Ирина Каренина

НА ЗЯБКОЙ ГРАНИ ИНОБЫТИЯ

* * *

Очередные дон Карлос и донья Клара

Ввязываются в эту историю

С кларнетом и бусами из кораллов.

Клара, лаская пальцами блестящие клапаны,

Вздыхая в просторной студии, обставленной

Строго в соответствии с канонами минимализма,

То есть — аскетично и монохромно,

Плюс немного хрома и никеля

(XXI век предполагает хай-тек),

Вспоминает: ах, как чудесно играл он каприсы Штадлера,

Бедный, любимый дон Карлос,

Как же так получилось,

Как могли мы так глупо расстаться,

Забрав на прощанье самое ценное,

Что было у нас друг для друга?

Карлос, накрутив на запястье

Нитку кораллов, перебирая бусины,

Сосредоточенно размышляет,

Что скажут друзья и коллеги,

В особенности по оркестру,

В особенности Хуанито,

Второй кларнет, молодой красавчик,

И что теперь с этим делать.

Наверно, придется

Вспоминать непутевую юность,

Брать в руки гитару,

Заводить хрипловатым голосом

Любимые coplas romanceadas,

Те, что певали мать, и тетка, и бабушка —

Весь ведьмовской кагал

Старых кварталов Города Пресвятой Троицы

и Порта Госпожи нашей Святой Марии Добрых Ветров.

Что ж ты наделала, mi tristeza, вздыхает дон Карлос,

Мы могли танцевать креольские вальсы и байлесито,

Muy bonita Clara, тонкая, ясноокая,

Как же так получилось, любимая,

Как же так получилось…

В этот момент нитка перетирается,

И отшлифованные розовые горошины

Сыплются ему на колени.

* * *

Печаль моя светла и бесполезна:

Ни мир не переделать, ни себя.

Распахнутая, искренняя бездна

Глядит в меня, жалея и скорбя.

И в утреннем троллейбусе скрипящем

С такими же усталыми, как я,

Так просто помолчать о настоящем

На зябкой грани инобытия.

О сколько дней — прекрасных, не последних —

Нам в мире этом радостно отбыть…

Нас — изумительных, сорокалетних —

Еще любить, любить, любить, любить!

Пока мы горько-красным красим губы,

Оборки расправляем наугад,

И кутаемся в розовые шубы,

И дышим, и рифмуем невпопад.

* * *

Счастьем мог быть, но на сердце лег плитой.

Время мое источено пустотой —

Жадным червем, превращающим жизнь в труху.

Счастьем мог быть, а бормочет мне чепуху.

Странная в мире моем настает пора —

Дом выдувают насквозь чужие ветра,

Листья летят, как воздушные корабли,

Ноги пружинят, вверх несут от земли.

Даже на кухне, сковородой гремя,

Моя кастрюли, пищу творя нам днесь,

Я ощущаю: где-то моря штормят,

Я не с тобою, я не сейчас, не здесь.

Вымело сор из избы моей лубяной.

Больше я не пою про «Побудь со мной».

Светлая наледь, осень моя при мне,

И полыхает герань на моем окне.

* * *

Я тебя попрошу… Только я разучилась просить.

Доверять — неподъемно, а не доверять — несносимо.

Ты не бог, дай мне хлеба, чтоб есть, и вина, чтобы пить.

Вороненое лезвие — к венам? — да нет, снова мимо.

Полуночной молитвой спасешь ли свой рай от беды?

…Я б тебя пожалела, но я разучилась, и баста.

Поворачивай сани, и — на тебе, вот, — за труды —

Обгорелую корку когда-то возможного счастья:

Хочешь ешь, хочешь брось, мне теперь навсегда все равно,

Я так рано сгорела, я так невозможно устала…

Что ты смотришь в меня, что ты видишь, какое кино?

Все, не будет кина, кинщик пьян, уходите из зала.

* * *

Белеет смерть, как нежная черемуха,

Как рисовая пудра на лице.

Равно боишься взлета или промаха,

Небытия, грозящего в конце.

Флакон сердечных капель с горлом узеньким —

Так легкий звон отмеривай в стакан,

Когда к тебе полночной грозной музыкой

Тоска подступит, словно океан,

Бессонница, безсолница, безлунница…

Одно — глаза усталые сухи,

И знаешь: из безмолвия проклюнутся

Звенящие и темные ростки.

Пробьются, как бамбук сквозь плоть казнимого,

Зашелестят, проявятся вчерне.

И все, что в жизни есть невыносимого,

Опять переживаемо вполне.

* * *

Осторожно, вылетит птичка, выплывет рыбка,

Улыбайся, вылетит пуля, так ей и надо.

Мне, пожалуйста, верхнюю полку, облако, зыбку,

Колыбель поездную, Боже, дурному чаду,

Проездной сироте — промелькну, проживу, уеду, —

Где бы я ни была — но куда-нибудь, где я буду.

Осторожно! Снимают! С поезда — на портреты,

На недобрую память, нежность в губах Иуды.

* * *

Анастасии Журавлевой

А он бы хотел, чтобы я научилась лгать,

Чтобы ходила и притворялась живой.

А он душу мою обронил в снега,

А мне бы насмерть застыть волчьей зимой.

— Добрый человек, дурочку пожалей,

Некуда пойти, негде укрыться ей,

Все стены, стены в розах, обступают, шипы на них —

Колкие, злые…

— Дурочка-дурочка, кто твой жених?

— А вот поеду на санках к золотому крыльцу —

Там мой жених, — буду бить его по лицу,

Чтобы не запирал меня больше у этих роз,

Чтобы новое сердце мне из-за моря привез,

Пустое, холодное, тихое — ни словца.

Чтоб не помнить мне с этим сердцем его лица.

* * *

По бутылке к обеду прикупим

Густо-красного, словно рубин,

Отсчитаем замызганных рупий

И покинем пустой магазин.

Чтоб до ночи сидеть и не плакать,

Вспоминая про это и то,

Говорить о мужьях и собаках —

О живых и о тех, за чертой,

Обо всем, что когда-то болело,

А потом безвозвратно ушло,

На такие юга улетело,

Что не вспомнишь — добро или зло,

И бренчит мелочевкой в карманах,

Не желанное даже врагу,

Выкликая: «Креветки, рапаны!»

На пустынном твоем берегу.

* * *

Это в груди рушатся башни, башни…

Синие башни древнего Вавилона.

Это мой в твидовом пиджаке ангел вчерашний,

Защитник вчерашний в ночь улетает с балкона,

Оставляет мне только горькие сигареты,

Только сладкие слезы о том, что жизнь — по нолям,

И что терпкие, дымкие имена — Анахит, Марета —

Дают кораблям и никогда — дочерям.

* * *

…Нет, ты меня не ждал, ни боже мой.

Какая б ни была судьба лихая,

Я не должна была к тебе домой

Влететь, веселым мраком полыхая,

На твой порог, незваная, шагнуть,

Перетряхнуть все памятки и беды…

Нет, только не к тебе — к кому-нибудь,

С кем схожие бессмысленные среды,

С кем общая вода для равных жабр

И общий воздух, взрезанный крылами…

Но вот я здесь — как гром или пожар,

Как темное, стремительное пламя.

И шлем волос, как принято писать,

И в розах шаль, и горе за спиною,

Мне хочется то плакать, то плясать,

И весь мой ад и мой сурок со мною.

Да из какой непрошеной среды —

Замученная, пестрая, как птица,

Мошенница, словесной чехарды

И взоров нагловатых мастерица.

* * *

Положи мне любовь полосатой конфеткою в рот —

Леденцом красно-желто-зеленым спаси мою душу.

Светлый ангел больничный, мне свой отдававший компот,

Помнишь, я не боялась ни бо…? А сегодня я трушу.

Говоришь, это облако — дом твой, кораблик, причал,

У тебя там в буфете кулек золотых карамелек.

Говоришь, в моем сердце заело пружинку-печаль —

Это часто бывает у нас, дурачков, пустомелек.

Легкий дом твой, кораблико-облако, снег-молоко,

Это солнца осколки в кульке из тетрадной обложки,

Это мне невесомо и счастливо, это легко,

И не тянет к земле — спотыкалку твою, хромоножку…

Content

Ирина Каренина
НА ЗЯБКОЙ ГРАНИ ИНОБЫТИЯ