие первое

Действие второе

Действие третье

ЦЕЗАРЬ — ШУТ ПИРАТОВ, ИЛИ ЛОВУШКА, ИЛИ КТО ОСМЕЛИТСЯ ПРОВЕРИТЬ, ФАЛЬШИВАЯ ЛИ У ИМПЕРАТОРА ЛЫСИНА

ХОРИЯ, ИЛИ ПТИЧЬЕ МОЛОКО

ФАЯНСОВЫЙ ГНОМ ИЗ ЛЕТНЕГО САДА

Действие первое

Действие второе

Действие третье

ФОТОГРАФИИ

Послесловие

Примечания