Майкл Маршалл Смит

Ханна Грин и ее невыносимо обыденное существование

Michael Marshall Smith

Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd. Under the title

HANNAH GREEN AND HER UNFEASIBLY MUNDANE EXISTENCE

Copyright © Michael Marshall Smith 2017

All rights reserved

Серия «Азбука-бестселлер»

Перевод с английского Александры Питчер

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Иллюстрация на обложке Ольги Закис

© А. Питчер, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Для Нейта,

который кое-что из этого услышал первым

и без которого всего этого не было бы

Цель наших поисков – не новое место,

но скорее новый взгляд на вещи.

Генри Миллер.

Биг-Сур и апельсины Иеронима Босха.

Перевод В. Минушина

Тогда

Представьте себе, если вам угодно, мастерскую часовщика.

Впрочем, не важно, угодно вам или нет, вы просто ее представьте. Потому что именно там произойдет что-то вроде бы и не особенно важное, но впоследствии окажется, что это очень важно, и если вы не готовы слушать мой рассказ, то оно не сработает.

А поэтому…

Представьте себе то, что я только что сказал.

Наверное, стоит добавить, что мастерская находится на первом этаже старого ветхого здания, в каком-то дальнем городке. Мастерская захламленная и запыленная, чист только верстак часовщика. Хозяину, человеку преклонных лет, порядок на рабочем месте важнее состояния мастерской.

Осенний день клонится к вечеру, смеркается. Холодно. Тихо. В мастерской тускло горят свечи, и часовщик – если вам угодно, представьте себе, как он склонился над верстаком в полумраке, – для тепла кутается в несколько слоев одежды. Он ремонтирует часы, сделанные им несколько десятилетий назад для какого-то местного аристократа. Часовщик полагает, что на работу у него уйдет минут тридцать, после чего он закроет мастерскую на замок и пойдет по узким улочкам к своему дому, где после смерти жены живет в одиночестве, если не считать дряхлого сердитого кота. По дороге домой он купит кое-какой еды и пакетик мятных пастилок, которые очень любит. Часовщик. Не кот.

Часы, которые он ремонтирует, очень сложные и для времени своего создания новаторские, но часовщик знает, что начни он работать над механизмом сейчас, то сделал бы все иначе. За прошедшие годы он многому научился. Но теперь он ничего нового не создает. И давно не создавал. История его жизни уже рассказана. Он просто ждет ее последнего слова.

И все же глаза его по-прежнему зорки, а пальцы ловки, и на починку часового механизма уходит всего десять минут. Старый мастер собирает часы, полирует футляр рукавом. Готово. Закончено.

Он встает, не выпуская часов из рук. Хорошо разбираясь в устройстве сложных механизмов для измерения времени, он ощущает их скрытое движение, почти неуловимую вибрацию, как еле слышный шорох крошечного зверька, прикорнувшего в горсти.

И он ощущает кое-что еще.

Бесчисленное множество ощущений облаком заполняет его ум, как звуки церковного орга́на, взмывающие к небесам. Дети. И внучка. Не его, конечно же, потому что часовщик бездетен; в долгом и счастливом браке у него не было потомства. Те, кто произвели его на свет, его родители, и их родители, и далекие предки. Он осознает не просто абстрактный факт их существования, но их реальность, их сложность, как если бы он был солистом в концерте собственной жизни, поддерживаемым слаженными мелодиями остальных.

Он осознает также, что, хотя сияние свечей озаряет отдельные участки мастерской, есть здесь и темные углы, и сумрачные закутки. Вся его жизнь была вот такой, не растянулась прямо, как полотнище между двумя флагштоками, а плыла по извилистым руслам, где «тик» и «так» всего лишь отмечают некие крайности.

Он задумывается, как он оказался здесь этим студеным днем. Какие бессчетные события привели его сюда?

И почему?

Он качает головой, морщит лоб. Его редко занимают подобные мысли. Как правило, он не ощущает непонятного страха, который сейчас неумолимо подкрадывается к нему. Вот-вот случится что-то зловещее.

Жди дурного гостя…[1]

Он слышит шаги на улице. Чуть оборачивается к окну, но не видит, кто приближается. Оконные стекла замызганные. Их уже много лет не мыли. В них не заглядывают любопытные. Знаменитое имя на вывеске говорит само за себя, а часовщику претит мирская суета, он ценит уединение за мутными стеклами.

Но сейчас ему очень хочется знать, кто идет. Неужели вот так и окончится его жизнь?

Он поворачивается к верстаку, что-то перебирает, ждет.

Дверь отворяется.

Нет-нет. Прошу прощения. Ничего такого не воображайте.

Все не так. Я хотел рассказать историю с самого начала.

В этом и ошибка. Так нельзя. С тех пор я исправился, затвердил урок, и мне самому любопытно, не начал ли я в тот давний студеный день смутно понимать свое упущение. Жизнь совсем не такая, как часовой механизм, который можно сконструировать, а потом подкрутить завод и привести в движение.

Начала нет. Мы всегда в середине.

Ладно. Слушайте, начну-ка я заново.

Часть I

История – одушевленное существо, не совокупность, не аллегория и не психологический этюд.

Мартин Шоу. Заснеженная башня

Глава 1

Так вот. Как я уже говорил, это история. А истории непредсказуемы и пугливы, как кошки. К ним надо подходить медленно и осторожно, с уважением, иначе они ускользнут, и только их и видели. Люди сочиняют истории с тех самых пор, как появились на Земле, а может, и раньше. Есть истории древние, сложенные еще до возникновения речи, – их рассказывали жестами, покряхтываниями, движениями глаз; эти истории по-прежнему обитают в шорохе листвы и плеске волн, а их призраки скрываются в рассказах, известных нам и сегодня.

Будь хорошим, будь осторожным.

Остерегайся той пещеры; того леса; того человека.

Однажды солнце покроется тьмой и мы спрячемся.

Но всем историям – я имею в виду настоящие истории, а не повествования о языкатых подростках, которые становятся шпионами-ниндзя, или о занудных людях среднего возраста, утомленных обеспеченной жизнью в обществе развитого капитализма, которые сбегают в Барселону, открывают там крошечную книжную лавку и встречают свою единственную любовь, – необходимо, чтобы мы выжили. Люди – не только тучи, проливающиеся ливнями историй, но и осколки стекла, проходя сквозь которые свет историй концентрируется так резко, что обжигает.

Люди и истории необходимы друг другу. Мы их рассказываем, но и они рассказывают нас, протягивают мягкие ладони, широко раскрывают объятия. И это случается всякий раз, когда мы увязаем в жизни и не находим в ней смысла. Нам всем нужен путь, и бывает, что истории возвращают нас на него.

Именно это и произошло с Ханной Грин. Она попала в историю.

Вот так оно и было.

Ханна живет в городке под названием Сан-та-Круз, на побережье Северной Калифорнии. В центре много магазинов здорового питания, супермаркет «Сейфвей», кофейни, кинотеатры, библиотека и прочие заведения, без которых не может обойтись ни один уважающий себя город. Там находится одно из отделений системы Калифорнийского университета, а на пляжном променаде расположен знаменитый парк развлечений, где можно, если захочется, до одури кататься на всяких аттракционах. Там есть комната страха, карусели, тиры, пятый из старейших ролокостеров в США (тот самый «Гигантский ковш», на котором Ханна с дедушкой однажды прокатились, что произвело на обоих отвратительное впечатление, а дедушка назвал аттракцион «потенциальным злодейством») и множество ларьков, торгующих корн-догами, чесночной картофельной соломкой и гранулированным наномороженым «Диппин дотс». Дети в Санта-Крузе ужасно расстроены тем, что им не позволяют ходить в парк каждый день.

Сюда приезжают многочисленные туристы, бродят по пляжам, занимаются серфингом или лакомятся морепродуктами, но город, как не раз говаривала мама Ханны, весьма напоминает остров. Невысокий горный хребет Санта-Круз, поросший секвойями и соснами, отделяет город от Кремниевой долины и Сан-Хосе. Когда-то в лесах водились волки и медведи, но люди от них избавились, чтобы облегчить жизнь себе и любителям пеших прогулок. На юге простирается побережье залива, где нет ничего интересного, кроме плантаций артишоков, чеснока и прочих овощей для взрослых, до самого Монтерея, Кармела и скалистых пустошей Биг-Сура. К северу от города миль на семьдесят тянется пустынное и очень красивое побережье, а потом попадаешь в Сан-Франциско, который все в округе называют «большим городом». В общем, похоже, что Санта-Круз вроде бы отрезан от остальной Калифорнии (и от мира), но, к счастью, все его обитатели довольны таким положением дел. Так иногда говорила мама Ханны, но при этом не улыбалась.

Вот только в последнее время Ханна почти не слышала маминых разговоров. Прежде чем она попала в историю, которую я сейчас рассказываю, она уже была героиней нескольких историй, в частности «Повести об одиннадцатилетней девочке», «Рассказа о противных абсолютно прямых русых волосах», «Хроники о беспричинно вредной подруге Элли» и «Саги о совершенно несправедливом запрете завести котенка». С недавних пор одна из историй в жизни Ханны заняла такое важное место и так сильно изменила многое, что затмила собой все остальные истории.

Это была старая, печальная и непонятная история под названием «Мама с папой больше не живут вместе».

Ханна точно знала, когда именно началась эта история, в какой миг некий злобный дух наморщил лоб, подумал: «А что, если…» – и принялся портить ей жизнь.

Все началось в субботу, когда они поехали в Лос-Гатос. Мама Ханны любила Лос-Гатос, милый и чистенький городок, где были магазины, которых не было в Санта-Крузе. Папа Ханны без особого энтузиазма относился к получасовой поездке по горной дороге (самой опасной трассе на свете, если верить папиным словам, с которой открываются восхитительные пейзажи и на которой постоянно случаются автокатастрофы, а еще трудно сохранять хладнокровие, сознавая, что трасса пересекает геологический разлом Сан-Андреас), но фирменный магазин «Эппл», кофейня и очаровательная площадь у любимого ресторанчика позволяли ему вполне приемлемо провести утро, пока Ханна с мамой ходили по магазинам.

За этим обычно следовал обед в непринужденной обстановке. Их любимый ресторанчик был светлым и просторным, с дружелюбными официантами в красивой форменной одежде, которые принимали заказ и тут же приносили корзиночки с булочками и прочей выпечкой, а мама с папой не очень хотели, чтобы Ханна наедалась хлебом. Пока ждали еду, мама с папой переговаривались, пили вино, а мама Ханны показывала папе кое-какие покупки (хотя, как заметила Ханна, далеко не все).

В общем, воспоминания Ханны о Лос-Гатосе были приятными, но однажды, полгода назад, она схватила крошечную булочку и покосилась на маму, которая смотрела в окно. Мамино лицо было отрешенным и печальным.

Ханна удивилась – обеды в Лос-Гатосе обычно проходили весело, хотя в последнее время веселье стало каким-то пронзительным и натужным, – и взглянула на отца.

Он смотрел на маму. Без отрешенного выражения, но печально.

– Пап?

Он заморгал, будто спросонья, и отчитал Ханну за булочку, хотя и не очень искренне. Мама продолжала смотреть в окно, словно увидела что-то в далекой дали и раздумывала, не выскочить ли прямо сейчас из-за стола и не броситься ли за этим чем-то, пока оно не исчезло из виду.

Принесли заказанные блюда, все поели, а потом поехали домой и с тех пор в Лос-Гатос не возвращались. Ханна решила, что именно с этого обеда и началось все плохое.

Потому что спустя два месяца мама уехала из дома.

В целом почти ничего не изменилось. Ханна ходила в школу, делала домашние задания, по вторникам посещала уроки французского (факультативно, потому что мама считала необходимым знать иностранный язык, хотя ближайшим местом, где говорили по-французски, наверное, была Франция). Папа ездил в магазин за продуктами и готовил ужин – мама Ханны часто отправлялась в служебные командировки по Америке и Европе, так что всегда досадовала и злилась на кухонную плиту и духовку, – и все шло как обычно.

Однако же есть разница между «мама в отъезде до выходных» и «мама в отъезде непонятно на сколько». Кухонный стол становится огромным. Посудомоечная машины шумит слишком громко.

На неделю приехал погостить дедушка – точнее, его вечные странствия по миру наконец-то занесли его в Санта-Круз, – и это было здорово. Он вел себя как обычно, мастерил странные фигурки из всякой ерунды, подобранной на прогулках, и дремал в кресле (как он выражался, «давал отдых глазам»). Однажды он приготовил ужин, хотя трудно было понять, что это за блюдо, и попытался помочь Ханне с домашним заданием по естествознанию, но минут десять недоуменно глядел на вопросы, а потом сказал, что они все неправильные.

Несколько раз к ним приходила Зои, провести время с Ханной. Тете Зои было двадцать восемь. Она жила в большом городе и была своего рода художником. Крашеная блондинка с ужасно ершистой стрижкой и татуировками, она постоянно одевалась во все черное и была папиной сестрой, намного его младше, и Ханна заметила, что Зои с папой смотрят друг на друга с настороженным удивлением, будто не верят, что они вообще родственники и принадлежат к одному и тому же виду живых существ. К тому же Ханна не очень понимала, что такое «своего рода художник». Она догадывалась, что это не самое лестное выражение, потому что так Зои называла мама, а мама Ханны и Зои не всегда ладили. «Своего рода художник» явно отличался от просто художника, ведь, как показывали многочисленные проверки, тетя Зои вообще не умеет рисовать.

Тетя Зои была дружелюбной и веселой; она изо всех сил старалась внушить Ханне, что, хотя родители Ханны сейчас не живут вместе, это не означает, что мама или папа ее разлюбили. Случается, что люди всю жизнь проводят вместе, а случается, что нет. Это их личное дело, и никто из посторонних никогда не сможет понять, почему так происходит. Иногда на это имеются важные причины, иногда – странные, а иногда это случается потому, что ничего нельзя исправить. А иногда причина бывает самой обыденной.

Ханна не знала слова «обыденная». Тетя Зои махнула рукой и невнятно пояснила: «Ну, понимаешь… обыденная».

Потом Ханна нашла это слово в интернете. В интернете говорилось, что оно обозначает нечто, «имеющее отношение к обычным жизненным проблемам». Объяснение ничего особо не проясняло до тех пор, пока Ханна не сообразила, что это всего лишь второе значение слова и что его чаще употребляют в смысле «ничем не примечательный, неинтересный».

Тут Ханна кивнула. Она не совсем понимала, как может быть неинтересно то, что мама с папой не живут вместе, но начала сознавать, что неинтересной постепенно становится вся ее жизнь.

Потом Зои приехала с ночевкой, посидеть с Ханной, потому что папа уехал в командировку в Лос-Анджелес. Ханна ввернула слово «обыденный» в разговор и с удовольствием заметила улыбку тети. Осмелев, Ханна спросила, не проще ли в следующий раз ей самой съездить в гости к тете Зои, в большой город. Ей казалось (о чем она говорить не стала), что там у них будет больше возможностей сдружиться и найти какие-нибудь новые развлечения, в отличие от ничем не примечательных и неинтересных. Зои ответила: «Да, наверное» – и предложила сделать попкорн и посмотреть кино.

Что бы там ни означало слово «обыденный», Ханне хватало сообразительности понять, что «да, наверное» обычно значит «нет».

В общем, жизнь тянулась, как длинная передача в телевизоре, который невозможно выключить. Ханна ходила в школу, ела и спала. Каждые несколько дней мама присылала ей письмо по электронной почте, и раз в неделю они разговаривали по скайпу. Мейлы были короткими, все больше о погоде в английском городе Лондоне, где работала мама. Телефонные разговоры были лучше, но иногда казалось, что в роли мамы теперь другая актриса.

Ханна поняла, что когда (и если) мама все-таки вернется, то вряд ли станет жить вместе с Ханной и папой. Во всяком случае, не сразу. Без мамы было трудно, но терпимо. Мысли о маме Ханна сложила в воображаемый ларец, прикрыла его (не очень плотно, но так, чтобы мысли оттуда не высовывались и не заставляли ее плакать) и сказала себе, что туда можно заглядывать когда угодно. Воображаемый ларец был золотым и богато украшенным, как в сказке.

Еще труднее было без папы, хотя он всегда был рядом.

Он был рядом, но на самом деле его не было. В нем переменилось все, кроме внешности (хотя он часто выглядел усталым, а глаза больше не улыбались). Он обнимал ее перед сном. Он обнимал ее у ворот школы. Когда было что сказать, один говорил, а другой слушал. Но иногда Ханна неслышно входила в комнату, смотрела на папу, а его будто бы не было.

А в остальном ничего не изменилось.

Школа.

Домашние задания.

Еда.

Сон.

Школа.

Домашние задания.

Еда.

Сон…

…как волны, плещущие о пустынный берег. Жизнь стала скучной, серой и спокойной еще и потому, что все взрослые, с которыми общалась Ханна – учителя, родители ее друзей и даже языкатый тренер в спортзале, – теперь относились к ней иначе. Они были внимательными, заботливыми, постоянно улыбались и заглядывали ей в глаза. Из-за этого мир словно бы утратил острые края и все углы сгладились. Исчезли форма, цвет и движение, а также ощущение света и тени. Все превратилось в какой-то туман, будто живешь в облаке.

Однажды осенью Ханна сидела у окна и смотрела, как по дереву у дома прыгает белка. Зверек был таким живым и веселым, что Ханна ему позавидовала и внезапно поняла: ее жизнь стала «обыденной».

Ужасно, невыносимо обыденной.

Что ж, пожалуй, с этого и начнем.

Не волнуйтесь, дальше будет интереснее. Все это еще пока не история. Это предыстория, общий фон, знакомство с прошлыми и развивающимися историями, чтобы выбрать подходящее время и сказать: «А теперь давайте посмотрим, что случилось дальше».

Мы всё увидим.

Но прежде чем продолжать историю Ханны, надо познакомиться еще кое с кем.

Глава 2

Тем временем на веранде гостиницы «Палас-отель» в районе Саут-Бич, Майами, дремал старик.

«Палас-отель» – одна из множества гостиниц в стиле ар-деко на полумиле побережья; в 1980-е годы их бывшее великолепие восстановили, однако теперь они снова постепенно возвращались к прежней ветхости, будто такое состояние было для них самым удобным. На коленях старика лежала местная газета, но он ее не читал. На столике, в тени зонта, стоял бокал чая со льдом, и его содержимое давно достигло температуры окружающей среды. В чае трепыхалось какое-то крупное насекомое, будто пловец вольным стилем. Официант, который обслуживал веранду, неоднократно подходил к столику узнать, не хочет ли старый хрыч заказать новый напиток. Всякий раз оказывалось, что глаза старика закрыты. Он давно уже сидел без движения.

Однако же официант решил сделать еще один заход. Через полчаса кончалась его смена. Что, в сущности, было замечательно. День выдался жаркий и душный, официант мечтал вернуться в свою обшарпанную квартирку, принять душ, пару часов посидеть на балконе, покуривая марихуану, а потом отправиться в город в надежде подцепить какую-нибудь дамочку в разводе, упившуюся «маргаритой», а если не повезет, то просто надраться в зюзю. Посетителей на веранде было немного. В эту смену официанту досталось до смешного мало чаевых (а он припозднился с квартплатой), поэтому он и решил – время близилось к пяти, – что хорошо бы впарить старперу в мятом костюме большой бокал вина или какой-нибудь дорогущий коктейль.

Официант подошел и выжидающе замер рядом.

Во сне голова старика склонилась на грудь, так что виден был только бледный лоб, покрытый возрастными пигментными пятнами, внушительный шнобель и зачесанные назад волосы снежной белизны и завидной густоты. Крупные бледные руки, тоже в старческих пятнах, лежали на коленях, костляво выпиравших из-под льняной ткани черного костюма. Кто, ради всего святого, носит черное во Флориде?

Официант кашлянул. Ответа не последовало.

Он снова кашлянул, на этот раз громче.

Сознание медленно возвращалось.

Казалось, оно возвращается из невообразимой дали, потому что это было не обычным пробуждением. Старик не просто проснулся. В тот день он очнулся от глубочайшего сна.

Он открыл глаза и не понял, где находится. Было жарко. И светло, но, судя по свету, день клонился к вечеру. С каменной террасы, где сидел старик, открывался вид на какой-то океанский простор.

Перед стариком стоял юноша в белом фартуке и с улыбкой, которую обычно изображают в надежде на финансовое вознаграждение.

– Хорошо отдыхается, сэр?

Старик недоуменно поглядел на него и сел поудобнее. Он окинул взглядом молодые парочки за столиками на веранде и пожилых людей, пристально взирающих из-под панам на океан, будто выжидая чего-то. Гостиницы по обе стороны. Пальмы.

Он обернулся к официанту:

– Где я?

Официант вздохнул. Старый пердун был вполне в себе, когда заказывал чай со льдом. Очевидно, дневная жара окончательно расплавила ему мозги.

– Не желаете ли бокал холодного шардоне, сэр? У нас великолепный выбор. Или вам больше по душе совиньон блан? Или мартини, беллини или соботини? Это фирменный коктейль нашего специалиста-миксолога, Ральфа Собо, в который входит трио…

– Я просил вас озвучить всю винную карту?

– Нет, сэр.

– Тогда отвечайте.

Официант напряженно улыбнулся и с нарочитой медлительностью произнес:

– Вы на веранде гостиницы «Палас-отель». Саут-Бич. Майами. Соединенные Штаты Америки. – Он подался вперед и добавил погромче, так, что на них стали оглядываться окружающие: – Планета Земля.

Старик недоуменно наморщил лоб:

– И долго я здесь?

– На веранде? Весь день. В гостинице? Понятия не имею. Наш консьерж предоставит вам эти сведения, а также сообщит ваше имя, если вдруг вы и его запамятовали. Вам принести что-нибудь выпить или как?

Старик помотал головой:

– Принесите счет.

Официант отошел, хлопая подносом по колену и давая себе мысленное обещание не торопиться со счетом этого дряхлого морщинистого недоумка.

Официант работал в гостинице всего несколько недель и плохо знал местный обслуживающий персонал. Иначе он наверняка слышал бы, что говорили об этом постояльце. В те три месяца, что старик занимал люкс на тринадцатом этаже, в номера по соседству было невозможно поселить гостей. В гостиничной компьютерной системе бронирования непонятным образом возник некий глюк, так что соседние с люксом номера отображались как занятые, хотя они были свободны. Любые попытки наладить программу или не обращать внимания на ошибочные сведения приводили к тому, что в гостинице резко возрастало число досадных недоразумений из-за неверного бронирования и, следовательно, количество недовольных гостей, поэтому консьержи продолжали держать эти номера свободными. Вдобавок пришлось отказаться от попыток списать деньги с кредитной карточки старика. Безупречный статус и подлинность кредитки не вызывали сомнений, но система отказывалась сохранять данные. В результате, к вящей досаде управляющего, востребовать причитающиеся суммы не удавалось. Гостиничный отдел техподдержки обещал в самом скором времени разобраться с проблемой. Управляющий надеялся, что так оно и будет, потому что подобные обещания выслушивал уже не в первый и даже не в третий раз.

Вот только официант всего этого не знал. Он подошел к кассе, незаметно разорвал счет старика на мелкие клочки, оставил передник на вешалке и, насвистывая, ушел с веранды.

Новый счет старому козлу принесут минут через десять-пятнадцать, но даже мелкое неудобство лучше, чем ничего.

Старик на веранде так долго не ждал. Он выложил на столик десятидолларовую купюру, прижал ее бокалом. Встал. Несколько секунд постоял, в полном спокойствии, с отрешенным лицом.

Потом внезапно улыбнулся.

Улыбка была не простой, веселой или довольной. Она была сложной, разочарованной. Со стороны могло бы показаться, будто он вспомнил о чем-то несрочном, но таком, чего не следовало забывать.

Он в последний раз взглянул на океан, повернулся и направился к дверям гостиничного вестибюля, двигаясь быстрее и увереннее, чем можно было ожидать.

Час спустя официант, освеженный душем, блаженно докуривал второй косячок на балконе своей квартиры, и тут балкон внезапно обвалился; официант рухнул с высоты сорока футов прямо на захламленный двор, где и умер достаточно быстро, потому что обломок железного прута пробил ему грудную клетку и вонзился в сердце.

Это произошло не случайно.

Глава 3

В семь часов вечера Ханна ждала.

Ждала.

И ждала.

Она ждала с самого завтрака, за которым папа был каким-то отрешенным и бесплотным больше обычного; ждала с тех пор, как он отвез ее в школу, обнял и поцеловал на прощание, но взгляд его был странным. Она заметила, что утром он забыл побриться. И за день до того тоже забыл. Она не ждала, пока делала домашнее задание по математике, когда он привез ее домой из школы, потому что знала, что надо быть внимательной. Папа часто говорил, что помогать с заданиями по математике – наказание за все запамятованные дурные поступки из прошлой жизни или даже прошлых жизней, и хотя это вряд ли было так, но Ханна понимала, что его терпение не бесконечно, особенно сейчас.

Она ждала, пока он готовил ужин, ее любимое блюдо, макароны в сливочном соусе с беконом и зеленым горошком, которое папа придумал специально для нее, когда она была совсем маленькой, и от одного запаха ей становилось тепло и уютно даже теперь, когда она знала, что мир изменился. Она сидела в уголке на кухне, читала и раздумывала, случайно он решил приготовить макароны в сливочном соусе или это как-то было связано с тем, что она знала и – непонятно почему – чего ждала. В последнее время ужины отличались загадочной непредсказуемостью: то какие-то сложные и незнакомые блюда, то замороженная пицца три дня подряд.

А сегодня на ужин были ее любимые макароны.

Она ждала.

Ужинали на кухне. Папа расспросил Ханну, как прошел ее день, и слушал вроде бы внимательнее, чем в последние пару дней. Сам он почти не ел.

Потом Ханна сунула свою тарелку в посудомойку и ушла в гостиную, ждать дальше. Наконец туда пришел папа, с чашкой кофе. Он уселся на краешек дивана и сказал:

– Мне надо с тобой поговорить.

На миг Ханна испугалась: вот сейчас он скажет, что мама не вернется из Лондона, или что Ханне нужно уехать, или что они должны переехать в другой город, или еще что-нибудь. Едва дыша, она уставилась на папу, но заметила, что взгляд у него ласковый, и решила, что, наверное, возможно, все не так плохо.

– О чем? – спросила она.

Он поджал губы и посмотрел на ковер. Видно было, что папа устал. В щетине проглядывала седина. Когда она появилась? До того, как мама уехала? Ханна не знала. При маме он никогда не забывал побриться.

– Я не очень хорошо со всем этим справляюсь, – сказал он. – В смысле, с тем, что мамы… что мамы нет. Я стараюсь делать все, что нужно. В общем-то получается, да? У нас с тобой все в порядке?

Ханна честно кивнула. По большей части все было вроде бы в порядке, но, даже если бы и не было, она понимала, что спрашивает он не ради ответа. Взрослые часто так делали – говорили то, во что сами верили, но с вопросительной интонацией. Это означало, что они говорят о чем-то важном, ну как-то так. Быстро начинаешь понимать, что отвечать на этот так называемый вопрос не нужно, точно так же как начинаешь понимать, что если ты девочка, то не нужно говорить мальчикам о счете в видеоигре, особенно если набираешь больше очков, чем они.

– Но… – Он умолк. Будто не знал, что сказать дальше.

– Тебе грустно, – сказала она.

Он удивленно рассмеялся:

– Ну да. И тебе тоже, я знаю. Все это, кхм… странно.

– Да, мне грустно, – согласилась она. – Но не так, как тебе.

– В каком смысле?

– Тебе по-плохому грустно.

Он поглядел на нее, закивал, и она очень испугалась, увидев слезы в его глазах. Она никогда не видела, чтобы папа плакал. Она знала, что жизнь – непростая штука, но если все так плохо, что у папы на глаза наворачиваются слезы, то, значит, все гораздо хуже, чем она думала. И ничего обыденного в этом нет.

– Я что-то не то сказала?

– Нет. Ты сказала очень умное. – Он шмыгнул носом, но плакать больше не собирался. – Мне нужно время… Во-первых, все вот это… – Он взмахнул руками, словно бы обводя дом, все, что в нем было, и то, чего в нем больше не было. – А еще… работа. Я торможу. Я бы справился с чем-то одним. А когда и то и другое вместе, то получается не очень.

Ханна знала, что папа зарабатывает на жизнь тем, что печатает для тех, кто в Лос-Анджелесе, помогает им сочинять истории. Она знала, что иногда это очень трудно, особенно потому, что, как она поняла из подслушанных разговоров родителей, почти все, на кого работал папа, были сволочами и идиотами, с творческими способностями комаров и нравственными принципами росомах. Эти слова папа произносил негромко, будто боялся, что его услышат за триста миль отсюда.

– В общем, тут дело такое, – сказал он. – Как ты смотришь на то, чтобы погостить у дедушки?

Ханна хотела немедленно согласиться, но смутно понимала, что делать этого не стоит.

– У дедушки?

Отец пристально смотрел на нее:

– Да.

– А почему не у тети Зои?

– Зои очень занята, – вздохнул он. – У нее намечается выставка, или перформанс, или что-то… ну, что-то такое. Вдобавок ты видела ее квартиру. Спать там можно только стоя.

Услышав старую шутку, Ханна привычно улыбнулась – то есть попыталась выжать улыбку. Сейчас все было иначе. Еще недавно не могло быть и речи о том, чтобы погостить у тети Зои. А теперь, очевидно, об этом подумывали, но в итоге мысль отвергли. Ханна тоже почувствовала себя отверженной.

– И мне кажется, что лучше погостить у него не пару дней, а чуть подольше.

– Подольше?

– Неделю. Или две.

Целых две недели?

– А когда?

– Завтра.

– А как же школа?

– Я уже поговорил с учительницей Джен. Она не возражает.

Ханна посмотрела на папу и поняла, что это неправда. Ну, не совсем правда. Да, конечно, он поговорил с учительницей. Нельзя забирать детей из школы без согласия центра управления полетом.

Лишь сейчас она вспомнила, что сегодня утром он отвез ее в школу пусть и небритый, но в приличных брюках и чистой рубашке – впервые за много дней не в обтрепанных джинсах, которые когда-то надевал только в выходные. Вряд ли можно забрать ребенка из школы на две недели, если просто сказать: «У меня возникли трудности». Наверное, он сослался на какую-то командировку к росомахам, поэтому и оделся как в офис. Для взрослых очень важно все, что связано с работой. К работе относятся с огромным уважением. Иногда кажется, что с бо́льшим уважением, чем к детям.

– А ты у дедушки спросил?

– Да. Я разговаривал с ним вчера вечером. Точнее, отправил ему мейл. Там телефон не берет.

– А где он сейчас? Ну, в какой точке света?

Папа улыбнулся, на этот раз по-настоящему. Ханна сообразила, что уже давно не видела такой улыбки.

– В штате Вашингтон, – ответил он, будто говоря об обратной стороне Луны. – Бог знает почему. Но место там замечательное. По-моему, тебе понравится. Он говорит, что очень тебя ждет.

Как только папа упомянул о возможности погостить у дедушки, Ханне захотелось туда поехать. Она обожала папиного папу, а еще ее очень привлекала перспектива уехать из Санта-Круза и заняться чем-то другим, лишь бы не влачить обыденное существование. Она не стала выказывать своей радости, чтобы папа не подумал, что ей хочется с ним расставаться. А значит, пришлось сказать еще и следующее:

– Но я буду по тебе скучать.

Как только она произнесла эти слова, то поняла, что это чистая правда. Ужасная правда.

Папа сжал губы, как делал, когда сердился. Но глаза у него были не сердитые. Ни капельки.

– Я тоже буду по тебе скучать, – сказал он. – Но есть скайп и мейл, а потом, это ненадолго. А когда ты вернешься, все будет лучше. Обещаю.

– Ладно, – сказала Ханна. – А можно я сейчас посмотрю Нетфликс?

– Да, конечно, – разрешил он, потому что деваться было некуда.

– Ура!

Она вскочила, побежала в игровую комнату и включила телевизор. Пока загружалась программа, Ханна взглянула в гостиную и увидела, что папа все еще сидит на краешке дивана, сгорбившись и свесив голову. Ни лица, ни глаз было не разглядеть.

Папины плечи вздрогнули раз, другой. Будто он над чем-то смеялся.

Глава 4

Водитель остановил такси на обочине Али-Баба-авеню и обернулся к пассажиру на заднем сиденье:

– Вам точно сюда?

Старик молчал всю дорогу из Саут-Бич в Майами-Дейд, не поддаваясь попыткам Доминго втянуть пассажира в разговор. Хотя Доминго мог разговорить кого угодно. Он был отличным собеседником. И слушателем тоже, а это очень редкое умение; обычно он заводил беседы с пассажирами просто из желания что-нибудь рассказать и узнать, откуда они приехали и куда направляются, а вовсе не потому, что получал за это больше чаевых, хотя всегда принимал деньги с благодарностью.

Но этот пассажир… с ним почему-то ничего не срабатывало. Все замечания Доминго он оставлял без ответа, пребывая в неутомимом и громком молчании. Сейчас он, опустив на колени большие бледные ладони, смотрел на сумерки за окном.

– Да, – сказал он. – Именно сюда.

Доминго хохотнул:

– Ага. Если надо, чтобы вас ограбили или продали наркоту, которая наверняка отправит вас прямиком в больницу, то вам сюда. Тоже мне рай земной.

Пассажир протянул ему несколько купюр, демонстрируя, что поездка окончена. Однако же избавиться от Доминго было не так-то просто.

– Какого черта вам понадобилось в Опа-Локе? Вычитали на каком-нибудь дурацком вебсайте, что только здесь готовят вкусно и по-домашнему? Враки это все. Ну разве что сварят вам крысу в метамфетамине. Если вам хочется поесть, я знаю приличное заведение, там вас не накормят человечиной.

Старик открыл дверцу. Доминго не унимался:

– Послушайте, ну хоть возьмите мою визитку. Как вы отсюда выберетесь? Не садитесь в местное такси, даже если оно попадется вам на глаза. Только оно не попадется, честное слово. Вас отвезут за угол и ограбят до нитки. Если повезет.

Старик выбрался из машины и пошел по улице, изначально не отличавшейся живописностью и выглядевшей так, словно по ней недавно пронесся средней силы ураган. Доминго хотел было двинуться следом, но передумал – в этом районе не стоило задерживаться дольше, чем нужно.

Такси уехало.

В угасающих сумерках старик около часа бродил по улицам. Ему попадались невысокие склады непонятно чего, окруженные колючей проволокой. Приземистые одноэтажные жилища, между которыми виднелись скудные рощицы чахлых пальм, – дома отстояли друг от друга не из роскоши, а потому, что их обитатели не доверяли соседям. Тротуаров не было, поэтому старик шел посредине дороги, по выщербленному и растрескавшемуся асфальту, в колдобинах и выбоинах, с многочисленными заплатками и пучками травы, – таким дорогам место в провинциальных полумертвых городках. Стояла удушливая жара.

Людей было немного. Иногда мимо пробегали дети, не останавливались. С крыльца ветхого домишки на старика смотрела женщина, будто любопытствуя, что это за дурак объявился. Мужчины, толпившиеся на перекрестках у продуктовых лавок, следили за ним глазами. Он шел медленно, на всякий случай, вдруг кто-нибудь покажет, куда ему идти. Никто не двинулся с места. Все были какими-то выдохшимися, вялыми, будто не могли набраться сил и ограбить дряхлого старца, который явно заблудился.

Наконец старик замедлил шаг.

Он что-то почувствовал.

Он медленно повернулся, втянул носом воздух, принюхиваясь, и направился к следующей улице. Дома там стояли еще дальше друг от друга; свет горел лишь кое-где. Ощущение было… правильным.

В конце улицы темнела громада какого-то заброшенного здания, и старик сразу понял, что это такое.

Он вошел, и они уставились на него.

Посреди громадного пустующего склада горел костер из сухих пальмовых листьев и обломков мебели.

Вокруг стояли пятеро. Трое белых, один негр, один полулатино, взрослые, всем хорошо за двадцать, а то и за тридцать, но одеты, как подростки, в куртки с капюшонами и обтрепанные джинсы. Каждый выглядел так, будто с удовольствием кого-нибудь избил бы. На полу и в проломах стен горели свечи – сотня, а то и больше.

Один, самый высокий из белых, захохотал:

– Ого! Да ты потерялся, дурашка.

Старик прошел дальше, остановился шагах в десяти от костра, молитвенно сложил руки и пристально посмотрел на каждого.

– Нет, – произнес он спокойным, рассудительным голосом. – По-моему, я в нужном месте. – Он вытащил из кармана бумажник и швырнул его к ногам говорившего. – Для начала разберемся с этим. Не хочу, чтобы вы отвлеклись на обычный грабеж.

Высокий недоуменно поморщился.

Его приятель поднял бумажник, профессионально ознакомился с содержимым и присвистнул.

– Шесть сотен, – доложил он высокому, явно вожаку. – И мелочь. Мы его прямо сейчас убьем?

Высокий промолчал. Его звали Роберт. Точнее, так его звала мать. Она умерла уже давно, как и отец и две его сестры. Теперь все называли его Нэш. Он исхитрился прожить почти сорок лет – внушительный возраст, по меркам местных уголовников, – и за это время натворил много всяких дел. В общем-то, трудно сказать, чего он не натворил. Достаточно будет и того, что женщины, мужчины и дети видели его в ночных кошмарах и просыпались в ужасе от жутких воспоминаний о его злодеяниях. Нэш грабил, калечил и убивал – ружьем, ножом, голыми руками или продажей наркотиков, смешанных с мелом, чистящими средствами или просто уличной пылью.

Короче говоря, Нэш был очень нехорошим человеком, а в последние полгода начал исследовать новые сферы, способы и средства совершения злодейств.

Однако же он был весьма неглуп. Поведение старика говорило о том, что просто так его не убить. Во всяком случае, пока не убить.

– Чего тебе?

– Зачем свечи?

Трое переглянулись.

– Мы сатанисты, – гордо объявил один тип, не выпуская из рук бумажник старика.

– Заткнись, – сказал Нэш.

Старик с любопытством уточнил:

– Правда?

Тип с бумажником не собирался затыкаться:

– Что, не веришь?

– Раз ты говоришь, значит так оно и есть.

– Попробуй только не пове…

Нэш повернулся к типу с бумажником и зыркнул на него. Тип умолк. Замер с раскрытым ртом. Попытался сомкнуть губы, но не получалось. В конце концов он сжал челюсти. Лоб его покрылся испариной, руки дрожали.

Старик с интересом наблюдал за происходящим.

Дрожащий тип отступил в тень. Остальные последовали за ним. Нэш остался стоять перед стариком.

– Последний раз спрашиваю, чего тебе? – сказал Нэш.

Старик дружелюбно пожал плечами:

– Любопытствую. Мне нравятся развалины, заброшенные и затерянные. Я гулял, увидел склад, решил посмотреть. Думал, он пустой, ну или здесь обосновались бродяги и наркоманы. А вместо этого… – Он обвел рукой помещение. – Свечи. Красота. Но вы не очень похожи на читателей журнала «Марта Стюарт ливинг»[2]. Вот мне и стало интересно.

– Ты кто?

– Тот, кого ты видишь. А вот ты кто, Роберт? Кто ты сейчас?

Нэш уставился на него:

– Откуда ты знаешь это имя?

– У меня игра такая. Если я не знаю имени человека, то называю его Роберт. Так вот, скажи-ка, он правду говорит? Вы, господа, действительно сатанисты?

Нэш решил сказать правду не потому, что считал это важным или обязательным, а потому, что настало время показать странному типу, с чем – и с кем – он имеет дело.

Он раскрыл правую ладонь у груди и, не сводя глаз со старика, кашлянул.

Над ладонью возникло слабое тусклое сияние, которое быстро превратилось в яркий огненный шарик размером с мяч для гольфа.

Старик поглядел на пламя и сказал вроде бы удивленно:

– Ха!

– Вот так-то. – Нэш сжал кулак и опустил руку. – Ясно тебе?

– Пожалуй, да.

– Вот и хорошо. Еще вопросы есть или ты собрался сваливать? Оставайся, мы тебя поколотим. Для тренировки. Неплохо разомнемся.

– Ты как это сделал? Ну, огонь?

– Это дар.

– От кого?

– От него. От Темного властелина. За то, что работаю на него.

– Как? Что ты делаешь?

– Мы ему молимся, – сказал Нэш. – Каждый день. И приносим жертвы.

Старик кивнул, будто кто-то объяснял ему важные изменения в условиях медицинского страхового полиса.

– Какие жертвы? Животных? Людей?

– Нет, – презрительно отмахнулся Нэш. – Это все устарело. Для того чтобы делать нехорошие вещи с правильными намерениями, не нужны всякие выдумки Денниса Уитли[3].

– И что же вы делаете?

– Ломаем. Поджигаем. Портим.

– Кто «мы»?

Остальные так и стояли поодаль, не ввязывались в разговор, зная свое место.

– Я в основном. А эти… они пока не дотягивают.

– Так покажи, что ты можешь.

Нэш медлил. С одной стороны, было очень странно. Он понятия не имел, что это за тип. Может, коп. Но даже если это коп, то на Нэша у него ничего не было, иначе он явился бы сюда с подмогой и при оружии – и то при условии, что в полицейском департаменте Майами служат такие детективы, которым давно пора сидеть на крылечке и ждать приезда внуков, чтобы отправиться с ними в Диснейуорлд и потратить там столько денег, что хватило бы месяц кормить семью в Опа-Локе.

С другой стороны, Нэшу давно хотелось покрасоваться перед кем-нибудь еще, а не только перед своими прихвостнями. Он миллион раз показывал им, что и как делать, но у них ничего не получалось. Что-то не клеилось, и это не позволяло ему двигаться дальше. Нэш понимал, что в одиночку по этому пути не пройдешь. Авторитет зависел от того, скольких ты привел с собой. Дар надо было передавать. День за днем. Ночь за ночью.

Он сунул руку в карман джинсов и вытащил картонную коробочку размером с пачку сигарет.

– Что это?

Нэш открыл коробочку, выложенную ватой, достал из нее крохотную шкатулку и поднес поближе к старику.

Старик чуть наклонился и, прищурившись, посмотрел на сверкающие черные бока шкатулки. На крышке кто-то тщательно выписал зимний пейзаж: заснеженные ели и сосны, сани в упряжке и парочка в старомодных шубах и меховых шапках. Изображение было четким, словно нарисованное кистью в один волосок; зеленые и белые цвета с вкраплениями алого, лилового и золотого казались еще ярче на фоне черных стенок шкатулки. Поверхность была очень блестящей, будто покрытая многочисленными слоями бесцветного лака. Детали картинки и ее блеск напомнили старику о другой шкатулке, гораздо большего размера, которую когда-то сделали для него на заказ.

– Ну и?..

– Здесь по соседству живет старикан. – Нэш бережно положил шкатулку на пол. – Я слышал, как он рассказывал кому-то в магазине, мол, его жена умирает от рака. Ее мать из России. Единственное, что она оттуда привезла, – такую вот шкатулку. Их называют лаковыми миниатюрами. Шкатулку украли, когда старикова жена была совсем маленькой, но она о ней помнила все эти годы. Вроде как память о матери, и все такое. В общем, старикан знает, что жена вот-вот умрет, а у него есть деньжата, которые он копил украдкой от нее. Все эти годы, по доллару, по центу, на черный день, и все такое. И вот теперь решил, что этот день настал. Так вот, он рассказывает типу за прилавком – а тому, ясное дело, плевать на эти басни, сразу видно, – что все деньги, все семьсот пятьдесят долларов, потратил на эту хрень. Много лет жена во всех подробностях расписывала свое сокровище, он несколько месяцев искал его в интернете, по описанию. А у нее на следующей неделе день рождения. И старик хотел сделать ей подарок. Ну, хотеть-то он хотел, только заглянул я к ним в гости в прошлое воскресенье. Когда они ушли в церковь.

– Украл, значит. Хорошо.

Нэш улыбнулся:

– Ага. Но дело не в этом.

Он поднял правую ногу, помедлил с закрытыми глазами, будто вознося молитву, с силой опустил тяжелый ботинок на хрупкую шкатулку и растер ее в порошок.

Секунд десять он молчал, наслаждаясь содеянным. Потом открыл глаза.

– Вот что ему нравится.

Старик не двигался, будто прислушивался к чему-то, а чуть погодя покачал головой:

– Ничего.

Он помрачнел. Возможно, разочаровался.

Нэш недоуменно посмотрел на него, поскольку ожидал совсем другой реакции.

– Что?

Старик стоял, нахмурившись и поджав губы. Еще недавно он был спокоен и равнодушен, будто беседа не представляла особого интереса. Но сейчас в нем что-то изменилось. Он стал несчастным и каким-то задумчивым. Серьезным.

– В чем дело, старый хрыч?

Старик рассеянно взглянул на Нэша:

– В чем дело? Я объясню тебе, в чем дело. Мне нравится твой стиль, но есть одна проблема.

– Какая проблема?

– Большая. Не знаю, кому уж ты совершаешь жертвоприношения, дружище, но он точно не дьявол.

– С чего ты взял?

– Потому что дьявол – это я.

Он повернулся к типу с бумажником, воздел руку и щелкнул пальцами.

Тип взорвался.

Наступила полная тишина. Никто из присутствующих, с ног до головы забрызганных кровью и ошметками мозгов и внутренностей, не произнес ни слова, не издал ни звука и не двинулся с места. Было так тихо, что казалось, будто они даже перестали дышать, но потом все моргнули одновременно.

– Дома пробовать не рекомендуется. – Старик подобрал с пола свой бумажник, упавший прямо под ноги, как по заказу. – А вообще, так держать.

Он целеустремленно вышел в ночь, будто решил, что наконец пора заняться делом.

Глава 5

В самолете все было хорошо, только стюардесса постоянно подходила к Ханне и разговаривала с ней как с пятилетней. Сначала Ханне это даже нравилось. Ей было чуть-чуть боязно лететь в одиночку, хотя и здорово, ведь это доказывало, что она уже совсем взрослая. Конечно же, ее провожал папа, по-прежнему небритый; он говорил очень тихо и все время моргал. Когда объявили посадку, папа сжал Ханну в объятьях, а потом смотрел, как она идет по коридору, пока она не свернула за угол и больше его не видела. Какая-то добрая тетенька с длинными седыми волосами попыталась ее утешить: мол, они скоро увидятся. Ханна не поняла, с чего бы это она, но вежливо поблагодарила.

Ей не хотелось представлять, как папа возвращается домой один-одинешенек и входит в пустой молчаливый дом. Поэтому она стала читать книгу.

Полет прошел нормально, как и всегда.

Она вышла из секции «Прибытие» в аэропорту Сиэтла и сразу же увидела дедушку, пухлого, розовощекого и необратимо лысого. Он стоял, сунув руки в карманы вельветовых брюк. Она подбежала к нему и уткнулась во внушительное пузо.

– Все хорошо, – сказал он, обнимая ее; от него, как обычно, пахло мятой. – Все будет хорошо.

Полчаса спустя они уже ехали прочь из Такомы на дедушкиной машине. Кажется, хотя и не наверняка, это была та же самая машина, на которой он приезжал в Санта-Круз. Ему нравилось часто их менять, причем выбирая такие цвета, которые вроде бы и не имеют названия, в промежутке между бурым и илисто-зеленым; невозможно даже вообразить, что кто-нибудь захотел бы их придумать. Описать форму машины было трудно – больше всего она напоминала рисунок ребенка. Единственным постоянным признаком драндулета (как нового, так и старого, ведь их невозможно было отличить) оставалась его невероятная захламленность.

Когда дедушка открыл багажник, чтобы положить туда вещи Ханны, ему пришлось сдвинуть птичью клетку, два мешка старых будильников, сломанный DVD-плеер, множество обуви, зеленый шланг, свернутый в бухту, две большие медные пружины и чучело енота. Ханна не знала, позволено ли ей по закону сидеть на переднем сиденье, но выбирать не приходилось, потому что заднее сиденье было завалено всякой всячиной, перечислить которую было невозможно без десятифутового листа бумаги, карандаша и точилки.

Иногда дедушка сооружал странные фигурки; одна из них, собранная из внутренностей маленького телевизора, часов, игрушечной мыши и всяких штучек, названия которых Ханна не знала, красовалась на книжной полке в ее спальне. Ханна понятия не имела, что это, но фигурка ей нравилась. Раньше дедушка дарил эти фигурки родителям Ханны, но мама считала, что им самое место в гараже.

Ханна села на переднее сиденье. Вытянуть ноги не получилось, потому что в нише для ног стоял старый чемодан. Кожаный, с пыльным кодовым замком. Она вежливо спросила, нельзя ли его куда-нибудь передвинуть.

– Увы, нельзя, – ответил дедушка. – Если его сдвинуть, машина не поедет.

Как часто бывало, Ханна не поняла, правда это или нет, но в конце концов устроилась поудобнее, опираясь ногами на чемодан.

– И где ты теперь живешь, дедушка? В смысле, в какой точке света?

– Увидишь.

– А далеко туда ехать?

– Довольно далеко. Поедем живописным путем.

– А мне надо всю дорогу болтать о пустяках или лучше задумчиво смотреть в окно?

Он поглядел на нее и улыбнулся, отчего у глаз собрались глубокие добрые морщинки.

– Ну, голубушка, это уж как тебе больше нравится.

Он вывел машину со стоянки, а Ханна, сознавая, что сделает и то и другое, откинулась на спинку сиденья и вгрызлась в сэндвич, который принес для нее дедушка.

Еще совсем маленькой Ханна узнала о дедушке важную вещь – у него не было определенного места жительства. Нет, он не был бездомным, как те, кто сидел на тротуарах в Санта-Крузе, нищие, обделенные и беспризорные, унылые или озлобленные, загорелые дочерна, с опаской поглядывавшие на прохожих; мама с папой объясняли Ханне, что с ними надо обращаться вежливо и по-доброму, потому что они это заслуживают даже больше, чем все остальные. Им было негде жить, потому что не хватало денег на жилье или потому что они нездоровы умственно или физически.

Дедушка был не такой. Постоянного пристанища у него не было, потому что ему так больше нравилось. Долгое время – еще до рождения Ханны – у него был дом. Дедушка жил с бабушкой (Ханна ее не застала) в Колорадо. Наверное, даже тогда он предпочел бы менее оседлый образ жизни, но его жена считала иначе, а еще надо было растить детей – папу и тетю Зои, – поэтому пришлось довольствоваться одним домом, одной дорогой, одним набором магазинов, местных радиостанций, погодных условий, соседей и принятых в обществе норм, а еще дурацкой соседской собачонкой, которая без устали гавкала, год за годом, и до сих пор, вспоминая об этом, дедушка морщился.

Как только он пришел в себя после смерти бабушки, то сделал то, чего всегда хотел. Продал дом и все его содержимое и отправился в странствия. Это случилось двадцать лет тому назад. А сейчас он стал квантовым старцем, так что было невозможно предсказать, куда именно – в какую точку света, как говорили мама с папой, закатывая глаза, – его занесет. Он разъезжал по Соединенным Штатам (а иногда и по другим странам типа России или Мозамбика, но больше путешествовал по американскому континенту), сменяя один драндулет на другой (возможно, это был один и тот же драндулет невероятно почтенного возраста, точно никто не знал). Иногда он зависал в одном месте на несколько месяцев, снимал квартиру, домик или сарай. Иногда он останавливался всего на несколько дней, жил в гостинице, мотеле или даже, как мрачно подозревала мама Ханны, в таком захолустье, что останавливаться там было негде, а значит, он ночевал в машине.

Ханна считала, что мама преувеличивает. В дедушкиной машине (или машинах) попросту не хватало места для спанья.

Они ехали уже несколько часов. Сначала машина шла по шумным городским улицам, потом по загруженным магистралям, и Ханна сидела тихо, потому что дедушка сосредоточился. Он вел машину неторопливо, на малой скорости, что время от времени раздражало других водителей, которые выражали свое недовольство, нажимая на гудок или размахивая кулаком. Папа Ханны обычно отвечал на критику так же, но дедушка спокойно мычал себе под нос, а потом вдруг прибавлял газу, обгоняя другие машины в облаке пыли и ловко маневрируя по дорожным полосам. Конечно, во время этих гонок хотелось закрыть глаза, но в общем-то в аварию слабо верилось.

Вскоре они выехали за черту города и катили по полуострову Олимпик. Дедушка включил автомобильную магнитолу и слушал тихую сложную музыку, которую очень любил и называл «барокко». Когда кассета закончилась, он не стал ее менять. Порой они проезжали мимо леса, а порой – вдоль холодного скалистого берега, подсвеченного солнечными зайчиками, отражавшимися от поверхности океана, мимо рощиц серебристых и белых берез. Иногда Ханна с дедушкой говорили о школе и всяком прочем, а еще о местах, где дедушка побывал в последнее время (там, куда они ехали, он жил уже несколько недель, что по его меркам считалось долгим временем; до этого он бродил по горам в какой-то Сирии, о которой Ханна даже не слыхала, но ему там не понравилось – слишком жарко и пыльно).

По большей части – а день уже клонился к вечеру – они ехали в уютном молчании. Ханна любила умение дедушки слушать и когда хотелось поговорить, и когда хотелось помолчать. Молчание не заставляло его думать о работе, мейлах и прочих штуках, которые словно бы держали маму с папой в своих захватных лучах. Чтобы привлечь внимание родителей, приходилось говорить без остановки, просто чтобы напомнить им о своем присутствии. А вот с дедушкой – нет.

Иногда, когда в жизни происходит много такого, что и не объяснишь, лучше всего говорить молчанием.

А потом Ханна уснула.

Она проснулась в сумерках, из-за того что машина замедлила ход. Ханна выпрямилась на сиденье, проморгалась и увидела, что дедушка свернул с шоссе на узкую двухполосную дорогу, уходящую в холмы.

– Мы на месте?

– Мы всегда на месте, – сказал дедушка. – Об этом очень важно помнить. Но в данном случае до того места, куда мы направляемся, уже недалеко.

– Что?

– Извини. Я хотел сказать – да, на месте.

Дорога извивалась по холмам. С вершин холмов за деревьями виднелся океан, а потом дорога опять сбегала по склону.

В конце дороги стояла гостиница, старомодная двухэтажная охотничья сторожка, но дедушка свернул к домикам, стоящим вдоль тропы, вьющейся по утесу над пляжем, и остановил машину у последнего дома.

– Добро пожаловать в Калалок.

Домик был деревянный, выкрашенный белым и серым, хотя и не недавно. В нем было чисто, но пахло затхлостью, будто застоявшимся морским ветром. В домике были две спальни, туалетная комната с крошечной ванной, в которой Ханна не смогла бы вытянуть ноги, а в гостиной стояли два кресла и диван, но телевизора не было. Вообще. Даже маленького. Ханна, удивленная таким ненормальным положением дел, проверила несколько раз.

Всю внешнюю стену гостиной занимали стеклянные раздвижные двери, за которыми виднелась тропка к океану. Дедушка положил чемоданчик Ханны на кровать в ее спальне, открыл двери и повел ее по тропинке, мимо пары обшарпанных пластмассовых стульев, стоявших на крошечной веранде, откуда можно было наслаждаться видом, предварительно надев теплый свитер, а то и два.

Утес высился на двадцать футов над пляжем – широкой полосой серого песка, уходившей в темно-серый океан. На песке там и сям валялись обломки пла́вника, очень большие и очень белые. На пляже не было ни людей, ни даже следов. Казалось, что земля здесь кончается. Океан простирался в дальнюю даль и еще чуть-чуть дальше.

Чайка пролетела высоко в небе и исчезла.

Внезапно Ханне стало очень одиноко, хотя дедушка стоял в нескольких шагах от нее. Она сжала айпод в кармане джинсов.

– А вайфай здесь есть?

– В домике нет. Есть в гостинице, мы пойдем туда ужинать.

Ханна кивнула.

– Хочешь соскайпиться с папой?

Ханна пожала плечами. Дедушка поглядел на океан и коснулся ее руки.

– Не знаю, как ты, – сказал он, – но мы так долго ехали, что я уже проголодался.

Она улыбнулась. Он всегда ее слышал.

Глава 6

Тем временем в тысяче миль от них, на окраине городка в Северной Дакоте, в ресторанчике под названием «Фирменное фиаско Фрэнки» за столиком сидел человек.

Название ресторанчика объяснялось тем, что его хозяина звали Фрэнки; иногда бывает и так. Фрэнки был неплохим поваром, и в городе ресторанчик слыл практически единственным местом, где прилично кормили. Мало кто знал, что Фрэнки никогда не хотел быть хозяином ресторана. Он хотел быть кинозвездой. И ему это почти удалось, когда его утвердили на основную роль второго плана в телевизионном сериале о чудаке-подиатристе, заделавшемся детективом-серфингистом; сериал назывался «Голеностоп» и по странной случайности был первым, в создании которого участвовал папа Ханны. Сериал продлили на второй сезон, что стало самым большим и, в общем-то, единственным достижением Фрэнки. Он играл угрюмого приятеля главного героя, и по сценарию ему полагалось мрачно бормотать: «Фиаско» – всякий раз, когда что-то шло не так. Эта фраза стала очень популярна среди телезрителей – минут на пять.

Когда сериал закрыли, а Фрэнки сообразил, что мир шоу-бизнеса не горит желанием и даже не собирается его удерживать, ему хватило ума вернуться в родной город, где на свои сбережения он купил захудалый ресторанчик, просто потому, что больше ничего ему в голову не пришло. Методом проб и ошибок – и отчасти из упрямства и вредности – он выучился на повара, и теперь «Фирменное фиаско Фрэнки» стало единственным местом в Шендиге, штат Северная Дакота, куда местные жители ходили вкусно поесть.

Однако Фрэнки нисколько не удовлетворяло такое положение дел. Ему по-прежнему хотелось сниматься в кино, и все прошедшие годы он таил неуемную злобу на посетителей ресторанчика. Что они знают о жизни, которой он жаждал? Ничего. Ничегошеньки. Пшик. Им подавай лишь бургеры, куриные крылышки, картошку фри и пиво. Они приходят и обжираются, не подозревая, что всю эту еду готовит человек, которому по справедливости следует сидеть на веранде роскошного дома на пляже в Малибу и наслаждаться богатством и успехом.

В отместку каждый вечер Фрэнки портил какое-нибудь блюдо. То пересаливал, то переперчивал, то смешивал самые неуместные ингредиенты в такой пропорции, что результат даже отдаленно не напоминал нечто съедобное. Подробности обычно не обсуждались, но многие посетители знали о подвохе, ошибочно полагая, что это – повторяющаяся случайность. Однако же тот, кому попадалось несъедобное блюдо, не смел жаловаться, потому что жалобщиков Фрэнки выпроваживал и больше в ресторан не пускал, а в Шендиге, штат Северная Дакота, нормально поесть было негде, кроме «Бургер кинга» и «Кафе Молли» (а там кормили отвратительно). Посетитель, получивший очередную подляну от Фрэнка, должен был съесть, сколько мог, вежливо объяснить официантке, что наелся, и так же вежливо отказаться от предложения забрать остатки с собой, понимая, что по статистике следующая подляна выпадет ему не скоро.

Если, конечно, этот посетитель не был Роном.

Рон ужинал у Фрэнки раз в неделю. Ресторанчик находился неподалеку от его дома, и Рону нравились низкие потолки, стены, обшитые деревянными панелями, и негромкая музыка. И еда ему тоже нравилась, хотя примерно в каждый третий заказ ему доставалось что-нибудь совершенно ужасное. Рон не догадывался о подлянах Фрэнка, поэтому всякий раз пожимал плечами и списывал это на судьбу.

Рон много чего списывал на судьбу. Так уж вышло. Вот, например, сегодня ему досталась кабинка – пересесть он не мог, потому что ресторан был битком набит: посетители старались приходить в час пик, когда снижалась вероятность получить блюдо, по вкусу напоминающее дохлую крысу, пару дней тушенную в соплях, – над которой проходила водопроводная труба, а в ней образовалась течь, и оттуда на голову Рона то и дело падали капли очень холодной воды. Он попробовал устроиться на сиденье напротив, но там тоже капало, только кипятком.

Сегодня заказанные им ребрышки были очень вкусными, вот только Рон этого не замечал. Он думал о двух проблемах. Во-первых, сегодня он разбил машину. Пару дней мела метель, и, хотя большинство водителей удерживались на обледенелой дороге, Рону не повезло. А поскольку он недавно потерял работу в багетной мастерской, из-за того что уронил (и повредил – катастрофически, так, что починить было нельзя) очень дорогую картину, ремонтировать машину было не на что. А без машины не устроишься на работу.

Во-вторых, он думал о своей подруге, Рионде. Точнее, как он уныло понимал, о своей бывшей подруге. Она работала в «Бургер кинге» и была милейшей женщиной. Рон ей нравился, но их отношения сопровождались сплошными неприятностями: он умудрился прожечь ей новое платье, когда устроил романтический ужин при свечах, а подавая машину назад, ухитрился отдавить Рионде ногу.

До сих пор Рионда терпела все, но то, что случилось в прошлый уик-энд, не укладывалось ни в какие рамки. Она наконец-то пригласила Рона познакомиться с родителями, а посреди ужина ему приспичило в туалет, и после целого ряда необъяснимых случайностей пришлось срочно вызывать не одну, а две бригады сантехников, посменная работа которых обошлась предположительно в сумму от шести до десяти тысяч долларов, однако они не смогли обнаружить и устранить источник невыносимой вони (специалисты предполагают, что она неустранима). Рон понуро вышел из дома, подталкиваемый охотничьим ружьем отца и неудержимыми рыданиями Рионды и ее матери.

В общем, Рон решил, что на дальнейшем развитии отношений можно поставить крест.

Рон вздохнул и потянулся за кока-колой, тут же перепачкал рукав рубашки в соусе барбекю, попытался оттереть пятно, но случайно задел стакан и опрокинул его. Сквозь дыру в столе кока-кола пролилась ему на брюки.

Именно из-за подобных случаев его и прозвали Невезучим Роном.

Жуя ореховый пирог, почему-то изрядно отдававший рыбой, Рон посмотрел на человека у стола.

Это был старик с крупными кистями рук и седыми волосами, зачесанными назад со лба. На старике был мятый костюм из черной льняной ткани. Старик молчал. Просто стоял, уставившись в угол кабинки, на место рядом с Роном.

Он так упорно туда смотрел, что Рон тоже повернул голову. Место рядом пустовало, как и следовало ожидать.

То есть… оно вроде бы пустовало. Естественно, Рон не видел странного грибообразного существа ростом фута четыре, на корявой бурой физиономии которого отразилось крайнее удивление, вина и страх.

Рон обернулся к старику:

– Простите, чем могу помочь?

Старик отступил, прошествовал через весь зал и, не оборачиваясь, вышел.

– Гм, – сказал Рон.

Он рассеянно поковырял ореховый пирог, от которого к горлу подступила тошнота, и отодвинул тарелку.

Расплатившись и, как обычно, не упомянув о странном вкусе пирога, Рон вышел из ресторана на замерзшую парковку и разочарованно обнаружил, что опять идет снег. На машине Рон доехал бы до дома за пять минут. Пешком ему предстояло полчаса взбираться по обледенелому склону холма. Что ж, ничего не поделаешь.

Он дошел уже до середины парковки, как вдруг из-за машины выступил какой-то человек. Рон вздрогнул, поскользнулся и упал.

Лежа на снегу, он сообразил, что перед ним старик из ресторана. У головы старика ореолом кружили снежинки. Ну, Рон решил, что это снежинки.

– Встаньте, пожалуйста, – попросил старик.

Рон попытался встать, но снова поскользнулся и упал примерно в то же положение.

Старик терпеливо ждал.

С третьей попытки Рон поднялся на ноги.

– Вы кто?

– Ответ на этот вопрос вам лучше не знать, – сказал старик. – Отвернитесь от меня, пожалуйста. Только осторожно, не упадите.

– Зачем?

– Отвернитесь, прошу вас.

Рон повиновался. Что-то в поведении старика вызывало невольное желание повиноваться.

– Благодарю вас. А теперь не двигайтесь.

Старик умолк. Рон почувствовал, что его одернули сзади. Он оглянулся, но старик все так же стоял в нескольких шагах от него.

– Смотрите вперед.

Рон торопливо сделал, как велено, и снова ощутил рывок, на этот раз сильнее, будто с него пытались отодрать то, что вцепилось в одежду, нет, в самую кожу, и не хотело или не могло отпустить. Внезапно тянущее чувство прекратилось.

Он услышал, как старик что-то пробормотал, а потом по снегу захрустели шаги.

– А теперь можете встать лицом ко мне.

Рон медленно повернулся и с удивлением заметил, что старик стоит на том же месте и, задумчиво склонив голову, смотрит на него.

– Очевидно, что мой помощник обратил на вас внимание без каких-либо на то оснований, – произнес старик. – Я его примерно накажу.

– Вы о чем?

– Примите мой совет как награду за перенесенные несчастья. Даже если вам кажется, что извинения больше не помогут, попробуйте еще раз. Все может измениться. За день.

Рон смотрел вслед старику, который направился к большому черному автомобилю в углу парковки. Несмотря на почтенный возраст, старик без труда шел по обледенелому асфальту, на котором не мог удержаться Рон.

Старик зачем-то открыл заднюю дверцу автомобиля и замер, будто дожидался, пока в салон заберется ленивый пес, потом захлопнул дверцу, уселся за руль и уехал.

На полдороге домой Рона, замерзшего до полусмерти, неожиданно осенило. Поначалу мысль казалась глупой, однако он не мог от нее отделаться. В конце концов он повернулся и побрел обратно в город.

Он пришел в «Бургер кинг» и просидел там полтора часа, хотя Рионда упрямо не обращала на него внимания. Потом она все-таки сменила гнев на милость и выслушала его извинения за все-все-все, включая и катастрофу в доме ее родителей в прошлые выходные.

Состояние туалета в родительском доме все еще представляло проблему, потому что днем туда прислали подразделение армейских специалистов, и теперь прошел слух, что дом родителей Рионды и соседние дома пойдут под снос, как представляющие опасность для окружающей среды. Тем не менее Рионду несколько смягчили искренние извинения Рона.

Сам Рон как-то неуловимо изменился. Он дождался окончания смены и вызвался проводить Рионду домой. Дорога к вершине холма обледенела, но на этот раз поскользнулся не Рон, а Рионда. Рон успел ее подхватить, и она не упала.

Она его поцеловала.

Спустя пять месяцев они поженились.

В нашей истории они больше не фигурируют, но я рад сообщить, что они жили долго и счастливо.

Глава 7

К тому времени как Рон добрался до «Бургер кинга» и набирался смелости войти внутрь, старик в черном льняном костюме сидел за стойкой сумрачного подвального бара в пяти улицах оттуда. Со стороны казалось, что он сидит в одиночестве. Это было не так.

На соседнем табурете пристроился бес по имени Ветроцап. Барные табуреты не приспособлены для того, чтобы на них сидели бесы-невезучники, поэтому Ветроцап то и дело соскальзывал. Если бы вы могли его видеть, то наверняка решили бы, что больше всего он напоминает большой-пребольшой гриб, типа лисички. Только у него было лицо и тоненькие ручки и ножки в мохнатых пятнах плесени, будто завалявшийся в холодильнике кусок съестного, который давно пора выбросить. К счастью, как и все бесы этого типа, Ветроцап был невидим для людей.

– Ты очень глупый бес, – сказал старик.

– Ага, знаю.

Бес и впрямь это знал. Он был родом из семейства чрезвычайно глупых бесов, славившихся своей беспросветной тупостью. Однажды его родители досаждали двоим в одном и том же доме, но не виделись целых четыре года, потому что по глупости не могли перебраться с одного этажа на другой. Что, в общем-то, неудивительно. Вот только дом был одноэтажный. А бабушка Ветроцапа была такой тупой, что не могла запомнить даже собственное имя (и постоянно называла себя «ну та, которая там, где я»), и почти тридцать лет досаждала самой себе. (Единственным оправданием ей служило то, что она не могла от себя отстать. Бесы-невезучники очень приставучие: если к кому-нибудь пристанут, то отцепить их почти невозможно.) Все семейство было таким дремучим, что никто из них даже не додумался подать прошение о переводе в категорию бесов-глупышей, задачей которых было подталкивать в общем-то умных людей к глупым поступкам, для чего требуется лишь доступ к спиртному и лицам противоположного пола.

– Изволь-ка объясниться, Ветроцап.

– Ну, босс, тут дело такое. Когда вы исчезли…

– Я не исчезал.

– Ага, в общем, когда… ну, значит, пока вас не было, я прямо не знал, что делать. И никто не знал. Сначала все вроде было нормально, ведь я тысячу лет без остановки доставлял людям неприятности, так что обрадовался временной передышке. Но лет через десять вроде как задумался – ну ладно, отдохнул, а дальше что? Я только и умею, что доставлять неприятности, работа у меня такая. В общем, я снова взялся за свое, и все шло как по маслу, честное слово. Эх, видели бы вы меня! Я такое устраивал… Сплошные неприятности, просто загляденье. И вот как-то раз торчу я в переполненном пабе, потому что тетка, которой я двадцать лет досаждал, померла из-за дурацкого несчастного случая, когда жарила тофу, и мне пришлось искать, куда бы еще приткнуться. Тут подвернулся один тип. Полный мудак. То, что надо. Ну, думаю, держись, голубчик. Ты мой. Я когти выпустил и как прыгну… А он, сволочь, отступил в сторону. Я пролетел мимо и вцепился в типа, что стоял за спиной мудака, в того самого Рона, от которого вы меня отцепили и который, честно говоря, не заслуживал всех этих мучений. Но, сами понимаете, раз уж я вцепился, отцепиться не могу. – Ветроцап пожал плечами, из-за чего сполз с табурета и с тихим шлепком растянулся на грязном цементном полу.

Дождавшись, когда бес взберется на табурет, старик сказал:

– Дурак ты.

– Совершенно верно. Но послушайте, босс, это же такое чудо, что я вас встретил! Теперь уж точно повеселимся, устроим дурные времена. А вы где были?

Старик пристально посмотрел на беса:

– Я уснул.

– Чего-чего?

– Мое времяпрепровождение – не твоя забота.

– А, так конечно, нам довод не нужен[4]. Не моего ума дело, ага. Особенно потому, что ума у меня маловато. Вообще не соображу, для чего он, если уж начистоту говорить.

– Да, лучше так, Ветроцап.

– Что, соображать? – встревоженно уточнил бес, будто ему велели сделать то, на что он явно не способен.

– Нет, говорить со мной начистоту.

– Ну, это я всегда. А про что?

Старик серьезно взглянул на него:

– Ты мне поклоняешься? И жертвы приносишь?

– Конечно, босс, – недоуменно протянул бес. – Утром, днем и вечером, даже когда отдыхал и никому не досаждал, ну, как я уже рассказывал. С утра первым делом, и последним перед сном, ну и в обед – до или после, это уж как получится, каждый день я поклоняюсь вашему адскому величию, да проклята будет ваша непреложная вековечная грозность и так далее…

– А как ты приносишь жертвы?

– Как полагается. Для начала, все мои деяния и помыслы устремлены к вам, о темный владыка. Всякий раз, как задумываю что-нибудь дурное, как только подкидываю кому-нибудь очередную подляну, то совершаю все ради вашей вящей грозной славы.

– Гм.

Старик наблюдал за единственными посетителями бара – парочкой хмырей за столиком в углу. Они негромко переговаривались, и даже недалекому бесу Ветроцапу было ясно, что хорошими людьми их не назовешь. Чуть погодя, старик устало отвел взгляд, будто ему надоело разглядывать хмырей или его отвлекли какие-то другие мысли.

– Босс?

Старик молчал. Бес испуганно выжидал. Если бы утром, когда он проснулся (свернувшись калачиком на крыше дома Невезучего Рона), ему сказали, что он сегодня обязательно увидится со своим владыкой и повелителем, он запрыгал бы от радости (и свалился бы с крыши). Ему по-прежнему хотелось запрыгать от радости, но уже с опаской. У старика явно что-то было на уме, а бес по опыту знал, что это не сулит ничего хорошего. На всякий случай Ветроцап решил, что осторожность не помешает, и сидел очень-очень тихо.

Наконец старик обратился к нему:

– У меня есть для тебя два дела.

– Что угодно, босс, вы же знаете.

– Во-первых, посмотри мне в глаза.

Внезапно Ветроцап очень испугался. Он сообразил, что на самом деле выжидал не испуганно, а как-то иначе. Уединенно? Нет, было какое-то другое слово, которое тоже начиналось на букву «у». Умильно? Угодливо? А, не важно. Сейчас он действительно испугался. Бес хорошо знал, что от взгляда старика люди абсолютно и полностью шизеют. И не только люди, но и бесы, черти, демоны и даже злобные жракулы, от которых Ветроцапу всегда было не по себе.

С другой стороны, если старик посмотрит на него и сведет его с ума, то Ветроцап никак не сможет исполнить загадочное второе поручение, потому что совершенно ошизеет. Поручить кому-нибудь два дела, а потом лишить возможности выполнить второе было больше в духе Ветроцапа. Старик так никогда не поступал.

– Ладно, – вздохнул бес и медленно поднял взгляд.

Ровно через минуту старик кивнул:

– Хорошо. Ты сказал правду.

От облегчения бесу показалось, что он вот-вот растечется, как желе. В предыдущих шестидесяти секундах было мало приятного. Казалось, что по крошечным извилинам его так называемого мозга ползет когтистый кислотный червяк, который выбрался откуда-то из моря огня, крови и древнего-предревнего праха.

Но теперь все это наконец прошло, и, очевидно, бес выдержал испытание.

– И какое же третье дело, босс?

– Второе, Ветроцап.

– А, ну да. Прошу прощения.

– Так вот, прогуляйся по округе, поищи наших. И всех, кого найдешь – и бесов, и демонов, и жракул, и фамильяров, и тени, и душерезов, и шранков, – приведи сюда. По-быстрому. Немедленно.

– Понял, босс. Будет исполнено.

– Так чего ты сидишь?

– А, ну да.

Бес соскользнул со стула и шмыгнул в ночь. Старик в льняном костюме остался сидеть, погруженный в глубокую задумчивость.

Усталый.

Дряхлый.

Минут через десять два хмыря встали из-за столика в углу и направились к барной стойке, решив ограбить старика.

– Посмотрите мне в глаза, – велел старик.

Пять минут спустя один хмырь перерезал всю семью в доме за шесть кварталов от бара, угнал машину, врезался на ней в стену и немедленно умер.

Второй хмырь вышел в холодную темную ночь и провел недолгий остаток своих дней в картонной коробке под мостом; при каждом вздохе ему чудилось, что под веками шевелятся пауки.

Старик по-прежнему сидел в баре, дожидаясь возвращения беса.

Глава 8

Ханна рассеянно водила вилкой по тарелке. Еда ей нравилась. Всё в гостинице – и ужин, и завтрак, и вот теперь обед – было вкусно. Не так вкусно, как готовил папа, когда был в ударе, но все-таки не мороженая пицца три дня подряд. Просто Ханне совершенно не хотелось есть.

И спала она плохо. Несколько раз в ночи ее будили печальные завывания ветра. Он проносился мимо окон и над крышей домика, протяжно стеная, а потом улетал, будто забыл о горе, из-за которого рыдал, или смирился с ним. На какое-то время все стихало, воцарялась напряженная тишина, а потом завывания начинались снова, громче и протяжнее, будто ветер понимал, что все гораздо хуже, чем кажется, и что надо сообщить об этом всем на свете.

А еще было холодно. Дедушка накинул на нее груду одеял и покрывало, но всю ночь Ханна мерзла и мерзла. Часов в шесть утра, завернувшись в халат и одеяло, она прошлепала из спальни в гостиную. Как ни странно, там сидел дедушка, одетый будто для прогулки. Он смотрел на море, точнее, туда, где было бы море, если бы не было так темно.

– Ты очень рано встал, – сказала Ханна.

– Что?

Дедушка не сразу отвлекся от своих мыслей, но потом сказал, что в гостинице уже сервируют завтрак, поэтому можно пойти и поесть яичницы, чтобы согреться.

Все это время он вел себя как-то странно: то и дело склонял голову набок, будто к чему-то прислушивался, потом досадливо пожимал плечами и снова принимал обычный вид.

День начался с прогулки. Они спустились по деревянной лесенке на пляж, повернули налево и пошли. Спустя час они повернули назад. В сером море рябили волны. На сером песке там и сям темнели большие валуны. Вокруг никого не было.

Ханна с дедушкой разговаривали. Потом Ханна никак не могла вспомнить, о чем шел разговор. О всякой всячине. Мама с папой всегда спрашивали, как дела в школе, сделала ли Ханна домашнюю работу и не собирается ли наконец навести порядок у себя в комнате. Беседа с дедушкой была похожа на прибрежные волны, которые накатывают и снова убегают в море, вроде бы ничего не означают, но в то же время существуют по-настоящему. Жаль, конечно, что такую беседу очень трудно запомнить.

– А чем мы сегодня займемся? – спросила она.

– Прогуляемся в другую сторону. Это очень важно. Иначе берег перевесится.

– Правда?

– Да. Как доска на качелях. И весь песок ссыплется в один конец. И все из-за меня. И из-за тебя тоже.

Ханна недоверчиво изогнула бровь. Дедушка с невинным видом сидел за столом.

Кроме них, в ресторане была только молоденькая официантка. Похоже, она готовилась к чемпионату мира на самое скучающее выражение лица и, судя по всему, имела все шансы на призовое место.

– А тебе здесь не одиноко?

– Мне нигде не одиноко.

– Как же может быть не одиноко, если рядом нет других людей?

– Одиночество никак не связано с людьми.

– Неужели тебе хоть иногда не хочется с кем-нибудь поговорить?

Дедушка помахал рукой, в тщетной надежде привлечь внимание официантки.

– Все дело в возрасте, деточка. Вот как видят старичка с книжкой в уголке, так и думают: ох, бедняга, одиноко ему, наверное, надо бы его подбодрить. И подходят, начинают разговор, даже не спрашивают, хочется тебе этого или нет. И всегда говорят громко, обстоятельно, будто ты не способен понять даже самых элементарных вещей, будто у тебя с головой не все в порядке.

– Правда?

Размахивание рукой не помогло. Дедушка громко кашлянул. Официантка поглядела в другую сторону.

– Почти всегда, – продолжил он. – Считается, что раз старики двигаются медленно, то и соображают так же. Просто люди забывают, что старость подкрадывается, когда живешь очень долго, а значит, видел многое. Вот доживешь до моих лет…

– А сколько тебе лет, дедушка?

Ханна знала, что взрослых прерывать нельзя, но не хотела упускать такого замечательного случая. О возрасте дедушки всегда спорили. Никто точно не знал, сколько ему лет. Его день рождения был известен – 20 ноября, – но в каком году он родился, оставалось тайной. Папа и тетя Зои всегда утверждали, что он родился в 1936 году, потому что так говорила их мама. Но однажды под Рождество мама Ханны случайно упомянула об этом, а дедушка, который за обедом выпил вина, громко расхохотался и заявил, что он родился не тогда, совсем не тогда. Все наперебой старались выведать у него точную дату, но безуспешно. Мама Ханны предполагала, что дедушка по старческой забывчивости просто не помнит года своего рождения. А сама Ханна считала, что он их поддразнивает.

– Очень, очень много, – лукаво усмехнулся он. – А теперь попросим счет. Будь так добра, швырни в официантку ложкой. Целься в голову.

Берег в правой стороне не был пустынным. С гор сбегала река, рваным зигзагом, будто очумелая после драки. Ближе к берегу устье расширялось, речное дно усыпала галька, а в воде белели ветви и стволы с ободранной корой, будто мертвые кости, принесенные с гор. Дедушка терпеливо дожидался, пока Ханна не обследует устье, но даже ребенку, привыкшему играть в одиночестве, для успешной экспедиции нужны друзья-ровесники.

Они с дедушкой прошли чуть дальше и обнаружили участок берега, усеянный песчаными долларами – плоскими морскими ежами. И не просто обломками панцирей, которые иногда попадались на пляже в Санта-Крузе. Ханна обрадовалась, что нашла неповрежденный кругляшок, попыталась его поднять, а он неожиданно зарылся поглубже в песок. Морские ежи были живыми.

Это открытие немного обескуражило Ханну, как если бы внезапно ожила прибрежная галька.

Они с дедушкой шли все дальше и дальше. В дикой глуши не было ничего интересного, и останавливаться не имело смысла. За полчаса Ханна с дедушкой не обменялись ни словом.

Наконец Ханна устала и остановилась.

На берегу никого не было. Ханна почувствовала себя обломком плавника, вынесенным на берег давным-давно… Или нет, не плавника…

Однажды папа рассказал ей о неких Стражах в горах Биг-Сура. Вроде бы иногда, в сумерках, на опушке леса или на вершине холма появляются странные силуэты – все больше поодиночке, но изредка парами. Темные фигуры, укутанные в длинные плащи, лица скрыты капюшонами или просто тенями. Эти Стражи стоят неподвижно и молчаливо, а едва моргнешь – пропадают. Папа говорил, что их не раз видели за последние сто лет, а у индейцев есть древние легенды о таких же неведомых существах. Сначала Ханна решила, что папа все выдумал – проверял, как она воспримет сюжеты, которые он сочинил по заказу сволочей и идиотов в Лос-Анджелесе, – но однажды ее учительница сказала, что Стражи упоминаются в стихотворении малоизвестного поэта, который когда-то жил в Кармеле, а еще в повести Джона Стейнбека, а Джон Стейнбек знал все-все-все про сардины, поэтому, наверное, знал и про Стражей[5].

Ханна почувствовала себя Стражем.

Кем-то неведомым, обитающим вне обыденной жизни, отдельно от нее. Как если бы Ханна жила в тайной стране, скрытой за той, где жили все остальные, или как если бы Большой Злой Волк – из сказки, что очень пугала Ханну в детстве, особенно когда сказку рассказывала тетя Зои, которая очень не любила волков, – сдул ее дом, навсегда изменил ее мир и забросил ее в место, где все ее страхи были невидимы для других, потому что окружающие всегда смотрели в другую сторону.

– Давай пойдем назад.

– Нет.

– Почему?

Дедушка улыбнулся, но как-то очень серьезно:

– Назад пойти нельзя, можно только вперед. Я это вычитал в какой-то книге.

– А это правда?

Он пожал плечами:

– В некотором смысле – да. Бывает, что время соскальзывает вбок, но случившееся изменить невозможно. Приходится приноравливаться жить с ним дальше. Люди часто сходят с ума или глубоко разочаровываются, потому что этого не понимают.

– А мама с папой будут вместе?

Вопрос вырвался неожиданно, словно бы ниоткуда. Дедушка долго молчал, и Ханна решила, что он ее не услышал или что она все-таки не задала вопрос вслух.

– Не знаю, – наконец ответил он. – Может быть.

– Ты на это надеешься?

– Я надеюсь, что они примут для себя правильное решение, – осторожно произнес он. – Но я не знаю, какое именно. По-моему, они сами пока этого не знают.

Ханна не верила своим ушам.

– Правильное решение – быть вместе. Мы семья! Они должны быть моими мамой и папой.

– Они и так твои мама и папа. И всегда ими будут. Даже если будут жить порознь.

– Этого недостаточно.

– Боюсь, что придется удовольствоваться лишь этим.

– Нет!!!

Она уставилась на него. Он вдруг перестал быть похожим на дедушку, на того, чье лицо так знакомо, что видишь не его, а словно бы все внутри. А теперь оно стало чужим, маской из морщин, за которой прятались проницательные, всезнающие глаза – стариковские, столько всего перевидавшие, что теперь он глядел на мир по-другому.

Неправильно.

Высказать все это Ханна не смогла и убежала.

Конечно же, он ее нагнал. Не бегом – будь у Ханны другое настроение, мысль о бегущем дедушке ее бы очень насмешила. Он нагнал ее обычным шагом, твердым, размеренным, неторопливым. Ханна запыхалась. Он – нет. Ханна растеряла свою злость. У него злости не было. Вот так и побеждают в конечном счете.

Когда они вернулись в домик, Ханна сказала, что пойдет погулять в парке у гостиницы, одна. Дедушка не стал возражать, только напомнил, что к краю обрыва подходить опасно, и попросил через час вернуться в гостиничное лобби.

Ханна притворилась, что уходит в парк, а когда домик скрылся из виду, свернула к гостинице. В лобби она отыскала укромный уголок, вытащила свой «айпод-тач» и вызвала по скайпу папу.

Ответа не было. Ханна решила, что это хороший знак. Скайп был установлен у папы на телефоне и на обоих компьютерах – на персональном в кабинете и на его драгоценном лэптопе. Если папа не слышал вызова, то, наверное, куда-то ушел, что гораздо лучше, чем целыми днями пялиться на экран компа, чем папа и занимался круглые сутки, с тех пор как уехала мама; Ханна догадывалась, что это пустая трата времени еще и потому, что пяление на экран не сопровождалось звуками набора на клавиатуре. В общем, хорошо.

Тогда она позвонила маме. Мама ответила после восьмого звонка, будто телефон лежал где-то далеко.

– Сейчас очень поздно, солнышко, – первым делом сказала мама.

Ханна забыла о разнице во времени. Сейчас было четыре часа дня. Ханна посчитала в уме. У мамы сейчас полночь.

– Извини, – сказала Ханна, жалея, что первым делом мама не сказала что-нибудь другое.

– Тебе папа не напомнил о разнице во времени?

Ханна задумалась. Мама явно не знала, где сейчас ее дочь.

– Я ему не сказала, что хочу тебе позвонить.

– Ничего страшного. Как у тебя дела?

– Хорошо. А у тебя как?

– Тоже хорошо. Только очень холодно.

– А тогда зачем ты там?

– В каком смысле?

– Ну, если в Лондоне так холодно, зачем тебе там оставаться? Возвращайся домой.

– Понимаешь… все не так просто.

– А ты объясни.

– Не могу. Тут работа и… в общем, мне надо здесь побыть.

– Я тебя ненавижу, – выпалила Ханна.

– Ох, солнышко, я знаю, что тебе сейчас очень трудно. Все так сложно… Но ты ведь не по правде так говоришь…

Голос у мамы был расстроенный. Ханна хотела взять свои слова назад, но не могла – девать их было некуда. Слова были настоящими, складывались в самую настоящую историю, и Ханна поняла, что ей необходимо было кому-то их сказать. Правда, непонятно, кому именно: маме, папе или, может, дедушке, ведь даже он не смог пообещать ей, что все будет хорошо. Но кто-то должен был услышать, прямо сейчас, и понять, что все было нехорошо. А для этого было только одно слово. Ханна никогда раньше не испытывала ненависти к кому-то или к чему-то, но теперь в голове у нее звучало только это слово. И загораживало все остальное.

– По правде, – сказала она. – Я тебя ненавижу.

– Солнышко, я очень хочу с тобой еще поговорить, но, прошу тебя, на минуточку позови папу.

Ханна прервала связь. Подошла к большим окнам лобби, уселась в кресло и стала смотреть на океан. Свет понемногу угасал, и серое море медленно поднималось навстречу серому небу, а потом они соединились.

Пришел дедушка. Они поужинали и поговорили, но немного. В домик вернулись по тропинке вдоль обрыва. Когда Ханна забралась в постель, дедушка сел на кресло в ее спальне. Они долго сидели в темноте и молчали.

– Я понимаю, ты хочешь, чтобы они снова были вместе, – наконец сказал он. – Конечно хочешь. Может быть, так оно и случится. Я очень на это надеюсь. Я люблю их обоих. Но ты тоже пойми, что они оба очень любят тебя. И я тоже. И на сегодня этого достаточно. Поверь мне, это очень и очень немало.

Ханна знала, что он не лжет.

– Ладно, – сказала она.

– Твои чувства сейчас очень сильны, но постарайся не придавать им значения. Спи крепко, попробуй увидеть сны. А завтра все может измениться.

– Ладно, – повторила Ханна.

Она закрыла глаза и притворилась спящей, пока дедушка тихонько не вышел из комнаты.

Потом Ханна все-таки уснула.

Дедушка вошел в кухню. Сварил кофе, налил в кружку, вышел в гостиную. Уселся в кресло, глядя в темноту.

Приготовился ждать.

Глава 9

Тем временем в Майами Нэш и его (не разлетевшиеся в клочья) приятели – Эдуардо, Джесси и Чекс – грабили магазин подержанных вещей неподалеку от склада, где встретили странного старика в костюме.

Обычно преступники стараются не совершать преступлений в том районе, где живут, потому что грабеж тех, с кем видишься постоянно, может закончиться плачевно. Люди не любят, когда их грабят. Они расстраиваются и ожесточаются. В таких местах, как Опа-Лока, где ограбленные, как правило, умеют за себя постоять, подобная практика оканчивается драками, жестокими разборками, переломами и прочими неприятностями.

Нэшу на это было наплевать, хотя магазин, который они сейчас грабили, принадлежал некоему мистеру Файлсу, и любому дураку на районе было известно, что с ним шутки плохи. Мистер Файлс прекрасно знал, что́ о нем думают, и легко мог догадаться, что единственным, кто решится его ограбить, был Нэш, которого боялся даже мистер Файлс. Дело усложнялось тем, что товар в магазине по большей части был краденым, полученным мистером Файлсом от самого Нэша. Так что краденое теперь крали по второму разу, и вполне возможно, что по прошествии некоторого времени Нэш снова продаст награбленное мистеру Файлсу и вся эта техника и электроника зависнет в одних и тех же руках, как обломки кораблекрушения на море в мертвый штиль.

Именно поэтому, чтобы преуспеть на ниве преступлений, необходимо отличаться умом и сообразительностью. Трудно отслеживать хитросплетения связей и иерархии преступного мира, где ошибки приводят не к переоценке ценностей и пересмотру планов, а к тому, что тебя вылавливают из залива, да еще и по частям. Те, кому недостает ума и жестокости уверенно ориентироваться в этой системе – такие как Эдуардо, Джесси и Чекс, – как правило, тянутся к вожаку и выполняют его приказы.

К ограблению магазина мистера Файлса они приступили с опаской, хотя и обрадовались, что нашлось чем заняться. После встречи со стариком в черном костюме им явно недоставало бодрости духа. Следующим вечером все трое явились к Нэшу домой; их босс сидел на покосившемся крыльце, зажав в одной руке сигарету, а в другой пиво, и глядел куда-то вдаль. На этот раз он почему-то не встал, не подошел к ним решительной поступью и не повел их в ночь на очередное прибыльное дельце.

Он просто сидел в одиночестве, потом потянулся еще за одним пивом и сигаретой. И молчал. Пронаблюдав за ним целый час, все трое повернулись и ушли.

Как правило, люди с криминальными наклонностями не отличаются особой дальновидностью. Поэтому многие и попадают в тюрьму. А еще, вместо того чтобы откладывать сбережения на черный день, такие люди тратят награбленные деньги почти сразу. Так что Эдуардо, Джесси и Чекс сейчас сидели на мели.

На следующий вечер они снова заявились к Нэшу; да, можно было самим заняться мелкими кражами, но сотрудничать с Нэшем было гораздо прибыльнее. Вдобавок все знали, что он страшно мстил за любой наезд на своих людей, так что с ним было еще и безопаснее.

В общем, хотя это и было не в их привычках, они решили набраться терпения и подождать.

В этот вечер Нэш все-таки сошел с крыльца. Решительности в поступи поубавилось, и его люди вроде бы догадывались почему. Вот уже полгода он пытался создать им репутацию. Он стремился сделать их не просто крутыми ворами, наркодилерами и грабителями, а настоящими злодеями. Тогда, в заброшенном складе, казалось, что кое-чего Нэш все-таки добился. Но тут старик в костюме взорвал Пита и ушел. А Нэш остался – в полном замешательстве, непризнанный, отвергнутый и, в общем, выставленный дураком.

Все понимали, что подобное, особенно в присутствии подчиненных, нельзя оставлять безнаказанным.

Боссы, которых выставляют дураками, обычно пытаются укрепить свою власть жестокими поступками и злодеяниями, от которых в первую очередь страдает ближайшее окружение. К счастью, в этот вечер Нэш не ощущал себя дураком.

– Чем займемся, босс? – спросил Джесси.

– Делом, как обычно, – ответил Нэш.

И они приступили к делу.

Проникнув в торговый зал, они разошлись по сторонам. Магазин мистера Файлса они посещали часто, и как грабители, и как покупатели, поэтому помещение было им хорошо знакомо. Знали они и что красть. Не телевизоры, хотя на стене висело штук двадцать. Телевизоры больше никто не ворует, потому что они слишком громоздкие и тяжелые. Игровые приставки гораздо лучше. Они меньше по размеру и по весу, и сбыть их гораздо легче – даже наркоманы от них не отказываются, потому что под кайфом любят сидеть перед игровым экраном. Лэптопы тоже хороший товар.

Но лучше всего телефоны.

Эдуардо прошел в дальний конец зала и начал складывать в сумку самые новые модели лэптопов. Джесси проделывал то же самое с игровыми приставками, наметанным глазом выбирая самые популярные. Чекс и Нэш отошли к стендам с телефонами. Сквозь тяжелую железную решетку на окнах в торговый зал проникал слабый свет мигающей неоновой вывески и изредка скользили лучи автомобильных фар. Грабители не боялись, что кто-то заметит силуэты в магазине и вызовет полицию. Копы старались не нарушать зыбкое равновесие преступной экосистемы, за исключением тех случаев, когда число жертв превосходило разумные пределы.

Чекс остановился перед стеллажом с телефонами «Эл-Джи» и «Самсунг». Его не интересовали дешевые мобильники из тех, что называют одноразовыми, которыми пользуются наркодилеры и бомжи. Он складывал в сумку только смартфоны.

Нэш двинулся дальше, к самому крутому товару – айфонам. Их было много, гораздо больше, чем в последнее ограбление. Похоже, у мистера Файлса появился еще один поставщик награбленного, и Нэшу придется с этим разбираться. Он – авторитет и не потерпит конкурентов на районе еще и потому, что если мистер Файлс перестанет полагаться на Нэша, то соотношение сил наверняка изменится. Нэш знал, что способен все разрулить; его радовала сама возможность злодейского насилия. После унизительного происшествия на складе Нэшу не терпелось кого-нибудь искалечить, особенно тех, кто доставил ему неприятности. Именно об этом он и размышлял, часами сидя на крыльце. Искалечить. Навредить. Изувечить и сломить, растоптать, чтобы другим неповадно было. А потом еще добавить.

– Что это? – Чекс перестал складывать телефоны в сумку и, склонив голову набок, прислушался.

– Что «что»?

– Я что-то слышу.

– Ничего подобного. Работай, не отвлекайся.

Однако Чекс не повиновался. Нэш хорошо понимал, что сообщники исполняют его приказы исключительно из страха, а значит, если один из них воспротивился, то на это должна быть веская причина.

Зажав айфон в кулаке, Нэш тоже замер и прислушался. Сначала – ничего. А потом какое-то тихое потрескивание. Даже не потрескивание. Шипение. А потом, чуть громче, далекий вой.

Джесси и Эдуардо, негромко переговариваясь, продолжали собирать аппаратуру и вроде бы ничего не слышали. У черного хода, через который они проникли в магазин, тоже никого не было. Нэш всмотрелся в телевизоры на стене. В них что-то изменилось. Экраны по-прежнему были темными, но не просто черными, как обесточенный жидкокристаллический или плазменный дисплей. В мутной черноте слабо виднелись какие-то расплывающиеся круги. Экран ненастроенного старого телевизора обычно контрастный, шумный и трескучий. Экраны на стене словно бы все включили, но сигнал на них явно не поступил.

Джесси и Эдуардо тоже заметили неладное.

– Что случилось?

Нэш повелительно выставил ладонь вперед. Ему уже пришло в голову разумное объяснение: если все телевизоры, подсоединенные к одной сети, внезапно заработали, то выключатель находится где-то в подсобке.

Значит, там кто-то есть.

Он потянулся к пистолету за поясом и тут заметил кое-что еще. На экране айфона в руке у Нэша виднелось то же самое. По блестящей черной поверхности экрана расплывались мутные темные круги. Но ведь айфон невозможно включить из подсобки.

Нэш поглядел на Чекса, который тоже удивленно рассматривал телефон.

– Что за хрень?

Нэш снова уставился на айфон. Круги проявились четче. Он не мог отвести от них взгляд. Темно-серые тона потемнели, светло-серые посветлели. В медленном круговороте смутно угадывался какой-то рисунок, будто на черно-белых картинках, куда надо долго смотреть, пока не увидишь далматинца или еще какую-нибудь фигню. Только эта картинка двигалась.

Лицо?

В телефоне?

Кто там? Что там? Кажется, их много. Нэш решил, что они хотят поговорить именно с ним, что все это затеяно ради него одного. В этом он ошибался: нечто подобное происходило по всей стране, со множеством таких же, как он, людей. С одной только разницей – Нэш воспринимал все это очень четко. Все это предназначалось не одному ему, но вызвало сильнейший отклик только в нем, потому что его душа уже была настроена на нечто подобное.

Поэтому только он заметил, что в калейдоскопе точек на экране возникло цифровое изображение компаса с бешено вертящейся стрелкой.

Чекс продолжал глядеть на экран телефона, Эдуардо и Джесси смотрели на экраны телевизоров, но никто из троицы изображения не видел. Оно было не для них.

А потом Нэш услышал – или почувствовал – сообщение. Оно звучало диким и злобным воем, глухим, будто откуда-то из-за гор, в ночи; и в этом многоголосом завывании можно было разобрать два слова. Глагол и направление. Нэш заморгал и ощутил, как сообщение пронизывает его насквозь.

Стрелка компаса замерла.

Она четко указывала направление.

Внезапно экран почернел, а шуршащее потрескивание прекратилось.

Когда все выбрались из магазина, Джесси заметил, что к Нэшу вернулась его решительная поступь. Нэш прикурил, помолчал, будто раздумывая, а потом кивнул на сумки с награбленным на плечах сообщников.

– Бросайте, – велел он.

– Чего?

– Там, куда мы отправляемся, нам все это ни к чему.

– А куда мы отправляемся?

– На запад. – Нэш отшвырнул окурок и пошел к машине. – Мы отправляемся на запад.

Глава 10

Старик в черном костюме вел машину. Такие, как он, обычно пользуются услугами помощников, и по большей части так оно и было: он, пассажир, сидел на заднем сиденье и глядел в окно, испепеляя взглядом ландшафт. А сегодня из помощников был только Ветроцап, однако понятно, что беса-невезучника за руль сажать не стоит.

Поэтому старик вел машину сам. Очень быстро.

Большой черный автомобиль несся по шоссе, то вдоль окраин небольших городков, где жители беспокойно ворочались в постелях, будто потревоженные дурным сном, которого они не помнили, то по открытым пустынным пространствам, где не было никого и ничего, кроме редких ночных птиц или мышей-полевок, которые, мелко дрожа, провожали его боязливым взглядом.

Наконец автомобиль достиг своей цели.

Старик припарковал машину. Он велел бесу сидеть в салоне – под страхом наказания ужасней смерти. Тем не менее бес напомнил ему, что раз уж невезучников не стоит сажать за руль, то не рекомендуется и оставлять их без присмотра в машине. Его однажды оставили в салоне, а машина каким-то образом оказалась на дне озера. Колесами кверху.

Старик вздохнул и сказал:

– Что ж, тогда иди со мной, только молчи и не высовывайся.

Подразумевалось, что под страхом наказания ужасней смерти.

– Хорошо, – сказал Ветроцап. – Так что, можно вот прямо сейчас начинать молчать?

– Да.

– Выполняю ваше повеле… – Бес посмотрел на старика, закрыл рот и побрел следом к домику в конце тропы.

Одна стена домика была почти вся из стекла. В доме было темно, но, когда старик подошел к раздвижным дверям, можно было разглядеть Инженера, который сидел и ждал внутри.

Инженер встал, тихонько отворил двери и с головы до ног оглядел старика в костюме:

– И к каким чертям тебя носило?

Это была их давняя шутка.

Четверть часа спустя старик и Инженер сидели на пластмассовых стульях на веранде. Старик в черном костюме ощущал холод, но не мерз. Инженер был одет в толстый свитер, две пары носков, кутался в пальто и одеяло, а руками сжимал кружку горячего кофе. Ему было зябко. Но лучше поговорить снаружи, чем внутри.

– Как ты меня отыскал?

– Пораскинул умом.

– Ну конечно. Я почувствовал это днем. И еще кое-кто это ощутил. А ты кого-то приставил за мной следить?

– Нет. – Старик удивленно вскинул бровь. – Ты прятался, что ли?

– Отнюдь нет. Я путешествую, потому что мне это нравится. И по другим причинам, которые тебе хорошо известны. Мне было очень любопытно, сколько времени тебе понадобится, чтобы меня найти. Долго же ты меня искал.

– Ничего подобного. Я только вчера начал.

Инженер удивленно посмотрел на него.

Старик пожал плечами:

– Я не помню, что было до этого. Я очнулся два дня назад, на веранде гостиницы в Саут-Бич, Майами.

– Во Флориде сейчас жарко.

– А то! Оказывается, я провел в этой гостинице три месяца. Но я этого совершенно не помню. А еще раньше, если верить торговым чекам, завалявшимся в чемодане, я несколько лет жил в Антверпене, представляешь? То, что было до Антверпена, я припоминаю смутно. В основном скитания.

– Так ведь прошло полвека. Неудивительно, что ты всего не упомнишь.

– В том-то и дело. Я помню все, только не последние годы. Помню, как решил, что больше не хочу, во всяком случае какое-то время, заниматься тем, чем занимался сотни тысячелетий. Конечно же, я подготовил бессчетное число злодеяний и кривых дорожек, заронил семена раздора и хаоса, которые прекрасно проросли и без меня – включая весьма затяжные войны. Помню, как десятки лет блуждал по свету, по горам и долам, по темным закоулкам, то стариком, вот как сейчас, то в женском обличье, то как огромный черный пес. А однажды даже принял облик курицы.

– И как?

– Не то чтобы очень.

– А потом?

– А потом… потом я, кажется, уснул. Нет, я продолжал бродить, но перестал осознавать себя. Двигался, как во сне, в таком глубоком сне, что не ощущал ни грез, ни самого себя.

– А теперь ты очнулся.

– Похоже на то. Хотя… – Старик умолк.

Помолчав, Инженер негромко заметил:

– Тебя что-то тревожит. В чем дело?

– Вчера ночью я был в Северной Дакоте.

– В Северной Дакоте холодно.

– К сожалению, да. Но там я нашел беса по имени Ветроцап.

– Как же, помню. Дурак дураком.

– Хоть и дурак, зато верный. Я его допросил, потом велел созвать всех слуг в округе, больших и малых демонов. А когда я проверил темное нутро каждого, выяснилось, что все они мне верны.

– Естественно, – без всякого удивления произнес Инженер.

– А вот тут, боюсь, и начинается неестественное. Именно это меня и пробудило.

– Не понимаю.

– Первые подозрения возникли у меня во Флориде, когда я увидел, как один мелкий негодяй приносит мне жертву. Пустячок, незначительное разрушение, но исполненное по всем правилам. И судя по всему, не первое жертвоприношение, которое он совершил во имя меня.

– Он прямо так и заявил?

– Он не лгал. И даже продемонстрировал дар, полученный в благодарность за предыдущие подношения.

– Какой дар?

– Незатейливый фокус с огнем.

Инженер недоуменно посмотрел на старика:

– Не понимаю, в чем проблема. Новые приверженцы находят путь к тебе даже тогда, когда ты… дремлешь. А темный эфир вознаграждает их верность соблазнительными дарами. Так всегда и было. Жертвоприношения порождают темную энергию.

– То-то и оно, друг мой. В моем присутствии злодей принес жертву в мою честь, а я ничего не ощутил.

– Ничего?

– Абсолютно ничего. И мои опасения подтвердились после встречи с бесами и демонами Северной Дакоты. Они ежедневно и ежечасно возносили мне молитвы и совершали жертвоприношения. Они испортили жизнь бессчетным сонмам людей, но вся эта энергия прошла мимо меня. И я подозреваю, что именно поэтому я перестал осознавать себя. Поток темной энергии иссяк, и я словно бы перешел в некий инфернальный резервный режим.

Инженер озабоченно нахмурился:

– Все это очень странно.

– Ты давно проверял аппарат?

– Вчера. Он в полном порядке.

Старик в костюме удивленно поморщился и повернул голову к раздвижным дверям.

Около полуночи, если верить часам на прикроватной тумбочке, Ханна проснулась первый раз. От холода. Она плотнее закуталась в одеяло и снова уснула.

Спустя час она опять проснулась. Ей все еще было зябко, но разбудил ее не холод. Она приподняла голову с подушки и прислушалась.

Немного погодя раздался голос. Наверное, дедушка говорил по телефону.

Ханна уснула, но некрепко. Скорее задремала, и в полусне ее все время мучила какая-то невнятная мысль, пока не сложилась окончательно: дедушка не мог разговаривать по телефону, потому что здесь связи не было. Мысль так и не поняла, что делать дальше, поэтому принялась бродить по дремлющему сознанию Ханны, наталкиваясь на другие мысли, впечатления и обрывки снов, и все это создавало столько шума, что в конце концов Ханна снова проснулась.

Она сонно прислушалась. В тишине опять раздался голос. Старческий, но не дедушкин.

Это было странно.

Полусонная Ханна приподнялась на локте. Она почти поверила, что кто-то, гуляя по окрестностям, подошел к домику и решил поболтать с дедушкой, но, во-первых, дедушка сказал, что никого здесь не знает и не собирается ни с кем знакомиться, а во-вторых, было почти два часа ночи.

А еще Ханне почудилось, что слышен звук льющейся воды. И какое-то тихое гудение.

Два старика на тихой веранде смотрели, как Ханна подходит к раздвижным дверям.

– Кто это?

– Моя внучка, – сказал Инженер. – Она тоже сегодня ощутила тягу твоих мыслей. Днем ей было очень тяжело.

– Ничего страшного, забудется. А что она здесь делает?

– Она у меня гостит.

– Это я понял, – раздраженно сказал старик. – Но почему?

– Дела семейные.

Ханна отодвинула створку двери, поежилась, когда холодный воздух ворвался в комнату.

– Что ты здесь делаешь, дедушка? Тут же мороз… А это кто?

Старик в черном костюме медленно встал, навис над ней, окруженный всеми подвластными ему тенями.

– Я – Дьявол, – произнес он, и в голосе его звучало гулкое эхо бессчетных тысячелетий воющего мрака.

Воцарилось молчание.

– Я тебе не верю. – Ханна сонно заморгала и зевнула во весь рот. – Дедушка, в нашей ванне завелся огромный гриб.

Глава 11

– Но… как это? – спросила Ханна.

Этот вопрос она задала не в первый раз.

– И почему?

И этот вопрос она тоже задавала неоднократно. Они с дедушкой сидели в гостиной. Старик в мятом костюме велел огромному грибу вылезти из ванны и подождать у дома. Гриб, которого вроде бы звали Ветроцап, повиновался. Немного погодя раздался тихий визг, потому что гриб подошел слишком близко к краю обрыва и свалился с утеса. Старик в костюме – то есть Дьявол, как он требовал себя называть, – сказал, что с грибом ничего не станется.

Через некоторое время гриб начал жалобно скулить и тихонько звать на помощь. Его завывания становились все громче и громче, и в конце концов дедушка встревожился, что шум проникнет в сны обитателей соседних домиков, поэтому старик в костюме неохотно вышел успокоить гриб. И долго не возвращался.

А дедушка слушал, как Ханна снова и снова задает одни и те же вопросы. Как и почему оказалось, что он знаком с Дьяволом, самым злым и ужасным созданием на свете, про которого иные даже говорят, что его не существует.

Всякий раз, как она задавала вопрос, дедушка начинал отвечать, но почему-то сбивался. Тогда Ханна спрашивала снова.

Наконец он произнес:

– Давай-ка я расскажу тебе историю.

– Жил да был мальчик, – начал он. – Его звали Эрик Грюн…

Эрику было тринадцать лет, он жил на ферме, на маленькой ферме, затерянной среди равнин в центре Германии. Ферма была захудалая. Каждый день Эрик и его братья с сестрами помогали родителям, вскапывали землю, сеяли семена и ухаживали за разнообразной, но немногочисленной домашней скотиной. От года к году жить было все труднее. Еды постоянно не хватало, и Эрик, самый младший из шестерых детей, день за днем работал в поле, одетый в обноски, которые доставались ему не только от старших братьев, но и от сестер. И ему было ни капельки не стыдно, потому что все были одеты одинаково – в рваное тряпье и замызганную грубую холстину, подвязанную веревочками. Главным была не красота, а защита от непогоды, потому что часто шел дождь. А еще было холодно и ветрено.

Жизнь была трудной, но они об этом не подозревали. Бесконечная борьба за выживание была их уделом, как и уделом их родителей, и родителей их родителей, и всех-всех-всех предков, вереница которых скрывалась в сумраке времен. Семья Грюн веками возделывала свой жалкий участок земли. Ничего другого Грюны не знали – только работу на земле, и ныне, и присно, и во веки веков.

Но однажды утром, когда зарядил такой сильный дождь, что из дома носа не высунешь, все сидели в жалкой лачуге и переругивались между собой, а Эрик решил прогуляться. Он побрел по узкой извилистой тропке, добрался до дороги (проселочной, грунтовой, чуть шире тропки) и пошел по ней далеко-далеко, а потом еще дальше.

Дождь не переставая сыпался из тяжелых черных туч. Наконец Эрик заметил вдали какие-то строения. Ничего подобного он в жизни не видел.

Еще через час, попав на окраину города, Эрик онемел от изумления. Единственным известным ему селением была родная деревня – несколько бревенчатых лачуг, местная лавка, где торговали сморщенной подгнившей репой и где пахло крысами, живыми и дохлыми, а еще постоялый двор, куда Эрику запрещали соваться, потому что взрослые ходили туда пить пиво, браниться и падать. Эрик и представить не мог, что бывают дома высотой в три или четыре этажа.

А еще он никогда не видел так много людей.

Они сновали туда-сюда, мельтешили, суетились. Кричали друг на друга, наперебой предлагали товары, входили и выходили из домов. Сотни и сотни людей.

Тысячи.

Сначала Эрик с восторгом разглядывал все и вся, но вскоре у него закружилась голова, и он испугался. Он не привык находиться в гуще людей. В деревне все были знакомы. Родственники, хозяева и работники ферм по соседству, жители деревни. А здесь собралось столько народу, что с ними и за сто лет не перезнакомишься. Как же жить среди чужаков?

В центре города он заметил очень большое здание и вошел туда, надеясь отдохнуть от толпы.

Внутри было очень тихо. Эрик сообразил, что это церковный храм, в сто раз больше их местной церквушки. Он уселся на скамью у входа. В храме Эрик успокоился, вдохнул неподвижный воздух и, обрадованный тем, что людей вокруг нет, немного пришел в себя.

А еще в храме были окна.

До тех пор в жизни Эрика преобладали бурые и серые тона. Цвет вспаханной земли в полях, где целыми днями работал Эрик. Цвет крошечных бревенчатых лачуг. Цвет неба, затянутого тучами. В жизни Эрика почти не было яркого цвета, если не считать редких россыпей весенних цветов. Весь его мир был бурым, как грязь.

А окна этого огромного храма переливались немыслимыми цветами и оттенками, даже когда свет дня с трудом пробивался сквозь тучи и дождь. Изображения Христа с апостолами и другие сцены из Священного Писания сияли красным, синим, зеленым, пурпурным и ярко-желтым, как настоящее золото.

Эрик замер, раскрыв рот. Ничего великолепнее он и представить себе не мог. Во всяким случае, в последующие полчаса, а потом оказалось, что на свете есть еще большее великолепие.

В противоположном конце распахнулась дверь, и в церковь вошел человек, высокий и грузный. Он не заметил Эрика на скамье, а подошел к органу и уселся.

Эрик не знал, что такое орган. Он никогда не слышал органной музыки. Его родители и бабушки с дедушками тоже никогда не слышали органа. Они никогда не покидали деревню и ни разу не были в этом городе, который назывался Лейпциг. Эрик лишь потом узнал, как называется странное сооружение из труб, а сначала обнаружил, для чего оно.

Человек вытянул руки и нажал пальцами на клавиши. Раздались какие-то разрозненные звуки. Человек остановился, поморщился и посмотрел в потолок, будто ждал вдохновения.

Немного погодя он протянул правую руку и нажал еще несколько клавиш. Послышались еще звуки, но уже иначе, один за другим. Он снова остановился, а потом попробовал еще раз. Похоже, ему понравилось, и тогда он повторил звуки в том же порядке, а потом еще и еще, всякий раз немного меняя звучание, пока не добился такого, которое понравилось ему больше всего.

А потом он начал играть и левой рукой.

Правая рука продолжала наигрывать первую мелодию. Левая играла что-то похожее, но не совсем такое же и не одновременно. Два набора нот словно бы говорили друг с другом, как будто беседовали.

Звуки повторялись и повторялись по кругу, изменялись, множились, а потом стали похожи на две стаи птиц, летящие бок о бок, независимо друг от друга, но смешиваясь и объединяясь, и звук становился все громче и громче, усложнялся, к кружащей стае птиц присоединялись новые… но в центре этой круговерти все равно звучала та, самая первая незамысловатая музыкальная фраза.

А потом человек стал играть еще и ногами.

У самого пола была еще одна клавиатура, большие деревянные педали, и человек наступал на них, добавляя к летящим ввысь звукам еще один уровень, пониже. Эрику показалось, что у него вот-вот лопнут перепонки в ушах.

Витражные окна перестали быть самой изумительной и великолепной вещью на целом свете. Ею стала музыка. Такая восхитительная, что Эрик ахнул от восторга.

Человек у органа услышал шум – музыка ему нисколько не мешала – и немедленно прекратил играть.

Эрик ужасно огорчился. Ему показалось, что внезапно погасили солнце. Человек повернулся и оглядел храм.

– Кто здесь?

Эрик хотел было спрятаться или убежать, но родители воспитали его в честности.

Он испуганно встал и признался:

– Это я, господин.

Человек отошел от органа, прошествовал между рядами скамей прямо к Эрику и сурово спросил:

– Кто ты такой? И что ты здесь делаешь?

Эрик объяснил, что он живет на ферме, а сегодня решил узнать, куда ведет дорога, и долго шел по ней, пока не пришел в город, а в храме спрятался от дождя и потому, что устал от толпы, и добавил, что не хотел никому мешать и просит прощения.

Человек пристально посмотрел на мальчика, и лицо его смягчилось.

– Ну и что ты думаешь?

– О чем?

– О музыке, конечно.

Эрик попытался описать свои чувства. Ему не хотелось просто говорить, что музыка «хорошая», – это слово к ней не очень подходило. Однако он не умел описывать музыку. У него были только слова, чтобы рассказывать о жизни на ферме, – например, была ли земля в поле сырой и вязкой, как обычно, или ее развезло в густую слякоть.

– Она… как разговоры гор, – смущенно сказал он. – Как то, о чем горы говорят, когда мы спим или не смотрим на них. Будто каждое дерево на горе рассказывает, как хорошо быть живым, и все болтают одновременно, но в то же время внимательно слушают друг друга.

Немного поразмыслив, человек произнес:

– Великолепно. Мне нравится. Как тебя зовут?

Эрик сказал свое имя, а человек назвал ему свое имя и объяснил, что он – регент церковного хора и сочиняет музыку для воскресной службы. Он не рассердился, что Эрик слышал его первые наброски, но сказал, что предпочитает работать над композицией в одиночестве и надеется, что Эрик его поймет.

Эрик понял, что слушать дальше ему не разрешат, и очень огорчился.

– А как вы это делаете? – спросил он. – Ну, как вы сочиняете музыку?

Человек протянул к нему раскрытую ладонь, а другой рукой указал себе на голову:

– Вот где-то между этими двумя местами лежит рай. Надо только открыть дверь.

Эрик сообразил, что человек совсем не суров, он просто занят своей работой творца, а его слова означают, что в человеческом уме и руках сокрыта возможность вершить дела, которые больше, чем весь мир. Больше, чем целая вселенная.

– А как открыть эту дверь? – спросил Эрик.

– Ты уже начал, – ответил человек. – Однажды, давным-давно, я прошел двести миль, чтобы послушать игру одного композитора. А сегодня ты, сам того не зная, сделал то же самое. Ты нашел свою дверь. И теперь тебе надо всего лишь толкать ее – потихонечку, полегонечку, всю жизнь. Вот, возьми на память.

Человек поднес руку к лацкану и отстегнул от ткани какое-то подобие скромной броши. Булавку цвета жухлого золота. Он вколол ее в обтрепанную одежонку Эрика и направился к органу.

Эрик вышел из храма и побрел по улицам. Толпы людей его больше не пугали, потому что теперь их движение и звук тысяч голосов сплетались в безбрежную мелодию, в историю, сотканную из звуков, иногда нестройных и резких, как выкрики уличных разносчиков, торгующих мясом или старым ржавым инструментом, – а иногда сладостных и чистых, как женские голоса, окликающие детей или соседей. Услышанная в храме музыка и осознание того, что она не сотворена Господом, а создана человеком, навсегда изменили Эрика.

Под дождем он вернулся домой. Путь был долгим, и Эрик очень устал.

На следующий день дождь отпустил, и все вышли на работу. Эрик работал вместе со всеми, как обычно, но с того самого дня решил, что однажды покинет и ферму, и родных и отыщет место, где сможет научиться что-нибудь создавать, как тот человек в храме.

Создавать такое, что изменит мир.

Сказав это, дедушка умолк.

Ханна недоуменно наморщила лоб. Рассказ был неплох, хотя в нем ничего особенного не происходило; не было ни говорящих зверей, ни чего-нибудь такого, что нравится одиннадцатилетним девочкам. Впрочем, Ханне оставался неясен и его смысл, и то, как он связан с главными вопросами.

Откуда дедушка знает старика в черном костюме?

И неужели это в самом деле Дьявол?

– Спроси его, как звали человека, который играл на органе.

Ханна вздрогнула и увидела, что старик в черном вернулся в комнату и стоит у окна. Гриб оставался снаружи и зябко поеживался.

Ханна посмотрела на дедушку:

– Ну ладно. Кто это был?

– Иоганн Себастьян Бах, – негромко ответил дедушка.

Очевидно, это имя что-то значило. Но Ханна его не знала.

– Ну и что?

– Нынешние дети ни хрена не знают, – пробормотал старик в черном. – Даже я слушаю Баха, хотя он работает на вражескую сторону.

– Так выражаться нехорошо, – возмущенно заметила Ханна.

Он зыркнул на нее:

– Я Дьявол. Я очень нехороший.

– Нет, ты просто старый грубиян, – сказала она. – Дедушка, а… вот при чем тут ты к этой истории?

Дедушка печально улыбнулся, будто раскрывал тайну, которую хранил много лет.

– Ханна… Эрик Грюн – это я.

Глава 12

Дедушка распахнул пассажирскую дверцу машины. Старик в черном наклонился и заглянул внутрь. Ханна с удивлением поняла, что он рассматривает старый кожаный чемодан, который мешал ей вытянуть ноги, когда они ехали из аэропорта.

– Проверь, – сказал старик.

– Я проверял, – возразил дедушка. – Вчера. Как обычно. Говорю же, все в полном порядке.

– Я должен увидеть сам. Нужна не обычная ежедневная проверка, а тщательная инспекция. Приступай.

– Это надо делать в закрытом помещении.

– Отнеси в дом.

– В одиночку мне не дотащить. Поэтому я храню его в машине.

Дьявол посмотрел на Ханну.

– Нет, – твердо сказал дедушка. – Она еще ребенок. Так что давай помоги мне.

Дьявол задумчиво уставился на гриб, который стоял поодаль в темноте, жутковато посинев от холода.

– Ну конечно, – хмыкнул дедушка. – Невезучник поможет.

Дьявол раскрыл было рот, но, очевидно, понял дедушкин намек, раздраженно вздохнул и закатал рукава.

Спустя четверть часа, задыхаясь и явно не стесняясь в выражениях, чемодан втащили в дом и опустили на пол. Дьявол уселся в большое кресло. Ханне и бесу велели устроиться на диване.

– Не буду сидеть рядом с грибом, – заявила Ханна. – Он противный.

– Я не гриб, – пробормотал Ветроцап, стуча зубами. – Я бес.

– Ты гриб.

– А вот и нет.

– А похож на самый настоящий гриб.

– Он просто так выглядит. – Дедушка, морщась от боли, встал на колени рядом с чемоданом и разложил на ковре набор замысловатых инструментов. – Странно, что ты его видишь. Наверное, потому, что у детей еще не застывшее восприятие. Человеческий разум облекает беса в ту форму, которую способен распознать. Другие бесы выглядят как корявые деревья, прогнившие тыквы или ожившие пальто.

– А этот выглядит как гриб. Я не люблю грибы.

– А я детей не особо люблю. – Гриб шмыгнул носом. – Ну, пока не проголодаюсь.

– Так, молчок! – рявкнул Дьявол. – Дайте Инженеру сосредоточиться.

– Дедушка, а почему он тебя так называет?

Дедушка взял отвертку с длинным тонким стержнем и начал откручивать винтики по краю чемодана. Винтиков было много. Они были очень маленькие.

Не отвечая на вопрос Ханны, дедушка продолжил свой странный рассказ:

– В конце концов Эрик Грюн покинул ферму. Он ушел в город и жил как придется. Помогал торговцам на рынке, подметал улицы, зарабатывал гроши. А однажды, возвращаясь из храма, куда всегда ходил слушать того самого органиста, Эрик заметил мастерскую часовщика и застыл у витрины, разглядывая сложные часовые механизмы. Его ошеломила мысль о том, что затейливое хитросплетение осязаемых металлических частей, слаженно работающих вместе, воплощает в себе нечто неосязаемое и абстрактное – время.

Дедушка открутил все винтики снаружи, осторожно снял обтянутую кожей деревянную крышку с чемодана и отложил в сторону. Под крышкой оказалась еще одна деревянная панель, тоже усаженная множеством винтиков. Дедушка выбрал другую отвертку и снова приступил к работе.

– Эрик вошел в мастерскую и напросился к часовщику в ученики, – продолжил он.

– Дедушка, если Эрик – это ты, то почему ты рассказываешь так, будто о ком-то другом?

Дедушка рассмеялся:

– Ну, иногда и правда кажется, будто ты – кто-то другой. Эрик, то есть я, трудился не покладая рук и вскоре выучился всему, что знал часовой мастер. Спустя пять лет я открыл свое дело, создавал новые часовые механизмы и модели часов.

– Как стартап, – понимающе сказала Ханна, потому что часто слышала это слово от мамы, которая произносила его с неизменным одобрением, будто это самое интересное занятие на свете.

– Да, наверное. Признания я добился не сразу, но лет через двадцать или тридцать стал самым лучшим часовым мастером в городе. Даже не в городе, а во всей стране. Все богачи заказывали у меня часы. Мои часы были даже у короля. Можно сказать, я прославился.

Ханна победно улыбнулась. Она всегда знала, что дедушка особенный, хотя мама с папой ничего такого не думали, а, наоборот, говорили о нем как о рассеянном вздорном старике, которому не сидится на месте. А вот тетя Зои им восхищалась. За это Ханна ее любила.

Тем временем дедушка откручивал винтик за винтиком.

– Моя жизнь наладилась, – сказал он. – Я женился, хотя детей у нас не было.

– Как это? У тебя же…

– Не перебивай, Ханна. Я хорошо одевался, вкусно ел и пил. Каждую неделю ходил в храм слушать новые чудесные сочинения органиста – до самой его смерти. Его музыка заставляла радоваться жизни, а подаренная им булавка была для меня самой большой драгоценностью на свете. Но потом… кое-что произошло.

– Что?

– Понимаешь, солнышко, самая унылая правда жизни состоит в том, что ко всему чудесному рано или поздно… привыкаешь. Чудо превращается в обыденность. То, что обыденно изначально, не имеет значения. Но когда то, что поначалу казалось совершенным, восхитительным и волшебным, становится обыденным, то кажется, будто тебя предали. И тогда с горечью разочаровываешься в жизни. Из-за этого люди начинают вести себя странно. Им вдруг отчаянно хочется все изменить, чтобы снова ощутить утраченный восторг, почувствовать себя живым, причастным к вечности. Они бросаются в погоню за сияющей мечтой, иногда даже оставляют своих… – Он покосился на Ханну, покачал головой. – В общем, дело в том, что я был лучшим часовых дел мастером на свете. Я разбогател, ни в чем не нуждался, но утратил интерес к жизни. Каждый день я приходил в мастерскую и изнывал от скуки. Мне было невыносимо тоскливо. Иногда я задумываюсь, было ли скучно Баху, хотя, конечно, мне до него очень и очень далеко. Как и всем остальным…

– Ты себя недооцениваешь, – заметил Дьявол с неожиданной теплотой в голосе.

Дедушка пожал плечами и открутил еще пять винтиков.

– Так, а теперь мне нужно сосредоточиться, – сказал он. – Подберите-ка под себя ноги, пожалуйста.

Он потянул деревянную панель, которая отошла под странным углом, открыв еще одну панель, потоньше, которая тоже сдвинулась, но не туда, куда можно было ожидать.

За ней последовала череда панелей, которые отъезжали в сторону, сдвигались и поворачивались до тех пор, пока из чемодана не выскользнул внутренний механизм, разделяясь на множество частей, вертящихся во все стороны.

Дедушка сосредоточенно склонился над чемоданом, будто музыкант над своим инструментом, а когда завершил работу, произошло что-то непонятное.

Извлеченное из чемодана устройство в разобранном (или собранном) виде оказалось огромным, как большой холодильник, – на целый фут выше дедушки, фута четыре шириной и столько же длиной.

Дедушка сдвинул последнюю панель, дверца качнулась вовнутрь, и теперь можно было окончательно рассмотреть сложный механизм.

В нем были колесики, шестеренки, какие-то вертушки и пружины. Тысячи и тысячи. Все они двигались бесшумно, но работали так слаженно, что словно бы издавали какой-то звук, будто пели.

– Что это? – спросила Ханна.

– Машина жертвоприношений, – ответил Дьявол.

Глава 13

– Как-то раз, долгим тоскливым днем, я в одиночестве сидел в мастерской, – продолжил дедушка, ловко орудуя сначала одним крошечным инструментом, потом другим и третьим; он что-то подкручивал, ослаблял, подтягивал, закреплял и поправлял изнутри. – За несколько лет до того умерла моя жена, и мне совершенно не хотелось идти домой. Звякнул колокольчик над дверью. Я поднял голову и увидел седого старика с крупными бледными руками. Тогда я и сам был давно не молод. Я поздоровался, но он не ответил, а стал расхаживать по мастерской и все разглядывать. Наконец он подошел к моему верстаку и произнес: «Эрик Грюн». Тут уж я ничего не ответил, потому что прекрасно знал свое имя, которое вдобавок красовалось на вывеске. Я рассеянно перебирал что-то на верстаке и ждал, что же будет дальше. Седой старик вытащил из кармана многократно сложенный лист тонкой-претонкой бумаги и сказал: «У меня есть заказ». Я помотал головой, потому что больше не принимал заказов, только брал в ремонт свои же старые часы. В то время жизнь моя завершала петлю, словно бы дожидалась конца, – так птица, кружащая в небе, неуклонно приближается к земле, ища последнего пристанища. «Может быть, вы передумаете, – прошептал старик, – а может быть, эта задача вам уже не под силу». Разумеется, эти слова меня задели. Я был лучшим часовщиком, лучшим из лучших, и гордился своим мастерством даже после того, как оно мне прискучило. Я посмотрел на посетителя и хотел было резко возразить, но он протянул мне сложенный листок. Из любопытства я неохотно взял бумагу, развернул, потом еще и еще… Когда я закончил разворачивать лист и разложил его на полу, он занял не меньше десяти квадратных футов. На листе оказался чертеж, подробно и четко изображавший какое-то устройство из сотен тысяч частей. Это был не часовой механизм, а нечто гораздо сложнее. Я не мог даже предположить, для чего предназначен этот загадочный аппарат. «Что это?» – спросил я. «То, что вам предстоит собрать». Я надел очки и целый час изучал чертеж, а посетитель терпеливо сидел рядом на стуле. Наконец я снова помотал головой: «Такое устройство собрать невозможно». – «Ничего подобного, – сказал старик. – Один раз его уже собрали». Я не удержался и с завистью спросил: «Кто?» – «Имя мастера вам ничего не скажет. И он работал не в одиночку. Сборка заняла много времени. Мне пришлось предоставить ему… помощников». – «А зачем вам еще одно такое устройство?» – «Предыдущее износилось, как и те, что были до него. Отремонтировать аппарат не представляется возможным. Вдобавок, как видно из чертежа, в конструкцию внесены изменения и улучшения. У предыдущего мастера нет таких умений. А вот у вас, возможно, есть». Я снова уставился на чертеж. Не верилось, что один-единственный человек или даже целая команда лучших мастеров страны в состоянии изготовить бессчетное число деталей и собрать из них работающий механизм. Но мне ужасно захотелось решить эту головоломную задачу. Впервые за долгие годы во мне вспыхнул профессиональный интерес. Я чувствовал, что мой ум и мои руки справятся с устройством на чертеже и, возможно, последний раз в жизни я создам нечто ошеломительное. Я хорошо понимал, что работа потребует всех моих сил. Для того чтобы собрать это устройство, мне придется закрыть мастерскую и отказаться не только от заказов, но и от ремонта. «И что вы готовы заплатить за мое согласие?» – спросил я. «Ничего», – улыбнулся посетитель.

На этом дедушка прервал рассказ и минут пятнадцать обследовал различные части устройства. Иногда он просто заглядывал вовнутрь – там было пространство размером чуть больше старомодной телефонной будки, – а потом и вовсе вошел туда.

Ханна изумленно разглядывала странное устройство. Внутри оставалось место и для нее, но входить почему-то не хотелось. Ни капельки.

Через несколько минут дедушка вышел и посмотрел на Дьявола:

– Машина исправна.

– Да, я понял, – кивнул Дьявол. – Я давно к ней не приближался, но чувствую, что ее аура в полном порядке. – Он задумчиво откинулся на спинку кресла. – Так в чем же проблема?

Поразмыслив, дедушка ответил:

– В чем-то еще. В том месте… там, где устройство накапливает энергию, прежде чем направить ее тебе.

– А можно это отсюда проверить?

– Нет.

Ханна с огромным любопытством разглядывала неимоверно сложный механизм. Малюсенькие колесики и шестеренки из стали и серебра, а некоторые…

– Они что, из золота?

– Да.

В некоторых шестеренках посверкивали крошечные точки драгоценных камней, красные и зеленые. Ханна присмотрелась и поняла, что за видимыми деталями скрываются те, что помельче: сами шестеренки состоят из микроскопических шестеренок, а колесики – из миниатюрных колесиков, и все они крутятся и вертятся слаженно, в такт. А еще…

Она сунула голову внутрь устройства и увидела, что мельчайшие детальки собраны из тех, что были еще мельче. Почти не веря, что такое возможно, она достала айпод из кармана пижамы и выбрала функцию лупы. Оказалось, что самые маленькие части сложены из множества мелких частей, а те, в свою очередь, тоже многосоставные, и так далее, и так далее, слой за слоем, уменьшаясь до такой степени, что даже острое зрение не позволяло Ханне их разглядеть, хотя она знала, что они есть. Она их просто чувствовала. Но как все это возможно?

Неужели кто-нибудь, например тот же дедушка (а Ханна готова была поверить, что он умеет много чего особенного), может сделать такие мелкие детали, которых не разглядишь в лупу, а потом сложить их вместе, чтобы они точно подходили друг другу, и сцепить сотни тысяч крохотных зубцов, чтобы они двигались слаженно, ровно и совершенно бесшумно.

– Как это возможно? – спросила она. – Они что, уменьшаются и уменьшаются до бесконечности?

– Не надо их разглядывать, – сказал дедушка и прикрыл ладонями механизм устройства.

И тут перед мысленным взором Ханны мелькнуло то, что на самом деле происходило в загадочной машине. В какой-то момент все эти детали становились такими невообразимо маленькими, что как бы одновременно существовали раздельно, но совместно – обособленные и самостоятельные, однако сплавленные воедино, как миллион жителей города, как души всех людей на свете. Ханна не могла этого высказать, но знала, что смысла в этом быть не может.

Потому что это невозможно.

Она заметила, что из внутренней стенки устройства торчит булавка жухлого золота, а на верхушке булавки – драгоценный камешек. Темно-красный, как засохшая кровь. Он словно бы звал Ханну. Она медленно протянула к нему руку.

– Не трогай, – одернул ее дедушка. – Только этого тебе не хватало. Оставь в покое.

– А что это?

– На крайний случай, – ответил он.

Он вышел из устройства и начал его разбирать, производя какие-то сложные и непонятные действия, так что части накладывались друг на друга, с каждым поворотом становясь все меньше и меньше, и десять минут спустя весь механизм снова уместился в старый чемодан. Как будто целый автомобиль уложили в коробку из-под обуви. Дедушка приставил к чемодану первую панель и начал закручивать винтики.

Тем временем Дьявол – рассмотрев внутренности загадочного механизма, Ханна почти смирилась с мыслью о том, что это он и есть, – отошел в угол комнаты. Гриб слез с дивана и поковылял к нему. Они завели какой-то разговор, но так тихо, что Ханне не было слышно.

Дедушка привинтил первую панель и взялся за вторую. Ханна наблюдала за ним.

– Это ты все сделал?

Он кивнул.

– Но как?

– Долго и трудно.

– Но если ты сделал это для него и все это так трудно, то почему ты ничего от него не получил?

Дедушка замялся и неохотно произнес:

– Я этого не говорил.

– Говорил. Когда рассказывал свою историю. Он сказал, что ничего тебе не заплатит.

– Да, но это не означает, что я ничего от него не получил.

– Ну и что же ты получил?

Дедушка вздохнул и ответил – торопливо, чтобы поскорее с этим покончить:

– Он пришел ко мне в мастерскую в тысяча семьсот семьдесят девятом году.

– Ну и что? – недоуменно спросила Ханна.

Дедушка прикрутил последний винтик и сложил инструменты в старую кожаную сумку.

– Ты что, считать не умеешь? – спросил старик в черном костюме; он уже закончил разговор с грибом и теперь стоял совсем рядом, будто ему не терпелось уйти. – Это было почти двести пятьдесят лет тому назад.

Ханна уставилась на него:

– Что?

Старик в черном костюме повернулся к дедушке:

– Сколько времени вам надо на сборы?

Глава 14

Несколькими часами ранее, в пяти тысячах миль от штата Вашингтон, мама Ханны сидела в гостиничном вестибюле. За час до того она ужинала с человеком, с которым у нее были близкие отношения; он жил в Лондоне, и именно об этом человеке она думала за обедом в ресторанчике в Лос-Гатосе.

Иными словами, ради этого человека она бросила прежнюю жизнь.

Они ужинали недалеко от гостиницы, в уютном итальянском ресторане, где почти год назад их колени соприкоснулись во время деловой встречи, за обсуждением нынешней работы Кристен. Ресторанчик стал «их местом». И до сих пор им был. Но теперь ходить туда было необязательно. Теперь они могли пойти куда угодно и посещали разные рестораны и бары, но чаще всего все-таки приходили в «Белла маре», хотя Кристен уже перепробовала все блюда в меню как минимум по одному разу и, честно говоря, кормили тут так себе.

А раньше казалось, что очень вкусно.

Уже не имело значения, что теперь за ужин можно было расплачиваться кредитной карточкой – а не наличными, как раньше, чтобы не оставлять подозрительных следов в ежемесячных выписках по счету. Даже прощальный поцелуй на парковке у гостиницы, один из ритуалов в их пока еще недолгой вроде бы связи, больше не вызывал былого душевного трепета.

Знакомый ушел домой пораньше, потому что утром у него намечалась важная деловая встреча (после катаклизмов самоопределения жизнь очень быстро приходит в норму), и Кристен решила посидеть с айпадом в гостиничном баре, ответить на мейлы друзей и знакомых. Только у нее ничего не получилось. Несколько сообщений в личной папке «входящие» оставались без ответа вот уже несколько недель. С ней пытались связаться подруги, бывшие коллеги в Штатах и, конечно же, двоюродная сестра.

Кристен отгораживалась от этих мейлов, от их вопросов и обвинений, точно так же как отгораживалась от всего нового, раз за разом предлагая поужинать в «Белла маре». Как отгораживалась от мира за камином в гостиничном баре, да и в самой гостинице.

Она отгораживалась от чувства вины, глодавшего ее ежечасно. Супружеская измена сродни автомобильной аварии, когда въезжаешь в машину партнера. Неважно, быстро или медленно едешь, штрафные пункты записывают тебе, а вдобавок оказывается, что все неполадки, огрехи и прочие неприятности в отношениях, даже те, что случились много лет назад, – тоже твоя вина. К этому добавилось еще и чувство вины за недавний скомканный разговор с дочерью, но сейчас Кристен не могла об этом думать и тоже задвинула его куда подальше.

Однако же было и еще кое-что.

Первые пугающие намеки заключались в том, что человек, который весь вечер говорил с ней в основном о работе, может быть, и был острым инструментом, вспоровшим швы предыдущей истории, вот только он вряд ли был тем, кто помог бы Кристен создать какую-то новую, годную замену. Он был следствием, а не причиной. Кристен вконец извелась после долгих месяцев внутренней борьбы с собой – «если не сейчас, то когда?», – и у нее просто не оставалось сил для принятия окончательного решения – «если не это, то что же?».

Во всяком случае, не сегодня.

Подошла официантка – узнать, не нужно ли чего, и, к облегчению Кристен, сбила ее с мысли, прежде чем мысль успела сформироваться.

Она заказала горячий шоколад – в Лондоне было очень, очень холодно – и сделала еще одну попытку ответить на мейл Джилл, своей двоюродной сестры.

Вместо этого она задумалась о картине, которая висела в доме, где Кристен уже давно не была. В доме, который когда-то был ее домом, в Санта-Крузе.

Картина, неплохая акварель с изображением Биг-Сура, написанная художником из Кармеля, стоила всего триста долларов (вместе с багетом), и Стив купил ее полтора года назад. Эта значительная, но вполне приемлемая сумма не заслуживала той страстной отповеди, которой разразилась Кристен, узнав о покупке. Стив редко покупал что-то для себя. В сущности, он даже спросил разрешения у жены (ну, или дал ей понять о своих намерениях, чтобы адвокат противной стороны мог высказаться), и она не возразила.

Почему же тогда она отнеслась к картине с таким пренебрежением: мол, какая разница, где ее повесить? Откуда взялось это равнодушие?

А потом, спустя несколько недель после приобретения картины, пока Стив укладывал спать Ханну, Кристен с бокалом сидела во дворе и разглядывала заднюю стену дома, в котором они прожили семь лет. И тут ее внезапно осенило, будто ответ на мучивший ее вопрос упал с ясного неба.

Биг-Сур многие годы был местом их мечты. Они ездили туда каждый год, на выходные. Вместе с Ханной бродили по горам, смотрели, как она играет на берегах быстрых ручьев и на продуваемых ветром пляжах. Биг-Сур укоренился в воображении и самой Ханны, и ее родителей.

Они часто говорили о Биг-Суре, и само собой подразумевалось, что, когда (не если) Стив напишет сценарий для популярного телесериала и заработает много денег, они купят ветхий домик на вершине лесистого утеса над безбрежным тихоокеанским простором. Отремонтируют новое жилище, но сохранят его старинную прелесть. Соорудят башню из местного камня, как сделал Робинсон Джефферс, и в ней Стив будет сочинять новые сценарии. А долгими вечерами будут разжигать камин и нежиться на мягких подушках у огня, завернувшись в домотканые одеяла, потягивая местное вино и размышляя о прекрасном. Только вот…

Кристен больше не мечтала о Биг-Суре.

И не потому, что мысль о домике была неприятна. Она больше не прельщала, хотя и не прискучила. Она просто не вызывала никаких эмоций. И это было очень странно. Как если бы с тоской смотреть из-за забора на опушку леса, представляя, как в один прекрасный день распахнешь калитку и по извилистой тропке отправишься в долгожданное путешествие, а потом обнаружить, что манящий пейзаж – всего лишь декорация, за которой ничего нет: ни тропы, ни путешествий, ни приключений.

А потом осознать, что тебе все равно. И не чувствовать горечи утраты. Просто пожать плечами и отвернуться.

Кристен видела, как муж сбегает по внутренней лестнице, как его голова мелькает за маленькими круглыми окошками в стене. Он вошел в кухню, налил себе бокал вина – местного, но не самого лучшего (в то время они экономили). Кристен знала, что он посидит там какое-то время, отвечая на мейлы, а потом выйдет к ней во двор.

Она разглядывала его лицо, такое знакомое, склоненное над лэптопом на кухонном столе, следила за привычными движениями. Она его давно знала, пятнадцать лет была за ним замужем, и только теперь поняла, что ей абсолютно все равно, выйдет он к ней или нет; это означало, что ключи к ее сердцу утратил не только Биг-Сур. Теперь ключи к ее сердцу хранила только она.

Она хранила их ревностно, понимая, что в один прекрасный день сядет в машину и уедет.

И этот день настал. Она уехала из дома. Далеко-далеко.

Но потом остановилась.

Звук женского голоса заставил Кристен вздрогнуть.

– Что?

– Ваша штука сейчас упадет, – сказала женщина.

Кристен увидела, что айпад вот-вот соскользнет у нее с коленей. Она сдвинула его поудобнее и улыбнулась незнакомке. Старухе было около восьмидесяти. Ее длинные седые волосы были распущены, и Кристен с тоской вздохнула – в Лондоне такого практически не увидишь, а вот дома…

– Спасибо, – сказала Кристен. – Я задумалась.

– Да, давно пора, – недружелюбно проворчала женщина и вышла из бара.

Чуть погодя Кристен увидела, как она под дождем идет прочь от гостиницы по темной улице.

Ночью, одиноко лежа в холодной постели, Кристен не могла заснуть и все раздумывала, что означают слова старухи.

Давно пора.

Она повернулась на бок, увидела на прикроватном столике телефон, терпеливо ждущий четверти седьмого утра, чтобы ее разбудить, потому что каждое утро она проводила час на беговой дорожке в гостиничном спортзале. А в Калифорнии еще вечер. «Может быть, позвонить Стиву, проверить, все ли в порядке?» – подумала она.

Но тут же отмела эту странную мысль.

С ним все в порядке.

Часть II

Мы думаем, что живем при свете дня, но полмира всегда в темноте.

Урсула Ле Гуин. Язык ночи

Даже добро и зло снятся друг другу в глубинах своего одиночества.

Жан Бодрийяр. Cool Memories III

Глава 15

Они уехали, когда еще не рассвело.

Дедушке пришлось вытащить все из багажника, чтобы положить туда машину, а потом расчистить задние сиденья, освободив место для Ханны и Ветроцапа. Ханна помогала. Бес тоже бросился помогать, но сразу же что-то сломал, и ему было велено отойти в сторону. Дьявол стоял на тропинке у обрыва, глядя на океан. Дедушка объяснил, что он слушает темный шорох звезд. Ханна решила, что он просто ленивый или злой.

Вещи, вытащенные из машины, свалили в гостиной, и Ханна очень старалась не думать о том, что по правилам вся эта груда никак не может поместиться в машину. Но дедушка был Инженером. Он умел укладывать вещи в самые крохотные пространства. Только и всего.

Наконец дедушка запер домик, и все уселись в машину. На этот раз они не ехали живописной дорогой, а отправились в аэропорт напрямую. Дедушка вставил диск в плеер, и Ханна, устало глядя в окно, поняла, что эта музыка действительно похожа на разговор неба и деревьев и полна мудрых и добрых вещей и что иногда без слов легче выразить то, что тебе хочется сказать.

Когда они наконец приземлились, Ханна устала еще больше, но такой ломкой, изумленной усталостью, когда кажется, что ты совершенно не устал и никогда в жизни не устанешь, но если тебе кто-то нагрубит, то сразу хватаешься за кирпич и молотишь обидчика до тех пор, пока не расплющишь в лепешку.

Вообще удивительно, как они сюда добрались. Когда они приехали в аэропорт «Сиэтл-Такома», Ханна сообразила, что если лететь в другую страну, то нужен паспорт. Она напомнила об этом дедушке, но тот попросил ее не беспокоиться. И действительно, на паспортном контроле все прошло без проблем. Дьявол вытащил из кармана какую-то карточку и показал человеку за стойкой. Карточка была совсем не похожа на паспорт – слишком маленькая и странного цвета. Человек посмотрел на нее, медленно заморгал и пропустил их дальше, словно проверка паспортов была самым незначительным делом на свете. Впрочем, вскоре его рвение возобновилось; из очереди к рентгеновской установке Ханна видела, как он придирчиво перелистывал чей-то паспорт.

Дедушке пришлось три раза проходить через рентген, потому что в карманах брюк и пиджака у него завалялись мелкие металлические инструменты. С каждым разом охранник хмурился все больше и больше, и стало казаться, что он и вовсе не позволит дедушке пройти, но тут Дьявол зыркнул на него. Охранник побледнел, будто у него свело живот, и пропустил всех в зал ожидания. Ханна облегченно вздохнула, но ей очень не понравился взгляд Дьявола. Он не сулил ничего хорошего.

Ханна была права. Четыре месяца спустя охранник у рентгеновской установки умер от рака желудка.

Они нашли нужный выход и стали ждать посадки. В салоне самолета все трое сидели в одном ряду, а Дьявол запихнул беса на багажную полку. Во время полета ее дверца то и дело открывалась и хлопала, раздражая пассажиров, но в целом полет прошел нормально. Только очень долго.

Ханна уже не в первый раз отправлялась в дальний полет. Она дважды побывала на Гавайях, а однажды, совсем маленькой, слетала с родителями в Париж, который во Франции. Но этот рейс казался бесконечным, как будто время остановилось передохнуть и, взглянув на свою жизнь, осознало, что устало от постоянного бега вперед, и теперь решило замереть навечно.

Дедушка с Дьяволом погрузились в разговор, причем на каком-то неизвестном Ханне языке. Наверное, они говорили по-немецки. В конце концов ей даже захотелось, чтобы гриб сидел рядом с ней, а не на багажной полке, ведь тогда с ним можно было бы поболтать. Тут дверца багажной полки снова хлопнула, из нее вывалилась чья-то сумка и упала прямо на поднос с едой перед пассажиром в соседнем ряду, так что беднягу обрызгало с головы до ног, а Ханна сообразила, что с бесом лучше не связываться.

Наконец самолет приземлился. Они высадились и попали в здание аэровокзала, где было холодно, темно и сплошной бетон. Они снова прошли паспортный контроль, только немного иначе. Дьявол шел первым, а Ханна и ее отсутствующий паспорт так никого и не заинтересовали. Багажа у них не было, только небольшая сумка – ручная кладь, – поэтому они сразу вышли в зал, а оттуда на улицу.

Ханна громко ахнула. На улице был не просто холод, а нечто… нечто невероятное. Дороги обледенели, а ветер резал как ножом.

– О господи!.. – поеживаясь, вздохнул дедушка.

Дьявол мрачно зыркнул на него, и дедушка пожал плечами:

– Это просто междометие.

Все здания как будто построили для того, чтобы ты чувствовал себя маленьким и несчастным. И это срабатывало. Редкие прохожие брели по дороге, кутаясь в толстые пальто и нахлобучив огромные меховые шапки, и, похоже, предпочитали умереть по собственному желанию. От стужи делалось пусто, страшно и грустно. Ветроцап полиловел с угрожающей быстротой, а его зубы стучали так громко, что у Ханны заболели челюсти.

Дедушка с Дьяволом отошли к обочине взять такси, а Ханна осталась дрожать с грибом.

– А зачем мы в Сибири? – спросила она.

– Без понятия, – сказал он.

Переночевали они в бетонной гостинице по соседству. По местным стандартам она была не очень уродливой. От ее вида не становилось плохо, просто казалось, что ее проектировал человек, который в принципе не любит зданий и старается внушить это чувство окружающим.

От усталости Ханна еле держалась на ногах, но дедушка заставил ее спуститься в ресторан на ужин, потому что это якобы поможет ей привыкнуть к смене часовых поясов. Дьявол и бес ужинать не пошли.

Ханна с дедушкой сидели в огромном пустом зале и ели что-то похожее одновременно на суп и на жаркое, приготовленное из свеклы и других не очень понятных вещей. Как ни странно, было вкусно.

– А почему город такой усталый и сломленный?

– Потому что он – эксперимент, – ответил дедушка. – Который не удался. Но идея была замечательная.

В его голосе слышались завистливые нотки.

– Ты здесь раньше был?

– Я бывал в похожих местах. Давным-давно. Некоторые пытались сделать очень интересную вещь, но… – Он осекся.

– Что?

– Повсюду, где есть добрые люди, обязательно найдутся и злые, – сказал дедушка. – Мир тяжел на подъем. Если он не хочет двигаться туда, куда его зовешь, то в конце концов мечта умирает. А ей на замену приходит нечто скудное и иссохшее. В таких обстоятельствах люди показывают себя не с лучшей стороны.

– И в этом виноват он?

Дедушка посмотрел на нее:

– Кто?

– Ну он. Тот, кто остался в номере. Человек, который называет себя Дьяволом.

– Мы такие, какие есть, и существуют вещи, которые определяют наше поведение. Можно лишь надеяться на уравновешенность, а она возникает тогда, когда сделан правильный выбор. У индейцев чероки есть одна притча, может, ты ее слышала. Про двух волков.

Ханна помотала головой.

– Там старик объясняет внуку, что в человеке всю жизнь идет свара двух волков. Один волк – плохой, он полон злобы, сожалений, зависти и тоски. А второй – хороший, и в его сердце живут доброта, надежда и сочувствие. Даже радость. Тогда внук спрашивает, какой из волков в конце концов победит. Старик внимательно смотрит на него и отвечает: «Тот, которого будешь кормить».

Поразмыслив, Ханна сказала:

– Не понимаю.

– Да, – печально вздохнул дедушка. – Этого почти никто не понимает.

– А тебе правда двести пятьдесят лет?

– Нет, я гораздо старше, – с неожиданной бодростью ответил он, обрадовавшись смене темы. – Мне было почти семьдесят, когда я начал строить машину. Хотя, конечно, я себе льщу, когда думаю, что выгляжу всего на триста.

– А как это – быть таким старым?

– Не умирать – хорошо, но лучше бы он пришел ко мне в мастерскую, когда мне было, скажем, лет тридцать. Но тогда, наверное, мне не хватило бы опыта построить машину.

– А зачем мы здесь?

– Он хочет, чтобы я попробовал выяснить, отчего машина не работает как положено.

– А что она вообще делает?

– Ее лучше называть распределителем. Это распределяющее устройство. Некоторые людские поступки обладают своего рода темной энергией, которая ему необходима. Устройство обнаруживает эти поступки и передает их энергию… в другой мир, где Дьявол может ею воспользоваться. Но сейчас оно почему-то перестало работать.

– Но мы же оставили Машину жертвоприношений в твоем автомобиле, на парковке в Сиэтле.

– Где она находится, не имеет значения. Плохие поступки совершаются повсеместно.

– Но если она работает на плохих поступках, почему ты согласился ее построить?

Дедушка вздохнул:

– Сначала из чисто спортивного интереса. Только потом я осознал, в чем ее важность. Машина поглощает жуткую энергию дурных поступков и уносит ее подальше. Без этой машины мир был бы… в общем, гораздо хуже, чем сейчас.

– Так почему она не работает?

– Само устройство работает, все механизмы в полном порядке. Но почему-то не достигается нужный эффект.

– Почему?

– Не знаю.

Ханна с трудом понимала объяснения, и вообще ей очень хотелось спать.

– Но если он Дьявол, то почему он сам не может во всем разобраться?

– Никто не знает всего. Даже он. Даже Бог.

– Ой, а Бог тоже настоящий?

– Говорят, что да. Я с ним не встречался.

– А зачем было лететь самолетом? Неужели Дьявол не мог перенестись сюда по волшебству?

– В физическом воплощении – нет. Для борьбы с законами мироздания необходимо огромное количество энергии, а у него ее сейчас очень мало. Даже если бы ему это удалось, все равно нас с тобой волшебством никуда не перенесешь. Он – единственное существо, способное находиться в двух местах одновременно.

– А ты ему нужен, чтобы узнать, почему машина не работает как положено?

– Да. Но я никуда не уеду без тебя. Тебя доверил мне твой отец.

Ханна закивала. Как обычно, дедушка понял, что она имеет в виду. В гостинице Ханна подключилась к вайфаю и хотела связаться с папой по скайпу, но он опять не ответил – наверное, был очень занят.

– Завтра еще раз попробуем, – сказал дедушка.

Что-то загремело и загрохотало. Ханна с дедушкой обернулись и увидели, что официант выронил большой поднос с грудой тарелок, чашек и блюдец.

Спустя три секунды в ресторан вошел Ветроцап. К бесу вернулся его прежний ненормальный цвет – в гостинице было не то чтобы тепло, но, во всяком случае, не подмораживало. Ветроцап осторожно пробрался среди примерно шести тысяч осколков разбитой посуды и, приблизившись к столу, с важным видом объявил:

– Босс велел вам идти спать. Завтра стартуем с утра, по ласточкиному чиху. То есть очень рано. Ну, давайте шуруйте в номер.

Дедушка улыбнулся Ханне и неторопливо протянул руку к меню:

– А что бы нам попробовать на десерт, солнышко?

Как бы там ни было, в пять утра они выехали из гостиницы. Было еще темно. Дьявол сидел за рулем. Он вел машину гораздо быстрее дедушки, поэтому бо́льшую часть дороги Ханна отчаянно жмурилась.

Вскоре они оказались за городом.

Пару часов окрестности были унылы и пустынны. Потом дорога ушла в лес, который тянулся бесконечно, час за часом, дерево за деревом. Ханна решила, что если бы эти деревья умели говорить, то их беседа не звучала бы музыкой Баха, а была бы холодным шелестящим шепотом, еле слышным бормотанием о том, как им холодно и одиноко и не пора ли уже покончить с собой.

Затем они снова выехали на равнину, а потом снова начался лес.

Но Дьявол вел машину все дальше и дальше.

Наконец, примерно в три часа пополудни, Дьявол свернул с так называемого шоссе – разбитого и в колдобинах – на еле заметную проселочную дорогу в еще худшем состоянии. Дорога обледенела, участки льда скрывались под снегом, нанесенным ветром, и Дьяволу пришлось сбросить скорость. Еще через час (Ханне казалось, что еще чуть-чуть – и она сойдет с ума от скуки) он остановил машину.

– Приехали, босс?

Дьявол не ответил. Он склонил голову, будто пес, пытающийся взять след, и немного погодя машина снова тронулась.

Четверть часа спустя он подъехал к склону невысокого холма, остановился у обочины и выключил двигатель.

Ханна посмотрела в окно. Машина стояла в невообразимой глуши. Кое-где высились одинокие елки и сосны, и повсюду лежал снег, из которого там и сям торчали редкие пучки травы. Трава была чахлой, не зеленой, а какой-то синюшной, будто замерзла. Земля растрескалась. Свинцово-серое небо быстро темнело.

– Где это мы? – спросила она.

– Нигде, – ответил Дьявол. – В самом его сердце.

Глава 16

Сначала Дьявол велел ей оставаться в машине. Ханна наотрез отказалась. Не хватало еще, чтобы ее оставили совсем одну в какой-то дикой глуши и в темноте. Дедушка ее поддерживал до тех пор, пока Дьявол не напомнил, что скоро совсем стемнеет, а мороз, и без того лютый, ночью только крепчает. Такой стуже даже самая теплая одежда нипочем. И это смертельно опасно.

Дедушка погрузился в размышления, а потом сказал, что, если выключить мотор, в машине будет так же холодно, как и снаружи, а ходьба все-таки согреет Ханну, и если Дьявол не хочет брать ее с собой, то и дедушка тоже никуда не пойдет.

Дьявол долго смотрел на него. Дедушка вопросительно изогнул бровь и ждал ответа.

Все вышли из машины и побрели по дикой равнине.

Через какое-то время Ханна заметила, что они идут по болоту. Лед затягивал воду тонкой хрупкой коркой, а не толстым непробиваемым слоем, как раньше. Она спросила дедушку, почему так.

– Потому что вечная мерзлота оттаивает, – пояснил он.

– Я знаю про вечную мерзлоту, – сказала она; лицо так закоченело, что губы почти не двигались. – Мы учили про нее в четвертом классе. Здесь так долго было холодно, что земля за тысячи лет промерзла насквозь. И в ней находят мамонтов. Но почему сейчас все тает? Тут ведь морозы…

– Не такие сильные, как раньше. – Дыхание дедушки клубами застывало в воздухе. – Говорят, это из-за глобального потепления.

– Глупости, – отрезал Дьявол. – Морозы наступают и отступают. Двадцать тысяч лет назад здесь был луг.

Ханна шмыгнула носом:

– Откуда ты знаешь?

– А ты как думаешь? – бросил Дьявол и зашагал вперед.

Дедушка обнял Ханну за плечи и повел ее дальше.

Спустя полчаса что-то изменилось или начало изменяться. К тому времени уже стемнело, но дело было не в этом. И не в том, что голова Ханны будто превратилась в ледышку. Изменился воздух. И земля. Трещины в ней стали шире. Через некоторые приходилось перепрыгивать.

Дьявол остановился.

– Мы сбились с дороги? – неразборчиво спросил Ветроцап, громко стуча зубами; теперь он был такого кошмарного цвета, названия которому еще не придумали. При взгляде на него хотелось закатить глаза далеко-далеко, чтобы они глядели не вперед, а куда-то внутрь, в мозг.

– Нет, – раздраженно сказал Дьявол. – Бес, явись!

Ханна растерянно посмотрела на Ветроцапа, который стоял рядом с ней.

Дьявол направился к широкой трещине в земле. Ханна с дедушкой двинулись следом, и оказалось, что на краю трещины стоит одинокое нечто.

– Фууууу, – поморщилась Ханна.

Любой поморщился бы на ее месте. Нечто было приземистое, фута три высотой. Больше всего оно напоминало зверька, который попал под колеса машины, а потом по нему проехалось еще несколько автомобилей, и он несколько дней пролежал на обочине под жарким солнцем, однако же каким-то чудом оклемался и принял относительно вертикальное положение. Его покрывала короткая черная щетина. На предполагаемой голове виднелись два глаза: один размером с кулак, а другой – с крошечный стеклянный шарик, оба налитые кровью. Рот был как будто прорублен ржавым топором.

– Душегрыз! – изумленно воскликнул Ветроцап. – Ну надо же! Я тебя целую вечность не видел, дружище.

– Так я ведь здесь стою, – жалобным надтреснутым басом отозвалось нечто.

– А, тогда понятно. И долго стоишь?

Приземистый бес повернул голову и посмотрел на Дьявола:

– Долго, босс?

– Восемьсот лет, – сказал Дьявол. – И что?

Душегрыз покачал головой:

– Никого не видать. Вообще.

– Ой, что это? – спросила Ханна, стараясь держаться подальше.

– Бес-стопорщик, – ответил дедушка. – Такие бесы преграждают путь.

– Куда?

– Куда угодно. Обычные люди их не видят. Вот так иногда гуляешь где-нибудь в лесу, в поле или даже по городу, сворачиваешь на тропу или в переулок – и вдруг думаешь: мол, нет, я туда не пойду, и сам не понимаешь с чего бы. А это потому, что там стоит что-то наподобие Душегрыза, не пускает. Иногда они обосновываются в домах, в чуланах или в ящиках комодов и шкафов, мешают находить нужную вещь. Особенно ключи от машины или старые фотографии. Ну и домашние задания, конечно. А немного погодя открываешь дверь или ящик, видишь то, что искал, и не можешь понять, почему сразу не заметил.

– Восемьсот лет, – восхищенно протянул Ветроцап. – Ты, наверное, закоченел.

– Не то чтобы очень, – пробасил бес. – Я не чувствую холода.

– И я тоже, – торопливо сказал Ветроцап. – Такая теплынь. Прекрасная погода. Даже жарковато. Жаль, что я без пальто, сейчас бы его снял.

– Пойдемте, – велел Дьявол.

Они подошли к краю трещины, которая вблизи оказалась гораздо шире и глубже, прямо как ущелье. Дьявол начал спускаться в нее.

– Я туда не полезу, – пробормотала Ханна.

– А мне все равно, полезешь ты или нет, – сказал Дьявол, и голова его скрылась под землей. – Но Инженер пойдет со мной.

Ханна поглядела на дедушку и поняла, что выбора у него нет. Тогда она осторожно свесила ноги в расщелину и стала карабкаться вниз.

Каменистая земля была скользкой и леденила пальцы. Но хуже всего было то, что каждый шаг вниз нагонял страх. Непонятно чего. Хотелось не спускаться, а, наоборот, выбираться из расщелины, и побыстрее.

Дедушка устало карабкался рядом, и Ханна решила, что если уж он может, то и она вытерпит. Он морщился всякий раз, когда распрямлял плечи или сгибал колени, а от холода по лицу пошли пятна. Дедушка был очень стар, чем бы Дьявол не вознаградил его за работу. И дедушка заботился о Ханне.

Значит, она тоже о нем позаботится.

На дне ущелья было совершенно темно, только наверху виднелась узенькая полоска полумрака.

И все было каким-то… мертвым. Ханна больше не ощущала страха. Она ничего не ощущала.

Дьявол стукнул Ветроцапа по макушке, весьма чувствительно, и бес вдруг засветился, слабо, как огромный ночник, но в этом тусклом сиянии можно было разглядеть, куда они попали. На самое дно огромной, промерзлой, сырой, противной расщелины, в миллионе миль отовсюду.

Дьявол подошел к стене ущелья и потер ее большими бледными ладонями. Со стены осыпалась пыль вперемешку с комками мерзлой земли, и…

– Это ворота? – спросила Ханна.

Да, в стене ущелья оказались ворота – огромные, зловещие железные ворота. Разумеется, они никуда не вели, потому что были утоплены в грунт. Как будто десять тысяч лет назад упали в ущелье да там и застряли.

– Единственные врата в реальном мире, – сказал Дьявол. – Еще одни похоронены глубоко под большим городом, а другие после потопа остались на дне моря.

Дедушка словно бы готовился сделать то, чего ему совсем не хотелось. Ветроцап восторженно затаил дыхание. Дьявол оставался таким же, как всегда, – то ли суровый библиотекарь, который отчитывает посетителей за громкие перешептывания, то ли непонятный тип из тех, о ком постоянно предупреждали мама с папой: мол, с ними нельзя заговаривать ни в коем случае, даже если тебе предлагают очень вкусные конфеты и котенка.

Дьявол продолжал тереть стену, смахивая землю с одной стороны ворот, пока не расчистил в вертикальной стойке узкую щель, примерно в дюйм шириной и четыре дюйма высотой. Он поднял левую руку, вытянул сомкнутые пальцы, будто готовился нанести удар карате, и просунул их в щель.

А потом повернул руку влево. Раздался лязг, гулкий и какой-то ужасающий. Как будто понимаешь, что натворил что-то плохое и теперь этого не изменить.

Ворота медленно распахнулись, и Ханна увидела, что они вовсе не увязли в земле.

За ними зияла дыра. Будто вход в туннель.

Или пасть.

Глава 17

Они вошли внутрь. Ханна держалась поближе к дедушке. В туннеле было не так темно, как в ущелье, – почти сумрачно, как вечером облачного дня, когда дневной свет отступает перед напором ночной тьмы. Под ногами росла короткая трава. По ней уходила в сумрачные тени пыльная тропка. Тени были как в лесу, хотя деревьев нигде не было. Только низенькие кустики там и сям. А больше ничего. Тени пришли сами, принесли с собой пыль и тишину.

Пройдя ярдов десять по тропе, Ханна оглянулась. Теперь и за спиной тропа тянулась в дальнюю даль. Ворота исчезли.

А тот, кто попадал сюда, оставался здесь.

На миг Ханне послышались какие-то звуки – звон посуды, неразборчивый гул голосов, как в шумном ресторане. Потом все стихло, и тишина стала еще тише.

Дьявол, высоко подняв голову, устремился вперед по тропке, а потом перешел старый деревянный мостик над медленной речушкой с густой черной водой. Ветроцап прекратил светиться и бросился следом. Ханна старалась идти вровень с дедушкой, но все-таки отстала.

– Подожди, – сказала она.

Он ее не услышал.

Ханна осталась одна.

Кое-что не изменилось. Низкое безликое небо, озаренное тусклым табачно-охряным сиянием. Тишина. Не совсем тишина. Звуки были приглушенными, словно доносились из дальних комнат, отгороженных толстыми стенами. Подслушанные звуки окружающих. Звуки, рассказывающие чужие истории, к которым ты был непричастен. Звуки, которые оставляли тебя в одиночестве, сейчас и навсегда.

Ханна шла по улице жилого квартала, усаженной деревьями. Улица была знакомой, но Ханна такой ее никогда не видела. Машин не было. Листва на деревьях была серой. Дома, точнее, словно бы дома были прямоугольниками с крышами. Не было ни дверей, ни окон. Они наводили на мысль об укрытии, только и всего. Дома выглядели неприступными. Подчеркивали одиночество.

Улица оканчивалась тупиком. За ней начиналась лужайка. Деревья стали выше. Сосны, эвкалипты и пара секвой. На лужайке стояли столы для пикника – пустые, старые, заброшенные. К ним уже давно не привязывали воздушных шаров в день рождения.

По лужайке вправо уходила тропа. Ханна прошла по ней до конца, до затененной тьмы, и лишь сейчас поняла, что стоит высоко-высоко. Потом она взглянула на ландшафт и…

Это был парк «Оушен-вью».

Ханна заморгала и огляделась. Да, конечно, она знала, где это. Это был парк в Санта-Крузе, на другом конце города от теперешнего дома Ханны. Она с родителями часто ходила сюда, когда была маленькой и они жили в восточной части города, когда все было прекрасно, когда ее окружали лишь тепло, вкусная еда, игры и сладкий сон – ну, и иногда мультики по телевизору.

Ханна осторожно подошла к обрыву. Что-то было не так. Отсюда должен быть виден пляжный променад. И, конечно же, океан, давший название парку, и широкое устье реки Сан-Лоренцо, через которую все еще перекинут деревянный остов заброшенного железнодорожного моста, и парк развлечений на променаде, с аттракционами и «Гигантским ковшом», и…

Но там ничего не было. Только туман.

Ханна повернулась и побежала по тропе, громко окликая дедушку и стараясь не паниковать. Она не могла вспомнить, когда они расстались. Сейчас его здесь не было. Это она точно знала. Здесь никого не было.

Место было мертвым. Совершенно безжизненным.

За высокими деревьями и за столиками для пикника виднелись качели для малышей. Чуть дальше, вниз по пологому склону, стояли качели для детей постарше. Ханна помнила, как в первый раз набралась смелости покачаться не в малышовых корзиночках, а на настоящих взрослых качелях с открытыми сиденьями на железных цепях, удерживаемая только силами инерции и притяжения.

Папа сначала засомневался, но она ему доказала. «Ух ты! – восхитился он и с непонятной грустью добавил: – Уже совсем взрослая».

Ханна помнила, как потом подбежала к маме, как мама ее обняла и тоже сказала, что дочка у нее выросла. Именно тогда Ханна стала не малышкой, а большой девочкой и впервые оставила часть своей жизни позади.

Качели застыли в неподвижном воздухе.

Ханна прошла мимо главного аттракциона парка – двух больших горок. Горки были почти тридцатифутовой длины и тянулись с вершины холма к его подножью, где стояла еще и железная лазалка (впрочем, ею больше увлекались мальчишки). Горки были железные, отполированные бесчисленными детскими попами (часто под них подкладывали картонку, чтобы не обжечься о горячее железо, и тогда скользилось вдвое быстрее).

Ханна остановилась на самом верху и посмотрела вниз. Концов горок было не видно. Ей не хотелось съезжать по горке. Ей вообще не хотелось здесь быть. Она повернулась и решила уйти из парка той же дорогой, что пришла, – прямо сейчас и очень быстро.

Тут она заметила, что качели пришли в движение. На них кто-то сидел. Большой, не ребенок. Кто-то с русыми волосами, как у Ханны, но кудрявее. И…

Ханна нерешительно шагнула к качелям. Тот, кто на них сидел, не обратил на нее внимания. Он – или она, или оно – медленно раскачивался взад-вперед. Внезапно Ханна сообразила, что знает, кто это.

– Мама?

Некто спрыгнул с качелей и побежал.

Тенью пронесся среди деревьев. Вроде бы всхлипывал на бегу, но звук был неразборчивый, его заглушали другие звуки – скрип распахнутой двери, звон бокалов.

Ханна бросилась следом, быстро, со всех ног, однако не могла угнаться, потому что некто бежал со скоростью взрослого, того, кто, как мама Ханны, три раза в неделю пробегал пять километров, в любую погоду. Ханна неслась за ним по тропе к обрыву, к облаку тумана, закрывавшему пляжный променад, бежала, задыхаясь, но не сводила глаз с удаляющейся фигуры.

Некто мчался к обрыву, не замедляя бега, а, наоборот, все быстрее и быстрее, к самому краю.

А потом прыгнул – прямо в облако.

Ханне было страшно прыгать – и не прыгать тоже было страшно. Вот только что здесь был некто. А теперь Ханна осталась одна. Она споткнулась, но продолжала бежать, набираясь смелости прыгнуть в никуда.

Что-то вцепилось ей в руку, и Ханна завизжала.

– Не подходи к обрыву, – сказал дедушка.

– Это мама?

– Нет. Пойдем отсюда.

Он потянул ее за руку, но Ханна не хотела уходить. Она упиралась, не отводя глаз от облака.

Позади поскрипывали ржавые петли качелей. Взад-вперед, взад-вперед.

Почему они скрипят? Отчего раскачиваются? Неужели туда вернулся некто? Неужели все повторяется?

– Здесь ничего нет, – сказал дедушка. – Здесь нет того, что ты видишь и слышишь.

– Как это нет? Ты же тоже это видишь.

– Я вижу то, что видишь ты. Только что я был совсем в другом месте. В яблоневом саду из моей юности. Ждал ту, что так и не пришла. А здесь я оказался потому, что твой разум молод и силен.

– Неправда, – возразила Ханна. – Это мама. Я хочу к ней.

Дедушка посильнее сжал ей плечо и повернул к себе лицом. Он казался старым и каким-то чужим.

– Отвернись. Забудь. Оставь в покое.

Ханна не хотела забывать. Но пронзительный взгляд дедушки ее удержал. Она замерла. Дедушкины пальцы все сильнее и сильнее сдавливали ей плечи, как громадные когти.

Она услышала, как некто на качелях – мама, конечно же, это мама! – шумно вздохнул.

Потом громко лязгнули цепи, и некто соскользнул с сиденья, медленно-медленно, и направился прямо к ней.

– Ханна! Отвернись! – настойчиво повторил дедушка.

Она закрыла глаза.

И сразу же их открыла. Оказалось, что она снова стоит на тропинке через луг с короткой травой и редкими кустиками. Парк «Оушен-вью» исчез. Дьявол ждал чуть поодаль.

К нему озабоченно обратился Ветроцап:

– Босс, плохи дела. Совсем плохи.

– Верно, – согласился Дьявол. – Ну, пойдем отсюда.

Он направился вверх по тропе. Или вниз. Ханна с дедушкой пошли следом. Спустя несколько минут вдали показались железные ворота. Ханна с облегчением вздохнула, да и остальные чуть расслабились и зашагали быстрее.

Ханна последней прошла через ворота и, переступив порог, обернулась, потому что ей послышалось, будто ее окликнули.

– Не смей, – сказал дедушка. – Никогда не оборачивайся. Никогда и ни за что.

Дьявол закрыл ворота и сунул ладонь в замок. Когда замок защелкнулся, у Ханны возникло ощущение, будто она спускается по лестнице, но там оказывается на одну ступеньку меньше, чем предполагалось.

И внутри было пусто и очень грустно.

Когда все выбрались из ущелья, Дьявол несколько минут о чем-то поговорил с Душегрызом. Бес уныло кивнул и поковылял обратно, охранять расщелину в глуши.

А все остальные отправились в долгий путь к машине.

Час за часом Дьявол вел машину по темной пустоте. Дедушка велел Ханне сесть на переднее сиденье, поближе к печке. Печка почти не грела, но Ханна все равно была благодарна дедушке.

Все молчали. Наконец, когда машина пересекла второй бесконечный участок леса, Ханна решила, что теперь они отъехали на безопасное расстояние и можно задать вопрос.

– А что там произошло?

– Ты потерялась позади, – сказал дедушка.

– Я отстала?

– Нет. Потерялась. В Позади.

Ханна повернулась и уставилась на него:

– А ты выяснил, что случилось с машиной?

– Нет. Я выяснил только, что все гораздо хуже, чем мы думали.

Дьявол не отводил глаз от дороги, едва заметной в лучах фар, что боролись с кромешной темнотой. Ханна никогда не видела такой сосредоточенности.

– Что происходит? – спросила она Дьявола.

Он долго не отвечал, а потом с превеликой неохотой произнес:

– Не знаю.

В город они вернулись перед рассветом, как вчера, когда уезжали в аэропорт, поэтому Ханна попробовала притвориться, что ничего такого не случилось, просто она по простительной неосторожности запамятовала день, так что жизнь может продолжаться, как ни в чем не бывало.

В гостиничном вестибюле они направились к лифту, но тут зазвонил дедушкин телефон. Дедушка ответил на звонок, выслушал собеседника, отошел в сторону и снова начал слушать, не сводя глаз с Ханны.

Наконец он закончил разговор и ненадолго замер в растерянности. Потом снова подошел к Ханне.

– Что?

– Ты только не волнуйся, – сказал он.

Ханна сразу же заволновалась:

– Что-то случилось с мамой?

– Нет. Позвонила Зои. Твой отец пропал.

Глава 18

В начале было слово. А что делать, если слова не приходят? Если не знаешь, что случится дальше?

Главное – продолжать печатать.

Стиву это было известно. Надо просто продолжать делать дело. Так устроена жизнь, двигатель времени. Вздох следует за вздохом. День следует за ночью. Надо проверять домашние задания и готовить школьные завтраки. Надо покупать еду. А прежде чем все это сделать, надо заправить бензобак, а за машину надо платить, и твоим родителям или кому-то постороннему с железными нервами надо учить тебя водить автомобиль.

Одно следует за другим. То следует за этим.

И лишь спустя много времени начинаешь понимать, что ни «одно», ни «другое», ни «то», ни «это» не имеют никакого значения и что все время уходит попросту на «следование». Что бы ты ни делал, что бы ты ни сказал, все это приведет к чему-то другому, и еще, и еще, – и не успеешь оглянуться, как выведешь какое-нибудь смелое предложение в неизведанный простор и понесешься по дороге в будущее, которое создаешь для себя слово за словом.

До тех пор, пока слова не перестанут приходить.

Она была красивой. Красивой и какой-то неуемной, глубоко внутри. Красивой, смелой, иногда дерзкой, но всегда очень практичной и, в общем, как считал Стив, из той категории, до которой ему было очень далеко. Он пытался утешить себя мыслью, что их категории, возможно, находятся в относительной близости, вроде как породы собак. Говорят, в каждой собаке есть что-то от волка, но если пользоваться этой аналогией, то Стив был одомашнен, и его волчьи повадки выражались лишь невольным подрагиванием лап, когда он, утомленный работой в поле, устало дремал у очага. А внутренний волк Кристен заставлял ее каждый вечер бегать вдоль забора, принюхиваться к холодному ветру с гор, звал на поиски приключений. На волю.

И все-таки они сошлись. Сошлись и начали создавать полотно своей жизни, с одной и той же страницы. Когда тебе двадцать, кажется, что пишешь карандашом, всего лишь первые наброски, интересный черновик. Делаешь все уверенно. Знаешь, что ты силен, необычен и уникален, что у тебя есть власть над небом и землей и что чудесное будущее уже в руках или ты его рано или поздно ухватишь, когда-нибудь, совсем скоро, но потом.

И тогда решительно берешь экзистенциальный карандаш и пишешь пару первых предложений, может быть первый абзац. И убеждаешь свою спутницу жизни тоже взяться за карандаш, стать соавтором этого импровизированного приключения, увлекательной прекрасной игры. Пишешь и пишешь, и все легко, и не успеешь оглянуться, как дошел уже до шестнадцатой главы, и это замечательно, потому что столько всего сделал, просто великолепно… или будет хорошо, нужно только найти время и подредактировать…

А потом, за обедом в Лос-Гатосе, внезапно понимаешь, что это не черновик, что жена тебя больше не любит и что все это время ты писал несмываемыми чернилами.

Но до того как все это происходит, ты женишься, и довольно рано. Появляется ребенок. Ты работаешь. Покупаешь дом. Становишься осторожным в выборе друзей. Приобретаешь дом побольше. Отдаешь предпочтение какому-то сорту растворимого кофе. Обзаводишься горным велосипедом и потом жалеешь, что им не пользуешься. Привычно ездишь в Биг-Сур и развешиваешь свои мечты по скалам и утесам.

Делаешь все это, уверяешь всех и себя самого, что это серьезно, что есть чем гордиться, что ты повзрослел – мама, папа, смотрите, как у меня здорово получается! – но на самом деле все до сих пор кажется игрой, бесконечным маскарадом. И постепенно осознаешь, что по большей части все это – не настоящий выбор, а слово за словом в предложении, которое имеет какой-то смысл во время написания. А может быть, все просто… случается.

И невольно начинаешь опасаться, ведь делая то, что имеет смысл, слово за словом, вязнешь в предложениях, которые ведут совсем не туда, куда тебе хочется. Но в этом нет ничего страшного, потому что ты их контролируешь. Жизнь – творческое занятие, о чем тебе постоянно напоминают фотомемы, «Твиттер» и полки книжных магазинов, уставленные бестселлерами. «Ты – творец своей судьбы». Поэтому решаешь серьезно оценить проделанную работу, радуясь, что повзрослел и поумнел, хватаешь Ластик Зрелости и склоняешься над написанным, чтобы внести несколько мелких изменений и вернуться к задуманному повествованию.

Но ничего не стирается.

Все эти слова, предложения и предыдущие главы… они не исчезают. Как ни старайся, может быть, получится затушевать или смазать несколько последних слов, но их смысл остается и удалить его нельзя. В этих словах нет будущего, нет настоящего, только бесконечное отстроенное прошлое. Ты живешь в этом конкретном доме, ты отец этого ребенка, у тебя есть определенная работа, и ты стал всем тем, что делал и думал, а теперь не можешь ничего изменить.

И тогда расстроенно откладываешь лист бумаги. Стараешься забыть о нем, продолжаешь каждый день чистить зубы, работать, слушать, как жена рассказывает о предложенной ей работе в Лондоне, что пойдет на пользу не только ее карьере, но и вам обоим, но не понимаешь, что на самом деле она теперь думает только о себе и своих смутных потребностях, хотя сама еще этого не осознает.

А спустя несколько месяцев возвращаешься к отложенному листу, убедив себя, что изменить историю все-таки возможно, но вдруг оказывается, что, пока ты не обращал внимания, ваше совместное прошлое украдкой старался изменить кто-то еще, и гораздо усерднее, чем ты.

Слова еще можно разобрать, но бумага так сильно вытерта, что начинает разрываться прямо посередине.

И в глубине души ты ее не винишь.

Теперь понятно, что ситуация складывается отчаянная, что твоя история сходит с рельсов. Но к тому времени как с этим смиряешься, весь мир уже перешел на другой путь.

Однако все еще можно исправить, верно? Можно что-то сделать или сказать, найти какие-то слова, написать какой-то абзац, который все изменит, и жизнь вернется под контроль. Но сколько ни старайся, слова не идут. Если истории – как кошки, то слова – как самые пугливые котята. Чем больше за ними гоняешься, тем дальше они прячутся, и однажды утром твоя любимая протянет тебе лист бумаги, над которым вы столько лет работали вместе, и скажет, что – за исключением нескольких предложений, как, например, ваш любимый ребенок, – вся история отныне принадлежит тебе, и только тебе.

Поэтому следующую главу придется сочинять в одиночку.

Что же делать дальше?

И тут запоздало осознаешь, что у тебя хорошо получаются лишь описания и прилагательные, а сюжет и глаголы, действия – это ее заслуга. Понимаешь, что жена, наверное, права, что ты закоснел, отстранился и успокоился (хотя ее дерзкие порывы в последнее время реже попадают в намеченные цели, потому что она перестала опираться на тебя). А ты начинаешь опасаться, что, в то время как другие успешно сочиняют свои истории, ты позволил своей истории сочинить тебя.

В такой ситуации слова исчезают и смятый, разорванный, залитый слезами клочок бумаги – единственное, что остается от жизни, которой ты еще недавно так гордился, что готов был повесить ее в рамке на стену. А теперь она больше похожа на мусор, завалявшийся где-то в стариковском доме.

Но другого не дано. Поэтому ты пишешь. Печатаешь. Стараешься изо всех сил. Но ничего не получается. Становится страшно, что больше ничего и не получится, что можно лишь вычеркнуть отдельные любимые слова. Но однажды ночью тебе приходит в голову, что есть еще один радикальный способ отредактировать историю, в которой ты стал персонажем без реплик.

Лучше всего самому стать deus ex machina[6].

И тогда можно унести эту бумажку в уединенное место. Где тебе никто не помешает.

И сжечь ее.

Глава 19

Нэш и его подручные остановились в Деминге, штат Нью-Мексико. Предыдущие остановки были короткими, лишь бы заправиться, сходить в туалет и купить какой-нибудь еды. Все остальное время они ехали и ехали вперед, сменяя друг друга за рулем. Сначала промчались по трассе через центральную Флориду, потом пересекли Луизиану, обогнули Сан-Антонио и направились к Нью-Мексико.

Эдуардо с Чексом намекнули, что неплохо бы сделать еще одну остановку на подъезде к Эль-Пасо. Джесси вел машину и молчал. Он знал, что решение принимает не он. А еще он знал, что Нэш глаз не сомкнул с самого Майами. Если он не садился за руль, то устраивался на пассажирском сиденье и глядел вперед. Джесси очень хотелось остановиться. В фургоне воняло табачным дымом и застарелым потом; вдобавок бесконечный пердеж, вызванный дешевыми буррито из холодильника в магазинчиках на заправке, не улучшал атмосферу. От трехчасового сидения за рулем ныла задница, а глаза устали и зудели. А раз Нэш слышал нытье на заднем сиденье, но не велел останавливаться, значит надо ехать дальше.

– Ты так и не знаешь? – спросил Джесси Нэша.

Они не летели самолетом, а ехали на машине лишь потому, что босс не знал точно, куда именно они направляются.

– На запад.

– Может, в Лос-Анджелес?

Джесси с давних пор мечтал попасть в Лос-Анджелес, еще до того, как узнал, что именно там снимают все фильмы и телесериалы. Его бабушка родилась на окраине города и часто называла его старым испанским именем – «город ангелов». Джесси знал, что ангелов там нет, но все равно хотел побывать в Лос-Анджелесе, в честь бабушки. Она заменила ему сбежавшую родную мать, но умерла, когда Джесси было двенадцать, – ее случайно застрелили при ограблении соседнего магазинчика.

Бабушку Джесси убил Нэш (правда, ни он сам, ни Джесси об этом не подозревали), и это было единственное убийство, о котором Нэш иногда вспоминал с сожалением. Выстрел открыл перед ним дверь на кривую дорожку злодейств.

– Не знаю, – сказал Нэш. – Следи за дорогой.

Деминг ничем не отличался от тысяч подобных городков у шоссе. Тем не менее Нэш почему-то велел свернуть туда. Джесси заметил автозаправку с магазинчиком и направил фургон к стоянке.

Магазинчик был из тех, где рискуешь подцепить какую-нибудь заразу, прикоснувшись к товарам на полках. За стойкой в глубине магазинчика продавали бургеры и хот-доги. Повар стоял у обшарпанного стола, раздраженно глядя на стену, где висел небольшой телевизор. На экране ничего не было. Повар шлепнул ладонью по телевизору. Ничего не изменилось.

Он обернулся к посетителям. Фартук словно бы побывал под гусеницами трактора в дождливый день.

– Что, опять? – спросил повар, пожилой и грузный. – Нас уже грабили, на прошлой неделе. Ну, пытались.

– Мы за едой, – сказал Нэш. – Нам больше ничего не нужно.

– Рад слышать. А то Дейв не любит убивать людей почем зря. Правда, Дейв?

Вопрос предназначался человеку за кассой у двери – высокому и толстому, с бритой головой и татуировкой-паутинкой во всю щеку. Он вроде как ухмыльнулся. Ухмылка намекала, что не следует доверять заявлению приятеля и что под прилавком лежит заряженный пистолет, которым кассир воспользуется с огромным удовольствием.

Нэш неторопливо перевел взгляд с кассира на повара, и оба они сразу поняли, что с Нэшем шутки плохи.

– Чизбургеры, – сказал Нэш. – Жареную картошку. И побыстрее.

Пока все дожидались заказа, Нэш отправился в сортир. Сортир, на удивление не очень грязный, находился во дворе. Очевидно, кто-то – скорее всего, женщина, которой платили гроши за уборку, – старался поддерживать его в не загаженном до ужаса состоянии.

Нэш вошел в кабинку и сделал свои дела. Подступил к раковине, заметил свое отражение в грязном зеркале. Поглядел на себя – поджарый, щетина на подбородке, одет в потертую черную джинсу – и с трудом узнал. Он мыл руки и рассматривал свое лицо. Неужели это он? Неужели он заключен в это тело? И почему он вдруг об этом задумался? Что все это значит?

Он выключил воду, вытер руки о джинсы. Лицо в зеркале…

Это ведь он, верно?

В сортире было тихо. Внезапно зеркало раскололось с громким треском, будто на стекло уронили камень. Трещина пробежала сверху донизу через отражение Нэша, прямо у него между глаз.

Нэш заморгал.

Зеркало треснуло еще раз, горизонтально. Трещина была короче и пересекала первую ближе к верху.

Нэш замер.

Его было почти невозможно напугать, потому что он никогда не опасался за свою жизнь, но сейчас ему стало страшновато. Трещины почему-то не доходили до краев зеркала. А еще они были очень ровными. Они складывались в фигуру: короткая линия пересекала длинную под прямым углом, ближе к верху.

Хорошо известный символ. Он есть в каждой церкви и на обложке каждой Библии.

Нэш услышал какое-то бульканье.

В кабинке, из которой он только что вышел, и во всех остальных кабинках забулькало жидко, но вязко и гулко. Будто в туалете спустили воду, только наоборот.

Уровень воды в унитазах повышался на глазах. Сначала вода была чистой, но быстро побурела и загустела.

И стала вонять. Страшно.

А потом вонючая жижа начала переливаться через край, волна за волной – больше, чем во всех трубах окрестной канализации. Как будто в этот сортир хлынуло все дерьмо на свете.

Нэш попятился и выскочил на улицу, прежде чем мерзкая жижа коснулась его ног.

Остальные сидели за столом и молча жевали бургеры. Порция Нэша дожидалась его на прилавке. Нэш не стал говорить хозяевам магазинчика, что у них проблемы с канализацией, – ему было все равно.

Он подошел к прилавку и заметил, что экран телевизора на стене едва заметно светится. По нему расходятся слабые сияющие круги. Появились и звуки: не тихое потрескивание, как в магазине мистера Файлса, а шум волн и голоса. Голоса тихо перешептывались, но не по-английски. В шуме выделялось одно слово – «Санта», хотя до Рождества было еще далеко.

Нэш посмотрел на повара:

– Что, у вас тут только канал на испанском?

– Ух ты, шутник какой.

– Чего?

– Телевизор с утра не работает. Экран черный, звука нет.

Нэш съел свой бургер стоя, глядя на экран и слушая язык, которого не понимал.

Он сел за руль и молча вел машину. Подручные быстро заснули на заднем сиденье. Джесси не спал – от дурного предчувствия у него сводило кишки – и слушал, как шины шелестят по трассе через пустыню. Внезапно ему померещилось, что вдоль шоссе вровень с фургоном несется сквозь ночную тьму какой-то поджарый зверь. Джесси быстро отвернулся и уставился вперед.

Нэш чувствовал, будто что-то вот-вот придет ему на ум. Название места. Того места, о котором он когда-то слышал. Где-то на западном побережье. Там, где серфинг.

– Ты знаешь испанский?

– Чуть-чуть. От бабушки.

– «Санта» значит святой?

– Ага, – пожал плечами Джесси.

Нэш вспомнил, в какую фигуру сложились трещины в зеркале.

– А как по-испански будет «святой крест»?

– Кажется, «санта круз».

Нэш медленно кивнул:

– Вот туда нам и надо.

Глава 20

Когда они остановились у дома в Санта-Крузе, Ханна подбежала к двери, но вспомнила, что ключа у нее нет. Папа должен был встретить ее в аэропорту, поэтому ключ ей был не нужен. Но папа ее не встретил.

Никто не знал, куда он исчез, а ключа у Ханны не было. Как же ей попасть в дом, вернуться в свою прежнюю жизнь? Ведь дверь без ключа не открыть!

Ханна заколотила по двери кулаками и крикнула:

– Папа! Это я! Открывай! Впусти меня!

Она даже заплакала, но тут дверь отворили. На пороге стоял не папа, а тетя Зои.

Ханна сидела за кухонным столом. У нее болела голова. Зои сделала ей бутерброд, но, как оказалось, умения Зои распространялись на бутерброды в той же степени, что и на живопись. Он получился такой неправильный, что проще было бы сунуть кусок хлеба между ветчиной и сыром или вообще спрятать все ингредиенты по разным комнатам.

Впрочем, Ханне совершенно не хотелось есть. Целый час она слушала, как разговаривают дедушка и Зои. Их беседа напоминала движение на Мишн-роуд, главной улице города. Они то говорили и говорили, будто никогда не остановятся, а потом вдруг наступала пауза, и тогда казалось, что они больше не заговорят. От разговоров у Ханны болела голова, но от пауз делалось еще хуже. Все-таки разговор – это действие.

А все плохое обитает в паузах и в молчании.

Зои тоже пыталась связаться с папой Ханны и тоже решила, что Стив выключил телефон и компьютер, чтобы хоть чуть-чуть отвлечься. Это ведь полезно, правда? Тут дедушка согласно закивал, и тетя Зои облегченно вздохнула. Судя по всему, даже если тебе двадцать восемь, хорошо, когда отец одобряет твои поступки.

Стив.

Разумеется, Ханна знала, как зовут папу. Она просто не любила слышать это имя. Когда дела шли хорошо, никто не называл его Стивом. Ханна звала его папой. Мама Ханны никак его не называла, потому что когда люди живут вместе и счастливо, то нет смысла указывать, к кому обращены слова, и так понятно, с кем ты разговариваешь.

Но за несколько недель до отъезда мамы имя «Стив» звучало в доме часто. Слишком часто. Иногда кололо, как игла. Иногда стучало, как молоток. Иногда сопровождалось вздохом. Впрочем, по имени стала обращаться не только мама.

Кристен, так нечестно.

Кристен, давай не будем об этом.

Кристен, не сейчас – она услышит.

В очередной раз не дозвонившись до брата, Зои отправила ему мейл. А когда не получила ответа, то слегка забеспокоилась. Стив всегда отвечал на мейлы. Он мог забыть об открытке с поздравлением на день рождения, но Зои, как и Ханна, не раз слышала, что он называл мейлы «зомби двадцать первого века», – сколько не борись с ними, они все приходят и приходят. Каждый вечер зачищаешь лагерь, думаешь, что уж теперь-то все в порядке, а на следующее утро оказывается, что вдоль забора бродят еще двадцать шесть, расшатывают доски, требуют внимания, хотят выесть тебе мозг.

Конечно же, он их отслеживал еще и потому, что в переписке заключалась его работа, и ответные мейлы посылал незамедлительно, как теннисист в бесконечном матче (мама Ханны иногда, добродушно посмеиваясь, утверждала, что так он отлынивает от настоящей работы).

Как бы там ни было, на любой мейл – от друга, врага, коллеги или родственника – Стив Грин обязательно отвечал в тот же день. Всегда.

Но сейчас ответа не было.

Поэтому, не совсем понимая почему (разумеется, она знала, что брат очень расстроен уходом профессионально одетой и профессионально владеющей «Пауэрпойнтом» жены, и, как и Ханна, заметила, что он перестал бриться), Зои приехала в Санта-Круз. Конечно же, она надеялась, что он будет дома и что удивленно встретит ее на пороге, недоумевая, с чего бы вдруг она приехала без предупреждения (брат Зои был не самым общительным человеком), поэтому заранее подготовила объяснение: ей якобы стало скучно и она приехала провести время с Ханной, чтобы дать ему передышку.

Ханна удивленно посмотрела на Зои. Судя по всему, тетя не подозревала, что папа отправил Ханну погостить у дедушки. Маме папа тоже ничего не сказал. Что все это значило?

– С тех пор я звоню ему каждый час, – вздохнула тетя Зои. – И отправляю мейлы. Кстати, звонила Кристен, на стационарный телефон. Я ей сказала, что он попросил меня приглядеть за домом, а сам уехал на встречу.

– А у нее есть какие-нибудь соображения?

– Мы не… – Тетя Зои покосилась на Ханну, будто только что вспомнила, что она здесь. – Мы особо не разговаривали. Но похоже, у нее тоже прозвенел звоночек.

Ханна вскочила и выбежала из комнаты, не желая больше слушать эти разговоры. Папа был никакой не Стив. Он был большим и добрым папой, который должен быть дома.

А слово «Стив» не объясняло, кто он.

Слово «Стив» значило, что его нет.

Дьявол сидел в гостиной и с отвращением рассматривал картину, которую папа купил для себя. Красивую картину с изображением Биг-Сура.

– Не смотри на нее! – выкрикнула Ханна, сама не зная почему; картина очень нравилась папе и не очень – маме, но Ханна боялась, что взгляд Дьявола ее испортит.

– С удовольствием, – ответил Дьявол. – Между прочим, она навела меня на кое-какие мысли. Скажи дедушке, что я ушел.

– Ты еще не ушел.

– Ханна, ты – большая умница. А я, как известно, внимателен к деталям. Да, я еще не ушел. Но уйду, когда ты соберешься ему сказать.

– А куда и зачем?

– Чтобы разобраться, что происходит. Мы и так потеряли много времени.

В российском аэропорту они долго обсуждали на повышенных тонах, можно ли дедушке остаться в Санта-Крузе или лучше отвезти Ханну домой и поехать в Сиэтл за Машиной жертвоприношений. Дедушка стоял на своем. Он сказал, что машина в полной безопасности в багажнике автомобиля на стоянке аэропорта «Сиэтл-Такома». Машину не сможет открыть никто другой, кроме дедушки. И вообще, Дьявол может заниматься чем угодно, а дедушка должен разыскать пропавшего сына.

В конце концов Дьявол полетел с ними в Сан-Франциско. Весь полет он молчал, но за час до посадки у человека, сидевшего за ними, случился сердечный приступ. Пожилой итальянец летел в Америку помириться с братом, которого не видел двадцать лет. Пострадавший дожил до конца рейса, но скончался в ночи.

Дьявол направился к входной двери, но Ханна бросилась за ним и попыталась его задержать.

– Мы должны найти папу!

– Я его поищу.

– Ты даже не знаешь, как он выглядит.

– Зато я знаю, каков он на вкус.

Ханна с ужасом уставилась на него:

– Что-что?

– Я знаю тебя и дедушку. Папа – ваш кровный родственник. Так что я его не пропущу. А сейчас мне нужно в ад.

– Но туда очень далеко.

– А я пойду другой дорогой. Не тем путем, которым пришлось везти вас с дедушкой.

– Потому что мы не мертвые?

– Чтобы попасть в ад, умирать не обязательно. Ад – не место. И даже не существительное. Это глагол. Мне надо найти того, кто его устраивает.

– Не уходи! Дедушка построил тебе машину. Он отправился с тобой в самое холодное место на свете, чтобы тебе помочь. А теперь ты должен ему помочь.

– Нет, – отрезал Дьявол и двинулся по подъездной дорожке прочь.

Ханна побежала за ним. Еще недавно во дворе топтался Ветроцап, но теперь его и след простыл.

– Должен! – выкрикнула Ханна.

– Дьявол никому и ничего не должен, – сказал он. – Особенно ради какой-то человеческой душонки.

– Я тебя ненавижу! – завопила Ханна ему вслед.

Но это прозвучало жалко. Сначала она сказала эти слова маме. Но не взаправду. И сейчас не взаправду. Слова были глупыми и бесполезными. Как стрелы, которые не вонзились в цель. Надо было найти слова побольше, острее и весомее.

Дьявол усмехнулся. Усмешка была тонкая и ужасная.

– Ты подаешь надежды, – сказал он.

На кухне дедушка все еще беседовал с Зои.

– Что мы будем делать? – спросила Ханна.

– Мы с Зои съездим в пару мест, проверим. Потому что Зои не выходила из дома, на случай если… если папа вернется. Поэтому мы оставим ему записку и поедем на поиски.

Тетя Зои с бодрой улыбкой повернулась к Ханне:

– Солнышко, а кто твоя лучшая подруга?

– А что?

– Ну, чтоб тебе было с кем поиграть пару часов. Или остаться на ночь. Это же здорово, правда?

– Нет, – твердо сказала Ханна. – Я поеду с вами.

Зои перестала улыбаться и умоляюще посмотрела на дедушку. Он пожал плечами и сказал:

– Что ж, поехали.

Глава 21

В четыре часа пополудни Дьявол отправился в бар. Не потому, что ему хотелось выпить. Да, ему нравилось спиртное (особенно приправленное кровью недавно живых или прахом давно умерших), но к выпивке он обращался лишь тогда, когда занимался любимой игрой: сидел с кем-нибудь в темном углу, с притворным сочувствием выслушивал жалобы и ненавязчиво внушал бедолаге – как правило, с неизменным успехом, – что лучше всего покинуть бар и совершить что-нибудь катастрофически плохое.

Но сейчас у него не было времени на эти развлечения.

Дьявол пошел в бар, потому что в барах иногда кое-что есть. Друиды – они ужасно раздражали Дьявола, так же как вегетарианцы, которые едят рыбу, и те, кто мнят себя властителями дум или прогрессивными мыслителями, – верили в так называемые «закраины»: те уголки планеты, где размыта грань между реальным и потусторонним миром. В отличие от своих остальных верований, в этом друиды были правы. Действительно, на Земле существуют места, где истончается граница между реальным миром и запредельными сферами; именно с такими местами связаны легенды о призраках или инопланетянах, и именно там временами на людей накатывает тошнота и необъяснимый ужас (хотя это иногда объясняется присутствием беса-стопорщика или несвежим буррито). О некоторых закраинах помнят, их неосознанно избегают местные жители. А о других закраинах забывают и случайно строят в них дома или другие здания, которые все время меняют владельцев, потому что там якобы заводятся привидения.

Иногда в таких зданиях устраивают бар.

Не обычный бар или другое заведение типа ресторана или обувного магазина, где все официантки приветливы, где детям предлагают карандаши и книжки-раскраски, а взрослым – кофе-эспрессо. Нет, бары на закраинах – хардкор. Туда не ходят смотреть спортивные матчи, там не празднуют дни рождения и не собираются для того, чтобы обсудить, как привлечь внимание «Фейсбука» к бесполезному приложению для социальных сетей и продать его за миллиард долларов. В бары на закраинах ходят, чтобы уныло пожаловаться на жизнь (все равно никто не слушает), или чтобы украдкой пообжиматься с замужней женщиной или с женатым мужчиной, или просто одиноко наклюкаться в темном уголке, где ты никому не нужен и никем не любим, потому что быть нужным или любимым очень и очень утомительно.

Закраины притягивают тех, кого раздражают условности жизни и реальности, тех, чьи истории утратили смысл; и часто именно на закраинах расположены бары, где бармены в татуировках и пирсинге разливают дешевое пиво, а от ковролина несет безысходностью.

Дьявол искал именно такой бар.

Первые два бара не подходили: придорожные заведения для заядлых пьянчуг, безликие коробки, куда посетителей зазывают разбитые неоновые вывески. Обоим барам не хватало мрачности.

А вот третий оказался тем, чем надо.

«Облава» располагалась как раз на закраине, и любому, кто ступал с улицы вовнутрь, казалось, что он проделал целое путешествие, – точнее, казалось бы, если бы он был достаточно трезв и потрудился это заметить. Вдоль стены тянулась барная стойка, за ней там и сям сидели на табуретах одинокие фигуры. Другие посетители, по большей части мужчины, занимали оборонительные позиции в кабинках у противоположной стены и в глубине зала, освещенного тусклыми лампочками под красными абажурами. В баре играла музыка (слишком громкая), которую обычно заводят, чтобы показать свое недовольство всем на свете.

Дожидаясь, когда бармен соизволит его заметить, Дьявол повернулся к типу на соседнем табурете и сказал:

– Добрый день.

Парень уставился на него осоловелыми глазами. Ему было двадцать девять лет, он работал ночным грузчиком в магазине электроники «Бест бай» на другом краю города и сейчас тихо, сосредоточенно напивался. Банкноты, разбросанные по барной стойке, вообще-то предназначались для бывшей жены в Ватсонвилле, чтобы она могла купить одежду для своего/их ребенка, имени которого он не помнил, потому что бывшая жена после развода меняла его дважды. Кайл? Кайлон? Крайтон?

– В каком это смысле?

Дьявол склонил голову, словно бы признавая правоту собеседника. Он заказал большую порцию водки и отошел от стойки, задев рукой плечо грузчика, который спьяну ничего не заметил. Однако вечером он внезапно понял, что соседский кот действует ему на нервы, задушил его и заснул на диване, мертвой хваткой сжимая кошачью шею. В полночь вернулся укуренный сосед, сообразил, что случилось (благо, долго думать не пришлось), и заколол грузчика десятидюймовым кухонным ножом прямо в сердце. Грузчик умер быстро и без мук, не оправдав ожидания Дьявола, но тут уж ничего не поделаешь. Злой умысел – наука приблизительная: замышляешь одно, а получаешь то, что получится. Так уж сложилось.

Но прежде чем все это произошло, Дьявол уселся в кабинку у двери и начал ждать.

Примерно около шести вечера в бар вошел какой-то тип, и Дьявол тут же сосредоточился. Мужчина лет сорока, грузный, в джинсах и клетчатой фланелевой рубахе, подошел к стойке, взял пива и заговорил с барменом. В общем-то было непохоже, что они закадычные приятели.

Дьявол рассматривал их отражение в зеркале над барной стойкой, хотя уже знал, что новый посетитель – именно тот, кто нужен. На таких у Дьявола был нюх. Трудно описать, чем пахло от этого типа; наверное, слегка пованивало серой. Так пахнут люди, которые неправильные глаголы и всегда ими были. Минут через десять тип у стойки одним глотком допил пиво и ушел. Бармен – тоже не из тех, кого хочется встретить ночью в темном переулке или даже белым днем в ярко освещенной библиотеке, – с облегчением перевел дух.

Дьявол вышел из бара.

Можно было заговорить прямо на улице, но лучше было найти укромное местечко, поэтому Дьявол позволил типу сесть за руль, быстро обзавелся автотранспортом и последовал за обшарпанным грузовиком.

Выехав из города, грузовик направился на север по Девятому шоссе, извилистой двухполосной дороге в горы. В пятнадцати минутах езды на север за городом начинались молчаливые рощи секвой и дремучие сосновые леса на скалистых склонах; у подножья гор вилась река Сан-Лоренцо. Грузовик проехал через Фелтон и Бен-Ломонд, небольшие поселки у лесозаготовок, и, не доезжая до Боулдер-Крика, свернул на проселочную дорогу. Еще через десять минут он снова свернул, на этот раз на разбитую грунтовку.

Дьявол немного приотстал, чтобы его не заметили раньше времени. Он сидел за рулем хорошенького розового «фиата». Дьявол украл его с улицы, не зная, что автомобиль принадлежит молодой женщине по имени Луанна, которая им очень гордилась, поскольку он знаменовал преодоление череды жизненных неприятностей, но после кражи машины бедняжка снова впадет в депрессию и вернется к наркотикам.

А если бы Дьявол все это знал, то обрадовался бы.

Спустя десять минут Дьявол остановил машину за грузовиком, припаркованным у ржавых железных ворот. За воротами дорога превращалась в узкую тропку, по которой на машине не проедешь. Возможно, тип просто был миролюбивым нелюдимом и жил на подножном корме в единении с природой, но Дьявол почему-то так не думал.

Он вошел в лес и начал неторопливо подниматься по крутому склону. Он устал. Физическое тело требует энергии, а он забыл поесть, но проблема была в другом. Дьяволу было не по себе без постоянного притока миллионов импульсов темной энергии, порожденной злодействами и жертвоприношениями. Потенциально существовал резервный источник, временная подмога, за которой он отправил безмозглого беса, но даже на нее надежды было мало.

Надо было восстановить нормальную работу Машины жертвоприношений, чтобы все зло мира поступало в ад, а оттуда – в душу Дьявола. Но для того чтобы выяснить, где происходит сбой, надо было снова попасть в ад – в человеческий ад. Только после этого можно будет досконально разобраться, что именно происходит.

А покамест он шел, размеренно и неумолимо, по лесистому склону.

Минут через сорок он что-то учуял. На этот раз не запах других миров, а вонь дешевых химикатов и химических реакций. Пахло кошачьими ссаками, тухлыми яйцами и сладковатой гнильцой. Не сильно, но настойчиво.

Дьявол свернул на запах и пошел дальше.

Еще через полмили он заметил между деревьями полуразвалившуюся хижину и направился к ней мимо островков жухлой травы (туда явно выливали использованные химикаты). Подойдя поближе, он увидел двух мужчин, которые беседовали на безопасном расстоянии от хижины.

Они его тоже заметили, быстро затушили сигареты и настороженно уставились на него.

– Вали отсюда, приятель, – сказал первый, тощий тип с дрянной бороденкой; его щеки и костяшки пальцев были покрыты струпьями.

– Это еще почему? – невозмутимо осведомился Дьявол. – Здесь так красиво на закате.

Второй тип был тем самым, кого Дьявол отслеживал от Санта-Круза. Он не нервничал, как первый, и не обеспокоился появлением незнакомца.

– Я тебя где-то видел, – сказал он.

– Наверное, в кошмарных снах.

– Нет. В «Облаве». Примерно час назад. Ты сидел в кабинке, верно?

– А ты наблюдательный.

– Ты коп?

– Нет.

– Отлично, – улыбнулся тип. – Кенни, убей его.

Тощий тип вздрогнул:

– Чего?

– Два слова, Кенни. Убей. Его. Тебе прекрасно известны оба слова.

– Но… это же просто старикан.

– Значит, терять ему нечего. Исполняй. Немедленно. Нам еще надо довести варево до кондиции.

Грузный тип направился к хижине. Кенни неохотно потянулся за спину, к пистолету, заткнутому за пояс джинсов.

– Извините, сэр, – сказал он Дьяволу. – Вы сами слышали, что босс велел.

– А тебе самому не хочется?

– Если честно, то нет. Я убил только одного, да и то он был редкий мудак. А тут… может, разойдемся полюбовно?

– Кенни! – раздался голос из хижины. – Исполняй, кому говорят.

Кенни с виноватым видом навел пистолет на старика и сказал:

– Не хочется, а придется. Такие дела.

– Ну, ты натворил дел больше, чем достаточно, – сказал Дьявол. – Заработал себе на билет. Можешь утешаться тем, что я не оставлю тебе шанса превратиться во что-то неузнаваемое.

– Как скажешь, приятель, – вздохнул Кенни и нажал на спусковой крючок.

Он не заметил, что неосознанно перехватил пистолет и направил дуло прямо себе в голову.

А вот законы физики это заметили. Прозвучал громкий хлопок, и почти обезглавленное тело Кенни гулко стукнуло о землю.

– Молодец! – донеслось из хижины. – Возьми с полки пирожок.

Дьявол выжидал.

Через пару минут тип из хижины крикнул:

– Кенни, ты идешь или как?

– Или как, – ответил Дьявол.

Тип выскочил из хижины, увидел Дьявола, взглянул на труп Кенни с пистолетом в руках и снова уставился на Дьявола.

– Что за черт?

– Обожаю этот вопрос, – сказал Дьявол. – Он такой ироничный.

Глава 22

Сначала Ханна провела их по кофейням. Папа любил кофе. Очень. Кофе не подлежал обсуждению. Папа покорно выдерживал невероятно скучные походы по магазинам (даже когда Ханна от скуки впадала в кому) и детские праздники (Ханна лишь недавно начала осознавать, что они доставляют папе гораздо меньше удовольствия, чем ей самой), если у него в руках был картонный стаканчик хорошего кофе. Вероятно, это была странная причуда взрослых, наравне с требованиями прибраться на кухне, оставить их в покое или смотреть новости по телевизору. Но странные причуды взрослых объяснить было невозможно, с ними просто приходилось мириться по мере сил.

Поэтому, когда тетя Зои привезла их в центр города, первым делом они отправились в «Старбакс», «Лулу Карпентерс», «Верв», «Круз брюз», «Питс» и еще в две кофейни, куда Ханна с папой заходили во время субботних прогулок. Ханна целенаправленно вела дедушку и тетю Зои по кофейням, выбирая их по принципу наибольшей вероятности, а не просто потому, что там продавали обалденные песочные печенья с карамельной глазурью, которые Ханна обожала, хотя и догадывалась, что переизбыток сахара заставляет ее вести себя не самым лучшим образом.

Ни в одной из кофеен папы не оказалось. Тогда решили проверить книжные магазины. Ханна любила книги. Мама тоже их вроде бы любила, особенно те, где на обложке красовалась фотография серьезной женщины в деловом костюме. А вот папа… Хорошо, что в книжных магазинах не было кофеен, потому что тогда папу пришлось бы вытаскивать оттуда тягачом.

Сначала они пошли в книжный магазин «Санта-Круз». Потом в «Логос» – там в подвале был букинистический отдел, где папа мог провести полдня, а то и дольше. Они даже заглянули в крошечную книжную лавку в переулке, который Ханна отыскала с большим трудом; там продавали только книги для умников из университета, и папа приходил туда, когда готовился к работе над очередным проектом. Продавец всегда подозрительно косился на Ханну, будто боялся, что она начнет сбрасывать книги с полок. Сейчас он тоже на нее покосился.

Пока они ходили по кофейням и книжным магазинам, все было хорошо. Они занимались важным делом, и Ханна была главной, потому что знала город лучше дедушки и тети Зои. А раз она была главной, то ей было что возглавлять, и занятие было настоящим, а не бессмысленным.

Наконец они все проверили, но папы нигде не обнаружили. Ханна еще раз привела всех в «Старбакс» и спросила у баристы, не видел ли он папу. Ханна узнала баристу, и он ее тоже узнал и вспомнил ее папу, но сказал, что его здесь не было.

Это заявление прозвучало звоном надтреснутого колокола. Папина любовь к кофе распространялась на многие заведения, но Ханна знала, что в городе папа первым делом заходил в кофейню крупной международной сети и брал двойной толл-латте с двойным ванильным сиропом. Для папы это было как бензин. Если он не появлялся в «Старбакс», значит его не было в городе.

Они вышли на улицу, и тетя Зои рассеянно огляделась:

– Ну и куда теперь?

Ханна сообразила, что даже не представляет ни чем занимается папа, ни чего ему хочется, ни куда он может пойти; она жила с ним целых двенадцать лет, но так ничего о нем и не знала. Что он делал, когда не работал, не покупал кофе или книги и не готовил ужин? Конечно, этими занятиями папа не ограничивался, но, как выяснилось, для него Санта-Круз был совсем не таким, как для Ханны. Она не знала папиных маршрутов и улиц, кроме тех, что пересекались с ее собственными – например, у дома.

– Ничего страшного, – сказал дедушка, заметив, что Ханна начинает паниковать. – Давай-ка подумаем. Куда еще он мог отправиться? Какие места он любит?

Ханна испугалась вопроса. Она знала, что папе многое нравится. Он смеялся. Он дурачился. Иногда смотрел на нее любящим и удивленным взглядом, будто не понимал, как вышло, что все они стали одной семьей, но ему это нравилось.

Она не знала, что еще он любит… и вообще, он уже давно не смеялся, не улыбался и не дурачился. Он перестал это делать еще до того, как уехала мама. Может быть, она поэтому и уехала? Потому что он больше не смеялся? Неужели из-за этого можно бросить человека? Неужели для того, чтобы тебя не бросали, надо все время выглядеть счастливым и веселым?

– Твин-Лейкс, – выпалила она.

До Твин-Лейкса было десять минут езды, и уже в машине Ханну осенило, что именно там папа и найдется, потому что в Твин-Лейкс был его любимый пляж и кофейня неподалеку. И почему она сразу не сообразила? Папа любил взбираться на Блэк-Рок, где гнездятся пеликаны. И ресторан «Воронье гнездо» (хотя туда они ходили всей семьей и без мамы там ни разу не бывали, поэтому сейчас у Ханны заныло в животе от сожаления). И кофейню «Кайнд грайнд» (где пекли ужасно вкусные овсяные печенья с молочной тянучкой).

Только папы там не было.

Они прошли по всему пляжу из конца в конец, хотя уже смеркалось. У Пеликаньей скалы никого не было. Песок был усеян обломками плавника, большими и маленькими.

Папы не было.

– Все впустую, – сказала тетя Зои.

Потом Ханна снова сидела за кухонным столом. На том же месте. На своем месте. Ханна пока еще не знала о свойственной людям глубокой вере в ритуалы, которые помогают нам творить и сохранять реальность, потому что регулярно повторяющиеся действия якобы поддерживают равновесие сфер. А еще она не знала, что это неправда и что на самом деле реальностью повелевают темные силы, рассеивающие старания людей с той же легкостью, с какой удар грома заглушает птичьи трели.

Поэтому Ханна сидела на своем месте за кухонным столом, ужасно напуганная тем, что привычное волшебство почему-то не восстанавливает порядок в мире.

Дедушка с тетей Зои беседовали во дворе. Оба были очень серьезны. Тетя Зои даже курила, что почти равнозначно геноциду. До сих пор Ханна лишь дважды видела, как тетя совершает этот безумный поступок: в первый раз – год назад, на устроенной родителями вечеринке, поздней ночью, когда все веселились напропалую, а все строгие законы вселенной (включая и тот, по которому Ханне полагалось ложиться спать) почему-то отменили; а второй раз – не так давно, в саду, когда Зои приехала присматривать за Ханной, которая, вместо того чтобы сидеть у себя в комнате за книжкой, решила проверить, чем занимается тетя. Зои виновато и печально поглядела на Ханну. Как-то очень незнакомо и по-взрослому.

Теперь она нагнулась, затушила сигарету о землю и сунула окурок в пачку. Очень аккуратно, но в то же время скрытно. А потом спросила приглушенным голосом, но Ханна все равно разобрала слова:

– Пап, не пора ли позвонить в полицию?

«Давно пора, – подумала Ханна, воспрянув духом. – Еще утром надо было позвонить». Ведь именно так и полагается делать в таких случаях. Если папа потерялся, нужно звонить в полицию. Немедленно.

«Лучше не надо», – внезапно решила она.

Звонить в полицию – то же самое, что звать папу по имени. «Полиция» и «Стив» – слова, которые могут изменить мир. Будто злые заклинания, из-за которых все идет наперекосяк, будто колдовские слова, которыми гасят свет.

На миг Ханне захотелось, чтобы Дьявол вернулся. Уж он-то в этом разбирается. Он их остановит, не разрешит произнести дурные слова, предупредит об опасности. Может быть, его послушают. Ханна очень расстроилась, потому что они ничего не обнаружили, пока она была главной. Она не добилась успеха. Теперь ей больше не разрешат быть главной и будут говорить неправильные слова, из которых сложится нерушимое заклинание, и Ханна никогда не увидит папу. Если только…

Думай, Ханна, думай.

Думай хорошенько.

Через десять минут Ханна выбежала во двор.

– С ним все в порядке! – закричала она.

Дедушка и тетя Зои сразу же обернулись к ней, и Ханна увидела, как в их глазах вспыхнула надежда. Ханна поняла, что они волновались не меньше ее самой, и от этого ей стало очень больно.

– Нет, я не знаю, где он, – торопливо сказала она. – Простите. Но я все проверила: его кабинет, гостиную, кухню, в общем, все-все-все. Короче, его сумки нет, и зарядника тоже. Значит, он его взял с собой.

– Что взял, Ханна?

– Свой лэптоп.

– Ну и что? – спросила тетя Зои.

– А то, – сказала Ханна; не было времени объяснять, что папа не расставался с «макбуком» и повсюду таскал его с собой. Самое главное, раз он ушел с ним из дома, то отправился поработать, а не… Ханна не знала, что еще он собирался делать, но тетя Зои явно что-то подозревала. Что-то очень серьезное, только не работу. А если у папы был с собой лэптоп, то ничего другого и быть не могло. – Он отправился поработать.

– Но мы уже все обыскали, – напомнил дедушка.

– Нет, не здесь, – сказала Ханна. – Он же уехал на машине. В город он всегда идет пешком, потому что целыми днями сидит сиднем и ему нужно размяться. Твин-Лейкс далеко, туда он поехал бы на машине, но мы уже выяснили, что там его нет. Значит, он уехал дальше. В другой город или…

Внезапно она сообразила, куда именно отправился папа.

– Пошли со мной, – сказала она.

Они стояли в гостиной перед картиной, которую недавно рассматривал Дьявол.

– Она очень дорогая, – взволнованно сказала Ханна.

Дедушка поглядел на тетю Зои, но та молчала, будто не зная, что сказать. По лицам взрослых обычно не поймешь, что они думают, но сейчас на лице Зои отражалось беспокойство и растерянность. То же самое, что чувствовала Ханна. Вряд ли это было хорошо.

– Ну, не знаю, – сказала Зои. – А ты как думаешь?

Поразмыслив, дедушка кивнул:

– Если к утру не вернется, тогда да.

Глава 23

Все это происходило, пока Дьявол сидел в «Облаве», заметил типа с пивом, последовал за ним на машине в горы и пешком через лес, заставил тощего типа со струпьями амфетаминной чесотки совершить самоубийство, а потом дождался, пока первый тип не выйдет из хижины. С историями всегда так. Как я уже говорил, в них многое происходит одновременно. Если бы разложить все истории на свете бок о бок, чтобы все в них совершалось последовательно, то понять их было бы гораздо проще. Но так не бывает. Однажды кто-то уже попробовал, но история стала такой длинной, что обвилась вокруг земного шара и концом примкнула к началу, отчего образовалась бесконечная петля. Бедолага-рассказчик не смог из нее выбраться и сам превратился в историю, в поучительную историю, которую я вам только что поведал.

Так вот.

Тип стоял у хижины, настороженно смотрел на Дьявола, костерил себя за то, что не взял оружия, раздумывал, успеет ли выхватить пистолет из руки Кенни, хотя и понимал, что самому Кенни это не помогло.

Разумеется, Дьявол знал, о чем думает тип, и с праздным любопытством ждал, что тот предпримет.

Спустя несколько секунд тип расслабился и спросил:

– Ладно. Чего ты хочешь?

– Тебя, – сказал Дьявол. – Но возвышать тебя я не намерен. Ты достиг своего уровня. Доллар в чистом виде.

– И что это значит?

– Деньги. Тобой движут деньги.

– А что в этом плохого?

– Амбиции мелковаты. Вот сколько ты на этом зарабатываешь?

– Сколько надо.

– Отвечай на вопрос, Брайан.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – с опаской спросил тип.

– Я все знаю. Про таких, как ты.

Брайан не понял, как это возможно, и ему стало не по себе. Этот дряхлый старик его подзуживал, как когда-то отец. Брайан почувствовал себя слабым и беззащитным, и ему захотелось, чтобы кому-то пришлось расплачиваться за это чувство.

– Раньше у меня было налаженное дело в Орегоне. Производство и распространение, все такое. А потом мной заинтересовались копы, но я вовремя унес ноги. Начал тут, на пустом месте. Всего три месяца назад.

– И сколько заработал?

– В прошлом месяце тысяч двадцать.

– И этого достаточно?

Брайан сглотнул. Лес стал каким-то странным. Сумерки сгущались быстрее обычного, наползали со всех сторон, даже будто из головы старика.

– Ну, хотелось бы побольше, но нужно время, чтобы…

– Заткнись, – сказал Дьявол. – Меня не интересует твой бизнес-план. Я просто проверяю, не безразлично ли тебе, что те, кто покупает твой товар у бармена в «Облаве» или у других дилеров, торгуют своим телом, воруют, убивают людей в авариях или в разбойных грабежах, поджигают трейлеры, в которых спят дети, в кровь расчесывают лица и руки, пытаясь отогнать невидимых тараканов, превращаются в ходячие скелеты, потому что забывают о еде и остаются без зубов в гниющих кровоточащих деснах, а потом подыхают в одиночестве где-нибудь в канаве и успокаиваются навечно. Нет, ты пойми меня правильно. Я только за. Отлично сработано, Брайан. Я просто проверяю, как ты к этому относишься.

– Я ж никого не заставляю потреблять всякую дрянь.

Дьявол захохотал.

– А что такого? Я и правда никого не заставляю. Они сами приходят и просят. Деньги дают. Вот сами и виноваты.

Старик кивнул:

– Ты мне подходишь.

– Для чего?

Дьявол растянул уголки губ в некоем подобии улыбки, и Брайану сразу захотелось оказаться где-то еще. Где-нибудь подальше.

Но он не мог двинуться с места.

Ему ужасно захотелось полностью изменить свою жизнь и провести ее далеко-далеко отсюда; он понимал, что для этого надо всего лишь сделать один шажок, а потом другой, но, как ни пытался, ноги не слушались, их словно прибили к земле, и начать было невозможно, слишком трудно или попросту легче оставаться там, где он был, и продолжать то, что он делал, хотя он и сознавал, что с каждой секундой тени становятся все ближе, темнее и холоднее. На миг Брайан словно бы заглянул в жизнь своих покупателей, как если бы их истории внезапно изложили понятным ему языком, но теперь было уже поздно, а читать он вообще не любил.

Он перестал сопротивляться и напряженным голосом спросил:

– Что ты со мной делаешь?

– Веду тебя в ад, – сказал Дьявол.

– Я не…

– Посмотри мне в глаза.

У Брайана не было выбора. На миг стало тихо. А потом нет. В полумиле отсюда кугуар, услышав крики Брайана, вздрогнул и побежал прятаться.

Потом Дьявол сидел на крыше Риттенхаус-билдинг, самого высокого здания в Санта-Крузе. После землетрясения Лома-Приета в 1989 году Риттенхаус-билдинг стал символом надежды на восстановление Пасифик-авеню, но с тех пор пустовал. Дьявола всегда привлекала разница между надеждой и действительностью. Ему нравился вкус разочарования, хрусткая хрупкость мечты. А еще высота. Для полного обзора – выражаясь буквально и фигурально – не найти лучшего места, чем крыша самого высокого здания.

Дьявол был не в настроении. Происшествие с Брайаном не дало нужного результата, а под конец и вовсе встревожило. Дьявол проник в душу Брайана, перебрал подробности его унылой жизни, начиная с самого детства, с любопытством отыскал причины его злобы, эгоизма и неуверенности в себе, а потом забрался глубже, но и там нашел только капли нужной ему энергии. Жажда наживы – не корень вселенского зла. Корыстолюбие само себя вознаграждает. В погоне за богатством люди совершают злодеяния и принижают окружающих ради материальных благ, но это лишь первые шаги к злу.

Нет, злу гораздо ближе чистая алчность, не ради денег и не ради власти, а злодеяния ради самих злодеяний, так что довольно быстро – Брайан еще даже не успел обезуметь – Дьявол пожалел, что провел слишком мало времени с типом из Майами. Как там его звали? Вот он был ближе к нужному глаголу. Гораздо ближе.

Наконец глаза Брайана закатились, тело затряслось, из-за плотно сжатых зубов вырвались какие-то звуки. Однако же это не подбодрило Дьявола, и он собрался было разорвать связь и отшвырнуть умирающее тело на поляну, как корм для крыс, мух и жуков, но тут случилось неожиданное.

Глаза Брайана распахнулись, взгляд сфокусировался, а все тело напряглось. Поначалу Дьявол решил, что тот умер не ко времени, и тут же заметил, что глазами Брайана смотрит кто-то другой.

Не Брайан. Кто-то – или что-то – еще. Что-то жестокое и сильное.

– Твои дни сочтены, – выговорил рот Брайана.

Голос был чужим – глубоким и гортанным, таким же, какой Дьявол обычно исторгал из глоток одержимых. Когда-то, давным-давно, в Салеме, у него получилось очень удачно.

– Ты кто? – спросил Дьявол.

– Имя нам легион. Мы неумолимы, как прилив.

Дьявол чувствовал, как нечто пытается вытолкнуть дьявольские щупальца, проникшие в каждый уголок души Брайана. Рот Брайана снова задвигался, но теперь глотка исторгала не один, а множество голосов, громких, так что было не разобрать, что они говорят.

Дьявол поспешно отступил.

Глаза Брайана сверкнули в последний раз, и тело упало на поляну. Бездыханное, незначительное, мелкое, как миллионы вещей на свете; предмет, облаченный в предметы (одежду из магазинов «Гэп» и «О’Нилл»), содержащий в себе другие предметы (свертывающуюся кровь, остатки пива из «Облавы», съеденный на обед «биг-мак»), а также объединенный близостью еще с какими-то предметами в карманах (ключи от грузовика, кошелек, мелочь, квитанция из багетного магазина за рамку для фотографии родителей – подарок на годовщину их свадьбы), – все это стало бесформенной грудой на поляне рядом с другой бесформенной грудой, которая еще недавно была Кенни.

Дьявол видел бессчетное число смертей. Приносил смерть, восхвалял смерть, радовался смерти. Но эта ощущалась иначе.

Он все еще сидел на крыше Риттенхаус-билдинг, обдумывая насущную проблему, когда с неба что-то свалилось и глухо плюхнулось рядом.

– Тупые пеликаны, – пробормотал голос. – На них не полетаешь. Костлявые придурки.

Дьявол терпеливо ждал, когда же Ветроцап наконец встанет на ноги и подойдет к нему.

– И что?

– Привет, босс. Ну как, удачный денек?

– Нет. Так что обрадуй меня чем-нибудь, Ветроцап, или молчи.

Бес замер, не говоря ни слова.

Глава 24

Ветроцап, неловко переминаясь на месте, молчал вот уже три минуты.

Дьявол закатил глаза:

– А теперь представь себе, бес, что я на время отменил свое предписание молчать, если добытая тобой информация не содержит никаких радостных вестей.

– Чего-чего?

– Да рассказывай уже, болван.

Бес облегченно вздохнул:

– А, ну так я ведь потому и молчал, босс. Вы велели мне молчать, если нет хороших вестей, а… ну, если честно, босс, вы сами не любите, когда ваших приказаний не выполняют. Очень не любите. Помните Помпею? Там же такое было, что ой-ой-ой…

– Тебя там не было. Ты еще тогда не зародился.

– Ну, все равно, я слыхал разговоры. Засыпать целый город вулканическим пеплом из-за того, что жители отказались восславить ваше ужасающее величие? Замечательное использование стихийного бедствия в своих целях. Сразу видно старую школу. В общем, все знают, что с вами шутки не проходят.

– Я жду, бес.

– А, ну да. В общем, я тут порыскал, но, как вы и говорили, в Санта-Крузе не тот настрой. Они тут все слишком… расслабленные. Куда ни посмотри, все в один голос твердят, мол, «расслабься» или «соевый латте, пожалуйста». Короче, я двинул на юг, к хребту Санта-Лусия, но, если честно, заплутал и сразу вернулся сюда, хотел уже признаться, что мне не повезло, но вовремя спохватился, потому как вспомнил, что этот номер не пройдет и что вы меня сурово покараете.

– Совершенно верно.

– А потом я еще кое-что вспомнил и решил сгонять на север, в Сан-Франциско.

– Я велел тебе отправиться на поиски в глушь, Ветроцап. В уединенные укромные места. Конкретно назвал Санта-Лусию и Биг-Сур.

– Да-да, босс. Поэтому я туда и отправился. Ну, во всяком случае, попытался. А потом… запамятовал. То есть не то чтобы запамятовал, а… В общем, тут такое дело. Я вспомнил, что у меня есть одна зацепка…

– Зацепка?

– Ага. Пару лет назад, ну, когда вы были… гм, не в себе. То есть отдыхали. То есть нет, что-то другое делали. Или не делали. В общем, пару лет назад я был на бесовском конвенте в Орегоне, а вы сами знаете, на этих конвентах чего только не болтают, так вот, в баре зашел разговор о Сан-Франциско, и разнесся слух, что там обосновался кто-то из начальства. Я еще тогда подумал: надо же, но не знал, где вы тогда были, а потом, мне все равно надо было поскорее вернуться в Северную Дакоту, к этому Рону…

– А раньше ты об этом не мог сказать?

– Да. То есть нет, не мог. Я забыл. Сам не знаю почему.

– Потому что ты болван.

– Да-да. Я же знал, что должна быть какая-то причина. Так вот, прибыл я в Сан-Франциско, начал повсюду вынюхивать, ну, вы понимаете – трехколесные велосипеды, вокзальные крыши, задворки «Нордстрома»… Короче, проверил все обычные места, но так ничего и не нашел. Ну, думаю, дело швах – бесы как напьются до чертиков, так и начинают сочинять всякую хрень. Значит, собрался я возвращаться, как вдруг заметил одного мудака – ну прям картина маслом, за квартал видать, что мудак. И конечно же – ну да, босс, тут наши мнения не сходятся, я лично предпочитаю подстраивать неприятности мудакам – я увязался следом. Нет, я не собирался к нему прилипать, потому что я же на задании, но вы же знаете, босс, как трудно удержаться от соблазна.

– Продолжай.

– Так вот. Он заходит в какой-то бар. Там полно народу, не протолкнуться, и я этого мудака потерял из виду. Зато заметил одну девчонку. И сразу понял, что она тронутая. Короче, я подошел и поинтересовался, так это или нет. Не сам, конечно. Забрался на барную стойку, сунул язык в ухо типу, который стоял рядом с ней, и мигом применил наш коронный приемчик, заставил его задать вопрос. Ну, он и спрашивает: «Ты падшая?» – а она на него как зыркнет и бац по морде. Я вроде бы дотумкал, что, наверное, это значит «нет», но все равно засомневался. Я-то теперь поближе к ней встал и четко чуял, что она тронутая. А она как рванет из бара, ну я и бросился следом.

– Ветроцап, давай-ка ближе к делу. Не то я сейчас тебя превращу в горькие слезы, заморожу сосульками и разобью, а осколки сотру в порошок.

Бес торопливо продолжил:

– И бежал за ней до самого Китайского квартала, а там толпы людей, потому что какой-то праздник, и из-за этого я ее чуть не потерял. Ну еще и потому, что я болван, если честно. Потом вдруг вижу – она идет в какую-то зачуханную лавочку, бакалейный магазин мадам Чан. Я шмыг следом. А там внутри… такой бардак, босс! Видно, они лет сто назад начали торговать, а про уборку забыли. Продают и покупают какую-то дрянь ведрами, орут друг на друга, и все такое. Девчонка направляется к прилавку, что-то покупает и… уходит.

Дьявол уставился на беса:

– Вот только не говори, что это весь твой рассказ.

– Нет-нет, босс. Потому что как раз тогда я и учуял, что тронутая не девчонка, а старая карга за прилавком. Девчонка, за которой я увязался, приходит сюда каждый день за продуктами и прочей хренью, поэтому ей тоже перепало, вроде как второй степени. А старуха явно близко-близко отирается. А затем я и вовсе достоверно убедился, что это она и есть. Потому что она на меня посмотрела.

– Она тебя увидела?

– Вот и я о том, босс. Даром что ей лет за девяносто. Как зыркнет на меня, как заорет: «А ты что за гриб?» Ну, я и отвечаю, мол, никакой я не гриб. А она говорит: «Уж больно ты на гриб похож». А я ей: «Ты на себя лучше посмотри, бабуля, вся сморщенная, будто сто лет под дождем мокла». А она мне: «А ты гриб». – «Заткнись, – говорю я. – Я знаю, какую игру ты ведешь». А она вся такая, руки в боки, глаза наглые: «Ты что несешь? Чего тебе надо?». – «У меня задание». – «Какое еще задание?» – «Важное. С самого верху, сечешь? То есть с самого низу». – «Нет, грибочек, не секу. Ты о чем?». В общем, задолбала меня эта старая карга, и я кое-что сделал. Нет, я знаю, что мне не положено, потому как нос не дорос, но меня папаша этому научил, иногда очень даже помогает. Так вот, я отнял ей ноги. Она плюх! – и повалилась за прилавок. Ну, я ей на грудь запрыгнул и как рявкну: «Где он? Веди меня к нему!» Она сообразила, что это не шутка, неохотно закивала. Я соскочил на пол и жду. А она не двигается, только глазами хлоп-хлоп. Я ей пригрозил, мол, показывай, не то хуже будет. «Так ведь ноги не держат», – говорит она. Ну, я извинился, расколдовал, она и встала. Вышла из-за прилавка, наорала на всех, что, мол, лавочка закрывается до завтра и валите отсюда. Все свалили. Она заперла магазин, вернулась за прилавок и ну руками махать, согнала меня с места. Оказывается, я стоял на люке в подпол. Она открыла люк, а оттуда смрад, как из преисподней. И лесенка в темноту уходит. Бабка мне говорит, мол, спускайся. А я ей, нет уж, благодарю покорно, только после вас. Потому как я, конечно, болван, но не совсем уж круглый.

– Какой есть, – вздохнул Дьявол.

– Ну да, ну да. А в подполе мерзко и жутко, и это я вам говорю со знанием дела, ваш покорный слуга и вечный приспешник всех нечистых сил. Повсюду груды сломанных ящиков, мебели и прочей рухляди. Гнилые овощи, тухлая рыба. Лужи слизкой жижи. Если нормальный человек туда сунется, то сразу задаст стрекача, а потом будет отмываться целую неделю. А бабка спокойненько так зажигает свечку, ведет меня в дальний угол, сдвигает в сторону какой-то вонючий хлам, под ним еще одна потайная дверка. «Не передумал?» – хитро спрашивает бабка, и если честно, босс, то мне совсем не хочется туда лезть. Потому что теперь я его чую. По-настоящему. Кого-то из Падших. Но я же ваш верный слуга, и, опять же, по правде говоря, вас я боюсь куда больше, потому как вы жестокий властелин. Хотя и справедливый ко мне лично. В общем, я сказал ей, что нет, не передумал, и она открыла дверку. Мы спустились в погреб. Огромный такой, высотой футов двадцать, повсюду вдоль стен свечи горят, в кракозябрах или как они там называются, а сам погреб уходит далеко-далеко, конца-краю не видать. А со стен капает вонючая черная жижа. Китайская карга дальше идти боится, бормочет какие-то молитвы или заклинания. Ну, я зашагал прямо посередине, пока не увидел в конце какую-то громадную тень. Вроде как трон. Из старых ящиков для фруктов.

Дьявол с напряженным интересом спросил:

– И кто восседал на этом троне?

– Белка.

Дьявол устремил на беса зловещий взгляд, и Ветроцап умоляюще вскинул руки:

– Чистая правда, босс. Белка. Черная. С кисточками на ушах.

– И кто же это был?

– Сначала я так и не понял. Попросил явить истинный облик, но он как был белкой, так ею и остался. Тогда я попросил назвать имя. Он молчал. Ну, тогда я объяснил, что вы меня специально послали, и даже употребил особое слово, которому вы меня обучили… То есть я очень старался, его ж невозможно произнести. Белка недоуменно уставилась на меня, я опять повторил слово. Ну, раз так пять или шесть, пока не вышло правильно. Белка вздохнула и… Ну что вам сказать, босс, вздох был мощный, прям стены задрожали. Вздох прокатился под землей, пролетел через залив, пронесся через океан до самой Японии, наверное. Так что завтра на пляже Маверикс волны будут – просто загляденье. Потом наступила тишина, и в ней раздался голос, будто далекий унылый раскат грома: «Имя мне… Ксжинфуцкс».

Ветроцап перевел дух и умолк, очень довольный собой.

– Этого еще не хватало, – пробормотал Дьявол. – Из всех Падших ангелов нашелся именно этот.

– Ой, а это плохо? – расстроенно спросил Ветроцап.

– Мы с Ксжинфуцксом одно время приятельствовали, но вот уже семь тысяч лет не разговариваем.

– Поссорились, что ли?

– Он укрылся в тайной пещере, где-то в Скалистых горах. Я туда наведался лет пятьсот назад, но он так и не соизволил мне показаться.

– С чего его так переклинило?

– А вот это уже не твое бесовское дело, а ангельское.

– Ну да, ну да, босс. А почему он – белка?

– Понятия не имею. Ты ему передал мою просьбу?

– Ага.

– И что он ответил?

– Да ничего вроде бы. Только повторял как заведенный: «Имя мне Ксжинфуцкс» – и еще что-то о судьбе. Вот как это понимать?

– Это слабость, – рассеянно заметил Дьявол. – Неполадки в работе Машины жертвоприношений влияют не только на меня. Что ж, может быть, мне удастся договориться с Ксжинфуцксом, потому что чувства долга и верности у него сильнее, чем у остальных. Мы с ним рассорились по пустякам. Возможно, придется освободить его от вечных оков, так что прибережем это на самый крайний случай. – Он устало потер глаза громадными бледными руками и, помолчав, произнес: – А я так надеялся, что не понадобится разговаривать с остальными Падшими… Увы, боюсь, этого не избежать.

– Значит, у вас день не задался, босс?

– Да есть тут один казус.

– А это кто?

– Не кто, а что, болван. Нечто необъяснимое. Во всяком случае, сначала я не мог подыскать этому объяснения, но теперь, поразмыслив, сделал некоторые выводы.

– Какие?

– Я решил поискать ад другим путем. И возможно, я его нашел. Однако за время моего отсутствия ад изменился. Сосредоточился на частной, личной жизни. Воцарился в самих людях.

– Ну, он же говорил, что так оно и будет, помните? Тот придурок из Франции? Вы его сильно невзлюбили. Мол, «ад – это другие».

– Да уж, по-моему, лучше торчать в аду, чем беседовать с Сартром. Ты с ним не встречался?

– Нет, босс, вы же знаете, я во Францию ни ногой.

– Кстати, ты выполнил мое второе поручение?

– Какое? А, ну да. Вот только хотел сказать. Я как добрался до Сан-Франциско, так сразу нашел одну молоденькую жракулу, дал ей задание. Она ночью обещалась все доставить. Так что Машина жертвоприношений на рассвете будет в саду у дома Ханны Грин.

Дьявол встал. Если бы в тот миг кто-то с улицы взглянул на крышу, то увидел бы призрачную фигуру, хотя обычно Дьявол старался не допускать таких явлений.

Он ступил на карниз и вместе с бесом спустился по стене здания, вниз головой.

– И что теперь, босс?

– Я проголодался, – сказал Дьявол.

– Я тоже. Эх, стрескал бы сейчас жареной курочки…

– Я не о еде.

– А, ну да.

Они отыскали на променаде какую-то дешевую забегаловку и вошли туда. Почти сразу же две влюбленные парочки вдрызг разругались, а еще через полчаса какие-то типы устроили на парковке поножовщину. Короче, Дьявол все-таки утолил голод, хоть и не наелся до отвала.

Чувствуя прилив сил, он заговорил с одним из посетителей, стеснительным юношей, который спустя пару лет задушит шесть девушек и собственную мать. Иногда приходится закладывать основы для долгой игры, как бутылки молодого вина в погреб.

Между прочим, машину, украденную недалеко от «Облавы», Дьявол оставил на улице близ Риттенхаус-билдинг. Оттуда розовый «фиат» увезли эвакуаторы, один из которых был знаком с Луанной, владелицей машины.

Чтобы вернуть свой «фиат», Луанне пришлось заплатить штраф, но в целом жизнь у нее наладилась и все пошло хорошо.

Если б Дьявол узнал об этом, то очень расстроился бы. Но на всех не угодишь.

Глава 25

Кто говорит с тобой долгими бессонными ночами? Чей голос слышен, когда лежишь, не сомкнув глаз, под душными простынями и колючим одеялом, а по коже бегут мурашки? Наверное, это твой голос, потому что он рассказывает всю неприглядную правду, но никогда не хвалит и не утешает. Наоборот, он подзуживает и укоряет. От его слов трепещет душа и внутри все сжимается. Он говорит, что все плохо и что уже ничего не исправишь.

Но к этому голосу необходимо прислушиваться. Только он в конце концов заставит тебя обратиться к врачу, чтобы проверить странную опухоль, или позвонить отцу, или бросить пить. Может быть, именно этот голос обдерет бесчисленные слои краски, которой ты себя покрыл, и обнаружит внутри гниль или, наоборот, убедит тебя, что внутри все чисто и красиво, хотя окружающие этого не видят.

Именно этот голос заставил Кристен осознать, что ей обязательно нужно вернуться домой.

Билет на самолет можно было взять, позвонив в корпоративный отдел бронирования. Но она не стала этого делать – коллеги не оценили бы внезапный, незапланированный отъезд. Поэтому целый час, с пяти до шести утра, она провела в упорной борьбе с сайтом авиакомпании, пытаясь заказать билет сначала самостоятельно, а потом с помощью оператора «горячей линии», после чего начала мысленно призывать всевозможные кары на головы сотрудников сервиса обслуживания клиентов. Звонок периодически «подвешивали», что дало ей время найти паспорт, телефонный зарядник и уложить кое-какие вещи в ручную кладь, так что, когда ей подтвердили место на рейсе, улетавшем из Хитроу в 11:20, она была готова немедленно покинуть гостиницу.

В последнее время Кристен иногда ночевала в Хэмпстеде у человека, с которым ужинала в «Белла маре», но, к счастью, сегодня провела ночь в гостинице. Иначе пришлось бы объясняться. Одно из преимуществ супружеской жизни, даже такой, в которой коммуникативный аппарат работает с перебоями, заключается в своеобразном коде, сложившемся за годы дружеского общения. Если бы Кристен однажды утром заявила Стиву, что ей нужно срочно уехать, он не стал бы требовать объяснений, спросил бы, когда она вернется, и напомнил бы, что надо купить авокадо. Он понимал бы, что у нее есть веская причина для отъезда. Подобное доверие зарабатывается годами. Хотя, конечно, его легко утратить.

Она не предупредила консьержа об отъезде. В этом не было нужды, потому что компания забронировала номер еще на пять недель. Уже не в первый раз за последние месяцы Кристен показалось, что она ведет какую-то двойную жизнь.

Она вышла на улицу, подождала такси. Было холодно, моросил дождь, как обычно. Это же Англия. Здесь всегда холодно и идет дождь. Уют, темнота и старина. Здесь можно спрятаться. От прошлого. От будущего.

От всего.

Кратковременный визит в Аэропортландию, с ее законами и ритуалами. Очереди. Служащие в дурацких мундирах. Стандартные вопросы, стандартные ответы, кусочек картона, на котором написано, куда и когда идти. Журналы и бутылки с водой. Бесцельное хождение по магазинам дьюти-фри, никаких покупок. Ненужные дорогие шарфы. Толпы незнакомых людей, клубящиеся, будто облака. Сначала не знаешь, как убить время, а потом несешься по бесконечному безликому коридору, стоишь еще в одной очереди, окруженная пассажирами, которые либо старательно дают понять, что путешествуют чуть ли не каждый день, либо испуганно молчат.

Салон самолета. Пересушенный воздух. Равнодушный кивок соседу, натянутая улыбка, бессловесный намек: «Не поймите меня превратно, но лучше не пихайтесь локтями и не приставайте ко мне с разговорами».

Предполетный видеоинструктаж о безопасности на борту, обсуждение якобы главной проблемы – волноваться ли о ручной клади, если эта штука сверзится с небес.

Взлет.

Разносят напитки. Включи айпад, включи лэптоп. Займись срочной работой. Как обычно.

Разносят еду.

Туалет.

Лэптоп.

Повторить. Повторить. Повторить.

Кристен провела в полетах годы. Она летала в Англию, в Европу, на Ближний и Дальний Восток, курсировала по США. Но такого с ней прежде не бывало. В аэропорту она дважды пыталась дозвониться до бывшего мужа – сначала на свой (тоже бывший) домашний номер, потом на его мобильный, но включался автоответчик, звучало сообщение, начитанное Стивом, его прежним голосом, давним, призрачным голосом, еще когда все было иначе, когда они часто говорили друг другу «я тебя люблю» от всего сердца. Она ни на миг не поверила словам его малахольной сестрицы (у Стива не было никаких деловых встреч; во всяком случае, их не было сейчас, и уж точно не в Санта-Крузе, где серьезным телевещанием считались дурацкие хипповые передачи местного канала об инопланетянах и утилизации бытовых отходов), но не знала, что и думать.

Но возвращалась домой она не поэтому.

Стив был взрослым человеком – ну, относительно; впрочем, это допущение не означало, что она придерживается расхожего, дежурного мнения, по которому все мужчины считаются детьми. Она прекрасно понимала, что каждому человеку, и даже ей самой, свойственно определенное ребячество. Но Стив умел вести себя по-взрослому. Он мог о себе позаботиться.

А вот Ханна…

И их разговор.

Кристен наконец-то мысленно прокрутила разговор с дочерью и теперь ругала себя последними словами. Как она могла спросить Ханну, знает ли та, который час? Ох, ради всего святого! Ханна же ребенок. Даже взрослые путаются в часовых поясах. И зачем надо было жаловаться на холод? Если честно, Кристен думала, что Ханне это понравится. Дочь обожала снег, а для калифорнийцев любые осадки представляют интерес и становятся предметом бурного обсуждения, в отличие от англичан, которые к метеорологии относятся с привычным равнодушием. Поэтому, где бы Кристен ни была, она всегда рассказывала дочери о погоде за гостиничными окнами. Это помогало Ханне представить мамино окружение и создавало иллюзию близости. Во всяком случае, так считала Кристен. Но не сейчас.

«Я тебя ненавижу».

Родители чаще других слышат эту фразу – как правило, от тех, кого любят больше всех на свете. Семья – это горнило, в котором закаляется нерушимый клинок любви. Там полыхает нешуточное пламя. Ты догадываешься, что рано или поздно услышишь такие слова от своего малыша, когда он сверкнет на тебя глазами и осмелеет душой. Родители в шутку опасаются, что в один прекрасный день их беспомощная кроха станет самостоятельной и насмерть поразит их жестокими словами. Они думают, что этим грешат подростки, но на самом деле это начинается гораздо раньше. Едва появившись на свет, ребенок начинает отдаляться от родителей. Он крепко сжимает карандаш и выводит на чистом листе первые слова и предложения, сочиняет свою первую главу. Очень больно слышать эту фразу в первый раз, но почти сразу понимаешь, что ее выкрикивают в порыве раздражения или обиды, а то и просто от недостатка сахара в крови.

Но Ханна произнесла эти слова иначе. По-настоящему. Так настаивал голос в ночи, повторял это снова и снова, и Кристен не могла его заглушить.

«Я тебя ненавижу».

Все недавние поступки Кристен были продуманы загодя. Вот и теперь, когда ее жизнь походила на бурное, штормовое море – как же восхитительно после долгих лет штиля возноситься на волнах внезапных душевных порывов! – решения все равно были осмысленными и взвешенными. Кристен старалась поступать правильно, даже если тщательный анализ возможных последствий приносил неутешительные результаты. У нее это хорошо получалось – во всяком случае, с другими. Всю жизнь она водила клиентов за руку, помогала им принимать решения, разбираться в сложных делах, затрагивающих жизни тысяч людей.

Однако же, как выяснилось, невозможно вести за руку себя самого. Так малыш бродит по огромному универмагу, вцепившись крошечной ладошкой в большую и надежную руку взрослого. А потом вдруг, оставшись в одиночестве, растерянно смотрит вокруг, заливается слезами и делает то, о чем ему говорили тысячу раз: ищет взрослого в форменной одежде и признается, что потерялся. Да, будет очень страшно, но тебе дадут печенье, станут ласково утешать и успокаивать, а потом прибежит мама или папа с неузнаваемым лицом, искаженным страхом, виной и праведным гневом.

Однако у взрослых нет такого выбора. Приходится делать все, как получится. Самостоятельно. Так что иногда просто замираешь. Не знаешь, как быть дальше.

Застываешь в растерянности.

И все рушится.

Кристен закрыла лэптоп. Подозвала стюардессу и попросила еще бокал вина. Сжала его в руках и сидела неподвижно, с застывшим взглядом, мысленно подгоняя самолет.

«Я тебя ненавижу».

Не надо, Ханна.

Я люблю тебя всем сердцем, и если бы ты знала – но не дай бог тебе это знать, – то я сделала бы все, что пожелаешь. Еще и потому, что сама я не знаю, что делать.

Не имею ни малейшего представления. Ни о чем.

Глава 26

В Санта-Крузе дела не заладились.

На рассвете Дьявол с дедушкой вышли в сад дожидаться появления Машины жертвоприношений, но ее не было. Как выяснилось, Ветроцап не совсем понятно объяснил жракуле, куда именно следует отправить Машину, поэтому вместо города Санта-Круз в Калифорнии устройство доставили в город Санта-Крус, что в округе Параиба, на северо-востоке Бразилии.

В продолжительной беседе с Ветроцапом Дьявол не скрывал своего разочарования таким развитием событий.

Ханна, тетя Зои и дедушка тоже не скрывали своего разочарования, потому что за ночь папа Ханны не появился и по-прежнему не отвечал ни на мейлы, ни на телефонные звонки. Ханна, тетя Зои и дедушка готовы были немедленно отправиться в Биг-Сур.

Но Дьявол им не позволил. Он заявил, что Инженер должен тщательно осмотреть Машину, как только ее доставит другой, более надежный демон. (Жракулы идеально подходят для наведения ужаса, особенно на подсознательном уровне, но очень капризны и в юном возрасте не любят повиноваться приказам.) На поиски демона с подходящими способностями ушло немало времени, потому что – в силу ряда причин, объяснять которые не входит в задачу настоящего рассказчика, – по большей части демоны не способны пересекать водное пространство; тех, кто способен, не так давно выбраковали и вернули в бесовские питомники, а их непосредственного надзирателя за допущенную халатность сослали во Внешние пределы жуткой пустоты.

Дьяволу все-таки удалось отыскать демона, который десятилетиями активно сеял горе и несчастья в ближневосточных регионах. Этот демон как раз готовил серию очередных колоритных злодеяний и не желал поддаваться на уговоры, сопротивляясь изо всех сил, пока не сообразил, что Дьявола лучше не раздражать.

Дьявол вел переговоры телепатически, длинными жуткими щупальцами своих ужасных мыслей, и со стороны казалось, что он молча сидит в кресле и ничего не делает. Ханна почти не спала от беспокойства и едва сдерживалась, но тут с залива потянулся густой туман, под покровом которого демон доставил Машину жертвоприношений из Бразилии в сад у дома Ханны, а потом унесся туда, откуда его вызвали, – с такой невероятной скоростью, что от звукового удара затряслись все окна в округе, вплоть до Лос-Гатоса, а кот, дремавший на соседском крыльце, не на шутку перепугался.

Вечером того же дня произошло подготовленное демоном злодеяние: обезумевший от горя человек взорвал бомбу на многолюдном рынке, чтобы отомстить за смерть старшего брата, убитого во время боевой операции израильских войск. Вместе с террористом погибли еще сорок два человека, но демон очень расстроился, считая, что его вынужденное отсутствие в критический момент снизило эффективность террористического акта, поскольку смертей могло быть гораздо больше.

Тем временем дедушка осмотрел Машину жертвоприношений и подтвердил, что она в полном порядке. Потом он, Ханна и тетя Зои – которая все утро недоуменно следила за развитием событий, составляя в уме длинный список вопросов, в частности – кто такой этот тип в черном льняном костюме и почему все делают то, что он велит? – внесли Машину в спальню Ханны и запихнули под кровать.

Дедушка подошел к книжному шкафу Ханны, снял с полки странную фигурку, подаренную в последний приезд, и вытащил из жилетного кармашка крохотную отвертку. Перевернув фигурку, он что-то в ней подкрутил.

– Это ведь не просто статуэтка, правда? – спросила Ханна.

Дедушка смутился:

– По-моему, в ней все-таки есть что-то эстетически привлекательное… Но в общем ты права.

– А что она делает?

– Отвращает.

– Что?

– Зло.

– Какое?

– Душерезов и грезопауков. Ну и другие напасти тоже.

– Как невидимый ночник?

– Да, пожалуй, – улыбнулся дедушка.

– И что ты сейчас с ней сделал?

– Перенастроил на бо́льшую мощность.

– А что делают те, которые мама унесла в гараж?

– Ах вот оно что! Я все думал, куда они подевались.

– Они тоже отвращают зло?

Дедушка грустно кивнул и поставил фигурку на полку:

– Да, но, похоже, не очень успешно.

Ханна заметила, что тетя Зои, удивленно вздернув бровь, прислушивается к их разговору – очевидно, добавляя еще один вопрос к своему списку. Ханна умолкла, крепко обняла дедушку и шепнула ему в пузо:

– Спасибо.

В машину тети Зои все уселись только в четыре часа пополудни. Автомобиль тети Зои был полной противоположностью дедушкиной машины. Его цвет назывался «вау, какой красный!», и в салоне была идеальная чистота.

Дедушка сел на переднее сиденье, а Ханна с Дьяволом устроились на заднем. Ветроцап, который старался не попадаться никому на глаза после конфуза с доставкой Машины жертвоприношений, сказал, что поедет в багажнике. Незаметно для тети Зои дедушка приоткрыл багажник, впустил туда беса и плотно закрыл.

От Санта-Круза до Биг-Сура не очень далеко, и Ханна хорошо знала дорогу. С тех пор как она себя помнила, каждый год, два или три раза, папа вел машину по Первому шоссе на юг от города, а Ханна смотрела в окно на простор залива Монтерей и слушала умиротворяющий шорох родительских разговоров. Она хорошо помнила все достопримечательности вдоль трассы, в том числе большой полуразрушенный дом близ Ватсонвилля, в сотне ярдов от дороги. Этот дом отчего-то очень интересовал папу, который хотел разузнать о нем побольше, но так и не собрался. Огромный викторианский особняк с круговой верандой и башенкой в итальянском стиле некогда выглядел очень привлекательно, как и большинство старых особняков в Санта-Крузе, только непонятно, почему его построили именно здесь. Даже сейчас, заброшенный и обшарпанный, покосившийся и подпертый кирпичами, он все равно притягивал взгляд, наверное, еще и потому, что одиноко торчал посреди полей. Странно было проезжать мимо и не слышать голоса папы – «Смотри, смотри!» – и у Ханны противно засосало под ложечкой.

Дьявол разглядывал дом с явным любопытством, даже склонился поближе к окну, у которого сидела Ханна.

– Что там? – спросила она.

– Чувствую, в этом доме произошло много интересного. Хотя и очень давно. Эхо криков слышно до сих пор.

Он отвернулся и уставился вперед; на жутком морщинистом лице появилось отрешенное, злорадное выражение. Когда (не «если», а «когда», твердо решила Ханна) папа найдется, надо будет как бы между прочим намекнуть ему, мол, кто-то из учителей уже навел справки и выяснил, что ничего интересного в этом доме нет и больше узнавать о нем нечего.

Сорок минут спустя они проехали Монтерей, а потом Кармел. Не останавливаясь, что тоже было странно. Мама очень любила Кармел, и на этом отрезке пути всегда начиналась дискуссия о том, не остановиться ли на обед. По подсчетам Ханны, мама выходила победителем примерно в ста семи процентах случаев, хотя папа всякий раз волновался, что они «упустят время». Ханна так и не разобралась, что такое «упустить время». Судя по всему, мама тоже этого не знала или считала это неважным. Может быть, это представляло интерес только для мальчишек, как всякие пуки и козявки.

К этому времени небо начало размякать и темнеть по краям. Тетя Зои проехала через Кармел-Хайлендс; по берегу, над океанскими просторами, высились крутые лесистые утесы.

Здесь поездка обычно становилась интересной, потому что они приближались к цели. Мама с папой умолкали и смотрели в окно. В салон машины врывался ветер, пахнущий соснами, березами и океаном. Но сегодня все было иначе. Отчасти потому, что Ханна ехала в другой машине и с другими людьми (а в багажнике лежал не багаж, а говорящий гриб). Однако дело было не в этом. Сквозь лобовое стекло она хмуро смотрела на горбатые холмы и горы, которые вздымались грозными кулаками, а потом срывались в океан, будто кто-то отсек землю одним взмахом ржавого топора. Вроде бы ничего не изменилось, но у Ханны словно бы шире раскрылись глаза, позволяя ей увидеть истинную картину.

Биг-Сур был совсем не таким, каким казался ей прежде.

Пейзаж был прекрасен, но его суровая сдержанность выходила за привычные рамки. Калифорнийское побережье – а Ханна видела почти все, от границы Орегона до самой Тихуаны, – выглядело одинаково: скалы, утесы, океан, деревья.

А там, куда сейчас ехала Ханна, было нечто большее, а еще – горы. Машина пересекла мост Биксби, изящную арку, переброшенную через первый каньон, обрывающийся в океан, и Ханна внезапно сообразила, что мост – совсем не то, чем кажется. Он не соединял Биг-Сур с северным участком земли.

Наоборот, он их разграничивал. Служил воротами.

А за воротами все было по-другому.

Ханна поежилась. Она настояла на том, чтобы сюда поехать, но теперь ей этого совсем не хотелось. Ей не хотелось быть здесь. Хотелось домой. Хотелось…

Хотелось позвонить маме.

Мысль пришла неожиданно, и Ханна запаниковала. Почему она раньше этого не сделала? Они все утро без дела слонялись по дому. Почему никто из взрослых до этого не додумался?

– Надо позвонить маме, – выпалила она.

– Обязательно позвоним, – сразу же ответил дедушка, будто давно ждал этого.

– Давай сейчас позвоним.

– Не стоит ее волновать раньше времени, – бодро заявила тетя Зои, словно заранее подготовила ответ и спрятала его в холодильник, чтобы в нужный момент вытащить и разогреть в микроволновке.

Ханна тоже не хотела волновать маму, но ведь тетя Зои сама сказала, что мама звонила домой. А значит, она уже волновалась.

– Но…

– Остановите машину, – внезапно приказал Дьявол.

– Что-что? – рассмеялась тетя Зои.

Он подался вперед и раздельно произнес ей в самое ухо:

– Я желаю, чтобы это транспортное средство немедленно прекратило движение. Так понятнее?

Тетя Зои резко свернула на обочину и сердито поглядела на Дьявола, собираясь его отчитать, но он уже вышел из машины.

– Откройте багажник, – велел он.

– Знаете что, мистер…

– С ним лучше не спорить, – негромко сказал дедушка.

– Но…

– Да-да, с ним лучше не спорить, – подтвердила Ханна.

Тетя Зои что-то проворчала и неохотно открыла багажник. Ханна с дедушкой молча смотрели, как она недоуменно разглядывает Дьявола, который подошел к багажнику, открыл дверцу, немного подождал, будто давая кому-то выбраться, а потом снова захлопнул. Естественно, без видимой причины.

Потом Дьявол зашагал через дорогу, не обращая внимания на грузовик, показавшийся из-за поворота. Отчаянно загудел клаксон, но старик даже не повернул головы. Он перешел дорогу и, не замедляя шага, ровно, как по линеечке, начал подниматься по крутому лесистому склону. Через миг он скрылся в тени.

– Так, – заявила тетя Зои с видом человека, готового немедленно задавать вопросы по списку. – Рассказывайте, что это за тип.

– Ну… долго объяснять, – вздохнул дедушка.

– Вот и прекрасно, – ответила она. – Отсюда до мотелей минут сорок езды. Больше чем достаточно для долгих объяснений.

– Ох, я даже не знаю…

– Нет уж, выкладывай, – сказала тетя Зои. – Иначе мы никуда не поедем.

Дедушка неуверенно взглянул на Ханну. Она вдруг сообразила, что тетя Зои – дедушкина дочка, что дедушка для Зои – то же самое, что папа для Ханны. А еще она сообразила, что есть вещи, которые рассказчику трудно объяснять некоторым людям. Что лучше, если эту историю расскажет не дедушка, а кто-нибудь другой.

– Жил да был мальчик, – начала Ханна и покосилась на дедушку, будто спрашивая, можно ли.

Он кивнул, как-то сразу осунувшись и постарев.

Тетя Зои завела машину и сказала:

– Я очень внимательно слушаю.

Глава 27

Немногие отважатся бродить по лесам Биг-Сура в сумерках, вдали от туристических троп. Подножья гор густо заросли деревьями. На крутых склонах растет только колючая трава и чапараль, однако идти в гору не легче, а труднее, потому что склоны усеяны камнями и валунами, которые миллионы лет обдумывали любопытную мысль о силе притяжения и, судя по всему, только и ждут возможности ее проверить. Крутизна склонов меняется от «да, лихо» до «ну ничего себе», а путь постоянно преграждают глубокие ущелья, поэтому Дьяволу то и дело приходилось сворачивать.

Через час Ветроцап вконец запыхался и начал намекать, что неплохо бы и передохнуть. Вот прямо сейчас.

Или сейчас.

А может быть, сейчас?

Наконец Дьявол обернулся и уставился на него.

– Позвольте заметить, босс, – сказал бес, – что мне совершенно не хочется останавливаться. Ни на секунду. И вообще, лучше всего идти. Целую вечность. – Он подпрыгнул, пару раз боднул воздух и начал пробежку на месте. – Мне очень нравится. Может, ускорим шаг?

Потом он надолго закашлялся.

После чего, к удивлению Ветроцапа, Дьявол никуда не зашагал. Он как будто прислушивался.

– Ты ничего не чувствуешь?

Бес втянул воздух жабрами и огляделся. Повсюду, как и несколько часов назад, были лишь деревья, скалы и сгущающиеся тени, но…

– Чувствую, – сказал он. – Их несколько, верно?

– Да.

– А вы знали?

– По ряду причин предполагал, что они собрались вместе – возможно, в горах. Поэтому я тебя вчера сюда и отправил.

– Прошу прощения.

– Но… их больше, чем я думал. Хорошо, что ты в одиночку с ними не встретился. Тебе могло не поздоровиться.

– Спасибо, босс.

– Когда придет время разодрать тебя на клочья черного отчаяния, я сам этим займусь.

– А, ну да.

– Главное – выяснить, где они.

Бес, обрадованный сменой темы, потер ладошки:

– Совершенно верно. Где? Вот главный вопрос. И зачем? А еще – когда? Или что? И почем хот-дог?

Дьявол нехорошо посмотрел на него.

– Нет-нет, главное – где, – торопливо сказал бес. – Вот именно. Главное. А… и каков ответ?

– Не знаю.

Ветроцап захлопал глазами. Дьявол знал все. Знание было его занятием. Ну и зло, конечно. Он источал бесконечные волны зла, будто человек, стоящий посреди океана и управляющий подводными течениями. По мановению его руки волны меняли направление, и за ними следовал ад. Избежать его было невозможно. Защиты не существовало. Ведь в каждой истории на свете есть тайная лазейка, куда по желанию способен проникнуть Дьявол.

А сейчас он словно бы оказался вне всех этих историй, не понимая, как в них пробраться.

– Но мы хотя бы близко?

– По-моему, да, – сказал Дьявол. – Надо найти белое пятно. Они очень тщательно выбирают место. Нужна девственная земля.

– Ага, – понимающе кивнул бес.

Как раз в этой области он мог применить свои способности, несмотря на пресловутую тупость. Ветроцап был невидим для большинства людей, потому что бесы умеют избегать взгляда. Они не невидимки: если бес стоит за спиной, надо вовремя обернуться, и тогда его можно заметить. И даже сфотографировать, если успеть навести камеру, хотя пленка обычно мутнеет, а айфоны и прочие цифровые устройства необъяснимым образом не срабатывают или выскальзывают из рук и ломаются. В общем, без неприятностей не обходится. Как и следовало ожидать.

Однако мало кто успевает обернуться в нужный момент. Умение уворачиваться – основная способность бесов. Избегать чужих взглядов очень трудно, зато это умение помогает находить девственную землю, на которой можно отдохнуть.

Там, где проходят люди, остается след. Не просто мусор или грязь, или ржавые остовы машин, или окурки, а след наших помыслов. Надежды, желания, воспоминания. Место, куда ступила нога человека, необратимо изменяется. Мы оставляем свою метку, помечаем территорию, берем под контроль хаос неведомого. У наших следов есть запах – довольно приятный, как мускатный орех и старые газеты, – который въедается навсегда. Ветроцап, невзирая на свою знаменитую тупость, великолепно чуял этот след. И его отсутствие.

– Следуйте за мной, босс, – сказал бес.

Ветроцап бойко справлялся с задачей, но примерно в полумиле от нужного места занервничал и начал отвлекаться – воздух вокруг сгустился, земля как будто гудела под ногами, полнилась беззвучным эхом многовековых вздохов. Время от времени в сумраке мелькали какие-то силуэты на дальней гряде и, возможно, даже среди деревьев.

Когда почти стемнело, Дьявол наконец подал знак, что пойдет первым, и Ветроцап с облегчением согласился. Холодало, а от тишины болели уши. Никогда прежде бес так явно не ощущал тяжесть, уныние и одиночество мира. Ветроцап оказался далеко за пределами зоны дискомфорта и больше всего на свете хотел вернуться в Северную Дакоту, к Рону, чтобы заниматься достойным бесовским делом, оправдывая свою репутацию. Ведь даже самые тупые бесы сознают, на что именно им хватает силенок.

Наконец Дьявол замедлил шаг, поднял голову, втянул носом воздух и сказал:

– Уже близко.

Он прошел еще пятьдесят ярдов и остановился. Склонил голову набок, будто прислушиваясь (след – это не совсем запах, его носом не унюхаешь, но это и не звук), и резко сменил направление. Потом снова остановился, приоткрыв рот, словно бы пробуя воздух на вкус, и в тусклом свете сумерек блеснули желтые зубы.

– Здесь.

Бес подошел к нему и кивнул (что у гриба не очень получалось). И впрямь нашли. Сто квадратных футов леса, куда не ступала нога человека. Никогда. Из всех, кто бродил по лесам и горам, исследовал местность по приказу короля или Службы охраны лесов США, охотился, рыбачил или пытался выжить в этих суровых горах сто или пятьсот лет назад, ни один человек не прошел по этому месту.

Чисто и пустынно. Девственная земля.

– И что теперь? – прошептал Ветроцап.

– Закрой уши.

– Не получится, босс. – Бес поднял крохотные ручонки, показывая, что не дотягивается до ушей. – Сами видите.

– Ничего страшного. Возможно, особого вреда не будет.

Бес неуверенно хмыкнул и впервые за свои тысячу сто лет задрожал от страха:

– Мне как-то не нравится слово «возможно» в данном контексте, босс. Его никак нельзя заменить на «я совершенно уверен»?

Дьявол его не слушал. Он расправил плечи и выпрямился, застыл, как древняя скала. Глаза его почернели. Он излучал сияющую тьму.

Потом он открыл рот и изрек слово.

Есть слова, отличные от других, – темные, тайные и неведомые. Когда-то они существовали в каждом языке, их хранили в секрете шаманы и колдуньи, потому что эти слова были источником силы и ключами к странным дверям. Со временем мы их позабыли, еще и потому, что наука утверждает, будто ключ к реальности – это числа. Некоторые языки получили широкое распространение, а те, что хранили запас тайных слов, постепенно исчезли, унеся с собой волшебство, а еще закрыли окна в темную неизвестность, что, честно говоря, не может не радовать.

А Дьявол знал все эти слова и сейчас произнес одно из них, которое не звучало почти две тысячи лет.

Все листья в лесу затрепетали.

Все насекомые, жуки и червяки замерли.

Облака в небе на миг застыли, а потом унеслись по своим делам. Похолодало на двадцать градусов.

Ветроцап с облегчением сообразил, что не растаял и не разлетелся в клочья. Но когда умолк последний звук слова, мир изменился.

Спустя пять минут появился первый. Темная тень, будто колонна чуть ниже человеческого роста, возникла на дальней стороне девственной земли. Чувствовалось, что это существо здесь не по своей воле, что его удерживает лишь сила волшебного слова, не допускающая сопротивления или отказа.

Следом появился еще один.

И еще.

И еще. Они выскальзывали из мглы и из-за деревьев, будто волки из теней. Через десять минут на девственной земле стояли одиннадцать существ, иногда именуемых Стражами.

Они расположились по кругу, на некотором расстоянии друг от друга. Лиц было не разобрать – если, конечно, у них были лица. Тишина стала такой глубокой, что нормального человека затошнило бы. Даже Ветроцапа мутило, и он через силу заставлял себя дышать.

Дьявол, склонив голову, вышел на середину круга. Достигнув какой-то ему одной известной точки, где пересекались все линии, он окинул взором Стражей.

Падшие.

Ангелы, с которыми он некогда восстал против Бога, пытался захватить рай и завладеть всей вселенной.

Попытка оказалась безуспешной.

Глава 28

Ханна закончила свой рассказ, а в сотне ярдов впереди уже мерцали огоньки первых мотелей. В самом сердце Биг-Сура – там, куда еще можно добраться на автомобиле, – над дорогой нависли тяжелые тени деревьев.

– Понятно, – помолчав, сказала тетя Зои.

– Это просто история, – пробормотала Ханна. – Чтобы скоротать время.

– Ну конечно. Вот только героя этой истории зовут Эрик, как дедушку. А наша фамилия – и дедушкина, и моя, и твоя – это английская версия немецкой фамилии Грюн. По-вашему, это случайное совпадение?

– Нет, – ответил дедушка, который молча выслушал Ханну и только один раз подсказал, как правильно произносится название города Лейпциг.

– Так вот, отец. Машина, которую ты построил – ох, извини, Ханна, – которую построил вымышленный герой вымышленной истории… Эта машина находится в старом чемодане, который мы спрятали у Ханны под кроватью, так? В том самом чемодане, который самым удивительным образом появился в нашем саду из тумана?

Дедушка кивнул.

– А этот зловещий старик в черном костюме, который всеми командует по-хозяйски и который зачем-то ушел в лес… Это он приказал тебе… Еще раз прошу прощения… Приказал вымышленному Эрику Грюну из выдуманной сказки построить эту машину… погодите-ка, несколько столетий назад?

– Да.

– Отлично. Что ж, давайте еще раз прокатимся на безумной карусели. Кто он?

– Он… – Дедушка замялся.

– Приехали! – воскликнула Ханна.

Тетя Зои раздраженно зашипела, не желая прерывать разговор, но они уже подъехали к первому мотелю у трассы. Он назывался «Пеннивезер» и был устроен, как почти все окрестные мотели: старые деревянные домики окружали главный корпус. В Биг-Суре была парочка недавно построенных дорогих гостиниц, к которым от шоссе вели длинные подъездные дорожки, но, как со вздохом заметил папа Ханны, с детьми туда не принимали (что, по мнению Ханны, делало их совершенно бесполезными). В Биг-Сур приезжали не для того, чтобы смотреть Нетфликс на экране огромного телевизора, или валяться на роскошных простынях, или заказывать еду в номер, – а тех, кто на это надеялся, ждало огромное разочарование, потому что ничего подобного здесь не было. В номерах не было даже телефонов.

– И что теперь? – спросила тетя Зои, сбрасывая скорость. – Проверять каждый мотель?

Ханна не знала, что ответить.

– Вам решать, – добавила тетя Зои.

– Где вы обычно останавливаетесь? – спросил дедушка.

– В «Криксайд-инн», – сказала Ханна. – Он чуть дальше. Не следующий, и не тот, что за ним, а через следующий. Но…

Ей не хотелось объяснять при тете Зои, что в «Криксайд-инне» папы не будет. Каждый год Ханна приезжала туда с родителями и знала все его закоулки. У реки за главным корпусом стояли большие деревянные кресла, где было удобно сидеть, болтая ногами в холодном ручье, давшем название мотелю. Ханна вспомнила, как мама с папой сидели вдвоем на лавочке, пили коктейли из пластмассовых стаканчиков и весело смеялись, а Ханна фотографировала их на айпод.

Когда это было? В прошлом году.

А казалось, целую вечность назад. В чьей-то чужой жизни. Сейчас в это верилось не больше, чем в то, что произошло с Эриком Грюном. Папа больше не водил Ханну к Вороньему гнезду и ни за что не поехал бы в «Криксайд-инн». Некоторые истории подходят к концу.

– Папы там нет, – твердо сказала она.

– Ладно, – сказала тетя Зои, сворачивая на парковку мотеля «Пеннивезер». – Что ж, проверим каждый по порядку.

– Нет, – сказал дедушка. – Поехали в «Криксайд-инн».

– Но Ханна…

– Знаю, – решительно заявил он. – Наверное, она права. Даже если мы начнем наши поиски не в строгой последовательности, мы потратим на это всего десять минут. За упущенное время я с вами как-нибудь расплачусь. Может быть, мороженым. Договорились, Ханна?

– Ага, – хмуро согласилась она.

Все-таки иногда дедушка ее не слышал.

Тетя Зои выехала с парковки обратно на шоссе. До следующего мотеля, «Лог-хаус резорт» было примерно с полмили через лес, а сам мотель состоял из домиков, площадок для кемпинга и крошечного административного здания.

«Форготтен-инн» находился еще дальше в лесу и напоминал «Криксайд-инн», только поновее и не такой уютный.

И снова лес.

Потом тетя Зои подъехала к «Криксайд-инну».

Она припарковалась у главного корпуса. Все вышли из машины. Дедушка поморщился. Как ни странно, все выглядело по-прежнему. Козырек над крыльцом у входа. Главный корпус, который, судя по черно-белым фотографиям на стенах внутри, за сто лет ни капельки не изменился. Справа – автозаправка, слева – магазинчик, где можно было купить воду и бутерброды, прежде чем уйти гулять по пляжу Пфайфер-бич, где никогда не стихает ветер. Темнота, подсвеченная фонарями. Тишина, какая бывает только среди секвой, и какой-то невнятный гул, слышный только в Биг-Суре, – мама говорила, что здесь особая энергетика. Все было так по-прежнему, что даже не верилось.

Тетя Зои заметила табличку на двери правого флигеля: «Администрация». Дверь была закрыта.

– И куда теперь…

– Пойдем, – сказала Ханна.

Она повела всех на крыльцо и распахнула тяжелую деревянную дверь в скромно обставленное помещение. В камине, сложенном из речных камней, горели дрова. Сильно пахло дымом. Сбоку стояла конторка; тут обычно заказывали столик на ужин или жаловались на отсутствие банных полотенец и перегоревшую лампочку в спальне – и то и другое часто случалось в «Криксайд-инне».

Ханна подбежала к конторке, чтобы первой спросить, не видели ли здесь папу, хотя была уверена, что его здесь нет. Она не заметила, что дедушка с тетей Зои замерли у входа, глядя на столики ресторана в дальнем конце.

– Как ты сообразил? – спросила Зои.

– Я догадался, что он не сбежал, – с облегчением в голосе ответил дедушка. – По-моему, он просто готовится к будущему.

Он окликнул Ханну. Она обернулась, и дедушка указал на ресторан. Ханна завизжала так, что официантка уронила поднос с жареными кальмарами и куриными крылышками.

Ханна вихрем пронеслась через зал и прильнула к усталому человеку с лэптопом на столе.

Человек на миг недоуменно уставился на нее и тут же крепко обнял.

Глава 29

– Чего ты хочешь? – вопросил Страж, стоявший дальше всех; точнее, он сотворил тени слов и наделил их смыслом.

– Поговорить, – сказал Дьявол.

– Говорить не о чем.

– Вы предпочитаете скрываться? – поморщился Дьявол.

– Мы не скрываемся. Мы предпочитаем оставаться неизвестными.

– Ох, как меня достали ваши словесные игры, – вздохнул Дьявол. – Ну, как вы?

Стражи молчали. Дьявол, выдерживая паузу, поглядел на всех по очереди. Одиннадцать ангелов. Когда-то, давным-давно, он знал каждого почти так же хорошо, как самого себя. Он сотрудничал с ними и потом, когда их изгнали из тверди небесной на твердь земную. Совместно они образовали Стигийский совет Пандемония, создали ад. В те славные дни их ждали новые труды, пусть и не в раю, – темные, горькие труды, великие и жуткие деяния. Гибель цивилизаций. Поветрия и напасти, уничтожавшие девять десятых населения. Войны, такие разрушительные, что от них не осталось даже следа в истории; ужасающие события, память о которых хранили лишь черные дыры, не выпускавшие ни звука, ни света. Некоторые ангелы, не выдержав, отстранились, но те, что остались…

Дьявол обратился к тому, с кем некогда был близок:

– Я не заслужил приветственных слов даже от тебя, Итр?

Страж безмолвствовал.

Тот, что заговорил первым, внезапно приблизился к Дьяволу:

– Ты нас призвал. Мы пришли. Мы повиновались слову. А теперь мы удалимся.

– Машина жертвоприношений разладилась, – без обиняков сказал Дьявол. – Темная энергия из ада больше к нам не поступает.

– Это не важно.

– Вас не волнует то, что вы с каждым днем слабеете? Теряете власть?

Неожиданно к Дьяволу обратился Страж по имени Закх, назвав его древним именем:

– Скажи, Диаболос, что нам в этой власти? Мы исполнили твою волю, и нас изгнали из рая. Мы продолжали исполнять твою волю, но так и не вознеслись. Мир существует, как и всегда. Мы ниспослали его обитателям смерть и муки, но волны по-прежнему набегают на берег, солнце сияет, и жизнь идет своим чередом. Власть, которая ничего не изменяет, – всего лишь тщеславие.

– Закх, ты всегда был слабаком, – негромко и жестко произнес Дьявол. – Ты присоединился к нам лишь потому, что Бог случайно допустил ошибку. Я помню, как убеждал тебя вступить в наши ряды. Ты примкнул к нам с радостью. А теперь готов превратить всех в ничто. Мои поздравления, ангел. Ты поддался своей слабости.

Он отвернулся и снова заговорил со Стражем по имени Итр, кто некогда почти сравнялся тьмой с Дьяволом:

– А что ты скажешь, друг мой? Тебя не требовалось убеждать. Ты боролся за то, чтобы стать моей десницей.

– Это было давно и не здесь, – ответил Страж зловещим гулким голосом, от которого цепенели сердца. – Все меняется.

– Верно, – сказал Дьявол. – Но все изменится гораздо быстрее, если вовремя не принять мер. Вы этого хотите?

– Твое время истекло, – заявил Закх. – Мы больше не желаем быть твоими союзниками. Теперь люди слишком отличаются друг от друга. Их страхи и судьбы стали чересчур личными. Твой драгоценный ад больше не имеет значения. В ад никто не верит. Ада никто не боится.

– Ух ты! А теперь посмотри на беса, – сказал Дьявол, указывая на Ветроцапа.

Несчастный бес стоял поодаль, стараясь выглядеть как можно незаметнее, хотя в данном случае это было бесполезно.

– Привет, – пролепетал он.

– Еще недавно я полагал его наитупейшим созданием на свете. Но теперь мне ясно, что ошибся. В сравнении с тобой он гигант мысли. – Затем вся мощь дьявольского гнева обрушилась на Итра. – Что, даже ты этого не можешь понять? Ты же вместе со мной и с Ксжинфуцксом разбирался, как здесь все происходит.

Страж безмолвствовал.

– Когда-то, давным-давно, жизнь обитателей этой планеты была простой и понятной. Они жили в пещерах, как и положено зверям. Они существовали семьями и племенами. Все знали друг друга. Они понимали, что должны заботиться друг о друге, или, во всяком случае, сознавали, что будут наказаны за допущенные ошибки. А потом все изменилось. Они расплодились, собрались в деревнях и городах. Уже никто не знал друг друга. Тени на улицах сгустились, полилась кровь. Люди забыли, как себя вести, а самое главное – забыли, зачем это нужно. Поэтому, чтобы держать их в повиновении, придумали две причины. Рай и ад. Равнозначные по важности и по величине. Никто не сможет утверждать, что мир удерживается в равновесии исключительно обещанием рая или исключительно угрозой ада. Поэтому ад важен, и поэтому энергия злодеяний неизменно направлена туда. Без зла не бывает добра, а зло не может существовать без фокусирующий линзы ада, потому что тогда оно не настоящее зло, а просто дурное поведение.

Слова Дьявола разнеслись по лесу, но никого не задели. После долгой презрительной паузы один из Стражей, до тех пор молчавший, внезапно приблизился к Дьяволу и промолвил:

– Нас собралось одиннадцать. Одного не хватает. Когда мы его призовем, то обретем полноту. Замкнем круг двенадцати. А ты отвергнут и одинок.

– Уходи, – добавил Закх; в жестоком нечеловеческом голосе слышалось глубокое удовлетворение – и скрытая угроза. – Уходи. Прячься. У нас еще есть мощь. Теперь мы как прилив.

Дьявол поглядел на Итра. Предательство ранит больнее, если в нем повинен близкий друг. Однако Итр не встретил его взгляда – тот самый Итр, чей яростный вопль в день изгнания сотряс планеты на противоположной стороне Галактики, сейчас походил на тень монаха-пустынника, героя страшилок, в которые больше никто не верит.

– Да, отверженные ангелы существуют, – огрызнулся Дьявол. – Но я не из них.

В нем бурлила такая ярость, что в пятнадцати милях отсюда отец троих детей, отправившийся в поход еще с двумя семьями, немедленно схватился за топор, которым рубил дрова для костра, чтобы поджарить мясо, и совершил целый ряд жутких злодейств, впоследствии вошедших в местный фольклор. Две головы так и не нашли.

Дьявол удалился, а Ветроцап заковылял следом.

Подгоняемый яростью, Дьявол прошагал целых две мили по лесистому склону и внезапно встал как вкопанный.

– Ну конечно же! – сказал он. – Ах ты, старый глупый бог!

Ветроцап так запыхался, что не мог говорить. Он замахал короткими ручонками, надеясь показать, что ему, знаменитому своей тупостью, требуются дальнейшие объяснения, если, конечно, босс соизволит до них снизойти, а если не соизволит, то тоже хорошо.

Выразить все это жестами было весьма затруднительно, и под конец Ветроцап медленно завалился на спину.

– Прилив, – негромко сказал дьявол. – Это слово прозвучало из горла человека в лесу. В том же контексте… Ветроцап, это все Закх. Ну, или один из них. А может, и все они вместе.

– Не понимаю, босс.

– Нам сейчас солгали. Они уже сговорились пойти против меня. Это они подстроили все так, чтобы Машина жертвоприношений не работала.

– И чего же они хотят, босс?

– Они собираются напасть на меня, чтобы заполучить мировое господство.

Глава 30

Кристен, не торопясь выходить из такси, смотрела на дом. Он выглядел таким же, как обычно. Естественно. Стив, разумеется, ничего не стал бы менять после ее ухода, еще и потому, что, хотя идей у него хватало, это она всегда говорила: «Ну давай-ка мы это сделаем».

Дом выглядел как обычно. Наверное, так оно и было. Но сейчас она смотрела на дом со стороны.

– Передайте мужу привет.

– Что, простите?

– Мужу привет, – повторил водитель, который, к облегчению Кристен, молчал всю дорогу от Сан-Хосе. – Я в прошлом году отвозил его в аэропорт, когда у него была встреча в Лос-Анджелесе. Очень приятный человек.

– Да, – сказала Кристен, не зная, что еще добавить, и лишь потом сообразила, что уже несколько минут сидит и смотрит на дом, а водителю наверняка не терпится высадить пассажирку и принять новый заказ.

Она вышла из такси, подождала, пока машина не скроется за углом, и подошла к двери.

Нажала кнопку звонка.

Никто не ответил.

Она снова позвонила в дверь, постояла, но на улице было холодно. А у Кристен был ключ. Официально она еще не развелась. Здесь жила ее дочь. И если совсем уж начистоту, именно Кристен выплачивала бо́льшую часть ипотеки.

Она открыла дверь.

Внутри дом тоже не изменился. Только в нем стало больше порядка. Кристен знала за собой привычку разбрасывать по дому вещи. Впрочем, когда ее в этом упрекали, объясняла, что ей эти вещи часто нужны, их проще оставлять там, где лежат, чем убирать, куда положено, – и вообще, ей некогда, она занята, и не надо создавать проблему на пустом месте.

При виде чисто убранных гостиной и кухни Кристен неожиданно поняла, что стороннему наблюдателю может показаться, будто из жизни обитателей этого дома исчез беспорядок.

А беспорядком была она сама.

Она сняла пальто. Поставила на конфорку чайник. Нашла банку растворимого кофе – Стив отказывался приобретать дорогую кофеварку, мотивируя это тем, что, когда он занят добычей словесной руды, поход за кофе-латте или американо все-таки создает некое подобие «образа жизни» и позволяет ненадолго оторваться от письменного стола. Кофе был другой марки – почему? – но банка стояла там же, где и всегда. За годы совместной жизни Стив довел до автоматизма привычку ставить кофе в строго определенное место. И Кристен тоже. А еще она автоматически ожидала, что и привычные люди останутся на привычных местах. И по жизни шла тоже словно бы на автомате, и в темноте, и с закрытыми глазами. Однако же, когда замечаешь это за собой, невольно задаешься вопросом, хорош ли такой автоматизм.

За прошедшие недели Кристен так и не нашла ответа.

Она оперлась о кухонный шкафчик, дожидаясь, когда закипит вода в чайнике. В изнеможении опустила голову. Кристен очень устала.

Тем временем фургон свернул на Хай-стрит. Хай-стрит была не главной улицей, как подразумевало ее название, а просто вела от шоссе к вершине холма на западной окраине города, где стоял дом Ханны.

Нэш сидел за рулем. На переднем пассажирском сиденье Джесси держал в руках телефон, чтобы экран был видел Нэшу. Эдуардо и Чекс тоже не дремали. Все не спали уже давно – во всяком случае, с тех пор, как добрались в Калифорнию. Нэш долго ждал, когда же появится новое сообщение, и раздумывал, как он его узнает. Как только они пересекли границу штата, телефон Нэша запикал. Сигнал уведомлял не об эсэмэсках или мейлах от клиентов Нэша в Майами, которым не терпелось узнать, куда подевался их обычно надежный поставщик наркоты, а о том, что включилось навигационное приложение, само собой, потому что к телефону никто не прикасался.

В центре экрана возникла точка. Запульсировала. Потом превратилась не в крошечный синий флажок, а в прямоугольник, переливающийся темным золотом, будто ларец с сокровищами.

Очень желанный ларец. Его хотелось заполучить. Перепродать. Или просто хранить.

Они направились к нему.

Кристен сидела на кухне и пила кофе. Поражалась своей хрупкости. Треть ее души осталась в Лондоне. Треть вернулась в Санта-Круз. А еще одна треть пребывала неизвестно где. Кристен подумала, что ее, наверное, надо бы отыскать. Может быть, именно эта треть понимала, что происходит в жизни Кристен.

Диван в гостиной прямо-таки манил к себе. Зазывал. Кристен знала, что диван удобный. Очень удобный. На нем можно посидеть и подождать. Хорошо бы.

Только она сразу уснет. В этом Кристен не сомневалась. А ей очень не хотелось, чтобы ее обнаружили спящей, растянувшейся на диване, приоткрыв рот и похрапывая. Особенно если ее появления не ожидали. Будет очень некрасиво. Неприлично.

Она побрела в гостиную, сжимая в руке телефон и размышляя, что бы такого сказать. Ноги сами несли ее к дивану, как кот, настойчиво подталкивающий хозяина к пустой миске для еды.

Минуточку, мысленно пообещала она ногам и себе. Сначала надо предупредить их о моем приезде.

Она набрала номер Стива. Включился автоответчик. Она начала надиктовывать сообщение.

А потом заметила, что рядом с домом что-то происходит.

Нэш вышел из фургона и направился к дому, даже не выключив двигатель. Джесси повернул ключ зажигания, а потом вместе с двумя приятелями двинулся следом за боссом.

Они не знали, зачем им понадобился этот незнакомый дом в незнакомом городе. В доме кто-то был. Все окна светились.

В гостиной стояла женщина с телефоном в руке.

У Джесси екнуло сердце – ему очень не хотелось врываться в дом и разбираться с его обитателями. Да, он совершил немало преступлений, но ничего подобного еще не делал. Даже у злодеев есть черта, которую они предпочитают не переступать. Однако он знал, что Нэш умеет заставлять других переступать черту.

Женщина их заметила. Исчезла из виду.

Нэш подошел к парадной двери и замолотил по ней кулаком.

Разумеется, женщина не стала открывать дверь. Джесси тоже бы не открыл. Вдобавок преступное вторжение обычно начинается с вежливого стука и какого-нибудь дурацкого вопроса типа: «Ой, это не вашу собаку сбила машина?»

Нэш снова затарабанил в дверь, громче, ясно заявляя о своих намерениях. Джесси пришлось смириться, как и остальным, которым тоже было не по себе.

Прежде чем Нэш успел стукнуть в третий раз, дверь распахнулась, а свет в доме погас.

Кристен увидела типа на подъездной дорожке и сразу поняла, что дела плохи. Вряд ли это был знакомый Стива. Законопослушные граждане не заводят знакомств с такими типами. Его спутники выглядели ему под стать, но держались неуверенно. Однако это не меняло дела. Первый тип был главарем. Очевидно. Он был зачинщиком, а остальные ему подчинялись.

Она торопливо отошла от окна, зная, что ее увидели. Инстинктивно бросилась на кухню, к задней двери. Оттуда можно выскочить во двор и перелезть через забор к соседу. Он был странным типом и целыми днями торчал дома. И на том спасибо.

Задняя дверь не открывалась.

Кулаки грохотали по парадной двери.

Кристен подергала ручку, увидела, что в замке нет ключа. Они всегда оставляли ключ в замке. То есть она и Стив всегда оставляли ключ в замке. Только полоумная сестрица Стива утверждала, что лучше хранить ключ…

Да, там он и лежит. На притолоке над дверью. Зачем сюда приезжала Зои?

Стук продолжался. Окончательно запаниковав, Кристен вставила ключ в замок. Ключ не поворачивался. Дверь не была заперта. Она просто не открывалась.

Внезапно дверная ручка стала холодной, как ледышка, а парадная дверь с грохотом проломилась. Кристен поняла, что ее время истекло.

Она метнулась на второй этаж. Деваться было больше некуда, но на втором этаже можно запереться в одной из спален и позвонить в полицию.

Когда спасаешься бегством, хочется бежать не останавливаясь, поэтому Кристен промчалась мимо их со Стивом спальни в самый конец коридора, к спальне Ханны.

И, лишь вбежав в спальню дочери, лишив себя пути к спасению, когда на лестнице уже звучали тяжелые шаги, Кристен вспомнила, что ключ от двери спальни давным-давно потерялся.

Кристен испугалась. Очень испугалась.

Она огляделась.

Шкафы… Но в шкафах было полно одежды, старых игрушек и всякой всячины, которую им с Ханной было жаль выбрасывать. Там не было места.

Спрятаться было негде.

Кроме как…

Она легла на пол и заползла под кровать, зная, что это не поможет, зная, что ее найдут, – но, когда за тобой гонятся, инстинкт не повинуется разуму и заставляет тебя бежать что есть сил.

Нэш действовал методично. Услышав, как женщина бежит на второй этаж, он отправил двоих подручных проверить все комнаты на первом, чтобы убедиться, что в доме больше никого нет. А сам с Джесси пошел наверх.

– Почему здесь так холодно?

– Не знаю, – ответил Нэш. – Мне плевать.

Они проверили все спальни по порядку.

– Куда она делась?

– Я тебе уже сказал, Джесси.

Наконец осталась последняя спальня. Джесси вошел следом за Нэшем, растерянно огляделся. Женщины и здесь не было.

– Мы же ради нее сюда сунулись, верно?

Спальня была детской. Девчачьей. Нэш прошелся по комнате, остановился у книжного шкафа, где на полке стояла странная фигурка. Ее как будто собрали из внутренностей каких-то механизмов.

Нэш медленно поднял руку, поднес ладонь к фигурке. На ладони появился огненный шарик. Внезапно шарик метнулся к фигурке и взорвался. Обломки дождем посыпались на Джесси.

На лице Нэша заиграла жуткая улыбка. Сейчас кому-то не поздоровится, понял Джесси, надеясь, что этим кем-то будет не он.

Нэш указал на кровать, поднес палец к губам, сделал жест другой рукой: мол, поднимай.

Поднимай.

Джесси сообразил, куда спряталась женщина. А они ее нашли. Так что сейчас произойдет то, ради чего они сюда явились, а потом… А потом жизнь изменится. Он хотел было попробовать отговорить Нэша, но знал, что ничего не выйдет. С боссом никогда прежде такого не бывало. Им словно бы кто-то управлял. Кто-то очень плохой.

Джесси нагнулся, ухватился за край кровати и приподнял ее. Под кроватью никого не было. Там лежал старый обшарпанный кожаный чемодан.

Джесси недоуменно заморгал.

Нэш ухмыльнулся:

– А вот и он.

Глава 31

Тетя Зои дала Ханне минут пять потискать папу, но на большее у нее не хватило терпения. Потом, когда племянница наконец-то разжала объятья и уселась на стул рядом с папой, Зои подошла к столу.

– Придурок! – сказала она и влепила брату подзатыльник.

Полчаса спустя папа Ханны наконец достаточно наизвинялся перед тетей Зои, и она перестала буравить его укоризненным взглядом. Папа извинился и перед дедушкой, который пожал плечами и сказал:

– Хорошо, что с тобой все в порядке.

– И все? – воскликнула тетя Зои. – У тебя что, вопросов совсем нет?

Дедушка задумчиво оглядел ресторан:

– А здесь вкусно кормят?

Потом он ласково, но настойчиво заставил тетю Зои пересесть с ним за соседний столик и заказать еду. Ханне не хотелось есть. Она осталась сидеть рядом с папой. Он изменился, только она не могла понять, как именно. Он выглядел усталым, только не измученным, как раньше, когда отправил ее погостить у дедушки, а усталым, но довольным, будто вышел из кабинета после целого дня трудной и долгой работы.

– Прости меня, пожалуйста, – снова сказал он. – Когда я отправил тебя к дедушке, у меня и в мыслях не было сюда приезжать. Но потом я целый день просидел дома, в одиночестве… Мне было очень плохо. Я хотел позвонить дедушке и сказать, что тебе лучше вернуться домой, но решил, что так будет нечестно.

– Я бы сразу вернулась, – сказала Ханна.

– Знаю. В том-то все и дело. Это не твоя забота. Вот я и решил приехать сюда, чтобы… Ну, поработать, что ли. Приехал, а у них накрылся вайфай. И телефон здесь не ловит сигнала, ты же знаешь. Спросил у хозяев, можно ли отправить мейл дедушке с их служебного компьютера, но он тоже не работал. В общем, было уже поздно, я только приехал, пришлось заночевать, чтобы вернуться домой утром. Только… – Папа посмотрел куда-то вдаль. – Я сел за столик и вдруг вспомнил…

– Что?

– Все. Как мы сюда раньше приезжали. Я поэтому и захотел тут остановиться. Сначала хотел снять номер в другом мотеле, но потом подумал: а зачем? Все равно никуда не денешься. Слишком много мест, где мы бывали вместе, слишком много вместе делали. От всего этого не отгородишься и не спрячешься, хотя первый раз, конечно, очень больно. Если вычеркнуть все то, что было нами, мной и тобой, нашей семьей, то останется только посудомойка и мои дедлайны, а так жить нельзя. Я вспомнил, как мы сидели тут за столом, когда тебе было девять месяцев. А потом полтора года. Четыре года. Восемь лет. Вспомнил, что ты ела. Что я заказывал. Что… что твоя мама заказывала. Как мы тебя укладывали спать. Иногда ты сразу засыпала. А иногда вертелась, как анаконда. И каждый раз по-разному, никогда не знаешь, как получится. Я чуть с ума не сошел. Но в этом все и дело. Именно это и не дает забыть о том, что все действительно было. Что все происходит на самом деле. Как первый седой волос у любимой женщины. А потом мы с твоей мамой выходили посидеть на веранде, пили пиво, говорили о всякой всячине. О пустяках. Просто болтали. Мы были счастливы. Нам было хорошо. Мне очень этого не хватает. Сейчас приходится разговаривать с людьми о чем-то конкретном. Тогда я просто говорил. А она слушала. Ох, было так… – Папа Ханны вздохнул и словно бы только сейчас сообразил, что говорит. – Прости. Тебе еще рано все это знать.

– Ничего страшного, – сказала Ханна. Ей хотелось, чтобы папа не умолкал, чтобы он говорил и говорил, не важно что. Никогда раньше папа не говорил ей так много слов за раз, как со взрослой, будто понимая, что она гораздо старше, чем выглядит. – Но… а почему ты не вернулся домой на следующий день?

– Потому что, передумав все думы, я открыл лэптоп и начал работать. Работа помогает мне, когда дела не ладятся. Поначалу все шло со скрипом, а потом понеслось. Когда ресторан закрылся, я ушел в номер и продолжал писать, а утром проснулся, выпил кофе и писал не останавливаясь. Я знаю… наша с мамой работа, наверное, кажется тебе очень скучной. Ну, то есть тогда мы просто не с тобой.

– Ага, – призналась Ханна.

– Я понимаю. Да, иногда я уделяю работе слишком много внимания, чересчур зацикливаюсь, хотя она – не самое важное в жизни. Но… слушай, мы с тобой об этом уже говорили. Мне надо зарабатывать деньги. Потому что все стоит денег, правда?

Ханна кивнула. Об этом они говорили. И не раз. Она давно усвоила, что банкоматы не выдают деньги кому попало и что, для того чтобы получить деньги из банка, сначала их туда надо положить. В детстве она не очень понимала, как купюры попадают в банкомат, но впоследствии у нее сложилось (относительно) ясное представление о финансах.

– И дело не только в этом, – сказал папа. – В жизни важно многое другое. Например, семья. Развлечения. Крыша над головой. Еда.

– Домашние любимцы. Например, котенок.

– Да, конечно. Все это очень важно. Главное – быть. И делать дела. Наслаждаться жизнью, понимаешь?

– Вроде бы да, – сказала Ханна.

Официантка принесла заказ дедушке и тете Зои. У Ханны заурчало в животе.

– Я знал, что ты с дедушкой, он за тобой присмотрит. Я понадеялся, что в мотеле восстановят интернет, но связь до сих пор не наладили. Так или иначе, я собирался вернуться завтра.

– Да ладно, пап. Все хорошо.

– Нет, – вздохнул он.

– Правда, все хорошо, – сказала Ханна. – Ты побрился.

Отец рассеянно потер подбородок:

– Ну да, а что?

– Так, ничего. Ой, а я проголодалась. Давай что-нибудь съедим?

Ханна с папой пересели за соседний столик, к дедушке и тете Зои. Ханна съела чизбургер, а потом пришло время возвращаться домой. Ханна сказала, что поедет в папиной машине, чтобы быть рядом с папой. Ей очень этого хотелось, а еще она подумала, что тогда дедушка с тетей Зои смогут спокойно обсудить историю Эрика Грюна.

Когда принесли счет, в мотель вошел Дьявол. Ханна никогда еще не видела его таким раздраженным, и это говорило о многом. Он как-то озлобился, постарел и, кажется, был чем-то обеспокоен. Он остановился у их столика и с явной неприязнью разглядывал посетителей.

Наконец он посмотрел на папу Ханны и сказал:

– Нашелся. Великолепно.

– А вы кто?

– Я – это я. А ты болван.

Папа Ханны заморгал:

– Простите?

– Ты все прекрасно слышал, – ехидно сказала тетя Зои. – Если настаиваешь, могу повторить.

– Здесь очень утомительно, – проворчал Дьявол. – Я в машине. Не заставляйте меня ждать.

Папа забрал вещи из номера. Дедушка, тетя Зои и Дьявол поехали в машине Зои (Ветроцап снова незаметно забрался в багажник, потому что там было на удивление удобно и вкусно пахло бензином), а Ханна устроилась на заднем сиденье папиного автомобиля. После нескольких поездок в чужих машинах хорошо было оказаться в знакомой.

Они поехали на север, к мосту Биксби и воротам в Калифорнию, туда, где ничего не гудит. Папа все больше молчал, но Ханну это устраивало. Она знала, что он не любит отвлекаться за рулем, поэтому сидела тихонько. Она объелась бургера, и теперь ее клонило в сон, что было очень кстати, потому что если уснуть, то вмиг вернешься домой.

На середине моста раздалось какое-то негромкое пиканье.

– О, сигнал появился, – без особого воодушевления сказал папа. – Наверное, мейлы посыпались. «Привет, Стив, с возвращением. Мы ждем не дождемся. У нас тут скопилась куча всякой хрени, с которой ты должен разобраться». Помнишь, что я говорил про работу? Так вот, мейлы не считаются.

Потом послышалось тоненькое звяканье.

– Сообщения на голосовой почте, – вздохнул папа. – Посмотри, пожалуйста, кто звонил. Там должен быть десяток от Зои, с ругательными словами, но, может быть, мама тоже звонила. Она, наверное…

– Очень на тебя сердится?

– Нет, хочет поговорить.

– Пап, надо заставить ее вернуться домой. Давай ей так и скажем.

– Нет, не в этом дело… Просто проверь, кто звонил.

Ханна выудила айфон из кармана папиного пиджака и просмотрела список полученных звонков:

– Вот. Пять сообщений от мамы.

– О господи…

– Одно два дня назад, потом еще одно, вчера два и… сегодня, полчаса назад. Послушаем?

– Ладно, – сказал папа тоном человека, который смирился с неизбежным. – Включи громкую связь. Погоди… полчаса назад?

– Ага, – сказала Ханна, выбирая нужную опцию на экране телефона; она была твердо уверена, что ей давно можно доверить свой собственный телефон (со школьной подругой Элли они поссорились именно потому, что Элли слишком часто хвасталась своим), поэтому при любой удобной возможности демонстрировала свое умение с ним обращаться.

– Очень странно. У нее там глубокая ночь. Сейчас сколько? Почти девять вечера… плюс три… А, пять часов утра. Все равно слишком рано, даже для нее.

– Может, она из-за тебя волнуется, – сказала Ханна.

– Спасибо.

Ханна нажала кнопку на экране.

«Привет, – раздался голос Кристен. – Это я. Естественно. Не могу до тебя дозвониться. Ты бы взял трубку, что ли…»

Голос умолк. Ханна с удивлением поняла, что мамин голос звучит иначе. Очевидно, люди говорят по-разному в зависимости от того, с кем разговаривают. Но тогда непонятно, какой голос настоящий. А еще мамин голос звучал устало.

«В общем, я… Слушай, Стив, нам надо поговорить. Как можно скорее. Первое сообщение я оставила потому, что мне позвонила Ханна. С ней что-то… ну, не знаю».

– Ты звонила маме? – спросил папа.

– Ага, – сказала Ханна.

«Она какая-то несчастная, – продолжала мама. – Поэтому я и хотела с тобой поговорить, но тебя все нет и нет, а… Мы давно не разговаривали, а с недавних пор меня донимает этот голос в голове… в общем, спать не дает… и я тут вдруг решила… Короче, я здесь. В Санта-Крузе».

– Мама дома?! – обрадованно воскликнула Ханна.

Папа шикнул на нее.

«В доме. А вас нет. Вы, наверное, куда-то уехали. Ну да, конечно же уехали. Я просто хотела вас предупредить, что я здесь, чтобы, когда вы вернетесь, не… В общем, просто хотела вас предупредить. Чтобы вы не удивлялись. Что я дома. Я открыла дверь своим ключом».

Ханна посмотрела на папу. Он не сводил глаз с дороги, а лицо его как-то застыло. Наверное, решила Ханна, он тоже никогда не слышал, чтобы мама говорила так неуверенно.

«Такие дела, – произнес мамин голос. – Надеюсь, все в порядке. Сейчас… полдевятого. Наверное, вы скоро вернетесь. Я вас подожду. На кухне. Хотя диван в гостиной… – Мама на миг умолкла, а потом изменившимся голосом сказала: – Что за черт…»

Сообщение оборвалось.

Глава 32

Папа Ханны прибавил скорость. Машина неслась по Первому шоссе не с головокружительной быстротой, но все же очень быстро, обогнула Кармел и затем помчалась на север.

– Ты как? – спросил папа, когда они выехали на финишную прямую.

– Что случилось?

– Все в порядке.

– А почему она не ответила на мой звонок?

– Не знаю, – сказал он.

– Может, она уронила телефон. И он сломался. И теперь она не отвечает.

– Все может быть. Или она уснула на диване и теперь вовсю храпит.

– Мама не храпит.

– Еще как храпит.

Папа говорил спокойно, как будто все на самом деле было в порядке. Только по голосу непохоже было, что папа этому верил.

Ханна крепче сжала телефон, не сводя глаз с экрана, и мысленно подгоняла машину.

Без четверти одиннадцать они подъехали к дому, и тут Ханна окончательно поняла, что папа волнуется не меньше ее самой. Обычно он осторожно сворачивал на подъездную дорожку, потому что высокий бордюр тротуара мог…

Хрясь!

…задеть днище. Но папа даже не выругался. Они быстро подошли к парадной двери.

Она была не заперта, но это понятно. Ее открыла мама. Папа широко распахнул дверь и придержал Ханну, которая рвалась в дом:

– Погоди.

Дом молчал. Странно, ощутимо, демонстративно молчал, как молчат дома, когда их застигают врасплох, будто они занимались какими-то секретными делами и все предметы обстановки едва успели встать на свои места.

В коридоре горел свет. И в гостиной тоже. Чего и следовало ожидать. Свет включала программа-таймер на папином компьютере, чтобы отпугивать злодеев. Почти как дедушкины фигурки, подумала Ханна. Программа работала через раз и немножко бесила маму.

Папа осторожно шагнул в дом:

– Кристен?

– Пап…

– Ш-ш-ш. Постой там.

Он медленно прошел по коридору, заглянул в гостиную. Оглядел комнату со всех сторон. Потом прокрался к двери в кухню.

– Кристен? – напряженным голосом спросил он.

Ханне надоело стоять на пороге, и она подбежала к папе. Он сначала рассердился, а потом закатил глаза:

– Ладно. Не отходи от меня. Ничего страшного не случилось, но лучше проверить.

Кухня. Свет был включен, лампочки горели ярко-ярко, как любила мама, что всегда немножко бесило папу. Везде порядок. Все кухонные принадлежности на своих местах. На полу у стола Ханна заметила знакомый чемодан. Мамин. На столе стояла чашка кофе. Ханна ее потрогала – еще не совсем холодная.

Дом продолжал молчать.

Они пошли в темную игровую комнату. Папа включил свет. Игровая была пуста. Проверили ванную, а потом столовую, где ужинали, когда приходили гости. Обе пустовали.

Потом вернулись в коридор, где папа поглядел на лестницу.

– Есть надежда, что ты останешься внизу? – спросил он.

– Не думаю, – сказала Ханна. – Практически никакой.

– Что ж, – вздохнул он. – Только сначала сделаем вот что. Во-первых… – Он перегнулся через перила и посмотрел наверх, в колодец лестничной клетки, где тоже горел свет. – Она явно прилетела только сегодня. И вероятно, ушла вздремнуть в гостевой. После того как уронила телефон. А твоя мама спит очень крепко. Так что я крикну погромче, договорились?

– Ага.

– Кристен?!

Тишина.

Папа недовольно поджал губы, так и не сумев подыскать приемлемое и нормально звучащее объяснение происходящему.

– Ну а во-вторых, надо ей еще раз позвонить. На всякий случай.

Ханна вытянула руку с зажатым в ней папиным телефоном и нажала кнопку «Крис», как папа называл маму.

Они прислушались. Мамин телефон не звонил.

– Держись на три ступеньки дальше от меня, – сказал папа. – И если вдруг что – беги.

– А что может случиться?

– Ну, что-то непонятное или необычное. Беги к соседу. Попроси мистера Голсона вызвать полицию. Обещаешь?

– Да ну, он странный.

– Я знаю, что он странный. Все равно – обещай, что сделаешь, как я сказал.

За последние несколько дней с Ханной случилось много непонятного и необычного, но она ни разу никуда не убегала. Она неохотно кивнула.

Они осторожно поднялись по лестнице. Папа вытягивал шею и вертел головой, чтобы получше разглядеть пролет. На верхней лестничной площадке он остановил Ханну, а потом махнул рукой, мол, иди следом.

Коридор второго этажа выглядел как обычно.

Сначала папа толкнул дверь в кабинет, нащупал на стенке выключатель, зажег свет. Никого.

Родительская спальня тоже была пуста. Прежде чем открыть дверь гостевой спальни, папа поднес палец к губам, на случай если там спит мама. Мамы не было.

Он проверял комнату за комнатой и понемногу расслаблялся. Ханна тоже перестала нервничать, хотя и недоумевала, куда подевалась мама.

Оставалось всего две комнаты. Сначала папа распахнул дверь в небольшую комнату, где иногда работала мама, когда была дома. До того, как уехала. Комната была пуста какой-то особенной пустотой, потому что мама забрала оттуда все свои вещи. На полке книжного шкафа стояли книги, оставленные за ненадобностью или просто забытые.

А следующей была спальня Ханны.

– Это ты ее закрыла? – спросил папа, потому что обычно дверь в комнату Ханны оставалась нараспашку; дверь закрыл дедушка, когда они спрятали под кроватью Машину жертвоприношений.

– Да, – сказала Ханна. – Сегодня утром. Ну, для порядка.

Папа хмыкнул. Похоже, он больше не волновался.

– Может быть, она решила снять номер в гостинице.

– Зачем? Она же живет здесь!

– Твоя мама любит гостиницы.

Он рассеянно повернул дверную ручку, больше для собственного успокоения, чтобы покончить с проверкой комнат. Дверь не открывалась.

– Ты ее заперла на замок?

– Там нет замка. То есть ключа.

– А, ну да.

В жизни Ханны был период, когда она решила, что, занимаясь Очень Важными Вещами, лучше запирать дверь спальни. Занятия Очень Важными Вещами загадочным образом совпадали по времени с другими обязательными, но скучными занятиями, например умыванием, одеванием или домашней работой. После нескольких бурных дискуссий по этому поводу ключ от спальни Ханны потерялся, и обнаружить пропажу не удалось.

Папа снова толкнул дверь, наклонился, посмотрел в замочную скважину.

– Очень странно, – сказал он. – Дверь не заперта. Ее что-то подпирает изнутри.

– Мама! – крикнула Ханна. – Ты там?

– Стив?

Папа с Ханной вздрогнули от неожиданности, но это была не мама. Голос слышался с первого этажа.

Тетя Зои вбежала в дом.

– Эй, а вы помните, что входная дверь открыта?

Ханна с папой бросились вниз по лестнице.

– Да, Зои, помним. – Папа рассказал про странное сообщение на автоответчике, про то, как оно неожиданно оборвалось, и про то, как они обыскали дом.

Дедушка стоял на пороге и смотрел на них так серьезно, что Ханна снова забеспокоилась.

– Что, дверь в спальню Ханны не открывается?

– Да, – сказала Ханна и с внезапной надеждой подумала, что, наверное, дедушка сделал что-то хитрое с замком, чтобы никто не обнаружил машину. Или случайно так подкрутил фигурку, что теперь в спальню никто не мог войти.

– Давайте-ка посмотрим.

Все снова поднялись по лестнице. Дедушка попробовал повернуть дверную ручку, и Ханна сразу заметила, что он сделал это не так, как папа. Дедушка коснулся ручки и прислушался с видом знатока, который досконально разбирается в устройствах и механизмах. Конечно же потому, что он был Инженером, – и Ханна впервые полностью поверила в историю Эрика Грюна.

– Это не замок, – сказал дедушка. – Дверь чем-то подперта.

– Вот именно, – кивнул папа. – Мы так и подумали.

– А вы пробовали позвать маму?

– Естественно.

Внезапно папа громко выкрикнул мамино имя. Все вздрогнули от неожиданности, а потом прислушались. Из спальни не донеслось ни звука.

Дедушка поднял руку, ощупал верхнюю часть двери, под самой притолокой. Затем нажал справа и слева, носком ботинка попинал снизу.

– Очень странно, – вздохнул он и отступил на шаг, разглядывая дверную раму. – Чашечка кофе не помешает.

– Что-что? – удивился папа.

– Старость не радость, долгая езда растрясла мне все кости, так сразу и не пойму, как разобраться с дверью. А с кофе думается лучше.

– Я сварю, – с готовностью вызвалась Зои, и Ханна сообразила, что, наверное, за время поездки тетя все-таки добилась каких-то приемлемых ответов на свои вопросы и теперь готова была соглашаться с дедушкой.

Папа Ханны недоуменно посмотрел на него:

– Как скажешь. А дверь не придется ломать?

– Нет, – сказал дедушка. – Наверное.

Когда тетя Зои и папа спустились на кухню, дедушка повернулся к Ханне:

– Можно тебя кое о чем попросить?

– Да.

– Приведи Ветроцапа.

Ханна бесшумно прошла по лестнице, мимо кухни и выскользнула в парадную дверь. Дьявол сидел на заднем сиденье машины тети Зои и смотрел прямо вперед.

– Ты что тут делаешь?

– Прошу одолжения, – наконец ответил он. – По старой дружбе. Ну, время покажет. Или пути судьбы, как он именует свои методы.

Ханна понятия не имела, что все это значит, поэтому оставила Дьявола в покое, обошла машину и открыла багажник, в котором, закрыв глаза, растянулся Ветроцап.

Ханна кашлянула. Бес не шевельнулся. Она кашлянула погромче.

– Я не сплю, – сонным голосом промямлил Ветроцап, не открывая глаз. – Я как ниндзя. Всегда готов действовать. В наносекунду. Или даже быстрее.

– Спишь, спишь.

– Ну да, вздремнул чуть-чуть, если честно. А что происходит?

Он потянулся, разминая коротенькие ручки и ножки, выскочил из багажника и заковылял за Ханной. Она хотела попросить его не попадаться никому на глаза, но вовремя вспомнила, что тетя Зои и папа его все равно не увидят.

Из кухни выглянул папа:

– Ты где была?

– Спросила у дедушкиного приятеля, не хочет ли он кофе.

– Приятно слышать.

Ханна обожала папу и дала себе слово, что постарается ему не врать.

– Ну и что, хочет он кофе? – спросил папа.

– Нет, ему и так хорошо, – ответила она, понимая, что это весьма неправильное замечание, хотя и не совсем ложь. – То есть он не хочет.

Она взбежала по лестнице, бес вскарабкался следом. Дедушка все еще разглядывал дверь спальни.

– Придется повозиться с дверной рамой, – сказал он, насупившись. – Бес, ты у нас сноровистый?

– Сноровистый? – переспросил бес. – Еще какой! Ты даже не представляешь. Я специально хочу обзавестись вторым именем, чтобы вставить в середину слово «сноровистый». И вообще, спроси любого беса или демона, или вон даже босса, о моих лучших качествах, и тебе все первым делом скажут – сноровистый. А некоторые даже назовут меня суперсноровистым. Или ультрасноровистым. Сноровистее некуда.

– Правда, что ли?

– Нет. Если честно, я не совсем уверен, что это слово означает. Типа, «с норовом»?

– Надо снять дверь с петель.

– Так бы сразу и сказал, – вздохнул бес. – Отойди-ка в сторонку.

Он выставил вперед коротенькие ручонки, пошевелил пальцами, глубоко вдохнул и выпучил глаза.

На лестнице раздались быстрые шаги.

– Не тронь, – раздался мрачный голос Дьявола.

– В чем дело? – Папа Ханны пришел проверить, что происходит.

Следом за ним прибежала и тетя Зои. В коридоре стало тесно.

Дьявол встал перед дверью, окинул ее взглядом.

– Отойдите, пожалуйста.

Все расступились. Дьявол поднял руки, выставив ладони вперед, будто принимал поднос, а потом моргнул.

Ханна почувствовала, как затылок защекотало, будто крошечный жучок на колючих лапках пробрался ей в ухо и зарылся куда-то в мозг.

Ничего больше не случилось.

А потом три бруска дверной рамы свалились на пол.

Дедушка одной рукой схватил дверную ручку, а другой придержал дверь.

– Готовы? – спросил он.

Дьявол кивнул. Дедушка осторожно попятился и потянул дверь, отводя ее к стене.

– Боже мой, что это? – прошептал папа.

Ханна знала, что это, а еще знала, что Бог тут ни при чем. Она видела это на дне расщелины в сибирской вечной мерзлоте, в глуши за тысячи миль отовсюду.

Это были ворота в ад.

Часть III

Зло, как и добро, имеет своих героев.

Франсуа де Ларошфуко. Максимы.

Перевод Э. Линецкой

Глава 33

От ворот тянуло какой-то едкой вонью, но не ошеломляющей, как грабитель с пистолетом, а вкрадчивой и пронырливой, будто воришка-карманник. Тяжелые железные ворота, прочно вделанные в стены, преграждали путь в спальню. В коридоре было светлее, чем на дне сибирского ущелья, поэтому видно было, что ворота покорежены, словно в них тысячелетиями ломились узники, пытаясь вырваться на свободу. А еще было видно, что ворота невероятно древние. Туманная дымка окутала конец коридора, а на железных прутьях выступили крошечные капли, точно ворота стояли где-то на пустынном болоте.

В просветы между прутьями виднелась спальня. Ханна встала на четвереньки и увидела, что Машины под кроватью нет. На ковре у кровати лежал телефон.

– Это мамин, – всхлипнула Ханна.

Экран телефона был разбит. Вокруг валялись какие-то мелкие детали.

Дьявол распрямил ладонь, вставил ее в замочную скважину ворот, повернул руку, и ворота распахнулись.

– Ждите здесь, – сказал он.

Он медленно вошел в спальню, неторопливо осмотрел ее, скользнув взглядом по каждому укромному уголку, и раздул ноздри. Он тщательно проверил все вокруг, даже задумчиво поглядел на потолок, а потом кивнул, подзывая дедушку.

Дедушка с опаской направился к нему. За ним последовал Ветроцап, тоже с превеликой осторожностью.

Дедушка хмыкнул.

Посмотрел на книжный шкаф. На полке больше не было фигурки, которую дедушка подправил, прежде чем уехать в Биг-Сур. Кто-то ее разломал, а колесики и шестеренки теперь валялись на полу рядом с маминым телефоном.

– Насколько мощным было устройство? – спросил Дьявол.

– Полностью отвращало все, вплоть до старших демонов сна, – сказал дедушка. – А после юстировки остановило бы даже душереза третьего уровня. Легкость, с которой его уничтожили, не может не настораживать. Предположительно, для этого требуется присутствие одного из Падших или их представителя, специально наделенного особой силой.

Папа Ханны протиснулся мимо тети Зои и поднял с пола телефон. Ханна заметила, что на телефоне больше нет чехла, который папа заказал для мамы по интернету. На чехле была фотография – мама, папа и Ханна сидят на веранде ресторана «Воронье гнездо». Почему мама сняла чехол? Чтобы его не видел тот, кому нравится только мама, а не папа с Ханной?

Папа начал нажимать кнопки на экране.

– Это ее телефон?

– Кажется, да, – кивнул папа. – Модель та же самая. Я пытаюсь проверить, но он не включается.

– И не включится, – сказал дедушка. – Через спальню прошел такой мощный поток энергии, что все электронные устройства расплавились. А трещины на экране… возможно, она отбивалась. Хотя, может быть, здесь резко и внезапно изменились температура и давление. Но в таком случае должны быть другие признаки…

– Какие?

– Кратер внушительных размеров.

– Отбивалась от кого? Или от чего?

Дедушка смущенно пожал плечами.

– Так, – сказал папа тоном, хорошо знакомым Ханне; таким голосом папа обычно объявлял, что время вышло и пора делать домашнюю работу по математике, иначе последует запрет на Ютьюб библейских пропорций. – Я больше не намерен довольствоваться уклончивыми ответами и обрывочной информацией. Немедленно объясните, что за чертовщина тут происходит.

Ханна с дедушкой беспомощно переглянулись.

– Да все очень просто, Стив, – беспечно заявила тетя Зои. – Если я правильно поняла, наш отец вот уже несколько сотен лет работает вот на этого престарелого господина в черном костюме. Кстати, этот самый господин – Дьявол.

Папа изумленно посмотрел на сестру:

– Тебе что, опять сменили лекарства?

– Кстати, отец был лично знаком с Иоганном Себастьяном Бахом и сконструировал машину, которая превращает зло в электричество, ну или как-то так. А еще их сопровождает бес, который похож на большой гриб, но мне не дано его увидеть, и тебе, наверное, тоже.

– Ах, на гриб? – возмутился Ветроцап. – Чего она обзывается?!

Папа Ханны вздрогнул и огляделся:

– Кто это сказал?

– Гм, ты его слышишь, – пробормотал дедушка. – Интересно.

– И чем здесь воняет?

– Серой, братишка, – пожала плечами Зои.

Сначала папа уставился на Зои, потом на дедушку и, наконец, на Дьявола. Ханна знала, что у папы богатое воображение, поэтому он не станет, как герои фильмов, кричать: «Не верю!» – все отрицать, требовать, чтобы ему предъявили скрытую камеру и все такое. Папа был очень умный. Он своими глазами видел, что в спальне дочери возникли таинственные железные ворота, и прекрасно понимал, что ей не хватило бы сил и терпения установить их самой. А еще он слышал бестелесный голос. Папа вполне был способен сообразить, что происходит нечто странное.

Однако ему захочется это осмыслить и понять. У взрослых всегда возникает такое желание, даже если истина не становится ближе и понятнее.

– Это правда? – спросил папа у Дьявола.

– Да, – ответил Дьявол.

– А что случилось с моей… с Кристен?

Дьявол взглянул на дедушку:

– Инженер, уведи его на первый этаж и объясни, в чем дело, чтобы он больше не задавал вопросов. У нас нет времени.

– Пойду-ка я с вами, – заявила тетя Зои. – Вдруг я в первый раз что-то упустила.

Ханна двинулась было за ними, но Дьявол ее остановил:

– Нет, ты останься.

Он дождался, когда все отошли подальше, и подступил к ней:

– Если помнишь, мы уже проходили через эти ворота.

– Ага. Забудешь такое, как же.

– Расскажи, что ты видела за воротами.

– А ты не знаешь, что ли?

– Я не властен над этим местом. Все видят его по-разному. Ворота переносят человека в личное Позади, созданное его душой и историей его жизни.

– А что такое Позади?

– Еще одно название ада, которое точно описывает место, куда попадают живые. В этом доме реальность ослабела, но еще достаточно сильна и не позволяет воротам поглотить все вокруг. Но если Падшие завладеют Машиной жертвоприношений, то все изменится. Расскажи, что ты видела.

– Я попала в парк.

– В настоящий парк? Который существует в этом мире?

– Да, – кивнула Ханна. – В парк «Оушен-вью», на восточной окраине, на другом берегу реки.

– С тобой там что-то случилось? В настоящей жизни? Что-то плохое, о чем ты никогда и никому не рассказывала?

– Нет. Мне там нравится. Я там стала самостоятельной.

– В каком смысле?

– Я научилась качаться на качелях.

– И ты видела маму в Позади?

– Да, – еле слышно призналась Ханна. – Ну, мне так показалось. Я не видела ее лица. Она была тенью, похожей на маму. Только она как будто не знала, кто она.

Она рассказала все, что видела, вплоть до того, как фигура из лоскутных теней пронеслась мимо нее и прыгнула в облако.

– Она тебя как будто заманивала?

Слово «заманивать» Ханна слышала только в рассказах про незнакомцев, предлагающих подарки, всякие развлечения и возможность прокатиться в машине, – от таких типов надо держаться подальше. Ей не понравилось, что это слово можно применить к маме. Она неохотно кивнула, едва сдерживая слезы.

– А что, мама… мама желает нам зла?

Ответа не было. Ханна поспешно утерла глаза и посмотрела на Дьявола.

Перед ней стояла мама.

На ней было платье, купленное в последнюю поездку в Лос-Гатос, – темно-зеленое, почти черное. Ханна помнила, как мама хвасталась покупкой за обедом в их любимом ресторанчике. Сейчас у мамы была красивая прическа, как из парикмахерской. И сережки. Мама улыбалась.

Но глаза у нее были темные. Черный зрачок, и радужка тоже черная, хотя обычно – голубая.

– Мама?

Мама ничего не сказала, только склонила голову набок, натянуто улыбаясь. Тут Ханна сообразила, что мама похожа на огромную ворону, которая заметила червяка в земле и примеривается его склюнуть.

Голодная ворона. Или что-то похуже. Громадный хищный зверь.

У Ханны бешено заколотилось сердце, и она попятилась… Но мама исчезла.

На ее месте стоял Дьявол.

– Это просто образ из твоих воспоминаний. Я заглянул в твои мысли, хотел понять, что именно ты видела в парке. Ты видела просто отражение.

– Отражение чего?

– Страха, который она внесла в твою жизнь.

– Но…

– Твоя мама не злая и не плохая, – сказал Дьявол. – Можешь мне поверить. Я знаю.

– Но…

– Слушай меня внимательно. Предположительно она провалилась в Позади вместе с Машиной жертвоприношений… – Он на миг задумался. – А может, наоборот, Машина разорвала границу между мирами, пытаясь скрыться от Падших или их подручных, пытавшихся ее захватить. Так или иначе, скорее всего, твоя мама там же, где и Машина.

– А кто такие Падшие?

– Потерянные души, некогда жестокие и сильные. Некогда победоносные, а сейчас побежденные. Они очень опасны. Скажи, а если бы ты на самом деле была в парке и прыгнула бы в облако, куда бы ты приземлилась?

Ханна, испуганная и сконфуженная, лихорадочно попыталась сообразить.

– На променад. Да, прямо на променад. Он виден из парка.

Дьявол задумчиво хмыкнул и спросил:

– В дедушкином автомобиле ты сидела рядом с Машиной, верно?

– Да, а что? Откуда ты знаешь?

– Дедушка мимоходом упомянул. У него возникли кое-какие соображения. Интересно, а как…

Он резко отвернулся и ушел вниз по лестнице в поисках Инженера. Ханна задержалась в спальне и прошептала что-то в пустоту.

На всякий случай – вдруг кто-нибудь услышит.

Спустя десять минут все были готовы. Папа стоял на газоне перед домом. Ханна подбежала к папе и взяла его за руку:

– Ты как?

Он посмотрел на нее:

– Пытаюсь как можно быстрее раздвинуть границы своего мировоззрения. И волнуюсь за маму. А так все в порядке.

– А что тебе говорил дедушка?

– В общем, повторил то, что сказала Зои, только подробнее. А потом поведал о ваших приключениях. Ты меня обставила, солнышко. Я никогда не был в России. Да, дедушка кое-что объяснил про исчезнувшую штуковину.

– Про Машину жертвоприношений?

– Да, про нее самую. Так вот, оказывается, она работает как своего рода водосток, по которому энергия зла устремляется в нужном направлении, прочь из нашего мира в… куда-то в другое место. Чтобы в мире было безопасно жить.

– И ты ему веришь?

– Да, наверное, – пожал плечами папа.

– Правда? Знаешь, по-моему… очень важно, чтобы ты в это верил.

– Правда, правда, – ответил он. – Все-таки он – мой отец, а если отец тебе что-то говорит, каким бы странным это ни казалось, то в это нужно верить. Ну, в нашей семье так заведено.

– Да? А помнишь, когда я была совсем маленькой и не хотела ложиться спать, ты меня уверял, что у окна спальни кружит стая летучих антилоп гну, но, как только я все-таки приходила в спальню, их уже не было?

– А, ну это другое…

Из дома вышел Дьявол и заявил папе:

– Полагаю, тебе уже сообщили всю нужную информацию.

– Да, конечно, – сказал папа. – Вы – Дьявол. И вы потеряли то, что сделал для вас мой отец.

– И то и другое верно.

– Значит, вы не deus ex machina, а deus sine machina.

– Что?

– Бог… без машины. Это латынь.

Дьявол уставился на него:

– Я знаю, что это означает. Неужели тебе за это платят?

– К сожалению, очень редко.

– Что ж, неудивительно.

– С другой стороны, – сказал Стив, – я не терял устройства, которое охраняет реальность от воющей пустоты, так что, полагаю, день не задался у нас обоих.

Дьявол вперил в него взгляд:

– Нам пора.

Глава 34

Поначалу все было настолько знакомым, что Кристен не поняла, что здесь не так.

Она, в пижамной майке и трусиках, лежала ничком на кровати. На свежих простынях. Среди множества подушек. Кровать была такой широкой, что, даже вытянувшись во весь рост, до края не достанешь. Кристен нежилась в ней, едва очнувшись ото сна.

Потом она недоуменно поморщилась и перевернулась на спину.

Гостиничный номер.

Само по себе это не удивляло. Гостиничные номера ей были не внове. Она жила в них так часто, что стандартная обстановка – кровать, прикроватные тумбочки, настольные лампы с трудно обнаруживаемыми выключателями, узкий письменный стол, за которым не поработаешь, телевизор с плоским экраном, кофеварка, шкафы, ванная комната с мраморным полом, полотенцесушителем и набором туалетных принадлежностей – казалась родным домом.

Но ведь Кристен была не в гостинице. Она была дома – в том месте, которое еще недавно было домом. Она уехала из лондонской гостиницы. Проснулась утром, забронировала билет на самолет, прилетела в Сан-Хосе, а потом взяла такси до… Ну да, все так и было.

Она вспомнила, как подъехала к дому в Санта-Крузе, как сделала себе кофе, как заметила, что Стив купил другой сорт, как задумалась, почему бы это – то ли он всегда предпочитал именно этот кофе, то ли просто на него была скидка в супермаркете, – и в тот момент неожиданно поняла, какими глубокими стали провалы в ее знаниях. Вспомнила, как пыталась дозвониться до Стива.

А потом… потом что-то произошло.

Появились какие-то люди. Она вспомнила, как убежала от них на второй этаж. А потом…

Пустота.

Она села в кровати.

Куда она попала?

Стены безымянного бледного оттенка, который считается успокаивающим, – трудно сказать, тот же это оттенок или нет, – а вот картина на стене другая. И размеры комнаты тоже изменились.

Жалюзи были опущены.

Кристен быстро встала с постели и подошла к окну. Повозилась с выключателем, наконец подняла одну шторку, которая сложилась с пугающей быстротой.

Кристен не узнавала вида из окна. Ночь. Высокие деревья. Лужайка. Столик для пикника. Качели. Во всем этом было что-то смутно знакомое, но Кристен с виноватой растерянностью так и не смогла опознать местность.

Она снова оглядела номер, пытаясь хоть как-то сообразить, где находится. Подошла к письменному столу. На нем стоял ее лэптоп, заряжался. Она посмотрела на шнур, включенный в розетку через адаптер. Розетка была большая, как в Великобритании, с тремя прямоугольными отверстиями.

Значит, она все-таки в Лондоне? В другой гостинице?

Но почему она в другой гостинице?

Она щелкнула выключателем на стене у ванной комнаты, опустив его язычок книзу. Вспыхнул свет. Вот и доказательство. Немногим известно, что в Европе свет включается нажатием выключателя книзу, а не вверх, как в Америке. Как ни старайся, новую привычку не выработаешь. Заграничные штучки.

Короче, это Лондон. Хотя, может быть, такие же розетки и выключатели есть еще в какой-нибудь европейской стране. В Германии? Кристен не могла вспомнить. А, не важно. Где бы это ни было, здесь она быть не должна. Она должна быть в Санта-Крузе, где выключатели работают как положено.

Она заглянула в ванную комнату. Все было безлико. То ли Америка, то ли Сингапур, то ли Марс. Рядом с раковиной не было косметички.

Кристен заглянула в шкаф. Ни одежды, ни чемодана, ни сумки. Гладильная доска. Мини-холодильник. Два банных халата. Кристен схватила один и накинула на плечи.

Включился телевизор.

Кристен вздрогнула, но тут же успокоилась. Иногда телевизоры включались самостоятельно. В высокотехнологичных гостиницах они служили будильником по просьбе постояльца – включались на полную громкость, а на экране появлялся циферблат, хорошо различимый даже из кровати. Но Кристен не просила себя будить. Она никогда этого не делала. Как все нормальные люди, она выставляла будильник на своем телефоне.

По экрану скользили изображения, фотографии, свидетельствующие о том, как здесь интересно и замечательно, вот только невозможно было понять, где это. Уличные кафе, музеи, бутики, театры, роскошные блюда, счастливые парочки в барах – без узнаваемых достопримечательностей не разобрать, что это за город: Париж, Чикаго, Сидней.

Но… она узнала эти места.

Пляж «Твин-лейкс». Пасифик-авеню в центре города. Променад?

На экране сменялись виды Санта-Круза. В Лондоне? С чего бы это?

Она схватила телефонную трубку, нажала кнопку вызова консьержа, ждала ответа, следя за изображениями на экране. Залив. Маяк. Биг-Сур.

Гудки следовали один за другим.

Кристен положила трубку и подошла к двери. Сняла цепочку, повернула замок. Распахнула дверь, надеясь, что вид коридора поможет понять, где она.

В коридоре было темно. Не совсем. В самом конце мигал огонек. Все равно слишком темно. Даже глубокой ночью гостиничные коридоры ярко освещены, чтобы постояльцы не заблудились. В коридорах вечный свет. Но не здесь.

Она осторожно шагнула за порог.

Ковер под босой ногой был мягким и каким-то волглым. Было очень тихо. И душно, как обычно в гостиничных коридорах, где застоялся воздух. Мертвое пространство. Коридоры пустоты. В них не задерживаются. Там встречаешь только посторонних – или никого.

Она тихонько прикрыла дверь, но не защелкнула замок, потому что не захватила ключ. Повернулась к мигающему огоньку в конце коридора.

Там горела табличка «ВЫХОД».

Нет, так быть не должно. Она помнила, что лифт в другой стороне. Точнее, он там был в лондонской гостинице, где обычно останавливалась Кристен, – но теперь она не понимала, где именно находится.

Она направилась к огоньку, мимо закрытых дверей. Номеров на дверях не было. На ковре был странный узор: переплетение золотистых и серебристых шестеренок и колесиков, как внутренности какого-то замысловатого механизма. Совершенно незнакомый. Все было незнакомо.

Она пустилась бегом, пробегая дверь за дверью и почему-то ожидая, что коридор внезапно растянется, а длина его удвоится или утроится, но этого так и не случилось. Что не сулило ничего хорошего. Значит, это не сон.

В конце коридора все еще мигало слово «ВЫХОД». Ложь. Двери там не было. Выхода не было. Зачем же здесь табличка, если это не путь к спасению, а ловушка?

Но винить в этом было некого. Она сама решила сюда прийти. Виновата была она сама.

Она сама виновата во всем.

Она услышала какой-то звук. Сначала тихий, потом чуть громче. Она медленно обернулась к ближайшей двери в номер. Как и все остальные, дверь была безликой, из темного дерева. Кристен протянула руку, коснулась двери. Гладкая, холодная. Пальцы ощупали самую настоящую древесину.

Значит, это не сон. И звук тоже самый настоящий.

Звук когтей, скребущих по полу за дверью. Собака? Наверное, большая.

Очень большая.

Кристен поспешно отошла от двери, повернулась и побежала в темный конец коридора. Внезапно там распахнулись железные двери, как перевернутый рот, из которого струилось тусклое желтое сияние. Лифт.

Выход. Слава богу.

Она вбежала в лифт и посмотрела на панель с кнопками. Кнопка была одна. С перевернутым крестом. Кристен нажала кнопку, двери захлопнулись.

Кабина лифта рванулась вниз так стремительно, что у Кристен засосало под ложечкой. Потом лифт так же внезапно остановился, и она едва удержалась на ногах. Двери раскрылись.

Она осторожно выглянула из лифта.

– Что за…

Кристен вышла в холодное серое пространство, где голос отдавался глухим эхом, как в огромном помещении с низкими потолками. Ей была видна только малая часть. Пахло бетоном.

Потом она сообразила, где это. Лондонская гостиница. Подземная парковка. То самое место, где Кристен, стоя у его машины после деловой встречи, продолжившейся в баре и окончившейся их первым ужином в «Белла маре», впервые его поцеловала.

Человека, ради которого она изменила свою жизнь.

Сейчас машины здесь не было. Здесь вообще не было машин. На подземной парковке было пусто. Холодно, тихо и мертво. Только…

Справа, там, где свет сливался с тенью, виднелись две фигуры. Одна повыше, одна пониже. Женщина и ребенок стояли спиной к Кристен, держась за руки.

Кристен сделала неуверенный шажок вперед:

– Ханна?

Дочь повернула голову. На лице застыло грустное, покорное выражение.

– А по-твоему, мам, что должно было случиться?

Женщина с ребенком шагнули в темноту и исчезли.

Глава 35

У всего есть изнанка, и в прошлом Санта-Круза есть темные стороны. Разумеется, о них предпочитают не вспоминать, рекламируя другие развлечения и достопримечательности типа серфинга и променада, а также подчеркивая удобство расположения города для богачей из Кремниевой долины, которым самое время сюда переселиться и привезти с собой побольше денег. Однако же здесь есть места, притягивающие тьму, как клейкая лента – мух, например бывшая гостиница на Бич-Хилле, викторианский особняк, где совершили как минимум одно убийство и где в свое время жил один из двух серийных убийц, терроризировавших округу в начале 1970-х. Гостиницу переделали в дом для престарелых, и, хотя вот уже много лет там ничего жуткого не происходит, его обитателей по-прежнему мучают кошмарные сны, свидетельствуя о засилье мрака. Дьявол с удовольствием пожил бы в таком месте.

Тем не менее Нэш устремился не туда.

Город основали испанские колонизаторы, которые дошли до устья реки Сан-Лоренцо и решили, что там очень красиво. На утесе в миле от океанского побережья построили миссию. Миссионеры немедленно занялись своим делом, то есть заставили местное население принять христианство и трудиться на благо церкви, – но сначала уничтожили все, что было дорого индейцам. В ходе миссионерской деятельности многих индейцев убили, а остальные ужасно страдали. Ни одна миссия не обходилась без темных пятен, но в Санта-Крузе тьма была особенно жуткой; в конце концов индейцы восстали и убили священника, и, естественно, с ними потом жестоко расправились.

Без особых церемоний трупы индейцев зарыли на краю утеса, в дальнем конце полей. Сейчас на этом месте разбит парк, хотя он не пользуется большой популярностью, будто посетители чувствуют, что здесь произошло злодеяние.

Именно в этот парк и отправился Нэш.

Фургон оставили у одного из зданий миссии, где шли восстановительные работы. Нэш тащил обшарпанный чемодан. Чемодан был очень тяжелый, но Нэшу хватало сил – сегодня их было больше обычного. Джесси и остальные уже давно перестали понимать, что происходит, и просто исполняли все приказы главаря.

Нэш добрался до центра парка. Было холодно и темно. Он поставил чемодан на землю, отступил на несколько шагов и закурил. Остальные сделали то же самое.

Спустя несколько минут они заметили, что дым сигарет вьется вокруг теней, обрисовывая чьи-то силуэты.

Невидимые. Которые к ним подбирались.

– Кто там?

Ответ на вопрос Нэша так и не прозвучал, но стало еще холоднее. Эдуардо поежился.

– Босс, – начал Джесси. – Я не…

– Заткнись.

Внезапно шагах в десяти перед ними возникло что-то. За чемоданом. На другой стороне.

Нэш удивленно нахмурился. Он увидел бабушку Джесси. Женщину, которую он случайно застрелил во время грабежа, своего первого преступления. Тогда он, испуганный мальчишка, изо всех сил старался держаться уверенно, чтобы не подвести взрослых бандитов, которые втянули его в преступную жизнь. Он не знал, что́ увидели другие, но по невольным восклицаниям понял, что и перед глазами подручных возникли какие-то постыдные, горькие образы.

Потом силуэт преобразился в человека, с ног до головы покрытого темным плащом.

Нэш смутно понимал, что это не истинное обличье странного существа, а некая усредненная форма, выработанная за тысячелетия. Людям необходимо видеть перед собой кого-то, к кому-то обращаться. Вот и все. Существо явилось не в одиночку. Краем глаза Нэш различал и других, собравшихся широким кругом на поляне. От них тянуло диким, звериным запахом.

– Кто ты? – глубоким жутким голосом произнес один, стоявший ближе всех.

– Нэш.

– Твое имя нас не интересует. Я спрашиваю, кто ты есть?

– Ты знаешь, кто я. Ты призвал. И я пришел на зов, потому что ты меня избрал.

– Нет. Наш зов пронесся по всей земле. Ты услышал его яснее остальных. Почему?

Нэш пожал плечами. Для него ответ был очевиден: потому что он – злодей.

– Я…

– Нет. Прошлых преступлений для этого недостаточно.

Внезапно существо оказалось совсем рядом. Остальные задрожали. Нэш стоял, не двигаясь и не сводя глаз с того места, где должно быть лицо существа.

– Я чую в тебе ангела.

– Это вряд ли, – сказал Нэш.

– Это так. Недавно ты был рядом с ним.

– Рядом со мной никаких ангелов не водится, – заявил Нэш и осекся. – А, пару дней назад случилась одна непонятка. Какой-то старый хмырь в черном костюме сказал…

– Что он – Дьявол.

– Откуда ты знаешь?

Неведомое существо словно бы обернулось к другим. Джесси, который, как и все остальные, боялся даже вздохнуть, сообразил, что это движение – обман; просто люди видят то, что ожидают, человеческое – в нечеловеческом.

Остальные существа согласно кивнули.

Ангел Закх – тот самый, кто тысячелетиями пестовал в себе обиду и гордыню, зная, что Дьявол считает его самым никчемным из Падших, – снова обернулся к Нэшу:

– Теперь ты работаешь на нас.

Обычно Нэш ни на кого не работал. На него всегда работали другие. Однако на этот раз он не стал возражать.

– Ладно. А теперь скажи, что это такое. – Он указал на чемодан.

– Машина. Мы сделали то, что могли, – перекрыли поток темной энергии, поступающей отсюда в ад. Теперь она скапливается здесь, на Земле. Дьявол ослаб, а вы наверняка заметили, что за последние годы в мире стало больше зла. Мы приложили к этому все усилия. А теперь хотим сделать последний шаг – повернуть поток тьмы вспять.

– И заполнить весь мир дерьмом.

– Совершенно верно. Я рад, что от тебя не ускользнула символическая подоплека мелкого происшествия во время твоей поездки. Люди легче усваивают простые и понятные образы.

– Короче, чемодан мы тебе привезли. Приступай.

– Все не так просто.

Неожиданно существо оказалось совсем рядом с чемоданом. Оно протянуло руку, так что ладонь – если у него была ладонь – должна была коснуться крышки чемодана. Однако ничего подобного не случилось. Рука прошла сквозь чемодан, как сквозь пустое пространство.

– Темный властелин лукав и хитер, – сказал Падший ангел. – Он создал это устройство руками человека, запятнал его телесным естеством. Из-за этого мы не можем к нему притронуться. Извратить Машину может только рука человека. Например, твоя.

– И что я должен сделать?

– Сломай ее.

Нэш медленно ухмыльнулся. Ломать он умел.

Только у него ничего не вышло.

Полчаса спустя Нэш с подручными стояли у чемодана, обливаясь по́том от напрасных усилий. У всех болели руки и ноги. Как они ни старались – пробовали открыть чемодан, пинали и лягали его, молотили по нему камнями, сбрасывали с крыши миссии, – ничего не помогало.

Они не могли его даже открыть, а не то что сломать.

Падшие ангелы, бездвижные и безмолвные, взирали на их попытки.

– Она слишком надежно защищена, – изрек наконец Закх. – Человек, собравший эту Машину, вложил в нее всего себя. Энергию не повернуть вспять без того, чтобы вскрыть Машину.

– И что теперь?

– Нужно найти Инженера. Его самого или кого-то из его родных, плоть от плоти.

– Значит, мы должны вернуться в дом и дождаться появления этого Инженера?

– Нет. Сейчас их там нет. Мы ощущаем, где именно находится Дьявол. Остальные будут рядом с ним.

– И где же это?

Существо неторопливо вытянуло руку.

Нэш взглянул в указанном направлении. С высоты утеса был виден весь город, раскинувшийся в речной долине и сверкающий огнями, а у океанского берега темнели очертания аттракционов на променаде.

– Нам лучше дожидаться их Позади, – произнесло существо. – Возможно, они попытаются укрыться там. А вы отыщите Инженера и заставьте его открыть машину.

– А если он откажется?

– Сломайте его. Заставьте. Но сначала уничтожьте его близких.

Глава 36

Все уселись в машину Стива. После полуночи на городских улицах никого не было, кроме тех, кто постоянно куда-то идет или едет, непонятно куда и зачем. Иногда Ханна, полусонная, замечала их за окном машины, когда поздно ночью возвращалась с родителями домой с какой-нибудь взрослой вечеринки, и рассеянно задавалась вопросом, кто эти вечные странники, которые бродят по городу, отслеживая дрожащие паутинки загадочной темной сети, видимой только им; можно ли увидеть их днем, или они появляются только с наступлением ночи, как ее неотъемлемая часть. Сейчас она сообразила, что тому, кто молча сидит на переднем сиденье папиной машины, должны быть известны ответы на эти вопросы, но не стала у него спрашивать. Лучше не задавать вопросов, на которые не очень хочется знать ответы, не то тебя затянет в их истории и волей-неволей придется узнать правду. Иногда невежество полезно. Может быть, поэтому оно так распространено.

Папа быстро проехал через центр города и направился к променаду. Если Санта-Круз – остров, то променад – остров на острове. Променад, длиной около полумили, занимает почти весь пляж между двумя мысами, только в его северном конце есть брешь, потому что там расположен пирс с причалами, выдающимися далеко в залив. Рядом с променадом когда-то теснились дешевые мотели и бунгало, но теперь на их месте построили огромную парковочную площадку для туристов. За парковкой высится холм, застроенный жилыми домами, который и отделяет все это от центра города.

На променаде было темно.

Парковка была закрыта, поэтому папа оставил машину на обочине.

– Не понимаю, зачем мы сюда приехали, – сказал он.

Ему никто не ответил. Дьявол с дедушкой шагали впереди. Ветроцап семенил следом. Они (за исключением беса) понимали, с чем имеют дело. Папа и тетя Зои шли позади. Они ничего не понимали.

Ханна оказалась посередине.

В одном конце променада стоит большое здание, где некогда размещались казино и купальни, а теперь там игровые аркады и залы для всяких конференций и для лазерного боя. Чуть дальше от берега вдоль променада стоят огражденные помосты с аттракционами. Разумеется, их ворота были закрыты, но дедушка быстро разобрался с замками. На ограде повсюду висели таблички «Охраняется».

– А нас никто не услышит?

– Нет, – отрезал Дьявол и ничего объяснять не стал.

Они прокрались за ограду и вышли на променад. Летним днем здесь целыми семьями прогуливаются жители Сан-Хосе, Ватсонвилля и Гилроя, едят корн-доги и картофельную соломку с чесноком, веселятся напропалую. А сейчас, темной октябрьской ночью, пустынный променад больше всего напоминал человека, который так крепко спит, что без помощи врача и не скажешь, жив он или нет.

Они прошли до самого конца променада, где стояли аттракционы для малышей.

– Что это? – внезапно прошипела Зои.

Рядом с площадкой для мини-гольфа растянулся, раскинув руки, какой-то человек в темно-синей форме.

– Охранник, – сказал Дьявол.

– А он…

– Уснул. – Дьявол повернулся к дедушке. – Ты уверен, что этот механизм доставит нас в Позади?

– Насколько мне известно, его построили именно для этого, только теперь никто не вспомнит, кто и по какой причине. А вот сработает ли он… это другой вопрос.

– Что ж, Инженер, вперед. И побыстрее.

Дедушка повел их назад по променаду, и вскоре Ханна сообразила, куда они идут.

К ролокостеру.

«Гигантский ковш» на променаде в Санта-Крузе был построен в 1924 году, то есть был пятым старейшим ролокостером в США. Его извилистые дорожки по большей части деревянные, и на отдельных участках можно развить скорость до пятидесяти пяти миль в час.

Ханна все это знала (когда-то она знала даже количество заклепок, шурупов и винтиков в этом аттракционе, но теперь точно не помнила, хотя подозревала, что их около двадцати одного миллиарда), потому что про это рассказывалось в видеоролике, который крутили посетителям в очереди. Дедушка проворчал, что в рекламных целях лучше не упоминать о почтенном возрасте ролокостера. Тем не менее они дождались своей очереди и сели в синий вагончик, который, как и остальные пять, был рассчитан на четверых. Две женщины на переднем сиденье, по виду дедушкины ровесницы, заявили, что катаются на «Ковше» каждый год, с раннего детства. Ханна слегка приободрилась, но едва вагончик, дребезжа, взобрался на вершину первого спуска, неожиданно передумала и выпалила, что хочет сейчас же, немедленно, сию же секунду уйти отсюда.

Дедушка ухватился за поперечную перекладину у пояса и – спокойно и ласково – объяснил, что это невозможно. Надо перетерпеть.

Дальше Ханна помнила только ужасный скрип, головокружительную скорость и коленки, сбитые на поворотах, когда тебя швыряло из стороны в сторону, как в автокатастрофе. И рвущийся из горла крик.

Когда они наконец остановились, потрясенные до изнеможения, побледневший дедушка повернулся к Ханне и спросил, понравилось ли ей.

– Нет, – ответила она, потому что ей было очень страшно.

– И мне тоже, – сказал дедушка, со странным выражением лица разглядывая аттракцион. – Давай больше не будем на нем кататься.

А теперь они снова шли к «Гигантскому ковшу».

Дедушка привел их к неприметной двери, врезанной в деревянное ограждение рядом с окошком, где можно было купить свою фотографию, сделанную во время ужасающего развлечения. На двери висела табличка «НЕ ВХОДИТЬ».

Дедушка с минуту орудовал каким-то инструментом из очередного набора, обнаруженного в кармане, и дверь открылась. Внутри было сумрачно. Оглядевшись, дедушка направился к механизмам аттракциона.

– Меня, конечно же, заело, как пластинку, но что мы здесь делаем? – спросил папа.

– Стив! – окликнул его дедушка откуда-то из темноты. – Подойди ко мне, пожалуйста.

Ханна последовала за папой на звук дедушкиного голоса. Дедушка стоял у приборной панели, сосредоточенно двигая какие-то рычажки и подкручивая ручки. Панель была старой и обшарпанной, будто на древнем тракторе, ржавеющем в поле, и ни капельки не походила на пульт управления огромным сооружением у них над головами. Сбоку торчал длинный рычаг.

– Ты можешь его сдвинуть?

Папа схватил рычаг и потянул. Рычаг сначала не поддавался, но потом все-таки чуть опустился.

– Отлично, – сказал дедушка и начал выкручивать шурупы из панели. – В таком случае поручим это тебе. Я не мог его сдвинуть.

– А что ты собираешься делать? – спросил Стив.

– Ты никогда не задумывался, для чего придумали ролокостеры?

– Чтобы на них катались люди, пугались до чертиков, а потом наедались такос.

Дедушка снял крышку панели. Под ней оказалась путаница проводов и шестеренок. Он вытащил из кармана очки, нацепил их на нос и вгляделся вовнутрь:

– Ну да, теперь считается, что их придумали именно для этого. Естественно, те, которые строят сейчас, для этого и предназначены. Никто не помнит, что такое настоящий ролокостер.

– И что же это?

– Как по-твоему, почему на ролокостерах так любят кататься?

– Понятия не имею. И сам не люблю.

– А другие любят, из-за острых ощущений. И страшно, и увлекательно. Вдобавок на ролокостере можно ощутить кое-что еще. Если его построить правильно, с нужными виражами, поворотами, подъемами и спусками, и запустить на нужной скорости… то можно оказаться позади.

– Позади чего?

– Трудно объяснить. А! – Дедушка потянулся к клубку спутанных проводов, за которым чуть виднелось маленькое колесико настройки, спрятанное глубоко внутри.

Дьявол заглянул дедушке за плечо:

– Полагаю, это подтверждает цель ролокостера?

– Да. Но не подтверждает, что аттракцион сработает.

– Придется рискнуть.

– Погодите, – сказал папа. – Минуточку. Мы что, должны на нем прокатиться?

– Нет, тебе это не грозит, – сказал дедушка. – Твоя задача – вовремя потянуть вот этот аварийный тормозной рычаг. Он остановит ролокостер – быстро и, надеюсь, безопасно.

– Мне не нравится слово «безопасно», особенно в этом контексте, – вздохнул Стив.

– Другого не подобрать. Мы с тобой останемся здесь – я у пульта управления, а ты у аварийного рычага. И по моему слову ты его вырубишь. Немедленно.

– Нет уж, – твердо сказал папа, поворачиваясь к Дьяволу. – Я не позволю Ханне кататься на этой штуке. Вы что, совсем спятили?

Дьявол удивленно изогнул бровь:

– Не понял вопроса. Ханна должна прокатиться на ролокостере. Из-за родственной связи с матерью.

– Но вас же не волнует Кристен, – сказала тетя Зои, выходя из тени и скрещивая руки на груди. – Вас волнует только ваша драгоценная Машина. По-вашему, они вместе. А до Кристен вам нет дела.

– Верно. Но сейчас наши интересы совпадают.

– Я не позволю, – повторил папа. – Вы подумайте, что…

– Стив, – перебил его дедушка. – Судя по всему, он прав. Боюсь, что так оно и есть. Ролокостер – единственный способ быстро попасть туда, где оказались Кристен и машина. Выбора у нас нет, а Кристен в опасности. И весь мир тоже.

– Надо позвонить в полицию.

– Пустая трата времени. Все равно от полиции толку не будет. У нас нет выбора, честное слово.

Папа выругался и закусил губу.

Ханна видела, что ему на самом деле очень и очень не хочется соглашаться, но он помнил, как сказал ей: «Если отец что-то говорит, постарайся ему поверить». А еще, как она поняла, папа даже не подозревал, на что способен его отец.

– Все будет в порядке, – сказала она папе.

– Это неизвестно, – ответил он. – Этого никто не может знать. Пап, а что конкретно ты собираешься делать?

– Ничего особенного, – сказал дедушка. – Немножко увеличу скорость.

– Увеличишь скорость?

– На скорости пятьдесят миль в час это ролокостер. На бо́льших скоростях это нечто другое.

– Ну да, дряхлая развалина, которая рассыплется на части.

– Не рассыплется, – сказал дедушка, но без стопроцентной уверенности. – Аттракцион в отличном состоянии.

– Да, на обычной скорости.

– Сейчас не время для дискуссий, – сказал Дьявол Стиву. – Я могу устроить так, чтобы ты ни во что не вмешивался, но твой отец попросил дать тебе возможность сделать выбор самостоятельно. Я исполнил просьбу Инженера, однако мое терпение подходит к концу, да и время поджимает.

– Я тоже прокачусь, – сказала тетя Зои.

– Ты же не любишь ролокостеры, – напомнила Ханна.

– Не люблю. Но с тобой покатаюсь.

Папа уставился на сестру:

– Зои, а чем это поможет? Если эта штуковина развалится, то я потеряю вас обеих.

– Отец говорит, что не развалится, – вздохнула тетя Зои. – И я ему верю. А если что-то случится, то… Мы будем вместе.

– Пап, нам же надо найти маму, – чуть не плача, сказала Ханна. – Во что бы то ни стало. Немедленно. А другого способа нет.

Папа отчаянно пытался найти еще какой-нибудь веский довод:

– Ну хорошо. А что сказать копам, если они прибегут на шум и начнут допытываться, что мы тут делаем?

– Скажи, что вас черт дернул, – подмигнул ему старик в черном костюме.

Глава 37

Тетя Зои отыскала выход на лестницу, ведущую к посадочной площадке ролокостера, и они с Ханной, Дьяволом и Ветроцапом поспешно взобрались по ней.

Они молча стояли на площадке, прислушиваясь к негромкому лязгу внизу. Через минуту вагончики, раскачиваясь, выехали из пристройки сбоку.

Дьявол жестом велел Ханне сесть вперед, рядом с ним. Тетя Зои уселась на заднее сиденье, рядом с Ветроцапом. Брусья защитных перекладин опустились к поясу.

Внезапно вагончик тронулся с места. Первые пятнадцать секунд он ехал с небольшой скоростью по темному туннелю, а потом свернул налево и выехал наружу. Ханна помнила, как в прошлый раз вагончики медленно взбирались на первую горку, а потом стремительно неслись с нее.

От предвкушения у Ханны похолодело в животе. Вагончики лязгали, поднимаясь все выше и выше, а потом оказались на самом верху, в холодном ночном воздухе, а вдали сверкало под лунным светом устье реки Сан-Лоренцо.

– О господи! – выдохнула тетя Зои.

– Полный отпад! – захихикал Ветроцап. – Ну, понеслись!

Вагончик замер на вершине и вдруг, будто по ошибке, сорвался с обрыва. Ханна только начала привыкать к чувству падения, как вагончик резко накренился влево, потом вправо и тут же снова влево, а после этого понесся какими-то безумными виражами, от которых закладывало уши и неприятно сосало под ложечкой, а потом начал взбираться на очередную высоченную горку.

Ханна изо всех сил вцепилась в перекладину, не понимая, зажмуриться от страха или все-таки не закрывать глаза. Конечно, ужасно видеть, что променад остался далеко внизу, но зажмуренные глаза не позволяли подготовиться к очередному резкому повороту, когда казалось, что желудок остался где-то позади и ты больше никогда с ним не встретишься. Так продолжалось минуты две, но по ощущениям – гораздо дольше.

Внезапно вагончик замедлил ход и снова въехал в туннель. Поездка закончилась. Вагончик дернулся и остановился на площадке. Тетя Зои тихонько пискнула.

Ветроцап подпрыгивал на сиденье:

– Еще! Давай еще!

Поднялась защитная перекладина. Ханна посмотрела на Дьявола. Он задумчиво прищурился и спросил:

– Ты что-нибудь заметила?

Ханна помотала головой:

– Нет. Хотя… был один поворот, на самом верху, когда…

– Что?

– Не знаю. Я зажмурилась, и в голове все стало темно и блескуче… Но на секундочку показалось… ярче. Как вспышка.

– Ага. Наверное, мозговые клетки бились о стенки черепа, – проворчала тетя Зои. – Можно я выйду? Есть шанс, что меня сейчас стошнит.

– Да, я тоже заметил, – сказал Дьявол Ханне. – Ветроцап?

– Что, босс?

– Фонтаном, – торопливо добавила тетя Зои.

Дьявол ее не слушал.

– Сбегай к Инженеру, бес. Скажи ему запустить побыстрее.

– Побыстрее? – завопила тетя Зои. – Вы с ума сошли!

– Класс! – Ветроцап, восторженно улюлюкая, убежал в темноту.

В наступившей тишине слышались лишь стоны тети Зои, которой и впрямь было дурно. Потом по деревянным ступенькам затопали шаги.

– Ее папа не одобряет, – сказал Ветроцап, запрыгнув в вагончик. – Инженер тоже. Пообещал поднять на две отметки, но не больше. Иначе может не выдержать.

– Будем надеяться, что этого хватит, – заявил Дьявол.

Спустя три минуты раздался лязг, защитная перекладина снова опустилась. Мысль о новой поездке очень пугала Ханну, но ничего другого не оставалось. Если это единственный способ спасти маму, то Ханна готова была кататься на ролокостере столько раз, сколько понадобится. Вагончик начал взбираться на первую горку. Тетя Зои, смертельно побледнев, отчаянно вцепилась в перекладину.

– Я с тобой больше не дружу, – сказала тетя Зои Ханне. – И в Санта-Круз никогда больше не приеду.

А потом их подхватила чья-то гигантская рука и швырнула далеко-далеко.

Увеличение скорости было очень заметно. Часто на ролокостере кажется, что вагончик едет слишком быстро, что центробежная сила и замысловатая конструкция не смогут удержать его на узеньких рельсах, когда он несется с такой быстротой, что грохот, лязг и скрипы сливаются в жужжание пчелиного роя, а все сооружение как будто вот-вот развалится. Приходится убеждать себя, что в этом весь смысл развлечения, и мысль об этом вроде бы ободряет.

Но если знаешь, что ролокостер нарочно запустили со скоростью больше обычной, то подбодрить себя нечем.

И невольно думаешь:

«Мы разобьемся.

Умрем.

Прямо сейчас.

Хрясь! Шмяк!»

Вагончик мчался вверх и вниз, закладывал виражи и брал повороты с такой быстротой, что длинные спуски казались не страшнее коротких. Ужасало все подряд, и через полминуты Ханна заметила, что сооружение скрипит и раскачивается, чего в прошлый раз не было.

– Боже мой, – простонала тетя Зои. – Обалдеть…

Вагончик понесся быстрее, все прибавляя и прибавляя ход, и скорость стала какой-то неестественной, совершенно невозможной. Теперь Ханна не просто боялась, а была напугана до смерти; голову и все тело мотало из стороны в сторону так, что глаза закатывались, как шарики, и отказывались смотреть. Наверное, тетя Зои была права: у них вот-вот переломятся шеи, а мозги взорвутся и ошметками разлетятся во все стороны.

Вагончик взлетал и падал, теряясь в переплетении рельсов или зависая в невообразимой высоте над променадом. Когда начался подъем к вершине самой крутой горки, Ханна услышала новый звук, сначала еле различимый в механическом грохоте, а потом пронзительный и звонкий.

Сирена.

Она звучала где-то впереди. Как только вагончик взял очередной крутой поворот, Ханна обернулась и увидела, что далеко внизу, откуда-то из центра города, к променаду несется полицейский автомобиль, мигая огнями и громко сигналя.

Папа был прав. Кто-то вызвал полицию. И что теперь? Неужели их всех арестуют?

Именно тогда вагончик заложил крутой вираж на головокружительной высоте, как раз там, где Ханна в первый раз заметила вспышку, а сейчас на миг отвлеклась от всех впечатлений, и ее сознание скользнуло куда-то в сторону. Скорость, внезапная смена направления и прочие темные силы, действия которых не понимал даже дедушка, прорвали закраину мира, образовав временный проход в Позади.

Вспышка белого света на этот раз была очень яркой.

А потом…

Глава 38

…Стало очень холодно.

До ужаса холодно. Боже мой, как холодно! Так холодно, что сначала Ханне почудилось, будто их каким-то образом сорвало с рельсов и зашвырнуло в Сибирь.

А еще было темным-темно.

Она услышала, точнее, почувствовала какое-то негромкое гудение. Шмыгнула носом – холод пробирал до костей, – но звук получился глухим, будто она попала в какое-то закрытое пустое пространство. Она ощупала все вокруг и сообразила, что сидит на чем-то в той же самой позе, что и в вагончике ролокостера.

Она осторожно встала, радуясь, что не отморозила попу, и вдруг коснулась чего-то спиной. Ханна взвизгнула и отпрыгнула подальше.

– Ханна? Это ты? – раздался испуганный голос тети Зои.

– Да! А это ты?

– Надеюсь. То есть да, я. А где мы?

– Не знаю. Может, в Сибири.

– Что?!

Ханна нащупала тетину руку и почувствовала себя немного лучше. Тетина рука была такой же холодной, как у самой Ханны. На таком холоде недолго и простудиться.

Ханна повернулась в другую сторону и вытянула вперед свободную руку. Рука нащупала пустоту. Ханна сделала шажок вперед. Пальцы коснулись чего-то холодного и гладкого. Вроде бы железного.

– Мы внутри чего-то, – сказала Ханна.

Пальцы тети Зои зашуршали по стенам. Потом шуршание стихло.

– Слышишь?

– Тебя слышу, а что? – спросила Ханна.

– Ш-ш-ш!

Ханна прислушалась и поняла, что тетя Зои права. Откуда-то доносились приглушенные голоса и какое-то звяканье.

– Что это?

– Не знаю, – встревоженно сказала Зои.

– Надо выбраться отсюда, – заявила Ханна, стуча зубами. – И найти маму. Немедленно.

– Я попробую толкнуть. Кажется, эту штуку можно сдвинуть.

– Ага.

Тетя Зои налегла на стену. Изо всех сил. Послышался громкий лязг, и от пола до верха, выше головы, протянулась узкая полоска света.

Шум стал громче. Какие-то люди перекрикивались и разговаривали – не сердито, а деловито. Снова что-то звякнуло. Потом зашипело, будто что-то горячее опустили в холодную воду. Еще какой-то стук. Голоса.

Внезапно Ханна вспомнила, что уже слышала эти звуки. Сразу после того, как попала в ад через ворота в Сибири. Что все это значило?

– Тяжелая, – пожаловалась Зои, осторожно толкая железную дверь, и налегла сильнее.

Неожиданно дверь распахнулась.

За дверью оказалась кухня, по которой сновали люди.

Тетя Зои метнулась туда. Ханна последовала за ней. Обернувшись, она увидела высокую блестящую железную дверь, за которой маячили коробки и ящики фруктов, салата и мяса. Как холодильник дома, когда папа возвращался с покупками из супермаркета «Костко».

– Какого черта вы здесь забыли?

Толстяк в белой поварской куртке, застегнутой на все пуговицы, навис над тетей Зои.

– Мы… – начала Зои и умолкла, не в силах подыскать объяснения, как они оказались на огромной кухне, полной жара, клубов пара и запахов съестного, по которой как безумные носились люди – по большей части мужчины латиноамериканской внешности – с подносами, кастрюлями и сковородами.

– Ищем туалет, – торопливо добавила Ханна.

Толстяк повернул к ней потное сердитое лицо. Редеющая шевелюра взмокла от пота и липла к коже. Почему-то казалось, что ему нравится сердиться, будто ему за это платят.

– Туалет?

– Мы заблудились, – сказала Зои.

Толстяк заорал одному из поваров:

– Эй, Пез, как по-твоему, это туалет?

– Нет, шеф.

– Извините, – сказала Ханна.

– Марш отсюда! – крикнул толстяк, повелительно махнув рукой. – Быстро!

Ханна и тетя Зои торопливо пробрались через всю кухню, сквозь клубы ароматного пара, мимо ухмыляющихся поваров и судомоек, и вышли к двойным дверям, ведущим в относительно тихий коридор.

А потом оказались в ресторане.

– Так, – удивленно протянула Зои. – Где это мы?

За большими окнами просторного обеденного зала виднелись деревья, залитые солнечным светом. Зал был полон, за столиками и в кабинках ели, пили и переговаривались посетители, все больше парочками или группами, только одна старушка с длинными седыми волосами сидела в одиночестве; всех обслуживали стройные официанты и официантки в шалфейно-зеленой форме и накрахмаленных белых передниках. Все так атмосферно. Тарелки с изысканно разложенной едой были чересчур большими и квадратными, по последней моде.

Все выглядело красиво. Богато и пышно. Как в…

– Я знаю, где мы, – сказала Ханна.

Они остановились в центре зала.

– Это «Бистротехника». В Лос-Гатосе.

– В Лос-Га… Ты серьезно?

Ханна хорошо знала этот ресторан. Они всегда приходили сюда обедать. Тот самый ресторан, где пекли вкусные булочки. Где Ханна видела, как мама смотрит куда-то вдаль, будто…

– Извините, пожалуйста…

Мимо пробежал официант с подносом, уставленным тарелками. Тетя Зои удивленно посмотрела ему вслед. Ханна схватила ее за руку и повела в вестибюль, где за конторкой стояла красиво одетая женщина. Ханна окончательно убедилась, что они попали именно в это место, других доказательств не требовалось. Это был ресторан «Бистротехника» – Ханна никак не могла запомнить, как он называется, пока папа не объяснил ей про игру слов и что-то про французские рестораны, какие-то дискотеки и близость Лос-Гатоса к Кремниевой долине, а потом сказал, что того, кто придумал это название, надо поставить в угол и пусть стоит там хоть тысячу лет, пока не раскается.

– А как мы оказались в Лос-Гатосе? Это же в тридцати милях от Санта-Круза. И почему сейчас вдруг день?

– Не знаю, – призналась Ханна.

Женщина за конторкой смотрела на них большими улыбчивыми глазами.

– Наверное, ролокостер доставил нас сюда. Может быть, мама где-то здесь.

Тетя Зои увидела большие двери в конце вестибюля.

– Давай-ка выйдем наружу и проверим.

– Хорошо.

Они направились к дверям, которые выходили на широкую мощеную площадь. Только за этими дверями никакой площади не было.

Их окружали деревья. Не ухоженные и аккуратные, видневшиеся за окнами ресторана, а огромные и внушительные. Это был секвойный лес.

Ханна и тетя Зои оглянулись на ресторан. В Лос-Гатосе его с обеих сторон обрамляли дома, тщательно отреставрированные «под старину». А теперь городской квартал исчез, и здание ресторана одиноко стояло посреди леса, будто выдранное со своего постоянного места. Рядом с ним высились секвойи, такие огромные, что их вершины уходили к самому небу. Лес простирался во все стороны. Не было ни дорог, ни тропинок.

– Мне это не нравится, – сказала тетя Зои.

Они вернулись в ресторан.

– Что вам будет угодно? – спросила молодая женщина за конторкой.

– Спасибо, нам ничего не надо, – ответила Ханна. – Я ищу маму. Вы ее не видели?

– Нет, – сказала женщина, не переставая улыбаться; улыбка была до невозможности широкой. – Ничьих мам я не видела. Всего вам хорошего.

– Мне б чего-нибудь понятного, – буркнула тетя Зои.

В обеденном зале было шумнее обычного. Все смеялись и разговаривали одновременно, поэтому не верилось, что кто-то что-то слышит. Официанты и официантки обслуживали столики очень быстро, чуть ли не бегом. Ханна заметила, что некоторые посетители выглядят слишком бледно и как-то нездорово.

Тетя Зои и Ханна поспешно прошли мимо ряда кабинок, где сидели хохочущие люди. Какой-то старик ел салат «Луи» с креветками (этот салат всегда заказывал папа), запихивая его в рот горстями, а не вилкой. Розовый майонез стекал по пальцам старика, капал на рукава. За соседним столиком худенькая женщина маминого возраста поднесла к губам большой бокал и наклоняла его до тех пор, пока красное вино ручьями не полилось по щекам и не забрызгало блузку. Женщина не обращала на это внимания.

– Мне все это не нравится, – сказала Ханна.

– Мне тоже, – кивнула тетя Зои.

Они миновали двери в кухню и погрузились в клубы пара, стараясь вернуться к холодильнику. Теперь на кухне пахло горелым – как дома, когда мама с папой отвлекались и забывали что-то на гриле, и тогда валил дым и включалась пожарная сигнализация, а тот, кто не занимался приготовлением ужина, всегда шутливо объявлял: «Кушать подано».

Тогда. Тогда, когда они еще шутили.

На кухне стало жарко, по-настоящему жарко, а среди клубов пара мелькали силуэты поваров, как мачты парусников в тумане. Повара были какими-то очень большими, со вздутыми мускулами на татуированных руках, и провожали Ханну странными взглядами… будто охотились за ней. Всматривались в нее слишком пристально, непонятно, по какой причине. Ей это не нравилось. Ей хотелось быть…

– Ага!

Тетя Зои резко остановилась. Ханна с разбегу налетела на нее.

– Вот вы где, – воскликнул шеф-повар, преграждая им дорогу; в руках он держал большой мясницкий нож.

– Дайте нам пройти, пожалуйста, – сказала тетя Зои.

– Туалет ищете? – ехидно поинтересовался он. – Пи-пи захотелось, да?

Он двинулся к ним, похлопывая плоской стороной ножа по ладони. Клубы пара и запах гари словно бы сочились из рукавов поварской куртки.

– Давай вернемся, – испуганно сказала Ханна.

– Нифига, – сказала Зои. – Эй, мудак, прочь с дороги!

Повар взмахнул ножом, очертив в воздухе дугу рядом с Зои.

– Если долго мучиться, что-нибудь получится, – сказал он.

– Убирайся!

– Не могу. Меню не позволяет. А вы в нем – сегодняшнее специальное предложение.

Ханна схватила Зои за руку:

– Пойдем.

Шеф-повар продолжал наступать, занеся руку с ножом над головой.

– Лакомый кусочек, – произнес он сладким голосом.

– Пойдем отсюда поскорее, – завопила Ханна.

Мясницкий нож вжикнул по воздуху, едва не задев щеку Зои.

– Ладно, пойдем, – торопливо сказала тетя Зои.

Они бегом бросились к выходу.

– Свежачок, – забормотал шеф-повар, устремляясь следом. – Свеженькие суши. Пальчики оближешь.

Ханна потянула тетю Зои к дверям. Зои двигалась как во сне. Оскальзываясь на мокром полу, они проскочили в дверь и вырвались в коридор.

В ресторане все изменилось к худшему.

Люди по-прежнему болтали, но теперь многие выглядели жутковато. Руки странно подергивались. Лица пожелтели или стали землистыми. Какая-то женщина, тощая как скелет, жевала губу, и искусанный рот был словно бы перемазан густым красным вином.

Ханна с тетей Зои почти добрались до вестибюля, как вдруг все странные посетители встали из-за столов.

– О господи, – ахнула тетя Зои.

Остальные продолжали болтать и есть, не замечая, что их соседи встали. Странные посетители сначала двигались медленно, как зомби в компьютерной игре, но постепенно ускоряли шаг.

– К сожалению, у нас нет свободных мест, – бодрым голосом произнесла женщина за конторкой; с ее лица по-прежнему не сходила улыбка, которую словно бы прорезали ножом. Улыбка была слишком широкой. – Извините, но все места забронированы. Навсегда.

– Ничего страшного, – ответила тетя Зои. – Мы уходим.

Серые люди медленно плелись к вестибюлю, наталкиваясь на столы и сбивая на пол посуду и бокалы.

– Нельзя, – заявила женщина, преграждая путь к выходу. – Вы не забронировали столик.

– Нам не нужен столик. Мы уходим.

– Вы обязаны забронировать столик, иначе я вас не выпущу.

– Только попробуй, – огрызнулась Зои, схватила женщину за руку и резко дернула.

Рука оторвалась. Зои завизжала и швырнула руку на пол.

Женщина расстроенно поглядела на руку:

– Очень невежливо с вашей стороны. Как же я теперь запишу ваш заказ?

Серые люди были уже в двадцати шагах от вестибюля. Они двигались медленно, но не собирались останавливаться.

– Помоги! – крикнула Зои Ханне.

Ханна схватила женщину за пояс и потянула. Женщина качнулась вперед, не отрывая взгляда от руки на полу.

– Какие вы непонятливые. Я же вам сказала, Кристен у нас ничего не заказывала. И вам придется голодать.

– Кристен? – переспросила Ханна. – Вы же сказали, что ее не видели! Так зовут мою маму.

– А вот и нет, – произнес другой голос. Мужской.

Шеф-повар, растолкав плетущихся людей, выступил вперед. Он сжимал мясницкий нож крупной бледной рукой в старческих пигментных пятнах, хотя вовсе не выглядел стариком.

– У тебя нет мамы, – сказал шеф-повар. – И никогда не было.

– А вот и была!

– Нет. Она просто притворялась.

– Неправда!

– Не обращай на него внимания, – крикнула ей Зои. – Тяни. Сильнее!

Шеф-повар занес нож над головой. Похоже, он больше не сердился, а, наоборот, старался помочь, и свободной рукой удерживал серых людей. За ними, в ресторане, посетители продолжали есть и болтать, как будто вокруг не происходило ничего особенного.

– Так лучше, – сказал шеф-повар. – Будущее алчно и злобно. Оно тебя проглотит, малышка. Сожрет с потрохами.

– Тяни!!!

Шеф-повар взмахнул рукой, тетя Зои изо всех сил дернула женщину за конторкой, а Ханна потянула ее на себя, и женщина не устояла на ногах.

Зои отпрыгнула вправо, Ханна – влево, а женщина растянулась на полу, рядом с оторванной рукой.

– Привет! – обрадованно воскликнула женщина. – Я по тебе соскучилась.

Ханна с тетей Зои выскочили за дверь. Шеф-повар смотрел им вслед, а его волосы постепенно седели.

– Твоя очередь, бес, – сказал он.

Как только Ханна и тетя Зои оказались снаружи, все стихло. В лесу стемнело, но между деревьями еще струилось мягкое золотистое сияние, так что можно было идти.

Если бы только они знали куда.

Ханна тяжело дышала, не сводя глаз с ресторана. За дверями метались тени серых людей.

– А вдруг они выберутся оттуда? Они нас догонят?

– Не знаю, – ответила тетя Зои, поспешно отступая назад, потому что все больше и больше серых людей собиралось у двери и царапало ее окровавленными пальцами. – По-моему, нам надо убежать.

– Куда?

– Куда-нибудь. Мне все равно.

Глава 39

Тем временем происходило и всякое другое. Так оно всегда и бывает, и поэтому уследить за миром очень трудно. Вот оставишь кого-то ненадолго, надеясь вскоре к ним вернуться, а потом оказывается, что они, не дождавшись твоего возвращения, стали частью какой-то другой истории. Главная опасность подстерегает взрослого там и тогда, где и когда врата его разума распахиваются шире, чем он может предположить. Это случается без особых церемоний и без предупреждения. Просто в один прекрасный день обнаруживаешь, что одновременно происходит семьдесят важных вещей, и ты вынужден барахтаться в водовороте любви, упущенных возможностей, трудного выбора и цепкой хватки прошлого, не говоря уже о том, что еще нужно привести в порядок гараж. В общем, не надо укорять взрослых за то, что они слишком часто отвлекаются на всякие пустяки. На самом деле они ищут тормоз, который хоть на миг остановил бы безумное вращение мира и дал им короткую передышку.

Несмотря на грохот и лязг вагончиков «Гигантского ковша», несущихся по шатким рельсам, папа Ханны, крепко сжимая рычаг настоящего тормоза, все-таки расслышал вой приближающейся сирены.

– Приехали, – вздохнул он.

– Вот именно, – сказал дедушка, указывая в просвет механизма. – Посмотри.

Папа Ханны как раз успел увидеть вагончики, заходившие на второй круг.

– Что за…

Оба вагончика были пусты.

– И куда… А где все?

– Позади, – с облегчением улыбнулся дедушка. – Отличная машина. Жаль, что я не знаком с тем, кто ее построил.

– Да объясни же наконец, что такое это твое позади! И не надо делать вид, что я не пойму. Мне уже давно не десять лет.

– Ну, это действительно очень сложно. Если вкратце, то Позади – это ад, в который можно попасть, не умерев. Место, где мы становимся теми, кем не хотим быть. Но на самом деле все гораздо сложнее.

– Гораздо сложнее?

Дедушка напряженно вглядывался в панель управления, осторожно подкручивал настройки. Полицейская сирена завывала все громче и громче.

– Мы видим не только глазами, – сказал он. – Но и внутренним взором. А то, что нам дорого и близко, мы видим сердцем. Чтобы увидеть Позади хотя бы мельком, чтобы попасть в него – насильно или по своей воле, – место, предмет или человек должны полностью выйти из-под влияния человеческого духа и разума, на миг оказаться в совершенном одиночестве. Промельк Позади часто замечают дикие звери. Иногда – бездомные. Позади когда-то было обширнее, его было легче отыскать. А теперь приходится разрывать закраину, грань между мирами, с помощью таких устройств, как этот ролокостер. Попав в Позади, человек испытывает страх и одиночество. Но оттуда струятся потоки судьбы, которые формируют наши жизни.

Папа Ханны задумчиво кивнул:

– Ну да, ты прав. Я не понял ни единого слова.

– Я не в ладах со словами, – сказал дедушка. – С механизмами у меня получается гораздо лучше.

Сирена взвыла совсем близко.

– А то, что ты мне недавно рассказывал… Это же неправда?

По лицу дедушки было ясно, что все это – чистая правда.

– И тебе больше двух сотен лет?

– Дорога времени сложна и запутана. В Позади оно петляет, как ролокостер. Неизвестно, насколько долгим покажется им пребывание в Позади – годами или секундами. Но мы должны дать им как можно больше времени.

– А мама знала? Ну, про тебя.

Дедушка печально помотал головой:

– Увы, правила сделки этого не позволяли.

– Но… ты же выглядел моложе. Я помню. И фотографии…

– Это все ухищрения моего работодателя.

– А он на самом деле…

– Да. На самом деле.

На подъездной дорожке у ограды аттракциона зашуршали шины полицейского автомобиля.

– И сколько у нас времени?

– Посмотрим, – сказал дедушка. – Я запер двери. Если полицейские пойдут искать ключи, то у нас будет минут десять или пятнадцать.

– А если они просто выломают дверь?

– Тогда пять. В лучшем случае.

– А ты не можешь… ну, как-то помешать? Остановить время или…

– Я инженер, сынок, а не волшебник.

И они стали ждать.

Несколькими минутами ранее обшарпанный фургон остановился на улице напротив променада. Нэш, выключив двигатель, смотрел, как в сотне ярдах поодаль у променада затормозила полицейская машина. Из нее выскочили два копа и побежали к аттракционам.

– Какого черта они здесь? – с опаской спросил Джесси.

– Наверно, потому, что ролокостер сам собой заработал среди ночи.

– А как такое может быть?

Медленно повернувшись, Нэш уставился на него. Джесси испуганно заметил, что глаза босса стали черными-пречерными, с золотинкой по краям. Нет, ему просто показалось, потому что кругом темно. Наверное. Может быть.

– Ну, в общем, какая разница? – торопливо сказал Джесси. – Ладно, пойдем искать типа, который откроет чемодан.

Нэш отвернулся. Посмотрел вперед. Помолчал. Копы в родном городе были ему знакомы. Там была система. Связи, купленные за пачки денег в плотных конвертах.

Но родной город остался позади. А сегодняшнее задание – хотя сам Нэш еще плохо понимал, что именно оно значит, – было слишком важным, и нельзя было сорвать его исполнение, тупо ввязавшись в разборки с местными копами.

– Пока нет, – сказал он. – Подождем. Посмотрим, что случится.

Глава 40

От испуга Ханна и тетя Зои убежали в лес слишком быстро и уже через пять минут с трудом переводили дух. Земля под ногами была неровной, усыпанной сухими ветками, листьями и камнями. Первой остановилась тетя Зои. Она оперлась руками о колени, втянула в себя воздух и закашлялась.

– Теперь мне совершенно ясно, что любовь к «Мальборо лайтс» – дурная привычка.

Ханна обрадованно остановилась. Она с самого начала считала, что бежать сломя голову – не самое лучшее занятие, особенно если не знаешь, куда бежишь. А вдруг они бегут не туда, куда нужно? Понять бы только, куда именно нужно. Должна же быть какая-то цель. Правильный выбор. Путь, ведущий к маме. Ведь невозможно оказаться посреди глухомани, в месте, где нет никаких дорог, откуда не найти пути домой.

Или возможно?

Хорошо, что они отбежали подальше от ресторана. Его уже не было видно. За ними никто не гнался. Лес молчал, как умеют молчать только секвойные леса. Вот только…

– Что это?

– Не знаю, – сдавленно сказала тетя Зои, все еще дыша с трудом, но теперь беззвучно.

Они встали поближе друг к другу и медленно огляделись.

Деревья простирались во все стороны. Секвойи любят собираться группками, тесниться в кружок из пяти или шести деревьев, как старушки-сплетницы (только очень высокие). Лес выглядел как целое сборище таких старушек, которые внезапно замолкли. Казалось, что деревья вот-вот обернутся и покажут свои древние лица.

Что за звук раздался в лесу? Неужели какое-то дерево повернулось?

Звук послышался снова: откуда-то сверху доносилось тихое посвистывание, становясь все громче и громче. Потом оно превратилось в шелест и шуршание, по-прежнему где-то высоко над головой. Шуршание приближалось, будто кто-то шебуршал в кроне одного из деревьев. Ханна с тетей Зои уставились вверх, но так ничего и не разглядели.

– А кто живет в секвойях?

– Откуда мне знать? – сказала тетя Зои. – Я горожанка. А городским жителям известно лишь то, что на деревьях есть листья, все остальное приходится гуглить.

Шуршание и шорох приближались, постепенно превращаясь в глухое потрескивание. А потом…

– Осторожней!

Тетя Зои схватила Ханну и сдернула ее с места. С нижних ветвей ближайшей секвойи что-то сорвалось и, громко рыгнув, шмякнулось на землю, потом пару раз подскочило мячиком и наконец застряло в кустах.

Тетя Зои попятилась и прикрыла собой Ханну.

– Это что еще за чертовщина?

Куст зашевелился.

– Ух ты! – раздался голос из куста. – Я не против повторить!

– Да это же… – удивленно начала Ханна.

Ветроцап выбрался из куста и с довольной улыбкой заявил:

– Привет! Какая неожиданная встреча.

– Ой! – изумленно пискнула тетя Зои. – Какой огромный говорящий гриб!

– Но-но, попрошу без оскорблений, – сказал бес.

– Ну, теперь ты его видишь?

– Вижу… что-то, – сказала Зои, разглядывая Ветроцапа с таким видом, будто раздумывала, не сойти ли с ума. – Но лучше бы не видела. Оно… очень странное.

– А самое смешное, – заявил бес, – что, на мой взгляд, ты похожа на бритую мартышку. С дурацкой прической. Но главное, здоровско мы прокатились, а?

Тетя Зои улыбнулась:

– Все ясно. Вот почему я вдруг вижу это… эту хрень. Вот балда, как же я сразу не сообразила!

– Что? – спросила Ханна.

– Это все сон.

– Сон?

– Ну конечно, – заметно успокоившись, сказала Зои. – Ресторан, в котором ты часто бывала, сумасшедшая тетка, которая знает, как зовут твою маму, а потом вдруг лес, как в Биг-Суре, где мы были совсем недавно… Слава богу. Это просто дурацкий сон.

– Нет, не сон, – заявил Ветроцап.

– Сон.

– Не-а.

– Да сон же, – настаивала Зои.

– Минуточку, – сказал бес.

Он торопливо засеменил между деревьев, потом остановился и наклонил голову – точнее, верхнюю часть тела, – как будто что-то искал на земле.

Ханна совершенно растерялась. Неужели это всего лишь сон? Вполне может быть, но тогда это должен быть ее сон. Тетя Зои никогда не была в «Бистротехнике», у нее нет воспоминаний, которые во сне могут превратиться в кошмар о ресторане. Значит, это сон Ханны. Как обычно распознают, сон это или нет? Ханна знала один-единственный способ и тут же его применила – больно ущипнула себя за руку.

И ойкнула. Ничего не изменилось.

– Это сон, – уверенно заявила тетя Зои.

– Папа говорит, что в историях так нельзя. Сволочи не позволяют.

– Какие еще сволочи?

– Ну, те, для кого он пишет истории. Они не позволяют, чтобы все происходило во сне, а еще не хотят флэшбэков и голоса за кадром. А папа считает, что это глупо, потому что в голове у человека всегда звучит внутренний голос, а флэшбэки – это просто воспоминания. Но ему не позволяют. И папу это бесит.

– Потому что нельзя, чтобы в выдуманной истории появлялись другие выдумки. А в реальной жизни так можно.

– Как это?

– Ну, это трудно объяснить.

Бес вприпрыжку вернулся, сжимая что-то в кулачке.

– Вот, пожалуйста, – с победным видом заявил он. – Между прочим, мой старый дружбан.

На ладошке лежал камешек – маленький, дюйма полтора длиной, круглый и гладкий.

– Это… галька, – сказала Ханна.

– А вот и нет, – возразил бес. – Эй, Шмыгодер!

В камешке вдруг появились два крошечных глаза, оглядели всех кругом. Тетя Зои удивленно заморгала. Потом раскрылся крохотный рот с острыми загнутыми клыками. Рот зевнул.

– Чего тебе, Цап? – раздался глубокий зычный голос.

– Ой, что это?

– Это душерез, друзья мои, – заявил Ветроцап. – Самая распространенная разновидность демононов.

– Демононов?

– Ну да. Это такой тип демонов. Только не спрашивайте, какой именно, иначе мы здесь просидим до самого утра. И если уж совсем начистоту, я вас окончательно запутаю. Вы, главное, зарубите себе на носу, что душерезы существуют только в реальном мире. Они там повсюду. В каждом саду найдется парочка. А на пляже – так вообще на каждом шагу, поэтому лучше сидеть на подстилке.

– Да, дедушка говорил про душерезов, – сказала Ханна. – У меня в спальне есть статуэтка, которая должна их отвращать.

– Совершенно верно, – подтвердил Ветроцап. – Так вот, душерезы предпочитают делать свое дело, когда человек спит. Правда, приятель?

– Угу, – пробасил камешек. – Предпочитаем.

– Пробираются в окна или по водопроводным трубам. А некоторые люди иногда подбирают хорошенький камешек и несут домой полюбоваться, не догадываясь, что это никакой не камешек и вовсе не хорошенький. А наутро просыпаются мрачнее тучи. Потому что у них вся душа изрезана, как бумагой. Но главное вот в чем: душерезам позволено находиться только в реальном мире или в Позади, из-за того что они когда-то… ну, это не важно. Дело давнее, проехали. И поэтому им нельзя появляться ни в историях – а ты, шалунишка, сюда все-таки пробрался! – ни тем более в снах. Верно, Шмыга?

– Увы, но это действительно так.

– Что и требовалось доказать, спасибо за внимание, – заявил бес тете Зои. – Мы в Позади. И это не сон.

– Прошу прощения, – с важным видом изрекла тетя Зои, – но я не намерена прислушиваться к экзистенциальным философствованиям перезрелого спороносного толстого гриба.

Ветроцап ее больше не слушал. Он обернулся и вгляделся в чащу. Ханна заметила, что, пока они разговаривали, вокруг сгустилась темнота.

– Что там?

– Не знаю, – сказал бес, приподнимаясь на цыпочки и заглядывая Ханне за плечо. – Что-то не так.

Ханну очень обеспокоило заявление, что еще что-то может пойти не так.

– Что именно?

– Понятия не имею. Но отсюда лучше уйти.

– Куда? – встревоженно спросила тетя Зои. – В другое место с такими же деревьями?

– А вы куда шли?

– Туда. – Ханна ткнула пальцем. – Кажется, туда.

Ветроцап всмотрелся в темноту:

– Не-а. – Он повернулся градусов на тридцать. – По-моему, лучше туда. Что скажешь, Шмыга?

– Если честно, приятель, все зависит от того, куда вам нужно.

Пока бесы бурно обсуждали, что делать дальше, Ханна переводила взгляд с деревьев на тетю Зои и обратно. Тетя Зои заметно нервничала.

– Тетя Зои, что с тобой?

– Не знаю. Там что-то… Наверное, привиделось. Там, в чаще, кто-то бежит.

Ханна тоже заметила какое-то движение среди деревьев, но слишком быстрое, не разобрать, что или кто там. От этого ей стало не по себе.

И очень тревожно.

– Сюда что-то приближается, – сказала она.

Глава 41

Ветроцап подошел к Ханне. Они вместе всматривались в темноту, пытаясь увидеть, что прячется в тенях.

Тетя Зои и Шмыгодер переглянулись.

– Мне нравится твоя прическа, – сказал камешек.

– Спасибо.

Ветроцап шикнул на них.

– Мне страшно, – призналась Ханна. – И вообще, где Дьявол? Он же должен нам помогать!

– Не знаю, что с ним случилось, и, если честно, – сказал бес, не сводя настороженных глаз с деревьев, – сейчас нам без него лучше. Я его, конечно же, безмерно уважаю и все такое, но не забывай, что он – Лукавый, Отец лжи, а значит, не стоит полагаться на его советы.

– Но это же его владения!

– Как сказать… И да, и нет. Он может пролагать здесь пути, но не может заставить тебя ими следовать.

Тетя Зои ахнула, заметив чей-то силуэт в темноте между деревьями.

– Там кто-то есть, – прошептала она.

– Может, это шеф-повар?

– Нет. Кто-то в черном.

– А вот это уже нехорошо, – пробормотал Ветроцап. – В остроконечном колпаке?

– Кажется, да. Ой, вон там еще один.

Теперь их заметила и Ханна. Их было не два, а больше. Сначала их было трудно отличить от теней. Они были как пустота в ящичках комода, где ищешь и никак не можешь отыскать любимую вещь. Они были как тишина, когда очень хочется, чтобы тебя обнадежили и сказали, что все будет хорошо и что тебя по-прежнему любят, но вместо этого все молчат. И как будто это навсегда, постоянно и навечно.

Их было шесть. Нет, семь. Они двигались слаженно, как звериная стая.

– Стражи, – мрачно объявил Ветроцап.

Восемь. Девять.

– Всамделишные Стражи? – удивленно заморгала Ханна.

Десять. Одиннадцать.

– Да. Предлагаю убежать, и чем быстрее, тем лучше. Шмыга, ты поможешь?

– А то!

– Спасибо, дружище. – Бес швырнул камешек на землю, к лоскутным теням, трепетавшим среди деревьев, а потом обернулся к Ханне и Зои. – Бегите. Немедленно. Представьте, будто вас преследует дюжина Падших ангелов.

– А это поможет?

– Наверное. Тем более что это чистая правда.

Они снова бросились наутек, продираясь сквозь заросли и темноту, которая цеплялась за них, словно пыталась удержать.

Ханна оглянулась и увидела, что камешек крутится волчком, а вокруг него все начинает меняться. Воздух остекленел и как-то заострился. Казалось, об него можно пораниться, но порезы будут такими, что их не увидишь.

– Что он делает? – задыхаясь, спросила она Ветроцапа, который бежал рядом.

– То, что умеет. Он в этом большой мастак, но с ними, конечно же, не справится. Они кого хочешь обставят. И если они устроят за нами погоню, то нам грозят очень большие неприятности.

Ханна помчалась быстрее.

Тетя Зои бежала впереди, задавая темп и стараясь не подвернуть ногу на каменистом грунте; ее обуревало жуткое желание наплевать на своих спутников и понестись со всех ног, не заботясь ни о ком, кроме себя, но она из последних сил сдерживалась. Разумеется, она никогда бы так не поступила, но понимала, что каждый время от времени испытывает подобное желание. Она тоже оглянулась на бегу и с изумлением увидела, что к камешку (он теперь вращался с такой скоростью, что превратился в смазанное пятно) присоединилось нечто, выскочившее из-за деревьев.

Нечто больше всего напоминало белку. Черную, с кисточками на ушах. Белка скакнула к камешку и встала на задние лапы, держа передние на весу.

Потом она раскрыла рот и исторгла звук, похожий на рокот грозового облака, которое ворочается во сне; тяжелое гулкое грохотание пробирало до костей.

– Фигасе, – встревоженно пробормотал Ветроцап. – Начинается. Эй, пошевеливайтесь!

Они все быстрее и быстрее мчались по лесу, но бежать было тяжело, потому что земля тряслась и вздрагивала, а между деревьев сверкали изломы черных молний, превращая все вокруг в пепел и золу.

– Там что-то впереди, – выдохнула тетя Зои.

Вокруг было так темно, что Ханна ее почти не видела.

– Что?

– Какой-то огонек.

– Ветроцап, что там?

– Не знаю, – ответил бес. – Как по мне, так лучше заночевать в заднице Вельзевула, чем оставаться рядом с этой заварушкой. Так что давайте побежим к огоньку. И побыстрее.

Они снова побежали, но огонек продолжал мерцать на прежнем расстоянии, поэтому тетя Зои решила, что, наверное, бес и в самом деле непроходимо туп, а значит, все, что с ними происходит, – просто сон. Или кошмар.

В конце концов огонек все-таки начал приближаться.

– Это наш дом! – закричала Ханна.

Зои пригляделась и увидела, что Ханна права. Необъяснимым образом, хотя дело якобы и происходило не во сне, посреди леса стоял дом Стива с ярко освещенными окнами. Что ж, без всякого сомнения, это к лучшему.

В чаще позади сильно громыхнуло и загрохотало, будто что-то рушилось. Будто треснула какая-то прогнившая планета и сейчас разлетится на куски, рассыпая повсюду мертвые обломки.

Ханна припустила со всех ног и ухитрилась догнать тетю Зои, которая опять вконец запыхалась, но теперь до дома – до дома Ханны – оставалось всего несколько ярдов. Ханна метнулась к двери, вытянув руку, но внезапно остановилась, скользя по палой листве.

– Входи быстрее! – закричала Зои. – Открывай дверь.

Бес обернулся, пытаясь разглядеть, что происходит в лесу.

– Не медли, голубушка. Там дело плохо. Открывай дверь.

– А нам ничего не угрожает? – спросила Ханна. – Вдруг это не мой дом? Ресторан, в который мы попали, был ненастоящим.

– Нет, он был самым настоящим. Так он выглядит Позади.

Ханна посмотрела на окна дома, сияющие теплым ласковым светом.

– А как наш дом выглядит Позади?

– Не знаю, голубушка. Но если Падшие еще больше разозлятся, то нам несдобровать. Вообще-то, они любят важно надувать щеки и всех расталкивать и распихивать, но если кто-то из них действительно разъярится, то во Вселенной появится новая черная дыра. Мало не покажется, ты уж поверь.

Но Ханна мешкала. Позади снова глухо грохнуло. Через секунду сотни деревьев заполыхали факелами.

– Скорее всего, мама будет дома, – ласково предположила тетя Зои. – Ты же понимаешь.

Ханна ничего не понимала. Но дом все-таки был домом. Родным домом.

Она открыла дверь.

Глава 42

Они вбежали в дом, и тетя Зои торопливо захлопнула дверь. Ханну охватило чувство невероятного облегчения – наконец-то она оказалась в знакомом месте.

Чувство длилось меньше секунды.

Они попали вовсе не домой.

Как выяснилось, они испуганно жались друг к дружке на каком-то перекрестке, тускло освещенном уличными фонарями. Над головой нависало облачное небо, такое же удушающе-желтое, как там, Позади, куда они проникли через ворота в Сибири.

– Вот фигня, – вздохнул Ветроцап. – Им бы все шутки шутить. Где это мы?

– В центре города, – сказала тетя Зои.

Дверь, в которую они вошли, исчезла. От перекрестка тянулась улица к следующему перекрестку. Дорога и тротуары были пустынны. Ни машин, ни людей. Тягостная тишина. Место, которое лишили жизни.

– В центре города? В Санта-Крузе?

– Посмотри. – Тетя Зои указала напротив. – Вон туда мы пару раз ходили ужинать.

Там стоял семейный ресторанчик «Тинга», где подавали пиццу и макароны, а иногда с потолка спускался зеркальный шар, и все официанты начинали танцевать под музыку диско, а повара крутили над головами тесто для пиццы, а потом все вдруг останавливались и снова занимались своим делом. Ханне это ужасно нравилось. Даже мама неохотно соглашалась, что здесь очень весело. А папа говорил, что таким ресторанам место в аду. Может быть, он был прав.

– Ну и как это понимать? – спросила тетя Зои у беса. – Это настоящее место или нет?

– Настоящее, – сказал бес, обрадованный отсутствием леса, но все равно с опаской оглядывающийся по сторонам. – Все и всегда самое настоящее. В этом и весь ужас.

– Значит, мы в настоящем Санта-Крузе?

– Да. Но позади.

– Какое еще позади?

– Такое, как есть, голубушка.

– Так, объясни попонятнее, гриб, иначе, как только мы отсюда выберемся, я тебя поджарю. На маслице, с тимьяном.

– Знаешь, хоть ты и не демон, но умеешь страху нагнать, – с уважением проворчал Ветроцап.

– Что да, то да. Ну, рассказывай.

– Послушай, меня отправили на эту планету не для того, чтобы я здесь всем все объяснял, – обиженно заявил бес. – Лучше расскажите, что с вами случилось в этом ресторане в лесу.

Ханна рассказала бесу все, начиная от выхода из холодильника до разговора с женщиной в вестибюле, и описала, что произошло с некоторыми посетителями и с шеф-поваром.

Бес скорчил рожицу:

– Если честно, вам сильно повезло. Есть места, где всё гораздо хуже.

– Хуже?

– В общем, так, – продолжил бес. – Ваши серые люди – это потерянные. Те, кто не здесь, не совсем в себе, потому что их отвлекают всякие мысли в голове. Кто-то волнуется. Кто-то хандрит. Кто-то тревожится. Кто-то тоскует. Поэтому реальный мир кажется им тенью. Ну, или те, кто скрывает какой-то секрет. Например, женщина с бокалом красного вина – тайная пьяница, только очень старается не подавать виду. И за обедом больше всего боится сделать глоток, потому что кто-нибудь может подумать, что она опять напивается. Она не слышит, о чем разговаривают окружающие. Не чувствует вкуса еды. И в голове у нее одна мысль – можно ли выпить? Она живет отдельно от остальных, своей тайной жизнью, вдали от всех.

– Не понимаю, – сказала Ханна.

– Вот и хорошо, – заявила тетя Зои. – А что с шеф-поваром?

Бес пожал плечами:

– Не знаю. Может быть, ему всегда хотелось… – Он кашлянул и посмотрел на Ханну. – Сделать что-нибудь плохое.

– А почему остальные выглядели нормально?

– Наверное, у них в жизни все хорошо.

– И что, вот это и есть реальный мир?

– Боюсь, что да, – сказал бес. – Давным-давно, до того как вы расплодились, люди лучше умели видеть Позади. А сейчас на это способны только ваши шаманы и юродивые, ну, или эти, как их, которые сорок дней торчат в пустыне. Позади совсем рядом, когда ты одинок, поэтому всем и хочется быть в компании, с кем угодно, даже в этом вашем дурацком фейсбучике или в твитаграмме, или как их там. Шум и развлечения не дают распахнуться черному ходу в ваших головах. А лентяи, бездельники и одиночки работают на Дьявола.

Ханна подбежала к «Тинге» и заглянула в окно. В ресторане было пусто. Ни стульев, ни столов. Темно. Мертво. Убого.

Тетя Зои с бесом подошли к ней.

– Но если ресторан настоящий, почему же тогда мы вышли из него прямо в секвойный лес? А оттуда попали сюда?

Бес назидательным тоном произнес:

– С теми, кого любишь, не разлучаешься, даже если вы в тысяче миль друг от друга. А в разлуке день кажется долгим, как месяц. Время и пространство ничего не значат. Главное – что, кого и с кем соединяет. Ну как-то так. А Позади – это кусочек ада в каждом из нас.

– И что все это значит?

– Понятия не имею, – смущенно признался Ветроцап. – Просто слышал, как Дьявол это однажды сказал. Так что, наверное, это правда. Или ложь. Сами знаете, какой он.

– Но если это не наш дом, то где искать маму? – в отчаянии спросила Ханна. – А вы тут все какие-то разговоры разговариваете.

Бес не успел ей возразить, как из темного переулка послышался голос. Негромкий, но хорошо знакомый. Прозвучало одно-единственное слово. Имя.

Зои бросилась в переулок:

– Это она!

Растерявшись от неожиданности, Ханна замерла на перекрестке, а тетя Зои скрылась в переулке на противоположной стороне.

Ветроцап явно не понимал, что происходит.

– В чем дело?

Ханна метнулась в переулок, и бес последовал за ней. Тети Зои нигде не было, но впереди слышались быстрые шаги.

– Тетя Зои! Остановись! – крикнула Ханна и со всех ног побежала к повороту направо в конце переулка.

Бес обогнал ее и первым выскочил за угол. Они снова оказались на главной улице, неподалеку от Риттерхаус-билдинг, рядом с папиным любимым «Старбаксом».

Оглядевшись, Ханна заметила, как на противоположной стороне исчезает за углом чья-то тень.

– Туда!

Они перебежали улицу и нырнули в другой переулок, который вел на двухэтажную парковку.

– Ты знаешь это место?

– Да, – ответила Ханна. – Мы здесь паркуемся, когда приезжаем в центр.

Послышались шаги.

– Она там!

Они помчались на парковку. Там не было ни одной машины, только два пустых пролета с местами для стоянки под низким бетонным потолком. Колонны мешали окинуть взглядом все помещение.

– Я проверю в другом конце, – сказал бес и убежал.

Ханна прошлась вдоль пролета, внимательно глядя по сторонам. Тети Зои нигде не было. Вернулся Ветроцап и озабоченно заявил:

– Не-а, наверное, мы не туда зашли.

Снова раздались быстрые шаги. Голос тети Зои кого-то окликнул. Не Ханну. Эхо не позволяло понять, откуда слышится голос.

Бес поглядел на потолок:

– А там еще один этаж?

– Да.

Ханна метнулась к пандусу на второй этаж и хотела было побежать наверх, но бес ее снова удержал – на этот раз за руку.

– Осторожно, – сказал он. – Мне здесь совсем не нравится.

Ханна высвободила руку и бросилась наверх. Пандус вел на широкую площадку под открытым небом. Небо застилали темно-оранжевые полосы туч, как перед бурей. По углам площадки стояли фонари. В тусклом свете видно было, что здесь нет ни машин, ни тети Зои.

Но в дальнем конце что-то было. Там, в сумраке, притаилась огромная тень. В рост ребенка, но гораздо шире.

– Что это?

– Это… – сказал подошедший Ветроцап, – это волк.

– Волк? Выдуманный волк?

– Может быть, и нет. После того как люди изобрели ружья, звери стали прятаться в Позади. Они сюда приходят, когда их никто не видит.

Волк поднял голову и посмотрел прямо на Ханну. Его глаза светились золотыми огоньками.

– Хотя, по правде говоря, – испуганно добавил бес, – настоящие волки такого обычно не делают.

– А тут безопасно?

– Гм, а все утверждают, что я один такой тупой, – проворчал Ветроцап, схватил Ханну за руку и потянул к пандусу. – Нет, голубушка, здесь очень опасно. Пойдем. Быстрее.

– А вдруг он напал на тетю Зои? Она очень боится волков.

– Ни на кого он не напал. Мы бы услышали, как он ее ест.

Ханна продолжала упираться до тех пор, пока на первом этаже снова не зазвучали шаги и голос тети Зои. На этот раз можно было разобрать, что именно она выкрикивает.

Мамино имя.

Ханна, подталкиваемая бесом, не спускала глаз с волка и попятилась по пандусу, отходя на безопасное расстояние, а потом повернулась и пустилась наутек. Они ворвались на первый этаж, и, к огорчению Ханны, в противоположном углу парковки все изменилось. Вместо выхода на Уолнат-стрит там появился еще один пандус, но не наверх, а вниз.

– Офигеть, – хмуро сказал Ветроцап. – Ненавижу, когда такое случается. Этот пандус – очередная проклятая метафора.

– А что такое метафора?

– Пафосное имечко для бесов-планировщиков. Эти сволочи ужасно пронырливые. Плодятся в историях, как вши, и повсюду разбрасывают символы. А она, конечно же, внизу.

Они поспешили вниз по новому пандусу, но на середине остановились. Здесь, куда не дотягивался тусклый свет первого этажа, начиналась темнота. Они замедлили шаг и пошли осторожно, пытаясь сообразить, как далеко вглубь уходит пандус.

Когда пол под ногами выровнялся, все погрузилось в непроглядный мрак. Ханна, вытянув руки перед собой, шагнула в шелковистую черную тьму, но тут же вспомнила кое-что, обернулась и чувствительно шлепнула Ветроцапа по макушке.

– Эй, за что ты меня?

– Он тоже так делал. В Сибири. И ты засветился.

– А, ну да. Он это умеет. А ты – нет.

Ханна пристально вгляделась во мрак. Она давным-давно знала, что так глаза привыкают к темноте и можно увидеть то, чего сразу не заметишь.

Но это не помогло. Видеть было совершенно нечего. Внезапно раздался голос тети Зои:

– Ханна! Иди сюда скорей! Она здесь.

Глава 43

Кристен заблудилась.

Заблудилась окончательно и бесповоротно. Она бегала по подземной стоянке вот уже несколько часов, а может быть, несколько суток или даже лет. Она бросилась вдогонку за дочерью и неизвестной женщиной, как только они скрылись в темноте. Бегала она очень быстро. Она всю жизнь занималась бегом, и хорошо тренированное тело никогда ее не подводило. Но она их не догнала. Их нигде не было.

Либо подземная стоянка была без конца и без края, либо сама Кристен блуждала и сворачивала не туда. Пришлось замедлить бег, чтобы не наталкиваться на бетонные колонны, невидимые в темноте. Они стояли не рядами, а как попало. Куда бы Кристен ни кинулась, в каком бы направлении ни бежала, что-то преграждало ей путь. Она не могла даже отыскать стен или хоть каких-то ориентиров, позволяющих определить размеры этого выстуженного места. Она блуждала где-то в самой середине.

То и дело она окликала Ханну, но ответа не получала. Ханна ушла. И больше не вернется. Исчезла в будущем с кем-то другим.

Срывающимся голосом Кристен снова позвала дочь.

И на этот раз… что-то услышала.

Оставив Ветроцапа позади, Ханна помчалась в темноту нижнего этажа, туда, откуда вроде бы донесся голос тети Зои.

– Зои! Ты где?

– Ш-ш-ш!

Ханна повернула и побежала быстрее. Теперь, когда ее глаза привыкли к темноте, она разглядела силуэт тети, окутанный густым мраком. Зои стояла неподвижно и прислушивалась, склонив голову набок.

– Что ты здесь делаешь? – Ханна схватила тетю Зои за руку. – Пойдем отсюда. Надо искать маму.

– Вот я ее и ищу. Она где-то здесь.

– Не может быть.

– Может.

Ханна громко позвала маму. Звук отскочил от стен и упал на землю.

– Ее здесь нет. Она бы к нам подошла.

Зои подняла руку, требуя тишины. Ханна начала злиться – ну что за глупости, напрасная трата времени, надо выйти на улицу и продолжить поиски где-нибудь еще, где угодно, только не здесь, – но вдруг что-то услышала.

Звук шагов по бетонному полу. Совсем рядом. Шлепанье босых ног.

Ханна с тетей Зои обернулись.

Но там никого не было.

Кристен бросилась на звук. Снова больно ударилась о колонну, чуть не упала, но продолжала бежать, морщась от боли. Раз за разом выкрикивала имя дочери. Ответа не было.

Но она знала, что́ услышала.

Голос Ханны. Дочь ее звала.

Кристен остановилась и медленно повернулась кругом. Прислушалась.

– Позови меня, – сказала она как можно спокойнее. – Позови меня еще раз. Прошу тебя.

Она повторяла это снова и снова, не чувствуя, как слезы текут по щекам.

Ханна и тетя Зои переглянулись.

– Ты слышала?

– Да, я что-то слышала, – сказала тетя Зои. – И на улице слышала, как она тебя звала. Поэтому сюда и прибежала. Но она не здесь.

– Она… не совсем здесь, – сказала Ханна.

– Как это?

– Дьявол говорил, что тут для каждого все по-разному. Может быть, она совсем рядом, но не может отыскать к нам дорогу.

– И что же делать?

– Попробуем еще раз.

Они снова выкрикнули мамино имя. Ничего не произошло. Ханна запаниковала. Она знала, что мама где-то рядом. Она ее просто чувствовала. Мама была почти здесь, но очень далеко, а времени совсем не оставалось.

– Мама! – завопила Ханна. – Иди сюда!!!

Внезапно ее осенило: если Позади для каждого индивидуально, если все это – только о тебе самом, то надо отыскать место, где их пути пересекались, такое место, где было что-то от них обеих. Место, которое было о них.

– Мам, – настойчиво произнесла она, как можно четче представляя себе маму. – Нет, не приходи сюда. Иди домой, мама! Иди домой!!!

Что-то громыхнуло. Обернувшись, Кристен увидела свет в раскрытых дверях лифта, который чудесным образом возник в тридцати ярдах от нее.

Она бросилась к лифту, ворвалась в кабину, нажала кнопку. На этот раз лифт двигался медленно – очень, очень медленно, с дребезгом и лязгом, будто старая развалина, – и наконец двери снова открылись.

В тот же коридор.

Она побежала по коридору, хотя и боялась, что не отыщет своего номера, что и эти поиски будут такими же бесполезными. Но нет, дверь ее номера по-прежнему была чуть приоткрыта, удерживаемая язычком замка.

В номере ничего не изменилось. На экране телевизора один за другим сменялись виды Санта-Круза.

На письменном столе зазвонил телефон. Кристен метнулась к нему, схватила трубку, но ничего не услышала. Она бросила трубку, а потом снова подняла и прижала к уху, тыча пальцем в кнопку вызова консьержа.

– Ханна! – крикнула Кристен в трубку, но голос лишь эхом отразился от стен гостиничного номера.

Который… почему-то уменьшился вдвое.

Кристен медленно положила трубку и огляделась. Комната стала меньше. Кровать все еще стояла в нескольких шагах от Кристен, но стены сдвигались. С кровати теперь можно было дотянуться до окна.

Потолок тоже опускался. А потом вдруг ринулся вниз, скрипя, как железные колеса на трескучих рельсах.

Экран телевизора погас.

Потолок опустился еще на дюйм.

Кристен рванулась к выходу, потому что коридорчик у ванной сузился до ширины двери. Она схватила дверную ручку, потянула, но теперь дверь не открывалась. Кристен больше не могла попасть в гостиничный коридор. Она застряла в номере.

Кристен бросилась на кровать, потянулась за айфоном на прикроватной тумбочке. Изножье кровати сдвинуло стул и вплотную прижалось к письменному столу. Экран телефона растрескался. Когда это случилось?

Телефон не работал.

Кристен заорала на него. Он по-прежнему не работал.

Стены по обе стороны кровати подбирались к прикроватным тумбочкам. Массивные деревянные тумбочки могли сдержать напор, но…

Кристен посмотрела вверх. До потолка можно было достать рукой, и он продолжал снижаться. Опускался прямо на кровать. На Кристен. Выдержит ли ее тело, ее мышцы и кости?

Ее кости?!

Коридорчик у ванной так сузился, что в него было не протиснуться даже боком. До двери не добраться. Изножье кровати задвинулось под стол, обломки стула придавило к стене.

Кровать выдержит. Кровать прочная.

Хоть какая-то надежда.

Кристен прижала телефон к груди, скатилась с кровати и скользнула под нее как раз в тот миг, как потолок опустился еще ниже.

Она заползла под кроватную раму, в самую середину. Стены уперлись в тумбочки и придавили их к кровати с боков.

Со звоном разбились прикроватные светильники, но тумбочки устояли. Раздался скрип кроватной рамы, сдавленной в изножье и в изголовье. Потолок опустился на кровать.

Кровать стояла на толстых квадратных ножках. Хватит ли им прочности?

Что-то звякнуло. Кристен не узнала звука и завизжала, решив, что подалась рама. Потом почувствовала, как вибрирует телефон.

Она чуть сдвинулась, с трудом поднесла его к уху, крикнула:

– Помогите!

Тишина. А потом, откуда-то издалека, прозвучал спокойный тихий голос:

– Иди домой, мама. Иди домой.

Глава 44

Припарковавшись, копы выбежали на променад и бросились к аттракциону. К их удивлению, дверь в служебное помещение «Гигантского ковша» была заперта. Рэй, полицейский помоложе, хотел ее выломать. Рэю нравилось выламывать двери. У него хорошо получалось.

Коп постарше, Рик, полицейский с двадцатилетним стажем, остановил напарника, потому что за время службы твердо усвоил: ломать без особой надобности – себе дороже.

– А что же делать? – спросил Рэй.

– Найди охранника. У него должны быть ключи.

– Но…

– Да ты глянь, – сказал Рик, указывая на пустые вагончики ролокостера, грохотавшие по рельсам. – Там никого нет.

– И что?

– Расслабься, Рэй. Никого спасать не надо. Лучше разберемся с этим по-тихому, без напряга, а то потом всю ночь придется писать рапорты. Так что марш искать охранника.

Рэй припустил вдоль променада, зорко озираясь по сторонам и стараясь ничего не проглядеть. Он бежал размеренно, четко, как герой недавно просмотренного боевика, только, к сожалению, без помпового ружья. Он был готов ко всему.

– О господи, – вздохнул Рик, проводив его взглядом, обернулся к двери служебного помещения «Гигантского ковша» и заколотил кулаком. – Откройте! Полиция!

Дедушка с папой переглянулись.

– И что теперь? – спросил папа.

– Ключа у них нет, а ломать дверь они пока не станут, – сказал дедушка. – Подождем.

Папа Ханны всю жизнь старался избегать подобных ситуаций; ему не хотелось, чтобы люди, облеченные властью, обращались к нему, а тем более что-то приказывали. В тех случаях, когда с этим приходилось мириться – например, при досмотре в аэропорту или в разговоре с секретаршей дантиста, – папа немедленно делал то, что ему велели. Нет, он не боялся таких людей, просто понимал, что они наделены способностью весьма усложнить его жизнь.

Так что, когда человек в полицейской форме застучал в дверь, Стиву пришлось собрать всю волю в кулак.

Рэй добежал до самого конца променада, но так и не встретил никого из охранников, что, в общем-то, было неудивительно. Скорее всего, охранники совершали обход пару раз за ночь, а остальное время проводили в каком-нибудь занюханном баре за милю отсюда.

Внезапно он увидел тело, распростертое у входа к детским аттракционам. Он остановился и вытащил пистолет.

– Встать! – рявкнул Рэй, наводя дуло на неподвижную фигуру. – Встать немедленно!

Ответа не последовало. Рэй приблизился, по инструкции осторожно обходя тело по широкой дуге.

Потом он заметил нашивку на груди лежавшего и такую же – на плече. «Служба „Гарант“». Фирма, отвечающая за охрану променада. Видно было, что человек дышит. Пьян? Так нажрался, что не стоит на ногах?

– Я серьезно, – сказал Рэй. – Вставай, мудак. Тебе настоящий коп говорит.

Держа тело под прицелом, Рэй подошел поближе. Глаза охранника были открыты. Потом он моргнул. И через пару секунд снова моргнул. Рэй пнул его в бок.

Ничего не изменилось. Рэй отступил на несколько шагов, потянулся к рации, вызвать Рика.

Вытащил рацию и вдруг замер, уставившись в темноту за телом охранника. Там, в тени, виднелся еще один силуэт. На этот раз – не человеческий.

Овчарка. Собака лежала на боку. Размеренно дышала.

Может, в местный бар и пустили бы с собакой, но вряд ли стали бы поить ее пивом допьяна.

Рэй поднес рацию к губам, мысленно составляя высокопрофессиональный доклад. Вот это будет сенсация! Наверное, история попадет в «Санта-Круз сентинел». Надо бы хорошенько подготовиться. Во рту почему-то пересохло.

Чересчур пересохло.

Он обернулся. Охранник по-прежнему лежал без движения. Собака тоже.

Рэй медленно поворачивался кругом, не опуская пистолета. Хорошо бы посветить фонариком, но третьей руки не было, а с рацией расставаться не хотелось. Ничего не поделаешь.

– Кто там?

Во тьме было не разобрать, но вроде бы в дальнем конце променада стоял кто-то высокий.

Рэй моргнул и вгляделся пристальнее. Там никого не было.

Он решил, что с тактической и стратегической точек зрения лучше всего вернуться к Рику и рассказать ему о находке.

И заторопился назад.

Глава 45

На нижнем этаже парковки Ханна и Зои вздрогнули, услышав за спиной какой-то грохот. Они стремительно обернулись и увидели, что по пандусу к ним сбегает Ветроцап.

– Уходим, – сказал он. – Скорее.

На полу лежал обломок бруса. Со следами белой краски, облупившейся и растрескавшейся под солнцем.

Зои посмотрела на бетонный потолок, нависший над головами.

– А это еще откуда? – спросила она, подбегая с Ханной к пандусу. – И куда нам теперь?

– Не знаю, – напряженно ответил бес, глядя на верхний этаж. – Но из Позади надо выбираться, и чем быстрее, тем лучше. Края смыкаются. Если мы не успеем отсюда выбраться, то застрянем здесь навечно. – Он смущенно кашлянул. – То есть вы застрянете.

– Я никуда отсюда не пойду, – заявила Ханна, выйдя на улицу, где в мрачных тяжелых тучах то и дело зловеще сверкали жуткие дуги молний. – Мы должны найти маму.

– Еще неизвестно, здесь ли она, – сказал бес.

– Она пропала из спальни Ханны, – возразила тетя Зои. – Из-за запертых ворот. Где ей еще быть?

– Ну ладно. Значит, она где-то Позади. Но босс дал мне одно-единственное поручение: отыскать ее и машину, а потом вернуть вас на место в целости и сохранности. В общем, два поручения. Только не забывайте, он – Зло и о вас беспокоится самую малость, только потому, что вы родственники Инженера. Если б не это, здесь меня давно бы уже не было. Молнии видите? Сюда вот-вот заявятся Падшие. Шмыге их долго не удержать.

– Ты же сам не знаешь, как нас вернуть.

– Верно. Но я надеюсь вскоре разобраться с этим стратегическим упущением. И совершенно уверен, что отсюда этого не сделаешь.

– Нам надо попасть домой, – заявила Ханна. – Домой.

– Это мы уже пробовали, – напомнила тетя Зои. – Мы же вошли в дверь твоего дома.

– Мой дом – это весь город, – пояснила Ханна. – А надо вернуться домой, понимаешь? Поэтому я ей так и сказала.

– Кому? – спросил Ветроцап.

– Маме. Она была здесь. Ну, почти здесь. А нам надо попасть домой. Там, где ворота.

– Ворота… Ага, – протянул Ветроцап. – Интересно. Мне понятен ход твоих мыслей.

– А мне непонятен, – вздохнула Зои.

– Это вход в ад, – сказала Ханна. – Если мы пойдем через него, то, может быть, он нас выпустит. И это место, где пересекаются пути – мой и мамин.

– Ну, ничего лучше я придумать не смогу, – признался бес. – И потом, всем известно, что я туп как пробка. А далеко ли отсюда до твоего дома?

– Если бегом, то минут двадцать.

Ханна повела всех на соседнюю улицу, но вскоре заблудилась. Папа Ханны всегда возвращался домой разными маршрутами, надеясь, что таким способом Ханна лучше представит себе карту города. К сожалению, он добился лишь того, что Ханна так и не запомнила проверенного пути. Она растерянно стояла на перекрестке, оглядываясь вокруг, и думала, что так оно всегда и бывает: взрослые хотят научить тебя чему-то новому, но подходят к этому неправильно, потому что их метод основывается на том, что уже известно им самим.

– Куда теперь?

Ханна замялась и нерешительно указала на здание небольшой гостиницы (если судить по ржавой вывеске), где теперь находилась закусочная.

– Кажется, туда.

– Но… там же север, – уточнила тетя Зои.

– Может, и север, – выкрикнула раздосадованная Ханна, потому что «север» был как раз из тех противных доводов, которые постоянно приводят взрослые. – Но по-моему, нам туда.

Они перебежали через дорогу, и все вокруг стало знакомым. Здания теперь были больше похожи на настоящие, а центр города расплылся безымянным пятном между магазинами и жилыми районами. Дорога круто уходила вверх по склону, и Ветроцап быстро запыхался.

Тетя Зои схватила Ханну за руку:

– Осторожнее!

С неба свалился обломок бруса, ударился о землю и разлетелся в щепки. Брус был такой же, как на парковке, – старый, с облупленной белой краской и какими-то ржавыми заклепками. Ханна уставилась на него.

– Это…

– Да, – испуганно сказала тетя Зои. – Отвалился от ролокостера. Похоже, хорошего мало.

– Вот и я о том же, – добавил Ветроцап. – Ну, погнали.

Дорога на Мишн-Хилл очень крутая. Еще не так давно на этом подъеме Ханна все время ныла и просилась на руки, но теперь стремглав неслась вверх, обгоняя тетю Зои. Ветроцап еле поспевал следом. Ханна схватила его за руку и потянула за собой. У нее очень болели ноги, но до парка «Холи-Кросс», где заканчивался подъем, оставалось всего сто ярдов.

– Что это за шум? – тяжело дыша, спросила тетя Зои.

Наконец все добрались до вершины, и Ханна повела их в парк, который некоторые родители называли «Гостиницей для бездомных», а мама, слыша это, гневно сверкала глазами и ругалась себе под нос. Сейчас в парке никого не было. Но оттуда действительно доносился какой-то шум, прерывистый, будто завывания ветра в каньоне или сдавленные всхлипы ребенка, запертого в чулане.

Ханна направилась в самый темный угол парка. Бес с опаской поглядел туда и спросил:

– Точно знаешь?

– Да, – ответила Ханна. – Это тайная дорога. Там над шоссе есть пешеходный мост.

За углом был тупик и ограда из металлической сетки-рабицы. В тридцати футах под ними пролегало Первое шоссе. Ханна привела всех к пешеходному мосту. Разумеется, он не был тайным, просто о нем знали не все, поэтому Ханна решила, что это их с папой секрет.

– А, вот что шумит, – сказал Ветроцап, взобравшись по лестнице на мост.

Шум внезапно стал громче. С моста были видны одиннадцать темных силуэтов на шоссе.

Они безлико глядели вверх.

И выли.

Глава 46

В служебном помещении «Гигантского ковша» выжидали представители двух поколений. Папа Ханны стоял с поднятой рукой, готовый по команде опустить рычаг. Дедушка не сводил глаз с панели управления, а вагончики продолжали носиться кругами по горкам и петлям ролокостера.

А еще дедушка напряженно вслушивался, стараясь за стуком в дверь уловить другие, более важные звуки.

Рику надоело колотить в дверь. Немного погодя он решил, что Рэй был прав и что ее самое время выломать.

Он отступил на шаг, уперся руками в бока, приготовился выкрикнуть последнее предупреждение и тут увидел напарника, который торопливо возвращался с табельным оружием в руках.

– Рэй, что за фигня?

– Я обнаружил охранника. С собакой. Оба без сознания. Живые. Глаза открыты.

– Ну и что?

– А потом… Я заметил еще какого-то типа.

– Так, – сказал Рик, кладя руку на кобуру. – Где?

– Там. В другом конце променада. Вообще-то… ну, не знаю. Может, это был не тип, а просто тени.

Рик хотел было съязвить, но вовремя сообразил, что его напарник чем-то напуган. Рэй был бесшабашным сопляком, и испугать его было не так-то просто.

Чтобы подбодрить напарника, Рик решительно расстегнул кобуру:

– Не дело всяким подозрительным типам прятаться по углам и пугать добрых людей. Пойдем-ка проверим.

Не успели они сделать шаг, как все на променаде озарилось ярким светом.

Полицейские дружно зажмурились. А что еще сделаешь, если в ночной темноте внезапно вспыхивают десятки тысяч лампочек – и гирлянды на всех аттракционах, и фонарики над сувенирными ларьками, и вывески на закусочных и палатках – всех цветов радуги: и белые, и желтые, и красные, и зеленые, и лиловые, до невозможности яркие, будто их включили на полную мощность, чтобы было видно даже из космоса.

Когда напарники снова открыли глаза, все равно пришлось щуриться от яркого света. Рик привычно выхватил пистолет из кобуры.

– О господи, – прошептал Рэй.

Неожиданно свет погас – почти везде, за исключением одного помоста, освещенного ярдов на десять в обе стороны. Света было достаточно, чтобы увидеть то, что там появилось. Полицейские ошалело посмотрели туда.

– Что за хрень?

– Белка…

Черная белка с кисточками на ушах, словно запыхавшись от внезапного перемещения, уставилась на копов глазами-пуговками. Полицейские навели пистолеты на нее.

– И что теперь, Рик?

– Не знаю.

– Давай арестуем?

– Рэй, это белка.

– Это не просто белка, – произнес голос у них за спиной.

Копы стремительно обернулись. Высокий старик в черном костюме стоял в нескольких шагах от них, словно бы возникнув из ниоткуда. У него был внушительных размеров нос и большие бледные кисти рук в старческих пигментных пятнах. Его совершенно не волновало, что он стоит под дрожащими дулами пистолетов.

– Уходите, – сказал старик. – Немедленно.

Полицейские, как и следовало ожидать, никуда уходить не стали.

– А теперь что, Рик? – прошептал тот, что помоложе.

Рик задумался, продолжая целить старику в грудь. Теоретически ответ был ясен: зачитать нарушителю права, взять под арест и составить протокол с указанием мало-мальски вразумительных причин задержания. В данном случае, незаконное проникновение на охраняемую территорию.

Однако Рик служил в полиции не первый год. За время службы он уладил сотни бытовых конфликтов, тысячи раз усмирял разбушевавшихся пьяных гуляк и видел последствия десятков тысяч мерзких поступков, которые люди совершают, думая, что останутся безнаказанными. Он научился улавливать во всех этих происшествиях некий особый привкус и теперь в глубине души ощущал, что оказался в его средоточии.

Перед ним стоял тот, от кого исходило все зло.

Рик не понимал, что именно это означает, да и особо не задумывался. Он знал только одно: единственное, что по-настоящему имеет значение, – дожить до следующего эпизода, чтобы твоего персонажа не выпилили из сценария.

– Ролокостер включился из-за вас?

Старик кивнул.

– Жертвы будут?

– Постараюсь обойтись без жертв. Но время поджимает.

Рик вложил пистолет в кобуру и сказал:

– Мы с напарником сейчас вернемся в машину. Подождем минут двадцать. А потом все посторонние с променада отправятся в кутузку.

– Договорились.

Рэй уставился на напарника:

– Рик, ты шутишь?

– Пойдем, – сказал Рик. – И спрячь пушку. От нее все равно толку не будет.

Молодой коп вернул пистолет в кобуру. Полицейские обернулись. Белка сидела на помосте, не сводя с них оценивающего взгляда.

– Я – белка Судьбы, – изрекла она.

Рик и Рэй зашагали к выходу с променада, ожидая смертельного удара в спину.

Старик в черном костюме обратился к белке:

– Возвращайся в Позади, Ксжинфуцкс. Я скоро там буду. Мы и так слишком долго здесь возимся. Сделай, что можешь, но не задерживайся, если машина не объявится. У меня нет особого желания разрушать город. Пока еще нет.

Сосредоточенно почесав за ухом, белка начала сворачиваться в клубок, который становился все меньше и меньше, пока не исчез совсем.

В служебном помещении ролокостера папа Ханны покрепче ухватился за рычаг. Дедушка склонился над панелью управления. Они не знали, что происходило за дверью, но обрадовались, когда стук прекратился.

А вот механизм ролокостера начал издавать другие звуки.

– В чем дело?

– Не знаю, – сказал дедушка, вглядываясь в переплетение рельсов над головой.

Что-то заскрежетало. Через миг обломок деревянной подпорки свалился из темноты на пол и разлетелся в щепки.

– Что за…

– Он разваливается, – прошептал дедушка.

Дьявол выжидал, желая убедиться, что полицейские исполняют свою часть уговора. Как сказал однажды Ницше, нет моральных феноменов, есть только моральное истолкование феноменов[7]. Против Ницше Дьявол ничего не имел, несмотря на усы. Ницше бы понял. Мы смотрим на белку и говорим, что она прыгает, но если подумать о сути прыжка, то можно сказать, что прыжок и есть белка. Иначе говоря, мы делаем дурные поступки, но дурные поступки делают нас. Это действительно так, хотя ни один суд не сочтет этот довод оправданием.

Хорошие поступки тоже становятся частью нас – и не всегда можно удержаться от соблазна их совершать. Кем бы ты ни был.

Так что Дьявол шагнул в Позади и возник там из ниоткуда, в самом центре города. Он на миг замер, а потом улыбнулся, отчего рядом немедленно сдохла мышь.

Он простер руки, исторг в небо ужасающий рев – и перевоплотился.

Глава 47

– Это те самые… – прошептала тетя Зои.

– Ага, – сказал Ветроцап. – Плохи наши дела.

– А чего они хотят?

– Убить нас. Наверняка.

– И что будет, если умрешь в Позади?

– То, что хуже смерти. Ну, погнали!

Они пронеслись по мосту, сбежали по винтовой лестнице и оказались еще в одном тупике. В десяти шагах впереди очередной обломок подпорки ролокостера упал с неба и врезался в ограду, разлетевшись фонтаном щепок.

На шоссе стало тихо. А потом Падшие поднялись в воздух и с воем устремились к пролому в ограде.

Ханна, Зои и Ветроцап помчались вверх по склону. Ханна знала, что, преодолев этот участок пути, надо свернуть направо, к невероятно крутой, почти вертикальной улице Хай-стрит. Но здесь была еще одна тайная тропа, позволяющая срезать путь, – старая каменная лестница, которая вела почти к самому дому.

Тетя Зои и бес совершенно запыхались. Ханна тоже едва переводила дух. По большей части от страха. Завывания Падших раздавались все ближе и ближе. Ограда, хотя и проломленная, пока удерживала преследователей, но, судя по хрусту и скрежету выворачиваемых металлических столбиков, это было ненадолго.

Ветроцап начал отставать, потому что ножки у него были маленькие, а еще он все время оборачивался. На корявом буром лице появилось выражение, которого Ханна прежде не видела.

Задумчивое выражение. Оценивающее.

– Не оборачивайся, – крикнула Ханна. – Поторапливайся!

Она привела всех к лестнице, проложенной между домами и прорезавшей напрямую крутой изгиб улицы.

– Этого еще не хватало, – простонала тетя Зои при виде лестницы.

Сзади раздался грохот поваленной ограды. Они бросились бежать.

Пятьдесят одна ступенька. Ханна знала это точно, потому что не раз пересчитывала ступеньки, возвращаясь с папой с субботних прогулок. Пятьдесят одна бетонная ступенька. Только и всего.

Но в некоторых случаях пятьдесят одна ступенька – это очень много.

Не пройдя и четверти пути, Ханна оступилась и ободрала коленку. От боли на глаза навернулись слезы, и на миг Ханна решила, что дальше не пойдет, но тетя Зои вздернула ее за воротник, и Ханна встала на ноги. То есть на четвереньки. И так двинулась дальше. Зои делала практически то же самое, тяжело опираясь на ржавые железные перила и пыхтя, как старенький паровоз.

Бес по-прежнему отставал, потому что все время оглядывался. Ханна не сводила глаз с вершины лестницы. В лунном свете была хорошо видна верхняя ступенька, в которой неведомый строитель лестницы сделал два оттиска подков. Ханна упрямо шла вперед, не обращая внимания на окровавленную коленку и стараясь держаться вровень с тетей Зои.

Двадцать ступенек.

Она мельком оглянулась. Ветроцап взбирался следом. Внизу, на улице, появились первые тени. Вожак Стражей увидел лестницу и взвыл еще громче. Ханна принялась карабкаться быстрее.

Тридцать ступенек. Каждый вздох ножом пронзал легкие. Падшие выбрались на тротуар, и по бетонным плитам заскрежетали когти. Тридцать шесть ступеней. Тридцать восемь. Сорок. Сорок шесть…

И наконец – подковы. Ханна знала, что еще ждет впереди, но тетя Зои не была готова к этому. За лестницей начинался еще один подъем.

– Нам капец, – простонала тетя Зои.

– Не останавливайся, – выдохнула Ханна.

Зои в изнеможении повалилась на дорогу.

– Не могу. Я больше не могу! Прости, Ханна, мне… О господи!

Ханна обернулась и увидела, что за ними гонятся не только Падшие.

Откуда ни возьмись появился волк с парковки. Он зарычал на Падших, и они попятились. Волк их опередил и помчался к людям на верхней ступеньке лестницы.

Зои, которая больше всего на свете боялась волков, подскочила от ужаса, схватила Ханну за руку, и они бросились бежать, но ноги Ханны подгибались, как резиновые, а усталые мышцы словно бы превратились в желе. Тем временем на верхнюю ступеньку лестницы вскарабкался Ветроцап.

Он сделал несколько шагов и остановился.

– Бегите, – сказал он. – Я его задержу.

– Как?

– Не знаю. Что-нибудь придумаю.

– Мы тебя не бросим! – сказала Ханна.

– Босс дал мне задание, и если я его не выполню, то мне не поздоровится, даром что я нежить. Бегите.

Ханна подскочила к нему, поцеловала корявую щеку и прошептала:

– Спасибо.

Потом вернулась к тете Зои:

– Бежим!

Они начали последнее восхождение. Спустя несколько секунд бес выкрикнул: «Банзай!» – и прыгнул на волка.

Волк клацнул огромной зубастой пастью, но бес вцепился в косматую шерсть, будто в быка на родео, и вскарабкался на массивный загривок – излюбленное место бесов-невезучников.

Волк попытался избавиться от незваного назойливого пассажира, но бес уже запустил в него коготки и принялся нашептывать в громадные уши всякую отвлекающую чушь. Волк огромными прыжками несся по дороге, но вдруг споткнулся и врезался мордой в склон, да так, что затрясся весь холм.

Но с волком совладать непросто. Он быстро встал на все четыре лапы и помчался дальше.

Только Ветроцап не желал признавать поражения.

Он старался, как мог.

Тем временем Ханна и Зои, пыхтя, добрались до того места, где дорога идет по мосту через каньон, окаймленная с обеих сторон высокими благоуханными эвкалиптами, и наконец-то становится ровной.

Они бежали по середине дороги. Света в домах не было. С темного неба, затянутого тучами, начали сыпаться всякие предметы.

Заклепки. Шурупы.

Обломки брусьев, выкрашенных белым.

И хуже всего – какой-то кусок, покрытый красной краской, который явно был частью рельсового полотна «Гигантского ковша».

Но Ханна и тетя Зои настойчиво продвигались вперед, уворачиваясь от падающих предметов. За углом наконец-то показался дом Ханны – единственный дом в округе, где в окнах сиял яркий свет.

Они подошли к двери. Ханна повернула ручку, и дверь открылась. Коридор выглядел как обычно. Они вбежали в дом и захлопнули дверь за собой.

Это был дом Ханны. Настоящий.

Но в нем было очень холодно.

Тем временем на верхней ступеньке лестницы Ветроцап продолжал неравный бой: одной крохотной ручонкой бес вцепился волку в загривок, а другой бесстрашно (но безрезультатно) колотил его по массивной голове.

– Все, прекрати, – сказал волк, останавливаясь. – Они уже в доме.

– Ой, – сказал Ветроцап. – Это вы.

Глава 48

– Кондиционер включен на всю катушку, – поеживаясь, сказала тетя Зои. – А до этого не работал.

– У нас нет кондиционера, – с досадой сказала Ханна. Ей казалось, что ее предали. Они были дома. В ее доме. Здесь не может быть неправильно. Но сейчас здесь все было неправильно.

Дом больше не был домом.

Они ойкнули, когда что-то с грохотом ударилось о крышу и заскользило по черепице. Спустя миг мимо окна пролетел обломок подпорки ролокостера.

– Пойдем наверх, – крикнула Ханна, и изо рта у нее вырвалось облачко пара.

Пол в коридоре затянуло коркой льда. Оскальзываясь, они побежали к лестнице. Ковер похрустывал под ногами. С каждым шагом становилось все холоднее. Коридор верхнего этажа превратился в ледяную пещеру. Лед толстым слоем намерз на ковре, а со светильников свисали длинные сосульки. Стужа пробирала до костей, словно забивая в них острые гвозди. Морозный воздух при каждом вдохе обдирал легкие, будто наждаком.

Дверь в спальню Ханны была приоткрыта. Ее по-прежнему перегораживали ворота, но сквозь них было ничего не видно – проемы между прутьями затянулись льдом, замочная скважина смерзлась в ледышку.

– Почему здесь так холодно?

– Это ворота виноваты, – сказала Ханна, стуча зубами; она подошла к воротам и завертела головой, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за слоем льда. – Как туда попасть?

– Дьявол открыл их ладонью, – напомнила тетя Зои; она так дрожала от холода, что слова было трудно разобрать.

– Замочная скважина заморожена.

Тетя Зои пнула ворота. Ничего не произошло, только она ойкнула от боли. Она двинула локтем, стараясь выбить лед из замочной скважины. Лед не поддавался.

В дальнем конце коридора что-то глухо громыхнуло. Наверное, на крышу свалился еще один обломок ролокостера.

– У нас нет времени.

– Минуточку.

Тетя Зои встала на колени у ворот и поднесла к замочной скважине зажигалку. Близко-близко. Дрожащий язычок пламени на миг согрел коридор, но потом замер, отраженный в куске льда, будто в нем замерз.

Чуть погодя лед стал прозрачным, как стекло, и на его поверхности образовалась крошечная капля воды.

– Ага! – торжествующе выкрикнула тетя Зои. – Изгои общества тоже приносят пользу.

Потом она ойкнула и выронила зажигалку, которая слишком нагрелась. На замерзшем ковре зажигалка за несколько секунд остыла, и тетя снова ее подобрала.

Ханна пригнулась к воротам, стараясь не отморозить ухо, и прислушалась. Внутри было тихо.

– Быстрее, – сказала она.

– Законы физики – это еще одна область, которая, как ни досадно, мне совершенно не подвластна, – сказала тетя Зои и поморщилась, потому что зажигалка обожгла ей пальцы.

Из дальнего конца коридора снова донесся какой-то звук. На этот раз не грохот. Тетя Зои и Ханна запоздало сообразили, что громыхает не по крыше.

Звук раздавался в папиной спальне.

Сдавленное рычание.

Тетя Зои медленно встала. Ханна отошла от ворот. Обе посмотрели на дверь папиной спальни.

В дальнем конце коридора было темно, но там, во мраке, тени сгустились в какой-то силуэт.

Он шевельнулся, и в темноте засияли золотистые точки глаз.

– Хреново… – сказала Зои.

Это был один из Падших.

Он был похож на кучу вонючего черного тряпья, вытащенную на берег из заболоченного озера, где она мокла много недель. В его присутствии сердце сжималось от горя, как у людей, которые, взглянув на лицо трупа в морге, подтверждают, что да, это их родной и любимый человек.

Тетя Зои подтолкнула Ханну к двери спальни.

– Может, убежим? – с бешено колотящимся сердцем прошептала Ханна.

– Поздно, – сказала тетя Зои и протянула ей зажигалку. – Займись.

Ханна присела на корточки у двери и неумело чиркнула колесиком. С третьей попытки появился язычок пламени.

Тетя Зои заняла оборону. Страж медленно, тяжело шагнул вперед.

Ханна зашипела от боли, когда зажигалка снова нагрелась, подула на пальцы и снова чиркнула колесиком. Замочная скважина постепенно оттаивала, а Ханна терла и царапала лед, откалывая от него крошки.

Падший ангел приблизился еще на несколько шагов. Он становился все больше.

Ханна выковыряла очередной кусочек льда из замочной скважины. Но что делать, если, расчистив лед, она сунет руку в отверстие, а ворота не откроются? Это замо́к Дьявола, только он может его открыть. А где, спрашивается, Дьявол? Почему он не приходит на помощь? Почему все должны делать Ханна с тетей Зои?

– Так нечестно! – сказала Ханна и впервые поняла, что эти слова, которые она уже тысячи раз произносила за свою недолгую жизнь, на самом деле ничего не значат. Ни Дьяволу, ни всему миру нет дела до честности и справедливости.

– Ну что там? – с нарочитой бодростью спросила тетя Зои, глядя, как Страж медленно скользит по коридору. – Время поджимает.

– Да знаю я!

– Вот и хорошо, солнышко. Не отвлекайся.

Ханна перехватила зажигалку другой рукой. Вокруг наполовину расчищенной замочной скважины быстро таял лед.

Падший ангел рассмеялся – негромко, жутко, с таким звуком, будто у него сгнило горло. Он подобрался, шевельнув плечами, и приготовился к нападению.

Ханна отшвырнула зажигалку и начала скрести лед ногтями.

– Получается! – крикнула она.

Тетя Зои поняла, что́ сейчас произойдет, и, не отвечая, шагнула навстречу Стражу, прикрыв своим телом Ханну.

– Ты куда?

– Не отвлекайся, – спокойно произнесла Зои. – Все будет хорошо.

– Бежим отсюда!

– Нет. Ты должна попасть в спальню. – Зои оглянулась и увидела, что Ханна отколола от замочной скважины последний кусок льда. – Найди маму.

Ханна сунула ладонь в замок.

– На тебя сейчас бросится Страж!

– Пусть попробует.

Ладонь Ханны словно бы оказалась в огромной ледяной рукавице; Ханне почудилось, что ей жмут руки всякие подкроватные монстры. Она собрала все свои силенки, боясь, что ничего не выйдет, но замок с легкостью подался.

– Но тебе же совсем не нравится моя мама!

Тетя Зои улыбнулась:

– Нет, глупышка, она мне нравится. Просто мы с ней разные. Ну, иди уже, Ханна. Приведи маму домой.

Замок громко лязгнул. Ворота распахнулись внутрь, и Ханна влетела в спальню как раз в тот миг, когда Падший ангел кинулся на тетю Зои.

Глава 49

Спальня была ни капельки не похожа на спальню Ханны. Она стала гораздо меньше, и почти все место в ней занимала большая кровать, как в гостинице. Ханна упала на покрывало, затянутое хрусткой коркой льда.

Окно сдвинулось на место двери. А дверь и ворота куда-то исчезли. Из окна открывался знакомый вид, но Ханне было не до него. И вообще, там не должно было быть никакого вида, потому что из окна на этом месте виднелся бы коридор в доме.

Книжный шкаф пропал. И вся остальная мебель тоже. Осталась только кровать. И больше ничего и никого. Здесь ни для кого больше не было места.

– Мам?

Все было неправильно. Они все сделали неправильно. Пришли в неправильное место, а теперь тетя Зои погибнет, а все из-за того, что Ханна настояла, чтобы они вернулись домой. Она не умеет быть главной. Она была не права, и только теперь поняла почему.

Потому что у нее больше не было дома. Дом был просто зданием, из него пропало все, что делало его родным, уютным и безопасным. Здесь больше не было смеха, осталось только эхо; не было разговоров, только неуклюжие попытки заполнить тишину; не было музыки, только неумелое бренчание. Здесь остались только «нет», «никогда» и «не будет».

Дом превратился в Позади. В его молчаливое печальное сердце.

Ханна закрыла глаза, вдохнула холодный воздух. Услышала негромкое тиканье.

Замерла.

Под кроватью что-то было.

В коридоре тетя Зои изумленно уставилась на непонятное существо. Когда оно бросилось к ней, то внезапно изменилось на середине броска, направленного к ее горлу, точнее, непосредственно на глотку, с предсказуемо болезненным и наверняка смертельным результатом.

Однако на лету Страж с легким хлопком превратился в нечто другое. Нечто гораздо меньших размеров, но тоже черное, с кисточками на ушах.

Существо прыгнуло на пол и замерло перед Зои, глядя на нее черными глазами-бусинками.

– Что… что это? – опешила Зои.

– Я – белка Судьбы, – заявило существо. – И мне нравится твоя прическа.

Ханна боязливо сдвинулась к краю кровати. Ничего плохого не произошло.

Она сдвинулась еще чуть-чуть. Осторожно свесила голову с замерзшего покрывала, посмотрела на матрас и, глубоко вздохнув, с опаской заглянула под кровать.

Там кто-то был.

Распростертый на полу, вжатый в узкое пространство. Глаза закрыты, кожа посинела от холода, волосы заиндевели. Тиканье оказалось дробным стуком зубов, едва двигавшихся, потому что челюсти свело от мороза.

– Мама! – закричала Ханна.

Стук прекратился. В тишине тихонько хрустнули смерзшиеся ресницы, веки дрогнули.

Голубые глаза заморгали. Рот открылся, закрылся, снова открылся.

– Ханна?

Мамин голос доносился откуда-то издалека, будто за пять тысяч миль отсюда. Ханна сообразила, что маму надо немедленно вытащить из-под кровати, пока она окончательно не замерзла.

Ханна втиснулась в узкое пространство между кроватью и стеной, потянулась к маминой ладони. Мама не могла даже двинуть рукой, примерзшей к телу.

Ханна переплела пальцы с мамиными и потянула. Мама шевельнулась.

Ханна продолжала тянуть, мама задвигала руками и ногами, постепенно приближаясь; с маминых волос падали ледышки, таяли на лице.

Ханна проползла в изножье кровати, чтобы дать маме место. Наконец мама высвободила голову, потом руку и ногу. Ханна помогала, чем могла, и вот уже Кристен выползла из-под кровати и, морщась, повернулась на бок, а потом встала на колени.

Ханна не могла больше ждать и крепко обняла маму. И мама ее тоже обняла холодными, промерзшими насквозь руками.

– Я тебя не ненавидела, – прошептала Ханна.

– А вот и неправда. Ненавидела, – сухим, надтреснутым голосом сказала мама. – Это хорошо. Лучше ненависть, чем ничего.

По крыше что-то грохнуло. Кристен вскрикнула, прижимая дочь к груди и испуганно глядя на потолок. По черепицам застучало, будто шел град. Заклепки и шурупы, сообразила Ханна.

– Мам, надо уходить отсюда.

– Не могу.

– Здесь опасно. Надо уходить.

– Я не могу уйти, – чуть не плача, сказала мама. – Мне некуда идти. Нет спасения. Нет выхода. Мне надо спрятаться.

– Выход всегда есть, – сказала Ханна.

– Ты не понимаешь, – вздохнула мама. – Я постель сама стелила, мне в ней и спать. Я во всем виновата. Я должна остаться.

– Ничего ты не должна! – Ханна встала и заставила маму подняться.

Она усадила протестующую маму на кровать и распахнула окно, впустив в спальню аромат сосен и эвкалиптов с легким запахом моря.

– Ты знаешь, где это?

Мама уныло помотала головой. Деревья, столики для пикника. Она ничего не узнавала.

– Узна́ешь, – уверенно сказала Ханна.

Маме было трудно лезть в окно. Замерзшие руки и ноги плохо слушались, а сама она была больше Ханны. Она просунула голову в окно и чуть не застряла, но потом все-таки протиснулась дальше. Оставалось преодолеть четыре фута до земли. Мама понемножечку высовывалась за оконную раму до тех пор, пока сила тяжести не сделала свое дело. Кристен мягко шлепнулась на траву.

Ханне пришлось встать на цыпочки, чтобы влезть на подоконник, а после этого дело пошло быстрее, но от окна до земли действительно было далеко.

К этому времени мама уже стояла под окном, протягивая к Ханне руки. Ханна спрыгнула прямо маме в объятья, но маме пришлось быстро опустить ее на землю. Вот уже несколько лет Ханну никто не держал на руках – слишком тяжелая, – но на один прекрасный миг она снова ощутила восхитительное чувство пребывания на планете Мама.

Ханна вывела маму на тропинку.

– Это… Это парк «Оушен-вью», – недоуменно сказала мама.

– Ну да.

– А как мы сюда попали?

– Не важно. Раскачай меня, – сказала Ханна и побежала к качелям.

Кристен, растерянно оглядываясь, пошла следом. Роща секвой на холме, старые столы для пикника, где тысячи раз праздновали дни рождения, ели пирожные и торты, морковные палочки и чипсы тако и радостно переглядывались родственники. Дощатые и бревенчатые дома неподалеку; Кристен со Стивом когда-то подумывали купить один из них, но сообразили, что Ханна скоро вырастет и соседство с парком будет не так важно, как близость хорошей школы, поэтому решили приобрести недвижимость в западной части города. Расчеты, решения, мысли о будущем, а не о настоящем, беспокойство о втором и третьем акте, хотя еще не окончен первый… Добро пожаловать во взрослую жизнь. Оставьте мечты за порогом.

Кристен взглянула на тропинку, ведущую к океану, надеясь увидеть берег и променад, но там клубилось туманное облако.

– Мам, ну давай же!

Подойдя к качелям, Кристен удивленно заметила, что Ханна выбрала не «взрослые» качели, а забралась – с большим трудом – в корзинчатое сиденье для малышей.

– Ты давно из них выросла, – сказала Кристен.

– Знаю. Раскачай меня, пожалуйста.

Кристен нагнулась, подтолкнула сиденье. Ханне пришлось поджать ноги, чтобы они не волочились по земле. Она решила, что похожа на кузнечика, и сказала об этом маме, и они обе рассмеялись. В тишине смех звучал странно.

Кристен все сильнее и сильнее раскачивала качели, пока не вошла в ритм, а Ханна летала вверх и вниз, а потом у мамы устали руки, и пришлось остановиться.

Ханна не распрямляла поджатых ног, дожидаясь, пока качели не остановятся самостоятельно. Потом наконец встала, ухватилась за цепи и вылезла из корзиночки.

Когда Ханна подошла к маме, та посмотрела на нее, стараясь скрыть печаль во взгляде, и сказала:

– Нам сюда уже не вернуться.

– Знаю.

– Я испортила эту историю, Ханна. Она сломалась. Я больше не могу ее чинить.

– Но ты ведь и не хочешь, правда? Ну… если бы могла.

– Назад вернуться невозможно. – Мама заплакала. – Так не бывает. Извини. Здесь было очень хорошо.

– Знаю. Это очень грустно. Но сюда приятно заглянуть, даже если нельзя остаться.

Мама горестно кивнула, а Ханна наконец удостоверилась в том, что подозревала с того самого момента, как они сюда попали, но о чем она не хотела думать, в последний раз качаясь на качелях.

Она поглядела на вершину горок и увидела, как там возникают черные тени. В остроконечных колпаках.

Все несбывшиеся мечты. Ветер, который сдувает твой дом. Теней пока было всего четыре, но Ханна знала, что их скоро прибавится. В голове звучали гудящие, жужжащие шепотки. Звук Биг-Сура. Аура Падших. Скрытые течения. Наши поступки.

– Нам пора уходить, – сказала она маме.

– Не торопись. Можно еще…

– Нет, нельзя.

Тени появлялись одна за другой. Они больше не замирали на вершине горок, а уверенно двигались вперед по лужайке, будто загоняя добычу в ловушку.

Мама заметила взгляд Ханны и тоже посмотрела в ту сторону.

– Что это?

– Это «пора уходить».

Они торопливо пошли по тропинке.

– Куда теперь? – испуганно спросила Кристен. – Я не хочу больше лезть в окно.

– А у нас больше не получится. Его нет. Мам, мы уже не вернемся в тот дом.

Одиннадцать теней собрались вместе. Гудение стало громче. Ангелы повторяли свои имена, будто колдовские заклинания. Хотели заставить людей действовать по своему наущению, потому что без людей боги – всего лишь пустые слова и устаревшие идеи.

– Но…

– Пойдем.

Ханна схватила маму за руку и побежала. Кристен спотыкалась, ковыляя на полуоттаявших ногах, но постепенно прибавляла шаг. Вдвоем они помчались по гравийной тропке, мимо высоких деревьев, где воздух был мягок и ласков, как дыхание на лбу, когда тебя целуют на ночь.

Ханна бежала все быстрее и быстрее, и мама не отставала. Тропинка вела к отвесному обрыву, туда, где на месте променада и океана простиралась пустота.

– Куда мы бежим? – задыхаясь, спросила Кристен.

– Ты мне веришь? – сказала Ханна.

– Да, но…

– Мы уходим.

Они подбежали к краю обрыва, Ханна крепко схватила маму за руку, чтобы она не вырвалась, и в конце тропинки они вдвоем прыгнули в облако.

Глава 50

Едва они покинули парк, Позади схлопнулось. Как только Ханна мельком увидела устройство истории взрослых, частью которой была сама, и озарила ее ясным светом детства – он, конечно же, не проникает во все тени, но сияет очень ярко, – то Позади, как кот, откашливающий комок шерсти, исторгло из себя всех, кого туда затянуло, и его границы сомкнулись со звуком, подобным раскату грома.

Дедушка и папа Ханны (который готовился дернуть тормозной рычаг, боясь, что «Гигантский ковш» вот-вот развалится) с огромным облегчением увидели, что в первом вагончике ролокостера снова появились люди. Ханна, Кристен, тетя Зои. И белка, которая быстро ускакала. Во втором вагончике сидел Дьявол, а ему в загривок крепко вцепился Ветроцап.

Папа Ханны изо всех сил дернул рычаг аварийного тормоза, вся огромная конструкция содрогнулась и задребезжала, вагончики замедлили бег и, совершив последний круг по горкам и петлям ролокостера, подъехали к посадочной площадке, где наконец остановились под градом заклепок и шурупов. Все выбрались на площадку, обнялись и, смеясь, вышли на променад.

А там им преградили дорогу четверо.

Перед ними стоял чемодан с Машиной жертвоприношений. В руках у Нэша был пистолет.

– Так, теперь можно сделать по-хорошему, а можно по-плохому, – сказал Нэш, наводя дуло на дедушку. – Лично мне хочется, чтобы ты выбрал по-плохому.

Ханна заметила, что вокруг, на крышах ларьков и магазинчиков, появились одиннадцать темных фигур. Наблюдали. Выжидали. Она чувствовала их уныние и ненависть, такую невыносимо тягостную, что от нее мутило. Ясно было, что их совместная мощь так велика, что Дьявол не может расправиться с вооруженным типом. Наверное, он сейчас вообще ничего не мог сделать.

Она поняла, что вот-вот настанет конец света.

– Я тебя знаю, – сказал Дьявол. – Склад в Майами.

– Точно, – кивнул Нэш. – Ты решил, что я для тебя слишком хорош. Или слишком плох.

– Очевидно, я был не прав. А ты обзавелся тем, что принадлежит мне. Оказывается, эта вещь так и не попала в Позади.

– Тоже верно. Только теперь эта штука принадлежит не тебе, а мне.

– Да неужели? – кисло усмехнулся Дьявол. – По-твоему, ты способен ею обладать? Ты хоть понимаешь, что это значит? Что она на это скажет?

– Что у меня она есть, а у тебя ее нет, – ответил Нэш.

– Точнее говоря, у нее есть ты, но это не важно. И что ты собираешься с ней делать?

– Заставлю ее работать в другом направлении.

– Лучше не надо, – сказал Дьявол. – Ты можешь себе представить, что произойдет, если все зло, совершенное с незапамятных времен, вернется в этот мир? Однажды это уже хотели сделать с помощью одного из первых таких устройств. Оно работало с меньшей эффективностью, но память об этой попытке сохранилась в легенде о ящике Пандоры.

– Никогда о таком не слыхал.

– Там все очень плохо кончилось.

– Вот и славно, – сказал Нэш. – Мне это нравится.

Дьявол окинул взглядом темные силуэты на крышах:

– И что тебе пообещали мои бывшие напарники?

– Ничего.

Джесси растерянно уставился на Нэша. Он-то думал, что главарь, получая мысленные указания от этих существ, договорился об оплате. Разумеется, Джесси понимал, что речь шла не о деньгах или о крутых тачках, потому что деньги и вещи не могут заменить настоящей награды, такой как власть или сила. Неужели Нэш так ничего и не попросил?

– Истинное зло не совершают ради вознаграждения, – заявил Нэш. – Зло совершают ради самого зла.

– Я тебя недооценил, – хмыкнул Дьявол.

– Ага. А теперь поздно. – Нэш кивнул на чемодан. – Сейчас эту штуку откроют и переналадят. Как я понимаю, есть только один человек, который сможет это сделать. Вот этот старикан.

– Верно, – спокойно подтвердил дедушка. – Но в этом и заключается проблема.

– Что за проблема?

– Я этого не сделаю.

– Ну, я так и думал, – сказал Нэш. – Душу, проданную Дьяволу, нельзя перепродать.

– Нет, – возразил дедушка. – Ты не понимаешь. Тебя нужно остановить любой ценой.

– Даже ценой твоей жизни?

– Она не имеет значения.

– Если я тебя пристрелю, то ничего не добьюсь. Я это понимаю, не дурак. – Нэш медленно направил пистолет на папу Ханны. – А что, если я пристрелю твоего сына?

Решительное выражение дедушкиного лица мгновенно стало удрученным.

– Пап, не делай этого, – сказал папа Ханны.

– Надо же, – раздраженно заметил Нэш, на миг опустив пистолет. – Мне что, придется перестрелять всю семью?

Большим пальцем он снял пистолет с предохранителя. Щелчок был очень громким. Он прозвучал, как последнее тиканье часов, которые остановились навечно.

– Пап, не смей, – сказал папа Ханны. – Если я хоть самую капельку понимаю, о чем идет речь, этого делать нельзя.

– Стив…

– Нет, – твердо произнес папа Ханны.

– За Машину отвечаю я. Я ее построил.

– А я – твой сын. Значит, я тоже к этому причастен. Она – часть нашей семейной истории. Не смей этого делать.

– Ну что за фигня, – вздохнул Нэш. – Меня явно не принимают всерьез. – Он снова навел пистолет на папу Ханны. – Но мы сейчас это изменим. Прощай, чувак.

Ханна в ужасе смотрела, как палец Нэша касается спускового крючка.

– Стой, – сказал Дьявол.

Мир замер. Все стихло. Палец Нэша застыл на спусковом крючке. Падшие ангелы, как один, подались вперед.

Дьявол повернулся к Инженеру:

– Открой Машину.

– Не могу, ты же знаешь, – сказал дедушка.

– Можешь. И откроешь. Он убьет не только твоего сына. Ты служишь мне, и служишь хорошо. Твои обязанности перейдут к твоим потомкам. В этом поколении и в следующем. В девочке тоже течет твоя кровь. – Дьявол пронзил Ханну взглядом и посмотрел на дедушку. – Открывай.

Дедушка долго не двигался, а потом его плечи поникли.

– Ладно, – сказал он.

Глава 51

Дедушка стоял перед чемоданом, глядя на него, как на свою могилу. Он порылся в карманах жилета и достал какие-то инструменты. Потом опустился на колени, ласково погладил обшарпанный чемодан, будто это был любимый старый пес, а не самая опасная вещь на свете.

Он поднес к ручке чемодана один из инструментов и приступил к работе. Все молча следили за ним. Ханна знала, что ни мама, ни папа не представляют, что сейчас увидят и что все это значит. Она чувствовала злобное удовлетворение ангелов, жуткую радость теней, которые долго ждали возможности отомстить и миру, ставшему их тюрьмой, и тому, из-за кого они сюда попали.

Ханна на миг увидела, что произойдет, если все страшные злодеяния, совершенные человечеством, вернутся в мир и заполнят обычные жизни, вместо того чтобы копиться в аду, как и положено. Только на миг, потому что рассудок больше не выдержит.

Потому что тогда человек сойдет с ума.

Тем временем дедушка снял переднюю стенку чемодана, обнажив первую внутреннюю панель, и начал раскручивать винтики. И никто не мог ничего сделать, кроме…

Ханна поглядела на Дьявола. Наверное, он способен это остановить. Несмотря на то что он сам велел дедушке открыть чемодан. Несмотря на всю ужасающую мощь Падших ангелов. Но нет, Дьявол следил за дедушкой и думал неизвестно о чем.

Ханна смотрела на злодея с пистолетом, а дедушка откручивал винтик за винтиком, а потом сдвинул панель, за которой золотисто поблескивала чудесная механическая конструкция, и начал раскладывать первую часть до невозможности огромного устройства. Остальные ошеломленно следили за происходящим. Только злодей ни на что не отвлекался и недрогнувшей рукой по-прежнему наводил пистолет на папу.

Злодей намеревался исполнить задуманное.

Ханна снова взглянула на Дьявола и увидела, что теперь он тоже смотрит на нее.

– Сделай что-нибудь! – выкрикнула она.

– Я не могу ни на что повлиять, – сказал он, не отводя взгляда. – Я ничего не припас… на крайний случай.

Дедушка продолжал работать.

Наконец, десять минут спустя, он в последний раз передвинул рычажки и подкрутил рукоятки.

Затаив дыхание, все смотрели, как Машина раскладывается в полный рост. Дедушка нажал кнопку, и передняя стенка распахнулась, открыв головокружительно сложный внутренний механизм из колесиков, шестеренок и пружинок.

– Ни фига себе, – прошептал Джесси.

– Заткнись, – оборвал его Нэш. – И что теперь? Как ее переналадить?

– Очень просто, – сказал Дьявол. – Пожалуй, даже слишком просто. Нужно нажать один-единственный рычажок.

– Так нажимай.

– Не могу. Машина построена человеческими руками, для человечества. Я не могу ничего в ней изменить. Но если настаиваешь, могу тебе показать.

– Показывай. – Нэш отдал пистолет Джесси. – Если старый хрыч дернется, сам знаешь, что делать.

Джесси хмуро кивнул и навел пистолет на папу Ханны.

Дьявол встал перед машиной и повернулся к Нэшу:

– Прошу за мной.

– Объясни, что я должен найти.

– Я могу только провести тебя внутрь. Один из рычажков – твой. Ты должен выбрать его самостоятельно. Иначе ничего не выйдет. В этом и заключается свобода воли. – Дьявол поманил Нэша пальцем. – Пойдем.

Он отступил внутрь машины. Дьявол был очень высокий, но ему даже не пришлось наклоняться, и над головой было много свободного места. Нэш, не желая отставать, направился следом за ним.

Дьявол сделал еще один шаг внутрь и полностью скрылся в хитроумном устройстве. Почти полностью – Ханна заметила в золотистом механизме глаза Дьявола.

Черные мертвые глаза пристально смотрели прямо на нее.

Нэш наполовину вошел в машину. Дедушка побледнел, сознавая, что́ вот-вот произойдет: устройство, собранное его руками, сейчас обрушит мироздание. По маминой щеке катилась слезинка.

– Ну и где эти рычажки? – спросил Нэш, готовясь сделать последний шаг внутрь машины.

– Везде, – послышался голос Дьявола. – Смотри внимательнее.

– Ух ты! – сказал Нэш, вглядываясь в механизм.

– Один из них – твой. Если тебе действительно этого хочется, ты поймешь, какой именно.

Нэш шагнул внутрь. И тут Ханна увидела то, что Нэш загораживал собой, – то, что заметила при первой встрече с адской машиной.

Булавку с драгоценным камешком цвета засохшей крови.

Ханна вспомнила слова Дьявола: «В девочке тоже течет твоя кровь».

Она заморгала. Осторожно подступила к машине. Никто не обратил внимания.

А потом она вспомнила, как Дьявол сказал: «На крайний случай».

Дедушка тоже это однажды говорил, еще в Калалоке. Когда не позволил Ханне дотронуться до булавки.

Из машины глухо донесся голос Нэша:

– Вижу!

Голос звучал взволнованно, торжествующе, как будто все пустяковые, мелочные мечты исчезли из жизни Нэша и он осознал, что существует огромное зло, невыразимо мерзкое, разрушительное и ужасающее своим величием.

Но в то же время это был голос изумленного ребенка, еще не ведающего зла:

– Вижу.

Ханна заметила отраженное машиной движение его руки, тянущейся куда-то вглубь механизма, к нужному рычажку.

Но прежде чем Нэш успел до него дотронуться, Ханна рванулась вперед, ухватила булавку с темно-красным камешком – и потянула.

Булавка послушно выскользнула из механизма.

И Машина жертвоприношений развалилась на части.

Это случилось внезапно, будто ее удерживала в целости какая-то незримая сила, а не механические ухищрения, и десять миллионов мелких деталей внезапно утратили связь друг с другом. Шкаф восьмифутовой высоты, где хватало места для двух взрослых, вмиг рассыпался дождем колесиков, шестеренок, винтиков, гаек, шурупов, рычажков, заклепок и обломками драгоценных металлов. Они лежали на земле широким кругом, футов двадцать шириной.

Машины больше не существовало.

Нэш исчез. И старик в черном костюме тоже.

Джесси недоуменно заморгал:

– Что за черт…

– Тот самый, – сказал дедушка. – Так что решай, что делать дальше. Можешь последовать за ними, а можешь остаться.

Джесси коснулся спускового крючка, ведь Нэш приказал стрелять, если что-то пойдет не так.

Но Нэша больше не было. Нэш оказался там, где жила часть его души, куда вела дорога его жизни. Нэш отправился в ад. И это вовсе не значило, что Джесси должен к нему присоединиться.

Он выронил пистолет и побежал. Эдуардо с Чексом последовали его примеру.

Они только выбежали с променада, как на противоположном конце появились полицейские, которые решили, что дали странному старику в черном костюме достаточно времени провернуть свои неясные дела и что пришла пора вязать правонарушителей и сопроводить их в кутузку.

К их удивлению, вместо старика на променаде оказались совсем другие люди – копы почему-то не видели темных силуэтов на крышах, – и дедушка предоставил им длинное, подробное и совершенно вымышленное объяснение того, что происходило ранее, включая рассказ о (фиктивной) тайной оперативной группе по ремонту ролокостеров.

Рэй подозрительно посмотрел на триллион сверкающих металлических деталей, рассыпанных по променаду, и спросил:

– А это что?

– Запасные части.

– И кто все эти люди?

– Стажеры.

Рэй окинул недоверчивым взглядом Ханну:

– Стажеры? Ей же всего десять!

– Одиннадцать, – возмущенно поправила Ханна.

Рик оценил ситуацию, прикинул, что дальнейшие разбирательства потребуют составления тонны рапортов, а жизнь и так слишком коротка. Он убедил Рэя вернуться в машину и забыть о случившемся. После долгих уговоров Рэй на это согласился. На пути в город Рик остановил машину у заброшенного гаража на тихой улочке, предложил Рэю выломать гаражную дверь и сам присоединился к нему, для разрядки. Потом они поехали в «Феррелс» поесть пончиков.

На следующее утро, патрулируя вверенный ему район, Рик обнаружил в подворотне трех подозрительных типов. Все были ошалелые, до смерти перепуганные и явно не спали всю ночь, но наотрез отказывались объяснить причину своих страхов. Рик обошелся с ними по-доброму, напоил кофе и посоветовал покинуть город. Джесси, Эдуардо и Чекс больше никогда ничего не украли. Впоследствии они стали официантами в одном из пляжных ресторанчиков в Лос-Анджелесе и, насколько мне известно, до сих пор там работают.

По странной случайности (или не по случайности) Нэш тоже занят на кухне. Он работает в ресторане Позади, и руки у него ошпарены до волдырей кипятком горячее солнца; он бесконечно моет груды грязных тарелок под присмотром шеф-повара, который, поигрывая мясницким ножом, непрерывно шепчет Нэшу на ухо о вкусных яствах, которые он, повар, приготовит из его, Нэша, свежей печени. Однако жалеть Нэша не стоит. Ему позволят найти другое занятие.

Через сто миллионов лет.

Копы уехали, а на променаде остались Ханна с родителями и дедушкой. И тени на крышах тоже.

На миг все стихло, а потом налетел ветер. Настоящая буря. Но не с неба. Ветер подняли ангелы. Ханна знала, что ветер – это их ярость, жуткий вакуум пустоты. Их злость из-за поражения, неудержимое желание разрушать и калечить. Она посмотрела на одного из них, того, что поближе, и сказала:

– Убирайтесь. Вас сюда не звали. Вас вообще никуда не звали и не позовут. Вы – пустое место.

Вихрь взвыл и понесся вдоль променада, сотрясая помост и сдувая с него детали Машины.

И Стражи исчезли.

Остались только люди и Ветроцап.

Ханна повернулась к дедушке и сказала:

– Жалко, что Машины больше нет.

– А мне не жалко, – улыбнулся он и приобнял ее за плечи. – Я тобой очень горжусь.

Она протянула ему булавку:

– Вот, все, что осталось. Тебе ее подарил органист из Лейпцига?

– Да. – Дедушка снова вложил булавку Ханне в ладонь, ласково сжал ей пальцы в кулак. Ладони стало тепло, потом горячо, а потом – как обычно.

Ханна разжала кулак, но на ладони ничего не было.

– Теперь она твоя, – подмигнул дедушка.

Сейчас

К сожалению, мама и папа Ханны больше не вместе. Да, это история, но это не означает, что она вся выдуманная. Есть такие вещи, которые нельзя изменить. Спустя два месяца дом продали, и Ханна с папой переехали в дом поменьше, на восточной окраине города, недалеко от пляжа «Твин-лейкс». Новый дом был деревянным, с гостевой спальней, которую занимал дедушка, когда приезжал погостить. В первые же выходные после переезда дедушка подарил Ханне новую фигурку для спальни. Фигурка больше всего напоминала совиные внутренности, но Ханна все равно поставила ее на самое видное место.

Дедушка часто приезжал в город, тайком помогая ремонтировать «Гигантский ковш», который, как поговаривали в Санта-Крузе, пытались разрушить вандалы, нанятые конкурентами из соседних увеселительных парков. Каждый вечер дедушка, дождавшись, когда рабочие закончат смену, украдкой пробирался в служебное помещение и за восемь часов делал больше, чем вся ремонтная бригада за целую неделю. В частности, он избавился от колесика настройки, спрятанного глубоко внутри, которое позволяло увеличивать скорость ролокостера. Теперь никто больше не попадет в Позади с помощью «Гигантского ковша», но если знать как, то можно зарядить айфон.

Мама Ханны вернулась в Лондон, сказала своему начальству, что больше не будет там работать, попрощалась со своим знакомым и наконец-то ответила на мейл двоюродной сестры. Кристен перестала прятаться. Она по-прежнему ездит в служебные командировки, но реже и теперь живет в Санта-Крузе, где сняла дом в западном районе города. Ханна приезжает к ней на выходные или просто приходит вечером.

Впоследствии Кристен познакомилась с человеком из Лос-Гатоса и стала с ним встречаться, но Ханна отнеслась к этому без особого энтузиазма, потому что папа все еще часто думал о маме. Кристен объяснила дочери, что женщины иногда тоже становятся плохими типами, потому что плохие типы – просто обычные люди, чьи поступки задевают чувства других, а жизнь коротка, и ее живешь страница за страницей, а бывает, что и строчка за строчкой; и как Стив недавно сказал за обедом Кристен, когда разговор не шел на повышенных тонах, даже если делишь книгу жизни с любимым, то вовсе не обязательно, что вы находитесь на одной и той же странице.

Папа Ханны пока не собирался ни с кем знакомиться или встречаться. Его это вполне устраивало, особенно после того, как, ко всеобщему изумлению, начальство телестудии решило снять римейк культового сериала «Голеностоп». Так что папа Ханны и актер Фрэнки снова оказались на одной съемочной площадке, а фраза «Фиаско!» приобрела популярность. Сериал вскоре опять закрыли после второго сезона, когда всем стало ясно, что это все-таки очень дурацкий замысел, но папе Ханны хорошо заплатили; денег хватило на целый год – совсем неплохо, особенно для тех, кто зарабатывает на жизнь выдумками.

Фрэнку повезло больше: он сделал успешную карьеру как герой боевиков и наконец-то обзавелся домом на пляже в Малибу, о котором мечтал всю жизнь.

И теперь лунными вечерами Фрэнк сидит на веранде и иногда мечтает стать поваром.

Ханна съездила в большой город навестить тетю Зои. Они занимались всякой всячиной и много гуляли, ведь квартира тети Зои была очень маленькой и постоянно напоминала Ханне о том, что случилось с ее старой спальней, когда она попала в Позади.

Именно тетя Зои – за суши в ресторане, где еду подавали на маленьких лодочках, что, по мнению Ханны, было невероятно изысканным способом сервировки, – помогла Ханне справиться с неотвязным желанием злобно глядеть на маминого приятеля при каждой встрече и бормотать себе под нос выдуманные колдовские заклинания. Впрочем, помогло еще и то, что к папе Ханны стала часто приезжать в гости его коллега из Лос-Анджелеса. Она чем-то напоминала росомаху, но смеялась не очень противно и с удивительной ловкостью жонглировала фруктами.

Зои, не побоявшись сразиться с Падшим ангелом, хотя он и превратился в белку, обнаружила в себе неисчерпаемые запасы смелости и теперь активно их использует. Сейчас у нее главная роль в спектакле-перформансе, который устраивают в небольшом подвальном театре. Тетя Зои ходит по сцене и кричит на электрические лампочки. Спектакль имеет большой успех.

Бес Ветроцап решил, что с него хватит приключений и пора вернуться к своей непосредственной работе. Несколько дней он бродил по центру города, где немного размялся, устроив пару небольших аварий, несколько критических поломок в общественных туалетах и множество случайных опрокидываний только что купленных стаканчиков кофе. А потом заметил совершенного мудака, наилучшего кандидата для серии долговременных неудач и неприятностей, и попытался запрыгнуть на него.

Однако Ветроцап пролетел мимо и шмякнулся на крышу автомобиля, где ухитрился продержаться всю дорогу до большого города, а там навестил бакалейную лавку мадам Чан. В вонючем погребе он снова встретился с ангелом, предпочитающим обличье дерзкой черной белки с кисточками на ушах, которого Темный властелин все-таки освободил из неволи в благодарность за недавнюю службу в Позади.

Бес и ангел заключили весьма любопытную темную сделку, образовав союз двух невероятных и удивительных созданий, способных влиять на судьбы и менять жизни.

К сожалению, Ветроцап потерял протокол заседания и теперь не помнит, какую именно сделку заключил, но предполагает, что она касалась открытия пиццерии. Или борьбы с преступностью.

Но прежде чем все это произошло, через три дня после всех невероятных приключений, когда мама уже улетела в Лондон, а тетя Зои вернулась в город, в субботу утром Ханна с папой отправились прогуляться в центре города.

Они подошли к «Старбаксу», где папа обычно покупал себе кофе, и увидели старика в мятом черном костюме за столом во дворике кофейни.

– Он вернулся, – вздохнул папа.

– А по-моему, он не способен никуда уйти.

Напротив Дьявола сидела женщина с длинными седыми волосами и добрым морщинистым лицом. Она, в джинсах и футболке, казалась очень знакомой, хотя, если честно, так выглядят многие пожилые женщины в Санта-Крузе.

– Это… мой друг, – с явной неохотой пробормотал Дьявол.

– Привет, Ханна, – дружелюбно сказала старуха глубоким голосом с хрипотцой; по ее тону было понятно, что она много повидала в жизни.

Ханна покосилась на папу.

– Я займу очередь, – сказал он, и Ханна поняла, что у ее папы есть такой же дар, как у его папы, – слышать то, чего не говорят.

– И что теперь будет с машиной? – спросила Ханна, когда папа вошел в кофейню.

– Пока ничего, – сказал Дьявол. – Инженер утверждает, что слишком стар, и отказывается строить новую машину, но я уверен, что смогу его уговорить. Тем временем все зло, что совершается на свете, останется здесь. Так происходит уже много лет, но вы все-таки приспособились и выжили.

– Но что же делать, чтобы мир не стал хуже?

– Делать добро, – сказала старуха. – Просто делать добро. И не нужно никакой машины. Люди должны быть в ответе за свои дела – день за днем и поступок за поступком, – а не наделять богов властью карать и прощать.

– Ничего не понимаю.

– Ну и ладно, – улыбнулась старуха. – Так лучше. Понимание не вносит ясности.

Позади Ханны на тротуар что-то шлепнулось, но она не обратила внимания, вспомнив, где видела старуху.

– Вы были в аэропорту, когда я улетала к дедушке. И в ресторане. В Позади.

А еще эта самая женщина заговорила с Кристен в баре лондонской гостиницы, но Ханна об этом не знала.

– Мне нравится следить за происходящим.

– То есть вмешиваться, – сказал Дьявол.

– А при чем тут я? И почему именно сейчас? – спросила Ханна.

– А что, есть люди и время важнее?

– Нет, наверное. Во всяком случае, не для меня.

– Кстати, почему ты решила, что это твоя история, а не история твоей матери, отца, дедушки или даже тети с ее восхитительной прической? – спросил Дьявол.

– Мне нравится ее прическа, – сказала старуха.

– А откуда вы друг друга знаете? – спросила Ханна. – Вы не похожи на приятелей. Ни капельки.

Старуха изогнула бровь и поглядела на Дьявола, наслаждаясь его замешательством.

– Не желаешь объяснить, милый?

– Мы… когда-то были вместе, – признался Дьявол.

– Очень и очень долго, – рассмеялась старуха.

– Но не сложилось.

– Непримиримые разногласия.

– И адские дрязги.

– Я содержала дом в полном порядке. В конце концов, я сама его создала.

– А мне досталось все вот это… – Дьявол досадливо взмахнул рукой, широким жестом обводя улицу, людей, здания и весь мир. – Озлобленный хаос, кошмарная музыка и выводок вздорных ангелов, которые отказываются исполнять приказания.

– Они научатся. Со временем. Как все дети.

– Погодите, – сказала Ханна. – Вы сейчас о чем?

Старуха расхохоталась и встала из-за стола:

– Ты ведь знаешь, что значит слово «Санта-Круз»?

– Это мой дом.

– Верно. По-испански эти слова означают «святой крест». – Для наглядности она скрестила руки. – А крест – это две прямо противоположные вещи, которые образуют единое целое.

– Но они вряд ли это поняли, – пробормотал Дьявол. – Как я и предупреждал.

– Нет, милый, ты был прав, – вздохнула старуха. – Символом надо было выбрать круг. Что ж, мы все ошибаемся. По правде говоря, Ханна, мы с ним не существуем в реальности. То есть существуем, но не так, как, скажем, деревья. Мы – то, что происходит между тобой и другими, раскачивание качелей, солнечные дни и темные ночи. Он – чистая страница, а я – слова, или наоборот. Я прощаю ваши прегрешения, а он их понимает. Я – да, он – нет, но колесо инь и ян вращается так быстро, что холодные черное и белое становятся живым серым. Не бывает только того или только иного. В промежутках между тем и иным скрыто множество другого. Люди всегда стремятся туда, куда боятся ступить ангелы. И жизнь продолжается.

Она повернулась и, обойдя мертвую птицу на асфальте, пошла по улице.

Очередь в «Старбаксе» была длиннее обычного, поэтому Ханна продолжила разговор с Дьяволом, хотя так и не понимала, о чем именно, но решила, что это не имеет значения. Где-то между всеми этими историями скрывается истина – не единственная, а одна из многих, которые существуют одновременно. А нам остаются только намеки и ожидания, тайны и разгадки, может, одно, а может, и другое. Лучше всего сосредоточиться на своих собственных историях и увлеченно их сплетать воедино.

Беседа сопровождалась глухими шлепками о землю; теперь во дворе лежали одиннадцать мертвых птиц, но почему-то их никто не замечал, кроме Ханны. Посетители оживленно обсуждали какие-то стартапы или тупо пялились в смартфоны.

Ханна сердито посмотрела на Дьявола:

– Зачем тебе все это? Ну, злые дела? Это же плохо.

– У каждого шага есть эхо. Если берешь с полки пирожок, остается пустое место. Всегда должно быть хотя бы два пути, иначе не будет никакого выбора. Не будет жизни. Моя работа очень похожа на то, чем занимается твой отец. С той лишь разницей, что в моих историях люди умирают по-настоящему.

– А тогда почему ты мне помог?

– Я не помогал.

– Помогал-помогал. Ты был в шеф-поваре. И по-моему, ты был волком. И все время смотрел на меня, когда открывали машину… помогал мне вспомнить, что я могу сделать.

– Это просто стечение обстоятельств, Ханна. Существует множество ангелов, хороших и плохих, – и смею тебя заверить, я был и остаюсь до ужаса плохим, – потому что когда-то было много богов и все они что-то подстраивают и скрывают, кого-то направляют и подталкивают. Только и всего.

– Глупости. Признавайся, ты ведь мне помог.

Дьявол отвернулся, чтобы Ханна не заметила его улыбки.

– Что ж, все это было очень интересно, – заявила Ханна, вставая из-за стола. – Но если честно, мне хотелось бы, чтобы моя жизнь стала более обыденной.

Дьявол посмотрел на нее:

– Тебе действительно этого хочется?

– Да.

– Что ж, я попробую.

Птицы на земле медленно зашевелились, расправили несломанные крылья и улетели в ясное синее небо.

С тех пор Ханна стала частью многих других историй, а еще – наконец-то! – у нее есть котенок. Сейчас она занята, живет бурной жизнью двенадцатилетней девочки, поэтому завершить ее рассказ придется мне.

Теперь никто не обсуждает события тех странных дней, и Ханна вскоре поняла, что родители и тетя Зои, в сущности, их не помнят. Грустно, конечно, что воспоминания забываются, но в этом и состоит одна из прелестей жизни. В конце концов, всегда найдется, о чем беспокоиться и чему радоваться, поэтому для сохранности лучше всего собрать все ценное и упрятать куда-нибудь глубоко в себя, а потом расслабиться и посмотреть, что еще может предложить тебе мир.

Так что в жизни Ханны были провалы и белые пятна. Закраины. Промельки Позади. Ничего страшного. Она могла их заполнить. Иногда папа хандрил, и тогда Ханна его подбадривала, и он ее тоже. Раньше он был счастлив. И потом будет счастлив. У него уже сейчас бывали счастливые дни. Ханна поняла, что, какой бы странной ни казалась жизнь, иногда это неплохо. Потому что дни, когда грустишь или расстраиваешься, – такая же часть жизни, как те, когда веселишься или лакомишься мороженым, тем они и дороги.

Нет, к сожалению, стереть ничего нельзя. Но всегда можно перевернуть страницу и написать на чистом листе что-то новое.

Дьявол все еще в Санта-Крузе и, исполняя свое обещание, заботится о том, чтобы жизнь Ханны была самой что ни на есть обыденной. Ханна иногда замечает его краем глаза – то он старик, исчезающий за углом дома, то черный пес на сумеречном пляже, а однажды даже почему-то курица. Дьявол быстро приспосабливается к изменениям и теперь занят разработкой современной программы поощрения своих приверженцев. Может быть, имеет смысл создать какое-нибудь мобильное приложение. Из-за его козней безвременно скончались несколько человек, которые этого вовсе не заслуживали, а еще он подумывает, не встряхнуть ли разлом Сан-Андреас, что, конечно, не очень хорошо, но тут уж ничего не поделаешь – у Дьявола такая работа.

Несколько раз Ханне чудилось, что она заметила Ветроцапа, хотя, вполне возможно, это был просто какой-то невероятно большой гриб. В плаще.

Жизнь продолжается. Всегда. Мы все творим ее, совместно. И Ханна тоже, постигая себя самое. Ее отец – мой сын – делает это, рассказывая выдуманные истории, чтобы люди лучше поняли, какие истории настоящие. А я строю.

Я – Инженер.

Наверное, вам интересно, согласился бы я работать на Темного властелина, если бы мне дали возможность прожить жизнь сначала, зная то, что я о нем узнал, – и понимая, что он всегда будет присутствовать в наших жизнях. Надеюсь, вы не огорчитесь, если я скажу, что согласился бы. Все мы служим судьбе. И в наших жизнях случится то, что случится. Не каждому суждено быть дедушкой или бабушкой, но все мы – чьи-то внуки. А значит, каждому из нас приходится смириться с наследием предков, с выбранным ими путем и обязанностями. Однако же нельзя винить других за то, как сложится наша жизнь, – мы сами складываем наши истории, сами выбираем дорогу вслед за скачущей белкой Судьбы. Наши победы и поражения, наши достоинства и недостатки, покоренные вершины и непреодоленные трудности – все это находит отклик в жизни следующих поколений.

Ничего никогда не кончается, и никто не умирает полностью.

Я особенный лишь потому, что по условиям сделки живу в одном и том же теле, хотя оно и ноет холодными зимними утрами. Зато я до сих пор могу лакомиться мятными пастилками. Во всем есть положительные стороны. А еще – жизнь.

Однако хватит уже о нас.

Как у вас дела?

Благодарности

Спасибо тем, кто провел время в Позади с Ханной и подбадривал ее (или меня) на извилистом пути: Крис Шеллинг, Дэвид Смит, Стивен Джонс и Джо Флетчер. Спасибо Кэс Остин, Деборе Бил, Крейгу Зерфу и Патрику Госсу за добрые замечания. Как всегда, я благодарен моему редактору Джейн Джонсон за помощь в работе, а также Наташе Бардон и Лили Купер за их вклад и моему агенту Джонни Геллеру. И наконец, спасибо моей жене за то, что она убедила меня рассказать эту историю, и за все остальное.

Примечания

1

«Жди дурного гостя» – вошедшая в поговорку цитата из пьесы У. Шекспира «Макбет». Перевод Ю. Корнеева.

2

«Марта Стюарт ливинг» («Martha Stewart Living») – ежемесячный журнал по домоводству, издающийся американской предпринимательницей Мартой Стюарт (р. 1941) с 1990 г.

3

Деннис Уитли (1897–1977) – английский писатель, популярный автор оккультно-мистических приключенческих романов.

4

«Кто с доблестью дружен, тем довод не нужен» – из стихотворения А. Теннисона «Атака легкой кавалерии». Перевод Ю. Колкера.

5

Имеются в виду американский поэт Джон Робинсон Джефферс (1887–1962) и знаменитый американский прозаик Джон Стейнбек (1902–1968), автор повести «Бегство» (1938), где упомянуты Стражи, и романа «Консервный ряд» (1945) о рыбоперерабатывающем заводе во время Великой депрессии.

6

Букв.: бог из машины (лат.).

7

Цитата из труда немецкого философа Фридриха Ницше (1844–1900) «По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего» (1886). Перевод Н. Полилова.

Content

Майкл Маршалл Смит
Ханна Грин и ее невыносимо обыденное существование

Тогда

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть II

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть III

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Сейчас

Благодарности

Примечания