Александр Варго

Особь

Глава 1

Тугой узел галстука впивался Мефодию Николаевичу прямо в кадык.

Он расслабил узел, расстегнул верхнюю пуговичку сорочки и заинтересованно взглянул на объемную клетку, прикрытую брезентом. Под брезентом угрожающе зашелестело – словно некто тер наждачкой по пенопласту. Затем послышалось негромкое, но агрессивное попискивание. Затем – вновь жутковатый шелест.

– Что это? – Мефодий Николаевич удивленно посмотрел на лаборантку Лиду.

Лаборантка – скромная худенькая девочка из аспиранток-заочниц университетского биофака – кокетливо блеснула очками.

– В сопроводительных документах написано – «крыса афганская». Я уже справилась в специальной литературе. Rattus Pushtunus – род млекопитающих, семейства мышей. В академической зоологии зафиксирована один-единственный раз, в начале девятнадцатого века. В современной научной литературе не описана. Почти что никаких исходных данных… Тут, кстати, какие-то странные записи, вместе с клеткой передали… Посмотрите?

Несмотря на относительную молодость – тридцать два года, – Мефодий Николаевич Суровцев вот уже пятый год занимал должность ведущего специалиста Центрального зоопарка по международным связям. Контакты с зооучреждениями всего мира, обмен одних редких особей на других, щекотливые вопросы вязки, экспедиции в дальние страны и даже сделки с международными контрабандистами животных – все это входило в круг его непосредственных обязанностей. Другой на его месте не выдержал бы на такой должности и месяца: слишком много забот, а ответственности еще больше. Однако энергичный и жесткий Суровцев уверенно держал в своих руках все рабочие нити. Цепкий ум и несомненная харизма позволяли ему без труда решать наиболее щекотливые вопросы, а доскональное знание академической зоологии – безошибочно ориентироваться в самых запутанных научных проблемах.

Вот и теперь знакомство с новым экспонатом началось с изучения сопроводительных документов. Обязательного «паспорта животного», конечно же, не было – ведь Rattus Pushtunus поступила не из дружественного зоопарка, а от международного контрабандиста животными. Наличествовала лишь невнятная короткая записка от этого самого перекупщика. Если верить записке, «афганская крыса» была отловлена в каком-то высокогорном кишлаке неподалеку от Кандагара, посажена в клетку и через цепочку международных посредников-спекулянтов доставлена прямо в Центральный зоопарк. Это почти неизвестное науке животное действительно считалось давно вымершим. Последний раз ее видел и описал британский натуралист Чарльз МакКормик, бывавший в Афганистане лет двести назад. Однако коллеги по Королевскому географическому обществу подняли натуралиста на смех: мол, крыса – извечный и естественный спутник человека, и уж если МакКормик действительно описал ее впервые, то почему до него не было никаких достоверных свидетельств?

Внимание Мефодия Николаевича привлекли некие странные картинки на замасленном листочке бумаги, напоминающие скорее аляповатый комикс. Первая картинка изображала горный кишлак: суровые старики в халатах, пугливые азиатки с кувшинами, чумазые детишки на фоне хлипких глинобитных домиков… На втором те же люди, но уже с автоматами и ножами в руках вели друг с другом тотальную войну на уничтожение, притом старики стреляли в женщин, а дети перерезали глотки старикам. Картинка била в глаза всеми оттенками красного, изображавшего кровь. На третьей картинке чернели сожженные глинобитные дома, между которыми беспорядочно валялись трупы. На последней было изображено некое странное животное, судя по всему – то самое Rattus Pushtunus. Под изображением шло пояснение на весьма корявом английском: мол, виной всему – шайтан, который и вселился в жуткого зверя, невесть как появившегося в кишлаке.

Суровцев удивленно вздернул бровь.

– Бред какой-то. Кто это рисовал?

– Посредник, продавший нам крысу, заверил, что это отчет афганского офицера полиции. Якобы на поимки этой крысы двинули целый отряд из Кабула. Но слишком поздно – все население кишлака было полностью мертвым.

– Крысу ловили с танками, артиллерией и авиацией? – саркастически уточнил Мефодий Николаевич. – Наверное, эти полицейские просто анаши обкурились. Или, скорее всего, посредник решил себе цену набить. Лида, надеюсь, ты уже познакомилась с подопечным… или с подопечной, кто там у нас?

– Ждала вас, – улыбнулась лаборантка немного кокетливо. – Честно говоря, я до сих пор так и не выяснила, кто это: самец или самка.

– Неужели картинки испугалась? – Суровцев повертел в руках листки с устрашающими рисунками и повернулся к клетке. – Ну, посмотрим, что за жуткий зверь…

Он сдернул брезент, и в ту же секунду лаборантка Лида невольно вскрикнула.

В клетке сидело существо, явно неизвестное академической биологии. Внешне оно действительно напоминало обычную серую крысу: верткое продолговатое тело с редкой серой шерсткой, омерзительный голый хвост, острая морда с тонкими, словно проволочными усиками… Однако глаза выглядели куда большими, чем у привычных помойных грызунов: круглые, с густыми пушистыми ресницами, они удивительно напоминали человеческие. Небесно-голубой цвет глаз только подчеркивал это сходство. В сочетании со скошенными верхними резцами и острыми розоватыми ушками эти странные и, казалось, всепроникающие глаза смотрелись действительно жутковато…

Внезапно крыса ощерилась, пристально взглянула на Суровцева, медленно перевела взгляд на лаборантку и с неожиданной агрессией заскребла когтистыми лапами по полу клетки. Пронзительные голубые глаза смотрели на лаборантку в упор, не мигая. От одного этого взгляда мороз шел по коже. Длинный голый хвост нервно подрагивал, длинные резцы хищно блестели в тусклом электрическом освещении.

– Бр-р-р-р… – Лида на всякий случай отодвинулась от животного. – Просто монстр какой-то…

– Мы с тобой прежде всего биологи, – Мефодий Николаевич изучающе рассматривал странное существо. – А потому должны воспринимать всех поступающих особей такими, какие они есть. Если крокодил для кого-то и выглядит отвратительно – это вовсе не значит, что его не должно быть в нашем зоопарке. Между прочим, в китайской мифологии крысы – символ эротики и чувственности, а в Персии это воплощение ума и сообразительности. Лида, а что там в сопроводительных документах насчет карантинного периода?

– Крысу доставили только сегодня утром. В документах, естественно, ничего нет, ведь посредники в биологии не разбираются. Но, по правилам, следует продержать минимум тридцать дней, – напомнила лаборантка.

– А чем ее кормят – в сопроводительных документах тоже, естественно, не указано?

– Конечно же, нет. Пыталась расспросить посредника – он почему-то ушел от ответа. – Лида взглянула на клетку и тут же опасливо отвернулась. – В специальной литературе, кстати, тоже ничего не нашла. МакКормик оставил весьма поверхностное и противоречивое описание.

– Придется устанавливать это путем эксперимента.

Суровцев вышел из кабинета и спустя минут десять вернулся с разноцветными коробочками и консервными банками.

– А ну-ка…

Сыр – классическое лакомство обычных серых крыс – совершенно не понравился крысе афганской. Странная тварь лишь понюхала блестящий желтый ломтик, недовольно пошевелила усиками и демонстративно отвернулась.

– Вообще-то неудивительно, – хмыкнул себе под нос Мефодий Николаевич. – На помойках афганских кишлаков подобных деликатесов не найти…

Точно таким же образом афганская крыса отреагировала и на овощи: ни сырая очищенная картофелина, ни морковь, ни капустная кочерыжка, ни ломтик банана ее почему-то не вдохновили. Печенье, хлеб, подсолнечные семечки, сахар-рафинад и даже вареная рыба также были отвергнуты.

А вот профессиональный консервированный корм для кошек вызвал у грызуна явный интерес. Крыса деловито сжевала несколько желеобразных кусочков, пристально взглянула на Суровцева своими странными голубыми глазами и удовлетворенно зашелестела хвостом, оскалила зубы, при этом отчетливо стали видны боковые клыки.

– Получается, что она исключительно плотоядная? – искренне удивилась Лида. – Но ведь в специальной литературе ничего подобного не описано… Да и аналогов нет.

– Похоже на то. – Мефодий Николаевич немного поколебался, однако просунул в клетку бамбуковую палочку с ошметком сырого мяса.

Крыса поджала ушки, ощерила резцы и хищно схватила мясо. Суровцев даже не успел убрать палочку – грызун моментально скусил кончик с блестящим кровяным сгустком.

– Вот оно что-о-о-о… – неопределенно протянул биолог.

– Нормальные грызуны у нас и пивные сухарики грызут, – напомнила лаборантка. – А этой твари – парную говядину, точно капризным суматранским тиграм. Смотрите, завтра она у вас еще и выпить попросит.

– Скажи еще – закурить. – Суровцев отставил клетку на подоконник, подумал и распорядился: – Лида, слушай внимательно. Это действительно очень интересный случай. С сегодняшнего дня наш подопечный… или подопечная определяется в отдельное помещение на карантин. Ты заводишь лабораторный журнал наблюдений, где будешь фиксировать абсолютно все. И так – тридцать дней подряд, с утра и до вечера и без перерывов. А потом решим, что будем делать с ней дальше.

– Предлагаете целый месяц наслаждаться обществом этой отвратительной твари? – несмело возмутилась лаборантка.

– Предлагаю тебе войти в историю биологии, – моментально парировал Суровцев. – Имя англичанина Чарльза МакКормика, давшего двести лет назад совершенно противоречивые описания этого существа, до сих пор упоминается во всех специальных справочниках. А у нас – действительно редкий экземпляр той самой афганской крысы, которую никто из современников еще в глаза не видел, настоящая научная сенсация. Лида, ты понимаешь, что это – твой счастливый билет? Практически готовая кандидатская, которую тебе, при благоприятном стечении обстоятельств, могут засчитать и за докторскую! Ты понимаешь, что такой шанс выпадает лишь один раз в жизни?

Конечно, Суровцев и сам мог заняться изучением афганской крысы, тем более что ученым он был блестящим. Однако карьера кабинетного ученого никогда не привлекала Мефодия Николаевича, который считался скорее практиком, нежели теоретиком. Зато темы для изысканий он то и дело подбрасывал своим коллегам, за что и был ими любим и уважаем.

– Но ведь я всего только студентка-лаборантка, даже не эм-эн-эс. И будущая специализация у меня другая – исключительно земноводные и рептилии. Никогда с подобными грызунами не работала, – упрямо напомнила Лида; она явно не хотела иметь с мерзкой тварью никаких дел.

– Основа любой науки – информация, а основа информации – эксперимент, – напомнил Суровцев общеизвестное. – Только что мы экспериментальным методом выяснили, чем ее кормить. Точно так же можно выяснить остальные ее симпатии и антипатии, а также все сопутствующие моменты. Реакции на изменение яркости света, на перепады температур, на все возможные наружные раздражители. Заодно выяснишь и пол особи. Это уж, извини, задания для девочки со станции юного натуралиста, а не для выпускницы столичного биофака. В крайнем случае, зови меня, всегда помогу, ты же знаешь. Вопросы есть?

В этот момент афганская крыса неожиданно поднялась на задние лапки и резко просунула морду сквозь прутья клетки. Жесткие усики угрожающе приподнялись, и в холодном электрическом свете боевой сталью блеснули скошенные двойные резцы. Огромные голубые глаза, не мигая, уставились на зоологов. Мерзкий голый хвост нервно задергался, будто по нему пробежался электрический разряд. Редкая шерстка на хребте приподнялась дыбом, и это окончательно придало грызуну отталкивающий вид.

Лида буквально сжалась, инстинктивно отошла на несколько шагов и прошептала:

– Чтоб ты провалилась…

И тут мерзкая тварь запищала… Писк был настолько пронзителен и резок, что у зоологов на какое-то мгновение заложило уши. В пищании пробивались очевидные нотки неудовольствия. Лаборантка, державшая в руках пластиковый стаканчик с нарезанным сырым мясом, вскрикнула и от неожиданности выпустила стаканчик на пол. Крыса энергично заметалась по клетке, но тут же замерла; алевшие на полу кусочки филе сразу привлекли ее внимание. Писк повторился, но теперь в нем звучали агрессивно-требовательные интонации. Хвост напрягся и изогнулся крючком. Голубые глаза словно затянула поволока, зрачки превратились в микроскопические точки. И эти точки алчно прикипели к окровавленным ошметкам на полу.

И Мефодий Николаевич, и лаборантка стояли, словно оглушенные. У них не было даже сил посмотреть друг на друга. Хотя грызун и сидел в клетке на безопасном расстоянии, казалось, ему ничего не стоит перегрызть прутья решетки. Крыса вновь запищала, задергалась, заметалась за прутьями, и Суровцев посчитал за лучшее прикрыть клетку брезентом.

– Ничего себе… экспонат, – резюмировал он, подбирая с пола нарезанное мясо.

– Лучше бы уж всю жизнь в серпентарии с кобрами да гадюками работать… – пробормотала Лида. – Такое ощущение, что это не мы ее будем изучать, а она – нас.

– Но, в отличие от тебя, крысе не придется вести лабораторный журнал наблюдений, – успокоительно промолвил Мефодий Николаевич. – Короче, фиксируй абсолютно все, а потом мы решим, что с этими записями делать. А главное, ничего не бойся. Может быть, у этой крысы, при всей ее отвратительной внешности, очень добрая и ранимая душа?

Глава 2

Внутренняя стена Центрального зоопарка, облитая жидким ночным электричеством, напоминала задник театра теней. На гладком сером бетоне с фотографической четкостью отпечатывались темные контуры деревьев, угловатые силуэты вольеров и служебных строений. Из клеток то и дело доносился рык неспящих хищников, и это придавало пейзажу мрачноватый подтекст.

Ночной охранник, однако, никак не реагировал ни на картинку, ни на звуки – он давно уже привык ко всему этому за годы работы. Сидя в служебной кабинке за потертым ноутбуком, он увлеченно резался в шутер, расстреливая направо и налево жутких монстров. Время летело незаметно. Не успел охранник пройти первый уровень, как небо за окном посерело, в форточку приятно потянуло утренней свежестью, в кронах деревьев несмело затенькали невидимые птицы. Ночные хищники в клетках наконец-таки успокоились, как это обычно бывает к утру. Где-то за оградой прозрачно прозвенел первый трамвай, ритмично зашаркала ершистая метла дворника. В высотках напротив один за другим зажглись окна кухонь. Секьюрити устало взглянул на часы – до окончания смены оставалось всего ничего.

И тут на пульте тревожно замигали алые лампочки сигнализации. Негромкий, но властный зуммер сирены резко рассверлил слух. Охранник, однако, особо не обеспокоился: сигнализация срабатывала едва ли не по два-три раза за смену, и тревога почти всегда была ложной. То яванский орангутанг попытается перелезть через ограждение; то полесская рысь бросится на птицу, некстати усевшуюся на соседнее дерево; то королевский боа-конкскриктор захочет выбраться из серпентария. Больше всего неприятностей доставляли неугомонные бобры, которые норовили грызть все то, что сделано из древесины. Последний действительно серьезный случай в Центральном зоопарке произошел четыре года назад: какой-то пьяный идиот ночью перелез через наружную ограду и попал прямо в вольер к белому медведю, которого к тому же стал еще и дразнить. Пока служащие зоопарка среагировали на сигнализацию и добежали до клетки, белый медведь безжалостно задрал идиота, затащив окровавленное тело прямо в бассейн…

Лампочка на пульте свидетельствовала, что ЧП произошло в карантинном корпусе, чего прежде никогда не случалось. Если это были злоумышленники, то они явно ошиблись адресом: воровать в карантине было решительно нечего. Секьюрити с неудовольствием оторвался от ноутбука, накинул куртку и с фонарем в руке двинулся в сторону небольшого приземистого строения, белевшего за живописным лебединым прудом.

Сперва, по инструкции, внимательно осмотрел замки и оконные рамы. Все оказалось в полном порядке. Затем обошел строение по периметру в поисках каких-либо приметных следов. Таковых, конечно же, не наблюдалось: ведь в случае проникновения на территорию зоопарка кого-либо из посторонних первой бы сработала сигнализация внешнего ограждения. Да и животные наверняка бы обеспокоились появлением незваного гостя. Стало быть, и эта тревога оказалась ложной.

Охранник опустил фонарь и прислушался. Из ближайшего к двери окна карантинного корпуса доносилось негромкое невнятное шелестение: словно кто-то пилил пенопласт тупой ножовкой. Секьюрити попытался определить, какое именно животное способно издавать такой странный звук. Ползущая по стене игуана, скребущийся камышовый кот, бобер, грызущий древесный ствол… Звук был совершенно необычный – ни одно живое существо, известное охраннику зоопарка, на подобное способно не было. Шелестение внезапно прекратилось, но вскоре повторилось в другой интонации: теперь в нем пробивались резкие и даже агрессивные нотки.

– Может, проводка так громко искрит? – предположил секьюрити, подумал и достал из кармана связку ключей.

Он вошел в помещение, не включая верхний свет – так требовала инструкция. В ноздри сразу ударил спертый воздух со сложным букетом звериных фекалий, химических реактивов и прелой соломы. Охранник щелкнул переключателем ручного фонарика. В луче света хаотично заплясали пылинки. Яркий овал выхватил из полутьмы стеклянные шкафчики с лекарствами, стеллажи со справочной литературой и допотопный обшарпанный холодильник, где обычно хранился корм для животных. Световое пятно медленно прошлось по стенам и остановилось на полу. Слева от холодильника лежала клетка, рядом с которой валялся скомканный брезент.

– И что бы это значило? – Секьюрити поднял клетку и с удивлением обнаружил, что она раскрыта.

Открыть маленький засов клетки можно было только снаружи. Стало быть, никакого живого существа в ней изначально и быть не могло. Но почему же она валялась рядом со столом? И милая очкастая лаборантка, которую охранник видел вечером, и уж тем более Мефодий Николаевич Суровцев были людьми аккуратными и даже педантичными и с инвентарем обращались предельно бережно.

Охранник с минуту постоял, прислушиваясь. Утренний ветер в древесных кронах неожиданно смолк, звуки за внешней оградой словно бы растворились, даже птицы – и те затихли. Звери в вольерах спали. Тишина буквально материализовалась до синевы и звона. У секьюрити невольно засосало под ложечкой, во рту внезапно пересохло, а под сводом черепа возникло тончайшее комариное гудение. Он провел рукой по лбу и тут же обнаружил, что лоб почему-то вспотел.

Пронзительное попискивание из-за шкафчика заставило его вздрогнуть. Луч ручного фонаря нервно метнулся в темный угол. На какое-то мгновение охранник заметил странный голубой глаз, удивительно похожий на человеческий, однако он тут же исчез. От неожиданности секьюрити выпустил фонарик из рук, и он с грохотом покатился по полу и почему-то погас.

Странное попискивание повторилось. Затем послышалось невнятное шелестение, затем поскребывание, затем все неожиданно стихло.

В абсолютно темном помещении царила глубочайшая тишина. Охранник ощутил в себе необъяснимый позыв выскочить за дверь. Однако усилием воли он поборол этот страх, осторожно присел на корточки и боязливо протянул руку в поисках упавшего фонарика. Пол в карантинной комнатке был холодный и скользкий, напоминая на ощупь срез мясного филе. Ладонь опасливо заскользила по линолеуму и, наконец, уперлась в нечто мягкое, с колющими ворсинками. Секьюрити инстинктивно отдернул руку и тут же отодвинулся к стене. Липкий животный страх сковывал его движения, но причину этого страха он определить не мог. Не было сил не то что выскочить за дверь – попытаться отыскать выпавший из рук фонарик.

Глаза постепенно привыкали к темноте, различая теперь смутные контуры стеллажей, стола и холодильника. Никакого шуршания и попискивания не было слышно. С минуту охранник просидел на корточках в полнейшем оцепенении, боясь даже пошевелиться, чтобы нечаянно не выдать своего присутствия. Под подошвой предательски взвизгивала половица, и секьюрити нервно вздрогнул. В какой-то момент он отчетливо осознал: воля его парализована полностью, хотя никакой видимой причины тому вроде бы не было.

Наконец он вспомнил про мобильник. Осторожно опустил руку в карман, нащупал холодный металл… Очень медленно достал телефон и осторожно подсветил перед собой. Странный ворсистый предмет, так напугавший его, оказался кусочком искусственного меха для чистки обуви. Вскоре отыскался и упавший фонарик – он лежал на расстоянии вытянутой руки.

– Что же это со мной происходит… – прошептал секьюрити пересохшими от волнения губами, осторожно взял фонарик и щелкнул кнопкой.

И тут некто невидимый, но, судя по звуку, весьма энергичный мгновенно прошелестел слева от него в сторону выхода. Луч фонаря стремительно перечеркнул темный пол, однако никого не зафиксировал. Шелестящий звук моментально срезался – словно его и не было.

– Фу-у-у… – Охранник прислонился спиной к стене и тут же ощутил, что кончики его пальцев нервно подрагивают.

Он включил верхний свет. Тревожно загудели люминесцентные стержни под потолком. Мертвенное ртутное электричество облило казенную мебель, зарешеченные окна и истертый пол. Охранник внимательно осмотрел помещение, размышляя попутно, что делать дальше. Ничего подозрительного, а тем более внештатного не наблюдалось – не считая, правда, раскрытой клетки на полу и валявшегося брезента.

Секьюрити попытался рационально проанализировать, что за странные звуки и жутковатое видение его так напугали. Замеченный в углу глаз, так напоминающий человеческий, вполне можно было оправдать теми четырьмя часами, которые он провел за ноутбуком, расстреливая направо и налево компьютерных монстров. Этим же обстоятельством оправдывалось и странное шелестение – оно просто могло почудиться. Уж если в валявшейся на полу клетке, по всей логике событий, не было никаких живых существ, то их не могло быть и во всем карантинном корпусе. Ведь корпус был заперт снаружи, а все окна были закрыты на шпингалеты.

Но главное – охранник ни в чем не нарушил инструкцию. Теперь ему следовало аккуратно закрыть входную дверь, записать в журнале о сработавшей сигнализации и спокойно дожидаться окончания смены.

– Понавозят всех этих животных-скотин со всего света… а мне потом отвечать! – пробурчал секьюрити, закрыл дверь и отправился в служебный корпус.

Блеклые фонари ровно подсвечивали прямые дорожки, посыпанные песком, аккуратно подстриженные кусты, влажную металлочерепицу крыш и темные вольеры. Неожиданно в клетке с пятнистыми гиенами произошло странное шевеление. Животные, которые еще несколько минут назад не подавали никаких признаков беспокойства, теперь тревожно задергались, заметались по клетке и жалобно заскулили. Следом за гиенами подали голос волки – их вольера стояла рядом. Жутковатый протяжный вой пронесся над зоопарком. Истошно заржали пони, испуганно взвизгнули шимпанзе, и даже африканский слон нервно затрубил в своем домике.

Но больше всех почему-то бесновались крупные кошки. Африканский лев рычал на весь зоопарк, словно безумный. Молодые бенгальские тигры бросались на прутья вольеры с такой силой, будто бы их подталкивали сзади раскаленным железом. Черная пантера залезла на обрубок ствола и тревожно забила хвостом.

– Боже, что это с ними такое? – охранник испуганно посмотрел на клетки с беснующимися зверями, неуютно поежился и невольно ускорил шаг к своей будочке.

Спустя какую-то минуту бесновался уже весь зоопарк. Кошмарная какофония неслась над темными кронами деревьев. Казалось, еще чуть-чуть – и обезумевшие звери сломают клетки, чтобы выбраться на волю. От визга, скуления и рыка хотелось бежать как можно дальше.

Секьюрити растерялся окончательно. По логике, о неожиданном психозе в вольерах следовало немедленно доложить начальнику режима. Неизвестно, какая причина заставила зверей бесноваться, и уж никто не мог объяснить, чем все это может закончиться. Однако вскоре рычанье, поскуливание и визги стихли так же неожиданно, как и начались.

Небо над зоопарком почти посветлело, до конца смены оставалось всего двадцать минут, да и начальник режима очень не любил, когда его тревожили в такое время. А главное, самому охраннику не очень-то хотелось фиксировать ЧП именно на своей смене. Если что-то и произойдет – то пусть разбирается напарник. А там, глядишь, и начальник режима появится, и специалисты-зоологи… Вот пусть они и разбираются, что к чему.

Он вновь уселся за ноутбук, однако продолжать игру почему-то не хотелось. Угрожающий шелест, слышанный в карантине, до сих пор звучал в ушах. Да и зрительная память очень некстати зафиксировала странный, словно человеческий глаз, на какое-то мгновение сверкнувший в слепом свете фонаря на темном полу. Теперь охранник и сам верил, что это, скорее всего, была не галлюцинация.

– Нет, все-таки надо работу менять, – вздохнул секьюрити, захлопнув крышку ноутбука. – А то скоро с этими тварями крыша окончательно поедет…

Глава 3

– Значит, когда вы вошли, клетка уже валялась на полу? – Суровцев смотрел на охранника цепким следовательским взглядом.

– Да, как раз между столом и холодильником, вот тут, и была почему-то перевернута на бок. Я еще невольно подумал: неужели вы или ваша лаборантка могли так ее бросить? – Секьюрити выглядел явно сконфуженным, хотя никакой особой вины за собой не ощущал.

– Ничего подозрительного не заметили? – Мефодий Николаевич внимательно осмотрел засовчик снаружи клетки, несколько раз им пощелкал и заметно помрачнел.

– Я уже говорил: когда стоял за окном, слышал какой-то странный шелест… Негромкий, но, знаете ли, неприятный такой, угрожающий. Потом, когда уже в самом помещении фонарем посветил, смотрю – глаз в темноте горит, жуткий, синеватый, словно человеческий… И не мигает! И тут же исчез. Потом – какой-то писк, словно микрофон зафонил. Потом все пропало. Я, конечно, подумал, что это галлюцинация или нечто подобное… Нет, честно: я не виноват! Откуда я знал, что у вас тут какое-то животное в клетке?!

– Последний вопрос: когда вы зашли в карантинный корпус, дверь изнутри не закрыли?

– Нет. По инструкции я всегда должен оставлять дверь открытой, – охранник честно округлил глаза. – Вы же сами знаете: а если в карантине животное взбесится и внезапно нападет на меня – как я тогда выберусь?

– Поня-атно…

Суровцев жестом отпустил охранника и уселся на подоконник. Картина складывалась вполне однозначная. Никакой вины охранника в исчезновении афганской крысы и быть не могло: он действовал согласно служебным инструкциям. Другое дело, что подлая тварь оказалась куда умнее, чем можно было предположить. Сперва грызун каким-то непостижимым образом раскачал клетку, стоящую на столе. Или носился, как сумасшедший, по замкнутому пространству, или просто тупо тыкал передними лапками и мордой в один и тот же железный прутик. Как следствие, клетка свалилась на пол, после чего от удара сработала сигнализация. Открыть клетку изнутри было невозможно, однако умная крыса, несомненно, догадалась, что от удара о пол хлипкий засовчик может отскочить. Так оно, видимо, и произошло. И уж если крыса догадалась свалить клетку на пол, то ее сообразительности вполне хватило, чтобы улизнуть из карантинного корпуса аккурат в тот момент, когда туда наведался секьюрити.

Но почему в вольерах произошла такая жуткая паника? Если верить охраннику, сразу после бегства Rattus Pushtunus не на шутку всполошились даже крупные кошачьи, что ранним утром случается крайне редко… Кто-кто, а Мефодий Николаевич железно знал, что эти животные обычно чутко реагируют на любую опасность, которая человеку может показаться незначительной и не заслуживающей особого внимания. Неужели всему виной – сбежавшая афганская крыса?

– И что теперь всем нам делать? – лаборантка Лида печально взглянула на Суровцева.

– По логике, Rattus Pushtunus следует отыскать, приласкать, посадить в клетку и расспросить, каким образом она удрала. Ну, и о причинах бегства, конечно же…

– Но как же ее изловить?

– Как, как… «Силою данного мне природой ума», – процитировал Мефодий Николаевич. – Читай Достоевского, Лида, сейчас это модно. Если природа одарила нас большим интеллектом, победим мы. Если Rattus Pushtunus – выиграет она.

– Уж если у этой твари хватило интеллекта обмануть и охранника, и инструкции, и даже сигнализацию, то наверняка хватит ума удрать отсюда куда подальше! – Лаборантка упрямо поджала губы.

Мефодий Николаевич показательно проигнорировал реплику.

– Итак, небольшая задачка для выпускницы столичного биофака. Дано: из зоопарка сбежало небольшое по размерам, но весьма редкое животное, отличающееся подлым умом и почти человеческой сообразительностью, – произнес он голосом университетского преподавателя. – Уйти далеко она не могла: незнакомое неисследованное место, огромный мегаполис со всеми сопутствующими опасностями. Задача: животное следует изловить и вернуть, не причинив ему никакого вреда. Какие будут предложения?

– Мы уже установили, чем крыса кормится, – несмело напомнила лаборантка. – Может, стоит приманить свежим мясом? Ловушку какую-нибудь поставить… Желательно, сразу несколько, чтоб шансов больше было. Или тонкие прочные сети. Но для этого придется закрыть зоопарк на несколько дней.

– Не подходит. Во-первых, привлечем к нашей чисто корпоративной проблеме нездоровое внимание общественности, во-вторых, это просто нерентабельно: наш зоопарк и так на дотации, а если не будет прибыли от продажи билетов, буклетов и всего остального, мы очень скоро вылетим в трубу. Что еще имеешь предложить?

– Честно проинформировать про бегство крысы нашего директора. Мне кажется, он поймет и что-нибудь толковое посоветует.

– Мне тоже так кажется. Но сбежавшую Rattus Pushtunus все-таки придется отыскать именно нам с тобой, а не директору.

– Но как?

– Технический прогресс не стоит на месте…

Ловить сбежавшую крысу было решено при помощи специальных электронных мышеловок. Мышеловка эта, распространяющая мощный поток инфразвука определенной частоты, действовала безотказно и на обычную серую крысу, и на любых родственных ей грызунов. К тому же мышеловка не причиняла никакого вреда здоровью и жизни попавшимся в нее жертвам. А главное – с десяток таких мышеловок можно было незаметно расставить по всему зоопарку, не привлекая ненужного внимания посетителей и, как следствие, не нарушая расписания и режима.

Первые результаты весьма обнадежили. Направленный поток инфразвука действовал на всех без исключения представителей семейства мышиных, словно флейта гамельнского крысолова. Спустя полтора часа во всех мышеловках трепыхались первые жертвы. Четыре обычных серых крысы, одна мышь-полевка и даже молодая белка – видимо, из соседнего скверика. Однако афганской крысы среди них не было.

– Мы даже не установили, какой образ жизни она ведет: дневной или ночной, – несмело напомнила Лида.

– Если сбежала под утро – значит, ночной, – заверил Мефодий Николаевич. – А вообще, от нее можно ожидать чего угодно. Кстати, я поручил всем нашим смотрителям внимательно наблюдать за животными в вольерах, особенно – за крупными кошками, которые вели себя явно неадекватно. Никаких признаков беспокойства, как вчера рано утром, не наблюдается.

– Хотите сказать, что существует явная связь между сбежавшей крысой и…

– Давай не торопить события, – дипломатично попросил Суровцев. – Подождем до завтрашнего утра.

Утренний осмотр электронных мышеловок принес новую добычу: семь отборных помойных крыс и одного небольшого крота. Однако Rattus Pushtunus среди них вновь не оказалось. Да и крупные кошки вели себя тихо, что косвенно указывало – афганская крыса теперь наверняка уже далеко отсюда. Если вообще жива осталась: мегаполис – не высокогорный кишлак, и выжить в условиях оживленного города с непривычными опасностями куда сложнее…

– Боюсь, мы ее уже никогда не найдем, – предположила Лида, и по ее интонациям Суровцев так и не понял – радуется она или печалится.

– Надо просто делать свое дело, – возразил он. – Но о случившемся следует обязательно известить директора…

Собравшись с духом, Мефодий Николаевич написал объяснительную на имя высокого начальства. При этом он никого не винил, в том числе и секьюрити: мол, причиной пропажи редкого грызуна стала цепочка роковых совпадений.

Директор зоопарка выслушал доклад Суровцева с полным пониманием. Он сам был зоологом-практиком, а не кабинетным ученым, а потому за свою карьеру насмотрелся всякого. Сбежавшая крыса не выглядела в его глазах глобальной неприятностью.

– Придется списывать ее «по естественным причинам», – по размышлении резюмировал он.

– То есть… – не понял Мефодий Николаевич. – Rattus Pushtunus – действительно редкий вид, уникальный случай в науке. Может, стоит еще поискать?

– Стоит, конечно. Я же не возражаю. Однако соответствующим документиком лучше подстраховаться сразу. Сам понимаешь: твою афганскую крысу вполне мог задушить обычный кот с городской помойки.

– Только бы не наоборот, – Суровцев сразу же вспомнил рассказ охранника о небывалом психозе крупных кошачьих в вольерах. – Но мне кажется, пусть наши электронные мышеловки еще пару дней постоят. Не уверен, что нам когда-нибудь привезут аналогичный экземпляр. Да и деньги за этого грызуна немалые плачены.

– Понимаю. Пусть и дальше стоят. Тем более что пить-есть эти мышеловки не просят. А вот животные у тебя в карантине иногда болеют и даже умирают… Если не ошибаюсь, в инструкции даже прописан допустимый процесс выбраковки.

– Вы просто не хотите, чтобы я написал «сбежала»? – догадался Суровцев. – Бегство животного, кстати, тоже вполне естественная причина. Тем более у нас такое уже случалось.

– Понимаешь ли, Мефодий, – директор достал из сейфа початую бутыль коньяка и налил по рюмке себе и подчиненному. – Мне этот странный рисунок тоже покоя не дает. Твое здоровье!

Суровцев благодарно приподнял рюмку.

– Спасибо. Вы про комикс «История вымирания высокогорного кишлака»? Безграмотный полицейский, любитель анаши с четырьмя классами образования…

– А почему наши звери рано утром запсиховали? – справедливо напомнил директор. – Думаешь, просто так?

– Видите причинно-следственную связь между их беспокойством… и сбежавшим грызуном? – на всякий случай уточнил Суровцев, хотя он и сам прекрасно это понимал.

– Другого пояснения не нахожу.

– Да я и сам это понял сразу же, как мне сообщили. – Мефодий Николаевич выпил, поставил рюмку и задумчиво взглянул в окно. – Просто сознательно обманывал себя до последнего… Хорошо. Допустим, мы напишем, что афганская крыса скончалась от естественных причин. Неизвестная болезнь, например. Или тоска по родине. Но представьте, что сбежавшая тварь выживет и где-нибудь проявит себя… С самой нехорошей стороны. И когда ее изловят и попытаются выявить, откуда она такая на воле взялась, – на кого прежде всего падут подозрения?

– Самая распространенная живность в нью-йоркских подземных коллекторах – детеныши флоридских аллигаторов, – равнодушно напомнил директор. – Молодые ньюйоркцы, отдыхающие во Флориде, ловят их сотнями ради забавы и привозят домой, а шустрые аллигаторы расползаются из квартир. Большинство сразу же умирает в условиях мегаполиса, но некоторые особо жизнестойкие выживают и даже достигают внушительных размеров. Иногда нападают на домашних животных и даже на людей. И никто потом не утверждает, что они сбежали из конкретного нью-йоркского зоопарка. Или из конкретной квартиры. Если наша крыса кого и укусит – почему все должны сразу подумать на наше уважаемое учреждение? Что, кроме нас ее некому было в город привезти? Да такая тварь сама могла в кабульском аэропорту в любой чемодан забраться!

– «С глаз долой – из сердца вон»? – понимающе улыбнулся Суровцев.

– «Я – не я, и крыса не моя», – согласился собеседник.

Было очевидно: директор зоопарка явно не хотел брать на себя ответственность. Что, впрочем, не удивляло: в случае какого-нибудь форс-мажора крайним становился даже не Суровцев, а именно он.

– Но ведь в случае смерти редких особей мы обязаны заказывать чучело таксидермисту, – педантично напомнил Мефодий Николаевич. – Так что одного акта о смерти грызуна недостаточно.

– Что, не знаешь, как это делается? Составим акт: мол, тушка непригодна для чучелования, – отмахнулся директор. – И вообще, это не снежный барс и не белый носорог, тут никто никаких проверок устраивать не будет. Так что, договорились? А если так, давай выпьем еще по одной, – начальник разлил коньяк по рюмкам. – Неприятности начинаются тогда, когда человек к ним готовится. Ты согласен?

Неприятности, однако, начались на следующий же день, хотя ни Суровцев, ни Лида, ни тем более директор зоопарка к ним изначально не готовились.

Уже вечером, незадолго до закрытия, произошло ЧП в вольере с европейской косулей. Это пугливое и милое животное неожиданно напало на сотрудника зоопарка во время кормления, сильно ударило его копытом в живот и вырвалось из клетки. Группка младших школьников, наблюдавшая за кормлением рядом с вольерой, панически бросилась врассыпную. Косуля проявила себя совершенно неадекватно: сбила с ног одного, потоптала второго, а третьего боднула рожками так сильно, что его пришлось госпитализировать. Как следствие, зоопарк закрыли раньше положенного, посетителей выставили за ворота, все выходы-входы перекрыли наглухо. Косулю ловили всеми доступными способами. Сперва пытались загнать в тупик, потом – подстрелить ампулой со снотворным из специального «гуманного» ружья… Убегать в тупик косуля не захотела – наоборот, загнала туда одного из служителей зоопарка. Подстрелить парнокопытную тоже не получилось – уж слишком шустрой она оказалась. И лишь спустя полтора часа загона по всем правилам егерского искусства на взбесившуюся косулю удалось набросить огромную охотничью сеть. Но и в силках обычно пугливый зверь продолжал демонстрировать непонятную агрессивность: бить копытами, отрывисто хрипеть, угрожающе наклонять голову с маленькими острыми рожками…

– Никогда прежде ничего подобного не видел! – обескураженно резюмировал директор. – Даже если это и бешенство, то у оленьих оно так не проявляется.

– И в научной литературе ничего похожего не написано! – растерянно согласилась Лида.

– А может, тут какая-то связь со сбежавшей афганской крысой? – Суровцев уже окончательно утвердился в этой мысли.

– Хотите сказать, что какая-то крыса так сильно напугала косулю? – уточнила лаборантка со скрытой иронией.

– Пока ничего сказать не могу. Но с момента ее исчезновения у нас происходят весьма странные вещи. И, боюсь, это только начало. – Мефодий Николаевич упрямо поджал губы.

– Но ведь крыса, будь она на территории зоопарка, обязательно попалась бы в электронную мышеловку! – напомнила девушка; она явно хотела самоуспокоиться. – Кстати, пока вы ловили косулю, я справилась: четыре крысы обычных, одна мышь-полевка… Больше ничего. И рацион у нас тут непривычный, и климат явно не среднеазиатский. Не говоря уже о многочисленных опасностях и естественных врагах: коты, собаки… люди, наконец. В конце-то концов – где она найдет тут свежее сырое мясо? Мне кажется, она в городских условиях долго не протянет.

Мефодий Николаевич не ответил. Стоя у вольеры с косулей, он задумчиво рассматривал картинки, полученные от перекупщика вместе с афганской крысой; теперь они уже не казались ему такими бессмысленными…

Глава 4

Как и следовало ожидать, о сбежавшей Rattus Pushtunus стали потихоньку забывать. Любой крупный зоопарк – не только радость для детишек и их родителей, но и серьезный научно-исследовательский центр. И уж если приходится заботиться о сочетании этих, казалось бы, не совмещаемых вещах, тут не до каких-то сбежавших грызунов!

Тем более что вскоре в зоопарк прибыла сперва одна международная делегация зоологов, затем – еще одна, затем началась подготовка к международной конференции… Каждодневные заботы затягивали, словно воронка. Белая медведица родила детеныша, африканский слон сломал загородку, страус неожиданно клюнул посетителя в блестящую лысину, а один из европейских зоопарков неожиданно предложил выгодный чейндж: редкую галапагосскую черепаху в обмен на двух макак-резус и европейскую рысь.

Взбесившуюся косулю усыпили, причем ткани, лимфу и кровь Суровцев на всякий случай направил на анализ. Никаких подозрительных вирусов и патологий эксперты не обнаружили, и это радовало. Электронные мышеловки были сняты, тем более что надежды поймать беглянку не оставалось даже у Мефодия Николаевича. Директор зоопарка собственноручно подписал акт о смерти афганской крысы, произошедшей «по естественным причинам». Тушку признали негодной для чучелования, и вскоре о досадном инциденте почти забыли.

Лаборантка Лида вернулась к своим любимым земноводным и рептилиям, Суровцев – к переписке с зарубежными коллегами и поискам новых особей для родного зоопарка. Из журнала дежурств на всякий случай изъяли запись ночного охранника о сработавшей в карантине сигнализации – об этом предусмотрительно позаботился директор.

Три раза в сутки сотрудники по-прежнему носили в вольеры еду, и кормежка превращалась для посетителей в традиционное шоу. Толпы детишек с восхищением рассматривали экзотических зверей, экскурсоводы рассказывали школьникам об их повадках и нравах, и общая атмосфера сопричастности с миром дикой природы, казалось, делала даже самых суровых и черствых людей немного добрее.

Однако спустя какую-то неделю в районе, примыкавшем к Центральному зоопарку, начались малообъяснимые и жутковатые события.

Как часто и бывает, сперва по интернет-форумам и блогам пошла гулять очередная «страшилка». Мол, в подсобке «Кулинарии», в которой выпекались пирожки для рынка, заметили некое странное существо. Существо это, названное «тушканчиком», якобы очень походило на обычную помойную крысу, однако страшные всепроникающие глаза, удивительно напоминающие человеческие, внушали безотчетный страх всем, кто их видел. Автор поста сообщал: мол, странный глазастый «тушканчик» совершенно не боится людей, а наоборот – тут же принимает агрессивную позу и ощеривает двойные резцы. При этом его огромные голубые глаза смотрят на человека с таким презрением, что тому сразу становится не по себе.

Социальные сети – своего рода помойки, где можно отыскать и весьма полезные вещи, и обычный информационный мусор о «зеленых человечках», «белых конях» и даже «секретных лучах, при помощи которых нами всеми управляют из космоса». А потому упоминание о «крысе с человеческими глазами» прошло без должного внимания: мол, или очередной бред сумасшедшего, или примитивная мистификация, каких в Интернете сотни, а то и тысячи. Над автором поста незлобно поиронизировали, и информация вскоре забылась.

Спустя несколько дней в Сети появилась нечеткая фотография, явно сделанная мобильником: некий некрупный зверек, весьма походивший на обычную крысу, стоял на задних лапах в весьма агрессивной позе. Редкая шерстка на загривке агрессивно вздымалась, острые двойные резцы выглядели угрожающе, длинный голый хвост внушал отвращение. Глаз грызуна действительно очень напоминал человеческий, однако при желании точно такой же можно было сконструировать при помощи обычного «Фотошопа». Автор снимка утверждал, что случайно сфотографировал «тушканчика» в колбасном отделе крупного супермаркета, при этом крыса нисколько не испугалась человека, а даже попыталась на него напасть.

И снимок, и повторная информация вызвали вялый интерес интернет-сообщества: никакого отношения к повседневной жизни мегаполиса все это не имело. Информация на Твиттере об автомобильных пробках или прорывах теплосетей традиционно вызывает куда больший интерес…

Глава 5

Собственно, сами события начались несколько позже. Спустя полтора месяца после бегства Rattus Pushtunus в Южный райотдел милиции, расположенный неподалеку от Центрального зоопарка, поступило заявление от одинокой старушки-пенсионерки: мол, проживаю на последнем этаже старого трехэтажного дома, и на чердаке как раз над моей кухней кто-то поселился. Человек, не человек… непонятно, да только по ночам оно пищит, скребется по чердаку чем-то острым и вообще ведет себя как-то странно.

Старушка выглядела бледной, испуганной и предельно подавленной. Несомненно, страх этот был совершенно искренний. Интонации ее были сбивчивыми, движения – заторможенными, голос то и дело срывался на панический шепот.

Как и водится в таких случаях, с заявительницей не стали церемониться: заявление не приняли, зато посоветовали обратиться к отоларингологу – мол, у вас типичные звуковые галлюцинации. Старушка, однако, не унималась – пригрозив «дойти до самого министра», она набилась на прием к начальнику райотдела. Делать было нечего: тот созвонился с участковым, попросив «осмотреть, по возможности успокоить и доложить, а то эта ненормальная нам всем жизни не даст!».

Конечно же, участковый не полез на низкий и тесный чердак; взрослый человек там мог передвигаться разве что сильно пригнув голову. Было очевидно, что ни бомжи, ни наркоманы, ни другие антисоциальные личности жить там не могут по определению. Да и подозрительного шарканья и писка, о котором твердила заявительница, милиционер не услышал.

– Оно обычно по ночам орудует! – с суеверным ужасом заверила старушка. – Громче всего – ближе к утру.

– Оно – это кто? – не понял правоохранитель.

– Не знаю. Может, барабашка, – бабушка посмотрела на потолок с неподдельным испугом. – Может, нечистая сила. Где-то в полночь начинает скребстись, повизгивать и поскуливать. А рано утром – так вообще кошмар! Так, бывало, разойдется, что хоть из квартиры удирай!

– Так, может, вы предлагаете мне еще тут и заночевать? – развеселился милиционер.

– Если со мной что-нибудь ночью случится – это будет на вашей совести! – пригрозила бабушка. – Я вот по ночам лежу, вслушиваюсь… И так жутко становится, что аж жить не хочется!

– Так оно что – еще и разговаривает? – милиционер на всякий случай старался быть вежливым. – Ругается матом, угрожает, стучит в пол… – пытался он подвести непонятное явление хотя бы под одну из статей Административного кодекса.

– Этого еще не хватало! Только скребется и пищит. Но так жутко на душе становится… что лучше бы матом ругалось. Честное слово!

– Коты там, наверное… – попытался урезонить участковый. – Дом у вас старый, потолочные перекрытия деревянные, вот и резонируют… Наверное, кошачьи свадьбы.

– Что я – котов не знаю? Сколько живу здесь, всегда были, а недавно совсем исчезли, – возмутилась старушка. – Коты обычно мяукали и дрались. А это – явно какая-то нечисть… Если они ко мне в спальню попытаются забраться – что тогда?

Посоветовав заявительнице принять снотворное и заткнуть уши ватой, милиционер удалился.

Весь остаток вечера запуганная пенсионерка пыталась совладать со страхом приближающейся опасности. Она знала почти наверняка, что и в эту ночь не заснет.

За окнами зажглись первые фонари, и их желтовато-гнойное свечение навевало безотчетную тревогу. Бабушка сидела за столом, почему-то боясь включать люстру. Из коридора пробивался призрачный лимонный свет, размывая по стенам зловещие ломкие силуэты. Под окном тревожно взвизгнула автомобильная сирена, и этот звук заставил старушку вздрогнуть. На ветке у самого окна пронзительно вскрикнула какая-то птица, зашуршала листва, ритмичный посвист крыльев прорезал воздух.

Пройдя на кухню, она накапала себе валерьянки. И тут с чердака донеслось короткое злое шорканье, затем некто коротко и пронзительное взвизгнул – аж уши заложило. Бабушка вскрикнула – стакан выпал из рук, с грохотом покатился по полу и с противным хрустом разбился о ножку стола. Странные звуки на чердаке стихли так же внезапно, как и начались.

– Что же это… делается? – Старушка сгребла осколки в мусорный совок и растерянно прислушалась.

На чердаке царила абсолютная тишина – гнетущая, страшная, непроницаемая. Бабушка прислушалась, извлекла из кладовки раскладную лесенку, которую обычно использовала, чтобы заменить в люстре сгоревшую лампочку. Скрутив трубочкой старый журнал, она с кряхтением залезла на самый верх лесенки, приложила скрученный журнал одним концом к уху, а другим – к потолку.

Она простояла на верхней ступеньке минут пять. Ничего подозрительного не было слышно. Лишь кровь с равномерным шуршанием резонировала в бумажном скрутке, да в оконных стеклах тревожно билась муха. Приподнятая к потолку рука замлела, под локтем мелко и холодно закололо, словно сотня острейших иголок воткнулась в кожу. Старушка уже хотела было слезть, но в этот момент над самой ее головой кто-то истошно запищал. Писк полоснул по ушам, словно бритвой. Едва не свалившись с лесенки, бабушка все-таки нашла в себе силы спуститься и отнести ее в кладовку.

– Хоть из дому убегай… – пробормотала она, вновь ощущая в себе легкое дуновение страха.

Обхватив голову худыми морщинистыми руками, она затравленно взглянула на потолок, покрытый причудливой паутинкой мелких трещинок. Безотчетный и иррациональный ужас липким серым туманом заволакивал ее мозг. Обостренная тоска заброшенности и обреченности переполняла старуху, выплескиваясь брызгами беспомощных слез. Спазм безжалостной удавкой перетянул ей горло, и она тоненько всхлипнула.

Надо было что-то делать…

Конечно же, можно было отправиться ночевать к дальним родственникам в другой конец мегаполиса. Но что им было сказать о причине визита? Назови она таковой «попискивание на чердаке», и ее немедленно признали бы сумасшедшей. Еще можно было ехать ночевать на вокзал. Однако такой вариант пенсионерка считала унизительным: ведь у нее была своя квартира. Да и возраст не позволял ей спать среди сумок, баулов и грязных храпящих мужиков.

Наконец, когда за окнами стемнело окончательно, она решила посоветоваться с соседями – может, они тоже слышали что-то подозрительное? Соседа из квартиры налево дома не оказалось: он работал на «Скорой помощи» и был на «сутках». А вот приятный седовласый отставник из квартиры напротив не только сочувственно выслушал соседку, но и вызвался слазить с ней на чердак. Он, кстати, тоже несколько раз слышал какой-то подозрительный шорох, однако был абсолютно уверен, что это бродячие коты.

На чердак вела старая деревянная лестница, такая скрипучая, что от одного ее вида хотелось вздрогнуть. Отставник поднялся первым, открыл люк и, забравшись наверх, подал руку бабушке. Тесное полутемное пространство пахло пылью, плесенью и разогретой за день древесиной. В прямоугольнике слухового окна мертвенно светился молодой месяц. Сосед щелкнул тумблером ручного фонарика. Зловещие тени спрятались за растрескавшимися балками, паутина причудливо засеребрилась в желтоватом электрическом свете. Овальное пятно фонаря неторопливо прошлось по полу, фиксируя подсохшие кошачьи фекалии, мусор и древесные щепки.

– Да, наверное, Петровна, вам это просто пригрезилось, – сосед-отставник опустил фонарик. – Вы же сами видите – никого тут нет. Да и спрятаться на нашем чердаке негде. Разве что за балками. Так ведь взрослому человеку придется в три погибели стоять…

Вид пустого чердака не сулил ничего зловещего и потому немного успокоил бабушку. Пенсионерка Петровна придирчиво осмотрелась и, поколебавшись, взяла у соседа фонарик, тщательно подсвечивая темный угол как раз в том месте, под которым располагалась ее кухня. Ничего странного и опасного не наблюдалось, и это успокоило ее окончательно.

И тут откуда-то из дальнего конца чердака на нее уставился странный голубой глаз, удивительно похожий на человеческий. Глаз этот, словно подсвеченный изнутри мерцающим люминесцентным светом, выглядел настолько жутко, что старушка едва не свалилась в открытый люк.

– Та-а-ам… – чуть слышно прошептала она одеревеневшими губами. – Та-а-ам кто-то живой…

– Что? Где? – не понял сосед и, выхватив фонарик из ее рук, направил луч в тот самый угол, куда только что смотрела бабушка. – Да нету там никого! Вот, сами посмотрите! Наверное, у вас действительно нервная система не в порядке. Вот и чудится всякое. Хотите, Петровна, я вам хороших успокоительных таблеток дам, сам иногда принимаю?..

Спустя минут десять старушка сидела на кухне, ощущая под языком холодную горькую таблетку. Лекарство действительно помогло, но ненадолго. Смутное ощущение приближающегося несчастья парализовало волю, недобрые предчувствия, словно вязкий тягучий яд, натекали в мозг. Она ощущала себя предельно запуганной, затравленной и беспомощной. А ведь впереди была еще целая ночь, от которой не следовало ожидать ничего доброго.

Она легла спать в одежде, чтобы при малейшем подозрении на опасность успеть выскочить из квартиры. Спала старуха плохо: всю ночь несчастной чудился огромный голубой глаз, словно подсвеченный изнутри неверным голубоватым сиянием. К середине ночи она, правда, заснула, но ненадолго…

Все началось, как и в предыдущие разы, перед самым рассветом.

Хмурое утро серело за окнами. Мелкий нудный дождь барабанил по наружному подоконнику, струи воды хаотично стекали по стеклам. Поеживаясь под тонким одеялом, Петровна напряженно вслушивалась в окружающие звуки. Пронзительный стук капель о жестяной подоконник, поспешный стук каблуков на улице, тревожная вибрация троллейбусных проводов под окнами…

– Неужели… пронесло? – Она осторожно сунула ноги в тапочки и, приподнявшись, облегченно вздохнула.

Дождливый рассвет за окном постепенно и неотвратимо светлел, словно наливаясь холодным тусклым перламутром. Дождь постепенно усиливался. Неожиданно в окне ослепительно блеснула молния, гигантский синий зигзаг буквально расколол небо надвое. Стекла в серванте жалобно дзинькнули и мелко завибрировали. Угрожающе качнулась люстра, и темные тени стеклянных плафонов взметнулись по потолку, на мгновение сделавшись резко очерченными и зловещими. И в этот момент обострившийся слух различил резкий звук удара чего-то тяжелого о пол кухни.

– О господи… – хозяйка квартиры вздрогнула от неожиданности. – Что же это такое?

Порывистый ветер сыпал в стекла холодными каплями. Тревожно шелестели кроны старых тополей за окном. У Петровны остро заныло в животе, запершило в горле. Екнуло сердце, кровь ритмично прилила к вискам, во рту сделалось солоно и гадко. Необъяснимый страх, легкое дуновение которого она ощущала вчера, теперь прибивал ее, словно бетонная плита. После малообъяснимого грохота на кухне старушка чувствовала себя предельно беззащитной, открытой любому внезапному нападению. Больше всего хотелось бежать из квартиры – прямо в тапочках и в халате, на улицу, в дождь. Однако сознание, этот гибкий утешитель, все-таки подсказывало: ничего страшного тут, в огромном густонаселенном мегаполисе, с ней произойти не может. Ведь в этой квартире она прожила почти тридцать лет! Да и соседи, в случае чего, придут на помощь…

Она осторожно вышла в коридор и прислушалась к звукам на кухне. Сквозь барабанную дробь дождя и шелест крон из-за двери доносилось ритмичное пронзительное попискивание. Правда, в отличие от предыдущих разов, попискивание звучало словно из стереодинамика. Хозяйка квартиры могла поклясться, что она различает сразу несколько резких агрессивных голосов. На кухне что-то дзинькнуло, и спустя секунду звон разбиваемого стекла заставил хозяйку нервно вздрогнуть.

И тут в квартире неожиданно воцарилась пронзительная тишина. Порывы ветра за рамами стихли, дождь успокоился, троллейбусные провода на улице – и те перестали вибрировать. Эта зловещая и гнетущая тишина показалась бабушке куда страшнее, чем недавние малообъяснимые звуки с кухни.

Петровна очень кстати вспомнила, что в кладовке хранится длинная швабра. Удерживая швабру наперевес, она несколько минут постояла у двери кухни, собираясь с духом. Наконец, вдохнув воздуха, словно пловец перед нырянием, она вошла…

Мельком взглянув на потолок, хозяйка тихо охнула и от неожиданности выпустила швабру из рук. Затем перевела взгляд на пол…

И оторопела окончательно. В голове послышался негромкий и размеренный гул. Тугой ком тошноты подкатил к горлу, пространство поплыло, словно мираж, ноги сделались ватными. Несчастная испуганно закрыла глаза, затем осторожно их приоткрыла… Увиденное не просто не изменилось, а наоборот – проявилось во всех кошмарных подробностях и деталях.

Звук удара, услышанный во время грозы, не был слуховой галлюцинацией. Оказалось, что ветхая штукатурка рухнула на пол, а вместе с ней вывалилось и огромное крысиное гнездо, сооруженное из полуистлевшей ветоши. Розовые маленькие тельца копошились по линолеуму среди лоскутков, обломков и пыли. Рядом, щерясь двойными острыми резцами, суетилось некое существо, очень напоминающее обычную серую крысу: верткое веретенообразное тело с серой шерстью, длинный голый хвост, острая мордочка с длинными жесткими усиками… И только глаза – небесно-голубые, непропорционально огромные, с пушистыми, словно у человека, ресницами – придавали существу устрашающий облик.

Крысеныши тыкались друг в друга слепыми мордочками и пронзительно попискивали. Под их маленькими тельцами негромко похрустывала штукатурка. Серая известковая пыль клубилась над полом. Старушка смотрела на розовую хвостатую мерзость, явно не веря в происходящее. Тем временем взрослая крыса пристально взглянула на бабушку таким всепроникающим и жутким взглядом, что та истошно закричала и инстинктивно отскочила назад…

Но спрятаться за дверью не успела: в ту же секунду послышалось цоканье коготков по полу, и бритвенно острые крысиные зубы глубоко впились в лодыжку. Бабушка ойкнула и инстинктивно отдернула ногу. Животное агрессивно заурчало. Длинный лысый хвост бичом защелкал по полу. Темная кровь хлынула из лодыжки на линолеум. Старушка сжалась от ужаса и инстинктивно тряхнула ногой. Однако жуткое существо так и не разжало зубов – наоборот, еще сильней впилось резцами в мясо.

– А-а-а-а-а!.. – дико закричала несчастная, пытаясь сбросить с ноги крысу, мертвой хваткой впившуюся в плоть.

Но тщетно; чем больше суетилась бабушка, тем сильнее зубастая тварь вгрызалась в ногу.

Старуха, едва не поскользнувшись в луже собственной крови, с истошным криком выбежала в коридор. Остановившись, она вновь попыталась стряхнуть крысу, однако, столкнувшись взглядом со страшными голубоватыми глазами, едва не лишилась чувств. Рука судорожно провернула в замке ключ, и через мгновение пенсионерка была на лестничной площадке.

Выбегая из квартиры, бабушка ударилась окровавленной лодыжкой о дверной косяк, и это заставило жуткую тварь ослабить хватку. Свалившись с ноги, она как ни в чем не бывало уселась на коврике. Из глубокой раны Петровны пульсирующим фонтанчиком брызгала кровь. Крыса попятилась, облизала острым и удивительно длинным язычком окровавленную морду и дважды мигнула пушистыми веками, после чего посмотрела на бабушку с почти человеческим укором: мол, что же ты меня бьешь?

Этот почти человеческий взгляд и подействовал на пенсионерку даже страшней, чем укус. Несчастная, пронзительно голося, принялась обзванивать соседские двери.

Выпученные глаза соседки, перекошенный рот и пунктирный шлейф крови, тянущийся из квартиры, не на шутку всполошили жильцов. Несколько взрослых мужчин заглянули в квартиру – и искренне ужаснулись. Мерзкие розовые крысеныши расползались по всей кухне, а взрослая крыса, стоя на задних лапках, по-хозяйски пыталась сбить острой мордой крышку с кастрюли, стоявшей на плите. Заметив посторонних, она угрожающе запищала, приняла агрессивную позу и взглянула на мужчин таким жутким взглядом, что им сделалось не по себе.

Сосед-отставник попятился от страха и захлопнул дверь.

– В санстанцию, Петровна, звонить надо, – посоветовал он, вытирая выступивший на лбу пот. – Они этих тварей на три-пятнадцать угомонят. Вот в семнадцатом доме, когда бойлерную проверял, там крысы гнездо свили. Понимаешь, всех котов в подвале загрызли. Сам видел. Мерзость.

– Говорила же я… – запричитала пенсионерка, сидя на вынесенном на площадку кухонном табурете и трогая мизинцем кровоточащую рану.

Спустя полчаса в подъезде появились сотрудники санэпидемстанции. И крысу, и ее детенышей, каких удалось собрать, со всеми предосторожностями поместили в длинный пластиковый контейнер, который, со слов санэпидемиологов, уже сегодня будет отправлен в специальную печь.

Старушка благоразумно обратилась в травмпункт. Ранка от укуса оказалась неглубокой, хотя и болезненной. Рану, конечно же, промыли, обработали йодом, перевязали, выписали антибиотики и наказали сидеть дома, в случае чего – немедленно обращаться к врачам…

…Естественно, ни Мефодий Николаевич, ни Лида, ни тем более директор Центрального зоопарка никогда не интересовались интернет-сплетнями и уж тем более не читали протоколы санитарно-эпидемиологической службы города. В противном случае дальнейшие события наверняка сложились бы не так трагично…

Глава 6

Вникать в самую суть проблемы свойственно, прежде всего, настоящим ученым. Люди, скользящие по поверхности, склонны лишь к примитивной описательности да повторению сказанного или написанного предшественниками. Из таких получаются хорошие имитаторы, подмастерья и ремесленники, однако серьезных научных открытий от них ждать не приходится.

Мефодий Николаевич Суровцев был Ученым с большой буквы. И дело не только в ученой степени или в научных работах, которых у него было немало. В отличие от многих коллег, Суровцев всегда задавался вопросами: «почему?», «как?» и «зачем?». Хотя каждодневная рабочая рутина и отнимала у него массу времени, однако загадки, связанные с исчезновением афганской крысы, глубоко отложились в сознании.

Но вопросов, связанных с Rattus Pushtunus, было куда больше, чем ответов. В Центральном зоопарке афганская крыса пробыла чуть меньше суток, и этого времени явно не хватало для научного анализа.

Основа любой науки – информация. Выяснить координаты посредника, продавшего афганскую крысу в Центральный зоопарк, не получилось: несомненно, он подозревал, каких бед может натворить грызун, и потому на повторный контакт благоразумно не выходил. Вот и получалось, что единственной более-менее значимой зацепкой, которая могла прояснить тайны Rattus Pushtunus, были описания британца Чарльза МакКормика, сделанные почти двести лет назад. Однако даже в академической литературе описания эти подавались неполно и поверхностно: мол, крыса афганская схожа с обычной серой крысой, однако отличается от нее формой и цветом глаз, а также необычайно развитым интеллектом.

Поразмыслив, Суровцев написал письмо в Лондон, в Королевское географическое общество с просьбой предоставить всю полноту информации, собранную МакКормиком. То ли международный авторитет Мефодия Николаевича был действительно высок, то ли в Лондоне также интересовались Rattus Pushtunus, однако сканированные рукописи ученого вместе с его рисунками пришли по «мылу» уже через четыре дня.

Суровцев изучил документы предельно внимательно, тем более что пунктуальный британский биолог не только скрупулезно описал афганскую крысу и ее повадки, но и сделал несколько подробных рисунков.

Самые худшие опасения ученого полностью подтверждались… Оказывается, Rattus Pushtunus действительно был существом исключительно плотоядным, отличался редкостной агрессией и вел преимущественно ночной образ жизни. Настоящим шоком для Мефодия Николаевича была информация, что афганская крыса одновременно совмещала сразу две половые системы. Получалось, что жутковатое существо могло оплодотворять само себя, и одной особи было достаточно, чтобы грызун в короткое время расплодился в геометрической прогрессии.

Естественно, Мефодий Николаевич сразу же ознакомил с записками МакКормика свою лаборантку.

– Не может этого быть! – округлила глаза та. – Я знаю, что некоторые рыбы могут менять пол в зависимости от некоторых обстоятельств. Так называемый «золотой карась», например. Но чтобы такие вот высокоорганизованные млекопитающие…

– Теперь понимаю, почему того МакКормика подняли на смех коллеги, – вздохнул Суровцев. – Рассказать о таком виде где-нибудь в Институте биологии при нашей Академии наук – тоже засмеют. Это то же самое, что человек с четырьмя группами крови одновременно!

– То есть получается, что МакКормик эту крысу препарировал?

Мефодий Николаевич протянул принтерную распечатку рисунков британского ученого. Изображение препарированной афганской крысы сразу же привлекло внимание лаборантки.

– Просто невероятно! – заключила Лида. – Это же… какая-то аномалия! Яичники, матка, семенники… И все – одновременно, и в одном организме. Млекопитающее, живородящее, теплокровное… и двуполое. И что – он ни чучела не привез, ни образцов тканей?

– К сожалению, не получилось. Зато записал довольно жуткую историю, – мрачно добавил Суровцев, рассматривая распечатку. – Еще вчера я посчитал бы ее мистификацией… Ага, вот и она. Чтобы тебе не напрягать зрение, перескажу коротко. МакКормик несколько лет путешествовал по Азии. По своим научным делам, так сказать. Из Индии он попал в Кабул, где нанял проводника с двумя вьючными лошадьми и вооруженную охрану на всякий случай. В каком-то караван-сарае МакКормику и продали эту самую Rattus Pushtunus. В деревянной клетке, если верить описанию. Тут, кстати, все сходится: грызун оказался исключительно плотоядным, как мы это и установили экспериментальным путем. По дороге в Самарканд, на каком-то горном перевале, случилась досадная неожиданность: афганская крыса сумела перегрызть деревянные прутики, вылезти наружу и укусила одну лошадь. Через какое-то время та сделалась совершенно неуправляемой: сбросила в пропасть вторую лошадь вместе с грузом, накинулась на проводника, пытавшегося ее успокоить, откусила ему половину лица и стала носиться, как сумасшедшая, круша на своем пути абсолютно все… Пока сама не упала в пропасть.

– Точно наша косуля? – вспомнила Лида.

– Вот-вот. Афганский охранник каким-то чудом крысу подстрелил, а МакКормик ее там же и препарировал. Правда, чучела из подстреленной афганской крысы не получилось – условий не было. Зато описание вышло весьма детальным.

– А если бы эта тварь укусила человека? – с ужасом прошептала Лида. – Что было бы тогда?

– Я об этом и думать не хочу. Но знаешь – теперь я почти уверен, что те картинки, сделанные офицером афганской полиции, – не бред и не галлюцинации наркомана. Если наша подопечная в том кишлаке под Кандагаром действительно укусила одного… или несколько человек, то там могло произойти все, что угодно. Включая массовую резню.

– Получается, что один-единственный укус крысы провоцирует в любом живом существе, и даже не обязательно в человеке, всплеск беспричинной агрессии?

– Вот именно. Причину пояснить не берусь. Возможно, дело в слюне этой твари. Может быть, там содержится какой-нибудь неизвестный науке амфетамин. Возможно, дело в чем-то еще. – Суровцев тяжело вздохнул. – А теперь, Лида, давай просчитаем самое худшее. С момента бегства Rattus Pushtunus прошло уже больше двух месяцев. Сбежавшая крыса могла самооплодотвориться и нарожать потомство. Те, в свою очередь, расползтись по городу и вновь нарожать потомство. И так далее, по прогрессивной шкале. Ведь способность к саморедуцированию у этих двуполых тварей наступает где-то через месяц после рождения… В любом случае, рано или поздно эти существа начнут нападать не только на домашних животных, но и на людей. И притом – массово.

– И что тогда будет? – страшным шепотом спросила лаборантка.

– А об этом я даже думать боюсь…

Глава 7

Пенсионерка Петровна сидела вечером перед телевизором и прислушивалась к ноющей боли в лодыжке. Тупая боль то затихала, то накатывала вновь. Синий мертвенный свет липкими пятнами ложился на ее лицо, мрачно отражался в полированных плоскостях мебели, причудливо бликовал в стеклах серванта. В ушах то и дело звучал жуткий пронзительный писк – тот самый. И хотя бабушка уже сумела убедить себя, что ничего подобного с ней не повторится, ее не покидало ощущение надвигающейся беды.

То и дело поправляя сбившиеся волосы, она настороженно прислушивалась к звукам в квартире. За стеной слева всхлипывал ребенок, за стеной справа нервными и рваными сполохами пульсировала музыка. А вот на чердаке было на удивление тихо – даже старые деревянные перекрытия не потрескивали, как обычно в такое время.

Прихрамывая, хозяйка квартиры прошаркала на кухню. Едва уловимый сквозняк бессильно колыхал тюлевую занавеску. Голубоватый язычок пламени в газовой колонке светился одиноко и печально, словно погребальная свеча. На потолке по-прежнему зияла овальная дыра с рваными, словно обгрызенными краями. Черное отверстие навевало невольные ассоциации с разрытой могилой. Оттуда тянуло неприятным холодком, и это лишь усиливало недобрые сравнения.

Стараясь не смотреть на отверстие в потолке, старушка сделала себе чай и отправилась к телевизору. Допив чай и так и не досмотрев сериал, она тщательно закрыла на задвижку дверь и устроилась на диване.

Ближе к рассвету она проснулась, почувствовав странный холод в левой руке. Затем – быстрое злое шелестение и мгновенное ледяное прикосновение, будто кто-то пытался укусить ее за пальцы острыми резцами. Петровна окаменела в параличе. У нее не было сил даже пошевелиться. Руку словно пронзила сотня тонких стальных иголочек, и пальцы затекли мгновенно. Обострившийся слух различил едва уловимый шорох, затем короткий писк, затем вновь странное шелестение. Бабушка долго не могла найти в себе силы повернуть голову. Наконец она осторожно открыла глаза и скосила взор влево… Оказывается, рука ее во сне свесилась с дивана на пол. Первым желанием было отдернуть ладонь, однако она невероятным усилием воли подавила в себе этот позыв: а вдруг на нее кто-то бросится? Несколько минут несчастная так и лежала с открытыми глазами, боясь шелохнуться.

Больше, однако, ничего подозрительного не произошло. Осторожно повернув голову, Петровна взглянула вниз. Оказывается, свесившаяся с дивана рука прикасалась к ворсистому домашнему тапочку. Его холодная кожаная окантовка и напугала бабушку во сне. Старушка осторожно отодвинула тапочки подальше и с удивлением обнаружила: ранка, еще вечером зудевшая, словно от укуса шершня, теперь вовсе не давала о себе знать. Сдвинув марлевую повязку, бабушка с удивлением обнаружила, что рана почти зажила – лишь по краям ее едва заметно сочилась розоватая сукровица. Петровна, скукожившись в позе эмбриона, едва заметно заулыбалась – впервые за несколько дней. И заснула…

Уже на грани яви и сна она ощутила в себе некую необыкновенную легкость. Недавние кошмары как-то незаметно позабылись, и на их место внезапно пришла странная уверенность в себе. Словно бы перед внутренним взором ритмично проворачивался гигантский калейдоскоп, и мрачные орнаменты постепенно сменялись куда более радужными и прозрачными картинками. Потом в мозгу будто включился невидимый тумблер – пространство во сне расслоилось на зубчатые спектры радуги, под черепной коробкой послышался едва различимый гул, будто кто-то включил невидимый трансформатор. А затем все стихло…

Проснулась она рано. Солнечный лучик застенчиво пробивался сквозь щель между тяжелыми шторами, золотил пыльный экран старого телевизора. Пенсионерка осторожно опустила на пол покусанную ногу, ожидая почувствовать привычную боль. Однако ступня двигалась на удивление свободно. Внезапная легкость, так удивившая ее в момент засыпания, теперь разрасталась в сознании, словно баобаб, заслоняя собой все былые невзгоды. Почему-то подумалось – мол, если бы сейчас по квартире бегало хоть полчище крыс, она бы не обратила на них никакого внимания.

Старуха, с хрустом распрямив плечи и выпрямившись во весь рост, прошлась по квартире. Странно, но даже не прихрамывала. В ванной комнате Петровна на пару минут задержалась перед зеркалом, хотя вот уже пять лет, как избегала смотреть на свое отражение – одно расстройство. Морщины вроде даже расправились, чуть подтянулась обвисшая кожа на шее. В глазах появился задорный огонек.

– Просто выспалась по-человечески, – объяснила необычное превращение пенсионерка и двинулась на кухню сооружать завтрак.

Обычно она обходилась запаренными овсяными хлопьями и стаканом сладкого чая. Теперь же проснулся аппетит, даже сгрызла три овсяных печенья, застыла перед раскрытым холодильником.

«Колбаски бы сырокопченой, – подумала старуха и плотоядно причмокнула языком. – Нет. Лучше мяса. Много-много жареного мяса, на косточке, с кровью…»

Спустя минут пятнадцать отражение Петровны преломилось в витрине огромного супермаркета. Старуха помедлила, разглядывая колбасную витрину, достала кошелек, пересчитала мелкие купюры, тяжело вздохнула. Спустя минуту она решительно прошла в автоматически раздвигающуюся дверь, влилась в поток покупателей.

Теперь спокойная и обычно вежливая пенсионерка смотрелась весьма странно. Морщинистое лицо выглядело напряженным, губы были поджаты, в выцветших голубоватых глазах мерцали едва различимые звериные огоньки. Движения, еще недавно плавные, по-старушечьи размеренные и осторожные, были резкими и брутальными. От Петровны исходили явные флюиды беспричинной и все возрастающей агрессии. Бесцеремонно распихивая покупателей грохочущей хозяйственной тележкой, она целенаправленно двигалась против людского потока, норовя специально кого-нибудь задеть. От нее шарахались, но сделать замечание пожилой женщине никто не решался.

Раньше Петровна лишь в дни получения пенсии обращала внимание на мясной отдел. В другое время его для нее не существовало. Обычно покупала там двух мороженых куриц. Придя домой, педантично расчленяла тушки бройлеров на части, паковала в пакетики и засовывала в морозилку. Этих порций ей хватало на месяц. Варила бульон, вареным мясом заправляла каши и картошку. В остальные же дни дальше молочного и хлебного отдела в торговый зал не продвигалась. Сегодня же словно черт вселился в старуху. Она катила перед собой большую громыхающую тележку, смотрела на ценники и злобно комментировала.

– Пусть сами попробуют на мою пенсию выжить. Уроды. Для кого только все это повыставляли. «Молодые калифорнийские осьминоги», – прочитала она ценник. – Тьфу, пауки какие-то, – бросила себе пару мороженых лососей Петровна и уже без сомнений завладела стопкой шпротов.

Любимый молочный отдел теперь не заинтересовал старушку, она проскочила его на полной скорости. Ее призывно манил кроваво-красным – мясной. За стеклянной перегородкой работал рубщик. Ритмично вздымалось и опускалось блестящее лезвие топора, хрустели кости, во все стороны летели бордовые ошметки мяса и сгустки крови. Свиная туша с каждым ударом уменьшалась в размерах. Целое неотвратимо распадалось на куски. И уже ничто не могло его вернуть в прежнее состояние. Рубщик ловко насадил на крюк свиную голову. То, что, возможно, еще вчера радовалось жизни, смотрело теперь на мир пустыми осмоленными газовой горелкой глазницами.

Бабушка смотрела на работу рубщика немигающим завороженным взором. Холодная сталь, безжалостно перерубающая мясо, кости и сухожилия, невольно приковывала взгляд. Чвакающие звуки расчленяемой плоти пробуждали странные мысли и желания, которые старуха еще до конца не осознала. Кровоточащие куски свинины, висящие на гигантских крюках, заставляли ее невольно сглатывать слюну.

Гигантский калейдоскоп, который вот уже несколько часов проворачивался перед глазами бабушки, незаметно ускорился в движении, и сменяемые узоры били всеми оттенками красного.

Петровна указала продавщице на два самых больших куска мяса и бросила с вызовом:

– Эти покажи.

– Оно дорогое. Вырезка, – осторожно вставила продавщица, укладывая мягкое парное мясо на весы.

– Сама знаю, что мясо нынче дорогое, – старушка нагнулась, раздувая ноздри, принюхалась, а затем неожиданно лизнула филейную вырезку и зажмурилась.

– Что вы делаете? – опешила продавщица, на всякий случай отодвигаясь от странной покупательницы.

– Ты свою работу делай. Поняла? – ответила Петровна с уже нескрываемой агрессией.

Пенсионерка даже не посмотрела, какой ценник прилепила продавщица. Ее внимание уже привлек красочно оформленный стенд, за которым в углу торгового зала проходила рекламная акция. Представитель торговой фирмы ловко орудовал набором ножей, расхваливая его достоинства потенциальным покупателям.

– Подходим… смотрим… – бубнил он заученной менеджерской скороговоркой. – Изогнутый нож номер пять с двойным лезвием. Одним движением регулируем зазор и получаем новую толщину нарезки! Потоньше для гостей, потолще для себя!

Кружочки колбасы посыпались из-под изогнутого турецким ятаганом зубчатого лезвия.

– Лезвие имеет вечную лазерную заточку. Перерезает жилы, хрящи и тонкие кости. При желании им можно перерезать и гвоздь. Но не советуем делать этого в домашних условиях…

Петровна уже оказалась в первом ряду любопытных. По пути она успела забросить в свою проволочную тележку несколько пачек дорогого стирального порошка, пару бутылок коньяка, связку сухих колбас и еще что-то косметическое, о предназначении чего не имела ни малейшего понятия. Ее просто привлекла красочная упаковка и приятный лимонный запах.

– А также им очень легко нарезать зелень…

Пучок петрушки взлетел, кувырнулся в воздухе. Демонстратор словил его, прижал к разделочной доске и зачастил ножом. Публика завороженно следила за тем, как острое лезвие, постукивая, приближается к руке. Казалось, вот-вот, и пальцы посыплются аккуратными круглыми ломтиками. Но рекламный сотрудник вовремя разжал их и победно довершил расчленение пучка петрушки двумя хлесткими ударами ножа.

– Всего две тысячи девятьсот девяносто девять рублей, – вещал демонстратор, перебрасывая разнокалиберные ножи из руки в руку. – Специальное предложение, количество ножей ограничено. В комплект входит элегантная подставка, которую можно мыть в посудомоечной машине. Количество товара ограничено. Каждому, купившему комплект прямо сейчас, в подарок дается и секач для мяса. Уникальное лезвие.

Сотрудник одним движением всунул пять ножей в прозрачную подставку и вознес над головой сверкающий секач с полукруглым лезвием.

– Мороженое мясо им перерубить можно? – деловито поинтересовалась Петровна.

– К сожалению, мороженого мяса в этом супермаркете просто не продают, – улыбнулся демонстратор. – Вот разве что рыбу? Вы готовы предложить своего лосося?

– Еще чего! – пенсионерка недобро прищурилась.

– Понимаю. Тогда сойдемся на обычной кости. Согласитесь, она по определению тверже льда. Этот эксперимент удовлетворит ваше любопытство?

– Валяй, фокусник, – развязно ответила Петровна, неотрывно глядя на блестящее лезвие.

На разделочную доску лег свиной хребет в ошметках розоватого мяса. Демонстратор выдержал паузу, а затем резко опустил секач. Лезвие вошло в позвонок, а не между, но все же справилось с задачей.

– Ты смотри, хребетник свиной надвое развалил, – с нескрываемым восхищением произнесла Петровна. – Беру, – и она требовательно протянула руку.

Демонстратор скептически осмотрел старушку. Заподозрить, что в ее потрепанном кошельке завалялись лишние три тысячи рублей, было сложно. Но терять лицо перед впечатленной публикой мелочным спором он не хотел. К тому же опытным взглядом демонстратор определил, что несколько покупателей уже созрели для приобретения чудо-набора.

– Вы сделали правильный выбор, – заученно произнес он. – Вот ваш набор ножей, – вручил Петровне картонку. – И секач в подарок. Сейчас и его упакую.

Старушка нетерпеливо вырвала из руки неупакованный секач, щелкнула по лезвию ногтем.

– Острый, зараза, – оценила она инструмент, бросила его в тележку и покатила к выходу.

Демонстратор ненавязчиво подмигнул охраннику супермаркета: мол, проследи за старой ведьмой, чтоб чего не сперла, не нравится мне она.

Охранник молча снялся с места. Он настиг Петровну возле самой кассы, хотя уже и сам понимал, что старушке набранных товаров не оплатить. Их стоимость явно превышала ее пенсию раза в два.

– Наличными будете рассчитываться, уважаемая, или карточкой? – с холодной вежливостью поинтересовался он.

– Руки-то убери! – Петровна с вызовом толкнула тележку в проход между кассами.

Охранник не ожидал такого напора, а потому остался сзади, на всякий случай контролируя старушку.

– А вы, гражданка, не кричите, – дипломатично посоветовала кассир. – Выкладывайте покупки на транспортер и не задерживайте очередь.

– Нечем мне платить, не буду, – заявила старуха и набычилась, задышала тяжело и шумно.

– Тогда оставляем товар и уходим, – охранник одной рукой схватил ручку коляски, второй принялся выгребать несостоявшиеся покупки. – А будете кричать и хамить, мы милицию вызовем, – пригрозил он.

Петровна вроде бы смирилась с тем, что у нее забирают приглянувшиеся вещи, но стоило охраннику позариться на секач, выложить его на ленту у кассы, как глаза ее недобро сверкнули.

– А его мне подарили, – произнесла она тихо, но очень внятно и убежденно.

– Товар, говорю, выкладывайте!.. – повысил голос охранник и преградил путь вперед, опираясь рукой об угол прилавка.

Старушка прищурилась недобро. Гигантский калейдоскоп теперь шуршал в ее голове ритмично и угрожающе. От постоянной смены узоров рябило в глазах и кружило в голове. Разноцветные стекляшки и камушки все быстрей и быстрей складывались в причудливые кровянистые узоры-сгустки, и пенсионерка была готова поклясться, что среди них то и дело мерцает огромный глаз, подкрашенный изнутри голубоватым свечением…

Электрический лучик призывно пробежался по лазерной заточке секача. Сухая морщинистая рука со всей силы сжала холодную рукоять. Мгновение – и острое лезвие со всего размаху опустилось на ладонь охранника. Четыре отрубленных пальца отскочили на транспортную ленту, прямо к кассиру. Охранник заорал, расширенными от ужаса глазами посмотрел на беспалую руку, прижал ее к животу и беспомощно опустился на пол, теряя сознание. Темная кровь запульсировала фонтанчиками. Кассирша непонятливо взглянула на отрубленные пальцы и тоненько взвизгнула. Публика в очереди панически расступилась, явно не веря в происходящее. Петровна внимательно осмотрела окровавленное лезвие, затем взглянула на лужу крови, неотвратимо увеличивавшуюся в размерах… Глаза ее остеклянились, зрачки превратились в микроскопические точки.

И тут зал супермаркета истошной бензопилой прорезал чей-то голос:

– Убиваю-у-у-ут!

Этот крик словно придал недавно еще безропотной бабушке новый импульс агрессии. Поправив всклокоченные волосы, она сильней сжала эбонитовую рукоять секача, безумным взглядом выбирая из очереди новую жертву. Народ, побросав тележки, бросился врассыпную. Из глубины супермаркета донесся тоненький детский плач, стеклянным водопадом посыпалась выдавливаемая витрина. По торговому залу хаотично раскатилась пирамида апельсинов. В руках какого-то покупателя хрустнула банка с гранатовым соком, и темно-бордовая жидкость хлынула на стенд с газетами. В какую-то минуту кассовый зал огромного супермаркета почти опустел – народ в панике побежал назад, попрятался за стеллажами.

Пенсионерка, недобро щурясь, шагнула к кассирше. Та, не в силах подняться с кресла, безумным взглядом осматривала отрубленный мизинец, лежавший прямо на ее коленях…

Секач описал мгновенную дугу и опустился прямо в темечко девушки. Смачно хрустнул пробиваемый череп, брызнула кровь, кассирша беззвучно ткнулась головой в кассу. Старушка тщательно вытерла о халат убитой окровавленное лезвие и принялась деловито складывать отобранные покупки в тележку. При этом тесак она так и оставила в правой руке. Спустя несколько минут Петровна прямо с тележкой выходила на улицу. Небольшую очередь, стоявшую в кондитерском отделе, как ветром сдуло.

И тут слух бабушки рассекла милицейская сирена, за спиной послышался мерный топот. Бабушка обернулась – позади маячило два силуэта секьюрити в черной униформе, однако приблизиться они не решались.

Петровна прищурилась, деловито оценивая обстановку. От подземного перехода ее отрезали охранники, впереди ритмично вспыхивала мигалка милицейской машины.

И тут старуха с необычайной для себя ловкостью подхватила тележку и побежала через дорогу, проворно уворачиваясь от транспорта. Многополосный оживленный проспект совершенно ее не пугал. Ровное движение автомобильного потока тут же нарушилось. Завизжали тормоза, раздались удары, посыпались разбитые стекла.

Охранники супермаркета все еще не решались выбежать на дорогу с оживленным движением, следили за молниеносными маневрами Петровны с тротуара.

– Это не человек… – один из парней зажмурился. – Какая-то фурия…

Старушка уверенно приближалась к противоположной стороне проспекта. Увернувшись от грузовика, она выскочила из-за затормозившего автобуса прямо под колеса малолитражки. Девушка, сидевшая за рулем, даже не успела нажать педаль тормоза. Проволочная тележка взлетела в воздух вместе с покупками. Замороженный лосось гулко врезался в крышу легковой машины. Сама Петровна, сбитая бампером, отлетела на несколько метров и, распластав руки, свалилась на тротуар, несколько раз дернулась и затихла. Ветер трепал растрепанные седые волосы. Из-под головы натекала лужица крови. Глаза Петровны, еще недавно сверкавшие беспричинной злобой, теперь выглядели тускло, недвижно уставившись в небо.

Девушка испуганно выбралась из-за руля, деревянной походкой приблизилась к жертве транспортного происшествия, присела на корточки.

– Вы живы? – неуверенно спросила она.

Петровна не отвечала. Между раздвинутыми потрескавшимися губами виднелись два желтых уцелевших за долгую жизнь зуба. Девушка нагнулась, чтобы послушать, дышит ли пострадавшая. И тут внезапно ожившая Петровна схватила ее за шею, прижала к себе и, глухо урча, впилась зубами в шею.

Когда несчастную вырвали из этих объятий бросившиеся на помощь водители соседних машин, Петровна еще дышала. Но это уже была агония. Люди кружком стояли возле нее и не решались подойти ближе. Старуха приоткрыла веки и произнесла тихо, но очень внятно:

– Зима была холодная, лето – горячее, а осень будет кровавая!

Глава 8

О событиях в магазине Суровцев узнал вечером того же дня из «Криминальной хроники». Телеведущий никак не прокомментировал жуткое происшествие в супермаркете, однако подтекст был очевиден: агрессия мирной доселе бабушки была совершенно беспричинной и неспровоцированной. Тем более и по месту бывшей работы, и по месту жительства ее характеризовали как интеллигентного и законопослушного человека.

Ситуация требовала немедленного прояснения. Усевшись за компьютер, Мефодий Николаевич законнектился в поисках свежей информации.

За этим занятием и застала его Лида. Ученый спокойно воспринял поцелуй в щеку. Последние дни они с Лидой особо не скрывали своих отношений, даже при посторонних. Хотя никаких объяснений между ними не произошло. Просто стали поступать так, как каждому из них хотелось в душе. Как-то незаметно они даже окончательно перешли на «ты»…

Лаборантке нетрудно было догадаться, что выискивает ее шеф во Всемирной паутине.

– Забудь и не думай, не было всего этого, – произнесла Лида, глядя на монитор.

– Не будем страусами, прячущими голову в песок, – отозвался Мефодий Николаевич. – Тем более когда в страусиной вольере бетонный пол.

– А мы-то тут при чем? – бросила Лида с подчеркнутыми интонациями отчуждения. – Обвинять нас не в чем. Крыса сбежала не по нашей вине. В момент ее бегства вообще никого из нас в зоопарке не было. Охранник, который случайно ее выпустил, – и тот не виноват. Фатальное стечение обстоятельств…

– Нет, Лида, виноваты именно мы, – возразил Мефодий Николаевич печально и веско. – Мы должны были предвидеть абсолютно все. Даже международный спекулянт животными, продавший нам крысу, – и тот оказался по-своему порядочным, приложил краткую записку и рисунки афганского офицера полиции. Слишком уж легкомысленно мы ко всему этому отнеслись.

– Кто бы мог подумать… – осторожно вставила Лида.

– Почти неизвестное науке животное, – бесстрастно продолжал Суровцев. – Никаких исходных данных. Надо было предвидеть абсолютно все. Ведь мы дипломированные биологи… Ученые, а не мелкие лавочники от науки.

– Это звучит слишком пафосно.

Суровцев на минуту оторвался от компьютера, закурил, отодвинулся в кресле, и тень от настольной лампы накрыла половину его лица, словно козырек. Глубокая вечерняя тишина ощущалась во всем здании научного корпуса, камнем объяв большой, в три окна, кабинет.

– Все это очень напоминает старую восточную сказку, – произнес Мефодий Николаевич задумчиво и печально. – Один человек закинул невод и вытащил кувшин, открыл его и выпустил на свободу джинна. Джинн сперва съел всех его родных, потом всех горожан города, а потом самого рыбака. Боюсь, это как раз тот случай.

– Предлагаешь ловить выпущенного на свободу джинна? – Лида мельком взглянула в монитор. – Но ведь в наши обязанности это не входит.

– А кроме нас, подозреваю, этим заниматься и некому. Вот, смотри, – Мефодий Николаевич повернул к собеседнице монитор. – Полюбуйся, вот Livejournal одного самопального любителя мистики. Насколько я понимаю – отсюда, из Южного округа. То ли художественная проза, то ли бытовые мемуары на тему «Как меня покусала бешеная крыса».

– Хорошо, что не он ее, – нервно улыбнулась лаборантка.

– Причин для смеха не вижу, – жестко обрезал Суровцев. – Чтобы ты не портила зрение, пересказываю прочитанное. Мол, выносил мусорное ведро, обнаружил в приемнике мусоропровода крысу. Большую, серую, с нежными розовыми ушками и огромными голубоватыми глазами – никогда прежде таких не видел. Она на него беспричинно бросилась, укусила за руку. Удалось ударить ее ногой в голову и оглушить. Крысу выбросил в трубу. Назавтра ранка зудела, но недолго. Зажила, и вскоре укушенный ощутил странный прилив сил. Почувствовал невероятную уверенность в себе и возможность сделать все, что ему раньше не удавалось. Правда, с укусом крысы это состояние не связывает. Вот его последний пост: «Решил поквитаться с двумя уродами, раздать все долги. Вернусь – напишу и «запущу» фотки!» Кстати, с этого момента его Живой Журнал ни разу не обновлялся.

Мельком взглянув в монитор, Лида выдала неуверенно:

– Мистификация, наверное. И вообще – все бездарные писатели пишут исключительно «из жизни», по принципу «что вижу, то пою». А блогеры – так вообще люди невменяемые. На что угодно готовы, чтобы привлечь к себе внимание, зафрендить как можно больше таких же ненормальных и стать «тысячниками»…

Мефодий Николаевич поджал губы. Благодушие лаборантки ему явно не нравилось.

– Я все тщательно проверил. Вот сводка МВД по городу. Вчера утром оперативники задержали молодого человека, подозреваемого в совершении двух абсолютно бессмысленных убийств. Первой жертвой стал преподаватель университета, где учился молодой человек. Тридцать четыре колотые раны отверткой, череп пробит в двух местах. Убит на пороге своего подъезда. Убийце удалось скрыться. Спустя два с половиной часа ножкой от стула убит вахтер студенческого общежития. Убийцу задержали на месте, сдали милиции. Рационально пояснить причины преступлений он не может.

– Может, это все-таки совпадение?

– Боюсь, что нет. Я тут внимательно проанализировал все милицейские сводки. Вот уже месяц, как у нас таких случаев все больше и больше.

– У нас – это где?

– В Южном округе, – пояснил Суровцев. – Далее эта зараза пока не докатилась. А у нас все эти ситуации – словно под копирку. Живет себе законопослушный человек, тихий, незаметный. Никого не трогает, никаких проблем соседям не создает. Потом происходит какой-то сбой, и спустя несколько суток человек становится неуправляемым. Чем спокойней он был раньше, тем более невменяемым становится. Началось все действительно с нашего зоопарка. Вот, посмотри…

Лида зашла Мефодию Николаевичу со спины и глянула на экран. Там высветилась карта города. Весь Южный район, словно сыпью на теле больного, пестрел красными точками.

– Каждая точка – место жительства одного из внезапно сошедших с ума, – прокомментировал Мефодий Николаевич. – Видишь, они гнездами располагаются, радиально от нас. Так может быть только в одном случае: если источник заражения локализован в самом центре относительно расположения этих точек. А теперь полюбуйся на график. Это скорость, с которой увеличивается распространение сумасшествия.

– Растет в геометрической прогрессии, – глянула на круто взмывающую вверх кривую Лида.

– Если ничего не предпринять, скоро окажется зараженным все население района.

– Одного не могу понять, почему эпидемия… если это действительно эпидемия, практически не распространяется за границу Южного округа? По всему остальному городу зафиксировано только два происшествия?

– Река, – Суровцев прочертил на экране пальцем воображаемую линию. – От мегаполиса нас отделяет река. Крыса, вернее, то животное, которое мы условно называем крысой, скорее всего не умеет плавать. Видимо, потому, что в Афганистане мало воды.

– А мосты, коммуникации? Почему Rattus Pushtunus не воспользуются ими? – пыталась доискаться до правды Лида.

– Я сказал тебе то, что знаю сам. Надо радоваться, хоть что-то их сдерживает.

– Вот уж радость, – Лида пристально посмотрела на шефа. – Вы пытались объяснить это чиновникам из нашей мэрии?

– Я дважды писал им подробнейшие отчеты, один раз даже пробился на прием к главному эпидемиологу. Ничего они слушать не хотят. Для них Rattus Pushtunus – красивый художественный миф. Эдакий городской фольклор. Крысы для них не существует, записки англичанина – мистификация, полная чушь, как и рисунки афганского офицера. Да и мы ничего теперь не сможем доказать: ведь директор во избежание недоразумений даже изъял из журнала происшествий страницу с отчетом секьюрити. Плюс ко всему – липовый акт «о списании» и остальные фальшивки… Так что в санэпидемстанции все это массовое умопомешательство последних дней склонны считать заразной болезнью. Они почти готовы объявить эпидемию и закрыть Южный округ для сношений с остальным городом. Это пока только в предварительных планах, насколько я понимаю; окончательное решение за городскими властями.

– Значит, они поверят, лишь увидев афганскую крысу собственными глазами? – сказала и прикусила губу Лида.

– Только тогда, когда мы продемонстрируем им корректно проведенный научный эксперимент, – поднял палец Суровцев. – Убедительный и наглядный. Который и докажет связь между расстройством психики и образом жизни Rattus Pushtunus.

– И как вы это собираетесь сделать?

– Я уже все обдумал. И мне понадобится твоя помощь.

– А может, пусть все-таки этим занимаются те, кто и должен по службе? Милиция, санэпидемстанция… МЧС, в конце концов? Зачем это тебе надо? Ты ведь в отпуске уже третий год не был! Давай уедем отсюда… В Турцию, в Тунис, на Канары какие-нибудь! Пока мы будем отдыхать – тут и без нас разберутся.

Мефодий Николаевич боднул Лиду строгим взглядом. Она не выдержала, отвела глаза.

– Понимаешь ли, Лида, – прищурился Суровцев. – В жизни каждого человека наступает такой момент, когда будущее его близких зависит только от него самого. И никто в целом мире ему не поможет. Когда ты отчетливо понимаешь – вот он, рубеж, перед которым не удастся юркнуть сбоку, пронырнуть как-нибудь снизу, обежать вокруг или вообще уклониться от решения. Ты и только ты, и кроме тебя никто этого не сделает. Для меня такой момент настал. Думаю, для тебя тоже. Подумай – сможешь ли ты жить дальше так же, как и раньше… после всего, что ты узнала? Мы будем действовать вместе, мы будем друг другу помогать. Слово за тобой.

За окнами кабинета умирал закат – бордовый, словно запекшийся кровоподтек. Пронзительная звенящая тишина окутывала кабинет. Сквозняк тревожно шелестел портьерами, Лида печально молчала. Несомненно, ей не очень-то хотелось ввязываться в авантюру с поимкой жуткой твари, однако твердость Мефодия Николаевича в уже принятом решении подталкивала ее к солидарности.

– Я согласна, – наконец произнесла Лида.

– Я знал, что ты человек порядочный, – понимающе улыбнулся Суровцев.

– Но как и где ее ловить? Ведь когда это мерзкое существо сбежало из зоопарка, оно даже на электронные ловушки не повелось. Значит, психика у нее к таким импульсам невосприимчива…

– Я уже все придумал… Или почти все, – Мефодий Николаевич, явно воодушевленный согласием Лиды, заговорил куда энергичней. – Главное – слушайся во всем меня и не задавай лишних вопросов. Бить надо наверняка – в то место, где крысы наверняка есть, – он ткнул кончиком ручки в скопление красных точек на мониторе. – Я почти уверен, что Rattus Pushtunus свили гнездо неподалеку во-он от того старого дома и оттуда делают свои набеги. Ну-ка, какой у него номер…

Глава 9

Спустя полтора часа Лида и Суровцев выходили через служебные ворота зоопарка. Секьюрити неодобрительно взглянул на клетку в руках лаборантки. Проволочную конструкцию прикрывала плотная светонепроницаемая ткань. Внутри что-то шуршало и попискивало.

– Вообще-то, с территории зоопарка ничего выносить нельзя, – дипломатично напомнил охранник. – Даже вам, Мефодий Николаевич…

– У нее там морские свинки, две штуки, для опытов в лаборатории НИИ экспериментальной биологии, – отчеканил Суровцев. – Вот пропуск, а вот сопроводительные документы, – в окошечке зашуршали бумаги с круглыми штампами. – Директор, естественно, в курсе.

Дом, о котором говорил Мефодий Николаевич, был недалеко. И хотя рядом возвышались точно такие же дома, Лида так и не решалась спросить, почему Суровцев выбрал именно этот.

Летний вечер выдался жарким. Багровый закат плавился в окнах. Ветер тревожно шелестел травами на клумбах, и шорох этот заставлял Лиду невольно вздрагивать.

Цокая каблуками по бетонным плитам, девушка опасливо вертела головой направо-налево. В беседке неподалеку сидела компания подвыпивших подростков, и при каждом взрыве хохота Лида всякий раз нервно хватала за локоть спутника. Несомненно, события последних дней напугали ее настолько, что в каждом хулигане она была склонна видеть инфицированного вирусом агрессивности.

Один за другим зажигались уличные фонари, и в их неверном мерцающем свете сквозило нечто зловещее. Пахло мокрыми тополями, хлесткий влажный ветер ударял в лицо терпкой горечью. Под ногами то и дело что-то шуршало, и эти звуки всякий раз заставляли девушку вздрагивать.

В глубине двора серело небольшое бетонное здание. Мефодий Николаевич уверенно шагнул к тускло освещенному подъезду. Слева от металлической двери темнела сделанная под трафарет надпись «ТЕПЛОУЗЕЛ».

– Нам сюда, – прокомментировал он, открывая дверь отмычкой.

– Зачем?

– Мы договорились, что ты не будешь задавать лишних вопросов, – Суровцев приоткрыл дверь и шагнул по ступенькам.

Лида почти смирилась со своим положением бессловесной ассистентки. Удерживая клетку с морскими свинками, она растерянно наблюдала, как Мефодий Николаевич возится с бренчащей связкой ключей. Нервы были взвинчены до предела – девушка вздрагивала при каждом резком звуке. Наконец, дверь с печальным скрипом отошла в сторону. В ноздри резко пахнуло теплым спертым воздухом. Лида аж зажмурилась от сложного букета миазмов, ударивших в лицо. Острая вонь хлорки и терпкий запах лежалой бумаги пронизала едкая аммиачная прослойка. Вниз вела истертая металлическая лестница с перилами из сварной арматуры. В темных углах зловеще поблескивала паутина. Неожиданно с улицы полоснул свет автомобильных фар, и по стенам в сером пыльном сумраке разметались огромные силуэты, словно атомные отпечатки на стенах Хиросимы. Мгновение они были неподвижны, а потом угрожающе увеличились в размерах и исчезли. Внизу, под лестницей, что-то угрожающе прошелестело и тут же стихло.

Лаборантка испуганно отступила назад, поставила клетку на пол. Почему-то некстати вспомнились страшные голубые глаза Rattus Pushtunus. Наверное, если бы девушка увидела их еще раз, то наверняка бы надолго лишилась чувств.

– Я… дальше не пойду, – невнятно пробормотала она, отступая назад.

– Почему? – не понял Суровцев.

– Зачем нам туда? – Лида со все возрастающим страхом прислушивалась к звукам с нижней площадки.

– Мы ведь договаривались… – укорил Мефодий Николаевич – Никаких вопросов. Иначе мы не сможем найти ответы на уже имеющиеся.

– А если они там уже расплодились? А если бросятся? – едва не плача, спросила лаборантка.

– Я ведь с тобой, – биолог успокоительно улыбнулся. – И потому иду первым. Если что – пусть лучше бросятся на меня.

Металлическая лестница вывела их на цокольный этаж, располагавшийся ниже уровня улицы метра на четыре. Суровцев пошарил ладонью по стене, щелкнул рубильником. Неяркий свет вспыхнул под потолком, обсыпая вошедших желтой пылью, словно серный дождь. Лида опасливо осмотрелась. Узкий и длинный пенал служебного помещения неуловимо напоминал камеру пыток: шершавые бетонные стены, переплетение разнокалиберных труб, металлические скобы в потолке. В конце помещения темнело жерло люка. Мефодий Николаевич приподнялся на цыпочки, заглядывая за длинную магистральную трубу.

– Что ты там хочешь найти? – не поняла лаборантка.

– Обожди, обожди… – Суровцев подобрал с пола обрезок арматуры и принялся ворошить мусор между трубой и стеной.

Обострившийся слух Лиды различил шелест старой бумаги, позвякивание бутылочных осколков, шорканье металла о бетон… Внутри магистральной трубы, обернутой блестящим изолятором, тревожно загудело, и девушка инстинктивно втянула голову в плечи. Наконец стальной прут арматуры смахнул на пол несколько подсохших крошек темно-серого цвета.

– Крысиный помет, – прокомментировал Мефодий Николаевич результаты поисков. – И притом принадлежит он явно не обычной серой крысе…

– Неужели нашей глазастой знакомой? – Лида нервно рассмеялась, но тут же стихла, словно боясь, что звук этот может привлечь чье-нибудь внимание.

– Видимо, да.

– Но почему ты решил искать ее именно тут? Почему не на какой-нибудь помойке, где больше еды?

– Как всякое южное животное, Rattus Pushtunus предпочитает селиться в тепле. Во всяком случае, должно к этому подсознательно стремиться, – пояснил ученый. – Вот мы и будем искать его в самом теплом месте, там, где он… или она выводит свое потомство. По всем моим подсчетам, теплотрасса – идеальное место. Темно, тепло, никаких естественных врагов. К тому же рядом гулкая лестница – любого нежелательного гостя за несколько десятков метров слышно. А уж охотиться эта тварь вполне может и ночью, как мы и выяснили.

Мефодий Николаевич прошел в конец помещения и остановился у подземного колодца, лишенного крышки. Вниз уходила лесенка из металлических скоб, вмонтированных в кирпичную кладку.

– Вот теперь уже точно здесь, – определил зоолог.

Едва взглянув в жерло колодца, Лида невольно отпрянула. Теперь она окончательно пожалела, что согласилась следовать с Мефодием Николаевичем в это жутковатое и безлюдное подземелье. Из глубины тянуло сыростью, теплом и прелой органикой. Воздух, поднимавшийся из глубокого жерла, был настолько густым, что его, казалось, можно резать ножом. С бездонной глубины донеслось резкое хлюпанье воды, затем – несколько странных ритмичных ударов, будто бы невидимый зверь ударял хвостом по стене. Морские свинки, сидевшие в клетке под непроницаемой тканью, жалостно пискнули.

В груди девушки словно лопнула кожура ядовитой фасолинки, и тоненький бесцветный росток страха стал стремительно прорастать в тело, опутывая цепкими корнями внутренности. Под ложечкой пронзительно екнуло. Лоб покрылся испариной, глаз брызнул невольной слезой, по щеке потекла косметика. Однако Лида даже не обратила на это внимания. Прислонившись спиной к шершавой бетонной стене, она с опаской прислушивалась к своим ощущениям. Лопнувшая фасолинка, давшая только что росток страха, теперь словно бы набухала, разрасталась, грозясь разорвать грудину и вывалиться наружу…

– Я туда не полезу, – тихо, но твердо произнесла лаборантка.

– Неужели ты подумала, что я заставлю тебя это сделать? – показательно возмутился Мефодий Николаевич.

– А как же тогда? Как я смогу тебе помочь?

– Все очень просто, – Суровцев уже действовал. – Смотри. Привязываем нашу клетку-ловушку с морскими свинками к длинной прочной веревке и спускаем в колодец. Дверцы устроены таким образом, что открываются только внутрь, стоит на них слегка надавить. Они, кстати, слегка приоткрыты, но не настолько, чтобы свинки выбрались наружу. Rattus Pushtunus наверняка не упустит случая напасть на этих милых и безобидных грызунов, проникнет в клетку и окажется взаперти. Тут мы его и вытащим. Главное, не упустить момент.

– Особенно если учесть интеллект этих тварей, – вспомнила Лида и нервно заулыбалась.

– Ты мне и поможешь. Сейчас я спускаюсь на самое дно колодца. Когда спущусь, сразу дам знать. Ты опускаешь на веревке клетку, я контролирую, чтобы она утвердилась на поверхности, а не провалилась еще в какую-нибудь шахту и не зацепилась за трубу. Потом поднимаюсь. Ты все это время неотрывно следишь за веревкой. Договорились?

Не дождавшись ответа, Мефодий Николаевич сбросил с клетки ткань. Морские свинки заволновались, зашуршали и удивленно взглянули на девушку черными глазами-бусинками, блестящими, словно ягоды смородины. Неожиданно одна из них приподнялась на задние лапки, понюхала воздух и затравленно пискнула.

– Может, свинки уже почувствовали эту тварь? – всполошилась Лида.

– Просто для них это новая обстановка, – пояснил ученый, и по его интонациям лаборантка безошибочно определила, что он просто ее успокаивает. – Плюс другая влажность, непривычное освещение, изменение давления. Ладно, не падай духом. Я скоро.

Суровцев улыбнулся и, подсвечивая себе фонариком, принялся спускаться по скобам. Вскоре неверное световое пятно исчезло, и лишь мутный отблеск то и дело вспыхивал где-то в глубине.

Лида осталась одна. Страх едкими кислотными волнами накатывал на нее. Хотелось зажать уши, зажмуриться и представить себя в каком-нибудь другом месте. Донельзя обострившийся слух фиксировал малейшие звуки, и девушке лишь огромным усилием воли удалось удержать себя от срыва.

– Лида, я внизу, все в порядке, – донеслось из чрева колодца приглушенное. – Поднимаюсь…

Суровцев появился на поверхности минут через пять.

– А ты молодец, – похвалил он. – Не испугалась.

– Для тебя стараюсь, – немигающе глядя в некую пространственную точку, сказала Лида. – Ждать еще долго?

– Не знаю. Как говорится, ждать и догонять – хуже всего, – Мефодий Николаевич принялся счищать налипшую на свитер грязь. – Можно, конечно, оставить клетку со свинками тут и прийти завтра. Но я не уверен, что…

Биолог не договорил. Из антрацитной глубины донеслась странная возня и злое энергичное поскуливание. Морские свинки, обычно спокойные и флегматичные, завизжали так резко, что у Лиды заложило уши. Визг гулким эхом прокатился по жерлу колодца и отразился от бетонных перекрытий. Пронзительно хрустнуло стекло, и на этот хруст мгновенно наложилось недовольное злое урчание. Веревка тут же натянулась и завибрировала.

Даже в полутьме цокольного этажа было заметно, как побледнела Лида. Лицо ее на какой-то момент превратилось в подобие гипсовой маски. Она нервно дернула головой и обессиленно прислонилась спиной к стене.

– Пусти! – Суровцев схватил веревку и, отступив чуть назад, с видимым усилием вытащил клетку наружу.

Первое, что бросилось в глаза, – ошметки свежего, еще дымящегося мяса с налипшей на них шерстью и свежая кровь на дне клетки. Одна морская свинка была буквально разодрана на части, другая же еще билась в конвульсиях, прижимаемая к прутьям жутким зубастым существом, в котором ученые сразу же признали Rattus Pushtunus. Заметив людей, мерзкая тварь оставила полуживую жертву в покое, агрессивно поднялась на задние лапы и зашипела, словно разъяренный кот.

– Это… точно не та крыса, что была у нас, – Лида даже не находила в себе сил пошевелиться. Она попыталась прижать непослушной ладонью рот, однако так и не смогла вымолвить без заикания: – Эт-то друг-гая. Наша была к-крупней, да и шер-рсть на загривке н-не так-кая…

– Расплодились, значит, как я и предполагал, – недобро прищурился Мефодий Николаевич. – Сколько же их там еще…

Крыса за прутьями злобно пискнула, внезапно замолкла и уставилась на ученых своими жутковатыми голубыми глазами. У Лиды сперло дыхание. Ей совершенно не хотелось смотреть в эти жуткие глаза, однако они обладали буквально гипнотическими свойствами, приковывая к себе невольно и неотвратимо.

Несомненно, Суровцев испытывал почти такие же чувства, однако нашел в себе мужество произнести:

– Лида, это ведь всего лишь зверек…

– Убери его, пожалуйста, – обессиленным шепотом попросила девушка. – Я сейчас просто с ума сойду!

Крыса щелкнула хвостом, словно плетью, клацнула скошенными резцами и с внезапной агрессией набросилась на стальные прутья решетки с явным намерением их перегрызть. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы Мефодий Николаевич не догадался прикрыть клетку материей. Rattus Pushtunus бесновалась еще минут пять, а потом неожиданно стихла.

– Фу-у-у… – Суровцев утер пот со лба. – Пошли. Сам не думал, что у нас так все быстро получится с этой клеткой-ловушкой. Все, Лида, самое страшное позади. С боевым крещением тебя! А теперь – на воздух.

Подхватив клетку за рукоять, Мефодий Николаевич двинулся в сторону лестницы. Лида, донельзя обрадованная тем, что они наконец окажутся на свежем воздухе, последовала за ним.

Уже поднимаясь по металлическим ступенькам, она явственно различила: в проеме полуоткрытой двери стоит некий кряжистый мужчина. Агрессивная поза, страшно блестящие белки глаз и особенно дубина, сжатая в руке, – все это не свидетельствовало в пользу миролюбия неизвестного.

Почему-то подумалось: уж если афганские крысы расплодились в подземелье с невероятной скоростью, то и их жертв должно быть куда больше, чем указывают милицейские сводки…

– О господи… – только и успела прошептать девушка, прежде чем потерять сознание.

Глава 10

Голубоватые хирургические лампы сияли над секционными столами подобно гигантским холодным светилам. В «анатомичке» пахло формалином, лекарствами и хлоркой, однако все эти запахи заглушало густое, всепроникающее амбре сырого мяса.

Прозектор, немолодой интеллигентный мужчина в тонких золотых очках, выглядел предельно уставшим. В последнее время он работал по десять часов в сутки. Руки постепенно теряли нужную твердость, движения – привычную уверенность, а взгляд – профессиональную точность. Внутренности препарируемых покойников сливались перед глазами в причудливое переплетение из мяса, кишок и сухожилий. А ведь начальство приказало быть внимательным, предельно подробно протоколировать каждое вскрытие, информируя в случае малейших подозрений на патологии.

– Александр Иванович, может, отдохнете? – предложил ассистент – молодой парень с добродушным крестьянским лицом и огромными, как у баскетболиста, руками.

– Спасибо, Валера, за помощь. В свое время я за сутки и по пятнадцать трупов резал, – прозектор Александр Иванович холодно блестнул льдинками золотых очков и привычным жестом сбросил с мертвеца простыню.

На секционном столе лежал старик с всклокоченной седой бородой. Желтая шея, неестественно высокая грудная клетка и даже небольшое пулевое отверстие чуть выше соска выглядели для патологоанатома вполне привычными. Однако пальцы рук мертвеца были неестественно плотно сжаты в кулаки, и это явно не было следствием трупного окоченения.

– Уже четвертый случай за сегодня, – вздохнул прозектор. – И все одно и то же. Насильственная смерть после вспышки совершенно беспричинной агрессии.

– Что, и этот кого-то убил? – уточнил ассистент Валера, внимательно оглядывая мертвеца.

– Вот-вот. История за последнее время вполне привычная. Заслуженный учитель, прирабатывал на полставки в элитном лицее, где работал и до пенсии. Наилучшие рекомендации с места жительства и места работы, из тех, о которых говорят – «мухи не обидит». Третьего дня пожаловался, что его укусил какой-то «тушканчик»… Я так понимаю, та самая крыса, о которой все только и говорят. Обратился в травмпункт, рану промыли и перевязали. Спустя два дня после укуса безо всякой видимой причины напал на родителей своего ученика, отца уложил ударом ножа, мать задушил сетевым шнуром компьютера. Разбил машину директора, при попытке задержания попытался укрыться на крыше лицея. Был подстрелен подоспевшими милиционерами. Такое ощущение, что всех укушенных действительно накрывает какая-то эпидемия безумия. И чем дальше, тем больше. Так что у нас теперь работы поприбавилось: Минздрав распорядился вскрывать каждый такой труп и тщательно все фиксировать в актах, а в случае необходимости – и фотографировать.

– Полное анатомирование жмура? – безучастно спросил Валера, осматривая тело взглядом профессионального закройщика.

– Так начальство распорядилось, – Александр Иванович натянул резиновые перчатки. – На сегодня это точно последний. Если устану – подменишь.

Валера взял скальпель, примериваясь, с чего начать. В остывающем теле еще, наверное, вяло текла кровь, еще росли ногти, тихо бурчали газы в животе… Широкий, зло поблескивающий скальпель уверенно вошел в грудину покойного и прочертил борозду от кадыка и до лобка. Сухая кожа разрезалась с негромким треском, словно лист картона. Из-под ровных краев выступила жидкая розоватая сукровица. Потрошитель внимательно осмотрел разрез и засунул в него руки. Голова покойного заелозила, замоталась по гладкому цинку стола. Из-под полуоткрытых век стеклянно блеснули желтоватые зрачки.

Спустя несколько минут мощные хирургические щипцы с сухим хрустом ломали грудные кости. Прозектор извлек грудину целиком. Теперь патологоанатомы резали труп в четыре руки, пилили и строгали его, выворачивая на стол синие, в белых пленках кишки, багрово-коричневую печень, желтоватые фасолины-почки.

– Судя по всему, все в пределах нормы, – прокомментировал прозектор, ощупывая внутренние органы. – Возможно, лабораторный анализ тканей что-нибудь покажет… Но пока ничего подозрительного не нахожу.

– А при чем тогда «тушканчик»? – Ассистент пристально изучал тугой плотный ком сердца.

– Обожди, обожди… – Александр Иванович отложил скальпель. – Сердце-то какое необычное… Как у двадцатилетнего мужчины в самом расцвете сил. А ведь этот клиент не моложе семидесяти. Смотри – ни одного шрама. Значит, и микроинсультов не было. Очень даже странно для жителя мегаполиса, да еще – в его возрасте.

– Что вы хотите сказать? – не понял Валера.

– Налицо явная патология, смысла которой я пока не понимаю… – Прозектор утер пот со лба. – Я бы тебе и раньше сказал, да все не получалось. За последние четыре дня это восемнадцатый труп из укушенных той самой крысой. И у всех – одно и то же: ни одного даже микрошрамика на сердце. Старуху, ту, которая в супермаркете погром устроила и пальцы у охранника отрубила, три дня назад вот на этом столе вскрывал. И сердце, и печень, и надпочечники – ну просто конфетки!

– А сколько ей лет?

– Семьдесят семь. Я специально ее медицинскую карту затребовал: у нее, оказывается, инфаркт был и целых два микроинсульта. Не говоря о куче других болячек, нажитых за всю жизнь. А внутренние органы – как у молоденькой девочки. Вопрос: почему никаких следов не осталось?

– Не знаю, – ассистент действительно не мог рационально объяснить увиденное.

– И я пока не знаю. – Александр Иванович болезненно кашлянул. – Говорю только о том, что наблюдаю сам. Кстати, на этого клиента я также затребовал медицинскую карту. У него было подозрение на опухоль мозга в начальной стадии. Подозрения, насколько я знаю, подтвердились, но ему об этом, конечно же, не говорили. В любом случае, какие-нибудь следы должны быть. Надо бы черепную коробку вскрыть да посмотреть, что к чему.

– Давайте я, – предложил Валера.

– Да уж пожалуйста… – патологоанатом протянул скальпель.

Ассистент полоснул лезвием седую шевелюру от уха до уха, и сдвинувшаяся на лоб мертвеца кожа исказила его гримасой гнева. Однако опытных патологоанатомов было трудно чем-нибудь удивить. Скальп, словно гигантская резиновая маска, был сдвинут на самый затылок. Ассистент взял хирургическую пилу и примерился. Ослепительно бликующая никелированная ножовка взвизгивала в тишине «анатомички», словно забившаяся в угол крыса. Еще несколько движений, и черепная коробка вскрыта. Ловко сковырнув с черепа верхнюю костяную крышку, помощник прозектора кивнул на мозг покойного. Мозг, напоминающий огромный желто-серый грецкий орех в микроскопических алых прожилках, выглядел, словно у двадцатилетнего здоровяка. Ни малейшего намека на опухоль не наблюдалось.

– Поразительно, – патологоанатом недоверчиво поджал губы. – Восемнадцатый год тут работаю. Всякое видел. Но чтобы такое – первый раз. Или это обман зрения… или врачи первоначально ошиблись с диагнозом. Второе я исключаю по определению – видел снимки. Первое – тем более. Значит, все дело в крысе.

– Хотите сказать, что после укуса этой твари организм человека как бы молодеет? – наконец дошло до ассистента.

– Боюсь, что так, – Александр Иванович стянул резиновые перчатки и отправился мыть руки. – О причинах ничего сказать не могу. Не убедился бы в этом воочию – посчитал бы очередной медицинской байкой из тех, что студенты-первокурсники в курилках травят. Ладно. Давай лучше подумаем, что в отчете будем писать. Если мы с тобой такое напишем – нам никто не поверит, и через два дня в этом морге будут работать другие патологоанатомы. У тебя, Валера, какие-нибудь предложения есть?

Глава 11

– …алло, барышня, подымайся… Давай, приходи в себя, некогда нам тут с тобой возиться!

Лида опасливо разлепила глаза, с трудом фокусируя зрение. Первое, что она увидела, – сосредоточенное лицо Мефодия Николаевича прямо перед собой. За спиной ученого маячил некий грязный субъект бомжатского вида: заношенная фланелевая сорочка с надорванным карманом, рваный шарфик, грязная лыжная шапочка… Портрет довершали высокие рыбацкие сапоги.

Она лежала на скамеечке неподалеку от здания теплоузла. Голова кружилась, перед глазами плыли бесформенные фиолетовые круги, во рту саднило, словно от нескольких выкуренных сигарет. Суровцев осторожно подносил к ее лицу склянку с нашатырным спиртом. Бомж, переминаясь с ноги на ногу, бубнил вполне миролюбиво:

– Люди уж больно нежные стали. Чуть что – сразу в обморок. Пожили бы с мое, посмотрели бы, что я видел…

– Лида, подымайся, – ласково вздохнул Мефодий Николаевич. – Почти двадцать минут тут лежишь.

Поморщившись, девушка наконец поднялась и, пошатываясь, прислонилась к спинке скамейки. Взгляд ее невольно упал на прикрытую тканью клетку. К счастью, из-под плотной ткани не доносилось ни единого звука, однако лаборантка на всякий случай отодвинулась подальше.

– Кто это? – прошептала она, глядя на бомжа.

– Местный житель, – Мефодий Николаевич приобнял девушку. – Ты как, нормально?

И хотя Лида все еще ощущала заметное головокружение, она ответила:

– Почти. Не волнуйся, – пересохшими губами молвила девушка.

– Кстати, надо бы ему спасибо сказать, – Суровцев кивнул на бомжа, вполне безобидно сопевшего рядом. – Помог тебя до скамейки дотащить.

– Первый раз в жизни потеряла сознание, – созналась девушка несколько виновато и, взглянув на длинную кухонную скалку, прислоненную к спинке скамейки, неуютно поежилась.

Мефодий Николаевич пружинисто выпрямился.

– Вы, гражданин, всегда с дубинкой ходите или специально для нас ее приготовили? – нарочито строгим тоном уточнил он. – Да вы не бойтесь, мы не из милиции!

Оборванец улыбнулся виновато и заискивающе. Видимо, он рассчитывал получить за помощь какое-нибудь вознаграждение и потому решил на всякий случай быть искренним.

– В последнее время – всегда. Во всяком случае – у себя в подземелье, – признался он, и по его тону девушка безошибочно определила: никакой агрессии от этого типа ждать не стоит. – Время сейчас такое, что всякое может случиться. А что у нас в подземельях в последнее время творится – лучше и не рассказывать. Вы-то, наземные жители, ничего не видите и не понимаете.

Мефодий Николаевич закурил, подумал и, передав бомжу почти полную пачку, попросил:

– А что за время такое сейчас в подземельях? И чего мы, наземные жители, не понимаем?

Оборванец принял подарок, повертел его и, определив, что сигареты дорогие, благодарно кивнул.

– Вы меня извините, что я вашу девушку дубинкой напугал… Но я почему-то в темноте подумал, что вы из этих… Ну, есть тут одни.

– Кто именно? – заинтересовался Суровцев.

– У нас тут небольшая колония бездомных, – начал бомж и, прикурив от поднесенной ученым зажигалки, продолжил вполне доверительно: – Кто-то из тюрьмы вернулся да прописки лишился, кого-то жена-дура за пьянки выписала, кто-то с ментами поцапался… Короче, всякое ведь в жизни случается, правда? Вот мы, четверо таких бездомных, поселились в бункере. Тепло дармовое, кровати, холодильник старенький, мебелишка кое-какая со свалки. Даже телевизор с мусорки притащили и к антенне подсоединили. Что еще надо для счастья? Ментов нету, никто не дергает, живи, как хочешь… Главное – другим не мешай. Так вот, до поры до времени все было нормально. Никаких конфликтов, все по-братски делили. Даже выпивку. Несколько из наших наверху весь световой день ошиваются – деньги в подземных переходах стреляют, по мелочовке там всякое-разное воруют… Ну, стеклотару на крайняк собирают. А один, как правило, внизу: за порядком следит и хавчик готовит.

– Что-что? – не поняла девушка.

– Еду, – перевел бомж на человеческий язык. – Все сыты, довольны… А если повезет – и пьяны. И вот как-то несколько дней назад случилась у нас полная непруха. Одного нашего в ментуру за мелкую хулиганку замели, пришлось сбрасываться из общака, чтобы выкупить. С хавчиком глухо, украсть нечего, выпивки никакой, сигареты тоже закончились. Короче, голяк полный. А жрать хочется. Подумали мы и отправились с Вованом на охоту – тут же, в нижнем коллекторе.

– А на кого охотитесь? – с интересом уточнил Суровцев.

– Как на кого? На крыс, конечно! – пояснил бомж, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

Ветер с реки тревожно зашелестел кронами. Где-то в соседнем дворе истошно взвыла автомобильная сирена. Лида почувствовала себя предельно неуютно, однако все-таки не удержалась от вопроса:

– Как же вы на них охотитесь?

– Как, как… Просто. Берешь крыску, надеваешь через задницу на острый электрод и в огонь – только не на угли. Когда лапки, ушки и хвост хрустящими станут, как чипсы, сразу снимать надо, чтобы не пересушить. С нее тогда шерсть сама слезает, только о кирпич потри…

– Мы о ловле спрашивали, – вставил Суровцев и брезгливо поморщился. – Каким именно способом вы их отлавливали?

– Способ очень простой. На стройке находишь обрезки труб, которые потолще. Чтобы крыса залезть могла. Один конец сплющиваешь, внутрь сухарь какой сунешь или кость со свежими ошметками мяса. А они, твари, пятиться не умеют. Залезть может, а вот выбраться уже не может. Потом ее за хвост и тут же головой о бетон. Ну, а как их готовить, я уже рассказывал… Так вот, расставили мы с Вованом с десяток таких ловушек, через час пошли смотреть. Только в одной крысу нашли. Смотрю – хвост торчит, такой длинный-длинный… Значит, добыча знатная. Вован ее за хвост, только вытащил – и ну как заорет! Подбегаю. Взглянул – мне чуть плохо не стало. Крыса, не крыса… Не знаю, как ту тварь назвать. Мне только ее глаза запомнились: огромные, голубые, словно человеческие. Я так и застыл с распяленным ртом, а Вован, значит, ее за хвост в руке держит. Тоже растерялся. Ну, крыса его – хвать за палец. И тут же удрала, подлюка… Оказывается, внутри трубы уже одна крыса сидела – но не такая глазастая, а обычная. А эта тварь на нее напала, спину грызла. Никогда прежде такого не видел! Возвратились мы в наш бункер, и тут, оказывается, все уладилось. Товарищ наш один литром чистого спирта где-то разжился, а второй в подсобке магазина «Океан» целую плиту свежемороженой трески украл. Сели, выпили, даже немного спирта на дезинфекцию укушенного пальца отжалели.

– Через сколько дней укушенный начал на вас бросаться? – осторожно вставил Мефодий Николаевич.

– Постой-постой… А ты откуда знаешь? Тебя что, тоже эта тварь кусала? – бомж на всякий случай отодвинулся от биолога подальше.

– Да нет. Просто я эти случаи по работе расследую, – пояснил Суровцев. – Вот и собираю информацию. Твой друг уже не первый.

– А-а-а, вот оно что… – вздохнул бомж. – Значит, наш Вован не первый. Через два дня где-то у него и началось. Сидим, ужинаем. Вован схватил нож – и безо всякой видимой причины как бросится на меня! К счастью, наши его тут же бельевой веревкой и скрутили. Первая мысль – белая горячка. Но ведь Вован и не пил почти, язва у него, не может. А он беснуется, сил у него, словно у олимпийского чемпиона… Прикиньте – почти освободился! Это же какую силу надо иметь, чтобы капроновые бельевые веревки порвать! В общем, скрутили мы его по новой, вынесли в соседний коллектор, надавали по голове, веревки немного расслабили и сказали: мол, больше к нам не возвращайся, а то совсем плохо тебе сделаем. Верите, не верите – жаль его стало. Как ни крути, а кентуха ведь свой в доску. А подходить к нему все равно страшно. И тут депрессия на меня такая накатила, что я с огорчения решил наверх выбраться. Повезло: прибился к работягам, помог по срочняку фуру разгрузить, на пару флаконов водяры и закуску заработал. Бухал где-то три дня, где и с кем, не помню, потом еще на сутки в ментуру залетел. Короче, к чему я это все веду. Возвратился через неделю в наш бункер. Смотрю – глазам своим не верю. Стены аж до потолка кровью забрызганы. И ни одного человека… Вот тут-то я и очканул. Оставаться в бункере нельзя, там дверей нету, не запрешься, если нападут. Выбираться наверх стремно: если выяснится, что кто-то из наших на тот свет отправился, – как пить дать, менты заберут. Взял я самое ценное и перебрался в этот самый коллектор. А чтобы от греха, как говорится, подальше – отыскал на свалке вот эту самую скалку.

– А крысы? – напомнила о себе Лида. – Вы с ними больше не встречались? Ну, с теми, глазастыми…

– К счастью, нет, – вздохнул бомж. – На всякий случай вот эти рыбацкие сапоги ношу, – он приподнял ногу, демонстрируя обувь. – Крысы их уж точно не прокусят. Закутаешься, бывало, с головой и спишь. А вокруг газет скомканных набросаешь, чтобы услышать, как те твари шуршать будут, когда к тебе подбираются. Я даже охотиться на крыс перестал. Уж лучше с голодухи окочуриться, чем еще раз на эти страшные глаза смотреть…

– А где они приблизительно обитают? – вкрадчиво поинтересовался Суровцев.

– Думаю, что на самом нижнем ярусе. Тут ведь не только магистрали теплотрассы, но и старые бомбоубежища, и технические коридоры метро, и какие-то служебные помещения, и даже какая-то тайная галерея с рельсами, куда-то за речку ведет.

– Тайная галерея? – не поверил ученый. – У вас тут, смотрю, прямо какой-то замок чудес и волшебства. Что за галерея? И почему тайная?

– Что за галерея – не знаю. Я ее полгода назад случайно нашел. Видишь угловой дом с башенкой? – бомж показал на высокое строение стиля модерн, явно начала прошлого века. – Там рядом с подъездом такая железная дверка. За ней крутая лестница ведет в обычный подвал. Я как-то жильцам помогал из подвала того какое-то старье носить. Смотрю – а там какая-то перегородка, старые-старые доски внахлест. Интересно стало, пару дощечек ломиком вскрыл. И охренел: длинный-длинный коридор. Электрощитовую нашел, там даже электричество до сих пор работает. Короче – коридор, прямо к реке идет, рельсы проложены, и ручная дрезина, такие теперь только в кино можно увидеть. Что за коридор, куда рельсы идут – непонятно. Да я и не спрашивал ни у кого. На следующий день прихожу – а там вместо досок свежая кирпичная кладка. Вот там, я думаю, тех глазастых зубастых тварей немерено водится!

Мефодий Николаевич прищурился.

– Если потребуется – покажете?

– Да нет… Лучше уж в райотдел, чем туда! – опасливо поежился бомж.

– А за соответствующее вознаграждение? – биолог протянул собеседнику несколько купюр.

Оборванец протянул руку за деньгами, но тут же ее отдернул. Несомненно, в нем происходила борьба между страхом за собственную жизнь и желанием заработать. Как и следовало ожидать, желание заработать победило.

– Идет, – наконец произнес он. – Могу даже сейчас. Только я не знаю, как ту железную дверку открыть.

– У меня отмычки на все случаи жизни, – успокоил Мефодий Николаевич. – Только спускаться под землю я тебе не предлагаю. Идем, покажи, ничего с тобой не случится. Тебя, кстати, как зовут?

– Вова Баклажан, – представился бомж. – А тебя как?

Глава 12

В огромном затененном кабинете городской мэрии вот уже целый час шло совещание. Во главе необъятного стола восседал стареющий плешивый мужчина – местный градоначальник. Уткнувшись в раскрытую папку, он монотонно бубнил:

– …таким образом, предполагается, что переносчиком пока что не установленной инфекции является малоизученное наукой существо, внешне напоминающее серую крысу. Действительно, в Южном округе зафиксировано несколько десятков случаев нападения таких крыс на людей. Установлено, что люди после укусов полностью теряют самоконтроль и иногда безо всяких видимых причин нападают на окружающих. К сожалению, имеется несколько летальных исходов. Однако, по общему мнению, опасность нападений этих грызунов очень преувеличена…

Градоначальник зачитывал доклад долго и нудно, перемежая протокольные фразы сухой статистикой цифр. Собравшиеся, стараясь не встречаться друг с другом взглядами, с трудом подавляли зевоту. Летнее солнце на несколько минут промелькнуло в щели между тяжелыми портьерами и, осветив начальственный стол тусклым бутылочным бликом, спряталось за непроницаемой тканью.

За столом, примыкавшим к начальственному буквой «Т», сидело городское руководство: милиция, прокуратура, МЧС, санэпидемстанция и прочие чиновники. От погон, шевронов и петлиц рябило в глазах. И лишь моложавый брюнет в аккуратном штатском костюме никак не вписывался в число собравшихся ни видом, ни возрастом.

Покончив с общей частью, мэр мегаполиса промокнул вспотевшую плешь огромным носовым платком.

В круглом канцелярском графине на трибуне мерцал тусклый солнечный блик. Поскрипывали сапоги военкома, густо сопел милицейский начальник, начальник МЧС то и дело откашливался в носовой платок. Вода в графине стыла пузырем циклопической слезы.

– Прошу высказываться, – предложил градоначальник.

Первым взял слово милицейский генерал – немолодой одутловатый мужчина в старомодных очках. С его слов выходило, что в панике, охватившей мегаполис, виноваты исключительно журналисты.

– Продажные щелкоперы из «желтой прессы» соорудили очередную газетную утку, – пояснил он уверенно. – Исключительно с целью привлечения к себе внимания. К сожалению, ее подхватили многие серьезные средства массовой информации, прежде не замеченные в тяге к дешевым сенсациям. Благодаря всему этому в Южном округе и возникла совершенно нездоровая ситуация. Криминогенная обстановка полностью под контролем милиции, никаких вспышек противоправных действий не наблюдается.

Начальник местного МЧС был не столь категоричен. Ведь, в отличие от правоохранителей, он владел ситуацией куда лучше.

– В Южном округе действительно участились случаи нападения неких неизвестных пока грызунов на людей, – сообщил он. – Зафиксировано несколько вспышек немотивированной агрессии. К сожалению, с летальными исходами. Однако все возможные экспертизы так и не установили причинно-следственной связи между укусами и внезапными изменениями в поведении населения…

Реплики чиновников из санэпидемстанции и горздравотдела прозвучали в приблизительно таком же ключе: мол, никаких оснований для паники не наблюдается, ситуация целиком и полностью под контролем. А главное, никто до сих пор так и не предоставил ни единого доказательства существования этого загадочного животного.

– Господин мэр, – слово взял моложавый брюнет. – Вы позволите высказаться мне?

Градоначальник мельком скосил глаза в бумажку с фамилиями приглашенных на заседание.

– Суровцев Мефодий Николаевич. Главный зоолог Центрального зоопарка, – представил он гостя и, недовольно взглянув на ученого, поинтересовался: – Ну, а вы что имеете нам всем тут сообщить?

– Минуточку… – Суровцев вышел за дверь, но спустя минуту вернулся с весьма объемным предметом, прикрытым плотной светонепроницаемой тканью. – Пока, насколько я понимаю, никто из собравшихся здесь не верит в существование афганской крысы, научное название которой – Rattus Pushtunus. Да, это действительно малоизвестное и почти не изученное животное зафиксировано пока лишь однажды британским ученым МакКормиком. И животное это, к сожалению, появилось и у нас. Два дня назад мне с трудом удалось отловить такой экземпляр в одном из подземных коллекторов Южного округа. Прошу взглянуть!

Мефодий Николаевич эффектным жестом сдернул ткань. Предмет, скрывавшийся за материей, оказался высокой и прочной клеткой, сваренной из толстой металлической арматуры. За прутьями, свернувшись в клубок, по-кошачьи мирно спало некое существо, действительно напоминающее обычную серую крысу. В позе спящего зверька не было даже намека на агрессивность. Тонкие лапки с полупрозрачными розоватыми пальчиками прикрывали острую морду с жесткими, словно из лески, усиками. И лишь тонкий голый хвост нервно подергивался, будто бы крысу терзал во сне какой-то кошмар.

– И это… тот самый страшный зверь? – Милицейский генерал даже поднялся из-за стола, чтобы лучше рассмотреть Rattus Pushtunus. – И вот эта безобидная лабораторная крыска… наделала столько шума? И это из-за нее мы тут столько времени потеряли? Да одного хорошего кота – и от десятка таких только мокрое место останется!

Взглянув на Суровцева с начальственным превосходством, он отодвинул кресло и вразвалочку подошел к клетке. Казалось, сейчас правоохранитель откроет клетку, брезгливо возьмет безобидного грызуна за хвост и просто выбросит в форточку. Взгляды присутствующих невольно сфокусировались на афганской крысе.

И тут Rattus Pushtunus неожиданно поднял тонкие веки с пушистыми ресницами и встал на все четыре лапы… По кабинету пронесся возглас неподдельного ужаса: огромные голубые глаза немигающе уставились на людей, и каждый мог поклясться, что глаза эти действуют почти гипнотически. Милицейский генерал поспешно отпрянул от клетки, мэр мегаполиса схватился за сердце, начальник МЧС даже на всякий случай отодвинулся в кресле подальше от стола.

Мерзкая тварь неторопливо приподнялась на задние лапки и уперлась передними в мощные прутья клетки. Так она и простояла минуты три – недвижная, словно чучело в мастерской таксидермиста, и оттого еще более страшная. Омерзительный голый хвост нервно забил по полу. Продолжая немигающе смотреть на присутствующих, грызун угрожающе ощерил передние двойные резцы. Чиновники смотрели на животное со все возрастающим страхом; ничего подобного они не ожидали увидеть. В кабинете воцарилась полнейшая тишина: можно было услышать, как под потолком звенит комар.

Несколько минут крыса так и стояла, упершись передними лапками в прутья и щеря бритвенно острые резцы. Никто не пытался выскочить из кабинета, никто даже не шелохнулся… Словно ледяное дыхание ужаса сковывало движения людей. За окнами тревожно зашелестела листва, и порыв ветра дунул в водосточную трубу, извлекая из жести заунывные звуки.

Rattus Pushtunus медленно перевел взгляд страшных глаз на милицейского начальника и запищал с внезапной агрессией. Теперь длинный хвост ритмично бил по полу клетки, рыжеватая шерстка на загривке встала дыбом, и только огромные люминесцентные глаза продолжали смотреть на человека с откровенным презрением и ненавистью. А крыса пищала и пищала все пронзительней, и от этих адских звуков у людей мороз пошел по коже…

– Боже… – только и сумел вымолвить правоохранитель и схватился за сердце…

…Милицейского генерала увезли на «Скорой». Однако заседание после небольшого перерыва все-таки было продолжено. Естественно, общая тональность кардинально изменилась. Теперь ни о «мистификации», ни о «нагнетании нездоровых сенсаций» не могло быть и речи. Центр внимания, как и следовало ожидать, сфокусировался на биологе: ведь он, как профессиональный ученый, один мог дать ответы на множество возникших вопросов.

Однако и сам Мефодий Николаевич знал не так много, как ему хотелось. Он сообщил, что существо это недостаточно изучено академической наукой, но пока удалось прояснить главное: Rattus Pushtunus – животное двуполое, способное к быстрому самовоспроизводству, и репродуцироваться оно может с угрожающей скоростью. Что наверняка уже и случилось в многочисленных подземных коллекторах мегаполиса. А уж о количестве расплодившихся тварей можно лишь догадываться. Равно как и о количестве укушенных людей.

– Повторяю: ситуация выходит из-под контроля, – молвил Суровцев. – Если уже не вышла. Необходимы какие-то неотложные и радикальные меры. Только это нас всех спасет.

Вопросы собравшихся звучали все тревожней, и теперь в интонациях не было и тени сарказма.

– А вирус агрессивности действительно неизлечим?

– Какой образ жизни они ведут, дневной или ночной?

– Какие у них естественные враги?

– Как с ними вообще можно бороться?

Мефодий Николаевич обвел городское начальство бесстрастным взглядом.

– Пока нами достоверно установлена причинно-следственная связь между укусами людей и резкими изменениями их психосклада, – отчеканил он официально. – С самого начала эпидемии и до вчерашнего дня у жителей Южного округа зафиксировано сорок девять случаев вспышек немотивированной агрессии. Думаю, что и за сегодня как минимум еще три-четыре. Практически все люди, у которых наблюдались подобные вспышки, в скором времени погибли: автомобильные катастрофы, самоубийства, огневой контакт с сотрудниками правоохранительных органов. Жертвы крысы словно бы сами искали собственную смерть. То есть налицо полная потеря чувства опасности. Причину агрессии ни я, ни ведущие эпидемиологи назвать пока не могут. Но, боюсь, следующей жертвой Rattus Pushtunus может стать каждый из нас, тем более что никакого эффективного средства борьбы с этой заразой пока не найдено…

Глава 13

На следующий же день по всем городским телеканалам было озвучено обращение к жителям мегаполиса: мол, примите меры предосторожности, в Южном округе действительно появился странный зверек, внешне напоминающий крысу, укусы которого ведут к необратимым изменениям в психике.

Градоначальник, который самолично редактировал текст обращения, распорядился, чтобы общая тональность была сдержанной: сеять среди населения панику не хотелось. Однако видеокадры жуткого существа, продемонстрированные по телевидению, были красноречивей всяких слов…

И уже спустя сутки Rattus Pushtunus стала в мегаполисе темой номер один. Многие смутно припоминали, что слышали рассказы соседей о «тушканчике»; многие вроде бы сами наблюдали подобных существ. В блогах и интернет-форумах то и дело появлялись новые фотоснимки афганской крысы, и теперь самые законченные скептики поверили, что это не мистификация или продукт «Фотошопа».

Паника если и возникла, то ненадолго. Кое-кто на всякий случай переехал за город, на дачи. Кто-то – подальше из Южного округа, к родственникам и знакомым в других районах. Врачи «Скорой помощи» зафиксировали несколько десятков сердечных приступов и инфарктов: якобы пострадавшие видели странное зубастое существо с огромными голубоватыми глазами.

Те же, у кого не болело сердце и не подпирало давление, бросились в аптеки – скупать крысиную отраву килограммами. Раздел «Зоотовары» в газетах бесплатных объявлений стал едва ли не самым читаемым: строчки «отдам котят в хорошие руки» подчеркивались многократно. У мусорных контейнеров исчезли все коты – их просто разобрали по квартирам.

Королем рынка стали крысоловки самых разнообразных конструкций и видов. Их десятками выставляли в магазинах прямо с утра, и уже к обеду в продаже не оставалось ни одной. Караванами покатили фуры с дешевыми китайскими капканами – их гирляндами вывешивали во всех ларьках на городских базарчиках. За какую-то неделю устройство для ловли грызунов стало обязательной деталью быта, особенно у жильцов нижних этажей. Владельцы богатых коттеджей за кольцевой предпочитали навороты посерьезней – продвинутые сигнализации с датчиками движения и самораскрывающимися сетками, чуткие напольные сенсоры и даже целые комплексы с портативными видеокамерами и дистанционным управлением. В загородных особняках появилась неожиданная мода на питонов – кто-то пустил слух, что эти гигантские змеи – самые страшные естественные враги крыс. Правда, за все это время не было зафиксировано ни одного случая поимки жутких существ; и домашние питомцы, и хитроумные приспособления создавали скорей иллюзию защищенности.

А вот с реальным количеством жертв Rattus Pushtunus было сложней. Мэрия распорядилась засекретить абсолютно все случаи укусов – иначе, как полагал градоначальник, ситуация в мегаполисе может полностью выйти из-под контроля. Каждый день, когда по улицам с сиреной летела «Скорая», прохожие невольно замирали и оборачивались. Вид милицейского автомобиля, несущегося с включенными проблесковыми маячками, и вовсе внушал неподдельный ужас: для жителей было очевидно, что где-то поблизости объявился очередной невменяемый. Начальник городской милиции, уже вышедший из больницы, также распорядился засекретить количество случаев немотивированной агрессии.

Однако все эти запреты привели к прямо противоположным результатам. «Народный телеграф» реагировал на все подобные случаи предельно чутко. Многочисленные описания нападений с летальным исходом, преувеличенные «очевидцами», заполонили едва ли не все блоги и форумы жителей Южного округа. По слухам, количество покусанных перевалило за тысячу, а количество их жертв исчислялось цифрой с четырьмя нулями. Страшней всего было другое: практически ни один человек, укушенный омерзительным существом, не выживал. Сценарий событий выглядел удручающе стандартно: сперва укус Rattus Pushtunus, затем инкубационный период в несколько дней, затем вспышка агрессии с многочисленными убийствами, а затем трагическая смерть инфицированного. И хотя милиция получила категорический приказ – не стрелять в подобных случаях на поражение, маньяки никогда не сдавались в руки правоохранителей, предпочитая бросаться с мостов или заканчивать жизнь под колесами грузовиков. А уж задержать их и вовсе не было никакой возможности. У всех укушенных словно бы просыпалась нечеловеческая сила: хлипкие старички с легкостью разбрасывали по несколько милицейских спецназовцев, молоденькие девушки без труда освобождались от наручников, и даже малолетние дети были способны на самые жуткие и кровавые подвиги.

А потому предложение главврача мегаполиса выглядело весьма рациональным. На очередном заседании Городского штаба он предложил следующее – мол, в случае укуса Rattus Pushtunus жертве следует не дожидаться окончания инкубационного периода, а немедленно обратиться в травмпункт, откуда покусанного должны эвакуировать в больницу и поместить на карантин в одиночную палату для наблюдений и лечения. Однако это разумное предложение было сразу же отвергнуто мэрией: в городской казне не было денег, чтобы организовать столько одиночных палат и содержать в них пациентов «лишь по подозрению». Да и способов лечения инфицированных пока что не существовало.

Прошло еще несколько дней, и ситуация на улицах незаметно накалилась. Страх, недавно казавшийся легким и далеким облачком на горизонте, теперь накрывал город свинцовой грозовой тучей, налипал на крыши и мостовые, невидимым ядом проникал в сознание горожан. Не было дня, чтобы на улицах не произошло какого-нибудь жуткого и бессмысленного убийства. Притом, как правило, брутальными убийцами становились еще недавно милые и уравновешенные люди, и что страшнее всего – дети. Случай с тихой зубрилой-пятиклассницей, хладнокровно зарезавшей осколком оконного стекла сразу трех человек, а затем бросившейся со школьной крыши, впечатлил даже самых хладнокровных.

В городе воцарилась подозрительность. Отцы не доверяли примерным дочерям, бабушки панически боялись любимых внуков, учителя запрещали школьникам приближаться к себе ближе чем на несколько метров. Ведь потенциальным убийцей мог стать кто угодно. В школах ввели обязательный и тотальный медосмотр: с самого утра детишек загоняли в спортзал, заставляли раздеваться и допускали к занятиям лишь после того, как школьный медик констатировал отсутствие следов укусов. В армейских частях категорически запретили увольнительные, притом медосмотры проводились там дважды в день; что может быть страшней целого танкового экипажа, инфицированного вирусом беспричинной агрессии? Вскоре две воинские части, дислоцированные в Южном округе, и вовсе были выведены за город, и это избавило горожан от ненужного риска.

В оружейных магазинах исчезли практически все средства самообороны – от малоэффективных пневматических пистолетов и газовых баллончиков до мощных помповых ружей, стреляющих жаканами. Газеты запестрели рубриками – «Как вести себя при встрече с подозрительными?», «Как поступать, если вы встретились с афганской крысой?», «Курс выживания на улицах для детей». Притом единственно действенным советом было – и при встрече с подозреваемыми в маньячестве, и при виде «тушканчика» следует немедленно убегать куда глаза глядят. Детские сады и школы споро обнесли рядами колючей проволоки и спиралями Бруно. Охрана элитных учебных заведений получила разрешение на электрошокеры и нарезное оружие. Нижние окна госучреждений закладывались мешками с песком, продовольственные склады отгораживались обваловками со сложными системами сигнализаций.

К вечеру улицы словно бы вымирали – многие почему-то думали, что инфицированные вирусом агрессивности предпочитают орудовать лишь в темное время суток. Один за одним закрывались стихийные вечерние рынки у станций метро. Даже круглосуточные магазины – и те переставали работать. Лишь по проезжей части то и дело проезжали милицейские машины, да по тротуарам вышагивали суровые патрульные, обутые в высоченные рыбацкие бахилы до бедер; считалось, что эти бахилы, усиленные мощной стальной оплеткой, не по зубам мерзким тварям. Впрочем, эти меры вряд ли могли стать эффективными: ведь крысы прекрасно передвигаются по наклонным плоскостям, так что любая из них могла броситься на человека и с высоты. Таким образом, жертвами Rattus Pushtunus могли стать и малолетние детки, и охранники школ, и сами правоохранители, вооруженные к тому же табельными стволами.

Больше всего работы было у патологоанатомов. Все холодильники городских моргов были забиты – трупы замораживали жидким азотом и складывали просто в коридорах.

И никто не мог сказать, когда все это закончится…

Глава 14

Вот уже пятый день старший патологоанатом больницы скорой помощи Александр Иванович практически не вылезал из морга. Правда, теперь он почти не занимался вскрытиями, передоверив это рутинное занятие ассистентам. Руководство поручило ему куда более ответственную и деликатную работу: изучение трупных материалов вновь поступивших покойников.

Сидя за столом своего кабинета, патологоанатом то и дело влипал глазницей в визир микроскопа, дотошно исследуя срезы тканей. Случайная догадка об «омоложении» организмов укушенных афганской крысой подтверждалась с пугающей очевидностью. Александр Иванович пунктуально затребовал все медицинские карты покойных и тщательно их изучил. У большинства из них оказался целый букет серьезных заболеваний: ишемическая болезнь сердца, опускание надпочечников, язва желудка, грыжа… И анатомирование, и детальное исследование еще недавно пораженных органов свидетельствовало об их невероятной реанимации, и притом – произошедшей в удивительно короткие сроки, не более чем за пять-семь дней. Объяснить это с точки зрения науки не представлялось возможным. Равно как и фантастический предсмертный прилив сил у всех, инфицированных «вирусом бешенства». Хотя причинно-следственная связь между укусом Rattus Pushtunus и всеми этими чудесными метаморфозами вроде бы не вызывала сомнений.

Откинувшись на спинку стула, прозектор налил себе чаю из термоса и отрешенно закурил. Оконное стекло безжалостно отражало его постаревшее, осунувшееся лицо. Из-за неплотно прикрытой двери секционного зала то и дело доносилось позвякивание инструментов, скрежет хирургических пил, хруст ломаемых костей. Ассистент Валера, привлекший к неотложной работе друзей-интернов, потрошил покойников с утра и до вечера. И хотя за восемнадцать лет работы в морге Александр Иванович давно уже привык к этим звукам, теперь они почему-то заставляли его вздрагивать.

Он принялся помешивать чай ложечкой, однако тут же ее отложил: резкое дзиньканье металла о стекло навевало невольные сравнения с характерным лязгом трепана. Чай остывал, постепенно подергиваясь рваной асфальтовой патиной. Табачный дым поднимался к потолку причудливым размытым растением из мрачной сказки. За окнами незаметно темнело, воздух постепенно становился густо-фиолетовым, но и этот тревожный цвет неотвратимо вымывался непроницаемым угольным мраком. Сигарета в прокуренных пальцах не успела истлеть даже до половины, как во дворе сгустились липкие, словно запекшаяся кровь, сумерки. В чернильно-черном небе тревожно заполыхали летние зарницы, и их отблески зловеще отражались во влажной листве сада.

Мысли Александра Ивановича шли огромными закругленными траекториями, точно планеты-спутники вокруг Солнца. И всякий раз, описав полный круг, мысли эти возвращались в исходное положение – к невероятному, фантастическому омоложению организма.

Он никогда бы не поверил этому, если бы не убедился воочию, проведя несколько дней перед микроскопом. Поглядывая на стол, заставленный бесчисленными колбами с реактивами и пробирками со срезами трупных тканей, патологоанатом лишний раз убеждался – у него появился невероятный, фантастический шанс. Как врач, он прекрасно понимал: его небольшая, но неоперабельная опухоль гортани рано или поздно перейдет в метастазы – это лишь вопрос времени. Год, максимум полтора – и он ляжет на цинковый столик со стоками для жидкостей, и ассистент Валера, который наверняка сразу же пойдет на повышение, будет потрошить недавнего начальника, вываливая в цинковый тазик внутренности, комментируя увиденное с профессиональным цинизмом. А когда зашьют в тело порванные резиновые перчатки, тампоны и прочий медицинский мусор, выдадут единственной дочери с ритуальной фразой «сосчитайте количество золотых зубов во рту покойного и распишитесь вот тут».

Взгляд Александра Ивановича упал на смятую газету, в которую были завернуты утренние бутерброды.

– «Инфицированные вирусом агрессивности полностью теряют чувство самоконтроля и ощущение опасности, что неминуемо приводит их к смерти», – прочитал прозектор и хмыкнул недоверчиво. – Да неужели? А транквилизаторы? А барбитураты? Столько же препаратов есть! Да и не бывает такого, чтобы человек в здравом уме и твердой памяти не мог себя контролировать!

Сигарета то и дело гасла, и Александр Иванович нервно щелкал зажигалкой, прикуривая. Докурив, он неожиданно ощутил, что его почему-то бьет мелкая дрожь, словно в похмелье. За окном ритмично шаркал метлой дворник, и каждый скребущий унылый звук царапающей асфальт метлы раздирал нервы. Хотелось бежать куда подальше – только бы не вдыхать тяжелый удушливый запах сырого мяса, не слышать хруст ломаемых костей, не вздрагивать от звяканья скальпелей в стерилизаторе.

Допив остывший чай, прозектор накинул куртку. Уже одеваясь, он вновь взглянул на мятую газету.

– «Установлено, что опасный грызун исключительно плотояден. Ведет преимущественно ночной образ жизни. Среда обитания – теплотрассы, подземные коллекторы, подвалы домов, любые сухие и теплые места», – вполголоса прочитал он и, постояв задумчиво, вышел из кабинета, но тут же вернулся, чтобы прихватить газету с собой.

Малолитражка Александра Ивановича была припаркована в больничном дворе. Нырнув в теплый металлический пузырь, он завел двигатель, выехал за ворота и, постояв на перекрестке, покатил в сторону своего дома, стоявшего в самом конце Южного округа.

Машина с рокотом вкатилась на горб путепровода, проскочила под грохочущей аркой моста и выехала на проспект. Улицы были почти пустыми – лишь кое-где на фоне серых стен прорисовывались огромные тени патрульных да чиркали проблесковые маячки милицейских автомобилей. Мертвенным светом светились окна домов, и телевизионные антенны на крышах упирались в небо кладбищенскими крестами. Обгоняя урчащий автобус, патологоанатом поймал себя на сравнении самоходной жестяной коробки с консервной банкой, плотно набитой несвежей человечиной.

До дома было рукой подать, однако Александр Иванович не спешил парковать машину в собственном дворе. Идея, зародившаяся еще в кабинете морга, прорастала в мозгу неудержимо, словно молодая трава под асфальтом.

– Значит – теплотрассы, подземные коллекторы, подвалы домов, любые сухие и теплые места, – вполголоса процитировал он прочитанное в газете. – Значит, плотоядные… Очень хорошо.

Недалеко призывно светилась мертвенно-желтая вывеска «Макдоналдса» – несмотря на чрезвычайное положение, уличный фастфуд все еще работал по ночам. Подобно многим заведениям, этот ресторан теперь ограждала спираль Бруно. У стеклянной вертящейся двери стояло двое охранников в кевларовых бронежилетах, с автоматическим оружием. Внимательно осмотрев ночного посетителя с головы до ног, они кивнули старшему по залу – мол, все в порядке, вроде бы не маньяк.

– Что-нибудь с мясом дайте, – попросил патологоанатом, оглядывая светящееся рекламное табло над головами продавцов. – Кусочки жареной курицы и гамбургер? Подойдет. Да, да, и того, и того, по две большие порции. Упакуйте с собой.

Отъехав с паркинга, Александр Иванович развернулся и повел автомобиль не в сторону дома, а к Промзоне – окраинному району, заставленному однотипными зданиями унылой промышленной архитектуры. Район этот, неуловимо напоминавший заброшенное кладбище, и в светлое время суток был малолюден. Теперь же тут не было ни единого человека – проезжая по улице, прозектор не заметил даже припаркованных на обочине автомобилей. Что, впрочем, не удивляло. Почти все предприятия Промзоны были закрыты уже пятый день – люди отказывались там работать за любые деньги. По слухам, страшных тварей тут многократно видели даже днем, и можно было не сомневаться, что с наступлением темноты они тут просто кишели.

Зыбкий свет полной луны причудливо подсвечивал улицу и кирпично-бетонные строения, придавая пейзажу сходство с полутемным аквариумом. Огромная заводская труба вздымалась над Промзоной, словно дубинка первобытного дикаря. Алые маячные огоньки на ее вершине терялись в ночи, расплываясь едва различимыми кровавыми пятнами.

Александр Иванович заглушил двигатель, хлопнул дверкой, открыл багажник. Внутри, сбоку запасного колеса, лежала пустая жестяная канистра.

Помахивая канистрой, прозектор двинулся во влажную темноту. Он точно знал, что неподалеку есть спуск в теплотрассу (когда-то он прирабатывал в милицейской экспертизе и несколько раз выезжал туда за трупами бомжей). Подсвечивая путь мобильным телефоном, он довольно быстро отыскал бетонный куб. Осмотрелся, подобрал кусок арматуры, с хрустом взломал хлипкий запор…

Из темноты густо пахнуло пылью, высушенным дерьмом и вонью нагретых за день асбестовых изоляторов. Прозектор открыл канистру, бросил внутрь покупки из «Макдоналдса» и, не закрыв канистру, вышел наружу, оставляя дверь приоткрытой. Он знал наверняка: обычная крыса, попади она в металлическую емкость с узким горлышком, никогда не выберется наружу. Правда, неизвестно было, распространяется ли это правило на афганских крыс, однако другого способа добыть Rattus Pushtunus у него не было.

Теперь предстояло ждать, когда крыса, привлеченная запахом угощения, залезет внутрь канистры. И хотя «ждать и догонять» хуже всего, Александр Иванович готов был поклясться, что ждать все-таки гораздо хуже…

Глава 15

Бомж Вова Баклажан приподнялся на локте и напряженно прислушался. В темном и душном бункере было тихо. Лишь в коридоре то и дело журчало в трубах, да в вентиляционной шахте изредка подвывал ветер. И хотя эти звуки были для бомжа привычными, теперь они почему-то навевали безотчетную тревогу и желание как можно быстрее покинуть подземелье.

Осторожно, будто бы опасаясь кого-то потревожить, он похлопал себя по карманам, чиркнул спичкой. Пляшущий огонек выхватил из темноты шершавые бетонные стены, черные кабели над головой и драный ватный матрас на замусоренном полу.

Вот уже третий день он избегал ночевать в одном и том же месте. Возвращаться в обжитую подземную комнату, где произошло нечто невообразимо кровавое, ему не хотелось. Приходилось постоянно менять места ночевок: бойлерная, узкий аппендикс технического коридора, заброшенное бомбоубежище… Вова Баклажан и сам не мог сказать, кого он больше боялся: бывшего товарища, обезумевшего после укуса зубастой твари, или же саму крысу. Все эти ночи, проведенные в разных местах, бомж спал предельно чутко, просыпаясь от малейшего шума. Скомканные газеты, предусмотрительно разбросанные даже на дальних подступах к месту очередного ночлега, были единственной надеждой на спасение. И двуногие, и четвероногие твари не могли подобраться к нему бесшумно.

Спичка догорела, и он зажег еще одну. Ничего подозрительного вроде бы не наблюдалось. Однако звериное чувство опасности, выработанное за последние дни, подсказывало: что-то тут не так. Бомж поднялся во весь рост, и его огромная тень мгновенно взметнулась под потолок. Осторожно впечатывая подошвы сапог, он неуверенно двинулся в сторону коридора. И тут же остановился, ощутив на себе чей-то пронзительный ненавидящий взгляд. От неожиданности обитатель подземелья застыл на месте, выронил спичку, да так и остался стоять в темноте, боясь повернуть шею. Омерзительный, леденящий душу страх заползал в душу, словно невидимый паралитический газ. Он понимал: теперь лучше не оборачиваться, а спокойно, без резких движений выйти в коридор. Глаза его постепенно привыкали к темноте. Зрение смутно различало шероховатые плоскости, подкрашенный далекой электролампой прямоугольник выхода, ржавые металлические скобы на стенах, чем-то неуловимо напоминающие ребра скелета. Под подошвой что-то хрустнуло, бомж резко отдернул ногу от пола да так и застыл, боясь опустить ступню.

К счастью, он вспомнил про мобильник. Им вполне можно было подсветить пол. Судорожно нащупав телефон в кармане, он нажал на кнопку, и экранчик тут же загорелся ровным мертвенным светом. Ничего подозрительного на полу не было: несколько смятых газет, битое стекло, грязные клочья ваты, мелкое кирпичное крошево…

Внезапно за спиной послышался резкий писк. Бомж инстинктивно втянул голову в плечи и осторожно обернулся.

И тут тишина подземного бункера вдребезги разлетелась от его хриплого вопля. В небольшой нише под самым потолком сидела огромная крыса. Омерзительный голый хвост то и дело подрагивал, будто плеть нетерпеливого садиста. Скошенные двойные резцы тускло блестели, словно инструмент палача. Но больше всего впечатляли глаза: огромные, как бы подсвеченные изнутри ровным голубоватым светом, они смотрели на человека в упор, не мигая. Резкий крик совершенно не испугал животное. Крыса даже не дернулась – лишь длинный хвост на какую-то секунду изогнулся крючком и тут же выпрямился. Его острый, словно иголка, кончик чирканул по бетону, и глаза засветились с еще большей агрессией.

Вова Баклажан почему-то позабыл о своей дубинке, стоявшей в углу. Да и вряд ли бы она ему теперь помогла. Продолжая смотреть на крысу, словно загипнотизированный взглядом ее жутких льдистых глаз, он осторожно попятился к выходу задом. Мерзкое существо приподнялось на задние лапки, вытянуло острую усатую морду и вновь агрессивно запищало, явно изготовившись к прыжку… У бомжа аж уши заложило от этого писка – словно острейшая ледяная иголка вонзилась в мозг!

Продолжая пятиться к выходу задом, он поскользнулся, выронил мобильник, однако поднимать его не стал, а развернулся и побежал по бесконечному коридору. Несколько раз он падал, поднимался, затем вновь падал… Кровь мерно приливала к вискам, сердце отчаянно билось в груди, грозя выскочить в любую секунду. Задев тяжелыми бахилами за бетонный выступ, беглец неуклюже распластался на полу, заскрипел зубами от боли, с трудом поднялся и, прихрамывая, с ускореним рванул по металлической лестнице, ведущей наверх. Загремело железо под литыми подошвами, гулкое эхо зловеще рассыпалось внизу, по коридору. Беглец понимал: лучше не оборачиваться, чтобы не встречаться взглядом с кошмарным голубоватым свечением крысиных глаз, лучше еще хоть сто раз упасть, но выскочить отсюда как можно быстрее.

До спасительной дверки оставалось всего два пролета. Бомж уже видел круглое слуховое окно над дверью. И тут его слух различил скрежет проворачиваемого замка в двери. Вжавшись в стену, Вова Баклажан присел на корточки, инстинктивно прикрывая лицо локтем. Сверху заскрипели петли, послышались шаги, и обострившийся слух различил обрывки, ошметки фраз:

«…очень обширные коммуникации…», «…по нормативам положено две дымовых шашки с отравой на сто квадратных метров площади…», «…пусть милиция первой спускается, сами не пойдем…».

Слово «милиция» заставило его невольно вздрогнуть. Кто знает – не собираются ли на него повесить те необъяснимые и кровавые события в подземной коммуне, свидетелем которых он, к счастью, так и не стал?

Возвращаться под землю было страшно. Однако перспектива встречи с правоохранителями выглядела еще страшней. Согнувшись в три погибели, Вова Баклажан соскользнул со ступеньки и, стараясь не шуметь, прошмыгнул в небольшую узкую галерею, незаметную с лестницы. По металлическим ступенькам загремели подошвы, совсем рядом мелькнул форменный рукав милицейской куртки с шевроном.

– А вот противогазы лучше надеть сразу, – сурово произнес некто невидимый. – Не забываем, что это отрава. Бросаем – и сразу уходим.

Меньше чем через минуту темные тени, уменьшаясь в размерах, растворились в густой полутьме магистрального коридора.

Подземный житель хотел было тут же подняться наверх, однако быстро сообразил: ведь менты наверняка могут оставаться и у входа. Разумней всего было пройти несколько сотен метров галереей и подняться на поверхность через вентиляционную шахту недалеко от станции метро.

Пригнув голову, он осторожно двинулся по темному ходу. Под ногами что-то зловеще похрустывало, локти и плечи то и дело задевали за какие-то невидимые во тьме выступы, однако Вова Баклажан не обращал на это внимания. Он знал: минут через пятнадцать узкий коридор закончится просторной освещенной площадкой, откуда можно будет в считаные минуты подняться на улицу.

Неожиданно обоняние явственно различило запах чего-то горелого. В горле запершило, словно сотни невидимых иголочек впились в гортань. Тяжелое удушливое амбре сочилось откуда-то сзади. Запах гари был тяжелым, тошнотворным, буквально выворачивающим наизнанку. Бомж несколько раз кашлянул и, с трудом подавив в себе рвотный позыв, ускорил движение вперед. До спасительной площадки с вентиляционной шахтой оставалось метров тридцать, не больше.

И тут впереди отчетливо сверкнули несколько ярких голубоватых огоньков. Огоньки эти, словно язычки адского пламени, то тускнели, то наливались пронзительным холодным люминесцентом, то почти полностью гасли. Вова Баклажан остановился и присел испуганно. Чиркнул спичкой – и тут же невольно отпрянул, ударившись затылком о стену…

Прямо перед ним, в каком-нибудь метре, застыло несколько крыс – тех самых. Гнусные существа стояли абсолютно недвижно, словно статуэтки в мастерской безумного скульптора. Лишь тонкие, словно проволочные усики чуть заметно подрагивали, нервно дергались кончики хвостов, да вздыбленная шерстка на загривках угрожающе вздымалась.

– А-а-а-аааа!.. – истошно закричал бомж и, развернувшись, побежал обратно.

Теперь встреча с милицией не казалась для него худшим из зол. Он был готов ко всему – даже взять на себя самое кровавое преступление, только бы не встречаться взглядом с этими жуткими глазами…

А странный дым, стлавшийся спереди, все густел, коварно заползал в горло, в легкие, незаметно проникал в кровь… Бомж чувствовал, что теряет сознание. Внезапный приступ удушья заставил его остановиться, закашляться и скорчиться в три погибели. Неожиданно его вырвало какой-то густой кровавой массой, и беглец сразу же ощутил в себе силы бежать дальше.

И тут его левую руку обожгло пронзительной болью! Оглянувшись, он заметил, что на локте что-то висит. Он попытался сбросить мерзкого грызуна, но безуспешно: острые, как зубья капкана, резцы пронзали руку до самой кости. В этот момент над ухом агрессивно запищало. Вова Баклажан бросился на пол ничком, прикрывая голову ладонями. И тут же несколько грызунов безжалостно впились в его затылок, в уши и в спину…

Это было последнее, что зафиксировало его затухающее сознание: густая волна невидимого тошнотворного газа накрыла его с головой и словно поволокла в бездонный дьявольский омут…

Глава 16

– Алло, Лида? Ты уже освободилась? Да, уже пятнадцать минут жду, станция метро «Политехническая», как и договаривались. – Выслушав обещание лаборантки «быть через пять минут», Мефодий Николаевич сунул мобильник в карман и отошел от края платформы.

Люди в метро выглядели куда менее напряженными, чем на улицах: почему-то считалось, что страшные твари вряд ли проникнут так глубоко под землю. Многочисленные милицейские патрули у турникетов и даже у входа в вестибюль тщательно фильтровали пассажиров на предмет фейсконтроля. На платформу не пускали при малейшем подозрении. И хотя эти меры предосторожности вызывали сдержанное неудовольствие горожан, метро пока оставалось единственным местом, где до сих пор не было зафиксировано ни одного кровавого эксцесса. А потому общая атмосфера на платформе «Политехнической» поощряла дружелюбием: на лицах в толпе иногда даже проскальзывали улыбки, невозможные на улицах. Ведь каждому человеку, постоянно живущему в напряжении грядущего ужаса, иногда просто необходимо расслабиться… И если это невозможно сделать на поверхности – то почему бы не поулыбаться друг другу хотя бы под землей?!

Суровцев взглянул на электронные часы. Светящиеся цифры показывали «12–10». Лида наверняка должна была приехать ближайшим поездом.

Толпа на платформе быстро густела. Из черноты тоннеля дунуло теплым ветром. Состав мчался с басовитым воем. Глянцево-голубой поезд приближался, слепя мощными фарами. Мягко открылись двери, народ повалил наружу.

– Ну, привет, – выцелив в толпе девушку, Суровцев взял ее под руку, отводя к стене. – Встретилась с отцом?

– В том-то и дело, что нет. – Лида выглядела взволнованной и удрученной. – Мобильный почему-то отключен с самого утра. Дома его нет – только что оттуда. Позвонила на работу – сказали, поздно вечером уехал и больше его не видели. Боюсь, чтобы ничего не произошло…

– Ты, главное, не накручивай себя, – успокоительно произнес Мефодий Николаевич. – Может, у него просто батарея в мобильнике разрядилась. А скорее всего, отключил все телефоны и лег спать. Работа у него сама знаешь какая…

– Он ведь сам попросил меня с утра пораньше позвонить, – девушка скользила взглядом по броуновскому движению на платформе, словно кого-то искала в толпе. – Договориться, когда мы все втроем встретимся. С тобой познакомиться хочет. Ты ведь знаешь, он с нами не живет, развелся с мамой, когда я совсем маленькая была. Но обо мне заботится.

– Попробуем позвонить чуть попозже, – успокоил биолог. – Главное, не нервничай.

Вклинившись в толпу, они двинулись в сторону эскалатора. Неожиданно Лида остановилась, словно бы принюхиваясь.

– Чувствуешь? Чем-то горелым тянет…

– Вроде да… – Мефодий Николаевич втянул ноздрями воздух, подумал и подтвердил: – Точно, горелым.

– По-моему, это из тоннеля метро, – определила Лида.

– Такое ощущение, что пластик жгут.

– Скорее, какая-то химия.

– Или отравляющее вещество.

– Может, пожар?

– Этого еще не хватало, – Мефодий Николаевич крепко взял девушку под руку. – Давай-ка побыстрее наверх.

И тут с платформы полоснуло истошным и пронзительным фальцетом:

– Кры-ы-ы-ысы!..

За спинами биологов сразу же определилось нервное хаотичное движение, и спутники почти синхронно обернулись назад. При слове «крысы» по толпе словно пробежался мощнейший электрический разряд. И в тот же момент люди панически бросились к выходу. Несколько человек свалились наземь, однако нашли в себе силы подняться. У пожилой домохозяйки выскользнула из рук сумка, выкатились свертки, резиновыми шариками запрыгали апельсины, однако женщина даже не думала их собирать. По платформе покатилась мужская шляпа и тут же свалилась на рельсы. Испуганно взвизгнул ребенок, коротко и зло матюгнулся работяга. Толпа напирала, задние грубо и тяжело теснили передних. Давка была неминуемой…

Мефодий Николаевич сориентировался мгновенно. Он приподнял Лиду за талию, поставив на скамейку у стены, и тут же вскочил на нее сам.

– Не вздумай бежать к эскалатору, затопчут моментально! – бросил он, мельком взглянул на ноги девушки и распорядился: – Быстро сними свои туфли на шпильках! Повалят – не встанешь!

– Смотри, там со стены что-то падает! – торопливо и испуганно сказала девушка. – Вон, дыра в стене, откуда этот белый дымок…

Действительно – решетка вентиляционного люка на стене под потолком отошла в сторону, и оттуда сыпались серые хвостатые твари. Первая, вторая, третья, четвертая… После десятой Мефодий Николаевич бросил считать. Безусловно, это были афганские крысы. Видимо, удушливый дым непонятного пока происхождения выкурил их из насиженных мест, и Rattus Pushtunus массово бросились наружу, к людям…

На платформе творилось невообразимое. Из отверстия вентиляционного люка по-прежнему курился плотный белесый дымок, но теперь он густел прямо на глазах. Дымок был явно тяжелей воздуха и потому опускался низко, окутывая гранитный пол, скамейки и дюралевые опоры рекламных щитов. А крысы все выпрыгивали и выпрыгивали, словно выбрасываемые изнутри мощной катапультой, и тут же исчезали в кефирной пелене. Плотная дымовая завеса не позволяла посчитать, сколько же их теперь на платформе: несколько десятков или целая тысяча? Люди, еще какую-то минуту назад спокойные и даже доброжелательные друг к другу, теперь превратились в скопище насквозь враждебных друг к другу существ. Страх гнал их наружу. Каждый хотел успеть к эскалатору первым, поверх голов впереди стоящих. Густая колышущаяся масса втягивалась на эскалатор медленно и торопливо одновременно, как нервный удав в нору, уже запрессованную предыдущей частью тела.

– Кры-ы-ы-ысы! – пронзительный женский голос полоснул по ушам, словно хирургический скальпель. – Они ту-у-ут, под нога-а-а-ами! Ой, кажется, укуси-и-и-ила!..

Эти слова и стали сигналом к чудовищной давке. Суровцев и Лида стояли на скамейке, вжимаясь спинами в холодную мраморную стену. Мимо них, в каких-то нескольких сантиметрах, медленно катил кошмарный вал спрессованных, возбужденных страхом людей. Взгляд Мефодия Николаевича фиксировал лишь разрозненные кадры: перекошенные рты, парализованные страхом лица, остеклянившиеся от ужаса глаза. Людская лавина катила с ревом и дикими криками, давя в фарш стоявших впереди о стены и рекламные щиты. Жуткая, обезумевшая от животного страха орава безжалостно душила впереди идущих, била, ломала и прессовала. Мольбы, матерщина и крики о помощи заглушались громким, явственно различимым хрустом костей. Наверное, так ведут себя люди, старающиеся вырваться из трюмов уже торпедированного корабля, идущего ко дну. Субтильный подросток сумел резко подпрыгнуть, подтянуться, вскочить соседям на плечи и побежать по плотному массиву голов, но не добежал немного до ступенек, рухнул, и его мгновенно с мокрым злым чваканьем затоптали. Истерически завизжала и смолкла убиваемая женщина, и на этот жуткий крик коротким всполохом наложился крик раздавленного ребенка.

Суровцев и Лида ощущали себя утопающими в море страха и ненависти. Ситуация казалась абсолютно безвыходной…

А белесый дым становился все гуще и гуще, неотвратимо подымаясь выше. И тут со стороны платформы донеслося леденящее душу многоголосое попискивание, словно бы усиленное Dolby Surround. Попискивание это звучало негромко, но очень зловеще и выразительно – даже на фоне чудовищных криков с эскалатора. Суровцев был готов поклясться, что пищит не менее нескольких сотен зубастых тварей.

Несколько человек в толпе в эти минуты вдруг сошли с ума. Они выли, ревели, кричали что-то нелепое и ужасное, осыпали соседей ударами. Из-под ног людей то и дело вырывались предсмертные дикие вопли, – там, на полу, повергнутые, сбитые с ног уже не могли подняться.

Перед самой лавкой, где стояли биолог и лаборантка, медленно проплывал интеллигентного вида мужчина с покрасневшим до багровой синевы лицом. Двигая локтями и плечами, он с огромным трудом высвободил руку и протянул ее вперед. Его сдавливали до костного хруста. Рука безжизненно замоталась на плече молоденькой девушки впереди. Та повернулась и с неожиданной злостью вцепилась в запястье зубами. Мужчина свирепо закричал, невероятным усилием вырвал руку, отчаянно заработал локтями. В какой-то момент показалось, что он медленно вырастает над колышущейся толпой. Его медленно выдавили наверх, и он тут же упал на головы, встал коленями на плечи девушки и вновь упал – на этот раз под ноги человеческому валу. Падая, вставая и вновь падая, он встал на четвереньки, дико закричал и тут же затих.

Девушка, только что укусившая его за руку, с неожиданной агрессией залезла пальцами в рот пожилой женщины и стала остервенело рвать ей нижнюю челюсть, словно хотела оторвать ее вовсе. Брызнула кровь, послышался отчаянный визг, но уже спустя секунду обе они исчезли в безудержном людском водовороте.

Высокий парень, прижатый к стене, натужно выругался. Он был красный, потный, и белки его глаз, вытаращенные от напряжения, выглядели крупней, чем на самом деле. Видимо, у него что-то выпало из кармана, и он нагнулся с огромным усилием. Было заметно, как тяжело двигаются его локти, однако спустя секунду он тоненько вскрикнул и стих. Седобородый дедок тут же неловко повалился на его спину, хрустнул костями позвоночника и низко зарычал. Барахтаясь и воя от боли, он пытался отползти по спине погибшего, однако в этот момент несколько человек навалились на них животами. Все тут же осели, послышались приглушенные вопли. Толпа слилась над поверженными, и по ее грузному оседанию можно было заметить, как притиснули к земле всех задавленных.

Едва взглянув на спутницу, Мефодий Николаевич определил – девушка теряет сознание.

– Лида, держись! – бросил он. – Не вздумай падать в обморок!

К счастью, кто-то наверху наконец-то догадался запустить все эскалаторы только в режим «подъема». Теперь четыре бесконечных ступенчатых ленты втягивали наверх полуживых от ужаса людей, полураздавленные тела и окровавленные, обезображенные трупы. Толпа на платформе заметно редела. Это давало призрачные шансы выбраться наверх. Однако плотный белесый дым не позволял рассмотреть, что же происходит на полу. Он стлался клочковатыми волнами, колыхаясь, словно желе, заползая на эскалатор полупрозрачными клочьями, которые быстро растворялись при подъеме.

Вскоре перед эскалатором почти не осталось народа – лишь из клочковатого тумана вырисовывались окровавленные контуры затоптанных и мраморные стены в алых потеках. Что-то, тяжело хрипя, ворочалось внизу. До ступенек было всего ничего – метров пять, однако Суровцев даже думать не хотел, сколько мерзких тварей скрывает густая пелена дыма.

– Главное, ничего не бойся! Ну, давай… – Мефодий Николаевич приобнял спутницу.

– Я… не могу, – лицо Лиды превратилось в маску воплощенного безумия. – Давай… тут лучше вместе умрем. Только не наверх. Хорошо?

– Слушать меня! Кому сказано! – с неожиданной грубостью прикрикнул ученый. – А ну не распускаться!

Человек опытный, он понимал, насколько губительны бывают иногда жалость и сочувствие и как может спасти измученного человека жестокая сила команды.

– Собраться! Приготовиться! – скомандовал он еще грубей и ткнул девушку ногой.

Та изумленно взглянула на мужчину, однако теперь по ее лицу было видно, что она мобилизовалась. Мефодий Николаевич подхватил полуживую Лиду на руки и, набрав в легкие побольше воздуха, спрыгнул со скамейки. Левая нога тут же скользнула по чему-то теплому и мягкому, однако Суровцев успел отскочить. Спустя несколько минут рубчатые ступеньки эскалатора вынесли его в застекленный вестибюль станции метро.

Картинка на улице мало чем отличалась от увиденного под землей. Странный бело-серый дым стлался по асфальту низко и плотно, словно грязное молоко. На ступеньках перед входом в метро, на скамейках и просто на тротуаре лежали десятки мертвецов, и их посиневшие лица смотрели в небо безжизненно и печально. Изломанные, окровавленные тела вызывали мгновенное желание отвернуться и не смотреть. Отовсюду неслись проклятья, жалобный плач и ожесточенный мат.

По улицам, в горячем бензиновом ветре, мчались бесконечные фургоны «Скорой помощи». Они протяжно подвывали сиренами, разгоняя потоки встречных машин, и проблесковые маячки бесновались на крышах язычками голубого адского пламени.

И на все эти звуки накладывалось негромкое, но леденящее душу стереофоническое попискивание. Неожиданно из клочковатого тумана вынырнула серо-рыжая крыса, пружинисто запрыгнула на ступеньку и взглянула на Суровцева огромными страшными глазами, подсвеченными изнутри холодным арктическим сиянием. Мефодий Николаевич с носка отбросил поганую тварь подальше и, подхватив девушку на руки, побежал к своей машине, припаркованной за станцией метрополитена…

Выехать с паркинга было невозможно: подъехавшие кареты «Скорой помощи» наглухо блокировали выезд. Медицинские фургоны с пронзительным визгом носились по улицам, и просверк кричащих на крышах мигалок отбрасывал на асфальт мгновенные блики. Люди, чудом выбравшиеся со станции «Политехническая», теперь безучастно сидели на парапетах, на клумбах, даже на тротуарах, не в силах шелохнуться. Белесый дымок, стлавшийся со стороны стеклянной коробки метро, постепенно исчезал, обнажая кровавые пятна на асфальте.

– Я, кажется, сумочку потеряла, – деревянно прошептала Лида.

– В метро?

– Ага. В толпе сорвали. Там деньги, документы, мобильник…

– Главное, что сама в живых осталась, – Мефодий Николаевич приобнял девушку. – Все страшное позади. Ты, главное, не волнуйся…

– А мне кажется, что все страшное как раз только и начинается, – сдавленно произнесла та.

В этот момент капот машины вздрогнул от удара. Суровцев и Лида тут же обернулись к лобовому стеклу.

Прямо перед ними, на расстоянии вытянутой руки, сидела огромная афганская крыса. Видимо, спасаясь от ядовитого дыма, она вскарабкалась на дерево, под которым стояла машина Мефодия Николаевича, да так и свалилась на капот.

Мерзкая тварь даже теперь чувствовала себя хозяйкой положения. Приподнявшись на задние лапки, грызун с интересом заглянул в салон и с внезапной агрессией зацарапал лапками по стеклу, словно пытаясь его разбить.

– Уйди отсюда… – обессиленно прошептала Лида, невольно прикипая взглядом к голубым гипнотическим глазам грызуна, и повторила, словно мантру: – Уйди отсюда, уйди, уйди, уйди…

Она махнула рукой, однако мерзкая тварь даже не испугалась. Ощерив острые скошенные резцы, она принялась деловито обнюхивать резиновые уплотнители лобового стекла. Суровцев включил дворники, и лишь их ритмичное движение заставило Rattus Pushtunus спрыгнуть с капота.

– Боюсь, что ты права, – молвил он сумрачно. – Самое страшное действительно впереди…

Глава 17

Дальнейшие события развивались со скоростью селевого потока. Огромное количество дымовых шашек, заброшенных городскими коммунальщиками в подземные коммуникации, не причинили Rattus Pushtunus значительного вреда. Эффект оказался прямо противоположный ожидаемому: ядовитый удушливый дым погнал омерзительных существ из подземелий, коллекторов и других теплых насиженных мест прямо на поверхность. Произойди это ночью – последствия, возможно, и не оказались бы столь катастрофическими. Однако коммунальщики начали действовать с самого утра, и уже к полудню целое полчище гнусных тварей выбралось наружу.

Картина выглядела кошмарно. Разъяренные, придушенные дымом, грызуны двигались по улицам настоящим живым ковром – серым, колышущимся, сметающим на своем пути абсолютно все. Бороться с этим нашествием не представлялось возможным. Люди, жившие в постоянном ожидании катастрофы, были застигнуты врасплох. Кто-то из прохожих пытался укрыться в припаркованных автомобилях и магазинах, кто-то лез на фонарные столбы, кто-то сломя голову бросался через оживленные улицы – прямо под колеса идущего транспорта. Однако крысы были вездесущими и всепроникающими, умудряясь просачиваться даже на последние этажи высоток.

Чудовищная давка на станции метро «Политехническая» стала не самым страшным происшествием того дня. Несколько десятков грызунов, гонимых белесым дымом, проникли в диспетчерскую железнодорожной станции «Южная-сортировочная». Железнодорожники в панике побежали куда глаза глядят, один с перепугу нажал не ту кнопку… В результате длиннющий состав с керосиновыми цистернами направился прямо на пассажирский поезд, идущий встречным курсом. Количество погибших исчислялось несколькими сотнями, количество обожженных было куда больше. Машины «Скорой помощи» прибыли слишком поздно, да их и не хватало; большинство было задействовано у станции метро.

Уже к обеду на улицах валялись сотни неприбранных трупов, и мерзкие твари, сидя на покойниках, с деловитым урчанием объедали их лица. Количество укушенных никто не считал – их наверняка было несколько десятков тысяч. Обезумевшие от ужаса люди бежали через речной мост, и полчища зубастых хищников с нежно-голубыми глазами накатывали вслед беглецам настоящей живой волной.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не бойцы МЧС. Дежурившие на мосту пожарные споро развернули брандспойты, и упругие струи воды посмывали грызунов прямо в реку. Вскоре бесчисленные серые тушки окаймляли набережную сплошной грязно-серой лентой.

Через полтора часа после начала нашествия в мэрии началось экстренное заседание Городского штаба.

Градоначальник, то и дело промокая платком влажную, посеревшую от страха лысину, предложил немедленно ввести чрезвычайное положение, изолировав Южный округ от остального мегаполиса.

– Пока из всего произошедшего можно сделать только один утешительный вывод: афганские крысы действительно не умеют плавать, – прокомментировал он ситуацию и, подойдя к огромной настенной карте, принялся пояснять: – Вот Южный округ. От остального города с севера и северо-востока его ограждает река, непреодолимая преграда для этой нечисти. С юга и юго-востока – глубокие и широкие торфяные карьеры, которые можно за какие-то полчаса полностью залить водой… Для этого достаточно немного приоткрыть плотину ГРЭС. Если мы сработаем оперативно – Южный округ превращается в автономный остров.

– А люди? – несмело поинтересовался кто-то из собравшихся. – Что с ними будет? Южный округ, по самым минимальным подсчетам, – чуть менее миллиона человек.

– Люди остаются в жесткой изоляции, – вздохнул мэр. – Кстати, я уже распорядился о прекращении следования составов метро в южном направлении. А также любого иного транспорта. После сегодняшнего дня мы не можем сказать, сколько в Южном округе инфицированных вирусом агрессии: сотни, тысячи или десятки тысяч. Не говоря уже о количестве афганских крыс, выбравшихся из подземелий. К счастью, ни один человек в других районах нашего города пока не пострадал. Данных об этом, по крайней мере, не поступало. Однако если хоть одна мерзкая тварь проникнет из Южного округа в другие районы – за последствия не ручается никто…

Решение, предложенное градоначальником, выглядело предельно жестким. Однако по размышлении большинство собравшихся пришли-таки к выводу, что другого выхода нет.

Однако нестандартность решения порождала множество неувязок.

– Если почти миллион человек остаются отрезанными от цивилизации – кто будет контролировать правопорядок и исполнять власть? – озаботился милицейский генерал.

– Для правоохранительных органов будет сделано незначительное исключение, – обрезал мэр, и по его категоричной интонации опытный милицейский начальник определил, что решение об изоляции принято на самом верху. – Все сотрудники милиции, которые еще остались в Южном округе, будут немедленно оттуда выведены и помещены в карантин на тридцать календарных дней. Вместо них будут введены правоохранители из других округов. Мы уже договорились с военкомом: этим милицейским частям будет придана тяжелая бронетехника с полными боекомплектами. Для патрулирования улиц милицией и военными будут переданы специальные непроницаемые костюмы из ткани на кевларовой основе. Милиция получает особые полномочия, главным образом – касательно потенциальных беглецов из Южного округа… Еще какие вопросы?

Вопросов оказалось много.

– А как же доставлять в Южный округ продовольствие? – поинтересовался глава санэпидемиологической службы. – Еще не хватает, чтобы там начался голод. Тогда к эпидемиии агрессивности прибавятся и многие другие.

– Южный округ будет снабжаться продовольствием в полном объеме. Но только не по мостам. Это слишком опасно. Единственно правильное решение – на баржах. Главное – наладить распределение продовольствия таким образом, чтобы хватило всем. И баржи, и пункты распределения продовольствия будут жесточайшим образом охраняться. Мародеры и беглецы будут уничтожаться на месте, без суда и следствия.

– А инфраструктура? Электричество, теплоснабжение… в конце концов – образование, дошкольные учреждения? – не выдержал начальник МЧС. – А главное – кто и где будет оказывать медицинскую помощь инфицированным и их жертвам?

– Вопрос прорабатывается, – обрезал мэр в казенно-бюрократической манере, и по его тону всем тут же стало понятно: изолированный район превращается в эдакую «зону смерти», где люди будут сидеть, пока не перегрызут друг другу глотки…

Как бы то ни было, но чрезвычайное положение было введено в Южном округе уже в семнадцать тридцать того же дня. Вода из плотины ГРЭС была немедленно спущена в карьеры, ограждавшие район почти по периметру. Все четыре моста – три автомобильных и один железнодорожный – были намертво перекрыты бетонными блоками. Дежурившие на блокпостах военные получили категорический приказ: при малейшей попытке перехода безжалостно стрелять на поражение. Такие же блокпосты были развернуты по всему периметру затопленных водой карьеров и набережной, противоположной Южному округу. С крыш, возвышавшихся над набережной, зловеще поблескивали оптические прицелы. Тральщик, прошедший по реке, споро установил на фарватере специальную противоторпедную сетку, на которой поплавками колыхались противопехотные мины. Для барж, которыми предполагалось доставлять в зараженную зону продовольствие, было сделано несколько проходов, однако проходы эти перекрестно простреливались пулеметами.

На смену правоохранителям из проблемной зоны были высланы командировочные из других районов мегаполиса, а также из провинции. И уже с наступлением темноты по темным и страшным улицам ездили камуфлированные БМП. Специальные команды огнеметчиков, одетые в противопожарные скафандры, устойчивые в том числе и к укусам крыс, безжалостно сжигали попадавшихся на глаза грызунов; огонь был единственно эффективным способом борьбы с напастью.

Почти все предприятия и учреждения были закрыты. Да и народ ни за какие деньги не согласился бы без крайней нужды покидать квартиры даже в светлое время суток.

Однако все понимали: это только начало. Самые страшные события были действительно впереди…

Глава 18

– Смотрите… она? Нет? А вот это? – проходя между цинковыми столами «анатомички», милицейский судмедэксперт то и дело приподнимал покрывало с покойников.

Александр Иванович напряженно скользил взглядом по раздавленным, обезображенным лицам. Полчаса назад ему позвонил знакомый из судмедэкспертизы, попросил подъехать: мол, нетелефонное, но весьма неотложное дело. Предчувствуя недоброе, патологоанатом бросил все текущие дела и отправился по знакомому адресу. По дороге, слушая «Дорожное радио», он узнал о жуткой давке на станции «Политехническая» и тут же спинномозговым инстинктом почувствовал: произошло нечто чудовищное с кем-то из его близких…

Судмедэксперт прямо с порога протянул документы дочери – мол, нашли у одной из задавленных. После чего повел посеревшего от ужаса отца на опознание.

Дочь он опознал лишь по знакомой клетчатой юбке. Лицо ее, в темно-лиловых, уже подсохших кровоподтеках, было чудовищно деформировано, расплющено сотнями равнодушных подошв. Нос, губы и мочки ушей были выщипаны острыми зубами, и со щеки свисал рваный лоскут кожи.

– Она? – уточнил судмедэксперт и тут же запнулся, поняв все по изменившемуся лицу мужчины.

Не ответив, Александр Иванович деревянной походкой вышел во двор, механически закурил сигарету не с того конца, невидящим взглядом осмотрелся…

В онемевшем от свалившегося ужаса мозге отчетливо раздался оглушительный металлический удар, тяжелый и дребезжащий, с хрустом и звоном разлетающегося стекла. А затем наступила тишина – страшная и гнетущая.

– Ну, вот и все… – прошептал отец, не в силах еще осмыслить свалившуюся на него потерю.

Осознание, как это часто бывает, пришло лишь спустя несколько дней. Все это время мужчина безвыходно просидел дома. Отключив телефоны, он тупо смотрел в стену, вспоминая, как лет двадцать назад водил свою девочку в Парк культуры и отдыха, как она каталась на карусели под балдахином, как развевались на ветру ее белые банты, а он умильно смотрел на нее, не скрывая отцовской гордости.

В баре стояла початая невесть когда бутыль водки, в холодильнике еще лежала какая-то еда. Александр Иванович попытался было прогнать депрессию алкоголем, хотя выпивать никогда не любил. Он пил, рассматривал детские фотографии дочери, рыдал, проклинал всех и вся, затем опять пил, затем тупо смотрел в стену… С выпивкой незаметно утекли целые сутки, и несчастный отец засыпал тревожным сном, схватывался, дико орал во сне, вновь засыпал… Водка, однако, не помогала: тоска сдавливала мозг безжалостными пальцами душегуба, и на следующий день он чувствовал себя еще хуже, чем вчера. Но не только из-за абстинентного синдрома.

На третье утро после страшной новости его разбудил странный звук: скребущийся, шершавый, агрессивный, словно бы доносившийся из недр железного бункера. Сперва Александр Иванович подумал о галлюцинациях и нервных расстройствах, однако звук повторялся с угрожающей ритмичностью, и теперь на него, словно на металлическую спицу, нанизывался едкий пронзительный писк, словно усиленный фонящим микрофоном. Патологоанатом встревоженно осмотрел квартиру, пока не обратил внимание на металлическую канистру в прихожей. Там сидела та самая, пойманная на Промзоне Rattus Pushtunus, о которой он за эти дни совершенно позабыл.

Удивительно, но афганская крыса, просидевшая в запертом металлическом контейнере, куда почти не проникал воздух, почти трое суток, не только не издохла, но была способна напомнить о себе.

Александр Иванович хотел было выкинуть канистру с омерзительным грызуном в мусорный бак. Он уже открыл наружную дверь, но что-то удержало его от этого решения. Безумная мысль, зародившаяся еще несколько дней назад за столом, заставленным пробирками со срезами трупных тканей, теперь округлилась, почти оформившись в окончательное решение.

– А чего мне теперь, собственно, терять? – спросил сам у себя патологоанатом. – За что еще цепляться?

Терять было совершенно нечего и цепляться тоже не за что. Ему уже за сорок, и его рак гортани неоперабелен. Единственный действительно близкий человек погиб; жизнь, считай, кончена, и смысла в дальнейшем канареечном прозябании не видно. По крайней мере, жить с мыслью о безвозвратности потери дочери ему ни к чему. Как знать, может быть, укус мерзкого грызуна приведет не только к полному исцелению опухоли? Может, он атрофирует тот участок мозга, который отвечает за память о близких?!

– Так почему бы мне не попробовать… – прошептал Александр Иванович и медленно отщелкнул крышку канистры…

Это был первый и единственный случай, когда человек добровольно инфицировался страшным вирусом. Сунув палец в канистру, мужчина тотчас же ощутил, как в него впились острые зубы. Он инстинктивно отдернул руку, обработал рану йодом и отнес уже ненужную металлическую емкость с грызуном на мусорку.

– Будем считать, что инъекция от рака… и всего остального прошла успешно, – резюмировал патологоанатом.

На следующий день клиническая картина выглядела так же, как и у всех жертв гнусной твари. Сперва – легкий озноб и общее недомогание, небольшое зудение ранки, повышение температуры до 37,5. Ранка от зубов немного загноилась и спустя какие-то сутки почти полностью зарубцевалась. Температура нормализовалась безо всяких жаропонижающих, и вскоре организм вернулся к прежнему состоянию. Где-то через двое суток ни один симптом не свидетельствовал об укусе Rattus Pushtunus.

Все это время прозектор, отключив телефоны, по-прежнему сидел дома, фиксируя малейшие изменения своего состояния.

Ситуация в Южном округе накалялась не по дням, а по часам. Ходить на работу теперь не имело никакого смысла: на улицах творились невообразимые бесчинства, стрельба и взрывы за какие-то несколько дней превратились в рутину, даже трупы – и те почти перестали прибирать. К счастью, продуктами он предусмотрительно запасся заранее. Охотничье ружье, хранившееся в напольном сейфе, давало неплохие шансы для самообороны от многочисленных уличных громил. А главное, онкологический диспансер с рентген-кабинетом еще каким-то чудом работал в соседнем доме, и до него можно было добраться короткими перебежками через несколько дворов.

Снимок гортани был сделан на третий день после укуса. И хотя Александр Иванович был готов ко всему, даже он не поверил своим глазам, получив на руки еще мокрый целлулоидный лист. Внимательно просмотрев снимок на стеклянном стенде, прозектор сравнил его с недавним, сделанным полтора месяца тому назад. Опухоль, грозившая вот-вот пойти метастазами, чудодейственным образом рассосалась – будто бы ее никогда и не было. Анализ крови подтвердил: лейкоциты и эритроциты в норме, и ни о каком воспалительном процессе не могло быть и речи.

Весь следующий день медик просидел на кухне, осторожно прислушиваясь к своим ощущениям. Депрессия и безотчетный страх, терзавшие его еще недавно, совершенно отступили. Мысль о трагической гибели любимой дочери теперь воспринималась как нечто очень печальное, но далекое. Вместо депрессии медленно, но неотвратимо появлялось чувство необъяснимой легкости; будто бы в груди его незаметно надувался воздушный шар с веселящим газом…

На третий день Александр Иванович определил первые серьезные симптомы изменения своего психосклада. Усталость и подавленность, накопившиеся за много лет, исчезли бесследно; прозектор чувствовал себя куда моложе и энергичней, чем на первом курсе мединститута. Так днище корабля освобождается от ракушек и наростов, обнажая гладкое металлическое дно. Затем появилось странное ощущение превосходства над окружающими. Затем – желание это превосходство утвердить… Он окончательно проникся этими изменениями за какой-то вечер. И, проникнувшись, понял: сердцевина его изменилась бесповоротно и навсегда. Словно бы в душе распахнулась закрытая ранее потайная дверка, и дохнуло оттуда свежим кислородным ветром – счастьем всемогущества.

Александр Иванович впервые почувствовал себя настоящим хозяином жизни. Он небрежной развалочкой передвигался по квартире, презрительно поглядывая в окно. Взгляд его приобрел непонятную медлительную тяжесть. Интеллигентный доселе облик скромного прозектора морга обогатился совершенно новой улыбкой: верхняя губа вздергивалась двумя уголками, обнажая в презрительной гримасе передние зубы. Даже льдинки золотых очков – и те блестели теперь с невыносимым презрением.

Эйфория, однако, длилась недолго. Веселящий газ, наполнявший в груди воздушный шар, очень скоро начинал бродить, словно сусло, и в этом брожении Александр Иванович впервые ощутил позыв кого-нибудь убить… или как минимум покалечить.

Усевшись за стол, он смежил веки, расслабился и попытался проанализировать странное самочувствие. В носоглотке ощущалось легкое жжение, словно от понюшки уксуса. Во рту чувствовался странный терпкий аромат, и патологоанатом сразу определил, что это свежая кровь. Ритмично запульсировали виски, кончики пальцев словно омертвели, под сводом черепа неожиданно послышалось тонкое комариное гудение. Звук этот ледяной иголкой проникал в мозг, начисто парализуя волю. Сознание еще не утратило способности объективно фиксировать происходящее, и Александр Иванович с удивлением узнал этот звук: так пищала в металлической канистре крыса с огромными голубыми глазами перед тем, как его укусить. Пространство вокруг резко качнулось, затем завертелось перед глазами, причудливо раздвигаясь, вращаясь и смыкаясь. По спине пробежала волна пронзительного озноба, и мужчина, откинувшись на высокую спинку стула, опасливо скукожился в позе эмбриона.

И тут перед глазами словно бы закрутилась гигантская воронка! Движение ее постепенно ускорялось, становилось неуправляемым. Бешеный водоворот подхватил его, безжалостно крутанул, словно щепку, и с невероятной силой швырнул на самое дно. Спустя какое-то мгновение соленые волны безумия окончательно захлестнули его мозг.

Дальнейшее фиксировалось сознанием и зрением фрагментарно, выборочно. Он понимал: все видимое им – всплеск болезненной фантазии, болотный пузырь со дна подсознания, нежить и кошмар. Однако умозрительные кадры выглядели настолько реалистичными и привлекательными, что он даже не смог пошевелиться, чтобы не отогнать видение.

Очень захотелось увидеть кровь, много крови… Перед глазами услужливо материализовалась странная картинка: огромный розовый тоннель с блестящими, словно бы слюдяными прожилками жира и тоненькими голубоватыми нитками капилляров. Патологоанатом сразу определил, что так выглядит изнутри промытый человеческий кишечник. Однако кишечник-тоннель был чудовищно огромен, а Александр Иванович – очень мал, и он двигался внутри по невообразимым лабиринтам.

Сверху причудливыми сталагмитами свешивались розоватые ошметки, под ногами что-то хлюпало, тоннель извивался невероятными лабиринтами, однако прозектор двигался по этим лабиринтам уверенно и легко. Несколько раз он задевал стенки тоннеля, и оттуда сразу же сочилась сукровица – точно такая же, как у свежих покойников. Тяжелый запах крови, который в последнее время так раздражал прозектора, теперь, наоборот, – приятно щекотал обоняние; медик удивленно констатировал, что он готов вдыхать этот запах полной грудью. Он и сам не помнил, сколько шел по тоннелю-кишечнику: час, два или целую вечность? Когда же ему это надоело, в руке патологоанатома неизвестно откуда появился острый блестящий скальпель. Заточенная сталь вошла в стенку кишечника с громким чавком – словно рубщик мяса энергично перерубал тушу. Перед глазами немедленно появился тугой ком сырого мяса – эдакий гигантский бесформенный мускул с едва заметными вкраплениями жира и переплетением желтоватых натянутых сухожилий. Мускул этот, словно живой, подрагивал, в синих венах ритмично пульсировала кровь. Александр Иванович тут же взмахнул рукой и со всей силы полоснул по вздувшемуся мясу…

И тут же отдернул ушибленную руку: галлюцинируя, он незаметно для себя ударился кулаком о край стола.

Заманчивые видения крови пьянили разум со все возрастающей силой, и прозектор явственно осознал: если сейчас он не увидит свежую кровь, не лизнет ее языком, то наверняка сойдет с ума.

Пошатываясь, он поднялся из-за стола. В холодильнике, как он помнил наверняка, лежал небольшой кусок свиного филея. Александр Иванович рывком рванул дверку, достал свинину и, не в силах сдержаться, вгрызся в нее зубами. По подбородку густо потекла розоватая вода. Разжевав мясо, он дернул кадыком, проглатывая с трудом. Но свинина была холодной и мороженой, а ему очень хотелось теплого и парного мяса, и обязательно – с кровью.

Взгляд его упал на кухонный нож. Патологоанатом так и не зафиксировал момент, когда нож оказался зажатым в его кулаке. Широкое стальное лезвие хищно блеснуло в электрическом свете и со всего размаху впилось в руку чуть выше запястья. Удивительно, но Александр Иванович почти не почувствовал боли, хотя нож явно полоснул по кости. Кровь густо брызнула на светлые брюки, однако медик не обратил на это никакого внимания: присосавшись к ранке, он пил собственную кровь, словно голодный упырь…

Лишь немного насытившись, Александр Иванович огромным усилием воли сумел сказать себе: «Хватит!» Опытный медик понимал, что добром все это не кончится. Перевязав руку, он вытряхнул на стол содержимое домашней аптечки, куда еще несколько дней назад предусмотрительно складировал набор таблеток, микстур и ампул для инъекций – преимущественно успокаивающих и тормозящих психику. Однако ни хлордиазепоксид, ни диазепам не погасили приступы беспричинной агрессивности и жажды крови. Барбитураты также не помогли. Беспричинная агрессия медленно и неотвратимо нарастала. Мужчина сам ощущал, что он, словно ацетиленовая горелка, извергает багрово-синие струи ненависти и злобы. Назревало то, что в судебной психиатрии именуется «острым маниакальным эпизодом». Понимая, чем все это может закончиться, Александр Иванович незамедлительно принял убойную дозу снотворного. К счастью, это действительно помогло, и он заснул прямо на кухне, положив голову на стол.

На следующий день все повторилось вновь – и удивительная легкость, и ощущение щепки, которую бросили в беспощадный водоворот, и мрачные видения, и обостренное желание увидеть свежую кровь. Более того: патологоанатом ощущал в себе непреодолимый позыв выскочить на улицу с охотничьим ружьем и открыть стрельбу по прохожим. Приняв снотворное прямо в обед, он отправился в спальню и попытался заснуть. Но – тщетно: на этот раз снотворное почему-то не подействовало. А вот желание извлечь из сейфа охотничье ружье становилось просто невыносимым.

– Посчитаю до ста – пойду стрелять! – дал себе слово прозектор и, сунув ноги в тапочки, отправился на кухню.

Он лихорадочно вытряхнул из аптечки все, что там было. Взгляд упал на начатые упаковки хлордиазепоксида и диазепама, которые вроде бы помогли ему вчера. Приняв по две таблетки и того, и того, он досчитал до ста, затем – еще раз до ста. И вскоре почувствовал, что желание убивать и резать хоть с трудом, но поддается волевому контролю… А главное, совершенно исчезла тяга к самоуничтожению – теперь медик и сам не мог понять, почему это он полоснул по запястью острым ножом. С трудом доковыляв до дивана, он моментально заснул.

Патологоанатом проснулся оттого, что узенький солнечный лучик, пробивавшийся длинной золотой спицей сквозь щель между портьерами, уперся ему прямо в лицо и защекотал жгучим прикосновением. Медик перевернулся на бок и, глядя в потертые обои, тщательно и последовательно попытался отстроить воспоминания вчерашнего дня. Видимо, произошел какой-то счастливый сбой, который и позволил ему выжить…

– Снотворное. Хлордиазепоксид. Диазепам, – чуть слышно прошептал он.

Лежа на боку с открытыми глазами, он вслушивался в свои ощущения. Никакого желания убивать, крушить и разрушать у него не было. Правда, вкус принятых вчера лекарств еще немного держался на языке, отчего тот казался шероховатым и слегка онемевшим.

– Снотворное. Хлордиазепоксид. Диазепам, – вновь повторил он отчетливым шепотом.

И тут внезапная и спасительная мысль, подобно солнечному лучу, пронзительно кольнула его мозг: лишь дозированный коктейль из этих трех препаратов притупляет агрессивность, а главное – способствует действенному самоконтролю!

– А это, в свою очередь, значит… – прошептал Александр Иванович и тут же прикусил язык; перспективы, открывавшиеся теперь перед ним, выглядели совершенно невероятными.

Под окнами раздался резкий, отчетливый треск – словно кто-то пустил длинную очередь из крупнокалиберного пулемета. Хозяин квартиры осторожно отодвинул портьеру. Во дворе надрывался, газовал мотоцикл. Клубы белесого выхлопа низко стелились по асфальту. За рулем сидел байкер в черной кожаной «косухе» и яйцеподобном шлеме с опущенным забралом – сосед с первого этажа. С самого утра он заводил свою двухцилиндровую «Хонду» и долго прогревал под окнами мощный двигатель, к огромному неудовольствию всего дома. После чего отъезжал. Возвращался он лишь к вечеру, и оставалось только догадываться, где носит безумного мотоциклиста, не боящегося ни уличных маньяков, ни афганских крыс. Прозектор не исключал, что этот байкер также был укушен загадочным грызуном и теперь рыскал по всему Южному округу в поисках жертв.

Байкера давно уже люто ненавидел весь дом – и не только из-за утреннего рева двухцилиндровой «Хонды». За мотоциклистом числилась масса нехороших делишек – пьяные дебоши, мелкое воровство. Поговаривали даже, что он причастен к наркотрафику и совращению малолеток.

Вернувшись на кухню, Александр Иванович тщательно отобрал нужные лекарства и, отсортировав их, сунул во внутренний карман.

– А чего мне, собственно, терять? – прошептал он, нащупал в кармане ключи и без колебаний отправился открывать напольный сейф, где хранилось охотничье ружье.

Тем временем тональность мотоциклетного двигателя изменилась на несколько тонов вверх – ненавистный байкер наконец выезжал со двора. Прозектор сунул в сумку охотничье ружье, набил карманы патронами и решительно двинулся из квартиры. Почему-то подумалось: в этот опостылевший дом он, возможно, больше никогда не вернется…

Глава 19

Нет ничего хуже женской истерики. Излишне нервного мужчину можно урезонить при помощи логических выкладок, отвлечь разговорами, предложить выпить и уложить спать, польстить ему, запугать, в конце концов – пару раз двинуть по морде. На впавшую в истерику женщину подобные рецепты не действуют. Тут надо разве что запастись терпением и ожидать, когда закончится запал…

Приблизительно такие мысли бродили в голове Мефодия Николаевича Суровцева, когда он бродил по квартире Лиды, глядя на рыдающую девушку. Недавние события на станции метро «Политехническая» не прошли даром: за какие-то несколько дней аспирантка похудела и осунулась. Скулы заострились, большие глаза блестели печально и отрешенно. Суровцев заехал за ней рано утром, когда уличных громил почти не было. Предложение переселиться на территорию зоопарка выглядело на редкость здраво, но аспирантка сразу же впала в истерику.

– Я… лучше тут… я боюсь выходить из квартиры… – тоненько подвывала она, захлебываясь слезами. – Никуда… ничего не хочу. И ты тут останься… Мне стра-а-а-ашно!..

Сперва ученый попытался урезонить девушку, объяснив все преимущества переселения в относительно безопасное место. Затем набрал ей стакан холодной воды. Затем пригрозил, что доставит ее в зоопарк насильно. Однако все это было бесполезно: сидя на кухне, Лида продолжала пронзительно всхлипывать.

Наконец, выплакавшись, девушка произнесла:

– И папа куда-то исчез. Четвертый день не могу ему дозвониться. А ехать в его район я боюсь.

– А хочешь, я съезжу? Или давай вместе? – схватился за спасительную соломинку Мефодий Николаевич.

– Когда? – Лида впервые за все утро взглянула на мужчину осмысленно.

– Завтра, часиков в семь утра. Сегодня уже не с руки. Слишком опасно на улицах.

И тут, словно бы в подтверждение его слов, за окнами грохнуло так, что посуда на кухонной полочке жалобно дзинькнула, и даже синий зубчатый венчик на газовой плите испуганно задрожал, грозя погаснуть. Осторожно отдернув занавеску, Суровцев глянул наружу. На противоположной стороне улицы полыхала малолитражка, из раскрытой дверки выбежал водитель и, пытаясь сбить с себя огонь, покатился по асфальту. В перспективе улицы послышался утробный рев двигателя. Спустя несколько секунд у горящей машины остановился байкер на мощной «Хонде», в черном шлеме с опущенным забралом. В поднятой руке темнел обрез. Грохнул выстрел – водитель на асфальте дернулся, закричал, перевернулся навзничь и затих. Уторбно взвыл мотоциклетный двигатель, и байкер-убийца, объехав окровавленный труп, помчался в сторону набережной.

– Лида, послушай меня, – Мефодий Николаевич уселся рядом, приобнял девушку. – Ты сама все видишь. Оставаться тут нельзя. Не ровен час, найдется психопат, который или по окнам начнет стрелять, или просто в квартиру вломится. Помощи ждать неоткуда, а соседи, как понимаешь, тебе не заступники. Не говоря уже о том, что каждый из них в любой момент может стать кровавым маньяком. Надо ходить в пункты распределения продуктов, да и на работу. В родном зоопарке все-таки надежней… Продукты туда каждый день завозят, а наружу можно и не высовываться. Ну, давай, собирайся. А к папе твоему мы завтра обязательно наведаемся.

На этот раз уговоры почему-то подействовали – девушка нехотя отправилась складывать сумку.

– Лида, только самое необходимое! – крикнул Суровцев в открытую дверь. – Надеюсь, вечернее платье, купальник и любимую детскую куклу ты с собой не возьмешь…

Через полчаса Мефодий Николаевич, сгибаясь под тяжестью огромного баула, спускался по истертым ступенькам подъезда. Осторожно открыл наружную дверь и выглянул наружу. Кустов у подъезда, к счастью, не было, и это не заслоняло сектор обзора. Суровцев принюхался, вслушался, осмотрелся по сторонам и махнул спутнице рукой – вроде все чисто.

Машину, правда, он оставил у соседнего дома – подъехать к Лидиному подъезду не представлялось возможным из-за сожженного троллейбуса, преграждавшего дорогу во двор. Однако путь к соседнему дому занял куда больше времени, чем можно было рассчитывать, – и не только из-за опасения нападений. Девушка, не выходившая из квартиры несколько дней, то и дело оглядывалась, тихо охая.

И было отчего… Привычные ей кварталы теперь выглядели жутковато, словно после штурма вражеской армией и многодневных уличных боев. Едва ли не четверть квартирных окон зияла провалами, и над ними устрашающе чернели пятна недавней гари. Сожженные, перевернутые автомобили темнели бесформенными металлическими островками, уже начинавшими браться ржавчиной. На улицах, среди мусора и мазутных потеков, валялись трупы. Газы бродили в раздутых телах, тошнотворная вонь тлена и разложения стлалась по улицам.

– Лида, потерпи, совсем немного осталось, – перекинув баул на другое плечо, Мефодий Николаевич кивнул влево: – Вон, видишь сожженный киоск? За ним моя машина. Главное – по сторонам не смотри. Считай, что это все тебе снится… Понимаешь? И вообще: утешайся мыслью, что мы все еще живы.

Однако «не обращать внимания» не получалось. Картины выглядели слишком брутальными для психики молодой девушки. Суровцеву приходилось всякий раз оборачиваться, чтобы окликнуть спутницу.

Вот и теперь, остановившись перед продавленной витриной магазина «Электротовары», Лида расширила глаза от ужаса. Да так и осталась стоять, не в силах пошевелиться…

В отделе осветительных приборов висел молодой мужчина, повешенный на шнуре за крюк для люстры. Сквозняк чуть заметно раскачивал тело, едва различимо вибрировал натянутый шнур, печально поскрипывал крюк. Из уголка приоткрытого рта сочилась мутно-розовая влага, медленно натекая на подбородок и грудь. На плече висельника сидела удивительно жирная афганская крыса. Свесив длинный омерзительный хвост, она деловито, с сытым урчанием объедала обезображенное лицо покойника.

Заметив девушку, гнусная тварь угрожающе приподнялась на задние лапы. Двойные передние резцы хищно ощерились, вздыбилась рыжеватая шерстка на загривке, голый хвост напрягся и нервно застучал по плечу повешенного. При этом огромные голубые глаза с густыми пушистыми ресницами смотрели на потенциальную жертву в упор, не мигая. Вытянув острую морду с тонкими длинными усиками, крыса втянула носом воздух и с неожиданной агрессией запищала.

В тот же момент Лида ощутила себя пустой, как бамбук. Спазмы страха накатили на нее неотвратимо и безудержно, словно икота. Кончики пальцев задрожали, глаза остеклянились, лицо словно полоснуло зигзагом отвращения. Она попыталась отойти в сторону, однако не нашла в себе для этого сил: холодная волна беспомощности накрыла ее с головой, начисто парализовывая волю. Омерзительное существо, приподнявшись на задние лапки, смотрело на девушку немигающим, гипнотическим взглядом.

Подбегая к девушке, Суровцев заметил, что крыса уже напряглась, готовая вот-вот прыгнуть. Мефодий Николаевич среагировал раньше, чем гнусная тварь успела оттолкнуться когтистыми лапами от плеча покойного. Он сгреб и придавил спутницу к асфальту, прикрыв ее своим телом. Серая тень стремительно пронеслась над головой – едва повернув голову, Суровцев успел заметить боковым зрением, что промазавшая крыса плюхнулась в открытый канализационный люк.

– Бежим! – Схватив Лиду под руку, Мефодий Николаевич перекинул баул и увлек девушку к автомобилю.

Уже усаживаясь в машину, он услышал пронзительный стрекот мотоциклетного двигателя. Где-то, как показалось, совсем рядом бахнул выстрел, тонко запел рикошет, чмокнуло дерево, и звонким металлическим щелчком отозвался бампер машины.

Разворачиваясь задним ходом, Суровцев едва не сбил байкера в черном шлеме, с обрезом в вытянутой руке – того самого. Даже на расстоянии было заметно, что от мотоциклиста исходит мощный ток лютой жестокости, безмерной ненависти и нестерпимого страха. Передернув затвор, стрелок на мотоцикле попытался взять в сторону, но потерял равновесие и тут же завалился на бок.

Это и спасло жизнь водителя и его спутницы. Взвизгнув протекторами по асфальту, автомобиль споро нырнул в арку под домом и, качнувшись на повороте, помчался в сторону Центрального зоопарка.

Мефодий Николаевич вел автомобиль, поглядывая в обзорное зеркальце. На улице темнели остовы сожженных машин, коробки обугленных автобусов, громоздилась выброшенная из окон мебель, и Суровцеву всякий раз приходилось сбавлять скорость, объезжая преграды.

Лида уже вынырнула из липкого омута ужаса. То и дело озираясь назад, она удивленно шептала:

– Кто это? Почему он в нас стрелял? Что мы ему плохого сделали?

– Обычный псих, укушенный нашей хорошей знакомой, – бросил водитель. – Что самое печальное – это не его вина. Каждый из нас мог бы оказаться на его месте.

– А если… меня эта крыса укусит? – стеклянным от страха голосом спросила девушка. – Получается, что я даже на тебя смогу наброситься?

– Или я на тебя, – посуровел Мефодий Николаевич. – Но, думаю, если мы правильно себя поведем, ничего подобного с нами не случится. Зоопарк на сегодня – единственный островок во всем городе, куда наверняка не сунутся ни крысы, ни маньяки.

Сворачивая с проспекта, Суровцев заметил вдали приметный силуэт мотоциклиста в черном шлеме. Притопив педаль газа, он повел машину к служебному входу. Стрекот мотоциклетного двигателя нарастал. Остановившись, Мефодий Николаевич призывно посигналил. Высокие металлические ворота, ведомые электромотором, плавно отошли в сторону, и малолитражка вкатила на территорию зоопарка. Спустя какую-то минуту снаружи донеслось тарахтение байка, и Суровцев тут же поймал себя на мысли, что тембр мотоциклетного двигателя он запомнил на всю оставшуюся жизнь…

Глава 20

Пошла уже третья неделя с момента введения в Южном округе чрезвычайного положения…

Наверняка любой старожил, пробывший все это время в отлучке, не узнал бы родного района. По почти вымершему округу в ядовито-желтом смоге мелькали редкие прозрачные силуэты, тщась продолжить призрачную жизнь. Едва ли не треть домов смотрела на улицы и дворы пустыми глазницами окон со следами пожаров. Сожженные автомобили и трупы на улицах превратились в естественную составляющую городского ландшафта. Специальные команды правоохранителей на бронемашинах убирали их каждое утро – перспектива глобальной эпидемии была слишком очевидна. Большинство трупов оказывалось невостребованными, морги были забиты до отказа, мест для захоронений в Южном округе почти не осталось, и распухшие, раздувшиеся тела самосвалами вывозили в крематорий. К несчастью, лето выдалось знойным, удушливым, безветренным. В недвижном воздухе стояли городские испарения, к которым примешивалось жутковатое амбре гниющего человеческого мяса, проникая даже за наглухо закрытые окна квартир.

Выжившие – по предварительным подсчетам, их теперь оставалось не более трех четвертей от всего населения округа – сидели по домам, выходя на улицы лишь в случаях крайней необходимости. Стихийно формировались домовые комитеты и отряды самообороны. Делегации вооруженных мужчин с самого утра отправлялись в специальные продуктовые распределители. Для таких поездок использовались машины с самодельной противопулевой защитой: заэкранированные сверху донизу кровельными листами, с засыпанным в междверное пространство песком. Внешне эти машины неуловимо напоминали вагоны бронепоезда. От автоматных очередей эти самодельные ухищрения, конечно же, не спасали, но сбивали траектории пуль, погашая при этом часть энергии. Огонь из стрелкового оружия открывался из таких машин безо всяких церемоний – при малейшем подозрении налета.

Микроавтобусы «Скорой помощи» выезжали лишь в самых экстренных случаях – к роженицам или раненым детям. Милиционеров катастрофически не хватало – тем более что их стреляли, вешали и топили едва ли не ежедневно. Толпа мародеров умудрилась разграбить огромный воинский склад, и огромное количество стрелкового оружия расползлось по всему Южному округу. Школы и вузы давно закрылись – туда все равно никто не ходил, да и большинство таких зданий было сожжено. Не работали суды, прокуратура, редакции окружных газет и местных интернет-изданий. Однако надо отдать должное властям: и электричество, и водопровод, и газоснабжение все еще функционировали в полном объеме. Усиленные наряды милиции в кевларовых бронежилетах охраняли электростанции, трансформаторные и газораспределительные пункты. К особо важным объектам прикомандировали тяжелую бронетехнику. Приземистые, в фасетчатой противокумулятивной броне, танки угрожающе возвышались у въездов на все мосты, а также у продуктовых складов и крупных супермаркетов.

Продукты на баржах доставлялись исправно, по несколько раз в день – несмотря на многочисленные попытки вооруженных налетов. Однако продуктов на всех не хватало, потому что большая часть уходила «налево». Пышным цветом расцвел черный рынок, на котором можно было достать практически все – от любых деликатесов до стрелкового оружия. Деньги, драгметаллы и прочие привычные ценности теперь почти не котировались, в отрезанном от остального мира Южном округе царил натуральный обмен. Килограмм муки менялся на банку свиной тушенки, за ящик макаронов можно было купить пистолет с полной обоймой, за блок плохеньких сигарет нанять для охраны наряд милиционеров на броневике. Особо ценился «калашников», продававшийся в стандартном наборе с двумя полными рожками, перевязанными скотчем: за него просили сто килограммов картофеля или мешок крупы. Еще дороже котировались средства личной гигиены и табак: брусок хозяйственного мыла менялся на полную пистолетную обойму, за пачку махорки можно было купить противопехотную мину или две дюжины куриных яиц. Настоящим же королем рынка стало спиртное, что неудивительно: депрессия, поразившая граждан, требовала немедленного подавления. Да и комплекс «пира во время чумы» свойственен для всех отчаявшихся во все времена; от безысходности и каждодневного страха многие пустились во все тяжкие. Ящик дешевого крепленого вина типа «чернила» запросто менялся на гранатомет; за ящик водки с ходу предлагали спецназовский набор из бронежилета, автомат с полным боекомплектом и две гранаты.

Интернет, телефонная и мобильная связь были предусмотрительно отключены – чтобы обезумевшие от страха и отчаяния люди не сеяли панику в других районах города. Городское начальство, следуя старому принципу «пуганая ворона куста боится», отключило даже локальные компьютерные сети Южного округа. Работала только радиосвязь на специальных служебных частотах. Зато телеканалы «оттуда» все еще вещали, и бодрые репортажи якобы «из зараженной зоны» неимоверно бесили жителей Южного округа. Такой вакханалии вранья невозможно было себе и представить; фразы «ситуация под контролем» и «очаги опасности постепенно локализуются» вызывали приступы лютой матерщины зрителей; профессиональных телеврунов были готовы порвать на части не только маньяки, но и обычные граждане.

Любые попытки удрать из блокадного района безжалостно пресекались. Никто на том берегу не мог дать гарантий, что из Южного округа бежит человек адекватный, а не инфицированный страшным вирусом. Каждый день с набережной хлопали выстрелы снайперов, трещали пулеметные очереди – там отстреливали смельчаков, пытавшихся переправиться на противоположный берег. Один отчаявшийся даже соорудил дельтаплан, на котором попытался перелететь с набережной через реку. Летун почти достиг цели, однако, подстреленный с крыши, запутался в высоковольтных проводах железнодорожного моста и тут же сгорел.

Удивительно, но выбраться из зараженного района нельзя было даже за щедрую взятку. Видимо, происходило это не из-за честности милиционеров на блокпостах, окружавших Южный округ по периметру, а из-за их непреодолимой боязни заразиться чудовищным вирусом.

Как бы то ни было, жесточайшие меры оказались действенны. Южный округ, перекрытый для въезда-выезда наглухо, так и остался «гиблым местом». Ни Rattus Pushtunus, ни маньяки так и не проникли в другие районы мегаполиса. Чудовищная эпидемия была наглухо блокирована, однако метастазы безумия все глубже и глубже проникали в каждодневную жизнь.

С наступлением темноты улицы вымирали полностью. В округе орудовали безжалостные маньяки. Не находя очередных жертв, они сцеплялись друг с другом, сжигали редкие автомобили с водителями и пассажирами, зачастую врывались в квартиры, вырезая там все живое и сжигая обстановку. Способы умерщвления отличались теперь необычайной жестокостью, свидетельствовавшей о полном омертвении чувств и окончательном параличе разума: жертв сжигали заживо, растворяли в кислоте, разрывали на части при помощи автомобилей, даже вырывали у них внутренности. Ни старость, ни беременность, ни малолетство не становились преградой для обезумевших. Скорее, наоборот: чем беспомощней выглядела жертва, тем с большим садизмом над ней измывались.

Граждане, еще не инфицированные вирусом агрессии, сидели по ночам за запертыми дверьми и плотно закрытыми шторами, и даже электричество не включали без крайней необходимости. Все понимали, что означает топот по ночной лестнице или скрежет подымающегося лифта. Даром жизнь отдавать никому не хотелось. Спать ложились, чутко прислушиваясь к звукам на лестнице и за окнами. При малейшем подозрительном шорохе опускали предохранители купленных на рынке стволов, пальцем проверяли лезвия топоров и кухонных секачей. На ночные звонки в дверь обычно не реагировали. Громилы, ломавшие дверь, тут же получали пули в животы, топоры крушили черепа, тесаки полосовали шеи, кислота обжигала лица. Случаи самосудов превратились в обыденность: каждую ночь у подъездов находили трупы маньяков, а немногочисленных пойманных безо всяких церемоний вешали на фонарных столбах и деревьях.

Участились случаи, когда здоровые еще люди изображали безумцев. Происходило это обычно для сведения личных счетов или во время налетов на богатые квартиры: ведь маньякам почти не оказывали сопротивления. Милицейские наряды, впрочем, не делали разницы между настоящими безумцами и мнимыми: убийц и насильников расстреливали на месте преступления без суда и следствия.

Случалось это, впрочем, нечасто. Правоохранители на броневиках предпочитали не соваться в темные дворы: бронемашины могли грамотно заблокировать и сжечь бутылками с «коктейлем Молотова» или подбить из гранатометов. Появился новый тип громил. По району то и дело носились автомобили, водители которых вели беспорядочный огонь на поражение, давили колесами прохожих. Таких уничтожали без колебаний – и не только менты, но и обычные вооруженные граждане. По городу циркулировали тревожные слухи о каком-то загадочном маньяке-байкере, стрелявшем в кого ни попадя: количество его жертв вроде бы перевалило за несколько десятков. Появившись словно ниоткуда, он безжалостно палил по прохожим и тут же уезжал с места преступления. Однако обезвредить моторизованного убийцу пока не представлялось возможным – слишком уж неуловимым он был. Удивительней всего, что мотоциклист оказался еще и на редкость живучим: в отличие от классических маньяков, укушенных Rattus Pushtunus, за этим вроде бы не наблюдалось никаких суицидальных поползновений. По крайней мере, орудовал он несколько дней, что для инфицированных было очень много.

Уже через неделю после введения чрезвычайного положения было замечено: все, зараженные страшным вирусом, действуют только в одиночку. Не было зафиксировано ни единого случая, когда маньяки сбивались в банды или входили бы друг с другом в какой-нибудь сговор. Это был классический случай войны «каждого против всех».

Чего, к сожалению, нельзя было сказать об афганских крысах: участились случаи, когда эти гнусные твари нападали на жертв скопом, и тогда шансов убежать просто не оставалось. Правда, пока у грызунов было слишком много еды на улицах – похоронные команды убирали трупы лишь раз в день, да и то далеко не везде.

Время шло, и ситуация ухудшалась неотвратимо. Милицейские патрули на бронетранспортерах и БМП оказались не только малоэффективными, но иногда и опасными для жителей блокадной зоны. Ни броня, ни стрелковое оружие не стало преградой для Rattus Pushtunus, которые умудрялись проникать даже в чрево броневиков. Случай, когда сошедший с ума правоохранитель перестрелял весь экипаж, а затем открыл беспорядочный огонь из крупнокалиберного пулемета по зданию райотдела милиции, подтолкнул к иному решению проблемы. В Южный округ откомандировали боевой вертолет с хорошо обученным экипажем. Пилотам вменялось в обязанность немедленно открывать огонь на поражение при малейшем подозрении в маньячестве, в том числе – и по милицейским машинам. К тому же мобильность вертолета давала возможность грамотно координировать действия наземных патрулей. При этом пилотам не разрешалось приземляться на территории Южного округа ни при каких обстоятельствах; никто не мог дать гарантий, что афганская крыса не проникнет незаметно на борт.

Всем экипажам была поставлена первоочередная задача: во что бы то ни стало обезвредить безумного байкера; количество жертв множилось с каждым днем, и никто не мог сказать, кто станет его следующей жертвой.

Глава 21

Изящный хирургический скальпель угрожающе сверкал в ровном люминесцентном свете. Его бритвенно отточенная кромка невольно наводила на мысли о безжалостных ампутациях, окровавленных тампонах и блестящих внутренностях, вывернутых в цинковый таз. Скальпель этот был несколько длиннее обычного: профессиональные инструменты для потрошения трупов обычно отличаются от операционных.

Вдоволь полюбовавшись сиянием скальпеля, Александр Иванович сдул с деревянного приклада охотничьего ружья несуществующие пылинки, любовно протер его рукавом, прищурился. Блестящее лезвие хищно впилось в полированную сосну. Сделав выразительную продолговатую зарубку, прозектор аккуратно смахнул деревянное крошево в ладонь и выбросил его в мусорку. Осмотрел зарубку и вроде остался доволен…

За окнами умирал мрачный дождливый вечер. Дождь незаметно мельчал, постепенно превращаясь в ровную водяную взвесь, заполнявшую пространство между домами. Редкие вечерние окна напротив выглядели мутными желтыми одуванчиками с белесым искрением в сердцевине. Где-то вдали, на пустыре за домами, то и дело слышались беспорядочные выстрелы, тревожные крики, однако Александр Иванович уже не обращал на них никакого внимания.

Сидя на кухне своей холостяцкой квартиры, он лениво прихлебывал остывающий чай, любовался зарубкой и анализировал события минувшего дня.

Сегодня он впервые убил человека. Просто пристрелил его спокойно и хладнокровно, словно бешеного пса. Прозектор не испытывал к жертве ни сочувствия, ни жалости. Повторись ситуация еще раз – он точно так же нажал бы на курок. Убитый был безусловным подонком. И не только потому, что он, очевидно, был инфицирован страшным вирусом. Александр Иванович знал его уже много лет и мог поклясться, что за все это время за жертвой не числилось ни единого доброго поступка. А вот всевозможных мерзостей и пороков – по самую плешку.

– Что ни делается, все к лучшему, – прошептал прозектор; как и многие одиноко живущие люди, он имел вполне объяснимую привычку разговаривать сам с собой.

Траектория его судьбы теперь выписывалась по какому-то невероятному лекалу, причудливому и извилистому, как путь водяной змеи в штормовом море. Александр Иванович и сам не мог сказать, чего тут больше: скрытой логики или невероятного везения.

Случайно обнаруженный рак гортани – депрессия, безуспешная попытка излечения и ощущение полнейшей обреченности. Рутинное вскрытие трупа человека, укушенного Rattus Pushtunus, – и случайное открытие какого-то фантастического омоложения жертвы незадолго до смерти. Жест отчаяния – визит на ночную Промзону, добровольное инфицирование страшным вирусом через укус злобной твари – и чудодейственное излечение и невероятная регенерация организма. А главное – совершенно фантастическое открытие противоядия от побочных эффектов укусов. Даже о погибшей дочери он теперь почти не вспоминал. Но все-таки самым главным, наверное, было нечто совсем другое…

Вспоминая все перипетии недавнего убийства, патологоанатом неожиданно осознал: буквально за какую-то секунду до выстрела в нем родился, проснулся, ожил некий тайный распорядитель его поступков. Именно он и скомандовал: «Стреляй! Тебе это можно, тебе это позволено!..»

– А почему, собственно, только это? – полушепотом спросил у самого себя Александр Иванович. – Точней – почему только этого?

За свою жизнь он сталкивался с невероятным количеством подонков – особенно в родной системе здравоохранения. Больница скорой помощи, где Александр Иванович проработал восемнадцать лет, вообще была настоящим заповедником негодяев, взяточников, казнокрадов и бездарей. Как правило, рано или поздно все они и становились большими и маленькими начальниками, карабкались по плечам и головам к новым вершинам, выдавливая с работы все более или менее честное, живое и талантливое.

Другой бы на месте прозектора стал мизантропом, или кляузником, или бы просто тихо спился. А он уже целых восемнадцать лет тянул свою лямку, честно исполнял не слишком-то чистую работу. Он никогда не обращал внимания на больничные склоки и убогие интриги коллег, с головой окунулся в мир мертвых: иметь дело с покойными было куда интересней, чем с некоторыми живыми. Наверное, именно потому он и слыл хорошим специалистом и относительно бесконфликтным человеком. Да и рак гортани, обнаруженный им сравнительно недавно, не способствовал разборкам с начальством.

Теперь же, когда от страшной опухоли не осталось и следа, а в глубине души окончательно окрепло ощущение всемогущества и превосходства над окружающими, Александр Иванович осознал твердо: больше он сдерживаться не будет.

Да и сколько можно?! Стерпеть, смолчать, проглотить, утереться, насилу улыбнуться, не дать пощечину, не двинуть в морду, не поставить подлеца на место… Так и рождается самоунижение, разъедающее душу, как ржавчина, и ведущее к постоянным депрессиям.

Да и почему, собственно, подлецов следует ставить на место? Подлеца надо уничтожать, и не морально – физически. И это совсем не страшно. А наоборот – увлекательно, азартно и очень-очень приятно.

И тут, словно бы в подтверждение его мыслей, вновь ожил невидимый распорядитель его помыслов. «Стреляй! Души! Режь! Тебе можно все!» – явственно послышалось под черепной коробкой.

Допив чай, хозяин квартиры прикинул, сколько же мерзавцев его окружало только на работе. Получалось, что много: лишь молодой ассистент Валера да еще несколько интернов вызывали у него искреннюю симпатию. А уж сколько мразей жило только в этом подъезде, сколько грязного быдла ходило по улицам, сколько подлецов исполняло в мегаполисе большую и малую власть…

Впрочем, теперь в Южном округе не было вообще никакой власти. Мэрия, управлявшая блокадной зоной дистанционно, из-за реки, да уличные менты в счет не шли. Так почему бы ему, Александру Ивановичу, не стать тут вершителем судеб? Укус Rattus Pushtunus практически сделал его суперменом. Противоядие из снотворного, хлордиазепоксида и диазепама исключало любые нежелательные последствия. А ведь точный рецепт и дозировку знал только он. И вряд ли кто-нибудь во всем Южном округе сделал бы точно такое же открытие…

Идея, возникшая совершенно спонтанно, разрасталась в нем несдержанным баобабом. Городские власти, трусливо окопавшиеся в безопасном отдалении, вряд ли в ближайшее время сюда сунутся, ведь они ожидают поголовного мора и взаимного смертоубийства, после чего проблемный район будет отгорожен от внешнего мира наподобие Чернобыльской зоны.

Впрочем, для утверждения своей власти мало знать секрет противоядия; нужны надежные и проверенные помощники. Поразмыслив, патологоанатом быстро определил, кто из знакомых может ими стать.

Однако сперва следовало избавиться от всех, кто мог ему помешать. Да и нагнать на городское быдло страху тоже было нелишним…

Взглянув на приклад с белевшей зарубкой, Александр Иванович мягко улыбнулся. Он понимал: зарубка эта далеко не последняя. Да и огнестрельное оружие также не единственное средство утверждения справедливости. Остро отточенный скальпель ничем не хуже ствола…

Глава 22

Переселившись на территорию Центрального зоопарка, Суровцев и Лида наконец-то почувствовали себя в относительной безопасности. И было отчего. Директору, выбивавшему фонды перед самым введением чрезвычайного положения, удалось убедить мэрию: проще один раз хорошенько потратиться на меры предосторожности, чем потом отлавливать обезумевших после укуса животных по всему району. А уж о полной эвакуации фауны не могло быть и речи – слишком хлопотным делом это выглядело. Да и кто мог дать гарантию, что во время такой эвакуации вместе с животными в незараженные еще районы не проникнет и парочка Rattus Pushtunus?

Для защиты от зубастых грызунов по всему периметру зоосада был выкопан неглубокий, но широкий ров, который доверху заполнили водой. Для защиты от маньяков была смонтирована продвинутая сенсорная сигнализация. На бетонном заборе, ограждавшем территорию, установили видеокамеры с режимом ночного обзора. Через каждые пятьдесят метров над заборами возвышались концлагерного вида вышки с бдящими часовыми. Охрана, переселившаяся на служебную территорию вместе с семьями, получила травматические пистолеты, электрошокеры и помповые ружья. Снабжение было налажено весьма сносно: раз в день на территорию заезжал опломбированный рефрижератор с продуктами для сотрудников и их подопечных. Милицейский спецназ исключал любые попытки налета на фуру во время транспортировки.

Директор, однако, сумел улизнуть из зоопарка еще до того, как в Южном округе было объявлено чрезвычайное положение. По слухам, он выехал куда-то за рубеж, и связи с ним не было совершенно. Так что теперь вся полнота власти над животными и охранявшими их людьми была возложена на Суровцева, а лаборантка автоматически стала его заместителем.

Мефодий Николаевич и Лида поселились на последнем, четвертом этаже административного корпуса. И не только потому, что место это казалось самым безопасным. Отсюда прекрасно просматривалась не только вся территория Центрального зоопарка, но и ближайшие подходы к нему: широкий, но безлюдный проспект с рынком напротив, школьный двор, массив многоэтажек за ним. Ученый даже установил на треноге стационарную подзорную трубу с мощным зумом и режимом ночного видения – на всякий случай.

Там же была оборудована и лаборатория. Единственным объектом изучения стала Rattus Pushtunus – та самая, выловленная в подземелье теплоузла. Афганская крыса, сидевшая за прутьями сварной решетки, была беременна, и Мефодий Николаевич ожидал, что мерзкая тварь разродится со дня на день. Пока же он скрупулезно вел лабораторный журнал, занося туда самые, казалось бы, незначительные наблюдения.

– Неужели ты думаешь, что твои научные изыскания чем-то помогут? – как-то не выдержала Лида. – Этих тварей по всему району теперь тысячи… Если не больше.

– Имея на руках одну особь, можно хотя бы попытаться узнать, чем можно победить всех, – попытался урезонить Суровцев. – Это ведь лучше, чем вообще ничего. Или предлагаешь просто сидеть и тупо наблюдать за гибелью всего района?

– Никакие крысоловки их не берут, котов они не боятся, ядохимикатов, как я понимаю, тоже.

– К сожалению, тут ты права, – вздохнул Мефодий Николаевич. – На редкость привередливая тварь. И очень умная. Сегодня попытался угостить ее сырым мясом… Обмакнув его предварительно в трехпроцентный раствор мышьяка. И что ты думаешь? Побрезговала, хотя до этого я заставил ее целых два дня голодать.

– Два дня без еды?

– Они вообще поразительно живучие. Даже мощнейший электрический разряд не причиняет ей особого вреда. Не берут ее ни кислотные и щелочные испарения, ни критическое для любых живых существ содержание СО_2 в воздухе. Первый раз в жизни с таким сталкиваюсь! Зато я пока выяснил другие вещи. Rattus Pushtunus, оказывается, умеет передвигаться по почти отвесным стенам. Как и у обычных серых крыс, у нее на лапках микроскопические присоски. Впрочем, всем нам от этого не легче. Скорее, наоборот.

– Так и будешь все это время сидеть перед клеткой?

– Хочу дождаться, когда она наконец разродится. Одного крысеныша, как он чуточку подрастет, обязательно препарирую. Может быть, это что-нибудь даст.

Лида по-прежнему выглядела предельно подавленной. Мефодий Николаевич понимал: дело тут не только в депрессии после происшествия на «Политехнической». Девушка до сих пор не получила никаких известий об отце, и это тревожило ее больше всего.

Было очевидно – так дальше продолжаться не может. Ведь любая депрессия рано или поздно найдет выход, и хорошо еще, если это будет всего лишь слезливая девичья истерика!

Да и помочь Лиде было не так уж и сложно: дом ее отца отстоял всего в четырех кварталах от Центрального зоопарка. Связавшись по рации с правоохранителями, Мефодий Николаевич пообещал им поистине царское вознаграждение: две банки тушенки, пять буханок хлеба и бутылку водки за аренду милицейского БМП вместе со всем экипажем на полтора-два часа.

Конечно, безопасней всего было бы отправиться в путь рано утром, когда шансы нарваться на вооруженных маньяков минимальны. Однако у ментов были свои резоны – посовещавшись, они объявили: боевая машина пехоты будет у главного входа в зоопарк прямо сейчас.

– Ну что, Лида, может, заберем твоего папу сюда? – серьезно прикинул Суровцев, залезая внутрь БМП. – Ему тут и работа найдется… почти по специальности.

– Если он сам захочет, – девушка выглядела явно повеселевшей. – Главное, до его дома добраться без приключений.

Заурчал двигатель, и камуфлированный броневик, принюхиваясь к асфальту пулеметным стволом, неторопливо отчалил от центрального входа Центрального зоопарка.

Глава 23

– …так, что у тебя? Золотое кольцо с камушком? Нет, на упаковку детского питания не поменяю, слишком мало. Тут эти побрякушки на хрен никому не нужны, одна только я их беру. Еще что-нибудь сверху дай, – огромная бабища, эдакий ядреный и несъедобный продукт базарного отбора, равнодушно протянула девушке старинный перстень с рубином.

– Ничего больше нету, у меня ребенок заболел, кормить нечем… – умоляюще прошептала та. – Вы женщина или нет? У вас что – своих детей нету?! Сделайте скидку! И так сюда чуть добралась! И что – с пустыми руками домой?..

– Все, свободна, – спекулянтка колыхнула жирным подбородком, на всякий случай задвинула объемную продуктовую сумку под прилавок и обернулась к вертлявому юноше с нездоровым испитым лицом. – А у тебя что?

– Вот, – тот вытащил из кармана стянутую резинкой тридцатку блестящих автоматных патронов, похожих на маленькую металлическую щетку.

Бабища оживилась, но не настолько, чтобы выдать свой интерес.

– Украл, небось?

– Поменял…

– Ладно, меня это не касается. Твой товар. Что хочешь?

– Бутылку водяры.

– Не пойдет, – торговка решительно отложила патроны. – Водяру я меньше чем за пятьдесят выстрелов не отдаю.

– А что можешь дать?

– Пол-литра чернил – и то много, – предложила спекулянтка. – Берешь или как?

– А если на более серьезное бухло – что еще надо? – не сдавался молодой алкаш.

Торговка внимательно осмотрела его с ног до головы, уперлась взглядом в разрез рубашки.

– Крестик – золотой? Проба там хоть есть? Добавишь сверху – получишь бутылку ноль-семь…

Несмотря на жесточайшую блокаду и смертельные опасности, ставшие для горожан почти привычными, в Южном округе все еще пульсировала жизнь, и ее ростки пробивались осторожно и робко, словно полынь из-под плотного слоя гравия. Людям надо было как-то существовать: кормить детей, досматривать стариков, добывать хлеб насущный. Холодный расчет и бескорыстное самопожертвование, трусость и геройство, наглость и скромность – все это ежедневно и ежечасно перемешивалось тут, словно гигантская помойка в сепараторе.

По вечерам у супермаркетов, превращенных в центры-распределители продуктов, возникали небольшие стихийные рыночки, вскоре ставшие стационарными. Наряды милиции, часто – с собаками и с тяжелой бронетехникой, – гарантировали относительную безопасность торговцев и покупающих. В налетчиков, маньяков и просто подозрительных стреляли без церемоний. Меновая торговля распустилась махровым цветом; некоторые торговки уже принимали в оплату за продукты не только оружие и боеприпасы, но и драгоценные металлы, ценные бумаги и даже деньги. По слухам, они были каким-то образом связаны с охраной барж, регулярно перевозящих через реку продукты, медикаменты и прочие предметы первой необходимости. Баржи по-прежнему оставались единственной пуповиной, связующей обреченных горожан с остальным городом. Там вроде бы орудовала настоящая милицейская мафия; едва ли не половина продуктов, предназначенная для жителей округа, уходила спекулянтам в обмен на золото, валюту и прочие ценности…

Меновая торговля у базарной бабы шла бойко. Огромная сумка, стоявшая у ног спекулянтки, постепенно худела. К наступлению темноты в бауле не осталось ни одной бутылки спиртного, ни одной пачки сигарет, ни единой буханки хлеба. Сделав подошедшим правоохранителям знак, бабища сунула им объемный целлофановый пакет, в котором многообещающе звякало и булькало, подхватила пустую сумку и двинулась домой.

Жила она в старой панельной пятиэтажке за сквером, темневшим неподалеку от рынка. Местность эта слыла теперь довольно опасной, и спекулянтка опасалась включать фонарик. Карман тяжелил револьвер с опущенным предохранителем – ей уже приходилось пускать его в ход. До дома было метров шестьсот-семьсот, и торговка обычно проходила этот путь минут за пятнадцать. Полнолуние давало прекрасную возможность сократить время хотя бы на треть.

Призрачный свет луны липкими пятнами ложился на ее лицо, под ногами тревожно подрагивали мертвенные световые блики. Миновав искореженную взрывом милицейскую БМП, она свернула на совершенно безлюдный, а потому самый опасный участок пути – узкую тропинку между двумя рядами пирамидальных тополей.

Неожиданно где-то совсем рядом послышался стрекот мотоциклетного двигателя, однако через несколько секунд мотоцикл чихнул и подозрительно стих. Путница остановилась, словно уперлась в невидимую преграду. Конечно, она прекрасно знала о байкере-убийце, о его безжалостности и неуловимости.

На лбу женщины выступил холодный пот. Щеки зардели багровыми пятнами. Больше всего ей теперь хотелось слиться с ландшафтом, раствориться в воздухе, сделаться невидимой. Под ложечкой что-то отчетливо стукнуло, чвакнуло и словно оборвалось с тихим угрожающим свистом. Густой, удушающий страх постепенно заползал в ее душу, неотвратимо заполняя грудину, желудок и мозг, и страх этот, подобно горчичному газу, медленно опускался все ниже и ниже, словно бы превращаясь в холодные острые хрусталики смертельной отравы. Неожиданно пронзительно защемило и одеревенело сердце, в него плеснули жидким азотом, и в ту же секунду кончики пальцев словно онемели.

Однако она нашла в себе силы осторожно зайти за ближайшее дерево и достать револьвер.

Несколько минут она стояла, прижимаясь разгоряченной щекой к шероховатому древесному стволу, и напряженно прислушивалась. Все было тихо. Лишь кровь отчетливыми приливами и отливами шуршала в ушах, да где-то далеко, у рынка, беспокойно лаяла собака. В гортани некстати запершило, и словно хинная горечь густым потоком хлынула в носоглотку. Хотелось откашляться, прочистить горло, однако путница невероятным усилием воли подавила в себе этот позыв. Почему-то заслезились глаза, перед глазами поплыло, и торговка осторожно вытерла их рукавом.

Она осторожно выглянула из-за дерева. Тропинка, перечеркнутая резкими и отчетливыми тенями тополей, была безлюдной. Густой фиолетовый сумрак копился между деревьями. В полутьме то и дело тревожно вспыхивали осколки битых бутылок.

– Вроде пронесло… – едва слышно прошептала торговка, спрятала в карман револьвер и, перекинув через плечо пустой баул, вышла на аллейку.

Она шла неуверенно, словно робот, потерявший ориентацию в пространстве. Пройдя так несколько метров, случайно взглянула в сторону… Да так и остановилась, не в силах шевельнуться.

У ближайшего дерева чернел мотоцикл с хищно изогнутым рулем, неуловимо напоминавшим выгнутую шею монстра. Его хромированные детали холодно блестели в свете полной луны. Выхлопные трубы невольно напоминали спаренные пулеметы. Вне сомнения, это был мотоцикл того самого безжалостного убийцы, ставшего кошмаром всего Южного округа. Самого же байкера нигде не было…

Пока что.

Торговка почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног, а пространство вокруг раздвигается, сплющивается и смыкается над головой. Тополи вдоль темной аллеи вдруг стали огромными, как великаны из страшной сказки. Она сделала инстинктивный шаг в сторону, и тут ее нога уперлась в нечто податливое, мягкое, словно огромная резиновая грелка. Превозмогая страх, она взглянула под ноги – и остеклянилась взглядом. Волосы встали дыбом, челюсть отвисла, тело словно бы налилось жидким оловом.

В густой траве у самой тропинки лежал чудовищно распухший от летней жары труп. В неестественно раздутом животе бродили газы. Подошва женщины, продавившая живот до самого позвоночника, вытолкнула эти газы наружу: голова покойника нелепо дернулась, из мертвого рта вырвалось тихое, но отчетливое рычание…

Она отскочила на дорожку, присела, дико осматриваясь по сторонам. И, не думая уже о всех возможных опасностях, вскочила пружинисто и побежала в сторону своего дома, гулко стуча по аллейке литыми подошвами.

Когда до конца аллейки оставалось не более пятидесяти метров, она заметила в перспективе рельефный мужской силуэт. Черная кожаная «косуха» с блестящим замком-молнией, высокие шнурованные ботинки, черный яйцеподобный шлем с опущенным забралом… Торговка попыталась было вильнуть в сторону, однако зацепилась ногой за пружинящее корневище и распласталась. Сил, чтобы дотянуться до револьвера в кармане, у нее уже не было. Лежа на прогретой за день земле, она обреченно наблюдала, как байкер-убийца приближается к ней. Встав над лежащей женщиной, он с издевательской медлительностью приподнял стеклянное забрало шлема.

И тут она увидела его глаза. Это действительно были глаза убийцы: серые, холодные и безжалостные, они не оставляли жертве ни малейшего шанса. Вжикнул замок-молния «косухи», мужчина достал обрез. Сухим металлом щелкнул взводимый курок.

Крик застыл в горле торговки. Она прикрыла ладонями лицо, тоненько пискнула горлом…

Выстрел алой гвоздикой расцветил липкую черноту ночи. Женщина дернулась, пронзительно вскрикнула и тут же затихла. На лбу ее темнело овальное багровое отверстие, и кровь медленно натекала в глазницы с открытыми глазами, в которых навсегда застыл панический страх…

Глава 24

– Александр Иванович, ну наконец-то вы приехали! – Ассистент Валера с чувством протянул для рукопожатия огромную, словно у баскетболиста, руку. – А мы уже тут, честно говоря, заволновались. На работу не ходите, связи никакой. Думали, что и с вами что-то произошло.

– Спасибо за заботу, у меня все нормально, – медик холодно блеснул округлыми льдинками золотых очков и остановился в дверях, осматривая морг.

Секционный зал, где он проработал почти восемнадцать лет, теперь было не узнать. У стен, на столах, на каталках и даже в проходах лежали штабели трупов, большинство – с явными следами насильственной смерти: пулевые ранения, размозженные головы, развороченные взрывами внутренности… Было очень много повешенных, с синюшными странгуляционными бороздами на шеях, и оставалось только догадываться, кто это: самоубийцы, жертвы маньяков или сами маньяки, которых линчевали граждане без суда и следствия. Свежие покойники источали лишь легкое амбре тлена и разложения. А вот от давнишних тел, политых дезинфицирующими жидкостями, шел отчетливый запах пригорелого мяса, и это заставило Александра Ивановича поморщиться.

– Как все это понимать? – спросил он строго.

– Холодильники забиты по самую плешку, хранить негде, почти все трупы поступают без документов, и никто их, как правило, не забирает, – словно оправдываясь, произнес Валера. – Мы несколько раз связывались с мэрией, лишь вчера поступил ответ: срочно разгрузить морг.

Александр Иванович недоверчиво вздернул бровь.

– То есть?

– Все тела, не востребованные больше недели, следует безотлагательно отвезти в крематорий.

– И много у нас таких невостребованных?

– Только тут, в прозекторской, девяносто восемь. Да еще в холодильниках сто шесть штук, если за это время никого не забрали. У нас, кстати, не самая страшная ситуация. Я вот приятеля из Первой клинической случайно встретил на рынке – у них вообще жесть, четыре случая нападений больных на врачей зафиксировано, и это только за последнюю неделю.

– Маньяки? – сдержанно удивился патологоанатом.

– Разное… Там решили бабла немного срубить, из обычных палат платные делать, типа, для VIP-больных, за тушенку и сигареты. Обычные больные, кого решили на улицу выкинуть, взбунтовались. У одного такого обнаружился «макаров» – то ли у ментов из больничной охраны отобрал, то ли купил на рынке по случаю. Ворвался на Центральный пост, двоих уложил, затем закрылся в палате, и давай из окон садить по всем, кто в белых халатах. А подступиться к нему опасно, вы ведь сами знаете, что у инфицированных нечеловеческий прилив сил. Укушенный он, не укушенный – хрен его знает, рисковать никто не хочет. Вызвали ментов, те забросали палату гранатами. А в палате, оказывается, девять человек тяжелых лежачих было. Ну, всех на фарш…

– Весело, однако, живем, – хмыкнул Александр Иванович. – А сколько у них там в Первой клинической всего трупов?

– Приятель говорит – родственники своих умерших почти не забирают. Всего невостребованных – так вообще за полтысячи, в больничном саду закапывают, негашеной известью пересыпают. Скоро и там места не останется – уже в три слоя лежат.

– А чего в крематорий не везут?

– Некому теперь, с транспортом напряги. Да и нападений очень боятся.

– Во-от оно что… – Прозектор уселся на подоконник, приоткрыл форточку. – А у нас, значит, пока никаких нападений нет?

Ассистент доверительно улыбнулся.

– Нет, Александр Иванович. И, надеюсь, не будет.

– Это почему?

– Покойники нападать уже ни на кого не станут. А мы… ну, ребята-патологоанатомы, никуда за территорию больницы давно уже не выходим. Коммуной живем, все трое. Тут же, на территории.

– А ну-ка… Расскажи поподробней, – заинтересовался прозектор.

– Помните корпус для больных СПИДом?

– Который за старой котельной?

– Вот-вот. Там давно уже никаких больных нет, все по домам разбежались. А домик ничего, и снаружи его почти не видно. Мы там на всякий случай провели дезинфекцию. Натаскали мебели, продуктов, дров и вообще, всего необходимого. Наняли за триста граммов спирта экскаваторщика, он нам метровый ров прокопал по периметру, мы его хлорированной водой залили, от крыс. Поставили двойное ограждение из колючей проволоки, пропустили по нему ток. Притащили прожекторы, они всю ночь подходы освещают. Местность там со стороны котельной открытая, незаметно не подобраться. Так и живем… Пока, тьфу-тьфу-тьфу, все в порядке.

– А как же продукты и все остальное?

– Менты регулярно доставляют с рынков. За соответствующее вознаграждение, как и положено.

– Зайду как-нибудь к вам, если не против… – Александр Иванович обернулся, оглядывая непривычно темное здание головного корпуса.

За окнами вечерело. От здания школы, подожженной уличными громилами несколько дней назад, стлался серый дым. Сквозь эту дымную мглу проглядывали редкие огни фонарей у входа в приемное отделение. Во всем здании головного корпуса светилось лишь три окна – в вестибюле, в перевязочной и на этаже начальства.

– Неужели всех больных повыписывали? – не поверил прозектор. – Или… поумирали?

– Во всей клинике только детская травматология работает, да еще реанимация. И то вполсилы. Там некомплект медперсонала под семьдесят процентов. А из начальства тут лишь один главврач.

При упоминании о главвраче Александр Иванович нехорошо прищурился. Эта мерзкая, жирная, отупевшая от вымогательств скотина и в лучшие времена вызывала у него приступы непреодолимого отвращения, и лишь природная выдержка да врожденная интеллигентность удерживали прозектора от грубых слов и необдуманных поступков. В мыслях прозектор неоднократно изощрялся над главврачом, придумывая ему самые невероятные и чудовищные пытки. Теперь же, когда Александр Иванович окончательно осознал себя царем и богом Южного округа, когда тайный распорядитель его поступков едва ли не ежеминутно шептал ему на ухо «тебе позволено все!», он понял: этот толстый подонок недостоин жить на свете.

– Кстати, все медикаменты из аптечного склада он себе в кабинет забрал, – невольно подлил масла в огонь ассистент. – Сам я не видел, но говорят, что перепродает это втридорога. В смысле – меняет на продукты и на все остальное. У него там и коньяк, и черная икра, и фрукты, и вообще любые деликатесы. А как докажешь? Контроля ведь никакого. Он бы и нас давно уже выгнал, да только кому тогда в морге работать?

– Понимаю… – Александр Иванович опустил голову, чтобы нечаянным взглядом не выдать тигриную злобу, которой теперь наверняка сверкали его глаза.

Патологоанатом, однако, все еще мог себя контролировать; спасительный коктейль из снотворного, хлордиазепоксида и диазепама он принял двенадцать часов назад. А значит, в запасе у него оставался еще где-то час или около того…

– Был там вчера, надо было несколько документов подмахнуть. Не кабинет, а прямо «Елисеевский» гастроном.

– А как же уличные психопаты: неужели никто на такое добро не прельстился? – как бы невзначай уточнил прозектор.

– У него все уличные менты с руки кормятся. Да еще на его этаже двое омоновцев в охранниках, за хлеб и тушенку нанял. Из кабинета своего почти не выходит. Молоденькие медсестры в тот кабинет буквально ломятся – за буханку хлеба готовы отдаться! И автомат прямо на платяной вешалке болтается, поверх белого халата. У ментов на спирт выменял. Ладно, Александр Иванович. Трупы в крематорий сегодня повезем? Я уже и самосвал нашел, и с милицией договорился, будут сопровождать.

– Давай на завтра, в пять вечера подойду прямо сюда, – с деланым безразличием согласился прозектор. – Только бумаги на всякий случай оформлю. Чтобы потом проблем не возникло, сам понимаешь. Короче, забирай своих ребят и пусть тела в самосвал грузят. А я сейчас подойду.

Выйдя из морга, Александр Иванович зашел за угол, остановился, раздумывая, чем именно лучше прикончить жирную гадину.

– Еще патроны на тебя, суку, тратить… – прошептал он. – Я тебя просто так убивать не буду. Я тебя ножками, ножками растопчу. Я тебе требуху наружу выверну… и сожрать заставлю!

Ощущение правильности уже принятого решение подталкивало к быстрым действиям. Поднявшись лифтом на последний этаж головного корпуса, Александр Иванович продемонстрировал омоновцам служебное удостоверение («мы из морга!») и, стараясь держать себя спокойно и даже непринужденно, постучал в кабинет главврача.

– Минуточку! – донеслось из-за двери, и спустя какую-то секунду на этот звук наложился металлический щелчок передергиваемого автоматного затвора. – Входите!

Первое, что бросилось Александру Ивановичу в глаза, – огромное количество картонок, ящиков и пластиковых упаковок. В углу громоздились туго набитые мешки, перевязанные сверху веревочными тесемками – видимо, с крупами, сахаром и мукой. Вдоль стены стояло аж четыре холодильника, и прозектор сразу же их узнал: холодильные шкафы притащили из лаборатории и больничных коридоров. Обычно в них хранились препараты, анализы и лекарства.

В кабинете витал густой, смачный дух съестного. Сам же главврач сидел за столом, пыхтя и отдуваясь, – видимо, только что хорошенько поужинал. Прямо перед компьютером стояла жестянка элитного импортного пива – невероятный дефицит в Южном округе. Огромный живот хозяина кабинета лежал в специально вырезанном углублении полированного стола и казался фантастическим яйцом в футляре.

– А-а-а, ты! – приветливо замахал руками главврач. – Давненько не виделись. А я уже думал, что и ты… того. Ну, с чем пожаловал? Присаживайся, хоть посмотрю на тебя. Может, в последний раз.

Усевшись напротив, Александр Иванович угрюмо уставился в пол, рассматривая истертости линолеума. Главврач напоминал ему презерватив, наполненный нетипичным содержанием, наподобие тяжелого и редкого газа ксенона. Даже самый писклявый человек, подышав ксеноном, начинает говорить басом. Вот так и главврач выглядел куда более важным и значительным, чем был на самом деле.

– Пришло распоряжение из мэрии срочно разгрузить морг, – пояснил прозектор с подчеркнуто официальными интонациями. – Через полчаса будет грузовик, уже договорились. У меня там почти две сотни трупов. Надо доставить в крематорий.

– В курсе. Ну, вот и вези своих жмуров.

– Необходима сопроводительная бумага. За вашей подписью, на бланке и с печатью.

– Допустим, – согласился главврач. – Только для кого? Крематорий сейчас и так любые трупы принимает, достаточно лишь позвонить.

– Для меня, естественно.

– А кому ты ее потом показывать собираешься? Саша, мы ведь тут все, по сути, смертники, – равнодушно пояснил хозяин кабинета. – И ты это сам прекрасно понимаешь. Никто этих бумаг спрашивать ни у кого не будет. Скоро и проверять будет некому. Из Южного округа никого из нас уже никогда не выпустят. Ни-ког-да. Понимаешь? Они же на том берегу реки сидят и дни считают, когда мы все передохнем от укусов крыс или друг другу глотки перегрызем. Так что живи в собственное удовольствие, пока есть такая возможность. Давай без всяких бумаг, а?

– Без бумаг не буду, – упрямо заверил прозектор. – Считайте, что они мне для очистки совести нужны.

– Ну, посмотрите на него, тоже мне – морализатор нашелся… Ты что – серьезно о «совести»? Какая, к черту, сейчас может быть совесть! О себе любимом думать надо! – с неприкрытым цинизмом заверил хозяин кабинета.

– Да уж не шучу… – недобро прищурился Александр Иванович и красноречивым взглядом осмотрел кабинет, заставленный коробками и мешками с продуктами. – А у вас, гражданин главврач, вижу, совести уже совсем не осталось? Дефицитными лекарствами спекулируем? Больных обкрадываем? Медсестер за буханку хлеба трахаем?

Казалось, собеседник был готов к такому вопросу. Отдернув полу медицинского халата, висевшего на вешалке, он как бы невзначай продемонстрировал автомат. Подумал, стоит ли его снимать, но в последний момент решил этого не делать.

– Ладно. Давай, подпишу тебе твою бумагу, и уматывай, чтобы я больше тебя не видел, – бросил он.

Прозектор медленно опустил руку в карман, с удовольствием нащупал любимый хирургический скальпель. Стальная рукоять приятно холодила пальцы, и желание продлить это ощущение заставило его немного помедлить с расправой.

Хозяин кабинета засопел, уселся за компьютер и принялся неумело, двумя пальцами набирать сопроводительный документ для крематория. Глядя на колышущийся тугой живот, Александр Иванович явственно ощутил, что белое пламя ненависти, бьющее в его груди, словно из газового резака, буквально испепеляет все внутренности. На нёбе и языке неожиданно появился привкус горечи – будто бы он только что принял ударную дозу левомицетина, и горечь эта густой несмываемой пленкой заволакивала весь рот.

Смежив веки, патологоанатом попытался сбить накал злобы, уравнять судорожный бой сердца. И не потому, что передумал расправляться с этим жирным мерзавцем. Просто захотелось немного продлить радость ожидания. Но – безуспешно. Глаза Александра Ивановича неотвратимо заволакивало густым багровым туманом. Туман клубился, пенился, вихрился бесчисленными водоворотами, переливался всеми оттенками красного, розоватого, багрового, и невидимые воздушные приливы и отливы неотвратимо накатывали на мозг. Рука в кармане сжала скальпель до хруста в суставах. Александру Ивановичу в мельчайших деталях представилось, с каким удовольствием он вскроет эту мерзкую тушу, как в электрическом свете будет блестеть жировая прослойка, с каким сырым шлепком вывалятся на пол кишки и с какой радостью он будет душить этими кишками толстую шею врага… А багряный туман все густел и густел, заслоняя собой окружающее. Неожиданно из этих жутковатых сгустков хищно блеснула острая сталь, и по широкому лезвию потекло нечто ярко-красное, густое, липкое. В какой-то момент Александр Иванович понял, что даже он не может понять, что это – фантастическое видение или реальная картинка. Однако понимал, что больше не может себя контролировать. Необъятная волна застящего глаза гнева клокотала у него внутри, пузырилась, словно вулканическая магма.

– Минуточку… – Пружинисто поднявшись, Александр Иванович подошел к столу и встал сбоку. – Дайте хоть посмотрю, что вы там набираете.

– Что такое? – буркнул тот, искоса взглянул на прозектора и, казалось, все понял…

Однако дотянуться до висевшего на вешалке автомата не успел. Молниеносный замах – и острейший хирургический скальпель вошел ему прямо под кадык. Брызнула кровь, однако опытный патологоанатом успел отскочить и, встав за спиной агонизирующей жертвы, принялся методичными круговыми движениями резать жирную складчатую шею. Кровь хлестала пульсирующими фонтанчиками, словно из шланга, разрезанное горло захрипело, забулькало мешаниной звуков, словно грязная вода шумела в засорившейся раковине. Бритвенное лезвие безжалостно кроило мясо, под режущей кромкой смачно хрустели хрящи, и прозектор размеренными движениями всаживал скальпель все глубже и глубже, пока острие не достигло шейных позвонков. Главврач царапнул стол руками, выгнулся, но спустя какое-то мгновение обмяк, словно сдувшаяся резиновая кукла.

Вспарывать живот убитого патологоанатом не стал – слишком хлопотно, да и не с руки препарировать сидящий за столом труп.

Убийца тщательно вытер скальпель об одежду покойного, перешагнул через огромную, все увеличивавшуюся в размерах кровавую лужу. Зашел в соседнюю комнатку и аж причмокнул языком. Ящики, картонки, обернутые в полиэтиленовую пленку упаковки громоздились друг на друге, словно на главном складе городского аптекоуправления. Оставалось лишь догадываться, какие невероятные финансовые махинации проворачивал этот ожиревший скот и сколько людей, не дождавшись необходимых медикаментов, безвременно ушло на тот свет по его вине.

Следовало как можно быстрее отыскать необходимое снотворное, хлородиазепоксид и диазепам, смешать препараты в необходимых пропорциях и принять немедленно. Промедление было смерти подобно: Александр Иванович уже явственно ощущал в себе все признаки надвигающегося безумия. Он принялся осматривать упаковки с лекарствами, сбрасывая под ноги ненужные, судорожно выдвигать ящики столов… К счастью, необходимое обнаружилось быстро, и прозектор на всякий случай решил принять аж двойную дозу спасительного коктейля. Запил водой из-под крана, перевел дух, уселся на кушетке, безучастно взглянув на окровавленный труп у стола…

– Дофарцевался… кабан раздутый, – холодно констатировал прозектор. – А про совесть и прочие бесполезные вещи ты на Страшном суде расскажешь, гадина!..

Теперь, когда жажда мести была немного удовлетворена, предстояло избавиться от трупа. Приоткрыв дверь, патологоанатом осторожно выглянул в коридор. К его счастью, кабинет главврача находился вне видимости поста ОМОНа, в небольшом закутке, как раз рядом с грузовым лифтом. Александр Иванович скинул еще теплый труп с кресла прямо на пол и за ноги потащил его из кабинета. Покойник оказался еще тяжелей, чем выглядел при жизни, – прозектор тащил его минут десять, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться. Тело оставляло за собой длинный кровавый след. У входной двери голова мертвеца ударилась о порожек, и во рту покойного тут же запузырилась густая кровавая пена.

Патологоанатом перевел лифт в «ручной режим», долго возился, открывая металлическую дверь, чтобы отправить кабинку на верхний технический этаж… Спихнул в темную шахту тело, и спустя несколько секунд тяжелый плюхающий удар засвидетельствовал, что труп упал на дно. Замыл кровавые следы в коридоре и в кабинете, уселся на кушетку, прикидывая план дальнейших действий.

И огромные запасы продуктов, и целый склад медикаментов были серьезным подспорьем в задуманном. Однако забирать эти ценности Александр Иванович не стал. Даже автомат, и тот оставил на месте – слишком громоздкое оружие, да и собственный ствол у него уже был. Он прихватил лишь несколько упаковок снотворного, хлордиазепоксида и диазепама. К тому же именно этим лекарствам предстояло, по задумке патологоанатома, сыграть ключевую роль в его честолюбивых планах.

Выйдя из кабинета, прозектор аккуратно закрыл дверь, вышел из закутка и неторопливо отправился по коридору.

– Главврач еще у себя? – лениво спросил скучающий за столом омоновец.

– Уехал домой.

– А мы почему не видели?

– А он на грузовом лифте. Коробки какие-то с собой прихватил. А вот ключи от кабинета мне отдал, – Александр Иванович продемонстрировал бренчащую связку с брелоком. – Сказал, что до его возвращения я тут за главного.

– Нам такой команды не поступало, – немного напрягся правоохранитель.

– Тогда свяжитесь с ним сами. Или ждите.

– А если он дома надолго задержится? – поинтересовался второй правоохранитель. – Или… совсем не вернется?

– А вам-то какое дело? Инструкции от него получены, сколько и чего вам за охрану платить, я знаю. Тем более что у вас инструкция: беспрекословно выполнять все распоряжения руководства клиники. Я, для справки, заведующий моргом, тоже своего рода руководство.

– Да знаем, – опасливо покосился первый правоохранитель.

– Может, провести вас на экскурсию? – с ледяной учтивостью гангстера осведомился Александр Иванович. – Так сказать, для полного освидетельствования?

– Спасибо, мы вам верим, – поспешно сказал второй омоновец.

– Кстати, главврач просил передать вам вот это, – прозектор выставил на стол бутылку пятизвездочного коньяка, две банки тушенки, блок сигарет и упаковку галетного печенья. – А все остальное – как обычно… Договорились?

Глава 25

Подъезд в доме Лидиного отца походил на невероятные трущобы, пережившие все возможные войны за последние сто лет. Выщербленные выстрелами стены, бесформенные бурые пятна на ступеньках, сожженная дверь на площадке первого этажа. Под ногами тускло поблескивали стреляные гильзы. Лапмочки не горели: это был невероятный дефицит в Южном округе, и за обычную шестидесятиваттную лампу могли запросто пристрелить. Больше всего впечатлило какое-то окровавленное тряпье, висевшее на перилах. Можно было и не сомневаться, что кровь эта явно человеческая…

Поднявшись полутемной лестницей подъезда на второй этаж, Лида остановилась перед дверью отцовской квартиры и несколько раз позвонила.

– Папа, открывай… – позвала она и после напряженной паузы добавила: – Это я!..

В квартире было тихо. Девушка растерянно посмотрела на Суровцева и тут же опустила глаза.

– Странно…

– Может, спит?

– Не похоже. В такое время он никогда не спит.

– Может, просто открывать не хочет?

– Папа, папа, это я! – настойчиво позвала девушка и, согнувшись к замочной скважине, определила, что внутри не торчит ключ. – Папа! Открывай! Пожалуйста!..

Из квартиры по-прежнему не доносилось ни звука.

– Может, с улицы на окна посмотреть? – предложил Мефодий Николаевич.

– Боюсь, не случилось бы чего… – упавшим голосом произнесла Лида.

– А если он вышел куда-то? – Мефодий Николаевич легонько толкнул дверь, и она с печальным скрипом отошла внутрь. – Смотри-ка, незаперто… Обожди, обожди…

На дверной раме белели глубокие царапины – несомненно, свежие. Суровцев внимательно осмотрел раму, провел рукой по дереву и тут же изменился в лице.

– Похоже на ломик, – прокомментировал он результаты осмотра.

– Неужели и он… – Лида буквально одеревенела от ужаса.

– Не умирай до расстрела. – Мужчина решительно извлек из кармана электрошокер и, шагнув в полутемную прихожую, осторожно нащупал на стене рубильник. – Давай за мной…

Квартира выглядела абсолютно нежилой. На это указывали и толстый слой пыли на мебели, и несколько перегоревших лампочек в люстре, и незакрученный кран в ванной, и сладковатый смрад гниющего мусора. Бегло осмотрев комнаты, туалет и ванную, Мефодий Николаевич зашел на кухню.

Первое, что бросилось в глаза, – небольшая бордовая клякса на грязном полу. Опытный биолог определил сразу: это подсохшая кровь.

– Где же папа… – растерянно пробормотала Лида и, присев на корточки, осмотрела пятно и тут же побледнела.

– Если бы в квартиру ворвался маньяк, то наверняка устроил бы тут полный разгром, – напомнил Мефодий Николаевич. – А то бы и квартиру поджег. Они это любят.

– А… это откуда? – Девушка немигающе смотрела на кровавое пятно.

– Не знаю. – Суровцев поджал губы. – Врать не хочу и потому говорю честно: не знаю. Да, это действительно кровь. Но, может быть, не человеческая?

Открыв холодильник, он тщательно осмотрел содержимое. Несколько свиных костей с ошметками мяса, лежащих в металлическом лотке, сразу привлекли его внимание. На кухонной плите темнела сковородка с застывшим белесым жиром.

– Может, мясо жарил… Вот кровью пол и заляпал. А определить, чья кровь, мне трудно.

Девушка уселась на табуретку и произнесла отстраненно:

– А дверь почему взломана?

– Потому что ее кто-то взломал.

– Кто?

– Не знаю. Думаю, осмотримся и выясним.

– Но где тогда папа?

– Если его нигде нету – значит, вышел. И вышел именно через дверь. Не через окно же! – Мефодий Николаевич на всякий случай осмотрел окна – все шпингалеты оконных рам были опущены, да и стекла были целы. – Он ведь не знал, что мы к нему в гости придем.

– Папа никогда бы не ушел из дому, не закрыв за собой дверь. Если с ним что-нибудь случится… я этого не вынесу.

– Извини за здоровый цинизм, но мне почему-то вспомнился курс судебной медэкспертизы. О смерти человека может свидетельствовать только его труп, а не какие-то подозрительные пятна на полу. А потом, посуди сама. Допустим, твой отец стал жертвой какого-нибудь маньяка. Допустим, его ранили. Я не утверждаю это уверенно, я лишь говорю «допустим». В квартире твоего папы нет. Окна закрыты. Значит, он должен был покинуть квартиру через дверь. Ни один раненый человек, спасаясь бегством, не станет затирать за собой следы крови. Но ведь ни в прихожей, ни на лестнице, ни на площадке мы крови не видели.

– А окровавленная тряпка на перилах? – на выдохе напомнила девушка.

– Это была женская блузка. Я точно помню. Хочешь, вместе сходим и проверим?

Лампочка под потолком несколько раз тревожно мигнула, вспыхнула и тут же погасла. Кухню сразу же заволокло густым фиолетовым полумраком.

– Перегорела… Некстати, однако, – вздохнул Мефодий Николаевич. – Ты не знаешь, где тут могут запасные лежать?

Лида не успела ответить. Внезапно за закрытой дверью кухни послышался негромкий шорох, затем – тоненькое поскребывание, словно кто-то осторожно водил маникюрной пилочкой по стеклу. Тоненько звякнуло стекло серванта в гостиной, скрипнула половица…

– Ты входную дверь закрыла? – Суровцев вопросительно взглянул на девушку.

Даже в полутьме было заметно, как напряглось ее лицо. Глаза тревожно блеснули, губы подобрались в тонкую линию, скулы заметно заострились. Лида испуганно втянула голову в плечи, съежилась и инстинктивно подалась к окну.

– Закрыла… А может, и нет, – произнесла она тревожным полушепотом и сразу же смолкла, словно боясь невзначай потревожить то странное живое существо, которое пряталось за дверью.

Мефодий Николаевич выставил впереди себя электрошокер и определил движение к двери, однако девушка мертвой хваткой схватила его за локоть.

– Не надо… – прошептала она умоляюще.

– Почему?

– Боюсь… Не оставляй меня одну!

– Я только посмотрю…

– Если ты отойдешь от меня хоть на шаг – я просто умру на месте!

Послушно усевшись, Суровцев прислушался. Теперь в квартире царила зловещая и неопределенная тишина, и это почему-то страшило больше всего. Скрипни за дверью половица, как минуту назад, закапай в ванной вода, заурчи сливной бачок унитаза – и Мефодий Николаевич почувствовал бы себя легче. Тишина густела, словно смола на сосновом стволе, медленно натекала в мозг, незаметно разъедала и без того взвинченные нервы. Желание выйти из кухни как-то незаметно исчезло, уступив место другому: сидеть недвижно, затаить дыхание, превратиться в камень, стать невидимым – только бы не выдать своего присутствия!

Внезапно Лида дернулась, скрежетнула зубами и со свистящим придыханием прошептала:

– Слышал?

– Что? – чуть слышно, одними губами спросил Суровцев.

– Та-ам… – она едва различимо кивнула на дверь.

– Что именно?

– Звук какой-то…

– Не слышу.

Девушка склонилась к уху спутника, зашептала горячо и испуганно:

– Оно там, я знаю… Я уже научилась их чувствовать.

– Кого?

– Ну, их… Я знаю, оно сейчас в ванной, там кафель на полу шероховатый, да и плитка отслоилась, вот и поскрипывает под ногами… Вот, слышишь теперь?

– Да нет… – Мефодий Николаевич действительно не расслышал ничего подозрительного. – Может, тебе почудилось?

– Да нет, что ты… – Лида доверчиво прижалась к Суровцеву. – Я ведь эту квартиру хорошо знаю… Вот, послушай, послушай… Ну, теперь слышал?

Никакого характерного шуршания подошвы о кафель Мефодий Николаевич не различил. Обострившийся донельзя слух зафиксировал лишь негромкое шелестение тополей за окном да едва различимый ток воды в трубах.

– Нету никого… – упавшим голосом констатировал Мефодий Николаевич.

Несколько минут они просидели недвижно, прислушиваясь к малейшим звукам. Из-за соседнего дома медленно взошла луна, и ее призрачный, ирреальный свет лимонными пятнами лег на линолеум кухни.

– Вот, вот… – дернулась Лида. – Неужели не расслышал?

Мужчина посмотрел на Лиду с сомнением.

– Может, у тебя галлюцинации?

– Оно спряталось в ванной и нас ждет… Оно там, я это точно знаю. – Шепот девушки напрягся и завибрировал, как тетива. – Ждет, когда мы выйдем наружу, чтобы наброситься на нас.

И тут обострившийся слух Мефодия Николаевича действительно различил едва слышное сопение, доносившееся из-за двери. Затем – длинный, протяжный скрип несмазанных петель, затем невнятный шорох, с каким обычно ветер гонит по асфальту опавшие листья…

– Может, все-таки выйду? – предложил Суровцев; теперь он был абсолютно уверен в присутствии за дверью кого-то постороннего и явно опасного, однако нашел в себе силы на решительные действия. – Мы же не можем тут до утра сидеть.

– Нет, нет, не надо… Пожалуйста, останься!

Кухонная дверь медленно, со скрипом приоткрылась. Суровцев и Лида невольно отпрянули, вжавшись спинами в стену.

В дверном проеме стояла девочка не старше шести лет. Отблеск полной луны из-за окна мертвенно ложился на ее бледное, гипсово-белое лицо, густо перемазанное кровью. В руках ребенка блестел небольшой изогнутый ломик. Взглянув на мужчину и девушку с очевидной ненавистью, девочка агрессивно взмахнула железякой…

– О господи… – только и сумела произнести Лида. – Неужели… и она?

Мефодий Николаевич сориентировался мгновенно. Отпихнув ребенка в темный коридор, он с треском захлопнул дверь.

– Удерживай! – срывающимся голосом крикнул он и, лихорадочно поискав глазами по кухне, навалился плечом на холодильник.

Дверь дрогнула под сильнейшим ударом – из-под филенки брызнуло известковым крошевом, посыпались щепки. Несомненно, ребенок, укушенный афганской крысой, ощущал в себе небывалый прилив сил. Следующий удар едва не высадил дверь внутрь, однако Суровцев успел-таки опрокинуть холодильник на пол, блокируя вход. Тишину вечерней квартиры начисто разбил душераздирающий грохот. Видимо, этот звук немного напугал маленькую маньячку, и она на какую-то минуту растерялась.

– К родителям отправляйся, – умоляюще крикнула Лида. – Что тебе надо в чужой квартире?

– Папу с мамой я сегодня убила, – донеслось из-за двери. – Я и вас сейчас убью!

Мефодий Николаевич напряженно взглянул на баррикаду перед дверью, на дверь, затем лихорадочно осмотрел кухню, прикидывая, что можно сделать…

– Узлы вязать умеешь? – отрывисто бросил он Лиде и, вскочив с ногами на обеденный стол, принялся срывать портьеры с окна.

– Хочешь… вниз спуститься?

– А что – пожарную машину с лестницей вызывать? Главное, чтобы менты нас не кинули и не уехали. – Суровцев рывком открыл оконную раму и выглянул вниз, высматривая броневик.

К счастью, милицейская БМП по-прежнему стояла под окном – правоохранители честно отрабатывали продукты и спиртное, заплаченное за аренду броневика.

– Второй высокий этаж, – отрывисто бросил Суровцев. – Метров шесть-семь минимум. По длине этих занавесок, конечно, не хватит… Но хоть какие-то гарантии, что руки-ноги не сломаем. Ты узлов побольше навяжи, так удобней спускаться будет.

Внезапно дверь содрогнулась под сильнейшим ударом, и верхняя дверная петля угрожающе затрещала в раме. К счастью, Лида успела к этому времени разодрать сорванные портьеры вдоль и связать их по всей длине.

– Вот… – она непослушными руками протянула импровизированный шнур мужчине.

– Пойдешь первой. – Мефодий Николаевич с треском толкнул оконную раму, привязал один конец шнура за батарею центрального отопления, а второй бросил вниз.

– А ты?

– А ну вниз, кому говорю! – прикрикнул Суровцев, вскочил на поваленный холодильник и навалился плечом на трещавшую под ударами дверь, удерживая ее из последних сил.

Инфицированный страшным вирусом ребенок бесновался снаружи – бил ломом и ногами в дверь, сыпал недетскими ругательствами, грозился всех перерезать. Судя по напору, сил у маленькой девочки было не меньше, чем у взрослого громилы. Хлипкая дверь не была тем препятствием, которое могло долго сдерживать этот напор.

Лида испуганно взглянула вниз, затем перевела взгляд на дверь, ритмично содрогающуюся под ударами, и осторожно принялась спускаться. Сделала она это очень вовремя: меньше чем через минуту дверь вывалилась наружу, прямо на лежавший в проходе холодильник. Мефодий Николаевич потерял равновесие, свалился на пол, но быстро сориентировался, поднявшись. Из полутьмы угрожающе блеснул ломик, и девочка с туповатым автоматизмом полезла по поваленной двери.

Она словно сочилась ядом ненависти. Молочные зубы клацали, как затвор. От ребенка исходили почти осязаемые флюиды агрессии. Наверное, они должны были вызывать гнойные нарывы и зловонные язвы.

Суровцев понимал: даже теперь, когда ему наверняка угрожает смертельная опасность, он не найдет в себе сил поднять руку на девочку – пусть даже и пораженную кошмарным вирусом. Схватив с кухонной плиты чайник, он плеснул в лицо маленького чудовища водой. Та отшатнулась, потеряла равновесие и неуклюже растянулась на полу, в луже воды. Пока она поднималась, Мефодий Николаевич успел ухватиться за импровизированный трос, переместил центр тяжести тела наружу и быстро заскользил из окна на улицу…

Глава 26

Городской крематорий находился на окраине Южного кладбища. Внешне он напоминал небольшую фабрику: мрачный бетонный корпус, узкие зарешеченные окна, казенные фонари у входа… Сходство довершала высокая труба красного кирпича.

Сам же «технический подвал» крематория почти не отличался от обычной котельной: влажная мазутная тьма, хаотичное переплетенье разнокалиберных труб, огромная газовая печь с электрическим подъемником, транспортером и двухстворчатым металлическим шлюзом.

Александр Иванович отыскал оператора котельной, кивнул в сторону окна, за которым темнел самосвал.

– Мы из больницы скорой помощи. У нас двести четыре трупа. Все невостребованные.

– Документы есть?

– Была радиограмма из мэрии. Приказано всех неопознанных немедленно кремировать во избежание эпидемий.

– Ты смотри, аж двести четыре, – зацокал языком оператор – молодой вертлявый тип с волосатыми пальцами и следами многочисленных пороков на испитом лице. – Это же до утра на транспортер кидать! Руки замлеют.

– Сейчас менты из сопровождения подойдут, подсобят, – Александр Иванович отошел к стене.

– Надо бы помочь мне и материально, – словно не расслышав, продолжил работник крематория, дыхнув в лицо прозектора свежим перегаром. – Прикинь сам, сколько тут работы. Я в грузчики не нанимался. И вообще – без распоряжения мэрии имею полное право вас завернуть. Могли бы те трупы и у себя во дворе закопать.

– Никто тебе помогать не будет, – сказал как отрезал гость. – Не нравится – покойников прямо тут с самосвала сгрузим и уедем. И делай с ними дальше, что хочешь.

Оператор недовольно отошел к печи, раскрутил какой-то вентиль, лениво взглянул на чуть дрогнувшую стрелку манометра. Спустя несколько секунд где-то в глубине печи зло загудело газовое пламя.

– Надо, чтобы сперва как следует прогрелось, – пояснил он, глядя, как милиционеры таскают в котельную полуобнаженные тела. – Куда, куда понес! Вот тут складывайте, у простенка!

Александр Иванович уселся в сторонке, равнодушно наблюдая, как вдоль стен постепенно вырастают штабеля покойников. В котельной было тихо. Лишь за печной заслонкой с негромким зловещим гудением разгорался газ, да мертвые тела с мерным деревянным звуком стукались о бетонный пол.

Спустя минут сорок вдоль стены возвышалась целая пирамида трупов. Печка прогрелась, и теперь в котельной заполыхало удушливым жаром. Ассистент Валера утер платком лоб, уселся рядом с начальником.

– Фу-у-у… На сегодня, кажется, все. Я в больницу… в смысле, в нашу коммуну. Когда вас в гости ждать, Александр Иванович?

– На днях буду. Может, даже и сегодня.

– Вы хоть поосторожней на улицах. А то, говорят, какой-то сумасшедший байкер появился, всех стреляет. За ним и менты охотятся, и военные. Вроде до сих пор не нашли.

– Слышал про байкера, – прозектор снял очки в тонкой золотой оправе, тщательно протер их носовым платком. – Ты, Валера, иди. Извини, что-то устал очень. Посижу тут немного – и поеду.

Покойники, пролежавшие в морозильных камерах несколько недель, быстро оттаивали в теплоте раскаленной печи. В котельной витал ощутимый смрад, который с каждой минутой становился все гуще и зловонней. Где-то под потолком неожиданно ожила и резко загудела муха – назойливая и злая. Александр Иванович задрал голову, зафиксировал муху глазами, почему-то подумал: мухи теперь – не самый страшный переносчик инфекций.

Тем временем кочегар, интимно взяв под локоть старшего милицейского наряда, отвел его в сторонку. До уха прозектора то и дело долетали слова «без документов не имею права!» и «надо пострадать материально!». Голос хозяина котельной звучал нагло и назойливо, словно жужжание мухи в бутылке. Мент, зажимая нос от трупного смрада, вяло отбивался от просьб, явно намереваясь побыстрее уйти.

– Так ждем вас, Александр Иванович! – Валера с чувством пожал руку патологоанатома и отправился на выход.

За ним поспешно ушли и правоохранители: грузить тела на транспортер они явно не собирались.

Топка крематория наконец прогрелась. В котельной запахло плотным смрадом сгораемого газа. Оператор включил транспортер. Зловеще скрипнули катки, хищно заурчал двигатель, и безразмерная черная лента медленно поползла за двухстворчатый шлюз.

Александр Иванович сидел у стены, смотрел на багровые отблески и размышлял: отправиться в «коммуну» молодых патологоанатомов сегодня или отложить столь важный для него разговор на потом? Оба варианта имели и плюсы, и минусы. С одной стороны – Валера, этот простой и незамысловатый парень, наверняка согласился бы на его предложения. Равно как и остальные зеленые юнцы, вчерашние интерны патологической анатомии. От предложения, которое прозектор давно уже сформулировал и отточил для их юношеских мозгов, не отказался бы ни один здравомыслящий человек, а уж тем более – в теперешних реалиях Южного округа. С другой стороны – для серьезного разговора следовало вновь принять ударную дозу спасительного коктейля из снотворного, хлордиазепоксида и диазепама. А этих препаратов у патологоанатома с собой не было. Теперь же он ощущал, что возможность самоконтроля зримо улетучивается. Агрессия, словно раскаленная магма в жерле вулкана, клокотала в нем вязко и горячо, грозясь в любой момент вырваться наружу.

Размышления Александра Ивановича очень некстати прервал кочегар. Сидя у груды мертвых тел, он сосредоточенно осматривал покойников и тихонько матерился. Внимание его привлекло обнаженное тело седого всклокоченного старика, в лиловых синяках и пятнах засохшей сукровицы. Присев на корточки, оператор печи оттянул покойнику подбородок, внимательно заглянул в рот.

– Что ты там ищешь? – не понял патологоанатом.

– Рыжевье, – хозяин котельной даже не обернулся.

– В смысле?

– Ну, зубы золотые. Они ведь ему больше не понадобятся, так зачем добру пропадать?

– Не понял, – замкнулся прозектор.

– Чего уж непонятного? На водяру поменяю, или хотя бы на тушенку какую-нибудь. Ага, вот… – в руках кочегара сверкнули плоскогубцы.

– А ну стой! – поднявшись, Александр Иванович жестко взял кочегара за плечо.

Тот от удивления аж выпрямился.

– Ты чего, дядя?

– Оставь, – негромко, но с явной угрозой произнес медик. – Они уже мертвые и не могут за себя постоять.

– Слушай, ты у себя в больнице хозяин, а тут хозяин я, – кочегар смотрел на гостя с неприкрытым превосходством. – И вообще, чего ты тут сидишь? Иди в свою больничку, пилюли лохам выписывай да касторку в них вливай.

– Я не терапевт, а патологоанатом, – весомо представился Александр Иванович. – Почти каждый день, вот уже восемнадцать лет подряд, я анатомирую по несколько трупов в день. Случается, что и больше десятка за смену. И моя работа мне очень нравится. Никаких жалоб, никаких врачебных ошибок… Плоскогубцы, говорю, отложил, урод. Ну?!

Будь кочегар чуть проницательней – он бы наверняка рассмотрел в глазах странного гостя недобрые зеленоватые огоньки. Однако абстинентный синдром, помноженный на ощущение вседозволенности, явно притупил у него чувство опасности. Недобро прищурившись, он замахнулся на собеседника плоскогубцами, явно целя в висок…

Однако ударить не успел: Александр Иванович тут же перехватил занесенную руку, мгновенно завернул ее за спину нападавшего. Затем жестко, словно бык копытом, ударил его коленом в пах. Кочегар согнулся, распялив рот и выпучив глаза. Следующий удар отобранными плоскогубцами пришелся в самое темечко, и тело тут же обмякло. Медик перевернул тело ничком, свел руки оператора на спине, вытащил из его брюк ремень и, захлестнув его удавкой, закрепил мертвым узлом; хирурги умеют вязать узлы одной рукой.

– На кого же ты, сука, руку поднял… Придется за это ответить! – со все возрастающей злобой резюмировал Александр Иванович.

В голове его словно отщелкнулся некий тумблер, перед глазами поплыл клочковатый кровавый туман. Вулканическая магма агрессии, клокотавшая в его груди, пузырилась все сильней и неудержимей… Он понял, что не сможет ее сдержать. Да и какого черта?

Патологоанатом внимательно осмотрелся. В углу, за столом, возвышалось нечто светло-коричневое, с алой саржевой обивкой внутри. Он сразу определил, что это гроб. Тот самый, в котором трупы обычно доставляют из зала для гражданской панихиды сюда, в невидимый для родственников умершего подземный мир раскаленного газа и безумных кочегаров. Затем тело сгружают на черную ленту и отправляют на сожжение, а гроб возвращается на прежнее место, в ожидании свежеусопших.

– Самый раз, – жестко улыбнулся прозектор.

Поднатужившись, он подтянул гроб к печи, перевалил еще не пришедшего в сознание оператора внутрь. Поставил гроб на подъемник, щелкнул кнопкой, и тот плавно поднялся до уровня направляющих желобов.

Хозяин котельной открыл глаза, непонятливо посмотрел на гостя, попробовал высвободить стянутые ремнем руки.

– Дядя… – испуганным шепотом произнес он. – Вы… что, шутите?

– Да уж какие тут шутки! – Александр Иванович внимательно осматривал крепежные болты на крышке гроба. – Тебе, мародерская рожа, по всем твоим земным делам, на том свете давно уже место в аду уготовлено. На самой что ни на есть раскаленной сковородке. Там почему бы мне этот момент не приблизить?

– Сказки это все, про сковородки и ад… – проблеял оператор, явно не веря в серьезность намерений собеседника. – Ладно, поиздевался и хватит. Если виноват – прости, нервы. У меня тут работы до утра.

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, – жестко перебил Александр Иванович, приподнимая крышку гроба.

Оператор взглянул в глаза собеседника и тут же все понял… Вытянутое лицо в слабом отблеске пламени превратилось в маску воплощенного безумия. Он замотал головой, пискнул горлом и попытался подняться. Расчетливый удар ребром ладони в кадык – и голова жертвы вернулась в исходное положение, на кружевную подушку.

– За что? – прохрипел кочегар. – Что я тебе, дядя, плохого сделал? Ну, погорячился… Прости!

– А ты мне с самого начала не понравился. Это твоя первая ошибка. Вторую ошибку ты совершил, когда попытался выдрать у покойника золотые коронки. А третью, самую большую, – когда попытался ударить меня. Вот я и решил, что такие скоты, как ты, недостойны жить на земле.

Александр Иванович с издевательской медлительностью накрыл гроб крышкой, тщательно завернул все четыре винта и толкнул домовину вперед. Двигатель транспортера поперхнулся, натужно взвыл, и роскошный парадный гроб с неотвратимой медлительностью пополз к раскаленным металлическим шлюзам. Изнутри доносился жуткий вой, пересыпаемый проклятьями и мольбами. Створки медленно разошлись, и гроб исчез в разверзшемся жерле.

Технологическое окошко тускло поблескивало сбоку печи. Дождавшись, когда створки наконец сомкнутся, патологоанатом с интересом взглянул сквозь квадратное жаростойкое стекло. Внутри полыхало настоящее адское пламя – мощное, лютое и безжалостное. Объятый огнем гроб зримо уменьшался в размерах, словно кусок рафинада в кипятке.

– Восемнадцатый, – с холодной непримиримостью произнес Александр Иванович и, вспомнив зарезанного вчера главврача больницы, тут же поправился: – Точней, девятнадцатый…

Он уже собрался выйти наружу, но в этот момент различил некий странный свистящий звук. Прозектор остановился, на всякий случай отошел чуть поодаль, прислушался…

В печи злобно гудел раскаленный газ. Алые, в синеватых прожилках блики пламени липко ложились на шершавые стены. В антрацитной полутьме тускло поблескивали остекленевшие глаза и зубы покойников. Тихий и зловещий звук доносился вроде бы со стороны штабеля мертвых тел.

Александр Иванович замер, силясь определить, что же это такое. Теперь попискивание звучало заметно приглушенней, будто бы из-под подушки. Патологоанатом был уверен: источник звука находится где-то среди груды окоченевших покойников… Но ведь они вряд ли были способны издавать такие звуки! Попискивание невозможно было объяснить материалистически, а в идеализме прозектор был не силен.

Достав из кармана скальпель, он выставил его острием перед собой, осторожно присел, осматривая мертвецов. Внезапно откуда-то из-под одеревеневшей желтой руки с кроваво-красными маникюренными ногтями пронзительно блеснуло ярко-синим. Чей-то маленький глаз, удивительно похожий на человеческий, уставился на патологоанатома и тут же исчез.

– Мало тебе живых, теперь и за мертвых взялась? – задумчиво произнес тот.

Впрочем, теперь укус афганской крысы совершенно не страшил Александра Ивановича. Он был уже инфицирован, он нашел противоядие, он придумал, как можно переиграть эту, казалось, безвыходную ситуацию в свою пользу. Так чего же бояться?

Прозектор с трудом отвалил в сторону скрюченное, еще мерзлое тело какой-то дамочки в лохмотьях, еще недавно бывших гламурным вечерним платьем. Под ней лежал труп юноши с обезображенным взрывом лицом. Рот покойника был приоткрыт неестественно широко – видимо, взрыв просто выбил челюсть из шарниров. В глубине мертвого рта люминесцентно светился тот самый глаз. Подковырнув во рту покойника скальпелем, Александр Иванович ловко извлек оттуда крысу. Та попыталась его укусить, однако медик, проворно перехватив грызуна за хвост, тут же сунул его в короткий цилиндрический пенал для бумаг, так кстати оказавшийся на подоконнике.

– Ты мне еще, подружка, пригодишься, – почти ласково произнес прозектор и, заметив, что грызун нервно задергался, зашуршал внутри, добавил: – У меня пока поживешь. Я тебя буду сырым мясом кормить. Только не человеческим. Договорились?

Обнаруженный на подоконнике пенал выглядел относительно надежным схроном для пойманного грызуна; небольшая застежка позволяла фиксировать крышку закрытой. На светло-коричневом циллиндре блестела металлическая пластинка: «Делегату XII городской конференции работников ЖКХ».

Александр Иванович аккуратно выключил газовую печь и вышел из смрадной темной котельной, подставляя лицо под кислородную свежесть ветра.

На кладбище царила абсолютная тишина. Из трубы над крематорием почти вертикально поднимался полупрозрачный дымок – микрочастички сожженного заживо кочегара летели куда-то в стратосферу. Темно-серая стена колумбария с одинаковыми квадратными ячейками для урн напоминала соты мертвого улья. Крысеныш в пенале неожиданно стих, затаился, словно смирившись.

Александр Иванович поправил пенал и зашагал по темной кладбищенской аллейке. На крестах и оградах призрачно блестела вечерняя роса. В пустых кронах деревьев ожесточенно дрались, кричали пронзительно вороны.

Он уже дошел до главных ворот, когда над самой головой мерно зарокотал двигатель и из-за верхушек кладбищенских тополей и лип медленно выплыло нечто продолговатое, темно-зеленое, в трупных пятнах коричневатого камуфляжа. Прозектор тут же спрятался за высоким гранитным памятником: ведь никто не мог дать гарантий, что экипаж патрульного вертолета, оснащенного пулеметами, ракетами и автоматическими пушками, не инфицирован страшным вирусом.

Вертолет, словно гигантская помойная муха, несколько минут кружил над темными зеленоглянцевыми кронами. Александр Иванович, стоявший под деревом, скользнул глазами по гравировке на граните могильного памятника. Под медальоном с полустершимся именем усопшего явственно проступала гравирока: «Мечтателю и идеалисту». Прозектору почему-то вспомнилось, как в студенческой юности он строил невероятные планы на будущее, как рассказывал о них родителям и как те тоже называли его «мечтателем».

Однако теперь, как ни странно, он был очень близок к реализации самых невероятных и дерзких планов. А уж ложиться под могильный памятник он точно не собирался, по крайней мере, в обозримом будущем.

Глава 27

– Лида, она наконец-то разродилась! – Склонившись над клеткой, Мефодий Николаевич с нескрываемым любопытством рассматривал шесть маленьких розоватых тел, копошащихся рядом со взрослой Rattus Pushtunus.

Крысята, родившиеся поздно ночью, выглядели совершенно беспомощными. Слепые, неуклюжие, они отталкивали друг друга острыми мордочками, силясь поскорей добраться до набухших сосков родительницы. Новорожденные грызуны тоненько пищали, неуверенно копошились на полу клетки, и было в этом копошении что-то домашнее и даже трогательное.

Лаборантка брезгливо взглянула на крысенышей и на всякий случай отошла подальше.

– Видеть их не могу… Брезентом каким-нибудь прикрыл бы, что ли… И вообще – где гарантия, что они не разбегутся?

– Пока что они еще не умеют бегать, только ползают, – справедливо напомнил биолог. – А вообще, я из террариума стеклянный куб принес, где когда-то твоя любимая игуана жила. Уже и вымыл, сейчас сушится. Туда их и заселю.

– Прямо какое-то реалити-шоу «За стеклом». – Лаборантка поджала губы; она явно не одобряла действий мужчины.

– А весь наш зоологический сад, по большому счету, и есть такое шоу, – парировал Суровцев. – И даже все наши звери давно уже не чисты душой! Пантеры изощряются в завлекательных позах, кабан аморален, хищные млекопитающие семейства псовых – волчины позорные… А твои любимые земноводные – так вообще гады ползучие. Такая вот тлетворная атмосфера.

– Зато они не переносят вирус агрессии, – парировала Лида, явно обиженная за любимых земноводных.

– Пока что у людей этого вируса куда больше, чем у крыс, – ученый выразительно взглянул за окно, где за вольерами темнели вышки с вооруженными охранниками. – Ладно. Обожду немного, когда крысеныши подрастут, одного препарирую, а за остальными буду внимательно наблюдать.

После бегства из дома Лидиного отца прошло четыре дня. Воскрешая в памяти все перипетии визита в пустынную квартиру, Мефодий Николаевич вновь и вновь благодарил судьбу за везение. Лишь невероятная цепочка счастливых случайностей спасла его и девушку от неминуемой смерти. Кто знает, чем бы закончилась та кошмарная история, если бы Лида не обратила внимание на странный шорох в ванной, если бы сам биолог не догадался сперва опрокинуть на пол холодильник, а затем сплести импровизированый шнур из портьеры, если бы в чайнике на кухонной плите не оказалось воды, которой Суровцев и плеснул в лицо маленькому чудовищу…

Однако судьба Лидиного отца по-прежнему оставалась загадкой. Несколько раз Мефодий Николаевич договаривался с милицией из охраны зоопарка, чтобы снова съездить к нему домой, однако в последний момент все срывалось: то у ментов не было горючего, то ожидалась какая-то внеплановая проверка. Девушка переживала происходящее молча, однако Суровцев прекрасно понимал: она явно на грани срыва. По всему было видно: ее «гайка» с резьбы сошла. И если тихонько не открутить ее назад, не снять с болта и не намазать машинным маслом, то сорвется она через несколько тугих оборотов.

Хуже всего было по вечерам. Усевшись у подоконника с чашкой чая, лаборантка неотрывно смотрела в окно, невпопад отвечая на вопросы. Мефодий Николаевич пытался ее развеселить и отвлечь, а однажды даже напоил медицинским спиртом, однако безрезультатно. На шутки девушка совершенно не реагировала, а алкоголь и вовсе вгонял ее в депрессию.

– Все образуется! – ласково убеждал ее Суровцев фразой, ставшей почти ритуальной.

– Неужели… и он? – отстраненно шептала девушка, вглядываясь сквозь окно в липкую темноту летней ночи.

Мефодий Николаевич понял: Лиду пока лучше не трогать вообще. Иначе только навредишь…

Тем временем Центральный зоопарк окончательно превратился в единственный оазис безопасности и здравого смысла среди объятого безумием Южного округа. И для Суровцева, и для его лаборантки мир сузился до территории в несколько квадратных километров. Что именно происходило там, снаружи, – оставалось только догадываться. Не было дня, чтобы за высоким бетонным забором не грохотали автоматные очереди, не стонали жертвы, а стекла административного корпуса не содрогались бы от вибрации взрывов. Были даже две или три попытки вооруженного проникновения на территорию зоопарка во время приезда продуктового грузовика, однако менты сработали четко, отразив нападения безжалостным пулеметным огнем. Не далее чем позавчера некий безумец попытался было перескочить через наполненный водой ров, но был подстрелен с вышки, после чего тут же утонул. Тело его всплыло лишь через сутки, и пока его не забагрили и не вытащили наружу, так и бултыхалось в грязной воде рва.

Ближе к вечеру, завершив все дела, Мефодий Николаевич осматривал прилегающий район посредством стационарной подзорной трубы, установленной у самого окна на треноге. Четвертый этаж, мощные линзы и режим ночного видения давали возможность увидеть картину ужаса и разрушения и в деталях, и в совокупности. И всякий раз он поражался, насколько стремительно ухудшается обстановка.

В соседней шестнадцатиэтажке уже больше половины квартирных окон зияло черными дырами. По ночам в пустых глазницах то и дело вспыхивали жутковатые багровые отблески – видимо, в брошенных квартирах скрывались вооруженные маньяки; жгли костры из обломков мебели, высматривали новые жертвы. И с каждым днем таких брошенных квартир становилось все больше и больше.

Небольшой вещевой рынок неподалеку от зоопарка, давно уже заброшенный, теперь напоминал декорации из страшной сказки: сгоревшие ларьки, перевернутые прилавки, кучи обугленного тряпья и полуобваленные ворота центрального входа, на которых периодически болтались висельники, пялясь остекленевшими глазами на улицу.

Однако самую кошмарную картину Мефодию Николаевичу довелось наблюдать на школьном стадионе. Вот уже несколько дней там постоянно дрались собаки – со злым урчанием, визгом и хрипом. Взглянув в визир подзорной трубы, ученый невольно зажмурился… Мощные линзы так сокращали расстояние, что Суровцеву даже казалось, что он стоит прямо на футбольном газоне, рассматривая расчлененный труп молоденькой девушки и собак, рвущих друг у друга алые куски сырого мяса.

К счастью, Лида ни разу не взглянула в подзорную трубу. Погруженная в свои переживания, девушка совершенно не интересовалась, что происходит снаружи. Как знать, взгляни она хоть раз через линзы – не повредилась бы она рассудком?

Тем временем Rattus Pushtunus со всеми шестью детенышами уже освоилась на новом месте. Выбраться наружу не было никакой возможности: сам куб был высотой почти в метр, стекло толстым, а прозрачную крышку с отверстиями для воздуха Мефодий Николаевич на всякий случай придавил тяжеленным томом Альфреда Брема «Жизнь животных».

Спустя полторы недели после рождения крысеныши заметно подросли. Они уже не ползали, а вполне сносно передвигались на всех четырех лапах. Туловища их постепенно оформлялись, на загривках появилась шерсть, глаза постепенно увеличивались в размерах, наливаясь жутковатой синевой. Это означало, что одного вполне можно было препарировать: возможно, изучение анатомии маленького грызуна смогло бы подсказать, как с ними бороться?

Мефодий Николаевич уже знал, кто именно пойдет под скальпель: самый резвый и наглый крысеныш; он был крупней остальных, пытался покусывать собратьев и даже взрослую особь.

– Живьем будешь резать? – лаборантка нервно заулыбалась.

– Лида, ну мы же не на провинциальном биофаке! – сдержанно возмутился Мефодий Николаевич. – К тому же наш зоопарк подписал международную конвенцию о гуманном обращении с лабораторными животными.

– Тоже мне – лабораторное… – брезгливо хмыкнула девушка. – Скажи еще – «домашнее».

– Если живет рядом с человеком, если человек о нем заботится – кормит, поит, воспитывает… по всем признакам формальной логики получается, что домашнее.

– Но уж, во всяком случае, не животное, – не сдавалась Лида. – Домашний монстрик.

– Как бы то ни было, но сперва его придется усыпить. Независимо от нашего отношения. Слушай, у нас там хлороформ есть?

– Еще полтора месяца назад закончился, – вспомнила лаборантка. – Есть только дитилин.

Суровцев поморщился: дитилин относился к так называемым «курареподобным препаратам», которые вызывают медленный паралич дыхательной мускулатуры и мучительную смерть от удушья, в то время как животное находится в полном сознании. Да и пользоваться ими среди профессионалов считалось признаком дурного тона.

Впрочем, выбирать было не из чего…

– Придется вводить инъекцию этой дряни, – вздохнул биолог. – Не живьем же вскрывать!

Извлечь нужного крысенка из стеклянного куба оказалось делом непростым: наглый подвижный зверек с небывалым проворством метался по просторному кубу, норовя спрятаться между собратьями. Да и взрослая крыса еще утром почувствовала намерения Мефодия Николаевича. Она агрессивно вставала на задние лапы и смотрела на Суровцева таким жутким взглядом небесно-голубых глаз, что даже ему, привыкшему, казалось бы, ко всему, делалось не по себе.

Решение, однако, было найдено быстро. Порывшись в инструментальной, ученый обнаружил каминные щипцы с длинными, почти полуметровыми ручками. Когда-то, года полтора назад, этими щипцами вырывали больной зуб у взрослого уссурийского тигра, усыпив его предварительно на несколько часов. Приподняв стеклянную крышку куба, Мефодий Николаевич ловко подхватил подлую зубастую тварь и тут же прикрыл куб – взрослая Rattus Pushtunus умудрилась подпрыгнуть так высоко, что едва не вцепилась ему в ладонь.

– Лида, быстренько готовь инъекцию! – попросил он лаборантку, удерживая трепещущую жертву в длинных щипцах.

Крысеныш извивался, пищал, и в этом писке маленького еще зверька уже пробивалась небывалая ненависть к людям. Его омерзительный голый хвост угрожающе подрагивал, и ученому стоило огромного труда фиксировать грызуна в одном положении.

Девушка набрала в шприц дитилина и, явно превозмогая в себе отвращение, поднесла шприц к гнусной твари…

И в этот момент где-то совсем рядом оглушительно бахнул выстрел. Следом коротко и зло прогрохотала автоматная очередь. Оконное стекло водопадом вывалилось наружу, шальная пуля цокнула о холодильник и мгновенно срикошетила куда-то под кушетку. От неожиданности лаборантка выпустила из рук шприц, поскользнулась на осколке стекла и неловко растянулась на полу. Продолжая удерживать извивающегося грызуна в длинных щипцах, Суровцев с ужасом заметил, что из уголка Лидиного рта медленно вытекает тоненькая струйка крови.

Он быстро сунул крысеныша вместе с щипцами в стеклянный куб, склонился над девушкой.

– Ты в порядке? – Мефодий Николаевич приподнял ее, усадил на кушетку. – Ты… не ранена?

– Поскользнулась… язык прикусила от неожиданности… – прошептала Лида. – Извини…

Тем временем за окном вновь прогремела очередь. На этот раз засадили явно из чего-то крупнокалиберного, наподобие станкового пулемета. Затем – еще один, еще и еще… В соседней комнатке неожиданно ожила ультракороткая рация, настроенная на милицейскую волну, и сквозь прерывистые шумы и перебивающие друг друга позывные прорезался механический голос:

– Вооруженный мотоциклист на улице Садовой! Только что открыл стрельбу, один убит, второй тяжело ранен. Срочно на Садовую два наряда, блокировать с обеих сторон!

Вооруженный стволом байкер давно уже стал самым страшным персонажем всего Южного округа. На счету этого загадочного и неумолимого убийцы было более полусотни жертв. Все попытки правоохранителей ликвидировать мотоциклиста заканчивались провалом. Однако это был первый случай, когда байкер-убийца объявлялся в районе Центрального зоопарка.

– Работать можешь? – уточнил Мефодий Николаевич.

– Да, сейчас… – Лаборантка вытерла носовым платком кровь с подбородка. – Сейчас новый шприц возьму.

Подойдя к стеклянному кубу с торчащими из него длиннющими щипцами, Суровцев взглянул внутрь… да так и остался стоять как вкопанный.

Крысеныш – тот самый, давно уже приготовленный на заклание – исчез. Конечно же, он сбежал из прозрачного зверинца, используя длинные рукояти как мостик. Удивительно, но его примеру почему-то не последовали остальные Rattus Pushtunus: и взрослая особь, и пятеро детенышей преспокойно копошились на дне куба, словно ничего и не произошло.

И ученый, и лаборантка переполошились не на шутку. Они тут же позакрывали все двери, заэкранировали расстрелянное окно фанерным щитом и принялись методично, сантиметр за сантиметром, обыскивать помещение. Улизнуть через дверь крысеныш не мог: Суровцев давно уже приучил себя закрывать все двери на засовы. Не мог он удрать и через окна – никаких следов крысиных лапок на подоконниках не наблюдалось. Биолог с лаборанткой посмотрели буквально везде: под кушеткой, за холодильником, за батареями центрального отопления, на стеллажах с книгами. Однако поиски так ни к чему и не привели.

– Мистика какая-то… – прошептала Лида.

– Обожди… – Мефодий Николаевич придвинул табуретку к стене и поднялся, внимательно осматривая невидимое снизу пространство в темноте потолочного шкафчика.

– Ушла, зараза, – упавшим голосом произнес он. – Там штраба с проводкой незаделанная.

– И когда же она успела?

– Спроси что-нибудь полегче… – Спустившись, ученый недобро взглянул на стеклянный куб с жуткими грызунами. – Будем надеятся, что эта тварь еще не достигла половозрелости и не сможет тут расплодиться…

– А как же… – девушка деревянно кивнула в сторону уцелевшего после стрельбы окна, за которым темнели угловатые контуры вольеров с хищниками.

– Вот этого я как раз и боюсь больше всего.

Глава 28

Редкие рваные тучи носились по ночному небу. В промозглом воздухе пахло сыростью, плесенью и жухлыми листьями; август был на излете, все отчетливей ощущалось дыхание наступающей осени.

Трое молодых мужчин-интернов, сидевших вокруг у костра, ужинали из котелка, негромко переговаривались. Тут, на территории бывшего корпуса для больных СПИДом клиники скорой помощи, они чувствовали себя относительно спокойно: двойное ограждение из колючей проволоки с пропущенным по нему электричеством, метровый ров с водой… Жуткие грызуны вряд ли смогли бы попасть на этот рукотворный островок безопасности – ведь они не умели плавать. Опасность представляли лишь маньяки, покусанные Rattus Pushtunus. Однако мощнейшие прожекторы, грамотно расставленные по периметру, не оставляли им никаких шансов подобраться незамеченными. Битое стекло, в изобилии разбросанное на ближайших подступах, выполняло роль дешевой, но весьма действенной сигнализации: при появлении незваных гостей оно наверняка бы зашуршало под их подошвами. Да и каждую ночь кто-то из интернов, вооруженный карабином, оставался до самого утра за часового. Пока ни единой попытки нападения не было, да и вряд ли таковые можно было ожидать: и расчетливые налетчики, и даже инфицированные вирусом агрессивности наверняка не решились бы связываться с тремя молодыми здоровыми мужчинами. Тем более что в Южном округе были куда более интересные для нападения объекты…

Языки пламени штопором вкручивались в чернильное небо. Свет прожекторов безжалостно слепил глаза. На кирпичной стене, безжалостно выжженной электричеством, вырастали тени фантастических химер.

– Интересно, а как мы тут зиму переживем? – Ассистент Валера подбросил в костер несколько поленьев.

Его сосед – чернявый коротышка с густыми сросшимися бровями – деловито доел кашу из дюралевой миски, отставил посуду.

– Я тут посчитал, у нас продуктов где-то на три с половиной месяца осталось. Это если по-скромному и без форс-мажоров. А ты еще Александра Ивановича хочешь сюда забрать. Тогда – кранты, даже до октября не хватит.

– Нет, забирать его надо, а то совсем пропадет, – перебил ясноликий красавчик, поглаживая карабин. – Хороший ведь мужик, если разобраться. И нас многому научил. Да не объест он нас! Человек-то порядочный, наверняка с собой что-нибудь принесет.

– Лучше бы бабу сюда вместо него, – проворчал коротышка. – Трое молодых здоровых мужиков. И что – онанировать друг на друга?

– А где ты ее возьмешь? – прищурился красавчик. – С улицы?

– Да где хочешь! Вон, медсестер сколько в нашей же клинике – из тех, кто еще не погиб и не разбежался.

– Не так уж и много осталось, – вставил Валера и принялся загибать пальцы: – Патронажная Галка, к которой ты когда-то ходил, уже месяц как исчезла. Убили, наверное. Светлану из гнойной хирургии неделю назад на улице пристрелили. Еще одна Света, лаборантка, кажется – повесилась, мне санитарки сказали. На всю нашу огромную больницу максимум десять баб осталось, да и то не уверен, что еще сюда ходят.

– А что – бабы только в нашей больнице есть? Свистни – с улицы сотня прибежит. Вот и давай тендер проведем, – упрямо продолжил коротышка. – Мол, будем вас холить, харить и лелеять, а главное, кормить – очередь во-он до той котельной будет стоять! – говоривший кивнул в сторону угловатого здания с черной металлической трубой. – Любую выбирай!

– А если такая уже покусана крысой? – урезонил ассистент. – Возьмем сюда – а она нам ночью глотки и перережет.

– В предварительный карантин!

– А если ее в карантине крыса укусит? – вкрутил вопрос красавчик.

– А если твой Александр Иванович уже этими тварями покусан? – с неожиданным вызовом предположил коротышка. – И вообще, сейчас время такое, что каждый сам за себя.

Валера примирительно улыбнулся, поднялся во весь рост, прошелся вокруг костра, разминая отекшие от долгого сидения ноги.

– Нашего прозектора я видел на прошлой неделе, мы с ним в морг трупы возили. Нормальный, адекватный, как и обычно. Только каким-то уставшим выглядит. А вообще, коллеги, не будем ругаться. Мы ведь патологоанатомы, а это – элита медицины. И должны друг друга поддерживать, особенно в трудное время. Александру Ивановичу мы все по гроб жизни обязаны. Одно дело – наша идиотская кафедра с примитивной «анатомичкой», а совсем другое – он, с его практическими советами. Я уже не говорю, сколько он нам всем в свое время халтурки подбрасывал… Забыли, сколько стоит собрать раздавленный в ДТП труп? Сколько советом помогал, сколько дефицитного инструмента передарил? А главное, если бы не он – получили бы мы направление в провинциальный морг, «гнилушек» и «подснежников» потрошить. Забудем о его помощи – превратимся в скотов, наподобие нашего главврача. Совсем, сука, совесть потерял… Не говоря уже о клятве Гиппократа.

По поленьям в костре пробегали мелкие золотистые огоньки, подкрашенные изнутри нежным голубоватым свечением. Трескались, щелкали дрова в огне, на головешках слоисто серебрился ломкий седой пепел.

– Кстати, этого жирного урода уже четвертый день нигде не видно, – коротышка сосредоточенно смотрел на огонь. – И свет в его кабинете не горит.

– Может, менты замочили? – равнодушно предположил красавчик.

– Не замочат, – опроверг Валера. – Даже если им это очень захочется. Тут все продукты для больных другие менты привозят, и отдавать имеют право только под личную подпись главврача. Или, на худой конец, кого-нибудь из руководства больницы. Инструкции на этот счет я сам видел. В случае нарушения этих ментов быстренько с хлебного места приберут и других пришлют, более сговорчивых. А продуктовый фургончик я сегодня утром приметил, как раз у приемного отделения стоял. Значит, главврач где-то тут. Прячется, сами понимаете, сколько добра у него в кабинете. Или по своим гнусным делишкам куда-то отправился. Не удивлюсь, если узнаю, что он на базарчике у супермаркета собственноручно лекарствами фарцует.

– Этот жирный скот во всех документах наверняка пишет, что больница загружена на сто процентов, – чернявый коротышка собрал пустые алюминиевые миски, сложил их в котелок. – А то и сто двадцать, исходя из внештатности ситуации. На них продукты и медикаменты и получает. А на самом-то деле у нас три четверти палат вообще пустуют. Больных – максимум процентов десять, да и то, думаю, к началу осени тут все позакрывается.

– И ведь никак этого не проверишь, – вздохнул Валера. – Ладно, сегодня твоя очередь посуду мыть. А я – в ночную, дежурить. Дай-ка карабин… Ну что – спать идете или как?

– И вот так каждый вечер, – пасмурным голосом подытожил красавчик. – Посидели, поужинали, про баб поговорили. Вымыли посуду. Передали карабин дежурному. Завтра проснемся, будем долго валяться по кроватям, затем курить, передавая бычок из рук в руки. Будем рассказывать за завтраком, что и кому приснилось. Затем пойдем в морг, хотя делать там абсолютно нечего… какой теперь может быть смысл в ежедневных вскрытиях? Затем вернемся сюда – будем играть в карты, готовить ужин, трепаться о бабах, перемывать кости начальству. Коллеги, вы понимаете, что жить так нельзя? Что все это скучно, примитивно, однообразно и… жутко?

– Скажи спасибо, что еще жив, – вздохнул чернявый коротышка.

– А что толку в такой жизни? И вообще: сколько ее осталось? – парировал красавчик. – А главное – разве наше прозябание тут можно назвать полноценной жизнью?

Несколько минут молодые люди понуро молчали. Естественный вопрос «а что будет дальше?» подспудно точил каждого из них. Ощущение ненужности и обреченности усиливалось у них день ото дня. Конечно, в этом относительно безопасном месте можно было прожить и до конца года, и даже чуточку больше… Но ведь все они давно уже были списаны городским правительством, окопавшимся за рекой. Они никогда не смогли бы вернуться к нормальной жизни, и путь на тот берег был для них заказан. Смерть молодых людей – от укуса ли Rattus Pushtunus или от рук кровавых безумцев – оставалась лишь вопросом времени.

Внезапно со стороны котельной донесся негромкий, но отчетливый хруст битого стекла. Ассистент Валера выставил перед собой карабин, изготовившись без промедления стрелять в первый же силуэт, появись он в свете прожектора. Однако все было тихо…

– Может, бродячая собака? – предположил коротышка опасливо. – Может быть, даже и укушенная.

– У нас почти всех собак давно уже поели, – хмыкнул ассистент. – Как и остальных животных. На рынке неподалеку от супермаркета освежеванные тушки продают, и даже не скрывают, что это на самом деле. Не удивлюсь, если завтра тут начнут колбасой из афганских крыс торговать.

Со стороны котельной вновь донесся подозрительный звук. На этот раз это был не хруст стеклянных осколков, а равномерное металлическое шкрябанье, будто бы некий странный зверь точил о жесть острые когти… И тут пространство, ярко освещенное прожектором, стремительно перечеркнуло нечто темное, явно цилиндрической формы. Послышался жесткий удар о шиферную крышу, характерный ритмичный стук и звук падения.

Валера, выставив наперевес карабин, подбежал к торцу здания – странный предмет свалился именно туда. В пожухлой траве темнел короткий цилиндрический пенал для бумаг. На его светло-коричневой боковине блестела металлическая пластинка: «Делегату XII городской конференции работников ЖКХ». Медик осторожно открыл защелку, снял крышку и, помедлив, глянул внутрь…

И тут прямо на него прыгнула небольшая, но очень злобная тварь. Она мгновенно вцепилась в ключицу ассистента всеми четырьмя лапами, бритвенно острые клыки впились в шею. Молодой человек отшатнулся, вскрикнул и тут же инстинктивно сбил афганскую крысу ребром ладони. Мерзкий грызун ударился о стену, негромко пискнул и метнулся в сторону, мгновенно растворившись в ночной темноте…

– Ну, что там такое? – донеслось со стороны костра. – Неужели граната?

Ассистент Валера остолбенел в параличе. Признаваться в том, что и он стал жертвой Rattus Pushtunus, означало одно: его немедленно выгонят из «коммуны», и можно не сомневаться, что максимум через пять-шесть дней он бесславно погибнет, перебив перед этим немало людей. Но ведь и не признаться в этом друзьям и коллегам было бы как минимум подло!

– И кто же это… такую подлянку сотворил? – отрешенно пробормотал молодой человек, проводя ладонью по раненой шее – пальцы тут же сделались липкими от крови. – Что же делать, что же делать…

Полная луна тускло желтела в беззвездном черном космосе, словно медаль на груди мертвеца. Над шиферной крышей то и дело проносились острокрылые летучие мыши. Валера деревянными пальцами застегнул куртку на верхние пуговицы – так, чтобы кровавые ранки не привлекали внимания коллег.

– Ну, что там такое? – На этот раз вопрос от костра прозвучал более напряженно.

– Никак найти не могу, – срывающимся от волнения голосом крикнул он товарищам. – Темно слишком. Завтра посмотрим…

Главный же вопрос – «что теперь делать?» – он также решил отложить до завтра. Молодой медик понимал: он сейчас слишком взвинчен и полностью деморализован, чтобы объявить друзьям о произошедшем. Да и времени на обдумывание окончательного решения у него было достаточно: ночь предстояла бессонная, с карабином на боевом посту…

Глава 29

Мефодий Николаевич проснулся резко, словно от толчка. В последнее время он вообще спал чрезвычайно чутко. Никаких видимых причин для пробуждения вроде бы не было. Однако тревожный импульс мозга – эдакий отчетливый сигнал подступающей беды – неотвратимо усиливался. Под черепной коробкой возникло тяжелое набатное гудение, и Суровцев понял, что больше не заснет.

Ученый накинул халат, взглянул в окно. Темень стояла кромешная, даже дежурное освещение у вольеров с хищниками почему-то не работало. Видимо, причиной стал очередной обрыв провода. Вдали чуть светился край неба, зарево за рекой. Далекая телебашня слала холодный игольчатый проблеск. Под окнами зловеще поблескивали кроваво-красные габариты патрульной машины. Тишина была полная, абсолютная, пугающая: даже деревья почему-то не шумели.

Странный шорох заставил его вздрогнуть. Звук этот явно доносился из лаборатории. Это не могла быть афганская крыса: за время наблюдений Суровцев досконально изучил все повадки мерзких грызунов. В лаборатории не было ковров, и Rattus Pushtunus, будь это он, обязательно бы ритмично застучал когтистыми лапками по полу.

Мефодий Николаевич нащупал на тумбочке фонарик и осторожно заглянул за дверь лаборатории.

И – отшатнулся…

Сердце гулким мячиком скакнуло в груди. По коже пробежали гадкие ознобные волны. Мефодий Николаевич на секунду замер, собирая отчет о своих ощущениях. Инстинктивно зажмурился, открыл глаза. Увиденное выглядело слишком кошмарно, чтобы поверить в него сразу…

В расширенных от ужаса зрачках стоп-кадром застыла картинка: тесная лабораторная комнатка, дрожащий мертвенно-желтый овал фонаря на полу, и в нем – нечто блестящее, грязно-оливкового цвета, со странными ритмичными узорами. Невидимое в полутьме существо с угрожающим шелестением ползло прямо на Мефодия Николаевича. У биолога тут же материализовались большая нежная грудина и живот, а под ней – сердце, легкие, печень, селезенка… От неожиданности Суровцев выронил фонарик, и он с противным металлическим звуком упал на пол, сразу погаснув. Так и не успев сориентироваться во тьме, мужчина инстинктивно отступил назад. Шорох подозрительно быстро стих, но в ту же секунду Мефодий Николаевич ощутил мгновенное прикосновение к лодыжке чего-то массивного, холодного и удивительно липкого.

И сейчас же некто на удивление мощный сдавил обе его ноги ниже колена. В ступне сухо хрустнуло, боль полоснула, словно бритвенным лезвием, и ученый, буквально захлебываясь от этой боли, завалился на пол. Он попытался было подняться, но тщетно: странное существо безжалостно стягивало ноги, словно гигантский резиновый жгут. Корчась на полу в кромешной темноте, Суровцев нащупал рукой нечто омерзительно скользкое, в микроскопических шершавых чешуйках. Стягивающая боль в ногах становилась совершенно невыносимой – Мефодий Николаевич был на грани потери сознания. Безжалостные кольца уже сжимали его ноги выше колен.

Он глухо застонал, и стон этот сразу же покрыл низкий шипящий звук, на который наложился угрожающий шелест. Внезапно перед самым его лицом появилась странная голова: сплющенная, заостренная, с круглыми пятнами по оливковому фону. Лишенные век, открытые ледяные глаза мерцали невиданной злобой…

Уже угасая, Мефодий Николаевич понял: это – анаконда, невесть как улизнувшая из серпентария. Неожиданно сбоку под локтем что-то тоненько дзинькнуло, завибрировало, и Суровцев механически отметил, что это стеклянная дверка шкафчика.

Мозг словно пронзило синим электрическим сполохом: это – единственный шанс спасения!

Мобилизовавшись последним усилием воли, он резко ударил локтем по шкафчику. Тот пронзительно звякнул – Мефодий Николаевич успел откатиться в сторону, чтобы его не накрыли пласты падающего стекла. В полнейшей темноте нащупал слабеющей рукой острый осколок и, не обращая внимания на порезы ладони, изо всех сил полоснул стеклом по безжалостному гаду – по нежной шее под жуткой приплюснутой головой. Анаконда заметно ослабила хватку, и этого было достаточно, чтобы Суровцев освободился от смертельных объятий.

Уже поднимаясь, Мефодий Николаевич с удивлением рассмотрел в дверном проеме силуэт лаборантки… Внезапно из полутьмы полыхнуло пронзительно синим, блеснул электрический разряд, и анаконда, пораженная электрошокером, распрямилась, словно согнутая пружина.

– Ты… у тебя все в порядке? – Лида смотрела на Суровцева широко раскрытыми глазами.

– Выжил вроде в единоборстве… – насилу улыбнулся ученый, осматривая лодыжку. – Прямо-таки инсценировка древнегреческого мифа про провидца Лаокоона и посейдоновых змей. Человек против дикой природы. Куда там Мцыри с барсом!

Он с трудом прошел к кушетке, тяжело уселся, перевел дыхание. Кровь густо капала из разрезанной ладони, тоненькой струйкой стекала изо рта. Ноги словно онемели: казалось, что жуткий гад по-прежнему стягивает их тугими кольцами. Мефодий Николаевич закрыл глаза, стиснул зубы, весь сжался в тугой горячий ком, долго зализывал в себе эти палящие ощущения.

Лида сориентировалась быстро: обработала раны, наложила повязки, даже застирала окровавленный халат. К счастью, и порез ладони, и травма ступни были не столь опасными, как показалось с самого начала. По крайней мере, ученый чувствовал себя работоспособным, и это было самое главное.

Прихрамывая, он вернулся в лабораторию. Убитая анаконда, длиною не менее четырех метров, занимала едва ли не все помещение. Даже мертвая, она внушала своим видом безотчетный ужас. Оставалось лишь догадываться, каким образом ей удалось выползти из наглухо закрытого серпентария и проникнуть на четвертый этаж административного корпуса. Мефодий Николаевич включил свет, болезненно морщась, присел на корточки, внимательно осматривая осклизлое узорчатое тело…

На хвосте водяной змеи явственно темнели четыре глубокие овальные ранки. Именно такие ранки обычно и бывают после укусов Rattus Pushtunus…

– Тот самый сбежавший крысеныш… – убито произнесла лаборантка. – Кто бы мог подумать?

– А ты говорила – пресмыкающиеся, земноводные… – беззлобно напомнил ученый. – Там у нас еще боа-констриктор есть, нильский аллигатор и парочка варанов. Да и другие существа, не менее опасные. Надо будет всех проверить на предмет укусов.

– И как же та сбежавшая крыса проникла в серпентарий?

– Спроси что-нибудь полегче. Меня сейчас больше интересует, как анаконда умудрилась забраться на четвертый этаж.

– Иногда мне кажется, что пресмыкающиеся обладают куда большим интеллектом, чем все мы думаем…

– А еще бесстрашием, подлостью и безжалостностью – особенно после укуса афганской крысы. А вообще, хорошо, что это была всего лишь анаконда, а не суматранский тигр или слон, – философски заметил Мефодий Николаевич. – Боюсь, если так дальше будет продолжаться, нам придется усыпить всех потенциально опасных зверей.

– А ведь любое живое существо, укушенное крысой, становится потенциально опасным… – справедливо напомнила лаборантка. – Помнишь взбесившуюся косулю, которая на уборщиков клетки напала? Укуси афганская крыса безобидного хомячка или даже полевку – результат был бы приблизительно таким же…

– А если кого-нибудь из нас? – глухо спросил Суровцев и, зацепившись взглядом за лицо девушки, понял, что зря задал этот вопрос…

Глава 30

Алое солнце медленно поднималось из-за острых гребней крыш. Горбатый хребет рассветного мегаполиса, подкрашенный аспидно-красными тонами, напоминал силуэт хищного доисторического чудовища. Тьма постепенно слетала, и небо над Южным округом неотвратимо натекало мутным опаловым цветом, напоминавшим слабый раствор марганцовки.

Ассистент Валера сидел на ступеньках корпуса, опершись о карабин. Минувшая ночь была, наверное, самой жуткой в его жизни. Никогда еще молодой человек не чувствовал себя таким напуганным, затравленным и беспомощным. Страх перед будущим душил его, будто приступ грудной жабы. Вопрос «говорить или не говорить?» кривым ржавым гвоздем пронзал мозг.

Он уже промыл ранку на шее и обработал ее стрептоцидом, хотя, как врач, прекрасно понимал: это ему наверняка не поможет. Неизвестный науке яд моментально всасывается в кровь, разносится по всему организму, отравляя при этом легкие, сердце, а главное – мозг. Симптомы болезни он уже знал досконально: сперва – несильное зудение в области укуса, затем ранка рубцуется, и уже через несколько дней горячей волной накатывает испепеляющая волна ненависти и агрессии ко всему миру…

Незадолго да рассвета он заметил за собой странность: стал бессмысленно улыбаться и часто кивать воображаемому собеседнику. Затем принялся что-то бормотать. Затем – невнятно и безадресно ругаться. Это были не симптомы приближающегося безумия, а, скорей, страх этих симптомов. Молодой человек лишь невероятным усилием воли подавил в себе все эти движения, заставил себя смолкнуть. Криво улыбнулся, пошел в душевую, долго рассматривал уже набухшие ранки от крысиных зубов. Тщательно умылся, застирал кровь на куртке, нашел окурок и механически закурил, хотя не курил вот уже полтора года…

Вскоре рассвело окончательно. Валера деревянно прошелся к электрощитку, выключил бесполезные прожекторы, взглянул на часы – друзья должны были вот-вот подняться.

«Нет, все-таки следует обо всем рассказать… – решил наконец медик. – Иначе это будет подло и непорядочно… Пусть лучше они меня выгонят… точней, я сам уйду, чем в одночасье стану убийцей лучших друзей».

И тут за дверью больничного корпуса послышался пронзительный крик, затем удар, звук падения, мягкий шлепок, затем – резкий звон разбиваемого стекла… Подхватив карабин, ассистент бросился внутрь и едва не сбил с ног коротышку: прижимая к окровавленной руке полотенце, он бежал в процедурную.

– Крыса… – панически шептал покусанный, дико вращая глазами. – Она в нашей палате… Она та-а-а-ам… На нас напа-а-ала…

И действительно – из-за стеклянной двери доносился взволнованный голос красавчика, на который, как на шампур, накладывались звуки ватных шлепков. Забежав внутрь, Валера так и застыл на пороге: его товарищ стоял на кровати, отбиваясь от бесновавшейся крысы подушкой. Та удивительно высоко подпрыгивала, норовя вцепиться в колено очередной жертвы. Ассистент узнал крысу сразу же – это была та самая, вчерашняя, закинутая неизвестным подонком за ограждения из колючей проволоки.

– Уйди! – Молодой человек беспорядочно размахивал подушкой, и это не позволяло грызуну прицельно вцепиться в его тело. – Уйди, сволочь! Что я тебе сделал?

Сбившаяся простыня на кровати краснела точечными пятнами крови. Небольшая ранка на лодыжке молодого человека свидетельствовала, что Rattus Pushtunus его уже укусил, так что отбивайся, не отбивайся…

Схватив швабру, Валера ловко ударил крысу по хребту. Та пронзительно запищала, опрокинулась на спину, загребая передними лапками воздух. Следующий удар – прямо в зубастую пасть – обездвижил мерзкое существо.

– Значит, и вы тоже… – опустившись на кровать, произнес Валера отстраненно.

Несколько минут все молчали, осознавая произошедшее. Коротышка, уже перевязавший рану, опасливо сел рядом. Взглянув на руки соседа, ассистент механически отметил, как мелко подрагивают его пальцы.

– Что – «тоже»? – наконец уточнил красавчик.

– Меня тоже вчера она укусила, – наконец признался Валера. – Всю ночь думал – говорить, не говорить… Решил все-таки сказать.

Казалось, услышанное совершенно не удивило товарищей.

– Что делать будем? – глухо спросил коротышка.

– Не знаю. Но оставаться нам вместе теперь нельзя. Иначе… сами понимаете. Нет, нет, только не это!..

– Тут уж проще веревку намылить – и в петлю, – с истерическими интонациями произнес красавчик; он был явно на грани срыва.

– Надо взять себя в руки, – перебил Валера, однако фраза эта прозвучала не слишком убедительно.

– Какое уж там «в руки»… Все, кранты нам, – в полной обреченности молвил коротышка. – Думается, вчера нам какая-то сука эту самую крысу с котельной забросила. Я давно заметил: там на металлической трубе скобы есть, с нашей стороны их не видно. Если по ним подняться и изловчиться – можно хоть гранату бросить. Не предусмотрели мы этот момент.

– Теперь это уже без разницы, – отыскав совок и веник, Валера брезгливо сгреб мертвую крысу. – Обречены мы, вот что…

Снаружи послышались чьи-то шаги. Красавчик и коротышка переглянулись тревожно. Ассистент отложил совок с тушкой крысы, передернул затвор карабина и, направив его на дверь, прислушался.

Дверь с протяжным скрипом открылась. На пороге стоял странного вида мужчина: черная кожаная куртка-«косуха», перечеркнутая блестящим замком-молнией, высокие шнурованные ботинки, стильные мотоциклетные краги… Лицо скрывал шлем с темным забралом. Вне сомнения, это был тот самый неуловимый байкер-убийца, который давно уже наводил ужас на весь Южный округ.

– Не подходи! – заорал Валера, направляя ствол карабина прямо в грудь незваному гостю. – Пристрелю! На хрен отсюда!

Байкер, впрочем, не проявлял ни капли агрессии. Он неторопливо стянул мотоциклетные краги, вжикнул замком-молнией, достал из-за пазухи обрез охотничьего ружья и демонстративно бросил его на кровать.

Затем подчеркнуто медленно снял шлем…

Если бы байкер-маньяк оказался министром здравоохранения, или мэром города, или даже главврачом больницы скорой помощи – молодые люди удивились бы меньше.

Это был Александр Иванович – главный прозектор морга, их старший товарищ, коллега и учитель.

– Вы же приглашали меня в гости, – нарочито спокойно напомнил он. – Вот я и приехал.

– Вы-ы-ы-ы? – Ассистент Валера пялился на прозектора так, будто видел его впервые в жизни.

– Я. – Взглянув на труп Rattus Pushtunus, он многозначительно прищурился, хмыкнул, но комментировать увиденное не стал.

– Вы пришли нас убить? – тихим шепотом спросил коротышка; он явно не верил глазам.

– Отнюдь. Я пришел вам помочь. Дело в том, что…

Глава 31

Сбежавшая крыса была обнаружена спустя несколько часов после инцидента с анакондой, едва не стоившего Мефодию Николаевичу жизни. В полдень, как и было заведено, на территорию зоопарка заехала фура с продуктами для персонала и кормом для животных. Мороженые говяжьи туши сбросили прямо на асфальт в хозяйственном дворе, рядом с ледником. Секьюрити зоопарка, помогавший водителю разгружаться, обратил внимание на характерное попискивание, доносившееся из давно не стриженных кустов, отгораживавших ледник от серпентария. Нервы охранника не выдержали – схватив травматический пистолет, он несколько раз выстрелил в острую морду со страшными голубыми глазами, мелькнувшую среди листвы. Но, естественно, не попал: крыса оказалась слишком проворной. Испугавшись, она тут же юркнула за приоткрытую дверь продуктового склада. На звуки стрельбы прибежал начальник режима, который тут же вызвал по рации Суровцева. Спустя каких-то пять минут у дверей склада собрались едва ли не все свободные от дежурства охраники.

– Кто пойдет внутрь? – Мефодий Николаевич обвел пристальным взглядом собравшихся.

Таковых, естественно, не обнаружилось. Секьюрити лишь отводили глаза, рассматривали носки обуви, кусты и желто-бордовые туши на асфальте. Пауза затягивалась, и начальник режима высказался за всех:

– Вы ведь ученый, лучше нас знаете повадки этих тварей… Может, будет лучше, если на склад пойдете именно вы?

Суровцев и сам понимал, что кроме него идти за дверь ледника и некому. Однако рисковать не хотелось. Тем более специальный костюм химзащиты, хотя и сковывал движения, но давал неплохие шансы…

– А если вы ее не найдете? – спросил кто-то из секьюрити. – Если она где-нибудь спряталась?

– Тогда придется сжигать склад вместе с продуктами, – отрезал ученый. – Иного выхода просто нет. Лучше пожертвовать малым, чем рисковать жизнями каждого.

Сжимая в левой руке фонарь, а в правой – дробовик, Мефодий Николаевич, прихрамывая, двинулся на склад. Нервы были напряжены до предела – ведь биолог еще не отошел от ночного происшествия. Луч фонаря нервно метался из угла в угол. Палец подрагивал на курке дробовика. Страх – липкий, холодный, словно сукровица покойника, – сочился из-под ложечки, постепенно заполняя собой всю черепную коробку. Тяжелыми тревожными ударами ломилось в ребра сердце. От сосредоточенного до болезненной чуткости внимания шорох крови в ушах начинал казаться шуршанием песка.

Шаги тяжелых бахил гулким эхом разносились по почти пустому леднику. Фиолетовые тени тревожно метались по углам. Голубоватый иней на стенах сверкал в свете фонарика. Острые крюки для говяжьих туш тускло поблескивали из полутьмы.

То и дело сглатывая шершавым горлом, Мефодий Николаевич медленно продвигался вперед, подсвечивая по сторонам и осматривая каждый закуток. Сбежавшей крысы пока не было, но это вовсе не означало, что она не могла затаиться для смертельного броска в каком-нибудь темном укромном месте…

Миновав угловатые рамы с крюками, Суровцев вышел к длинному стеллажу для овощей, почти пустому. Лишь несколько десятков арбузов лежало сбоку. Один из них, треснувший, обнажал кроваво-красную мякоть, и Мефодий Николаевич невольно отвел глаза.

И тут же ощутил, что на него кто-то смотрит. Ученый был готов поклясться, что взгляд этот – почти физического свойства, и что прямо сейчас он материализуется в пронзительную острую иглу, которая проткнет его насквозь, пригвоздив к холодной стене…

Осторожно, стараясь не делать лишних движений, он отступил назад, осматривая стеллаж. Огромные жуткие глаза, подкрашенные голубоватым свечением, он заметил сразу: они пялились на него с верхней полки. Это была та самая крыса. Острые двойные резцы влажно поблескивали в полутьме, вздыбленная шерстка на загривке свидетельствовала об агрессии. Суровцев медленно поднял дробовик и, сливая себя с оружием, прицелился, чтобы наверняка поразить мерзкую тварь…

Но что-то удерживало его от выстрела. Он и сам не мог сказать, что же именно. Крыса, сидевшая на краю полки, выглядела совершенно недвижной. Даже свисающий хвост почему-то не подрагивал, как обычно у этих грызунов. Лишь голубоватые глаза злобно сверкали из полутьмы.

Мефодий Николаевич и сам не помнил, сколько он простоял, целясь в крысу. В какой-то момент он невероятным усилием воли опустил дробовик и заставил себя сделать несколько шагов к полке…

Крыса была мертва. Лишь жуткие глаза, казалось, оставались единственным живым органом Rattus Pushtunus. Глаза эти, уже мертвые, остекленившиеся, по-прежнему внушали иррациональный страх…

Спустя полчаса ученый с помощью Лиды препарировал крысу. Диагноз был однозначный: остановка сердечной мышцы в результате спазма и закупорки сосудов.

– Оно и неудивительно, – задумчиво молвил Мефодий Николаевич. – Крыса-то афганская, то есть по определению теплолюбивая…

– Хочешь сказать, что она умерла от переохлаждения? – уточнила лаборантка.

– Видимо, так… Только что-то слишком уж быстро.

– Сколько она на том леднике пробыла? Минут пятнадцать?

– Или около того… – неопределенно протянул ученый и задумался.

Температура в леднике постоянно поддерживалась на уровне минус пяти – минус семи градусов. Для хранения продуктов этого было вполне достаточно. Практически любое теплокровное существо, попав в такие условия даже на несколько часов, наверняка бы выжило. Получалось, что на Rattus Pushtunus это правило не распространялось…

Взглянув на препарированного грызуна, Лида тут же отвела взгляд.

– Так ведь у нее и шерстка, и подшерсток, и все остальное… – напомнила она несмело.

– Постоянная температура тела этих тварей – ровно тридцать девять градусов, я проверял многократно, – задумчиво произнес Мефодий Николаевич. – А сейчас, препарировав крысу, я сразу же обратил внимание на сосуды… Вот, посмотри, – он сделал приглашающее движение к микроскопу.

Лида влипла глазницей в визир.

– Это что?

– Гладкомышечная аорта, – прокомментировал ученый. – А если точней – ее восходящая часть. Ты, наверное, помнишь из своего университетского курса: даже у обычных лабораторных крыс в гипертензивных состояниях функционирование клеточных мембран и соответствующие нарушения баланса электролитов взаимосвязаны. При этом необходимо учитывать как изменения белково-липидного компонента биомембран, так и реологические свойства эритроцитов и других форменных элементов крови…

– Да это любому ребенку известно! – отмахнулась лаборантка. – Ты лучше скажи, почему она такая тонкая?

– Мне кажется, что в условиях среднеазиатской жары, то есть привычного ареала распространения популяции, это оптимальный вариант для их комфортного существования. С другой аортой, подозреваю, Rattus Pushtunus и не выжила бы вообще. Любое живое существо рано или поздно приспосабливается к конкретным климатическим условиям. Неприспособившиеся вымирают. Эволюционная теория Дарвина, наверняка помнишь. Летом, когда температура у нас зашкаливала за тридцать, эти твари чувствовали себя очень уверенно. Но, попав в непривычно холодные условия, они наверняка вымрут. Как теперь: мгновенные тромбы, остановка сердечной мышцы и смерть.

– Значит, все-таки холод… – произнесла Лида.

– Скоро зима, – по размышлении отозвался Мефодий Николаевич и тут же понял: это – контрапункт, своеобразная точка отсчета.

В зыбкости рассуждений, в расплывчатости гипотез, в мутной воде страха и безысходности теперь ощущалось твердое дно научного факта, могущего стать спасением для всего Южного округа. Однако предстояло провести не один десяток опытов, заполнить сотни страниц лабораторного журнала, чтобы стопроцентно убедиться в своей правоте.

– У нас еще есть одна взрослая особь и пятеро детенышей, – напомнила лаборантка несмело.

– …и детеныши эти через несколько недель станут взрослыми и способными к самовоспроизводству, – Суровцев вновь припал к визиру микроскопа. – Тут, конечно, работы и работы…

– Хочешь сказать, что…

– Что у нас всех появился шанс. Правда, очень маленький, скорее – микроскопический. Но это все-таки лучше, чем ничего…

В дверь осторожно постучали.

– Войдите! – не оборачиваясь, бросил Суровцев.

Начальник милицейской охраны – огромный гориллоид с неестественно длинными руками и узкой щелью вместо рта – старался выглядеть предельно вежливым с Мефодием Николаевичем. Дежурство в Центральном зоопарке считалось необычайно козырным местом: никаких патрулирований улиц, минимальные шансы быть убитым маньяками, ежедневный продуктовый паек…

– Мефодий Николаевич, мы тут с вами недавно насчет бронетранспортера говорили, для Лидии Александровны, – молвил он. – На этой неделе не сможем, у нас опять лимиты на горючее. Солярки совсем в обрез. Топливо лишь через две недели получим.

Лида с трудом подавила безотчетный вздох: давно запланированные поиски отца вновь откладывались. Впрочем, как всякая женщина подобного психосклада, она готовилась к худшему и уже почти смирилась с потерей папы; ведь за все это время он до сих пор ни разу не дал о себе знать.

Глава 32

– …неужели сочетание таких примитивных препаратов действительно помогает? – недоверчиво уточнил ассистент Валера у Александра Ивановича.

– Все очень просто, – готовно подтвердил тот и произнес, словно заклинание: – Снотворное. Хлордиазепоксид. Диазепам. Но надо знать точные пропорции… А также – какое именно снотворное. Иначе не поможет.

Вот уже целый час патологоанатом сидел в палате, рассказывая молодым коллегам о своем удивительном открытии. Он не утаил почти ничего, поведав и о ночном визите в Промзону, и о сознательном инфицировании вирусом агрессивности, и о чудесном исцелении от рака, и о невероятном, почти сверхъестественном омоложении организма… Правда, об убийстве главврача и кочегара крематория решил пока не рассказывать – для его учеников это было бы слишком уж сильным потрясением. Основным лейтмотивом его рассказа стало противоядие, случайно им обнаруженное.

Молодые люди внимали, не перебивая. Конечно, сперва они не верили словам о противоядии, однако прозектор был убедителен, излагал ясно и четко, и вскоре лед недоверия треснул, словно весенняя льдинка.

– Так получается, что вы теперь можете безнаказанно… убивать людей? – недоверчиво уточнил коротышка.

– Не людей, а скотов, – весомо опроверг Александр Иванович. – Говорю честно: несколько недель назад я вот этими самыми руками пристрелил спекулянтку с рынка у магазина «Рублевский». Отказала молодой матери в пачке дерьмового детского питания для больного ребенка. А до этого – здоровенного мента, пытавшегося изнасиловать маленькую девочку прямо в подъезде. И еще несколько таких же нелюдей… Кто им дал право людьми зваться? Надо же кому-то стать городским санитаром? Если не научишься гасить всех этих сволочей и маньяков спокойно, чтобы руки не дрожали, – на что ты в нашем Южном округе можешь рассчитывать? И вообще: пусть лучше я над ними поплачу, чем они надо мной.

– И… не страшно? – опасливо спросил красавчик.

– Сперва было страшно, – признался прозектор. – Точней, как-то непривычно. Я-то раньше никогда никого не убивал, только рутинно потрошил трупы. Когда накатил на меня первый приступ агрессии, понял: пока хоть одного гада не убью, пока не увижу его кровь – не успокоюсь. Принял противоядие, почувствовал, что могу себя контролировать, взял охотничье ружье, вышел во двор. У нас там один мотоциклист всему дому жить мешал. К тому же форменный подонок, клейма негде ставить: там и совращение малолетних, и торговля наркотиками, и кражи… Дождался, когда он под арку отъедет, перегородил дорогу, стащил с мотоцикла и пристрелил, как бешеную собаку. И, скажу честно – никаких угрызений совести, никаких бессонных ночей, никакой рефлексии. Просто избавил мир от отпетого негодяя. Заметьте: я ведь полностью контролирую себя. Я никогда не подниму руку на человека безвинного.

– Но ведь есть гуманизм, человеколюбие… – осторожно вставил Валера; он до сих пор не верил, что старший коллега, всегда такой интеллигентный и сдержанный, способен на целую серию кровавых убийств.

– Все это выдумки писателей девятнадцатого века, – раздраженно отмахнулся Александр Иванович. – А если вдуматься, мы все – звери. Ведь позади всех нас – всего только несколько тысячелетий по-настоящему цивилизованной жизни. Если же поскрести, то под этой тоненькой патиной – десятки, если не сотни тысяч лет беспросветного зверства, где царствовал один закон: «Убей ближнего, или ближний убьет тебя!» Только одни стараются свою звериную натуру скрыть, а другие – даже не маскируются. Но когда жизнь ставит вопрос ребром – «тебе выжить, а тебе подохнуть!», мы все немедленно вонзаем свои клыки в горло соседа, друга, брата или родного отца. Вот теперь мы все стоим перед таким выбором. А вообще, отправить на тот свет отпетого негодяя – это очень приятно. А если его перед этим еще и помучить…

– Неужели вы находите удовольствие в мучительстве? – не поверил ассистент.

– Еще как! – жестко улыбнулся прозектор. – Неужели ты, Валера, за всю свою жизнь ни разу не представил, как измываешься над каким-нибудь заведомым скотом? Выдавливаешь ему глаза, стачиваешь напильником зубы, очень медленно растворяешь в серной кислоте… Да по глазам вижу: ты все это сотни раз представлял… в фантазиях. Зато теперь их можно воплотить в жизнь.

Молодые люди молчали, осмысливая услышанное. Александр Иванович не торопил события: он несколько дней оттачивал в голове все детали беседы. Главное предложение следовало делать лишь после того, как младшие коллеги окончательно утвердятся в его правоте.

– И… что теперь? – спросил красавчик.

– Ну, во-первых, вам всем теперь понадобится вот это, – прозектор выставил на прикроватную тумбочку большую жестяную банку из-под кофе. – Там белый порошок, противоядие. Все три компонента я перемолол в кофемолке и смикшировал. Принимать по половине чайной ложке каждое утро, запивать обычной водой. На сутки вполне хватает, чтобы себя контролировать в полной мере. А во-вторых, не надо так отчаиваться. Что ни делается, все к лучшему. Смотрите!

С этими словами Александр Иванович пружинисто прошелся по комнате, осматриваясь. Сильными длинными пальцами согнул торчащий в стене гвоздь-«сотку», раскачал и выдернул. Осмотрел, без особых усилий согнул его штопором.

– Ты так можешь? – спросил прозектор своего ассистента. – Ну, попробуй, разогни.

Валера повертел гвоздь в своих огромных руках, попытался выправить – но безуспешно.

– Ну, вы прямо Шварценеггер какой-то… – удивленно протянул он.

– Смотрите дальше…

Александр Иванович принял упор лежа и принялся отжиматься на кулаках. Раз, два, три, восемь, пятнадцать, сорок пять… Он отжимался без устали, словно внутри его сокращалась и распрямлялась невидимая стальная пружина. После пятидесятого отжимания патологоанатом поднялся с пола, сел на край кровати. Ни одышки, ни прочих признаков усталости у него не наблюдалось. Он даже не вспотел.

– Это – побочные результаты укуса афганской крысы, – прокомментировал Александр Иванович. – Мне сорок два года, а чувствую я себя лучше, чем в восемнадцать. Полное омоложение, просто фантастика какая-то. У меня даже новый коренной зуб вырос вместо давно уже вырванного.

Молодые медики смотрели все еще недоверчиво. Впрочем, это было вполне объяснимо: больше всего их тревожили другие последствия укусов.

– Ну, посмотрите же на меня, – прозектор выстелил голос бархатом. – Неужели я похож на маньяка? Или вы считаете, что прямо сейчас я на вас наброшусь и перережу всем глотки? Я же говорю: найдено абсолютное противоядие. И я испытал его на себе.

– Да нет, мы вам верим… – промямлил красавчик, вертя в руках банку с противоядием.

– Еще раз: все не так плохо, как кажется, – теперь Александр Иванович энергично засаживал в собеседников тезисы, словно патроны в обойму. – Вы понимаете, что теперь вы, с одной стороны, становитесь эдакими сверхчеловеками, ницшеанскими юберменшами? А с другой – что вам ничего за это не будет? Вы не выброситесь из окна на тротуар, как другие инфицированные, не кинетесь с моста в реку, не взорвете себя гранатой, не будете искать смерти в уличной перестрелке. Зато вы можете делать все, что вам заблагорассудится… вершить правосудие, наказывать негодяев по своему усмотрению, короче – утверждать власть! Тем более что в Южном округе никакой власти не осталось… Так почему бы нам не взять ее в свои руки?

Патологоанатом внезапно смолк, внимательно вглядываясь в лица слушателей. Он понимал: молодости свойственен максимализм. Слово «сверхчеловек», как бы невзначай вкрученное им в разговор, должно было словно наточенным топором тюкнуть по неокрепшим юношеским мозгам…

– И что мы должны будем делать? – спросил чернявый коротышка.

– Для начала – просто выждать инкубационный период после укуса. Лучше всего – под моим надзором, прямо тут. Переселюсь к вам, если вы не против. Из своего дома я давно ушел, все это время в брошенной квартире жил.

– Почему?

– Воспоминания слишком нехорошие, – вспомнив о смерти дочери на станции метро «Политехническая», Александр Иванович замкнулся и помрачнел. – Ладно. Все симптомы, какие случаются с жертвами крыс, я знаю… на себе изучил. Как только почувствуете минимальные изменения в психике – сразу же начинайте принимать противоядие. Раньше не надо.

– А потом? Потом что?

По заинтересованным интонациям ассистента Александр Иванович определил безошибочно: молодые люди заглотили крючок с наживкой.

– Точный рецепт противоядия известен лишь мне одному. Запасов нужного мне снотворного, а также хлордиазепоксида и диазепама у нас в больнице предостаточно.

– У главврача? – уточнил коротышка.

– Точней – в его кабинете. Главврача я собственноручно зарезал, вот этим скальпелем, – прозектор продемонстрировал любимый хирургический инструмент. – Или вам этого толстого ублюдка тоже жаль?

– А когда нужное нам снотворное хлордиазепоксид и диазепам закончатся? – прикинул красавчик. – Тогда что? В Южном округе никакой фармакологической промышленности нету.

– Еще можно заказать, привезут, – отмахнулся Александр Иванович. – Главное, что за это противоядие еще не покусанные Rattus Pushtunus… да и покусанные тоже, душу дьяволу отдадут!

– Продавать им, что ли? – недоверчиво прикинул красавчик.

– Мелко мыслишь. Продавать не надо. Мы выступим в роли спасателей – будем раздавать совершенно бесплатно… Но в обмен потребуем лишь одно: признать нашу власть во всем Южном округе. В случае малейшего неповиновения мы просто перестанем снабжать таких людей спасительным антидотом.

– То есть как бы отделиться от всего мегаполиса? – удивился ассистент.

– А мы и так уже от него отделились. Точней – он от нас, – напомнил Александр Иванович очевидное. – Никто из-за реки сюда не сунется, за это я спокоен. Они там сидят и ждут, пока в блокированном районе не останется ни единого живого человека. А когда, по их расчетам, передохнут и крысы, потому что есть будет некого, тогда, может, и решат вновь заселить это проклятое место. Так вот: они будут и дальше снабжать весь Южный округ продуктами, медикаментами и вообще всем необходимым. А мы, в свою очередь, сумеем построить тут такое общество, которое нас устроит. Вам же, друзья, отводится в этом деле эдакая роль «ордена Меченосцев». Вы становитесь небожителями и ангелами, над которыми ни земные, ни небесные законы больше не властны…

Молодые люди смотрели на прозектора пристально, словно бы позабыв о присутствии друг друга. Голос Александра Ивановича звучал ровно и бесстрастно. Глаза почти не мигали, внимательно осматривая собеседников. Слова манили, завораживали, заполняя все чувства.

– Афганская крыса теперь не зло, – втолковывал патологоанатом почти ласково. – Это знак судьбы, знак могущества и неограниченной власти. И власть эта будет безграничной… Нам не придется страшиться будущего, потому что это будущее мы сами и будем создавать. Мы будем иметь все, что пожелаем. А в далекой перспективе нам будут поклоняться тысячи, десятки тысяч и даже миллионы людей. Мне нужно лишь ваше согласие. Или предложить это кому-нибудь другому?

Глава 33

Осень, как это часто случается, наступила неожиданно. Просто однажды утром Мефодий Николаевич взглянул в окно и заметил, что деревья полностью облетели за ночь и солнечные лучи просвечивают голые кроны насквозь. Блестящая летучая паутинка пунктиром расчеркивала желто-бурый пейзаж. Аллейки вдоль вольеров застилала шуршащая листва цвета мирового пожара.

Суровцев с треском открыл окно, подставляя лицо октябрьскому холодку. Небольшой черный паучок, воздушный путешественник на прозрачной нити, опустился на его рукав. Ученому почему-то подумалось, что даже пауки теперь вольны в своих передвижениях, а он – нет.

Вот уже целых две недели биолог почти не выходил из своего кабинета. Опыты на афганских крысах ставились со всеми возможными предосторожностями – и не только из-за смертельной опасности Rattus Pushtunus. Препарируемых крыс, по понятным причинам, нельзя было оживить, а заниматься отловом новых особей у Мефодия Николаевича не было ни желания, ни возможностей.

Опыты дали немало. Суровцев окончательно убедился, что при температуре минус пять омерзительные грызуны почти мгновенно гибнут. Холод необратимо деформировал кровеносную систему крыс: даже помещенная в тепло после холодильника, такая особь погибала менее чем через четверть часа. А главное, становилась какой-то вялой и апатичной, не проявляя никаких поползновений напасть на человека. К ужасу Лиды, ученый даже брал таких примороженных крыс за хвост, удерживая на весу, подобно безобидным лабораторным мышам; Rattus Pushtunus бессмысленно пялились на него своими огромными, почти человеческими голубыми глазами, чуть слышно попискивали, но при этом даже не дергались.

Правда, пока было неизвестно, каким образом действует холод на людей, инфицированных страшным вирусом. Вполне возможно, что жертвы укусов бесповоротно избавлялись от приобретенного вируса агрессивности. Но как знать – может быть, холод лишь удесятерял лютую злобу?!

Как бы то ни было, но о своем открытии Мефодий Николаевич тут же известил мэрию, потребовав от дежурного связиста немедленно передать сводку градоначальнику с пометкой «срочно!». Мэр связался с ученым на следующий же день: мол, все это очень интересно, но какая всем нам от этого может быть практическая польза?

– Большая! – крикнул Суровцев, силясь перекричать радиошумы. – Я бы даже сказал – огромная! Ведь скоро зима. Температура в Южном округе опустится до минус пяти как минимум. И мы вполне сможем сделать так, что теплолюбивые крысы подохнут по естественным причинам.

– Но ведь… – начал было мэр, однако Мефодий Николаевич бесцеремонно перебил его:

– Да, да, понимаю: с наступлением холодов Rattus Pushtunus наверняка будут прятаться там, где холода им не страшны: в теплотрассах, в бойлерных, котельных, подвалах домов… Мало ли в Южном округе мест, куда не проникают даже самые лютые морозы! Но если полностью отключить наш блокадный район от теплоснабжения и электричества…

Мэр пообещал подумать, но по тону этого обещания Суровцеву стало ясно: ему просто не доверяют.

И не ошибся в расчетах: во время следующего сеанса связи градоначальник сразу же взял инициативу в свои руки. В категоричной манере он сообщил, что отключение Южного округа от теплоснабжения, электричества и всего остального категорически неприемлемо.

– Пока у вас хоть обстановка более или менее стабильная, – пояснил он и тут же поправился: – То есть стабильная в рамках той внештатной ситуации, которая уже сложилась… И к которой многие уже привыкли. Продукты, медикаменты и все необходимое доставляют бесперебойно. Если же отключить тепло и электричество, ситуация может резко ухудшиться. И, боюсь, не только у вас…

Мэр явно не хотел называть вещи своими именами, однако Мефодий Николаевич безошибочно понял, что имеется в виду. Мол, в случае резкого ухудшения ситуации жителям Южного округа просто нечего будет терять. И тогда – штурм мостов через реку, массовое сумасшествие и многочисленные жертвы…

Однако Суровцев упрямо гнул свою линию.

– Я готов продемонстрировать результаты опытов где угодно, – заверил он. – Я не прошу, чтобы меня эвакуировали из Центрального зоопарка. Но если вы предоставите мне какой-нибудь способ связи, пусть даже односторонний, – я готов переслать вам и подробную видеозапись, и журнал лабораторных наблюдений. В противном случае я все равно найду способ поделиться результатами этих опытов, – вкрадчивым голосом шантажиста пообещал Мефодий Николаевич. – Но тогда вся полнота ответственности за непредпринятые меры ляжет на вас…

Градоначальник вновь пообещал подумать – он один, мол, неправомочен на такие решения. По всему было понятно, что он в обычной казенной манере будет тянуть время до последнего, не говоря ни «да», ни «нет».

Завершив сеанс связи, Суровцев отправился к лаборантке. Он не видел ее уже два дня: позавчера, поздно вечером, милицейская бронемашина повезла-таки ее по всем адресам, где только можно было получить хоть какую-то информацию об отце. На этот раз Мефодий Николаевич не сумел составить Лиде компанию: в тот день он ставил очень серьезный опыт по биохимии крови крыс, и опыт этот требовал его постоянного присутствия.

– Лида! – ученый постучал в комнату девушки. – Ты у себя? У меня тут новости…

Легонько толкнув дверь, Суровцев обнаружил, что она не заперта. Девушки в комнате не было, и это удивляло; в такое время она обычно была у себя. Предчувствуя нечто недоброе, ученый бросился в серпентарий, где лаборантка вполне могла заниматься любимыми гадами, но не обнаружил ее и там. Не было лаборантки ни на хоздворе, ни на всех четырех этажах административного корпуса…

Все это явно не походило на Лиду. Предчувствуя недоброе, Суровцев отправился в вагончик милицейской охраны.

– Вы ее хоть назад привезли? – посуровел Мефодий Николаевич.

– Конечно, – милицейский начальник и сам выглядел обеспокоенно. – Прямо на территорию… Часа два назад. Она, правда, как-то очень странно выглядела, ни с кем говорить не хотела. Как-то сразу замкнулась и ушла к себе.

– Вы ее ни о чем не расспрашивали?

– Да нет… Наше дело было свозить.

– Есть какие-нибудь новости о ее отце?

– Не говорила, не знаю, – передернул плечами правоохранитель. – Мы и к его дому ездили… ну, где вы с ней раньше были. Там теперь никто не живет. Давайте поищем тут, на территории. Выйти наружу она точно не могла, сами знаете…

Лиду отыскали лишь поздно вечером в карантинном корпусе. Едва взглянув на девушку, Суровцев пронзительной вспышкой ощутил – случилось несчастье. Она сидела за столом в полутьме, безучастно глядя в какую-то пространственную точку. Ее сгорбленная фигура, сложившаяся в бесформенный куль, внушала острую жалость. Лицо ее было затуманено неестественной бледностью, перечеркнуто пополам прямой полоской губ – закушенных, алых, будто бы кто-то полоснул по этому лицу лезвием. По всему было заметно, как волны омерзительного страха швыряют ее из стороны в сторону, и она даже не пытается с ним бороться.

Мефодий Николаевич едва шевельнул запекшимися губами:

– Лида, что с тобой?

– Крыса, – сипло ответила она и отвернулась.

– Что – «крыса»? – почему-то уточнил Суровцев, хотя сразу же понял, что произошло.

Девушка вытянула руку. Марля на запястье темнела бесформенными пятнами подсохшей крови.

– Я не хочу жить… – страшным шепотом произнесла Лида. – Я не хочу стать причиной чьей-нибудь смерти. Выпустите меня отсюда. Пусть меня лучше убьют где-нибудь на улице…

– Лида, что ты такое говоришь? – Мужчина обнял девушку, прижимая ее голову к груди. – Какое «выпустите»? Ну зачем же ты так?

– А то я сама уйду, – упрямо повторила Лида.

– Никуда ты, дурочка, не уйдешь, – горячо зашептал ученый. – И никого убивать не будешь. Все образуется, вот увидишь.

– Какое там образуется? – Девушка взглянула на Суровцева с тоской и болью. – Это же неизлечимо, как метастазы. И ты сам это прекрасно знаешь.

Мужчина легонько встряхнул ее, поднял и, не мигая, пристально взглянул в лицо.

– Лида! Верь мне! Слышишь? – почти закричал он. – Я говорю: верь! Все будет хорошо! Я уже знаю способ, как тебя вылечить! На меня смотри, на меня… да, да, вот так, в глаза! Сейчас мы идем к леднику, где хранятся продукты. Ты надеваешь какое-нибудь самое легкое платье… и самое красивое платье и сидишь там ровно час. Чтобы тебе не было скучно, могу составить компанию. Пошли, пошли к тебе, будем платье выбирать…

Глава 34

Первый снег выпал на удивление рано – в середине октября. Кружевные белые хлопья беззвучно ложились на густую черную грязь. Снег шел не переставая день и ночь, и уже через сутки Южный округ было не узнать.

Белые одежды надежно скрыли осеннюю слякоть, сожженные машины и закопченный асфальт в многослойных кровавых пятнах. Пахнущим наливным яблоком снег вкусно похрустывал под ногами, легкий морозец по утрам непривычно слезил глаза. Река замерзла на удивление быстро. По утрам алое солнце медленно поднималось из-за высоток противоположного берега, окрашивая девственно-белоснежные крыши и замерзшую реку нежно-розовым.

Отопление включили оперативно. Люди, и так давно не выходившие на пешие прогулки, теперь безвылазно сидели у батарей и зажженных газовых конфорок, выходя из домов лишь в самых исключительных случаях.

Впрочем, первый снег и неожиданные холода стали не самыми серьезными изменениями в жизни Южного округа…

За несколько дней до снегопада по главным улицам блокадной зоны начала курсировать бронемашина с громкоговорителем, который совершенно официальным голосом сообщал: мол, изобретено противоядие против укусов афганских крыс, и противоядие могут получить абсолютно бесплатно все желающие.

Естественно, жители Южного округа не поверили сообщению – ужасы блокадного района вообще не располагали к доверию. Это вполне могла быть некая хитроумная подстава злоумышленников, цель которой – заставить людей массово выйти на улицы. Или – какой-нибудь яд, с помощью которого те же злоумышленники могли отравить еще выживших граждан, чтобы завладеть их имуществом.

Вскоре, однако, во дворах домов неподалеку от больницы скорой помощи появились микроавтобусы под усиленной милицейской охраной, где противоядие действительно раздавалось бесплатно. Более того: волонтеры из числа молодых медиков на глазах граждан принимали этот самый порошок, демонстрируя, что он как минимум безвреден. Недоверие постепенно исчезало; народ заинтересовался противоядием. Все, получившие его дозы (антидот выдавался сразу на неделю вперед), получали и небольшую распечатку-инструкцию: мол, в случае укуса Rattus Pushtunus не надо впадать в панику, ожидать неминуемого безумия и уж тем более накладывать на себя руки. На самом-то деле укусы крыс превращают людей в эдаких сверхчеловеков, раскрывая ранее скрытые возможности организма. Инвалиды отбрасывают костыли и начинают ходить самостоятельно, раковые больные совершенно излечиваются, и даже безнадежные восьмидесятилетние импотенты становятся настоящими сексуальными гигантами… А главное – даже те, кто уже впал после укусов афганских крыс в буйство, довольно быстро приходят в норму; противоядие позволяет полностью себя контролировать.

Естественно, звучало это слишком уж фантастически. Однако вскоре, к удивлению всего Южного округа, выяснилось, что это не ложь и не мистификация. И невероятное омоложение организма, и излечение от самых тяжких недугов, и даже необычайный прилив сил у укушенных крысами – все проявлялось в самые быстрые сроки. При этом белый порошок, принимаемый по половине чайной ложки в сутки, делал жертв мерзких грызунов полностью адекватными, способными к самоконтролю.

В Южном округе началась настоящая охота на афганских крыс. Люди, еще несколько дней назад панически боявшиеся «тушканчиков», теперь сами искали с ними встречи в самых зловещих местах, сознательно подставляя себя под укусы. Отловленных Rattus Pushtunus сажали в клетки, дарили друзьям и близким и даже предлагали в аренду за немалую плату. Из вселенского зла грызуны превратились в спасителей практически от всех болезней – естественно, вкупе с самим противоядием…

Александр Иванович, который давно уже переселился в кабинет убитого им главврача, деятельно руководил процессами, отслеживая, чтобы в Южном округе не создавалось очередей и нездорового ажиотажа вокруг антидота. Помощники из числа интернов грамотно выполняли все его инструкции: организовывали передвижные пункты раздачи противоядия, составляли списки выживших жителей, вели подробнейшую статистику уличной преступности.

И действительно: спустя какую-то неделю преступность резко пошла на спад. Правда, на улицах то и дело постреливали: самые безнадежные маньяки, способные наслаждаться собственным безумием, категорически отказывались принимать антидот. Но в целом ситуация шла на поправку.

Прозектор, то и дело инспектировавший Южный округ на милицейском БТРе (правоохранители теперь полностью перешли на его сторону), не скрывал своего удовлетворения: пока что все шло по задуманному плану. Главным, по мнению Александра Ивановича, было не допустить эйфории и анархии. Южный округ постепенно оживал: открывались давно уже закрытые учреждения, расчищались улицы. Даже в родную больницу скорой помощи – и то потихоньку возвращался персонал.

Естественно, летучая молва передавала, что именно Александр Иванович изобрел чудодейственный порошок. Он осознавал явственно: достаточно прекратить раздачу антидота, и народ, чтобы получить желаемое, объявит его спасителем, или чудотворцем, или мессией. Одно движение пальца – и за дозу противоядия для своих близких они пойдут за ним хоть на плаху.

Это была абсолютная и беспредельная власть. Не надо было ни чинов, ни званий, ни блестящих орденков на лацкане. Слава и почести, лимузины и виллы – все это казалось Александру Ивановичу смешным и нелепым. Он мог нацепить на себя любые побрякушки, мог объявить себя хоть президентом, хоть падишахом, хоть императором Южного округа. Однако не видел в этом никакой необходимости, потому что у него и так была власть. Он пил эту власть неразбавленной и наслаждался ею ежечасно и ежеминутно.

По вечерам он сидел в кабинете покойного главврача, скромно ужиная в обществе молодых коллег, и прикидывал дальнейшие планы. Тайный распорядитель его помыслов и поступков теперь уже не нашептывал, а почти кричал в ухо: «Ты вышел на финишную прямую, тебе можно все! Осталось обождать еще немного, и тогда…»

Интерны, еще недавно прозябавшие в заброшенном больничном корпусе для больных СПИДом, теперь буквально смотрели ему в рот, безоговорочно выполняя любые приказы. Естественно, всех их интересовало главное: а для чего, собственно, все это делается, и вообще, чего ждать дальше.

– Это только начало, – загадочно улыбался Александр Иванович. – Сейчас наша задача – окончательно и бесповоротно подсадить на это противоядие наш район. Затем выставить условия мерзавцам из мэрии, засевшим на том берегу реки: не хотите, чтобы буйство повторилось, – выполняйте абсолютно все наши требования. То есть продукты, медикаменты и все необходимое для нормальной жизни поставляйте сюда в нужных нам количествах.

– То есть мы так и останемся дотационной зоной на иждивении мэрии? – несмело уточнял ассистент.

– Нет. Я думаю, что ближе к весне мы найдем способ, чтобы переправить парочку Rattus Pushtunus за реку. Где они расплодятся в геометрической прогрессии за несколько месяцев.

– Как? По воздуху их, что ли, переправить?

– А почему бы и нет? Я сейчас просчитываю варианты, как бы связаться с вертолетчиками. Думаю, безнаказанная перспектива сделаться сверхлюдьми очень даже их обрадует. Равно как и многих, многих других. А если не получится, какой-нибудь катапультой их туда забросим. Ничего, придумаем что-нибудь. А когда уже во всем нашем мегаполисе начнется массовое буйство, предложим спасение. Тот самый порошок. А дальше… дальше…

Прозектор резко смолк – от перспектив у него просто захватило дух.

– Власть над страной? – шепотом уточнил ассистент и тут же запнулся, не веря в возможные перспективы.

Тайный распорядитель поступков и помыслов Александра Ивановича теперь уже не шептал ему в ухо, а почти кричал: «Да, именно к этому ты и стремишься! Можно! Можно! Можно!..»

– А почему бы не замахнуться на большее? – негромко и весомо проговорил Александр Иванович. – Представь: человечество становится сверхлюдьми. Притом все, без исключения. Никаких неизлечимых болезней. Оборотная сторона: безумие, погромы, самоубийства, хаос и смерть. Не хочешь видеть оборотную сторону – плати! Надеюсь, понимаешь, чем?..

…Тем временем кривая преступности приближалась к почти нулевой отметке. Менты, которые также почувствовали себя сверхлюдьми, в короткое время постреляли оставшихся в живых маньяков. Люди постепенно освобождались от страха, который за последние месяцы въелся в их души, словно угольная пыль в руки шахтеров. На улицах уже можно было встретить просто прогуливающихся, дети лепили снеговиков и играли в снежки. Правда, людей в Южном округе оставалось немного: за все время чрезвычайного положения в районе погибла как минимум половина всех жителей.

Тем временем штат помощников Александра Ивановича, разросшийся до нескольких сотен человек, продолжал составлять списки выживших; всех их немедленно ставили на учет для получения противоядия. В Южном округе было немало серьезных стратегических объектов, и потому до Центрального зоопарка добрались в последнюю очередь.

Начальник режима, как и положено, передал списки всех сотрудников для постановки на учет. Мефодий Николаевич и Лида значились в этом списке под первыми номерами…

Глава 35

К концу октября похолодало окончательно. Сугробы лежали основательные, плотные, словно из пенопласта. Снег не таял уже даже на линиях подземных теплотрасс. Морозец обжигал лицо, ноздри смерзались на вдохе, на шарфах густо оседал пар.

– Думаю, холодотерапия отрезвит теперь многих… как и тебя. – Мефодий Иванович доброжелательно улыбнулся Лиде и, поправив заплечный рюкзак, кивнул: – Нам вот в этот двор. Видишь дом с башенкой?

– Будем надеяться на лучшее. Нет, все-таки, что ни говори – а ты великий ученый! – Девушка поцеловала Суровцева в гладко выбритую щеку. – Кто бы мог подумать…

– А ты не верила, плакала…

– Интересно, а как бы ты повел себя на моем месте?

– Уж точно не раскисал бы и не рыдал. Искал бы выход.

Лечение Лиды холодом заняло у Мефодия Николаевича почти шесть часов. Все это время девушка в одном лишь ситцевом платье просидела в леднике, при температуре минус пять, выходя в милицейский вагончик греться каждые полчаса. Как ни странно, но она не подхватила ни ангины, ни даже обычного насморка. Последующая неделя, проведенная Лидой в карантине, подтвердила правильность догадок Суровцева: холод полностью излечивает жертв Rattus Pushtunus. Правда, при этом пропадают и способность к омоложению организма, и возможность быстрого избавления от любых болезней.

Теперь предстояло убедить в этом мэрию. Мысль о полном отключении Южного округа от теплоснабжения и электричества, при всей своей радикальности, виделась Мефодию Николаевичу единственно верной. Но сперва следовало не только продемонстрировать городскому начальству видеозаписи и журнал лабораторных наблюдений, но и показать первого полностью излечившегося человека – Лиду…

Естественно, и Суровцев, и лаборантка знали о порошке-противоядии, раздаваемом всем желающим. Правда, в подробности пока не вникали, становиться в очередь за антидотом не спешили, личностями людей, которые организовывают раздачи, не интересовались. Сам Мефодий Николаевич был настроен к противоядию чрезвычайно скептически. Мол, агрессия после укусов крыс все равно никуда не исчезает, а контролировать ее при помощи всяких антидотов – все равно что вешать гирьку на стрелку барометра, чтобы та вела себя послушней… Не говоря уже о моральной стороне вопроса.

– Осторожно, тут наледь, не поскользнись, – Суровцев указал на раскатанную полоску льда. – Считай, почти пришли.

Поддерживая Лиду под локоть, Мефодий Николаевич кивнул в сторону двора, на противоположном конце которого возвышался приметный дом с угловой башенкой.

Зоолог отлично запомнил слова бомжа со странной кличкой Вова Баклажан, с которым случайно познакомился в еще той, давешней жизни. Мол, в подвале этого дома якобы есть кирпичная кладка, за которой проходит странная галерея с проложенной узкоколейкой. Галерея эта вроде бы идет прямо под реку, в самый центр мегаполиса. Пока что иного способа переправиться на «большую землю» не было: несмотря на значительные изменения в жизни блокадников, и мосты, и замерзшая река по-прежнему жестко контролировались властями.

К подземному путешествию Суровцев и его лаборантка подготовились со всей тщательностью, на какую только были способны. Ведь никто толком не знал, что теперь происходит в подземных коммуникациях! В Южном округе смутно говорили о полчищах крыс, о кровавых маньяках и даже каких-то невероятных монстрах, там обитающих.

В заплечном рюкзаке Мефодия Николаевича лежали две пары специальных бахил с металлической оплеткой, моток прочной капроновой бечевки, короткий изогнутый ломик и несколько бутылок с «коктейлем Молотова».

– Допустим, тайная подземная галерея все-таки существует, – прикинула девушка. – Но ведь мы точно не знаем, куда она ведет! Может быть и такое: будем с тобой ехать-ехать-ехать на той дрезине… И упремся в тупик.

– У каждой дороги, даже подземной, всегда есть начало и конец, – философски заметил Суровцев. – Куда-нибудь да выведет.

– А если и там нас встретит вооруженная охрана? А если нас просто расстреляют, как тех несчастных на мосту? Так сказать – «при попытке к бегству»?

– Подскажи другое решение – я с удовольствием его выслушаю. Если оно окажется лучше – сделаем так, как ты скажешь, – Мефодий Николаевич достал из кармана бренчащую связку отмычек. – Но искать это решение у нас просто нет времени. Неизвестно, во что все это может вылиться.

– Ты о противоядии, которое раздают всем желающим?

– О чем же еще…

Они уже стояли у металлической двери, за которой, со слов бомжа Вовы Баклажана, был тот самый подвал. Мефодий Николаевич быстро подобрал нужную отмычку, приоткрыл дверь, однако не спешил идти под землю. Кстати или некстати припомнился древнегреческий миф об Орфее, спустившемся в мрачное подземное царство Аида, и Суровцев мягко улыбнулся, озадаченный странностью подобного сравнения.

Хотелось еще хоть немного постоять на морозном воздухе, подышать снежной свежестью, послушать хруст снега под подошвами…

– А как мы разрушим кирпичную кладку? – обеспокоилась девушка.

– Для начала попытаемся ломиком. Не думаю, что работяги, заложившие кирпичом тот ход, очень уж старались, – Мефодий Николаевич приоткрыл дверь, спрятал отмычки в карман. – Ты не о кладке думай. А о том, что нас ждет за ней. Лида, еще раз: путь из Южного округа будет долгим и опасным. Возможно всякое, сама понимаешь. Если ты чего-то боишься или у тебя какие-то сомнения – лучше оставайся тут.

– А как же…

– Попробую убедить мэрию в своей правоте при помощи лабораторного журнала и видеозаписей, которых у меня аж полтора терабайта. Но все-таки, посмотри они на тебя – это бы подействовало куда убедительней. Я не имею права тебе командовать, я только напоминаю: речь идет о спасении сотен тысяч людей.

– Я согласна, – в голосе девушки прозвучала выстраданная убежденность. – Я уже сказала тебе об этом и повторяю снова: я пойду с тобой куда угодно… чего бы мне это ни стоило.

Низкий рокот мощного дизеля, доносившийся откуда-то из-за домов, незаметно вошел в слух и дал себя осознать. Стая ворон, сидевшая на обледеневших ветвях, взлетела с испуганным карканьем. В заснеженный двор неторопливо вползал темно-зеленый камуфлированный БТР. Вид тяжелой бронетехники на городских улицах давно уже никого не удивлял, однако было непонятно, почему бронетранспортер катит в пустынный двор.

Остановившись неподалеку, БТР заглушил двигатель. Из бокового люка пружинисто выпрыгнул поджарый, явно немолодой тип. Черная кожанка-«косуха», какую обычно носят байкеры, как-то не вязалась с обликом человека, которому было явно за сорок.

Лида подняла глаза, взглянула в лицо странному мужчине… Глаза ее неестественно расширились, лицо побелело, рот полураскрылся. По всему было видно, что еще немного – и она лишится чувств.

– Папа? Ты? – едва слышно прошептала она.

Глава 36

Александр Иванович прижимал к себе Лиду и плакал, не стыдясь своих слез. Все слова уже были сказаны, все оправдания выслушаны. Налицо было жуткое, трагическое недоразумение: отец девушки действительно был уверен, что она погибла в чудовищной давке на станции метро «Политехническая». Сорванная в толпе сумочка с документами, изувеченный труп девушки, похожей на Лиду, и даже такая же, как у дочери, клетчатая юбка – все это сыграло злую и отвратительную шутку. Видимо, сорванную в толпе сумочку с документами и мобильником просто положили на труп девушки, похожей на Лиду. А уж судмедэксперт, позвонивший отцу, не стал разбираться. Да и то тело было совершенно обезображено – даже опытный патологоанатом не понял, что это не его дочь.

Как знать, если бы не такое правдоподобное сообщение о ее смерти – Александр Иванович никогда бы не отправился ночью на Промзону, никогда бы не осмелился ставить над собой опыты с укусом мерзкого грызуна?

Мефодий Николаевич тактично отошел в сторону, чтобы не быть свидетелем чужих разговоров. Впрочем, отец девушки решил с ним переговорить первым.

– Мне Лидочка очень много про вас рассказывала, – с чувством произнес он. – К сожалению, тогда нам так и не удалось познакомиться…

– Когда мы встречались на «Политехнической», как раз и собирались к вам ехать, – напомнил Суровцев.

– Знаю… – Александр Иванович вытер платком мокрое от слез лицо. – Не будем об этом вспоминать.

– Все хорошо, что хорошо кончается! – счастливо блестя глазами, вставила Лида.

– Все только начинается! – с напором опроверг отец. – Ладно, чего мы тут стоим? Давайте под броню, сейчас ко мне поедем, в больницу! Я ведь теперь там живу… Кстати, а антидот вы уже получили?

– Спасибо за приглашение, но давайте в другой раз, – посуровел Мефодий Николаевич. – А Лида пусть с вами отправится. Я ее понимаю.

– То есть как это в другой раз? Вы что – ничего не знаете? Тогда давайте вкратце перескажу, что к чему. Дело в том, что…

Александр Иванович излагал факты и планы на будущее коротко, в конспективной манере. Он ничего не утаивал и не приукрашивал. Главным лейтмотивом было одно-единственное слово: «власть».

– Я вижу, вы с Лидой небезразличны друг другу, – кивнул он. – От нее я еще раньше узнал о вас многое… я доверяю ее словам. Жаль только, что раньше свидеться не довелось. Я не буду вмешиваться в ваши отношения, как говорится – «совет да любовь». Мне нужен доверенный помощник, правая рука, заместитель… эдакий кронпринц, короче говоря. Вы понимаете, какие тут перспективы открываются? – закончил он на небывалом эмоциональном подъеме. – В нашем распоряжении будет огромная армия сверхлюдей, которые за противоядие пойдут на все, выполнят любые наши приказы! Сперва – Южный округ. Затем – весь мегаполис. Затем вся страна, а после… после…

Ватные тучи заслонили блеснувшее было солнце. Темные тени легли на сугробы. Над сквериком напротив вновь закружили вороны, и их пронзительное карканье болезненно резануло слух.

– То, что вы предлагаете, называется «управляемый хаос», – медленно проговорил Мефодий Николаевич. – Я понимаю, вы хотите власти… наживаясь на бедах людей, на их фобиях и маниях. А армия безупречных биороботов, гонимая страхом, – это, извините, хуже любого фашизма. Ни одна власть, построенная на страхе, не продержится долго…

Александр Иванович аж отпрянул от удивления.

– Вы что… серьезно? – уточнил он, явно не веря.

– Куда уж серьезней! – хмыкнул Суровцев.

Несколько минут отец девушки молчал, осмысливая отказ. На лице его застыло задумчивое, напряженное выражение, будто он изо всех сил пытался понять слова собеседника, но не мог.

– Но ведь это для блага людей, – сухим горлом произнес Александр Иванович. – Сколько излечилось туберкулезников, раковых больных, сколько парализованных встали с постелей, сколько умирающих не просто получили надежду – ожили! Вы знаете, что даже безнадежно больные СПИДом – и те излечиваются? Мы создадим искусственную расу сверхлюдей, которые позабудут про любые болезни! И это не благородная цель?

– А цена этому – какая? – непримиримо вставил Мефодий Николаевич.

– Власть. Моя. То есть наша. Абсолютная и безграничная…

– Благородство только тогда называется благородством, когда не требует за это никакой платы, – напомнил Суровцев общеизвестное. – Это сегодня противоядие в руках у вас. Но как знать – как будут развиваться события, если оно попадет в руки безумцев? И что будет, если события примут неуправляемый оборот? Если организмы инфицированных рано или поздно привыкнут к вашему порошку и он перестанет быть противоядием?

– Значит, отказываетесь? – резко перебил Александр Иванович. – В последний раз спрашиваю…

– Да, отказываюсь. Я в такие игры не играю. Мне с вами не по пути. – Открыв металлическую дверь подвала, ученый взглянул в лицо девушке: – Лида, ты со мной… или все-таки передумала?..

Глава 37

Пройдя в только что сделанный пролом, Суровцев протянул руку Лиде и включил фонарь.

Тонкий луч света терялся в кромешной тьме. Желтое электрическое пятно неуверенно скользило по шероховатым бетонным стенам, пока не уперлось в электрощитовую. Мефодий Николаевич осторожно открыл щиток, неуверенно щелкнул тумблером. Удивительно, но аварийная подсветка работала до сих пор: под потолком тускло зажглись забранные в решетку плафоны. Свет этот – едкий, кислотный, тревожный – не успокаивал, а, наоборот, раздражал, заставляя глаза слезиться.

– Жутко тут как-то… – девушка неуютно поежилась.

– В конце каждого тоннеля должен быть дневной свет, – приободрил мужчина, осматриваясь.

Заброшенная галерея удивительно напоминала раздутый в размерах кишечник. Поперечные рифленые выступы на сводчатом потолке лишь подчеркивали это сходство. Тоннель был высоким, почти в два человеческих роста. Непонятно – кто, когда и с какой целью его прокопал, проложив тут к тому же рельсы узкоколейки. Галерея уходила строго на северо-восток, то есть под реку, и можно было не сомневаться, что на противоположном берегу есть как минимум один выход.

– Смотри, тележка какая-то… – прошептала девушка, указывая на угловатую четырехколесную конструкцию, стоящую в тупике.

– Это не тележка, а ручная дрезина, – молвил Мефодий Николаевич. – Значит, тот бродяга нас не обманывал. Дрезина для нас очень даже кстати. Давай на платформу, сейчас покажу, как ей управлять.

Он положил руки на рычаг, опустил его рывком. Послышался душераздирающий скрип, но дрезина дернулась и неуверенно покатилась по ржавым, давно уже нераскатанным рельсам.

– Лида, тут все очень просто: вверх-вниз, вверх-вниз, – пояснил Суровцев. – Все равно лучше, чем пешком…

Минут двадцать проехали в полном молчании. Зловеще постукивали металлические колеса на стыках узкоколейки, жутковатым скрежетом отзывались несмазанные механизмы, шероховатый, с ржавчиной металл рычага неприятно холодил ладони Мефодия Николаевича.

– А сколько нам ехать? – напрягла голос Лида, силясь перекричать скрежетанье дрезины, но тут же запнулась, словно боясь кого-то разбудить.

– Я по карте смотрел – около четырех километров до реки… Ну а сколько дальше – не знаю.

Вскоре обозначился плавный поворот. Тоннель с проложенными рельсами поворачивал вправо с небольшим подъемом, и управляться с ходовым механизмом приходилось с большей натугой. Дрезина замедлялась – сил, чтобы ритмично работать рычагом, было все меньше. Спустя несколько десятков метров Суровцев обратил внимание на небольшое боковое ответвление – видимо, вспомогательный технический тоннель.

– Там какие-то огоньки, – кивнула девушка. – Ой, что это?

И действительно: в глубине бокового ответвления светились разреженные голубоватые точки. Их было много, очень много – наверное, несколько сотен. В какой-то момент дрезина остановилась вообще, смолк ржавый кошмарный лязг, и до слуха подземных путников долетел странный звук. Звук этот, словно усиленный подземным эхом, напоминал высокочастотные радиопомехи. Омерзительное пищание, перемешанное со свистом, буквально сверлило мозг, словно ржавая бормашина – здоровый зуб. От этого всепроникающего звука хотелось бежать куда подальше, закрыв уши…

Тем временем жутковатые синие огоньки в боковом тоннеле всколыхнулись, словно светящийся планктон в ночном море. Послышался зловещий шелест, будто десятки человек одновременно принялись пилить шифер тупыми ножовками. В темноте определилось новое движение – теперь огоньки сверкали куда более энергично, постепенно приближаясь к магистральному тоннелю. Зловещее синее мерцание двигалось вроде бы хаотично, но была в этом хаосе какая-то странная и непостижимая логика…

И тут что-то верткое, стремительное и на удивление сильное бросилось из тоннеля прямо на ногу Мефодия Николаевича!

– Крыса!.. – пронзительно крикнула девушка.

К счастью, омерзительный грызун вцепился не в тело мужчины, а в высокие бахилы с мощной металлической оплеткой, прокусить которые крыса была не в силах. Короткий взмах ломика – и Rattus Pushtunus, кувыркнувшись в воздухе, с резким взвизгом ударилась о бетонную стену.

– Бежим! – крикнул Суровцев; тут, на подъеме, дрезина была совершенно бесполезной.

Они неслись по тоннелю, скользя литыми подошвами бахил по рельефным шпалам. Они даже не оборачивались: казалось, стоит остановиться и обернуться, и сотни зубастых кошмарных тварей тут же вцепятся в лица, в руки, поволокут в темный тоннель и разорвут там на части. Вскоре подъем закончился. Неожиданно потянуло свежим морозным воздухом – видимо, где-то совсем рядом была вентиляционная шахта.

И тут Лида, схватившись за сердце, прислонилась к стене.

– Не могу… иди сам… умру сейчас, у меня внутри все обрывается… – сбивчиво прошептала она.

Мефодий Николаевич остановился, резко обернулся назад…

От увиденного по коже пробежали волны озноба. Внутри словно что-то хрустнуло, и зеленоватые, словно трупные пятна закружились, заплясали перед лицом…

По тоннелю плотной серой лавой катились тысячи крыс. И хотя до них было метров тридцать, даже с этого расстояния было заметно, какой жуткой злобой сверкают их огромные глаза, подсветленные изнутри синеватым адским пламенем. Густой серый ковер неумолимо приближался, и спасения от него быть не могло.

– Мы умрем… – Девушка была на грани потери сознания.

И тут Мефодий Николаевич вспомнил про бутылки с «коктейлем Молотова», которые он предусмотрительно переложил из рюкзака в карманы теплой куртки. Миг остолбенения и полнейшей обреченности сменился робкой надеждой. Судорожно щелкая зажигалкой, он поджег фитили и бросил бутыли одну за другой в крысиную лаву…

– Бежим! – крикнул он Лиде. – Это их остановит! Нам совсем немного осталось!

Девушка, тяжело дыша и все время хватаясь за сердце, послушно поковыляла по шпалам. В этот момент сзади полыхнуло жаром, послышался истошный визг, пронзительный и страшный, и в воздухе отчетливо запахло жареным мясом…

Они не помнили, сколько бежали: минуту, час или целую вечность. Наконец, в перспективе блеснула странная конструкция из сварной арматуры, и Суровцев понял, что это лестница. Правда, непонятно было, где они теперь находятся: все еще в Южном округе или уже на той стороне реки.

– Лида… Лидочка… – Мефодий Николаевич обернулся. – Все, считай, мы пришли… Лида!

Девушка не отвечала. Усевшись на ржавый рельс, она тяжело дышала, не в силах даже поднять глаза.

Суровцев с огромным трудом подхватил ее на руки, донес до лестницы и, покачиваясь, поднял на верхнюю площадку. Наружная металлическая дверь, выводившая неизвестно куда, была заперта снаружи.

– Откройте… – шепотом прокричал мужчина и несколько раз ударил в дверь ногой.

Удивительно, но дверь открыли почти сразу. В проеме стоял вооруженный правоохранитель.

– Вы кто? – спросил он, удивленно рассматривая странных людей. – Что вы тут делаете? Как оказались?

– Мы из Южного округа, – тяжело шепнул Мефодий Николаевич и по определившемуся движению мента к автомату сразу понял, что тоннель все-таки вывел их за реку. – Обождите стрелять. Отведите нас к мэру. Он обо всем знает. Я давал ему радиограмму. Моя фамилия Суровцев, сообщите немедленно. Это очень важно…

…Спустя полтора часа, после проверок, перекрестных допросов и дотошных медицинских осмотров, Суровцев и Лида сидели в кабинете градоначальника.

– Только полное отключение Южного округа от теплоснабжения и электричества! – биолог был категоричен. – Только это. Ничего другое нас не спасает. Иначе ситуация окончательно выйдет из-под контроля.

– Но ведь там вроде бы уже обнаружили противоядие, – несмело напомнил градоначальник.

– Вот этого я и боюсь больше всего. Лучше излечивать людей холодотерапией.

– А… вы не можете ошибаться? – В голосе мэра прозвучало естественное недоверие. – Что – есть уже люди, полностью излечившиеся морозом после укусов крыс?

– Я не ошибаюсь, – Мефодий Николаевич выложил перед собеседником журнал лабораторных наблюдений и диски с видеозаписями. – Тут все очень подробно.

– И такие люди есть, – твердо молвила Лида, демонстрируя запястье с почти зажившими следами крысиных зубов. – Это я. Можете продержать меня в каком угодно карантине, а потом сколько угодно проверять…

Глава 38

Такой ранней и лютой зимы не было в мегаполисе за последние лет сто. Холода накатили безжалостные, звенящие. В начале ноября столбик термометра опустился до минус двадцати, и, судя по всему, это не было пределом.

Хотя обстановка в Южном округе относительно нормализовалась, народу на улицах теперь почти не было. Жители сидели по остывающим квартирам, греясь у зажженных газовых конфорок на кухне, рефлекторов, электрических радиаторов и батарей. Спать ложились в трех свитерах. На ночь наваливали на одеяла все более или менее теплое.

По утрам прямые дымки от крыш упирались в серо-молочное небо. Со звенящих деревьев сыпалась сухая снежная пыль. К продуктовым спецраспределителям отправлялись, взяв у соседей все теплые вещи и напялив их на себя. По улицам ходили гуськом, осторожно передвигаясь по прорытым меж сугробов тропкам. У супермаркетов, где по-прежнему раздавали продукты по карточкам, зажглись костры – стоять в уличной очереди более пятнадцати минут было смерти подобно. В квартирах появились самодельные «буржуйки» с трубами, выведенными в кухонные форточки. Деревья в скверах и парках спилили за несколько дней. Еще раньше исчезли все доски с давно заброшенных строек.

По ночам над заснеженным, выстуженным Южным округом висела мертвенно-желтая луна в звездном черном космосе. Жизнь постепенно замирала…

Вскоре столбик термометра уперся в отметку «минус двадцать пять». Именно в этот момент Южный округ одновременно отключили от теплоцентрали и электричества. Сделали это ровно в полдень, чтобы люди массово не замерзли в квартирах во время сна. Как и следовало ожидать, население блокадной зоны выскочило на улицы – казалось, что в выстуженных домах было еще холодней. Слухи казались одни страшнее других: якобы во всем округе полопались трубы, в котельных прогорели топки и полетели форсунки. Электроподстанции все как одна стояли обесточенные, вымороженные, и обслуживающий персонал вскоре разбежался куда глаза глядят.

Пытались жечь уличные костры, но дров для них почти не осталось. Выносили и жгли мебель, взрывали деревянные полы, снимали двери и рамы из окон брошенных квартир. Но всего этого хватило лишь до следующего вечера…

Суровцев и тут оказался абсолютно прав: вирус агрессивности, поразивший людей, никуда не исчез. Просто антидот, случайно изобретенный Александром Ивановичем, временно приглушал эту злобу, которая все копилась, копилась, не находя пока выхода. Так часто случается в гнойной хирургии, когда фурункул не вскрывают, а долго отпаривают компрессами и щадящими мазями. Вот гной и уходит вглубь, заражая ядом непораженные ткани…

Белый порошок больше не помогал даже в самых ударных дозах. В условиях резкого холода организмы людей начали постепенно перестраиваться. Фурункул со зловещим шпоканьем лопнул – ядовитый гной ненависти и вражды густо потек наружу…

Казалось, возвращались самые кошмарные времена. С наступлением темноты по улицам города бродили целые толпы маньяков. Теперь, правда, они больше не нападали друг на друга, как в былые времена, а сбивались в толпы, громя на своем пути все и вся.

И вскоре по одной из таких человеческих стай словно дунуло слушком: во всем виноват тот самый очкастый доктор из больницы скорой помощи. Якобы он коварно и подсунул народу снадобье, которое сперва действительно немного помогает, а затем значительно усугубляет положение инфицированных.

Несколько сотен человек тотчас же бросилось к клинике. Хлипкие милицейские наряды были сметены мгновенно – будто их и не было. Толпа – злая, безжалостная, агрессивная – ворвалась в больничные корпуса, сметая и круша на своем пути все…

Глава 39

Александр Иванович стоял у окна, с ужасом глядя на беснующуюся толпу перед приемным покоем больницы. В густой мазутной темноте кроваво-красными нарывами полыхали факелы, и их отблески зловеще скользили по стенам и сугробам. С тротуаров доносились агрессивные вопли, беспорядочные выстрелы перемежались с боевой матерщиной. Кто-то тоненько вскрикнул и тут же смолк, видимо задавленный в плотной человеческой массе.

Противостоять донельзя агрессивной толпе было совершенно бесполезно: это бы только подхлестнуло ее к новым безумствам. Автомат зарезанного главврача в счет не шел: от дикого напора сотен маньяков не спас бы и взвод тренированных спецназовцев. Бежать тоже не представлялось возможным – клиника скорой помощи наверняка находилась в плотном кольце сумасшедших.

Траектория судьбы Александра Ивановича вновь выписывалась по странному лекалу. Мощное колесо, зацепившее его с самого дна и вынесшее к сияющему свету, теперь, продолжая вращение, волокло его на дно, и спасения ждать было неоткуда…

Внизу, этажом ниже, загремели двери, неуверенно хлопнул пистолетный выстрел. Зазвенело и слоисто высыпалось стекло окна, ледяной булыжник прыгнул на стол рядом с Александром Ивановичем и срикошетил под кушетку.

– Валера… Валера! – позвал прозектор верного ассистента, словно бы он мог ему помочь.

Валера не откликался. Он лежал в вестибюле с разбитой головой, истоптанный до крови, и толпы маньяков рвались мимо него, не обращая никакого внимания на труп.

По лестничным клеткам и коридорам гулко бухали десятки подошв. То и дело слышались выстрелы, звонко и весело рассыпались разносимые стекла. Погромщики неуправляемой лавиной растекались по почти пустынному зданию.

Александр Иванович двигался, словно сомнамбула. Зачем-то поднял замок-молнию любимой «косухи», снял золотые очки, тщательно их протер, вновь нацепил на нос. Подошел к двери, осторожно приоткрыл ее, выглянул наружу…

Прямо на него бежало несколько мужчин: налитые кровью глаза, полураскрытые рты, факелы и палки в сжатых руках… У стены, совсем рядом с кабинетом, корчился в предсмертных судорогах омоновец с бордовым пятном вместо лица. Прозектор захлопнул дверь, судорожно провернул ключ на два оборота. Ощущая под черепом ледяное дуновение страха, он подошел к окну, еще раз взглянул вниз.

Спасения не было.

И тут вновь ожил тот самый тайный распорядитель поступков Александра Ивановича, который давно уже руководил его действиями и помыслами. В какой-то момент ему показалось, что этот распорядитель даже материализовался перед его взором: небольшое, удивительно верткое существо, отдаленно напоминающее чертика, с неестественно красными губами на темно-зеленом лице…

«Прыгай!..» – отчетливо услышал Александр Иванович.

В ту же секунду в дверь кабинета ударили чем-то тупым. Штукатурка из-под дверной рамы сыпанула картечью, и следующий удар заставил дверь треснуть. Было очевидно: еще несколько таких ударов – и злая толпа ворвется в кабинет…

«Прыгай!.. Тебе уже все равно не спастись!..» – зловещим свистящим шепотом приказал зеленый человечек.

Александр Иванович с треском дернул на себя оконную раму, пружинисто прыгнул на подоконник…

Ветер холодил лицо, рельефно облеплял брюки, шевелил короткую, с проседью, стрижку. Мороз заползал под куртку. Внизу, под окнами, бесновалась толпа. У въездных ворот с сухим треском пылала подожженная машина «Скорой помощи».

Почему-то вспомнилось: безмятежное теплое лето, детские аттракционы в парке и маленькая дочь на карусели под балдахином. Деревянный конь ритмично мелькает в круговом движении, Лида смеется, ее развязавшийся белый бант вьется по ветру, как марлевая повязка.

Пространство перед глазами постепенно скруглялось, сплющивалось и словно уменьшалось, и вот уже деревянный конь превратился в гигантскую крысу, а маленькая девочка – в того самого страшного зеленолицего человечка, который уже не шептал, а кричал: «Прыгай!.. Прыгай!.. Прыгай!..»

Снизу хлопнул выстрел – пуля отколола кусок кирпича над головой патологоанатома. Вновь поправив очки, он бесстрашно шагнул вниз, свалившись прямо на людские головы, и сразу же был безжалостно растерзан в кровавые клочья…

…Спустя полчаса главный корпус больницы скорой помощи пылал, подожженный сразу с нескольких концов. На заиндевевшем тротуаре валялись замерзшие, окровавленные трупы, и отряды внутренних войск, уже переправившихся через мосты, наступали на толпу плотной массой, оглушительно постукивая резиновыми дубинками по металлическим щитам.

Погромы, пожары и смертоубийства продолжались всю ночь. Милиция и регулярные войска противостояли всему этому решительно, но без излишней жестокости. И уже к обеду следующего дня в Южный округ вновь начали поступать тепло и электричество. Да и природа словно смилостивилась над людьми: неожиданно зазвенела капель, ударила оттепель, и почти весенние ручьи потекли с тротуаров в ливневые решетки.

Наутро пришло массовое отрезвление. Люди, еще недавно стрелявшие друг в друга и рвавшие на куски детей, теперь с удивлением рассматривали следы собственных бесчинств, спрашивая сами себя: «Зачем и какому богу были принесены эти бессмысленные жертвы?»

Глава 40

Из-за полного отключения Южного округа от тепла и электричества от жуткого вируса безумия вылечились абсолютно все: и недавно покусанные афганскими крысами, и те, кто уже давно и плотно был подсажен на противоядие, изобретенное покойным прозектором морга. Излечение, правда, было небезболезненным: перед тем, как окончательно и бесповоротно избавиться от агрессии, в мозгу людей, подсевших на антидот, словно бы происходил мощнейший тектонический взрыв, и они на несколько часов делались совершенно неадекватными. Блокада Южного округа была снята лишь через четыре дня – население мегаполиса, напуганное невероятными ужасами, творящимися за рекой, всячески противилось сносу блокпостов.

Но хорошо то, что хорошо кончается…

Зима миновала незаметно. Отзвенели новогодние бокалы, отсвистели метели, треснул и тронулся синий лед на реке. К концу февраля снег начал таять, обнажая темную влажную землю. Пустыри, газоны, стройки и даже дворы были завалены серыми телами жутких грызунов. Еще больше гниющих, разлагающихся тушек было в подвалах, в бойлерных и на теплотрассах. Можно было не сомневаться: ни одна особь Rattus Pushtunus не выжила в жутком морозе, свирепствовавшем в Южном округе.

Коммунальщики в апельсиновых жилетках, с надвинутыми на лица респираторами грузили омерзительные серые трупики совковыми лопатами в специальные емкости, которые вывозились в крематорий и немедленно сжигались. Многочисленные команды дезинфекторов обрабатывали зараженные территории специальными химическими растворами.

К счастью, обошлось без повальных эпидемий: Южный округ был полностью очищен от гниющей скверны за трое суток. И уже к весне загорелась реклама на фасадах высоток, завертелись неоновые огни, и жизнь окончательно вкатилась в мирную колею.

Мефодий Николаевич сидел теперь в кресле директора Центрального зоопарка, деятельно занимаясь контактами с зооучреждениями всего мира, обменами одних редких особей на других и организацией научных симпозиумов. На его рабочем столе, как раз между чернильницей и компьютером, стояло чучело Rattus Pushtunus – единственное напоминание о недавних кошмарах. Чучело это, сделанное из последней препарированной ученым афганской крысы, выглядело настолько устрашающим, что Лида Суровцева, заходя в кабинет начальника-мужа, всякий раз отводила от крысы глаза – мол, до сих пор не могу ее видеть.

И вот однажды, вернувшись из командировки, директор не обнаружил привычного чучела.

– Ее мыши сгрызли, – отведя взгляд, молвила Лида. – До полной непригодности. Я уже и акт составила, который с удовольствием все подписали. Или ты уже по афганским крысам соскучился?

– Может, так оно и к лучшему, что мыши сгрызли, – молвил Мефодий Николаевич и, поцеловав жену, изрек философски: – Все-таки как ни крути, а природу никогда не обманешь!..

Content

Александр Варго
Особь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40