Сергей Владимирович Алексашенко

Русское экономическое чудо: что пошло не так?

За всё тебя благодарю!

© С. Алексашенко, текст

© А. Бондаренко, оформление

© С. Бунтман, предисловие

© ООО «Издательство АСТ»

Анатомия и физиология современной России

Путинская Россия – чрезвычайно запутанный организм. Это только на государственных телеканалах она кажется простой, открытой и не лишенной монументального изящества. Белоснежной медведицей, охраняющей своих медвежат от кровожадных охотников. Но что же там внутри? Как работают жизненно важные органы? Да и где они, эти органы, располагаются? Можно сказать, что вскрытие покажет, но тогда будет слишком поздно. “Обратитесь к специалисту”, – советует в таких случаях медицинская реклама. Вот и обратимся к книге Сергея Алексашенко. Читая ее, мы обнаружим, что в организме современной России мозг, сердце, печень и селезенка располагаются самым причудливым образом, да и функционируют они не совсем так, как предусмотрено законами здорового образа государственной жизни. Экономика не вполне экономика, суд не совсем суд, правительство всерьез не правит, а средства массовой информации не столько информируют мозг, сколько дают ему ложные, хоть и приятные сигналы.

Сергей Алексашенко эту книгу намеренно не писал, в том смысле, что не пытался сесть за научный письменный стол и последовательно изложить экономическую, финансовую, государственную и общественную историю России за последние несколько лет. Нет, это публикации и выступления, синхронные событиям, сгрупированные по крупным темам, и только. Никакой капитальной правки и “подгонки под ответ”. Думаю, что автору не нужна сомнительная слава безошибочного провидца.

Сергей Алексашенко – вообще такой человек. Задаешь ему вопрос: умный, глупый, общий, частный – и он, прежде чем дать ответ, собранно и ясно опишет ситуацию, к вопросу твоему относящуюся, покажет, как отделить главное от второстепенного, и только тогда попробует сделать вывод. Честный эксперт – так это называется. Что, вообще-то, тавтология. Один историк сказал, что эксперт – это тот специалист, у которого взорвется мозг, если он соврет. Ошибаться может. Врать – нет.

Если вернуться к образу странного российского организма, можно заключить, что книга Сергея Алексашенко представляет собой анатомический атлас нашей страны с описанием ее физиологии. По прочтении вырисовывается диагноз, подробный и, увы, неутешительный. А каков же курс лечения? Есть ли еще возможность поправить дела, не убив при этом то здоровое, что в организме остается? Или нам остается только впасть в тревожную спячку и дожидаться, пока все само по себе не устроится? Ну, или как сиюминутный стиль поведения – стать частью аномального организма и ни о чем не думать.

Первое, что предлагает автор, – как раз думать. Второе – знать, что никакая аномалия не вечна. Третье и главное – сообща и разумно конструировать наше общее будущее. Если не стонать и не умиляться собственному убожеству (оно же – “величие”, при взгляде с другой стороны), можно сделать очень много. Подрастает и крепнет поколение, для которого свобода и знание – естественная среда. Щелкнув пальцами, оно может выудить из океана реального и виртуального миров любую информацию, быстро обработать ее и почти мгновенно распространить. Это новое поколение. А “старые” еще совсем не безнадежны и тоже способные узнавать, обобщать, передавать. Никакие судорожные запреты, Великие китайские/российские/корейские стены не остановят информационную революцию. Наша страна, при всей ее современной аномальности, никуда от мира не убежит.

И еще одну важную вещь нам нужно помнить, начиная читать эту книгу. Сергей Алексашенко не чудо-доктор, не инопланетянин и даже не иностранец. Он полноправная часть, здоровая клетка нашего российского организма. Когда мы перевернем последнюю страницу, уверен, что таких клеток станет еще больше, чем сейчас.

Сергей Бунтман

первый заместитель главного редактора радиостанции “Эхо Москвы”

I

Анализ ситуации

2014–2018 гг

Экономика России к началу эпохи “после Путина”

2014

Экономика – механизм чрезвычайно инерционный. Эффект даже самых сильных потрясений может сказываться через несколько месяцев, а результаты принятых властями решений, изменений в законодательстве, в методах и принципах регулирования могут проявляться через несколько лет. Это заставляет с особой осторожностью относиться к сценарному прогнозированию: если применительно к политическим процессам можно идентифицировать некие развилки, которые приводят к принципиально различным сценариям, то в прогнозировании экономических процессов даже радикально отличающиеся друг от друга сценарии будут развиваться под воздействием инерции предыдущих лет, силы накопленных трендов, а также внешних (для экономики) предпосылок. И никакая власть не может на них повлиять в кратко- или даже среднесрочной перспективе.

Для данного сценарного упражнения – Россия на пути к 2025 году – в качестве базового условия выбрана гипотеза о том, что в 2018 году Владимир Путин будет переизбран на очередной президентский срок и, таким образом, останется в Кремле как минимум до 2028-го. Экономическая ситуация в России в этом базовом сценарии будет развиваться инерционно, без радикальных изменений в экономической политике, но одновременно будут набирать силу новые внешние (по отношению к экономике, но не к России) факторы, которые уже сегодня отчетливо видны, но чье воздействие на экономику пока не очень ощутимо. Для того чтобы получить представление о механизмах развития такого сценария, необходимо совершить краткий экскурс в экономическую историю России начиная с 1999 года. Это позволит зафиксировать движущие силы экономического роста до кризиса 2008-го и причины его замедления в 2011–2014-м, а также определить характерные элементы экономической политики Владимира Путина.

В качестве отклонений от базового сценария вкратце будут рассмотрены два варианта: 1) “новая холодная война” как следствие российской политики в отношении Украины; основными факторами этой войны станут экономические санкции со стороны Запада и попытка российского руководства обеспечить развитие с опорой на собственные силы, и 2) “смена вех”, в ходе которой российское руководство (независимо от личностей) примерно в середине прогнозного периода осознает глубину экономических проблем и начнет заниматься их решением.

Российское экономическое чудо: а было ли оно?

Десятилетний период, с конца осени 1998-го до середины 2008 года, вполне можно рассматривать как “русское экономическое чудо” – средние темпы роста экономики в этот период составили примерно 7 % в год, что очень много по мировым меркам. Но для того, чтобы России удалось “зацепиться” за такие темпы, нужно, чтобы у экономической динамики был мощный двигатель роста, опирающийся на сочетание природно-географических, политических и экономических факторов. Однако уже к 2010–2011 годам стало понятно, что удержать семипроцентный рост экономика России не может, и это позволяет утверждать, что в первом десятилетии ХХI века никаких рецептов быстрого роста политическому руководству страны найти не удалось. Посекторный анализ экономической динамики России в это десятилетие показывает, что период быстрого экономического роста не был однородным: в разные периоды времени его определяли разные факторы, которые сменялись, а временами наслаивались друг на друга.

– 1999–2001 – рост обусловлен резкой девальвацией рубля во время кризиса 1998-го, которая повысила конкурентоспособность российских товаров, в первую очередь продуктов неглубокой переработки сырья и потребительских товаров. Действие этого фактора оказалось исчерпанным к середине 2001-го;

– 1999–2004 – стабильность прав собственности и основных правил игры в экономике привели к резкому росту инвестиций и эффективности частных компаний в экспортно-ориентированных сырьевых секторах. Производство нефти в физическом выражении в это время выросло на 50 %, металлов – на 30–35 % (для сравнения: производство газа в этот период увеличилось всего на 10 %). Действие этого фактора в основном было исчерпано к середине 2004-го под влиянием “дела ЮКОСа”;

– 2002–2005 – быстрый рост нефтяных цен на мировом рынке и запоздалое (лишь в конце 2008-го) повышение налоговой нагрузки на нефтяной сектор привело к формированию существенных финансовых ресурсов у частных компаний, которые частично были направлены на цели развития;

– 2005–2008 – быстрый рост внешней задолженности корпоративного и банковского сектора привел к перегреву экономики; практически весь рост был сконцентрирован в неторгуемых секторах (финансы, строительство, операции с недвижимостью).

Таким образом, надо признать, что основной причиной десятилетия бурного роста была не экономическая политика президента Путина, а наследие так нелюбимых им реформ 90-х годов и внешние факторы.

Кризисное “похмелье”

Существует распространенная точка зрения, что кризис 2008-го пришел в Россию извне, а никаких внутренних предпосылок для кризиса в России в тот момент не было. Хотя самый мощный за последние 80 лет мировой экономический кризис, разумеется, оказал сильнейшее воздействие на экономику большинства стран мира, включая Россию, тем не менее указанная точка зрения не имеет под собой оснований. Конечно, события лета-осени 2008 года, когда финансовый шторм рушил один за другим крупнейшие американские финансовые институты и, в конечном итоге, привел к параличу мировой банковской системы, сыграли крайне негативную роль и спровоцировали многие негативные для российской экономики тенденции и процессы. Но нельзя не отметить, что к этому кризису экономика России подошла “беременной кризисом”; к лету 2008-го в ней сформировались болевые точки, которые на горизонте двух-трех лет должны были стать причиной кризисных явлений. По крайней мере, об этом говорит опыт многих развивающихся стран, попадавших в аналогичные ситуации. Такими болевыми точками были:

1) перегрев экономики с признаками “голландской болезни”, которая росла исключительно за счет неконкурентных секторов (главным образом, строительство, операции с недвижимостью и финансовый сектор). Если в 2006–2007-м многие эксперты отрицали наличие и перегрева, и голландской болезни, то к началу кризиса это стало общей позицией в оценке ситуации. Даже правительственные чиновники признавали некоторые признаки перегрева. Опыт мировой экономической истории утверждает, что бескризисный выход из состояния перегрева – крайне редкое явление;

2) резкое ослабление платежного баланса; положительное сальдо текущих операций удавалось поддерживать исключительно за счет быстрорастущих нефтяных цен. Экспертная оценка говорит о том, что границей устойчивости платежного баланса России является величина положительного сальдо счета текущих операций (СТО) в размере 0,5–1 % ВВП. Традиционно, когда величина СТО опускалась ниже этого уровня, российская валюта резко ослабевала. Так было в 1997–1998 годах, так случилось и в 2008 м[1];

3) быстрое наращивание внешнего долга корпоративным и банковским секторами[2], который с начала 2005 года прирастал на 100–120 млрд долл. ежегодно. Самым опасным для экономики был даже не размер совокупного долга, накопленного к моменту кризиса (долг был относительно невелик – 508 млрд долл., менее 32 % ВВП), а то, что примерно треть его подлежала погашению в течение полутора лет: с третьего квартала 2008 года по четвертый квартал 2008-го. Можно говорить, что в 2008-м произошло определенное дежавю: повторение кризиса 1998 года, только не с государственным долгом, а с корпоративным. Стратегия внешних заимствований российских банков и компаний была построена не на точном расчете эффективности собственной деятельности, что позволило бы генерировать положительный финансовый поток, достаточный для обслуживания долга, а на логике рефинансирования “короткий долг – длинный долг – продажа акций”. В результате банки и компании стали заложниками конъюнктуры финансовых рынков. Опыт многих развивающихся стран (Мексика в м, Корея, Таиланд, Индонезия в 1997-м, Турция в 200 м) свидетельствует о том, что рано или поздно наступает “точка насыщения”, когда инвесторы считают, что дальнейшее кредитование становится слишком рискованным, и прекращают давать новые займы, требуя, однако, погашения старых;

4) Центральному банку России не удалось создать нормально функционирующую систему банковского надзора. Банк России не только оказался не в состоянии адекватно оценивать риски банковской системы в целом или отдельных банков[3], но и не смог отследить банальные случаи разворовывания активов, например в Связь-Банке, банке “Электроника” или Межпромбанке. Российские банки пренебрегли всеми разумными ограничениями в своей деятельности и, уверовав в тенденцию постоянного укрепления российского рубля, взяли на себя несоразмерные валютные риски. По оценкам Банка России, незастраховованная открытая валютная позиция российских банков (несовпадение их обязательств и активов) к осени 2008 года составила примерно 130 млрд долл.[4], что соответствовало величине капитала банковской системы. Такая ситуация означает, что 10 %-ная девальвация рубля немедленно приводила к потерям банковской системы в размере 13 млрд долл., при том, что вся прибыль российской банковской системы за три квартала 2008-го составляла 354 млрд рублей (14 млрд долл. по курсу на начало октября 2008-го).

Кризис 2008–2009 годов оказался чрезвычайно разрушительным для российской экономики. Ее падение от точки максимума (середина 2008-го) до точки минимума (конец первого квартала 2008-го) составило 10 %. Был разрушен механизм докризисного роста, восстановление было крайне медленным и опиралось исключительно на финансовые вливания государства (частный бизнес и банки занимались реструктуризацией долгов и не могли инвестировать в развитие значимые объемы ресурсов). Докризисного уровня российская экономика достигла только в конце 2011 года, то есть на преодоление последствий кризиса ей понадобилось 13 кварталов.

Экономика России в базовом сценарии

К моменту выхода из кризиса стало понятно, что на дальнейшее сохранение исключительно благоприятной внешней среды (продолжение роста сырьевых цен, наращивание корпоративного внешнего долга) российской экономике рассчитывать не приходится, а приходится рассчитывать лишь на “внутренний” потенциал[5].

Ключевой вопрос для прогноза может звучать так: есть ли основания ожидать, что наблюдаемые сегодня негативные процессы в экономике будут постепенно набирать силу и со временем перерастут в экономическую катастрофу, что создаст предпосылки для резкого ослабления режима и возможной его смены? Вкратце ответ на него звучит следующим образом: каркас российской экономики чрезвычайно устойчив. В базовом сценарии к концу прогнозного периода “Россия на пути к 2025” экономические проблемы могут сильно ослабить режим, но не обрушить его. Аргументация выглядит следующим образом:

1. Любая экономика является внутренне устойчивым организмом, и разрушить эту устойчивость не очень просто. Устойчивость российской экономики повышается в силу ее примитивной структуры. Так, 85 % экспорта – сырье и продукты его первичной переработки (67 % – углеводороды). Понятно, что в растущей мировой экономике спрос на сырье будут сохраняться. Замедление экономического роста в Китае и его переход на режим снижающегося ресурсопотребления на протяжении прогнозного периода будет компенсироваться нарастанием спроса на первичные ресурсы в Индии и Африке. Следовательно, российские сырьевики будут ресурсы добывать и до определенной степени перерабатывать (в том числе и за счет освоения новых месторождений в Восточной Сибири, для чего потребуются масштабные точечные инвестиции); транспортники будут его перемещать (по железной дороге или трубопроводам), банкиры обслуживать финансовые потоки, связисты обеспечивать связь и т. д. В силу высокой зависимости российской экономики от импорта будет работать вся система экспортно-импортной торговли и логистики. Будет работать ОПК, которому выделены громадные финансовые ресурсы, бюджетный сектор, строительство жилья, пищевая промышленность. Все это составляет каркас российской экономики, и этот каркас чрезвычайно устойчив. Конечно, его состояние будет зависеть от внешней конъюнктуры, но было бы неправильно ожидать, что на десятилетнем горизонте произойдет более чем один глобальный кризис (который будет и слабее, и короче кризиса 2007–2009 годов).

2. Зависимость российской экономики и, что более важно, федерального бюджета от мировых цен на нефть крайне велика. Но пока не видно причин для сильного (25 % и более) и долгосрочного снижения мировых цен на нефть[6]. Набор аргументов в пользу этой позиции достаточно убедителен[7]:

– страны ОПЕК (Саудовская Аравия) уже подогнали свои бюджетные расходы к текущим уровням цен и сегодня, скорее, готовы двигаться в сторону снижения добычи, чем наращивать ее с одновременным снижением цен;

– Россия не может нарастить добычу нефти, но вряд ли пойдет и на ее сокращение. Последнее возможно только в случае, если страны Запада объявят бойкот российской нефти, а глобальным компаниям запретят технологическое сотрудничество с нефтяной отраслью России (но это выходит за рамки базового сценария);

– влияние сланцевого газа на десятилетнем горизонте будет слабым. В Европе его добыча в значимых объемах не начнется (может быть, за исключением Великобритании, но это будет компенсировать спад добычи газа в Северном море). Импорт газа из Америки будет ограниченным, так как это немедленно приведет к росту цен на газ в США, что подорвет экономику многих инвестиционных проектов;

– в мире пока не существует экономически оправданных технологий, позволяющих отказаться от двигателя внутреннего сгорания в автомобиле, которые находились бы на стадии внедрения. А автомобильный транспорт потребляет примерно 50 % производимой в мире нефти. Хотя технологические усовершенствования позволят снизить потребление бензина современными автомобилями[8], рост уровня жизни в развивающихся странах будет способствовать росту автомобилизации, и тем самым указанное снижение будет компенсировано.

3. Важным трендом развития нефтегазовой отрасли России станет постепенное истощение крупных, хорошо освоенных месторождений Западной Сибири и перемещение добычи в Восточную Сибирь и на северный шельф. Согласно прогнозным оценкам Минэнерго, к 2025 году примерно четверть российской нефти будет добываться в новых регионах (менее 5 % сегодня). Поскольку освоение и разработка новых месторождений являются существенно более дорогими, то российское правительство пошло на снижение (и временами отказ от взимания) экспортной пошлины при экспорте нефти с этих месторождений. Если предположить, что в среднем снижение экспортной пошлины составит 50 %, то это приведет к снижению доходов федерального бюджета примерно на 5–7 % (при прочих равных условиях)[9].

4. Напряжение в бюджетной системе России постепенно будет нарастать. Резкое замедление роста экономики приведет к крайне медленному росту или стагнации доходов бюджетной системы в реальном выражении. Уже сегодня для того, чтобы уложиться в заданные бюджетные ограничения, российским властям приходится идти на сокращение инвестиционных расходов и активно прибегать к использованию несистемных источников (конфискация пенсионных сбережений 2014-го, использование средств Фонда национального благосостояния) или к откровенному эмиссионному финансированию со стороны Банка России (кредитование ВЭБа, кредитование банков под залог долгосрочных кредитных договоров). При планировании бюджетов 2013–2015 годов Минфин России активно сдвигал расходы по финансированию многих обещаний Владимира Путина («~майские указы»), сроки которых не были жестко привязаны к периоду 2016–2018 годов, что неизбежно будет вести к росту давления на расходную часть бюджета. В рамках базового сценария можно предположить, что начиная с 2017–2018-го дефицит федерального бюджета России будет медленно расти (например, на 0,3 % ВВП в год) и к 2025 году достигнет 3–4 % ВВП. Это вряд ли приведет к быстрому росту госдолга, так как дефицит будет финансироваться главным образом за счет внутренних источников и, следовательно, обесцениваться из-за текущей инфляции.

5. Финансовое положение регионов будет ухудшаться быстрее, так как их доходы в большей мере зависят от внутренней конъюнктуры (налог на прибыль, подоходный налог), но при этом регионы не способны повлиять на налоговые ставки или изменить базу налогообложения[10]. С другой стороны, регионы будут вынуждены наращивать расходы или изменять их структуру, так как именно на них в значительной мере возложены обязательства по выполнению “майских указов” Владимира Путина. Представляется, что постепенно регионы сократят до минимума свои инвестиционные проекты и продолжат наращивание долгов. В рамках выстроенной вертикали власти Минфину России придется все активнее брать на себя дополнительные функции по контролю за бюджетами регионов и в конечном итоге также и ответственность за их расходы[11]. Постепенно бюджетная конструкция будет все отчетливее трансформироваться из федеративной в унитарную. Впрочем, этот процесс начался еще в 2003-м под руководством тогдашнего министра финансов Алексея Кудрина.

6. На рассматриваемом горизонте самую серьезную угрозу устойчивости экономики создает инфляционно-девальвационная спираль. С лета 2008-го российская экономика начала ощущать постепенное исчезновение нефтяной подушки безопасности – курс рубля (к бивалютной корзине) начал потихоньку снижаться. К лету 2013-го этот запас прочности исчез совсем, и снижение курса рубля ускорилось. Как только население осознало этот факт, люди начали конвертировать свои сбережения в валюту: наличность – активнее, депозиты – помедленнее. С января 2014 года ослабление курса рубля стало сказываться на инфляции примерно с коэффициентом 0,1. Судя по всему, в ближайшие годы трендовое ослабление рубля (которое будет обеспечивать устойчивость платежного баланса при умеренных – до 50 млрд долл. в год – продажах валюты Центральным банком) составит 12–15 % в год[12]. Такая девальвация будет постепенно разогревать инфляцию, которая к 2018-му может превысить 10 % в год, а к 2025-му – 20 %.

7. Нет оснований утверждать, что российское население будет остро и активно реагировать на рост инфляции – такого не было в течение последних двадцати лет, хотя в социологических опросах респонденты часто называли рост цен в числе главных проблем. Да, уровень жизни значительной части населения перестанет расти, что приведет к снижению рейтингов поддержки политических лидеров, но это вряд ли отразится на электоральных результатах. Последние поправки в избирательное законодательство однозначно говорят о том, что российская власть приняла решение не допустить скольлибо серьезной потери позиций ни на федеральном, ни на региональном уровне. Иными словами, никакой реальной политической конкуренции на выборах здесь не будет.

8. Инфляционно-девальвационная спираль будет влиять на экономику через ослабление устойчивости банковской системы, которой придется брать на себя все большие объемы рисков. Постоянная девальвация либо (А) сделает рублевые депозиты непривлекательными для населения, и банки должны будут привлекать валюту, но выдавать кредиты экономике в рублях, либо (В) сделает рублевые кредиты очень дорогими для экономики, что подорвет финансовые механизмы поддержки экономического роста[13].

9. Серьезнейшей проблемой российской экономики в прогнозном и постпрогнозном периоде (безотносительно к политическому режиму и проводимой политике) является демография. Все прогнозы говорят о грядущем резком снижении численности рабочей силы, которую не сможет компенсировать приток мигрантов из Средней Азии[14]. В теории Россия могла бы преодолеть негативный эффект (сокращение рабочей силы плюс относительный рост численности неработающего населения) за счет повышения производительности труда, но этот сценарий требует масштабных инвестиций. Между тем при нынешнем качестве инвестиционного климата и нынешнем уровне защиты прав собственности и контрактного права привлечение масштабных инвестиций крайне маловероятно. Соответственно, в отсутствие значимых инвестиций в России будет работать обратная зависимость: для того чтобы поддерживать нынешние масштабы экономической деятельности, потребуется как минимум сохранять стабильную численность рабочей силы[15]. Если же (независимо от причин) России не удастся удерживать объем рабочей силы на стабильном уровне, это станет действенным фактором снижения темпов экономического роста.

10. Нарастающий дефицит квалифицированной рабочей силы будет толкать бизнес к повышению зарплат для удержания работников. (Кроме того, бизнесу придется реагировать на то, что бюджет время от времени будет инициировать гонку зарплат.) Это приведет к повышению удельных расходов экономики на рабочую силу, что в свою очередь снизит инвестиционную привлекательность. Получается своеобразный заколдованный круг, из которого трудно вырваться любому правительству, а тем более такому популистскому, как путинское.

11. Демографические ограничения сами по себе не будут создавать угрозы режиму в экономике: они будут сдерживать рост, содействовать разогреву инфляционного давления, противодействовать появлению высокотехнологичных отраслей. Но не более того.

12. В целом, базовый экономический сценарий предполагает стагнацию экономики с возможным чередованием периодов медленного роста и незначительных спадов, нарастающие бюджетные проблемы, рост инфляции и перманентно слабеющий рубль. Неготовность Владимира Путина идти на серьезные политические реформы, связанные с восстановлением верховенства права и созданием независимой судебной системы, будет главным препятствием на пути улучшения инвестиционного климата в стране. Без этого российская экономика не сможет рассчитывать на устойчивый рост инвестиций и в результате будет все больше отставать и по уровню развития, и по качеству жизни населения не только от развитых, но и от стран-конкурентов. Хотя все эти экономические процессы будут крайне неприятны для властей, в базовом сценарии количество не переходит в качество и экономическая ситуация не доходит до критической. Перевести негативные процессы в кризисные могут какие-то триггеры. Такими триггерами могут стать решения властей более активно использовать административные рычаги регулирования экономики, к числу которых относится, например, введение контроля над ценами или масштабные ограничения на использование депозитов (запрет на досрочное снятие), а также политические изменения в стране (смена лидера) или внешние факторы.

Сценарий Б: самоизоляция

В рамках данного сценария предполагается рост напряженности в политических отношениях с Западом, что, с одной стороны, будет вести к постепенному углублению и расширению экономических санкций против России, а с другой стороны, к ее постепенной самоизоляции от мировой экономики в соответствии с решениями политического руководства. Россия занимает слишком большую долю на мировых сырьевых рынках, и даже в среднесрочной перспективе закрыть ей дорогу к потребителям будет невозможно – мировой спрос на сырье не может резко сократиться. Если европейский рынок окажется закрыт для российских компаний, они будут объективно переключаться на поиск потребителей в Азии (Китай и Индия) и Африке. Очевидно, что переключение на новые рынки сбыта не может пройти одномоментно, и российская экономика должна будет пойти на временное снижение объемов производства, на рост транзакционных издержек и на снижение экспортных цен (как это происходит в случае с Ираном, который живет под санкциями уже несколько лет и предоставляет Китаю 20–25–32 %-ные скидки к цене на нефть). Самыми болезненными для России станут финансовые санкции (запрет для западных банков на обслуживание счетов российских банков и запрет на страхование и перестрахование российских рисков). В сегодняшнем мире есть две глобальные валюты – доллар и евро, которые обслуживают основную долю мировой торговли. В случае введения финансовых санкций российские банки утратят возможность использовать мировые валюты второго уровня – Великобритании, Швейцарии, Канады, Австралии и т. д. Это означает, что им придется выстраивать сложные и дорогие финансово-логистические схемы с использованием китайского юаня, индийской рупии, бразильского реала, что приведет к существенному удорожанию российского импорта и еще более разогреет инфляцию. Высокий уровень санкций против России, который рассматривается в рамках данного сценария, может привести к запрету на экспорт в Россию запасных частей и комплектующих для ранее проданных товаров (промышленное оборудование и потребительские товары). Результатом станет постепенное обветшание и промышленных мощностей, и домашнего оборудования, и автомобильного парка. Представляется, что сильный негативный эффект от такого сценария может наступить не ранее, чем через пять лет после начала его реализации. Однако на протяжении этого периода отток капитала из России резко усилится, годовые объемы продаж валюты Банком России могут составлять до 100 млрд долл., что быстро приведет к их исчерпанию[16].

После этого самым серьезным следствием финансовых санкций может стать превращение рубля в неконвертируемую валюту и исчезновение легального внутреннего валютного рынка. Российские власти должны будут принять решение о принудительной конвертации валютных депозитов и кредитов в рублевые[17], об ограничении свободы обмена рублей на иностранные валюты, а также ввести рационирование (распределение) поступающих в экономику валютных ресурсов. Это будет подталкивать российский бизнес к еще более интенсивному выводу капитала из страны (уже в основном в полулегальных формах), а наиболее активную часть населения к трудовой эмиграции в Восточную Европу. Столкнувшись с этим, власти могут начать масштабную юридическую или фактическую национализацию сырьевых компаний. Российские банки и компании, которые активно занимали средства на внешних рынках, в массовом порядке объявят дефолт по своим долгам, что окончательно изолирует финансовую систему России от мировой.

В результате такого развития событий негативные тренды, которые существуют в базовом сценарии (инфляция, девальвация, дефицит квалифицированной рабочей силы), будут развиваться с существенно более высокой скоростью; экономика будет устойчиво сокращаться, уровень жизни населения – снижаться. В таком сценарии к 2025 году Россия окончательно выйдет из категории развивающихся стран. Наиболее близкими историческими аналогиями для нее в долгосрочной перспективе станут, в лучшем случае, Аргентина ХХ века (то есть экономика страны будет топтаться на одном уровне, со слабой тенденцией к росту, заметно более медленному, чем у сопоставимых стран) или Заир/Зимбабве. При наихудшем развитии событий экономика страны рискует потерять 20–30 % в течение 15–20 лет. Однако и в этом сценарии негативные экономические процессы могут привести к политическим переменам в пределах нашего прогнозного периода только в случае появления сильнодействующих триггеров.

Сценарий В: смена вех

В рамках данного сценария можно предположить, что в середине прогнозного периода (2018–2019 годы) в России происходят серьезные политические изменения (мы не обсуждаем ни их причин, ни механизмов, ни форм реализации). Эти изменения приводят к тому, что власть начинает реагировать на накопившиеся экономические проблемы и радикально меняет экономическую политику. Очевидно, что эти изменения могут быть направлены как на усиление административного контроля за экономикой, так и на постепенное преодоление коренных причин нынешнего положения дел. Первый вариант будет толкать Россию в сторону сценария “Самоизоляция”, поэтому его описание можно не повторять. Второй – может создать основу для иного развития событий. Попробуем пофантазировать на эту тему. Итак, в рамках новой политико-экономической парадигмы российские власти[18]:

– решительно реформируют судебную систему с целью придания ей независимости: происходит пересмотр наиболее резонансных дел, виновные в злоупотреблении правом и в давлении на суд несут наказание; происходит очищение системы от судей, которые скомпрометировали себя; создается верховная апелляционная инстанция с привлечением иностранных судей, которая вправе пересматривать решения российских судов, вплоть до принятия решений о реституции собственности; на работу в судебную систему привлекаются свежие кадры;

– реформируется система правоохранительных органов с целью создания системы правоприменения и равенства всех перед законом: уничтожаются все ее части, выполнявшие функции политической полиции, проходит тотальная антикоррупционная проверка руководящего звена этих органов на федеральном, региональном и местном уровнях с рассмотрением даже анонимных заявлений; из системы увольняются те, кто участвовал в политических процессах или в рейдерско-рэкетирских операциях;

– замораживаются активы “новых олигархов”, и проводится расследование истории их возникновения. В случае выявления признаков коррупции эти активы конфискуются в пользу государства и передаются в собственность Пенсионного фонда;

– происходит резкое снижение административного регулирования бизнеса со стороны государства и массированная приватизация государственной собственности;

– создается должность независимого прокурора по борьбе с коррупцией;

– проходят досрочные выборы в Государственную думу, к которым не допускаются те лица, которые голосовали за принятие наиболее одиозных законов. Резко ослабляются ограничения для участия партий в выборах;

– восстанавливаются федеративные основы государства: меняется избирательное законодательство, президент теряет право назначения и снятия губернаторов, отменяется система муниципальных фильтров; пересматривается распределение налогов и расходных обязательств между уровнями власти; восстанавливается система бюджетного федерализма, основанная на законодательных принципах предоставления межбюджетных трансфертов;

– резко ослабляются ограничения на участие иностранного капитала в российской экономике.

Такой набор шагов, конечно, не может быть реализован в течение одного месяца и не способен привести к резкому улучшению экономической ситуации в стране. Но для инвестиционного климата важны и политические намерения, и последовательность движения в объявленном направлении. В результате через два-три года российская экономика начинает ощущать новые жизненные силы и постепенно преодолевать накопленные негативные тренды.

* * *

Как и к любой другой попытке сценарного прогнозирования ко всему изложенному выше нужно относиться с полным пониманием того, что в распоряжении автора нет никакой “машины времени” или магического зеркала, которые могут помочь ему заглянуть в будущее. Свою задачу автор видел в том, чтобы выделить те тренды, которые сформировались в российской экономике к настоящему времени. Кроме того, предпринята попытка определить те ограничения, в рамках которых будут действовать российские власти, и обратить внимание на ключевые внешние (по отношению к действиям властей) факторы, которые будут оказывать существенное воздействие на развитие экономики, и на этой основе продлить действие выявленных трендов на прогнозный период. Автор не является сторонником апокалиптических прогнозов, в которых на коротком промежутке времени происходят сначала катастрофы, а затем преодоление их последствий. Для этого пришлось бы какимто образом преодолеть инерционность экономики, в которой принимаемые сегодня решения могут давать результат лишь через два-три года. Это потребовало бы не только найти рецепты политических и институциональных реформ в России (верховенство права, защита прав собственности, федеративное государство, система разделения властей и политических сдержек и противовесов), но и понять, кто, когда и почему может стать их движущими силами. Одним словом, все сказанное выше является лишь пищей для размышлений.

Заметки на ходу

2017

На основе данных World Economic Outlook Международного валютного фонда построил вот такой интересный график – как росли страны после кризиса 2008 года?

График 1.

Рост ВВП в разных странах мира за 2009–2018 гг., 2009 г. =100%

Понятно, что ситуация у всех разная, и кто-то тот кризис не заметил вовсе, а кто-то “залетел” как следует. Но для сравнения взял 2009 год за 100 и дальше протянул темпы роста за следующие восемь лет. Что тут можно сказать?

Во-первых, Россия, занимая 147-е место из 191 страны, явно не худшая в этом ряду – больше половины Евросоюза “болтается” между отметками 100 и 110, не говоря уже о Венесуэле и Греции. Ливию и Украину вряд ли стоит рассматривать в данном сравнении – цена войны колоссальна и для той, и для другой страны.

Во-вторых, средние темпы роста индийской экономики за эти восемь лет (7,25 %) вплотную приблизились к Китаю (7,94 %), а значит, Индия в результате реформ премьера Моди серьезно разогналась и будет в ближайшую пару десятилетий предъявлять растущий спрос на сырье, что, конечно, хорошо для российской экономики.

В-третьих, и президент Путин, и премьер Медведев в своих выступлениях, говоря о причинах российского экономического кризиса, постоянно говорят о “внешнем факторе”, которого, конечно же, не существует. Помимо России в 2015–2016 годах, т. е. два года подряд, экономический спад зафиксирован в 8 странах (Бразилия, Бурунди, Суринам, Тринидад и Тобаго, Йемен, Пуэрто-Рико, Макао, Эритрея), на долю которых приходится 2,9 % мирового ВВП по ППС (паритету покупательной способности).

Заметки на ходу, продолжение

2017

Следующий вопрос – а сколько российская экономика недополучила за третий президентский срок Владимира Путина? И можно ли наверстать упущенное?

После глобального финансового кризиса 2007–2009 годов два года (2010–2011) российская экономика росла темпами, превышающими рост мирового ВВП, но начиная с 2012 года ситуация поменялась на противоположную. А в 2015–2016 гг. в России зафиксирована рецессия, хотя вся мировая экономика продолжала набирать темпы роста. На приведенном ниже графике хорошо видно это отставание, которое началось задолго до снижения мировых цен на нефть и введения западных санкций против России.

Если бы российская экономика в 2012–2016 годах росла со скоростью 4 % ежегодно, то в 2016 году российский ВВП был бы на 19 % больше (безо всяких ухищрений со стороны Росстата). А совокупное накопленное отставание – упущенный рост – за эти пять лет составил 43 % от уровня ВВП 2016 года[19]. Вот эти два показателя, на мой взгляд, являются вполне наглядной оценкой стоимости экономической политики Владимира Путина. Политики, в которой отсутствует верховенство права, зато процветают коррупция и кумовство. Политики, в которой парламент не является местом для дискуссий, а любимый вид деятельности правоохранительных органов – кошмарение бизнеса. Политики, в которой нет денег для повышения пенсий и зарплат, но есть деньги на производство никому не нужных танков, на поддержку бандитов на востоке Украины, на посмешивший многих поход “Адмирала Кузнецова” вокруг Европы и на охрану силами ФСО многочисленных резиденций, принадлежащих благотворительным фондам, услугами которых (резиденций) может пользоваться только российский премьер-министр.

Можно ли наверстать упущенное? Теоретически – да. Если предположить, что мировая экономика будет расти со скоростью 3,3–3,5 % ежегодно, то для того, чтобы к 2030 году – то есть к завершению двух президентских циклов (2018-го и 2028-го) – российская экономика смогла это сделать, она должна, начиная с текущего года, ежегодно расти на 0,75%-ных пункта быстрее, т. е. со скоростью 4–4,3 % в год. Но такого оптимизма не видно ни у Минэкономики, ни у группы Кудрина, и даже сам Владимир Путин говорит о том, что опережать мировую экономику возможно лишь к 2020 году.

На днях стали известны первые прикидки прогноза нового министра экономики Максима Орешкина, который решил сразу “взять быка за рога” и выполнить поставленную задачу – в его прогнозе в целевом сценарии (успех которого опирается на набор структурных реформ, перечень которых пока неизвестен даже самому министру; в базовом сценарии – без реформ – российский ВВП растет на 1,5 % ежегодно) в 2020 году российская экономика растет на 3,1 %. (Почему-то в документах Минэкономики говорится, что это и есть опережение мировой экономики, хотя 3,1 % – это ее фактический рост в 2016 году, и основные прогнозы говорят о том, что она еще немного ускорится.)

График 2.

Темпы роста экономики России и мировой экономики, 2009–2021 гг. (2009 г. = 100 %)

Примечание. Прогноз роста мировой экономики – МВФ (2018–2019 гг. – 3,7 %, 2020–2021 гг. – 3,6 %). Прогноз роста экономики России – Минэкономразвития, федеральный бюджет на 2019 г. (2019 г. – 1,3 %, 2020 г. – 2,0 %, 2021 г. – 3,1 %).

Источник: Росстат, IMF World Economic Outlook (October 2018).

А до того времени, 2020-го, экономика России будет постепенно разгоняться, что означает – отставание от мировой экономики будет лишь нарастать. Если прогноз Минэкономики будет вещим и на обещанные темпы роста российской экономике удастся выйти, то для достижения той же цели – компенсировать упущенное за последние пять лет – темп роста экономии нашей страны на протяжении следующих десяти лет (2021–2030) должен превышать рост мировой экономики на 1,5 пункта, т. е. расти со скоростью 4,8–5 % в год.

Примерно через полгода, с высокой степенью вероятности, мы узнаем о решении Владимира Путина пойти на очередной президентский срок, после чего услышим набор его предвыборных обещаний и увидим, будут ли там стоять такие амбициозные цели. Или прочитаем между строк банальную фразу: “Кому я должен, тому прощаю”?

Плохой хороший год

2016

Как ни странно это прозвучит, но прошедший 2015 год оказался хорошим для российских властей с точки рения экономики. Хорошим в том плане, что никаких ожидавшихся в конце 2014 года катастроф не произошло, хотя, казалось, для этого были все основания. Да, экономика упала, но всего на 2,8 %; вспомните, в кризис 2008–2009 годов от пика до дна экономика пролетела вниз 10 %. Да, инфляция снова оказалась достаточно высокой (13 %), но с одной стороны, высокой инфляцией в России никого не удивишь, а с другой, во второй половине года темпы роста цен стабилизировались на уровне 0,7–0,8 % в месяц. Да, рубль сильно ослаб, но никаких валютных кризисов образца декабря 2014-го не было, да и за год (1 января к 1 января) рубль ослаб всего на 23 %. Да, падение нефтяных цен подорвало доходную базу бюджета, но в итоге доходы федерального бюджета оказались заметно выше уровня, зафиксированного в первоначальном варианте закона о бюджете. Да, потребление населения упало более чем на 10 %, но это не вызвало массовых протестов и не противопоставило народ власти.

Но, сказав все это, я хочу сразу зафиксировать, что хороший итог года является не результатом деятельности правительства, а потому все негативные тренды, которые сформировались в российской экономике в 2016 году, будут набирать силу, и ни о каком прохождении дна или пика кризиса речи идти не может.

Экономика оказалась устойчивой

Самая большая “загадка” прошедшего года – относительно небольшое падение российской экономики. Год назад многие эксперты говорили о неизбежном 8 %–10%ном падении, строя свои оценки на падении курса рубля, падении импорта, ожиданиях падения инвестиций. Однако ничего похожего не случилось. Почему? Я вижу три причины этого.

График 3.

Динамика промышленного производства в России в 2008–2012 и 2014–2017 гг. (100 % = июль 2008 г. или июль 2014 г., соответственно)

* Показатели охватывают только второе полугодие 2008 и 2014 гг.

График 4.

Экспорт нефти и нефтепродуктов и угля из Российской Федерации, 2011–2018 гг. (100 % = 2011 г.)[20]

Во-первых, российская экономика строит свое благополучие на производстве и экспорте сырья. А в отличие от 2008/09 годов в этом кризисе Россия оказалась в “гордом одиночестве”: основные потребители российского сырья (Европа, Китай, Средний Восток) пусть и неравномерно, но продолжают расти; следовательно, ни о каком снижении физического спроса на сырье на этот раз (в отличие от ситуации шестилетней давности) речи не шло. Более того, по ключевой для российского экспорта позиции – нефть и нефтепродукты – был продемонстрирован небольшой рост, благодаря этому нефтяники установили новый рекорд по добыче нефти[21]. Стабильность работы российского сырьевого сектора влечет за собой стабильность работы железнодорожного транспорта (более 70 % перевозок – сырье и продукты его переработки; падение на 30 % в конце 2008 года) и системы трубопроводов (которые по вкладу в грузооборот и в ВВП равны железнодорожному транспорту).

Поскольку система налогообложения нефтегазового сектора построена таким образом, что основная часть прироста мировых цен достается бюджету, то при снижении цен удар по финансовому положению сырьевых отраслей оказывается гораздо меньше, чем по благополучию федерального бюджета. Более того, сырьевые отрасли выиграли от ослабления рубля (обесценение издержек в валютном выражении) и от политики правительства по замораживанию зарплат в бюджетном секторе – давление работников сырьевых отраслей в пользу повышения зарплат резко упало. Все это позволило сырьевикам сохранить объемы производства и удержать необходимые объемы инвестиций.

Во-вторых, к 2015 году российское правительство развернуло во всю мощь программу финансирования оборонно-промышленного комплекса, который в 2013–2015 годах наращивал объемы производства на 15–20 % ежегодно (примерно такой же рост должен сохраниться и в 2016 году, после чего объемы производства по отдельным направлениям стабилизируются, по другим – начнут сокращаться). Быстрый рост военной промышленности обеспечивал, как это хорошо видно на графике 4, стабильность объемов промышленного производства на протяжении всего года, что успокаивало политиков.

В-третьих, благодаря реформам 90-х годов российская экономика стала рыночной, т. е. ее сбалансированность достигается за счет свободы изменения цен. Надо отдать должное российским властям, которые в ответ на ускорение инфляции не только не стали замораживать цены, но и даже не стали всерьез обсуждать эту идею. В результате экономика достаточно быстро смогла приспособиться к внешнему (двукратному ослаблению рубля) и внутреннему (продуктовые контрсанкции) шокам. Правда, заплатить за это пришлось ростом инфляции: 10 %-ным снижением уровня потребления населения и 40 %-ным снижением объемов импорта.

График 5.

Динамика розничного товарооборота в России в 2008–2011 и 2014–2017 гг. (100 % = июль 2008 г. или июль 2014 г., соответственно)

Устойчивость российской экономики и ее способность быстро воспринять сильные шоки в прошедшем году отнюдь не является гарантией того, что падение экономики закончилось. Снижение нефтяных цен во второй половине 2015 года неизбежно приведет к новой волне ослабления рубля, дальнейшему сокращению импорта и сохранению высокой инфляции. Хотя объемы российского импорта резко сократились, доля импорта в розничном товарообороте практически не изменилась: она сократилась с 55 % в 2013 году до 50 % в 2028-м в силу того, что импортные товары подорожали вслед за долларом в два раза.

Высокая инфляция и политика правительства по замораживанию зарплат и пенсий приведут к дальнейшему падению уровня жизни населения и снижению уровня потребления[22]. Поскольку доля частного потребления в российском ВВП остается выше 50 %, то компенсировать его падение российской экономике будет крайне тяжело – статистически это будет происходить за счет сокращения импорта и, соответственно, роста чистого экспорта, но растущих секторов в экономике от этого не появится.

…рубль тоже

Вторая по значимости “загадка” прошедшего года – относительная стабильность и незначительное (по итогам года) ослабление рубля – разгадывается гораздо проще.

С одной стороны, в последние три года рубль стал “нефтяной валютой”. Простого взгляда на график движения цен на нефть и курса рубля к доллару достаточно, чтобы убедиться в синхронности их движения. Статистически в 2014–2015 годах 92 % изменения курса рубля к доллару объяснялось изменением цен на нефть, что хорошо видно на графике 6[23]. И если вспомнить, что в первом полугодии прошедшего года нефть медленно, но уверенно подрастала в цене и к началу лета превысила отметку $ 65/ барр., то и стабилизация курса рубля к весне 2015 года, и его укрепление до уровня выше 50/$, и то, что в мае-июне Банк России смог слегка нарастить свои валютные резервы, перестают быть удивительным.

С другой стороны, после прохождения пика платежей по внешнему корпоративному долгу в декабре 2014–январе 2015 годов спрос на валюту со стороны российских банков и компаний, занимавших деньги на внешних рынках, резко упал. Более того, в начале осени западные финансовые рынки приоткрылись для российских компаний: “Газпром” и “Норильский никель” смогли разместить свои новые еврооблигации, ряд компаний смогли договориться о рефинансировании долгов, а самый крупный заемщик, долги которого сильно способствовали валютному кризису в декабре 2014 года, “Роснефть” решила свои проблемы, согласившись привлечь $ 15 миллиардный кредит от Китая, обеспеченный будущими поставками нефти.

График 6.

Динамика цен на нефть (URALS, $$/баррель) и курса доллара

Не менее важную роль в стабилизации ситуации на российском валютном рынке сыграло и изменение (в лучшую сторону) поведения Банка России, который наконец решил проявить твердость в проведении политики плавающего курса рубля и смог объяснить Кремлю, что политика поддержки рубля путем растрачивания валютных резервов является бесперспективной и будет лишь ухудшать положение в экономике.

Повышение процентных ставок по рублевым депозитам, осуществленное банковской системой в конце декабря 2014–январе 2015 годов, совпало с началом периода повышения нефтяных цен и привело к изменению сберегательного поведения населения, которое перестало покупать валюту (а с середины весны стало активно ее продавать) и стало наращивать рублевые сбережения. Правда, одновременно с этим сберегательные приоритеты населения резко сместились в сторону более коротких депозитов (до 1 года) за счет сокращения длинных, что потенциально будет толкать банковскую систему к сокращению срочности выдаваемых кредитов, но это будет потом. А пока население в 2015 году играло за стабильность рубля.

У меня нет сомнений в том, что даже дальнейшее снижение нефтяных цен не приведет к дестабилизации курса рубля: адаптивность российской экономики приведет к снижению спроса на импорт и таким образом обеспечит устойчивость платежного баланса. Потенциальная угроза для стабильности рубля может исходить либо от исполнительной власти, которая при резком ухудшении ситуации может начать вводить валютные ограничения, либо от самого Банка России, который все более активно использует свои возможности для финансирования квазибюджетных расходов. Так, в прошедшем году Центробанк:

– профинансировал более чем на 100 млрд. руб. различные кредитные программы, инициированные правительством (кредитование инвестиционных проектов, несырьевого экспорта, малого и среднего бизнеса, военной ипотеки)[24],

– выдал 250 млрд руб. АСВ на выплаты вкладчикам обанкротившихся банков[25],

– выдал чуть менее 500 млрд руб. Минфину (через АСВ, которое выдало кредиты на соответствующие суммы санаторам обанкротившихся банков, которые (банки) на эти средства купили у Минфина ОФЗ)[26].

Если по мере ухудшения положения дел с доходами бюджета масштаб финансирования этих и/или аналогичных программ будет наращиваться в дополнение к активному использованию средств Резервного фонда и ФНБ[27], то совокупное давление эмиссионной активности Банка России на курс рубля и на цены будет неизбежно возрастать[28].

Бюджетный кризис ломает основы

Безумно высокая зависимость федерального бюджета от нефтяной конъюнктуры – более половины его доходов в 2013–2014 годах формировалась за счет нефтегазовых доходов – разрушила многие минфиновские догмы. Во-первых, Минфин окончательно признал, что планирование трехлетнего бюджета больше не является возможным.

Во-вторых, Минфин сам предложил отказаться от “бюджетного правила”, которое хорошо работало при росте нефтяных цен, ограничивая расходы бюджета, но оказалось абсолютно неприспособленным к периоду падения цен и не смогло гарантировать стабильность и предсказуемость уровня бюджетных расходов.

В-третьих, дефицит федерального бюджета стал нормой, а его официальный уровень упирается в предельную 3 %-ную планку, которая определена властями как безопасный уровень. На самом же деле, с учетом квазифискальных расходов, финансируемых из средств ФНБ, за счет национализации пенсионных накоплений, а также ВЭБом и Центральным банком, уровень дефицита заметно превышает официальные оценки.

В-четвертых, правительство отказалось от политики поддержания уровня жизни бюджетников и пенсионеров, которая реализовывалась через индексацию выплат по темпам текущей инфляции. В 2015 году первоначально планировалась 5 %-ная индексация зарплат бюджетников с октября при инфляции за предыдущий год в 11,4 %, но при пересмотре бюджета весной 2015 года она была отменена. Полная (по темпам инфляции) индексация пенсий стала возможной только после 10 %-ного секвестра расходов бюджета, осуществленной при его пересмотре в начале весны. В 2016 году, при инфляции за предыдущий год на уровне 12,9 %, правительство решило не проводить индексацию зарплат бюджетников в принципе, а индексация пенсий составила всего 4 %. В результате при 25 %-ной инфляции за два года пенсии в реальном выражении сократились на 8 %, а зарплаты бюджетников – на 20 %.

В-пятых, уже два года подряд Минфин проводит “сквозной” секвестр бюджетных расходов, т. е. сокращает бюджетные расходы не путем отказа от отдельных позиций, а путем равномерного их сокращения для всех (кроме Минобороны) бюджетополучателей. Такая политика ведет к постепенной деградации бюджетной сферы, накоплению задолженности и снижению качества бюджетных услуг. В конце 2015–начале 2016 года из многих регионов России стала приходить информация о том, что бюджетам не хватает средств на выплаты даже зарплат и социальных пособий бюджетникам.

И, наконец, при финансировании государственных расходов Минфин все больше и больше становится зависимым от эмиссионных денег Банка России: использование Резервного фонда и Фонда национального благосостояния, покупка ОФЗ при реализации программ санации банков-банкротов, спасение ВЭБа за счет почти полного отказа Центрального банка от получения процентов от размещения средств в этом банке.

Наступивший год, похоже, станет для бюджета крайне тяжелым. Заложенные в основу бюджетной конструкции параметры внешней среды ($ 50/барр. и RUB60,5/$) сегодня звучат крайне оптимистично с точки зрения доходов. Получаемая от перемножения этих двух величин рублевая цена экспортной нефти (RUB3050/барр.) пока на 20 % превышает ту, что реально получают российские нефтяники. Причина этого проста и понятна: падение курса рубля оказалось настолько сильным, что спрос на импортные товары и услуги резко сократился, а замораживание номинальных доходов населения делает перспективы восстановления частного спроса весьма сомнительными. В результате, весьма скоро Минфин отрапортует о том, что поступление бюджетных доходов сильно отстает от плана, и предложит два варианта решения этой проблемы: либо еще одно сокращение номинальных расходов и отказ от дополнительной индексации пенсий, что позволит использовать 340 млрд руб. конфискованных пенсионных накоплений, предварительно предназначенных для повышения пенсий во второй половине года, либо увеличение дефицита и использование дополнительных средств из Резервного фонда.

Выбор, что называется, между плохим и очень плохим. Первый вариант еще больше снижает уровень жизни россиян и сокращает частный спрос. Второй – снимает “табу” на увеличение дефицита сверх “безопасного уровня” и грозит оставить бюджет без каких-либо резервов уже в 2017 году, что поставит под угрозу исполнение бюджета-2018.

Инфляция успокоилась, но не замедлилась

После резкого ценового скачка в конце 2014–начале 2015 года, вызванного двумя волнами девальвации рубля и введенным российскими властями запретом на импорт продовольствия из стран, которые ввели санкции в отношении России, с середины 2015 года инфляционная ситуация в экономике стала постепенно терять свое напряжение. Банк России на этом фоне начал поэтапное снижение своей ключевой ставки и стал уверенно говорить о том, что его цель – 4 %-ная инфляция в 2017 году – является реалистичной.

Однако уже к осени прошлого года стало заметно, что снижение инфляции остановилось, Банк России прекратил снижать процентную ставку и все больше стал говорить об угрозе инфляционного давления в экономике. По оценкам экспертов Банка России, трендовая инфляция росла вплоть до августа месяца, когда она стабилизировалась на отметке 11,9 %, а инфляционные ожидания населения к концу года снова начали нарастать.

Пока Банк России продолжает утверждать, что снижение инфляции продолжится, хотя и более медленными темпами. В пользу этой гипотезы будут работать эффект базы (высокая инфляция начала прошлого года) и продолжающееся сжатие экономики и сокращение частного спроса. Однако, не оспаривая работоспособности этих факторов, готов предположить, что если давление бюджета на денежную политику Банка России будет продолжать нарастать, то уже в этом году российская экономика столкнется с ростом инфляционного давления, вызванного монетарными факторами[29].

Санкции не работают, но…

Хотя российские политики продолжают говорить о том, что западные санкции являются одной из причин ухудшения ситуации в экономике России, их давление в течение закончившегося года последовательно снижалось. Конечно, это происходило не за счет отмены санкций, а за счет объективных факторов.

С одной стороны, заметно сократились суммы подлежащие выплате российскими банками и компаниями по внешним долгам – в 3–4 кварталах 2015 года им нужно было платить вдвое меньшие суммы, чем в последнем квартале 2014-го. С другой – падение мировых цен на нефть сделало “беззубыми” секторальные санкции в отношении российских нефтяных компаний – при сегодняшних ценах на нефть разработка месторождений на арктическом шельфе (которые попали под санкции) является абсолютно бессмысленной.

Вместе с тем, хотя текущее влияние санкций на российскую экономику очевидно снизилось, несомненно по мере продолжения действия санкций стало возрастать их стратегическое давление, которое ведет ко все большей изоляции экономики России от глобальных экономических процессов. Это происходит как в силу того, что западные компании, высоко оценивая политические риски ведения бизнеса в России, воздерживаются от инвестиций в новые проекты, так и в силу того, что российские власти подняли флаг импортозамещения и все чаще вводят запреты на использование импортных товаров и оборудования, комплектующих, услуг российскими компаниями.

Понятно, что изоляция и самоизоляция российской экономики не приведут к значимым сиюминутным статистическим эффектам, но с каждым кварталом отставание экономики России от стран-конкурентов будет только нарастать, а ее конкурентоспособность и привлекательность будут падать.

Есть ли у власти альтернативы?

После валютного кризиса конца 2014 года российские власти морально были подготовлены к самым страшным сценариям: падению экономики на 8–10 % в течение года, дальнейшему падению курса рубля и росту инфляции, резкому падению доходов бюджета и угрозе нарастания его дефицита, коллапсу банковской системы.

Стремясь противодействовать потенциальным негативным событиям, правительство “достало арсенал” антикризисных мер образца кризиса 2008 года – капитализация банков и госкорпораций с использованием ОФЗ, программы субсидирования процентных ставок при получении автокредитов и ипотеки… – и реализовало эти программы без изменения федерального бюджета. Капитализация банков и госкорпораций на 1 трлн руб. была осуществлена в рамках бюджета-2014, остальные программы – в рамках корректировки бюджета-2015, когда все невоенные расходы были сокращены на 10 %.

Я не склонен считать, что правительственные меры сыграли сколь-нибудь значимую роль в экономических процессах. Так, капитализация банков была обставлена таким количеством бюрократических препон, что основные средства в рамках этой программы банки получили лишь во второй половине года. Субсидирование процентных ставок по кредитам населению пользовалось спросом, но это не смогло остановить 40 %-ного падения продаж новых легковых автомобилей и 35 %-ного падения количества выданных ипотечных кредитов.

Но после того как к лету 2015 года катастрофические ожидания правительства и экспертов в отношении динамики российской экономики не оправдались, единственным антикризисным инструментом, который использовали власти, стали словесные интервенции, сводившиеся к двум тезисам: 1) могло быть гораздо хуже, 2) самое страшное уже позади. Эффективность такой политики была явно отрицательной: по данным ФОМ с мая месяца – момента наибольшего оптимизма в оценке экономической ситуации – с 28 % до 41 % выросло число россиян, которые считают, что положение дел в экономике ухудшается, а число оптимистов сократилось в два раза (с 23 % до 12 %).

С моей точки зрения, у экономического блока правительства нет и не может быть хороших предложений: тех, что могут привести к формированию устойчивого положительного тренда роста экономики страны. Базовая слабость экономики России – отсутствие действенной системы защиты прав собственности, что ведет к снижению инвестиционной активности и торможению роста – не может быть решена силами Минфина, Минэкономики и Банка России. Преодолеть эту проблему можно, только встав на путь серьезных политических реформ, которые будут ориентированы на верховенство права, на равенство всех перед законом, на политическую конкуренцию, независимый и справедливый суд, свободные СМИ.

Действующие руководители страны не могут решиться на это, поскольку понимают, что весьма скоро после этого они потеряют власть. Поэтому предположения о том, что при серьезном ухудшении ситуации в экономике страны они могут пойти на изменение всей экономической системы, отнюдь не лишены оснований.

Первым “звоночком”, который указал на это, стал вопрос президента Путина, адресованный председателю Банка России в декабре 2014 года: не стоит ли пойти по пути введения валютных ограничений? Хотя был дан отрицательный ответ[30], а последующие события показали, что оценка ситуации и эффективности принятых решений со стороны Банка России была абсолютно правильной, сам заданный вопрос свидетельствует о том, что мысль об альтернативных подходах к экономической политике существует в голове российского президента.

Бессмысленно гадать, что должно случиться в экономике, чтобы решительный поворот, компонентами которого, среди прочего, станут контроль за ценами и курсом рубля, валютные ограничения, прямое кредитование Банком России корпоративного сектора, был совершен; но можно смело предположить, что, будь это сделано, нарастание экономических сложностей в России будет напоминать снежную лавину. Однако, подчеркну, на сегодня мне тяжесть экономической ситуации представляется недостаточной, чтобы подтолкнуть власти к немедленному принятию такого решения.

Поэтому наиболее вероятный сценарий 2016 года – медленное соскальзывание вниз, перемежающееся с вялой стагнацией.

Головокружение от успехов

2016

Любой уважающий себя российский чиновник, начиная от президента и дальше по списку, считает своим долгом доложить о фантастических успехах российской экономики в деле импортозамещения. При этом мало кто из них в поддержку своей позиции приводит статистические данные, больше напирают на эмоции.

На их несчастье, Росстат начал публиковать на своем сайте набор материалов под названием “Показатели, характеризующие импортозамещение в России”. Данных, сразу скажу, публикуется немного, и все они сведены в две группы: сельское хозяйство и торговля. И отсюда можно сделать первый вывод: в других секторах, по всей видимости, продемонстрировать совсем нечего. Что, впрочем, не удивительно: попробуйте за два года, которые Россия находится под санкциями, запустить какое-нибудь производство электронных компонентов?! Вот и приходится чиновникам “гордиться” успехами сельского хозяйства и пищевой промышленности. Только вот есть ли чем гордиться?

Начнем с самых общих показателей – объема сельскохозяйственного производства (график 7).

Быстрого взгляда достаточно для того, чтобы сказать: да, в российском сельском хозяйстве наблюдается устойчивый рост, но наблюдается он c 1999 года (то есть начался задолго до того, как на повестку дня было выдвинуто импортозамещение) с двумя исключениями (2010 и 2012 гг.), связанными с сильными неурожаями. Среднегодовой темп роста сельского хозяйства на этом временном отрезке (1999–2015) составляет 3,28 %[31], и, таким образом, 2015 год с его тремя процентами роста точно не является выдающимся.

График 7.

Объем производства продукции сельского хозяйства в России, 1999–2017 гг. (100 % = 1998 г.) [32]

График 8.

Объем производства мясной продукции в России, 2000–2017 гг. (100 % = 2000 г.)

Если пойти вглубь и начать рассматривать отдельные продукты, то, конечно, первое, что бросается в глаза, это стремительный рост производства свинины и мяса птицы. Но опять-таки, начался он в 2000 и 1999 годах, соответственно. И нельзя сказать, чтобы в 2015 году произошло заметное ускорение (график 8).

На фоне несомненных успехов этих двух секторов успехи в производстве говядины, как бы это помягче сказать, не совсем очевидны. Вернее, совсем не очевидны. Нерасторопность правительства с принятием решений о поддержке этого сектора после страшной засухи 2010 года привела к резкому сокращению поголовья скота и, как следствие, производству мяса, которое не восстановилось до настоящего времени. Можно, конечно, ткнуть начальственным пальчиком и сказать: “А, вот видите, в 2014-м был рост!” – что будет правдой, но понять, насколько устойчивым он будет и продержится хотя бы пять лет, пока невозможно. Да и рост был совсем несильный, еле-еле до уровня 2013 года дотянули[33].

График 9.

Объем производства молока, сливочного масла и сыров России, 2000–2017 гг. (100 % = 2000 г.)

Нет ничего удивительного и в том, что производство молока и сливочного масла в России практически не растет (график 9) – тот же самый сегмент, что и производство мяса говядины, длинный производственный цикл, неблагоприятные климатические условия: одним словом, успехов не видать, а в 2015-м вообще была стагнация.

На первый взгляд, стоит удивиться тому, что не растет, а вернее, устойчиво снижается с 2013 года производство колбасных изделий. Казалось бы, это уже пищевая промышленность, на климат кивать не приходится, но… есть и другие напасти. А именно, сначала стагнация, а потом и снижение реальных доходов населения, которое начинает всерьез экономить. Вот и попала колбаса “под нож” секвестра семейных бюджетов.

График 10.

Производство сливочного масла и сырных продуктов и импорт пальмового масла в Россию, 2010–2017 гг. (100 % = 2010 г.)

Самыми яркими и очевидными успехами политики контрсанкций и импортозамещения стал резкий скачок в производстве сливочного масла и сырных продуктов (график 10). И скачок этот совершенно четко датируется 2014 годом, и, следовательно, можно уверенно говорить о наличии причинно-следственных связей. Проблема только одна – вместо сыра российское население получило “сырный продукт”, созданный отечественными умельцами на основе пальмового масла. Для сливочного масла и творога таких терминов не нашлось, но многочисленные публикации в центральных и региональных СМИ говорят о том, что на классическое сливочное масло и творог производимые в рамках импортозамещения продукты мало похожи[34].

График 11.

Производство рыбы в России, 2010–2017 гг. (100 % = 2010 г.)

Самым “ярким примером” импортозамещения по-русски является ситуация с производством живой и охлажденной рыбы (график 11). В 2011–2013 годах этот сегмент достаточно уверенно рос и, казалось, готовился повторить успехи свиноводства и птицеводства, но тут случилось введение российских контрсанкций, под которые попали мальки рыбы, неожиданно оказавшиеся результатом высокотехнологичного производства, которое родственники друзей российского президента и подмосковного губернатора[35] просто не смогли наладить, и… отрасль стремительно покатилась вниз. На этом фоне производство мороженой рыбы продолжает расти.

Как выглядят успехи российской экономики в импортозамещении санкционных овощей и фруктов, Росстат решил просто не рассказывать, а Минэкономразвития в своем обзоре незатейливо сообщило, что “основными факторами, замедляющими процессы импортозамещения овощных культур, являются низкий уровень товарности овощной продукции (порядка 37 %), высокая доля производства в хозяйствах населения (67,2 %), а также недостаточное количество тепличных комплексов для обеспечения потребности населения овощами закрытого грунта во внесезонный период”. Почему российские бизнесмены не строят теплицы, эксперты министерства решили не говорить.

Подводя итоги, можно еще раз сказать, что российское сельское хозяйство остается едва ли не самым стабильно растущим сектором российской экономики, но контрсанкции и политика импортозамещения пока не привели к статистически значимым результатам, которые могли бы свидетельствовать об их успешности.

График 12.

Доля сельского хозяйства и пищевой промышленности в экономике России (%% от валовой добавленной стоимости [36]), 2003–2017 гг.

И последнее. Специально для кремлевских фантастов, которые считают, что именно рост в сельском хозяйстве станет тем самым мотором, который потянет вверх всю российскую экономику. В 2002 году, когда цены на нефть еще не начали свой фантастический рост, когда об ипотеке говорили лишь как о несбыточной мечте, доля сельского хозяйства в российском ВВП составляла 5,3 %. По итогам 2015 года она составила чуть больше 3,9 % (график 1.10.). Если сельское хозяйство будет в ближайшие двадцать лет расти с той же самой средней скоростью, как оно росло начиная с 1999 года, а вся остальная экономика будет расти со скоростью 1 % в год, то к концу этого периода доля сельского хозяйства в ВВП вырастет до… тех самых 5,3 %, которые были 14 лет назад. Если же предположить, что в следующие двадцать лет российское сельское хозяйство будет расти в полтора раза быстрее (5 % в год), а вся остальная экономика будет ежегодно расти на те же самые 1 %, то средние темпы роста экономики повысятся с 1,1 % до 1,2 %, а доля сельского хозяйства вырастет к концу периода до 7,3 %.

Слабоват мотор получается. Я бы на него не надеялся…

Поколение с подрезанными крыльями

2017

До начала XIX века сравнивать страны по объему ВВП было достаточно просто. У всех государств была примерно одинаковая структура экономики, минимальное использование оборудования и, следовательно, примерно одинаковая производительность труда. В результате, чем больше было население страны, тем больше была ее экономика.

С началом промышленной революции ситуация начала быстро меняться. Способность стран создавать и внедрять более современное оборудование привела к тому, что количество рабочей силы перестало быть самым главным фактором роста экономики. Но это не значит, что от демографии в экономике теперь ничего не зависит. Посмотрите, как демографические процессы будут влиять на экономику России в ближайшие десятилетия.

Путинские “минус 1,5 %”

Есть замечательный доклад “Российский рынок труда: тенденции, институты, структурные изменения”, подготовленный по заказу ЦСР экспертами Высшей школы экономики, которых я считаю одними из наиболее (если не самыми) квалифицированных в области изучения проблем российского рынка труда. Доклад длинный, более 180 страниц, насыщенный цифрами и аналитикой.

График 13.

Та часть доклада, на которую нужно обратить специальное внимание, касается ближайших 15 лет, в течение которых в российской экономике произойдут серьезнейшие изменения количества и качества рабочей силы. Авторы доклада говорят о предстоящем сокращении в это время работоспособного населения на 6,6 млн человек при сегодняшнем показателе в 76,6 млн человек, то есть более чем на 8,5 %. И этого избежать невозможно, так как те люди, которые войдут в это время в трудоспособный возраст, уже родились, и их не станет больше.

Законы экономики (как и законы физики) едины для всех: и для Путина, и для Трампа, и для России, и для Уганды. Можно на них не обращать внимания, можно пытаться делать вид, что на территории одной восьмой части земной суши работают иные, суверенные, законы, но это не так.

График 14.

Изменение численности трудоспособного населения России по возрастным группам, 2000–2030 гг. (тыс. человек).

Источник: Росстат.

Примечание. В отличие от Росстата, который относит к трудоспособному населению граждан России в возрасте от 15 до 72 лет, для данного графика я брал численность россиян в возрасте от 20 до 70 лет. Данный график нужно читать следующим образом: сплошная линия показывает, насколько численность трудоспособного населения России на начало 2030 г. будет отличаться от численности на начало 2016 г., при этом если численность населения в возрасте от 20 до 25 лет на начало 2030 г. будет несколько больше (линия находится выше нулевой отметки), то численность населения в возрасте от 20 до 45 лет снизится больше, чем на 12 миллионов человек, но за счет большего числа граждан России старших возрастов итоговая численность трудоспособного населения (от 20 до 65 лет) к началу 2030 г. будет на 8,6 млн человек меньше, чем на начало 2016 г.

Один из таких законов говорит, что рост экономики напрямую зависит от динамики рабочей силы (а еще от накопления капитала, инвестиций и производительности труда): если она растет, то даже при неизменной производительности труда экономика будет расти.

Минус 8,5 % за 15 лет означает, что ежегодно численность рабочей силы должна сокращаться на 0,6 %, и, значит, при прочих равных условиях это будет вести к замедлению роста экономики на ту же величину.

Для сравнения стоит сказать, что за период 2000–2008 годов, когда российская экономика росла со средней скоростью 7 % в год, численность занятых в экономике (опять-таки в силу демографических факторов) выросла на 6 млн человек или на 9 %, т. е. на 1 % ежегодно, что давало экономике дополнительные 1 % роста.

Таким образом, фактор демографии существенно меняет экономическую динамику в России. Разница между этими периодами роста и снижения работоспособного населения означает потерю около 1,5 % годового роста. Это примерно та величина, о которой сегодня правительство России может только мечтать. В прошлом году ВВП упал на 0,2 %.

Некачественные изменения

Российскому рынку труда придется столкнуться и с качественными изменениями. Если в 2000–2015 годах на возрастные категории 26–35 лет приходился значительный прирост рабочей силы, и категория 26–30 лет стала самой многочисленной, то в следующие 15 лет количество людей в возрастных группах 21–35 лет будет быстро уменьшаться. Единственной группой, количество работников в которой будет расти, – категория 40–50 лет.

Эти процессы очень хорошо показаны на графиках, сделанных авторами доклада. Рабочая сила в России будет стареть и, следовательно, будет менее восприимчива к новым знаниям, к новым технологиям, новым профессиям. Российское работоспособное население будет менее приспособлено к той постиндустриальной экономике, о которой все говорят, оно будет проигрывать конкуренцию другим странам. Ведь основные прорывы и в технологиях, и в науке делаются молодыми.

Что в сухом остатке?

Из всего сказанного я могу сделать два вывода.

Первое. Из-за сложившейся демографической ситуации следует, что российскую экономику ожидают непростые пятнадцать лет (кстати, если посмотреть на прогноз Росстата на период до 2050 года, Россию после 2040 г. ждет еще одна, похожая волна сокращения и старения рабочей силы). Демографию нельзя изменить, как и географическое расположение страны. С этим нужно смириться, это нужно хорошо понимать, к этому нужно быть готовым. Простые решения в этой ситуации будут работать, но их эффективность будет невысока. Так, например, быстрое повышение пенсионного возраста на 5 лет практически полностью может компенсировать сокращение общего количества трудоспособного населения. Но это сделает рабочую силу еще более возрастной со всеми негативными моментами.

Второе. В 1999–2008 годах для России сложился абсолютно уникальный набор позитивных факторов: экономика только что успешно вышла из тяжелейшего финансового кризиса и при этом смогла оздоровиться и реализовать полномасштабное импортозамещение (безо всяких правительственных программ и комиссий).

Рост рабочей силы способствовал ускорению экономического роста. Повышение нефтяных цен и открытие рынков капитала обеспечили растущую экономику финансовыми ресурсами.

С одной стороны, плоды этого увидели все – за десять лет ВВП удвоился. С другой стороны, то поколение, которое вошло в экономику в этот период и которое к концу первого десятилетия XXI века готово было стать мотором долгосрочного экономического роста, в полной мере столкнулось с давлением со стороны государства и с тем, что от этого кошмара не было никакой защиты: ни судебной, ни политической.

По сути дела, этому поколению российская власть подрезала крылья, лишив его возможности к нормальной самореализации. И именно эта возрастная группа – с потухшими глазами, отбитыми руками – станет самой многочисленной через пятнадцать лет и будет ею оставаться еще лет пятнадцать. Исправить последствия сделанного не удаcтся никогда.

Реальные угрозы экономической безопасности

2017

Владимир Путин утвердил “Стратегию экономической безопасности Российской Федерации на период до 2030 года”. Если вчитаться в этот текст, первое, что приходит на ум, – это фраза премьер-министра Дмитрия Медведева: “Делается все по принципу компота: берут разную муть, чушь, собирают… потом создают продукт и предъявляют его. Разобраться в этом человеку, который это смотрит, довольно сложно”.

Когда читаешь документ, создается впечатление, что у него не было единого автора и редактора – скорее, это было множество людей в кремлевской администрации, каждый из которых попытался внести свою лепту.

Здесь есть и либеральный лагерь, который считает, что к главным вызовам и угрозам экономической безопасности относятся недостаточный объем инвестиций в реальный сектор экономики (хотя чем плох, к примеру, финансовый сектор?), неблагоприятный инвестиционный климат, высокие издержки бизнеса, избыточные административные барьеры и неэффективная защита прав собственности.

В этом же документе вы без труда различите почерк силовиков. Они считают, что для укрепления экономической безопасности нужно совершенствовать “механизм принятия ответных мер” в случае санкций иностранных государств или любой другой дискриминации извне, а также добиваться безопасного уровня технологической независимости национальной экономики (видимо, имеется в виду контроль за Интернетом).

Еще, судя по стратегии, в Кремле есть признаки существования прагматиков и технократов, евразийцев и космополитов, правых и левых. Одним словом, будьте уверены, здесь есть всякой твари по паре.

Самих угроз безопасности в “Стратегии” перечислено двадцать пять, но понять, как именно Кремль собирается защищать экономику сразу от всех, невозможно. К слову, в ней ничего не сказано и о том, как государство справилось с этой задачей по итогам реализации предыдущей стратегии. Но если стратегии борьбы с угрозами, похоже, де-факто нет, это не значит, что и угрозы виртуальны. Из всей обильной шелухи позволю себе выделить три пункта, которые могут стать серьезными вызовами в течение следующих 12 лет, на период действия Стратегии.

В качестве отправной точки, главной “цели государственной политики в сфере обеспечения экономической безопасности”, я бы определил то, что в утвержденном Путиным документе поставлено на последнее место – “повышение уровня и улучшение качества жизни населения”. Я считаю, что современное государство существует для людей, и если россиянам с каждым следующим годом будет лучше и приятнее жить у себя в стране, значит, они будут ценить это, начнут с меньшим энтузиазмом принимать приглашения уехать на работу за границу, а их жизненный оптимизм неизбежно отразится на темпах экономического роста, что повысит устойчивость экономики к внешним конъюнктурным факторам.

Исходя из этого, на первое место я, безусловно, поставил бы угрозу технологического отставания российской экономики. Ни Советский Союз, ни Россия никогда не являлись творцами передовых промышленных технологий, традиционно передовые технологии импортировались. И все разговоры о том, что по приказу из Кремля российская экономика вдруг станет лидером в инновационных процессах, для меня звучат так же, как речи российских министров спорта о том, что наша сборная по футболу вот-вот станет чемпионом мира по футболу. Современные технологии являются результатом огромных усилий десятков стран, сотен университетов, десятков тысяч компаний. И, что обязательно нужно подчеркнуть, результатом конкуренции и кооперации. Между странами, между университетами, между компаниями. Уберите одно из этих двух условий и увидите, как современный мир радикально изменится в худшую сторону и будет отброшен на десятилетия назад.

Вопреки широко распространенному мнению никаких запретов на передачу технологий в Россию страны Запада не вводили (если не считать военно-промышленного комплекса). Но при этом уже третий год российская экономика сидит на “сухом пайке”: инвесторы не спешат сюда идти и уж тем более не спешат делиться с нашей страной своими технологическими успехами. Почему? Потому что после российской агрессии против Украины и введения санкций политические риски ведения бизнеса в России возросли настолько, что никакая потенциальная прибыль их не может перевесить.

II

Что делать? или Анализ предложений по возможной экономической программе

10 заповедей экономиста Путина, или Стоит ли ждать Путина 3.0?

2017

Хотя до президентских выборов в России осталось еще больше восьми месяцев, вряд ли кто сомневается в их исходе. Если только по каким-то сугубо личным обстоятельствам Владимир Путин не решит воздержаться от участия в них, ему гарантирована уверенная победа в марте 2018-го.

Можно дискутировать, получит он 70 % или 75 % голосов от принявших участие в выборах, смогут ли кремлевские политтехнологи и ручные избиркомы превратить выборы в плебесцит о доверии, где для победы нужно будет получить больше половины голосов от общего числа избирателей. Эти дискуссии мало кого “зажигают”, и посему общественное внимание постепенно переключается на другой вопрос: увидим ли мы “обновленного” Путина после его очередной инаугурации в Кремле? Стоит ли ожидать от него решительных реформ в экономике (про политику даже говорить смешно – кроме дальнейших заморозков ничего другого национальный лидер предложить не может)? Пройдут ли эти реформы по Кудрину, по Титову или по Глазьеву? Эксперты пытаются всерьез анализировать различия в экономических программах трех конкурентов, ставят ставки на победу того или иного кандидата на премьерском кастинге, ловят малейшие намеки на будущие перемены в речах российского президента.

Мне представляется, что никаких существенных изменений в экономической политике России ожидать не следует. Владимир Путин – человек с устоявшимися принципами и ценностями, опираясь на которые, он достаточно последовательно и логично вот уже на протяжении 17 лет принимает решения, которые превратили российскую экономику в то, что она из себя сегодня представляет.

Сторонники гипотезы о появлении “нового Путина” обычно выдвигают стандартные аргументы: в первые восемь лет президентства Путина российская экономика росла со скоростью 7 % годовых, что привело к удвоению ВВП в реальном выражении и его росту в 8,5 раз в долларовом выражении (2008 г. к 1999-му); золотовалютные резервы выросли с нескольких десятков миллиардов долларов до примерно $ 600 млрд; бюджет сформировал резервные фонды, совокупный размер которых превышал $ 170 млрд. Эти эксперты приписывают такой результат экономической политике Путина-либерала, каким он считался в течение двух первых сроков.

На мой взгляд, в этом утверждении содержится принципиальная ошибка: одновременность двух явлений не обязательно говорит об их взаимосвязи. Так, бурный рост российской экономики в 1999–2008 годах последовательно опирался на несколько сменявших друг друга факторов: резкую девальвацию рубля и опиравшееся на это в 1999–2001 годах реальное импортозамещение; бурный рост добычи нефти и металлов на приватизированных предприятиях в 2000–2005 годах; стремительный рост цен на нефть и запоздалая реакция Минфина на поток нефтедолларов, захлестнувших экономику в 2003–2006 годах; стремительное наращивание внешнего долга банками и компаниями в 2005–2008 годах, вылившееся в перегрев экономики. Глядя на этот перечень факторов, мне трудно приписать действие какого-то из них решениям Владимира Путина, за исключением одного: арест Михаила Ходорковского и разгром ЮКОСа остановили быстрый рост сырьевых отраслей.

Я не могу отрицать того, что в свое первое президентство Владимир Путин поддержал принятие нескольких законов, которые в существенной мере изменили экономические правила игры. Был принят Налоговый кодекс, упростивший налоговую систему и установивший плоскую 13 %-ную шкалу подоходного налога (а позже эту российскую модель скопировали многие восточноевропейские страны)[37]. Был принят Земельный кодекс, который узаконил частную собственность на землю, был принят новый Трудовой кодекс, проведена реформа электроэнергетики, монетизация социальных льгот. Была проведена (как показало будущее) неудачная пенсионная реформа, которая, впрочем, на первом этапе дала существенную подпитку внутреннему рынку корпоративных облигаций.

Однако при всей важности этих решений они не составили согласованную повестку реформ, являясь вырванными из “программы Грефа” кусками. Поэтому, на мой взгляд, все эти решения не играли заметной роли ни в формировании экономической политики, ни в достижении результатов первых восьми лет президента Путина. И уж совершенно точно – ни одно из этих решений не было отыграно назад во вторые восемь лет. То есть говорить о том, что в экономических решениях “поздний” Путин чем-то отличался от Путина “раннего”, будет неправильно.

Более того, я утверждаю, что в основе экономической политики обоих версий российского президента лежало несколько неизменных принципов, которые влияли на экономику гораздо сильнее. Перечислю их.

1. Незыблемость основы рыночной экономики – свободных цен. За все годы своего правления Владимир Путин не только не решился использовать замораживание цен, но даже и не предлагал подумать над этим вопросом. Более того, именно Путин начал движение к либерализации важнейших для экономики цен на электроэнергию и газ. Еще одним важным шагом в этом направлении стал переход к плавающему курсу рубля в начале 2015 года, который, несомненно, способствовал смягчению последствий падения нефтяных цен и западных финансовых санкций.

2. Неверие в рыночные стимулы и доверие к программам и стратегиям “госплановского” типа, когда считается, что решение любой задачи в экономике под силу только государству и что для этого всего лишь нужно написать правильный план и назначить нужных исполнителей. Несмотря на стремительно падающую работоспособность и эффективность российской бюрократии, сила доверия к такому подходу только нарастает – количество государственных программ становится все больше и больше.

3. Не буди лихо, пока оно тихо. Владимир Путин не является сторонником принятия превентивных решений, когда их необходимость объясняется теми угрозами, которые могут возникнуть в будущем. Это, правда, является характерной чертой многих политиков. Он предпочитает выжидать до тех пор, пока проблема не проявится в полный рост и не “заслужит” его личного внимания. В экономике такой подход опасен тем, что “стоимость” решения проблемы нарастает тем больше, чем дальше откладывается принятие решения[38].

4. Сочетание принципа “собственность – это кража”, ставшего широко известным благодаря Прудону, и фразы Дзержинского “то, что вы еще не сидите – это не ваша заслуга, а наша недоработка”. В результате в России оказалось полностью разрушенным уважение и доверие к частной собственности. Отсюда и “дело ЮКОСа”, и “ночь длинных ковшей”, и московская реновация, и сотни тысяч ежегодно возбуждаемых против бизнесменов уголовных дел, единственной целью которых является изъятие собственности.

5. Вера в государственные компании. Отсюда непрекращающиеся колоссальные бюджетные вливания в госкорпорации и госбанки. Отсюда ползучая национализация, охватывающая все сектора экономики (купленная “Газпромом” “Сибнефть”, вошедшие в “Роснефть” осколки ЮКОСа, фактически поглощенные “Ростехнологиям” “АвтоВАЗ” и “ВСМПО-Ависма”, купленный “Ростелекомом” Тele2 и многое другое), результатом чего стал рост доли госсектора в ВВП до 70 %.

6. Отдельно выделим категорическое неприятие реформирования “Газпрома” и превращения его в нормальную бизнес-ориентированную компанию. Путин против выделения из “Газпрома” транспортной составляющей, что могло бы способствовать бурному росту добычи газа в России. Он поддерживает абсолютно бессмысленные с точки зрения бизнеса проекты строительства новых газопроводов, которые при этом “наказывают” Украину и дают обогатиться строителям газопроводов, которыми (по случайному стечению обстоятельств) оказались его ближайшие друзья Тимченко и Ротенберг.

7. Недоверие к частному бизнесу. Готовность терпеть крупных олигархов, которые с радостью встроились в вертикаль власти и готовы правильно реагировать на намеки и просьбы Кремля. Для этих олигархов существует своеобразная система бенефициарного владения, которая позволяет получать доходы от бизнеса, но не позволяет его продавать или покупать без одобрения из Кремля.

Неприятие мелкого и среднего бизнеса, управлять которым не представляется возможным. Отсюда постоянные “косяки” с налоговыми новациями, которые трясут бизнес. Отсюда непрекращающееся силовое давление на него с целью не допустить его усиления и перехода экономической силы в политическую.

8. Вера в возможность односторонней изоляции российской экономики, когда ее сотрудничество с остальным миром в любой сфере может быть когда угодно ограничено государством без каких-либо негативных последствий.

9. Вера в то, что военно-промышленный комплекс является источником технологического прогресса и локомотивом всей экономики, поэтому рост военных расходов не только позволяет иметь мощную армию, но и оказывает позитивный эффект на гражданские сектора экономики.

10. Жесткая конструкция бюджета, которая не позволяет наращивать дефицит и госдолг. Это стало следствием хорошо выученного урока кризиса 1998 года, который, похоже, сильно напугал российского президента. В итоге, в условиях последнего кризиса 2014–2016 годов Путин готов слепо следовать рекомендациям Минфина по последовательной бюджетной консолидации, хотя это оказывает угнетающее воздействие на экономику. Впрочем, стоит отметить, что во время предыдущего кризиса 2008–2009 годов Путин, будучи премьер-министром, провел одну из наиболее масштабных в мире программ бюджетного стимулирования. Одновременно с жесткими бюджетными ограничениями присутствует равнодушное (если не сказать покровительственное) отношение к тому, что существенные бюджетные средства используются для обогащения близких к Путину бизнесменов.

Когда сторонники версии о грядущем “новом Путине” говорят о будущих переменах, я спрашиваю себя: а от какого из этих принципов Владимир Путин готов отказаться? Наличие устойчивых принципов в голове любого человека означает, что он будет принимать решения, исходящие из определенной логики. Для того чтобы “новый” Путин сменил нынешнего (повторюсь, речь идет исключительно об экономической политике), нужно, чтобы российский президент поменял свою точку зрения по какому-то из перечисленных вопросов.

Понятно, что значимость того или иного “отмененного” принципа будет различна. Выделение газопроводов из “Газпрома” даст толчок добыче газа и уменьшит заработки строителей газопроводов, но мало повлияет на всю остальную экономику; а вот создание системы защиты частной собственности (независимый суд, политическая конкуренция, борьба с государственным рэкетом) может обеспечить взрывной рост всех секторов экономики, заметно уменьшив возможности силовиков и чиновников к личному обогащению, но при этом сильно ослабит всю конструкцию существующего в России политического режима.

Каждый читатель может самостоятельно выстроить гипотезы относительно устойчивости и незыблемости взглядов Владимира Путина на экономику и на этой основе попытаться смоделировать те последствия, к которым может привести отказ от тех или иных из них.

Мой же прогноз опирается на известную русскую пословицу: старый конь борозды не испортит, но и новой не проложит. Это значит, что никакого отказа от своих принципов от Владимира Путина ожидать не следует, а потому и не стоит ожидать изменения траектории экономического развития нашей страны.

Стратегия “Чего изволите?!”

2017/2018

Важная оговорка: я “программы Кудрина” в полном ее виде не читал. Просто не смог получить. Все, к кому обращался, говорили, что не видели полного текста. Поэтому мои комментарии относятся только к тексту 32-страничной презентации. Насколько известно, в написании документа принимали участие большое количество экспертов; многие из них являются лучшими в стране специалистами в своей области. Уже поэтому готов поверить, что в полном тексте содержится большое количество конкретных наработок и предложений, которые предлагают адекватные решения назревших проблем. Но в итоговой презентации их нет, поэтому не ищите в моем тексте ответов на все вопросы.

Главный же вопрос: что является целью программы и насколько она реалистична? Прямого ответа на первую часть вопроса я не нашел, но косвенный ответ звучит привычно: обеспечить темпы роста российской экономики, которые будут превышать общемировые. Судя по презентации, этой цели предполагается достичь между 2021 и 2023 годом (в зависимости от того, как будет расти мировая экономика), то есть во второй половине очередного президентского срока Владимира Путина. У меня, однако, возникли сомнения относительно реалистичности такого прогноза, и ими я поделюсь.

Странная цепочка угроз

Для начала отмечу, что мне совершенно непонятна логика цепочки угроз, которая выстроена в документе: “Потеря Россией статуса технологической державы рост экономики, отстающий от среднемировых темпов невозможность поддержания обороноспособности на достаточном уровне невозможность обеспечения достойной жизни граждан страны”.

С одной стороны, потеря статуса технологической державы относится к будущему (оставлю за скобками вопрос, может ли Россия в нынешнем состоянии считаться технологической державой), а вот замедление экономического роста уже случилось. В презентации отчетливо показано, что за 10 лет, с 2008 года, средние темпы роста составили менее 1 % в год (а если убрать докризисную первую половину 2008-го, то этот показатель уменьшится вдвое).

С другой стороны, непонятна связь между темпами роста экономики и уровнем жизни населения. Посмотрите на Европу или Японию, которые растут гораздо медленнее, чем весь мир, но население которых на недостойное качество жизни не жалуется. Если же говорить о том, что России нужно снова догонять Португалию, то темпы роста экономики лучше сравнивать с Индией, Китаем, Африкой.

Еще менее логичной для меня выглядит связь снижения обороноспособности с низким уровнем жизни граждан. С моей точки зрения, хронической болезнью российской экономики является завышенный (относительно масштабов и качества экономики) уровень военных расходов и уровень милитаризации – кстати, именно об этом говорил в 2011 году тогда вице-премьер и министр финансов Алексей Кудрин, называя причины конфликта с бывшим президентом Дмитрием Медведевым.

Однако вся эта цепочка угроз хорошо понятна и вполне укладывается в систему координат того единственного человека, который был заказчиком и читателем программы, – Владимира Путина. Для него любое упоминание о его неудачах и ошибках недопустимо, а военная мощь – единственный признак великой державы. Из чего я делаю первый вывод: текст программы и ее идеология не являются оптимальными с точки зрения авторов документа, а подгонялись под заранее заданные жесткие ограничения.

С санкциями будем жить лучше, чем без них

Одним из таких ограничений стала “нормальность жизни в условиях санкций”, то есть в документе нет не то чтобы оценки, но и полфразы о том, насколько катастрофическими в долгосрочной перспективе (а стратегия – документ на перспективу) являются российская агрессивная внешняя политика и ставшие ее следствиями западные санкции и суверенная самоизоляция.

То есть в основе всех последующих прогнозов и предложений заложена предпосылка, что добиваться отмены санкций – то есть возвращать Донбасс Украине – Россия не намерена. Эта предпосылка является основой для следующей порции сомнений, которые я бы назвал методологическими.

Рассуждая о необходимости ускоренного роста экономики в условиях сокращения трудоспособного населения (количества рабочей силы), авторы программы дают свой рецепт: повышать совокупную производительность. В этом месте требуется лирическое отступление. В современной эконометрике принята точка зрения, согласно которой рост экономики обуславливается тремя факторами:

1) количеством рабочей силы, 2) количеством капитала (очень грубо, оборудования) и 3) совокупной факторной производительностью, которая объединяет в себе и повышение качества рабочей силы, и повышение производительности оборудования, и появление новых технологий (например, Интернета или блокчейн). И вот здесь, как мне кажется, авторы программы (осознанно или нет?) допускают ошибку.

С одной стороны, они говорят, что в условиях санкций невозможно быстрое наращивание объема капитала, то есть никакого инвестиционного бума не ожидается. Но с другой стороны, авторы программы считают, что каким-то чудом в условиях технологической блокады российская экономика сможет значительно поднять производительность существующего технологического потенциала, опираясь исключительно на собственные силы. И за счет этого фактора, по расчетам авторов программы, будет обеспечено две трети искомого экономического роста.

Ответа на вопрос, как жизнь в условиях санкций может совмещаться с созданием “стратегических консорциумов с участием ведущих зарубежных компаний”, за счет которых предлагается осуществить технологический рывок, в презентации не содержится. Точно так же не содержится ответа на вопрос о сочетаемости сохранения санкций и подписания Соглашения о преференциальном торговом режиме с Евросоюзом.

Ни слова о политике

Знаете, конечно, надежда умирает последней, но я бы на таких надеждах стратегию не строил. И последний блок сомнений, который делает для меня предлагаемую стратегию не более чем упражнением для ума, связан с тем, что в документе полностью отсутствуют какие-либо намеки на политические реформы. Я даже не буду говорить о политической конкуренции, свободных и честных выборах, независимых средствах массовой информации – готов предположить, что при составлении “технического задания” для Алексея Кудрина все эти моменты были тщательно вычеркнуты.

Действуя в узких коридорах возможностей, которые были оставлены заказчиком авторам программы, они сами называют такие направления реформ как “успешные регионы” и “независимая и справедливая судебная система”. Называют, но никак не расшифровывают. Все, на что хватило смелости и пороху в части федеративных отношений, звучит так: “лидирующим по показателям регионам могут быть предоставлены дополнительные полномочия” – без расшифровки, какие это полномочия и когда они могут быть предоставлены.

А в отношении развития судебной системы сказано лишь про “увеличение независимости судей”, чего для отчета добиться будет очень легко, так как рост от нулевой отметки в любом случае выглядит значительно. Фраза об “усилении роли прокуратуры как инструмента надзора за правоохранительными органами” в презентации есть, а вот фразы о роли парламента или гражданского общества – нет.

Я осознанно не стал останавливаться на фантастических прогнозах авторов стратегии об успехах системы образования к 2024 году. И не потому, что мне не нравятся амбициозные цели, а потому, что уверен – такие цели могут достигаться за счет раскрепощения потенциала людей, работающих в этой системе, и в первую очередь за счет вывода системы высшего образования из-под ежоворукавичной опеки государства. Не посчитал я нужным оценить и прогнозируемые темпы развития транспортной инфраструктуры: цель построения к 2024 году 1200 км высокоскоростных железных дорог или соединения городов с населением свыше 1,5 млн человек прямыми скоростными автомобильными дорогами с разрешенной скоростью не менее 130 км/час, – мне нравится, но я вижу, что для строительства железной дороги Москва – Казань, решение о строительстве которой было принято президентом Путиным четыре года назад, нет еще ни проекта, ни денег, а автодорога Москва – Петербург строится уже девять лет, и неизвестно, когда этот процесс закончится.

Всем понятно: реализация проектов, включенных в стратегию и связанных с бюджетным финансированием, на 146 %[39] зависит от того, удастся или не удастся перезапустить российскую экономику. Ресурсы для реализации всех этих хотелок связаны не столько с перераспределением бюджетного пирога, сколько с увеличением его размера. Но если для вашей задачки уже дан правильный ответ – темпы роста экономики России не могут оказаться ниже среднемировых, – то что вам остается делать?

Но заказчик будет доволен

Максимизировать обещания, насколько прекрасной станет жизнь страны через шесть лет, к следующим президентским выборам – когда у заказчика должно возникнуть не желание уйти из Кремля, а желание порулить еще немного. Вот такая получилась программа у Алексея Кудрина. Думаю, заказчик остался доволен – получилось ровно то, что он заказывал: много красивых и правильных слов, никаких принципиальных изменений существующей системы и фантастически прекрасные прогнозы[40].

Чего изволите, одним словом!

Поставьте себя на место правительства

2017

В марте 1989 года мы с Евгением Григорьевичем Ясиным опубликовали если не первую, то одну из первых в Советском Союзе статей, где сказали, что пора вводить в стране налоговую систему. В СССР было три налога – подоходный, на бездетность и акцизы, все остальные доходы в казну собирались с помощью индивидуальных фискальных нормативов. Мы говорили о том, что у налогов есть стимулирующая функция, которая может позволять государству проводить “тонкую настройку системы” и достигать тех или иных целей. С тех пор много воды утекло. Я побывал в должности замминистра финансов и среди других вопросов отвечал за налоговую систему и бюджетное планирование. Тогда я на своей шкуре понял, что все-таки главное в налогах – это доходы бюджета. Чуть позже, будучи зампредом Центробанка, я изнутри наблюдал, как страна вверглась в тяжелейший финансовый кризис в августе 1998-го, основной причиной которого стала неспособность государства научиться собирать налоги.

Предложение нового министра экономики Максима Орешкина об очередном налоговом маневре, с одной стороны, меня порадовало – раз министр говорит о стимулирующей функции налогов, значит, книжки он читал правильные. Но с другой стороны, его предложения порождают больше вопросов, чем ответов. Это значит, что пока министром больше двигают тщеславие и вера в то, что главную проблему российской экономики – перезапуск экономического роста – можно решить с помощью одного чудодейственного рецепта, своеобразного философского камня. Просто нужно его найти, сделать то, что другим министрам сделать не удалось!

Хорош ли стимул?

Что же предлагает министр (или, по крайней мере, что ему приписывает молва)? Министр считает, что если одновременно снизить налоги на труд (точнее говоря, отчисления с зарплат в пенсионную систему) и повысить НДС, то российская экономика, как по мановению волшебной палочки, забудет о гирях на своих ногах. Сказать, что такая идея совсем не обоснована, нельзя. Ее, например, уже несколько лет обсуждают в Евросоюзе, где она обрела специальный термин – “фискальная девальвация”. Дело в том, что девальвация национальной валюты (при прочих равных условиях) делает экспорт более прибыльным и снижает спрос на импорт, что дает экономике определенный простор для ускорения. (Россия воочию наблюдала этот эффект после кризиса 1998 года.) Поскольку в рамках еврозоны ни одна страна не может провести девальвацию, то эксперты попытались найти фискальные механизмы, которые могли бы играть похожую роль. И вот раз снижение налогов на труд снижает издержки во всей экономике, то экспортеры, как и весь остальной бизнес, от этого выигрывают. Помимо этого, повышение НДС удорожает импорт (все импортные товары облагаются этим налогом) и увеличивает возмещение уплаченного НДС экспортерам, что еще больше повышает конкурентоспособность экспорта. Красиво звучит, заманчиво. Но дальше начинаются вопросы.

Хотя эта идея давно обсуждается внутри еврозоны, ни одна страна пока не решила пойти по этому пути, хотя ускорить экономический рост хотят все. Значит, делаю вывод я, не все так просто и какие-то подводные камни в этой идее присутствуют. Ну вот хотя бы такой: эффект ускорения роста после девальвации носит ограниченный во времени характер – даже в России после августа 98-го, когда рубль в реальном выражении обесценился раза в три, этот эффект наблюдался 2,5–3 года. В случае с идеей министра Орешкина речь идет не о разах, а о процентах. А чтобы идея могла реализоваться, экономика должна обладать свободными мощностями, которые позволяют нарастить производство. В 98-м такой запас мощностей у российской экономики был, а сегодня его нет. И за полгода-год создать его не удастся, поскольку инвестиционный климат в стране не самый благоприятный, а нарастить мощности с помощью быстрых крупных проектов в принципе невозможно – уж слишком крупными они должны были бы быть.

Для кого стимул?

Следующий вопрос: что будем экспортировать? Поддерживать экспорт – это хорошо, это правильно. Ни одна страна в мире не смогла удержать высокие и стабильные темпы роста экономики без экспансии на рынки других стран. Все разговоры о возможности ускорения за счет потенциала внутреннего рынка – это от лукавого, и обсуждать в сто первый раз эти “альтернативные” идеи не хочется. А что экспортирует российская экономика? Процентов на восемьдесят наш экспорт состоит из сырья и продуктов его первичной переработки: нефть, нефтепродукты, газ, удобрения, металлы, древесина, зерно. Такой экспорт тоже хорош, и он может создавать надежную основу для развитой экономики – посмотрите на Канаду, Австралию, Норвегию. Но в случае России, мне кажется, сырьевые отрасли и так растут достаточно устойчиво и нечувствительны к дополнительным стимулам, хотя некоторые из них (например, металлурги и угольщики) сильно реагируют на конъюнктуру мировых цен, а другие (“Газпром”) страдают от бизнес-импотенции своего менеджмента. Кроме того, у большинства сырьевых компаний также нет свободных мощностей, а нефтяники в конце прошлого года попали под действие соглашения с ОПЕК о сокращении добычи.

Еще у России есть экспорт вооружений, который больше зависит от искусства переговорщиков и внешнеполитических успехов государства, чем от экономических стимулов. А весь остальной экспорт рассыпан по множеству отраслей и предприятий, где не найдется ни одного крупного игрока, способного повлиять на динамику ВВП, даже если перерыть весь массив таможенной статистики.

Кто за это заплатит?

Следующая часть вопросов связана с макроэкономическими эффектами предлагаемой идеи. Судя по прессе, правительство просчитывает несколько вариантов: основной – снизить страховой взнос до 21 % и повысить НДС до 21 % (другие варианты: 20/22, 22/22, 21/22). И все они ведут к выпадению доходов. “Ведомости” приводят оценку Александры Суслиной из Экономической экспертной группы при Минфине: при 21/21 выпадает 682 млрд рублей по сравнению с текущим законодательством; при 22/22–180 млрд; при 20/22–600 млрд; при 21/22–400 млрд[41]. А теперь поставьте себя на место министра финансов, у которого каждая копейка на счету, который с трудом убеждает президента, что в предвыборный год нужно снова заморозить зарплаты и сократить финансирование бюджетной сферы, включая любимую игрушку Кремля – оборонный заказ. На его месте поддержите ли вы такой маневр?

Затем поставьте себя на место “социального блока” правительства, который вместе с Минфином и Центробанком обещают вот-вот предложить очередной вариант пенсионной реформы, способной если не сократить, то хотя бы заморозить на каком-то приемлемом уровне дефицит пенсионной системы. Иначе расползающиеся пенсионные обязательства грозят разрушить лет за 10–15 всю бюджетную конструкцию. И скажите, вы готовы компенсировать выпадение доходов пенсионной системы из-за снижения ставок страховых взносов дополнительным повышением пенсионного возраста или снижением уровня пенсий?

А после этого поставьте себя на место председателя Банка России Эльвиры Набиуллиной, которая и так непонятно зачем держит на безумно высоком уровне ключевую процентную ставку, снижая спрос на кредит в экономике и тормозя экономический рост. На ее месте вы больше всего на свете боитесь, что не будет достигнута 4 %-ная цель по инфляции и во всем видите такие риски. И вы прекрасно понимаете, что повышение ставки НДС на 3–4 процентных пункта (с нынешних 18 %) приведет к всплеску инфляции на 1,5–2 %. Смягчится ли ваша денежная политика после такого налогового маневра?

В чем тогда смысл?

Одним словом, по мне, так баланс вопросов и ответов явно складывается не в пользу идеи министра Орешкина. Но я не правительство, решать не мне, поэтому гарантировать, что правительство не попытается реализовать такие предложения, я не могу. Тем более что выбор у него невелик: через год российский избиратель окажет президенту Путину невиданную в постсоветской России поддержку и доверие, которое президенту предстоит оправдывать. А оправдать его можно будет только повышением уровня жизни. Избиратель этого явно заждался – за последние восемь лет уровень жизни населения практически не вырос, экономика стоит на месте, а все победные реляции чиновников о прохождении очередного дна опираются исключительно на методологические успехи Росстата. Значит, говорит президент правительству, нужно обеспечить рост экономики. Вынь да положь к марту 2018 года план действий!

Нельзя сказать, что такой план трудно написать. Его компоненты хорошо известны и много раз обсуждены: политическая конкуренция и честные выборы, верховенство права и независимый суд, разгосударствление экономики и поощрение конкуренции, борьба с коррупцией и кумовством. И ни одного слова про налоги, ключевую ставку, бюджетную политику. Это все будет играть свою роль только после реализации комплекса политических реформ. И члены правительства все это хорошо знают. Знают, но то ли боятся сказать об этом президенту, то ли президент запрещает им на эту тему говорить, предлагая искать альтернативы. Вот они, министры, их и ищут.

Но не надо забывать, что через год с небольшим правительство уйдет в отставку и, следовательно, плох тот министр, который уже не озаботился своим будущим. В случае с министром экономики оно в гораздо большей степени зависит от того, насколько эффективно и эффектно ему удается имитировать бурную деятельность, чем от того, что будет происходить с экономикой. Тем более после назначения нового состава правительства.

Проблема не в ставках

2017

Мне уже доводилось комментировать идею министра экономики Максима Орешкина о российской фискальной девальвации – снижении ставки социальных взносов при одновременном повышении ставки НДС. За прошедшие недели ясности в этом вопросе, казалось, прибавилось: в поддержку этой идеи выступил министр финансов Антон Силуанов, отметив при этом, что этот маневр должен быть нейтральным для бюджета – то есть не должен приводить к снижению доходов казны. Но немедленно вслед за этим появляется новая “светлая идея” обойтись без повышения ставки НДС, а доходы бюджета добрать через введение налога с продаж.

Я и к первоначальному замыслу относился скептически, а уж после такой загогулины точно буду выступать против задуманного правительством плана. Хотя бы потому, что введение нового налога потребует его администрирования, то есть дополнительных усилий и расходов со стороны как налогоплательщиков, так и налоговых органов. И получится, что первые должны будут направлять часть своей прибыли не на развитие, а на обеспечение прихоти умной бюрократии, а вторые будут сокращать время, которое тратят на администрирование уже имеющихся налогов или нанимать новых работников, то есть увеличивать бюджетные расходы.

Более глубоко обсуждать эту идею еще раз мне не хочется – никаких новых внятных аргументов от чиновников мне услышать не довелось. Зато, похоже, появился повод посмотреть более широко на российскую налоговую систему и попробовать дать ответ на вопрос: а можно ли назвать ее идеальной?

Фискальный идеал

Задав себе этот вопрос, я задумался: а что такое идеал в налоговой системе? И есть ли он вообще в мире? С одной стороны, за последние лет 30–40 в мире прошла своеобразная унификация налоговых систем. В большинстве стран мира вы найдете налог на прибыль, подоходный налог, налог (отчисления) на социальные программы (пенсии, социальное страхование и так далее), налог на добавленную стоимость или налог с продаж, акцизы и таможенные пошлины. На эти налоги приходится подавляющая часть бюджетных доходов в большинстве стран мира. Казалось бы, вот и ответ на вопрос: такой каркас налоговой системы и есть идеал идеалов. С таким подходом можно согласиться, но дальше начинаются детали, в которых кроется дьявол: ставки налогов, необлагаемые минимумы, льготы и вычеты, совокупная налоговая нагрузка. Одним словом, мне кажется, в вопросах налоговых систем все страны “несчастливы каждая по-своему”. Неслучайно налоговые вопросы почти всегда присутствуют в политических программах в ходе избирательных кампаний, а изменения в налоговом законодательстве во многих странах случаются практически ежегодно.

Почему так нелегко, если вообще возможно, найти идеал? Ответ на этот вопрос лежит в двойственной природе налогов: с одной стороны, налог – это изъятие в пользу государства части заработанных вами доходов, а это всегда порождает вопросы справедливости и целесообразности. С другой стороны, налоги формируют доходы бюджетов, за счет чего граждане получают набор государственных услуг – от безопасности до здравоохранения и охраны окружающей среды, – что порождает другой набор вопросов: а нужны ли такие расходы, много или мало тратит государство денег на решение тех или иных задач? Поскольку человеческая жизнь меняется постоянно, ответы на эти вопросы также меняются, что вызывает изменения в бюджетной и налоговой политике.

Но признание того, что идеала в налоговой системе не существует, не снимает вопрос о рациональности налоговой системы в России, о том, насколько хорошо налоговая система справляется с другими задачами – помимо наполнения бюджета доходами. И здесь я вижу четыре большие проблемы, которые не позволяют дать положительный ответ на эти вопросы.

Во-первых, российская налоговая система построена таким образом, что все финансовые ресурсы концентрируются в федеральном бюджете, делая региональные и местные бюджеты финансово зависимыми от Москвы вечными просителями денег. Регионы имеют минимальную свободу в вопросах изменения налоговых ставок и предоставления налоговых льгот, и большинство из них не имеют никаких шансов на то, чтобы стать самодостаточными. Поверить же в то, что московские чиновники объективно, быстро и беспристрастно разберутся во всех проблемах огромной страны и примут оптимальное решение, которое соответствует интересам граждан, проживающих в сотнях и тысячах километров от Москвы, я, простите, не могу.

Во-вторых, система государственных финансов в широком смысле слова включает государственные внебюджетные фонды (пенсионный, медицинского и социального страхования), и, следовательно, вопрос установления ставок страховых взносов является частью налоговой системы. Для внебюджетных фондов, и особенно для пенсионного, крайне важна долгосрочная перспектива и устойчивость – момент уплаты взносов и момент получения обратных выплат разнесены во времени на годы и десятилетия. А многочисленные “реформы” в этой области делают ситуацию все более запутанной и менее определенной. Правительство то снижает, то повышает ставки, то дотирует внебюджетные фонды, то забирает у них деньги (как это было с фондами медицинского страхования), вводит накопительную пенсионную систему и ликвидирует ее, не успев дождаться никаких результатов ее работы, то вводит новую пенсионную формулу, а то переводит расчет пенсий на балльную систему, при которой никто не может понять, какую пенсию он будет получать[42].

В-третьих, исходя из двойственности природы налогов, в мире достаточно давно сформировалась позиция, согласно которой вопрос налогов – это вопрос договора между государством и обществом. Современное общество хочет понимать, на какие цели государство собирается тратить собранные деньги, и через своих представителей в парламенте хочет не просто участвовать в обсуждении этих вопросов, но и иметь решающий голос при принятии решений. Именно в этом был смысл одного из главных лозунгов американской революции 1776 года: “Нет налогообложения без представительства” (No taxation without representation). Понимание того, что государство существует, а чиновники получают зарплату и прочие блага исключительно за счет уплаченных гражданами налогов, заставляет государство быть ответственным перед населением при принятии своих решений. К сожалению, такого понимания у российских граждан нет, а российская власть делает все возможное, чтобы оно и не сформировалось.

В-четвертых, разговор о налоговой системе невозможен без обсуждения извечной темы: много или мало платится налогов в России, можно или нельзя повышать налоговые ставки для того, чтобы стимулировать экономический рост. И здесь без международных сопоставлений не обойтись.

Страна-середнячок

Если посмотреть на данные МВФ о глобальной фискальной нагрузке на экономику (отношение всех доходов государства к ВВП) или на данные Всемирного банка о налоговой нагрузке на бизнес (отношение всех нормативных платежей, уплачиваемых компаниями, включая социальные взносы, но не включая НДС, акцизы и налоги с продаж, к прибыли предприятий до налогообложения), нельзя сказать, что налоговая нагрузка в России является запредельно высокой. Россия скорее середнячок. На графике 15 хорошо видно, например, что совокупная налоговая нагрузка на экономику в таких странах, как Турция и Израиль (с высокой долей оборонных расходов) или Польша и Эстония (лидеры постсоциалистической трансформации), выше, чем в России. Да и из развитых стран налоговая нагрузка ниже, чем в России, зафиксирована лишь в США и Ирландии. Можно говорить о том, что в странах-конкурентах (Китае, Бразилии, Мексике) совокупная налоговая нагрузка несколько ниже, чем в России, но во-первых, у этих стран нет таких запредельно высоких военных расходов, как в России, и во-вторых, у каждой из них нагрузка на прибыль предприятий существенно выше, чем в России.

График 15.

Доля государственных доходов в ВВП и отношение нормативных платежей предприятий к прибыли до налогообложения, 2017 г. (%%)

Но, анализируя налоговую нагрузку на российскую экономику, с одной стороны, нельзя забывать, что более четверти фискальных доходов государства (26,7 % в среднем за 2006–2015 годы) составляли так называемые нефтегазовые доходы, которые концентрируются в одном секторе промышленности и в значительной мере являются налогом на экспортную выручку, и если эту часть фискальных доходов вывести за скобки, то оставшийся уровень налоговой нагрузки на экономику едва превысит 24 %, то есть окажется на уровне Вьетнама. С другой стороны, нужно помнить, что существенная часть российской экономики работает в “серой зоне”, то есть не платит налоги вообще или платит их по минимуму. Если верить Росстату, доля “серой экономики” в России составляет около трети, и если принять гипотезу, что в этом секторе налоги не платятся вообще, то получается, что рассчитанный МВФ показатель отношения государственных доходов к ВВП нужно увеличить в полтора раза, чтобы понять реальное положение дел.

Не знаю, что читателю больше нравится – 36 % от ВВП (без учета нефтегазовых доходов) или 44 % (включая их), но мне хорошо понятно, что сам по себе уровень налоговой нагрузки на экономику не является ключевым фактором ее конкурентоспособности. Посмотрите на график. Выше уровня 44 % ВВП находятся Германия, Австралия, Швеция, Дания – кого из них вы готовы назвать неконкурентоспособной экономикой? Из моего личного опыта общения с иностранными бизнесменами, с руководителями крупнейших мировых корпораций я хорошо понимаю, что налоговые ставки являются далеко не самым главным критерием при принятии инвестиционных решений.

Перечисленные четыре проблемы налоговой системы и то, как государство подходит к их решению, говорят мне о том, что российская налоговая система не справляется со своими функциями, а государство, вводя налоговые новации, движется в прямо противоположную сторону, что не предполагает решения проблем в обозримом будущем. Поэтому назвать такую систему справедливой и идеальной я не могу.

Несомненно, снижение налоговой нагрузки (хотя речь об этом ни Минфин, ни Минэкономики не ведут)[43] могло бы сделать жизнь компаний, работающих в России, несколько легче, а дивиденды, получаемые их собственниками, несколько выше. Но никакие изменения в налоговой системе, особенно те, которые любит Минфин, от которых бюджет немного выигрывает, а налоговые правила усложняются, не смогут компенсировать главный конкурентный недостаток российской экономики – незащищенность прав собственности, ставшую результатом разрушения политических институтов в стране.

Вырастет само

Что не так с экономическими обещаниями президента?

2018

Говорить об экономической составляющей очередного послания президента Федеральному собранию сложно. С одной стороны, Владимир Путин достаточно очевидно расставил свои приоритеты, уделив основное внимание и силы той части, в которой речь шла о возможностях нанесения безответного ядерного удара по Америке. Здесь президент был ярок, энергичен, с явным удовлетворением от предвкушаемого эффекта произносил “покажите видео!”. С другой стороны, в экономической части не прозвучало ничего такого, чего бы Владимир Путин уже не говорил. Тем не менее я хочу выделить три основных момента.

Первое. Президент ушел от какого-либо разговора об итогах своего шестилетнего правления и от обсуждения, в какой ситуации находятся экономика и социальная сфера. Население и политическая тусовка, собравшаяся в Манеже, должны были услышать ясный тезис: Отечество в опасности, все ресурсы были брошены на создание супероружия, которое должно заставить Америку задрожать от ужаса, поэтому разговор об экономических трудностях и невзгодах неуместен. Любому политику неприятно обсуждать свои ошибки и провалы, тем более накануне выборов, но убедительно говорить о целях, не обсудив стартовую позицию, просто невозможно. Как можно надеяться на рост российской экономики темпами выше среднемировых (то есть не менее 4 % в год), когда за последние десять лет среднегодовые темпы роста составили 0,9 %?

Конечно, на это десятилетие пришлось два кризиса, один из которых был спровоцирован мировыми потрясениями, но второй имел сугубо внутренние корни, став результатом той самой внешней политики, которая в будущем должна еще ужесточиться. В результате второго кризиса страна оказалась отрезанной от мирового рынка технологий, что обрекает ее на то самое отставание, которое так пугает президента Путина, потому что оно означает “снижение безопасности и экономических возможностей страны, а в результате – потерю суверенитета”.

Владимир Путин ни слова не сказал про вооруженный конфликт на востоке Украины, в котором Россия принимает активнейшее участие и без решения которого “технологический занавес” не будет снят. Не стал он говорить и об отсутствии в России независимого суда и верховенства права, что подрывает желание бизнеса инвестировать, поскольку в существующей системе права собственности защитить невозможно. А его слова о расширении пространства свободы, укреплении институтов демократии, местного самоуправления и структур гражданского общества воспринимаются с испугом – все, что под этими лозунгами делалось в стране в последние десять лет, вело к прямо противоположным результатам. Нельзя строить дом на песке, а стратегию развития страны – на принципах оруэлловского “1984”. Если тотальный провал банковского надзора, в результате которого государству пришлось потратить 4 % ВВП на спасение банков-банкротов, называть оздоровлением банковской системы, то это не приведет ни к укреплению банковской системы, ни к созданию работоспособного финансового надзора.

Второе. “Конструктивная” часть послания, где говорится о целях экономического развития, изложена госплановским языком, в котором постоянно употребляется слово “надо”, но при этом государство не собирается ничего менять и делать. “Надо найти дополнительные возможности для финансирования [бюджетных программ], которые не сдерживали бы экономический рост”; “надо формировать собственные цифровые платформы”; к 2019 году надо внедрить “экологичные, наилучшие доступные технологии” на трехстах промышленных предприятиях; в сельском хозяйстве “надо добавочную стоимость повышать”. А кому это надо, и кто это должен делать? У нас что, министры и депутаты поедут на село строить минизаводы по переработке сельхозпродукции? Или ФСБ прекратит кошмарить всех подряд и заставит свои институты в конкуренции с Google, Microsoft и Oracle выпускать что-то работающее, вызывающее желание потребителя немедленно это купить и установить на свои компьютеры? А правительство совместно с Центральным банком прямо с завтрашнего дня займется наращиванием инвестиций до указанной отметки 27 % ВВП? И как они это будут делать, если только не по рецепту Глазьева – Титова, целенаправленно разгоняя инфляцию и заливая экономику деньгами? А кто бросится исполнять указание президента о доведении доли малого бизнеса в ВВП до 40 %?

Все эти задачи должны решать российские бизнесмены, которым для этого надо изменить свое поведение и начать активно инвестировать в развитие, вместо того чтобы покупать дорогие машины, яхты, особняки. Но для того чтобы изменить поведение, бизнесмены должны увидеть действенные стимулы, они должны понять, что им создаются условия, при которых на инвестированный сегодня рубль они смогут получить два-три рубля через пять лет. Но ничего подобного в послании не содержится, а надеяться на то, что “выдающиеся достижения, лежащие в основе всех перспективных военных разработок, могут, должны и будут использоваться в высокотехнологичных гражданских отраслях”, я бы не стал – до настоящего времени не было таких примеров в России, поскольку оборонный и гражданские секторы работают изолированно друг от друга, да и представить себе, что военные гиперзвуковые летательные средства будут конкурировать с Hyperloop Илона Маска, мне трудно – военные ни в одной стране мира не думают об экономической эффективности.

Третье. Расходов много, доходов – нет. Невоенная часть послания написана с большой дозой популизма и содержит огромное количество обещаний об увеличении/выделении бюджетного финансирования: пенсии должны индексироваться выше инфляции и приближаться к уровню зарплаты, больше денег нужно выделить на поддержку рождаемости, медицину, образование, на дорожное строительство и на поддержку сельского хозяйства; пространственное развитие и новая городская среда не могут появиться без огромных инфраструктурных инвестиций государства. Навскидку у меня получается 2–2,5 трлн рублей в год при умеренном росте бюджетных инвестиций[44].

Очевидный вопрос – откуда государство возьмет такие средства? – также остался без ответа. Инфляцию Банк России подавил, поэтому надеяться на то, что номинальные цифры усохнут к 2024 году, не стоит. Поверить в то, что будет достигнута поставленная цель – к 2024 году войти в пятерку крупнейших экономик мира за счет роста производительности труда – не могу. Во-первых, для того чтобы войти в пятерку, российская экономика должна расти быстрее, чем экономика Индии, которая набрала вполне “китайскую” скорость, 7–8 % в год. Во-вторых (забудем про пятерку крупнейших экономик – похоже, спичрайтеры просто взяли фрагмент из статей шестилетней давности, забыв посмотреть на календарь), чтобы душевой ВВП вырос в полтора раза при стабильной численности населения, экономика должна расти со скоростью 7 % год, то есть в два раза быстрее мировой. Интересно, среди сидевших в Манеже был хоть один, кто в это готов поверить? В-третьих, президент, по совету своих помощников, заявил, что для этого производительность труда должна расти на 5 % ежегодно. Но простая арифметика показывает, что при снижении численности рабочей силы на 1 % в год (см. раздел послания про демографию) темп роста производительности труда для роста душевого ВВП на 50 % должен составлять 8 % в год (для справки: в 2012–2017 г. среднегодовой рост производительности труда в экономике России составил менее 1 %). Знаете, готов поставить 1000 против 1, что такого не случится!

Есть, конечно, и другие рецепты финансирования расходов: повышение бюджетного дефицита или повышение налогов, но про это мы ничего не услышали, кроме того, что правительство должно разработать новые налоговые условия; да и оба этих инструмента оказывают отрицательное воздействие на темпы роста.

Готов поверить, что сотрудники администрации президента уже начали составлять первые версии новой порции майских указов, которые не только оцифруют послание, но и поставят пару десятков дополнительных целевых индикаторов. Более того, готов даже поверить, что не без помощи Росстата ряд этих показателей будет “достигнут”. Только вот в то, что российская экономика выйдет из состояния стагнации, в то, что уровень жизни россиян начнет расти, что Россия создаст настолько качественные системы образования и здравоохранения, что в мире выстроится очередь желающих приехать к нам в страну лечиться и учиться, да еще и за свои деньги, – нет, простите, не верю. Потому что президент Путин не обещал ничего сделать для этого.

Впрочем, а кто сказал, что экономическая часть послания была главной?

А где же зарплаты?

2018

Внимательные читатели обратили внимание на то, что в новом президентском “майском указе” 2018-го вообще ничего конкретного не сказано о повышении зарплат, кроме весьма общей фразы о необходимости “устойчивого роста реальных доходов граждан”. По сути, президент лишь хочет от правительства, чтобы доходы россиян росли быстрее инфляции. Это тем более странно, ведь в “майских указах” 2012-го содержались весьма подробные обещания повышения зарплат бюджетникам.

Президент в России на то и Путин, чтобы никто ему не задавал глупых вопросов, а тем более такого чувствительного: “Почему Вы не обещаете россиянам роста зарплат?” Позволю себе высказать несколько гипотез на этот счет.

Первое. Конкретные обещания повышения зарплат – это популистские действия политика, которому нужна поддержка избирателей. В мае 2012-го, когда еще не все были уверены в том, что протестная волна быстро сходит на нет, о поддержке избирателей Кремлю нужно было серьезно думать. А что может быть более эффективным, чем прямой подкуп? Ведь такие конкретные обещания из указа шестилетней давности только так и можно было трактовать. Сегодня при 80 %-ной поддержке президента такой необходимости очевидно нет. А с протестами удается успешно справляться силами казаков и Росгвардии.

Второе. Хотя инфляция за последние пару лет быстро снизилась, и, на мой взгляд, пока нет оснований опасаться ее роста, Центральный банк не готов “поклясться в этом на Библии” и постоянно говорит об угрозе повышенных инфляционных ожиданий. В такой ситуации любые обещанные номинальные показатели вполне могут оказаться как завышенными (в случае низкой инфляции), так и заниженными (в случае высокой). Значит, от конкретных обещаний лучше воздержаться.

Третье. Жесткая позиция Минфина относительно накопления фискальных резервов в условиях высоких нефтяных цен и нынешний вялый рост экономики ведут к медленному росту бюджетных доходов и не дают особого простора для увеличения расходов. А расходы бюджету неизбежно предстоит наращивать – достаточно вспомнить слова премьера Медведева о том, что на реализацию майского указа потребуется 25 триллионов рублей. Для сравнения: доходы консолидированного бюджета, то есть федерального вместе со всеми региональными, в 2017 году составили 30,6 триллиона рублей.

Четвертое. В начале этого года прошло резкое повышение зарплат в бюджетной сфере. Теперь правительству понадобится какое-то время, чтобы оценить все последствия таких решений: сколько денег на это нужно регионам, кто из них тянет, а кто не тянет дополнительные расходы. Поэтому пока полной ясности нет – спешить не следует.

Пятое. Правительство уже достаточно долго говорит о том, что в здравоохранении и образовании грядут структурные реформы. Вполне вероятно, что изменение уровня и/или структуры зарплат может стать их составной частью. Если это так, то абсолютно правильно будет не ставить телегу впереди лошади. Зачем повышать зарплаты каким-то сотрудникам, если завтра выяснится, что должности этих сотрудников вообще не нужны?

Отмечу, что это мои гипотезы, которые объясняют отсутствие конкретики по зарплатам в нынешнем майском указе. Вполне возможно, что в головах людей, готовивших президентский указ, были и какие-то свои соображения, хотя делиться ими с общественностью авторы указа не спешат. Однако понятно, что долго удерживаться от ответа на этот вопрос правительству не удастся. Уже через несколько недель бюджетный процесс выйдет из тиши минфиновских кабинетов, и тайное станет явным.

Правительство минимизации рисков

2018

Контроль вместо программы

Первое и самое главное: Дмитрий Медведев развеял все слухи о своей слабости и неминуемом уходе в отставку и уверенно закрепился в кресле № 2, кресле потенциального местоблюстителя на случай чрезвычайных ситуаций. Более того, Медведеву удалось назначить на ключевой пост в правительстве – руководителя аппарата – своего близкого друга, бывшего руководителя Контрольного управления Кремля Константина Чуйченко, который будет “прикрывать спину” премьера, контролируя весь документооборот и распределение ответственности внутри правительства.

Вопрос ответственности является, на мой взгляд, вторым по важности. Президент Путин неоднократно высказывал недовольство тем, что его поручения не выполняются, что члены правительства без энтузиазма работают над решением порученных задач. Появление в составе правительства человека, имеющего огромный опыт работы в Администрации президента именно в части контроля за выполнением решений, позволит и дисциплину (как ее видит президент) наладить, и бумаги об исполнении поручений готовить таким образом, чтобы Кремль был склонен признать поручение выполненным.

Третий момент, на котором нельзя не остановиться: новому правительству вообще не нужно будет думать над подготовкой какой-либо программы – всю работу за него сделали в Кремле. И хотя майский указ образца 2018 года является весьма сумбурным по содержанию, в нем перед правительством поставлены оцифрованные задачи, которые, с одной стороны, вроде бы оставляют место для поиска наиболее адекватных решений, а с другой стороны, потенциальные решения не требуют никакой увязки между собой в единый документ.

Без яйцеголовых

А раз новому правительству не нужно работать над подготовкой программы, то в нем очевидно нет места “яйцеголовым” типа Шувалова или Дворковича, зато есть место для образцовых исполнителей типа Максима Акимова или Дмитрия Козака, в послужном списке которого судебная реформа, региональная реформа, сочинская Олимпиада (отмечу в скобках, что, на мой взгляд, ни один из этих проектов не был удачным по своим результатам, но это мое мнение, а не Владимира Путина). Козаку, например, можно поручить такую чувствительную тему, как арбитраж в нефтегазовом комплексе, где сталкиваются лбами Миллер, Сечин и Минфин, и где Дворкович не смог стать “разводящим”. Вспомните, как Дворкович не смог понять, куда ветер дует, и в тот момент, когда нужно было продать “Башнефть” “Роснефти”, и тогда, когда нужно было продавать пакет акций самой “Роснефти”. Очевидно, Путину надоело самому разруливать постоянные споры трех богатырей, и он решил поставить между ними и собой фильтр в лице человека, входящего в ближний круг.

Нельзя не обратить внимание на то, что все лакомые куски в правительстве, то есть кабинеты, где будет идти дележ бюджетного пирога, достались тем людям, которые крайне близки к президенту Путину и правильно понимают его пожелания. Дмитрий Козак, помимо энергетики, получил под свой контроль промышленность, которая является одним из крупнейших получателей бюджетных дотаций и субсидий, а Виталий Мутко получил контроль над строительством и ЖКХ, где уже давно и четко видны “уши” Ротенберга и Тимченко.

Голикова против Силуанова

Нельзя пройти мимо двух несомненно сильнейших игроков в будущем составе правительства: Антона Силуанова и Татьяны Голиковой. Силуанов, если верить Медведеву, станет бюрократически самым сильным министром финансов: со времен Егора Гайдара ни один министр финансов не поднимался выше должности простого вице-премьера, и при этом их полномочия ограничивались контролем за налоговиками и таможней. По словам Медведева, Силуанов по совместительству займет место Игоря Шувалова, то есть получит в свои руки практически все экономические вопросы, что, на мой взгляд, выглядело бы оправданно только в том случае, если бы Алексей Кудрин становился “экономическим царем”, сидящим в Кремле, а Силуанов соглашался бы на роль проводника принимаемых тем решений.

Сам Силуанов, безусловно, является квалифицированным министром финансов в узком понимании этого слова: он хорошо знает бюджетное хозяйство и хорошо понимает, чем опасно нарушение жесткой бюджетной дисциплины (мне кажется, что Силуанов – последний в череде минфиновских бюджетников, работавших на Ильинке в 1998 году и на своей шкуре испытавших, что такое настоящий кризис). При этом, его мало интересуют прочие вопросы финансовой политики, и он готов жертвовать чем угодно ради следования один раз озвученным догмам.

Для примера возьмите конфискацию пенсионных накоплений и, по сути дела, полное разрушение той конструкции пенсионной системы, которая строилась на протяжении десяти лет и имела в том числе институты формирования долгосрочных сбережений. Все это было брошено в топку бюджетного котла ради получения ежегодно 250–300 млрд рублей или 1,5–2 % от общей суммы доходов. Большего вреда для разрушения институциональной финансовой среды трудно придумать. Разрушить старую пенсионную конструкцию Силуанову удалось весьма легко, а вот как строить новую правительство думает уже четыре года, и пока безрезультатно.

Другими примерами деструктивной позиции министра финансов являются решения о санации банков-банкротов (Силуанов возглавлял совет директоров АСВ), за которые бюджету предстоит заплатить примерно триллион рублей. Очевидно, что ни один из санируемых банков не имеет шансов на восстановление, а сама практика санации банкротов не способствует оздоровлению банковской системы.

Татьяна Голикова, казалось, нашла свое место в системе власти, став руководителем Счетной палаты, которую она превратила в работающий орган, при этом количество слухов о заказных проверках резко уменьшилось. Но президенту Путину ее таланты понадобились в другом месте, на “направлении главного удара”, которым на протяжении ближайших лет, несомненно, будут здравоохранение и пенсионная реформа. Пенсионная реформа может стать весьма взрывоопасной, если при ее подготовке допустить ошибки в расчетах (как это было с программой монетизации льгот). В этой связи Путин, похоже, не готов доверять никому из оставшихся на его скамейке запасных игроков, понимая, что у них не хватит ни опыта, ни знаний, ни аппаратного веса для того, чтобы противостоять Минфину, который будет в очередной раз пытаться содрать клок шерсти с драной овцы. В реформе здравоохранения проблема другая, но она тоже хорошо вписывается в профиль Голиковой: сюда в очередной раз предстоит направить колоссальные бюджетные средства, и Путину хочется, чтобы эти расходы дали хоть какой-то положительный эффект.

Правительство минимизации рисков

Чего можно ждать от такого правительства? Вряд ли того, что оно станет единой командой: ясно, что подбор игроков осуществлялся не из одного центра и по разным принципам. С другой стороны, все кандидаты в вице-премьеры имеют большой бюрократический опыт и вряд ли готовы на очевидные глупости. Вполне вероятно, что усилиями Силуанова и Голиковой управление какой-то частью бюджетных расходов будет нормализовано, но и интересы близких к президенту людей явно не будут ущемляться. Сможет ли такое правительство провести какие-то технократические реформы, например в образовании или здравоохранении? Пока непонятно – нужно ждать назначения соответствующих министров, которым предстоит сыграть в этих вопросах ключевую роль.

Подводя итог, можно высказать такую гипотезу: это правительство не войдет в историю как правительство прорыва, о котором мечтает президент Путин, но оно вполне справится с ролью хорошего стабилизатора. Оно будет достаточно эффективно использовать имеющиеся ограниченные ресурсы для минимизации рисков, с которыми России неизбежно придется столкнуться в грядущие годы.

III

Банковская система

Нужно ли идти назад?

2016

Чем ниже падает рубль, тем чаще приходится слышать разговоры о том, что неплохо бы Банку России навести порядок в подведомственном хозяйстве и стабилизировать курс рубля. Мне такие идеи кажутся архаичными и деструктивными, так как негативные последствия их реализации заведомо превышают возможный положительный эффект.

Еще кризис 1997–98-го года показал, что в современном мире, с его глобализацией и интеграцией финансовых рынков, идея управляемого курса национальной валюты себя изжила. Тогда подряд рухнули Чехия, Таиланд, Южная Корея, Индонезия, Филиппины, Малайзия, Россия, Турция, чуть позже – Бразилия и Аргентина. Все те страны, которые на протяжении нескольких лет пытались проводить политику управляемого курса, вынуждены были от нее отказаться, оказавшись ввергнутыми в кризис большей или меньшей тяжести.

Большинство стран хорошо выучили этот урок и больше никогда не пытались возвращаться к старому; Россия же, в свою очередь, оказалась в меньшинстве. И если политика сдерживания укрепления рубля в период быстрого роста нефтяных цен, экспортной выручки и притока капитала была относительно успешной – за счет наращивания валютных резервов курс рубля удавалось удерживать, расплачиваясь, правда, высокой инфляцией, – то попытки удержать курс рубля от снижения путем проведения валютных интервенций оказались безуспешными. Не удались такие попытки ни в кризис 2008–2009 годов, когда председателем Банка России был Сергей Игнатьев; ни в относительно спокойном 2013 году, когда председателем российского Центробанка стала Эльвира Набиуллина; ни тем более в 2014-м, когда российской экономике пришлось сполна заплатить за геополитические авантюры Кремля и одновременно с этим столкнуться с падением мировых цен на нефть.

Нельзя сказать, что Банк России совсем не учил уроков прошлого. В недолгий период с сентября 2012 по май 2013 года российский Центробанк без объявлений фактически проводил политику плавающего курса рубля (для этого нужно было всего лишь отказаться от проведения валютных интервенций в любую сторону). Хотя тогда курс рубля двигался в достаточно широком коридоре, никто на эти колебания не обращал серьезного внимания. То есть уже к тому времени экономика и банковская система были готовы к свободному плаванию рубля. Но приход в Банк России Эльвиры Набиуллиной и, видимо, новые политические задачи, которыми она руководствовалась, привели к тому, что регулярные валютные интервенции в поддержку курса рубля возобновились с лета 2013 года, и к осени 2014 года Банк России лишился 100 млрд долларов.

Особо нужно подчеркнуть изменение поведения банковской системы, которая вошла в кризис 2008–2009 гг. с открытой валютной позицией (превышением валютных обязательств над валютными активами), превышавшей размер совокупного капитала банковской системы. Собственно говоря, именно поэтому российским властям понадобилось проводить беспрецедентную по своим масштабам операцию по спасению банков, которая обошлась более чем в 4 % ВВП. К кризису 2014–2016 годов российские банки подошли в гораздо лучшей форме: по крайней мере двукратную девальвацию рубля они пережили довольно спокойно. Это не означает, что в банковской системе нет проблем вообще, но они связаны либо с отвратительным менеджментом в госбанках, которые требуют поддержки от государства при любом удобном случае (ВЭБ, ВТБ, Россельхозбанк), либо с плохим качеством банковского надзора в самом Банке России, что приводит к массовым случаям выявления банков, полностью растерявших свой капитал. Так или иначе, пока в ходе текущего кризиса ни один из банков уровня ТОП-50 не рухнул под тяжестью его ударов[45].

В ноябре 2014 года Банк России, похоже, осознав бесперспективность политики поддержания курса рубля в условиях введенных западных санкций и начавшегося снижения нефтяных цен, заявил о переходе к плавающему курсу рубля. Хотя это решение было принято не в самый подходящий момент – давление на курс рубля начало резко расти в преддверии сезона предстоявших высоких платежей по внешнему долгу – и было реализовано не лучшим образом. Не успев сделать это заявление, Центробанк возобновил практику валютных интервенций, оно было стратегически верным, и правильность этого решения была подтверждена весьма быстро – уже в конце января 2015 года ситуация на валютном рынке начала быстро меняться к лучшему.

С одной стороны, после прохождения пика платежей по внешнему корпоративному долгу в декабре 2014–январе 2015 годов спрос на валюту со стороны российских банков и компаний, занимавших деньги на внешних рынках, резко упал, а введение Банком России в практику своей работы кредитования банков в валюте (валютное РЕПО) позволило многим экспортерам закрыть дефицит валютной ликвидности и снизить свой текущий спрос на валюту.

С другой стороны, повышение российскими банками процентных ставок по рублевым депозитам в конце декабря 2014–январе 2015 годов вслед за тем, как Банк России повысил свою ключевую ставку до 17 %, совпало с началом периода повышения нефтяных цен и привело к изменению сберегательного поведения населения, которое перестало покупать валюту (а с середины весны стало активно ее продавать) и стало наращивать рублевые сбережения. (Ровно так же население реагировало на повышение ставок по банковским депозитам весной 2009 г., и странно, что Банк России не понял этого раньше.)

В первом полугодии прошедшего года нефть медленно, но уверенно, подрастала в цене и к началу лета превысила отметку $ 65/барр. На этой основе платежный баланс России стабилизировался. Хотя платой за равновесие стало резкое падение импорта товаров и услуг и падение потребления российского населения, равновесное состояние платежного баланса привело к тому, что новая волна снижения цен на нефть, начавшаяся в середине прошлого лета, и последовавшая вслед за ней 50 %-ная девальвация рубля не привели ни к ажиотажному росту спроса на валюту, ни к панике на финансовых рынках. И реальный сектор российской экономики, и российское население приспособились к новым правилам курсообразования и к новому уровню курса рубля, достаточно спокойно переживая все происходящее с рублем.

В такой ситуации целесообразность активных действий Банка Росси по сдерживанию ослабления рубля вызывает сомнения. С одной стороны, власти уже признали, что нынешний уровень валютных резервов если не является минимально допустимым, то точно не позволяет проводить массированные валютные интервенции в поддержку рубля; тем более проводить интервенции, направленные, по сути дела, против мирового рынка нефти. В последнее время рубль стал практически стопроцентно нефтяной валютой – изменения его курса, начиная с 2013 года, на 92 % объясняются изменением цен на нефть. С другой стороны, при стабилизации курса рубля неизбежно будет один крупно проигравший – федеральный бюджет, зависимость которого от нефтегазовых доходов была всем хорошо известна, но который не сделал ничего для повышения своей устойчивости. В результате, если российская экономика нашла свое равновесие и при курсе 70 руб./$, и при курсе 75 руб./$, и при курсе 80 руб./$, то чем ниже уходят цены на нефть, тем больше становится дыра в доходах федеральной казны.

Хотя все привыкли смотреть на нефтяные цены в долларовом выражении, на самом деле федеральный бюджет зависит от рублевых цен, т. е. от произведения мировой цены на курс рубля. На графике 16 хорошо видно, что по-настоящему привыкание российского бюджета к высоким ценам на нефть произошло после 2011 года, когда российский платежный баланс стал равновесным и Банк России де факто перешел к плавающему курсу рубля. Тогда рублевая цена URALS не только ушла выше 3000 руб./барр., но и продолжала свой рост до начала 2014 года. В бюджете 2016 года эта величина заложена на уровне 3050 рублей ($ 50/барр. и 61 руб./$), что в сентябре могло рассматриваться как консервативная оценка, по нижней границе среднесрочного коридора 3000–3500 руб./барр. (фактическая рублевая цена первого полугодия была 3276 руб.). Но во втором полугодии эта величина упала до 2915 руб., а в четвертом квартале – даже ниже 2700 руб. Соответственно стабилизация курса рубля при снижающихся и даже при текущих ценах на нефть приведет к тому, что недостаток доходов у федерального бюджета не будет снижаться и даже, может, будет нарастать[46].

График 16.

Рублевая цена нефти URALS, 2007–2018 гг. (руб./барр.)

Исходя из всего сказанного, готов предположить, что ни в Кремле, ни в Белом доме, ни тем более на Неглинной сегодня всерьез не рассматривают возможность массированной поддержки курса рубля за счет растрачивания валютных резервов. При относительно плавной динамике курса ни отметка 80, ни 85, ни 90, ни (страшно сказать) 100 рублей за доллар не станет тем триггером, который может спровоцировать возврат к тому, от чего с таким трудом отказались. Подтолкнуть к попыткам стабилизации курса национальной валюты (так же, как и к попыткам ввести какие-либо валютные ограничения) может спровоцировать резкое падение (на 20-30-40 %) курса рубля в течение короткого времени (как, например, это было в начале декабря 2014 г.). Но представить себе такое падение в нынешних условиях, когда задолженность банковской системы перед Банком России по рублевым кредитам устойчиво снижается, я не могу. Играть против рубля можно, только получая дешевую рублевую ликвидность от Банка России. А сегодня ни Банк России не намекает на правильность такой политики, ни банки не демонстрируют готовности сыграть против национальной валюты. А посему…

Не буди лихо, пока оно тихо – гласит русская поговорка. На валютном рынке сегодня “тихо”, и я не понимаю, чем это не устраивает российские власти?

О чем молчит Банк России

2018

Два больших интервью, которые дала на днях председатель Банка России Эльвира Набиуллина, заслуживают того, чтобы их прочитать, если вас интересует состояние российской экономики и политика денежных властей. Во-первых, Набиуллина редко удостаивает широкую публику своим вниманием. Во-вторых, когда это случается, журналисты зачастую не имеют понятия о тех темах, о которых они спрашивают; но на этот раз – два вполне профессиональных интервью, “Ведомостям”[47] и Reuters [48], позволяют слегка приподнять завесу тайны над тем, о чем думают люди на Неглинной улице. При этом нужно помнить, что руководителям центральных банков язык (как и дипломатам) дан для того, чтобы скрывать свои мысли. Как говорил бывший председатель ФРС США Алан Гринспен: “Если вы поняли, что я сказал, значит, я не очень точно выразился”. Поэтому в интервью Эльвиры Набиуллиной важно фиксировать внимание не только на мелочах, но и на том, чего она не сказала.

Рост экономики, инфляция, ставка

Начнем с оценки ситуации. Взгляд Банка России на состояние российской экономики, на мой взгляд, вполне адекватный: вялый рост на уровне менее 1,5 % годовых является пределом ее возможностей, а набор имеющихся индикаторов скорее заставляет говорить об угрозе дальнейшего замедления, нежели об ускорении. Но… на этом Эльвира Набиуллина ставит точку. Никакого разговора о том, почему российская экономика растет почти в три раза медленнее, чем мировая, почему потенциал ее роста ограничен потолком в два процента, выше которого начинается нежелательный перегрев, не следует. Не сомневаюсь, что ответы на эти вопросы в Центробанке хорошо известны, но российская суверенная политкорректность заставляет чиновников не высказываться на эту тему. Само по себе политически мотивированное молчание чиновников может быть вполне допустимо, но в данном случае это молчание не только внешнее, но и внутреннее: по моей информации, эту тему нельзя поднимать даже внутри Банка России при обсуждениях и выработке решений. А если это так, то вероятность неадекватных решений неизбежно возрастает.

Несомненно, снижение инфляции до нынешних 2,4 % является долгожданной победой Банка России, к которой он шел два десятилетия. И это создает прочную макроэкономическую основу для оздоровления всей экономики, долгие годы жившей в условиях повышенной температуры. В своем интервью председатель ЦБ говорит о важности борьбы с инфляционными ожиданиями, с чем нельзя не согласиться, однако я не нашел ни одного фрагмента, в котором бы говорилось о влиянии сверхвысокого уровня реальных процентных ставок на экономику. Набиуллина утверждает, что при нынешних 2,4 % инфляции “нейтральным”, то есть не меняющим ситуацию, является 6–7 %-ный уровень ключевой ставки. Таким образом, значение реальной ставки составляет 3,5–4,5 %, что раза в два превышает стандартные оценки других центральных банков. Процентная ставка – важный и надежный инструмент в руках ЦБ, но ее завышенное значение снижает спрос на кредиты и оказывает удушающее влияние на экономику. Набиуллина утверждает, что высокая ставка объясняется высокими инфляционными ожиданиями населения, но при этом, мне кажется, лукавит. Во-первых, российское население, прожившее 25 лет в условиях высокой инфляции, имеет “генетические” ожидания, которые связаны с памятью, а не с сегодняшней ситуацией. Во-вторых, я не уверен, что в стране, где только треть населения имеет сбережения и, следовательно, понимает, что такое процентная ставка, можно опираться на результаты опросов, выборка для которых сделана без учета этого фактора. В-третьих, при измерении инфляционных ожиданий в России несомненно присутствует проблема “курицы и яйца”. Что первично? Банк России, обдумывая решение о ставке, смотрит на инфляционные ожидания населения, а население, когда его спрашивают об ожиданиях инфляции, смотрит на уровень ключевой ставки ЦБ.

Вторым важным элементом подхода Банка России к принятию решений об уровне ключевой ставки является оценка рисков повышения и понижения инфляции. И здесь мне становится просто смешно! Если вы почитаете пресс-релизы ЦБ после заседаний Совета директоров, то вы увидите: там один и тот же вечный набор рисков. ЦБ боится роста цен на нефть и их снижения, боится больших бюджетных расходов и роста зарплат, боится ускорения кредитования и боится его замедления. В интервью Набиуллина повторяет все эти слова, из чего я могу сделать только один вывод: Банк России настолько не уверен в своих силах, что считает правильным перебдеть, удерживая сверхвысокую цену денег. Даже если ценой такой политики будет замедление экономики.

Надзор, санация

Если в борьбе с инфляцией успехи ЦБ очевидны, этого точно нельзя сказать о банковском надзоре. Даже сама Набиуллина говорит, что она им не очень довольна. Для меня, как стороннего наблюдателя, все то, что происходило на протяжении последних пяти лет, есть свидетельство катастрофы на этом участке работы. В интервью председатель ЦБ говорит, что на санацию трех банковских групп, которой Банк России занимается самостоятельно, выделено 2,6 трлн руб. (что составляет 2,8 % российского ВВП 2017 г.). А если к этому добавить еще 2,5 трлн, которые были выделены на санацию, когда этим занималось АСВ, и на кредитование самого АСВ, то получается, что из-под бдительного ока банковского надзора украли (у меня нет иного слова!) 5 трлн руб. или процентов 6,5–7 российского ВВП (с учетом того, что часть активов была украдена в более ранние годы, когда номинальный объем ВВП был поменьше).

Сила любой организации состоит в умении делать выводы из ошибок, но в данном случае Банк России берет пример с президента Путина и даже не пытается обсуждать эту тему. Что было сделано неправильно? Почему такое стало возможным? Как сделать так, чтобы это не повторилось? Нужно ли объединять в единое целое банковский надзор, пенсионный, страховой и еще надзор за рынком ценных бумаг, если, как оказалось, в Банке России имелись (или еще имеются) такие проблемы?

Эльвира Набиуллина с гордостью рассказывает о новом механизме санации банков-банкротов силами Фонда консолидации банковской системы, но не хочет обсуждать базовый вопрос – а нужно ли заниматься санацией банкротов вообще? Попытки санации банков в России (за счет государственных средств) сплошным потоком идут с 2008 года, но пока ни одного успешного случая, когда банкрот ожил и крепко встал на ноги, нам продемонстрировано не было.

Может, вообще эта затея бессмысленна? Неужели кто-то всерьез верит в то, что ЦБ сможет в обозримой перспективе успешно объединить “Открытие” с БИНом, сделать из этого успешно работающий банк и продать его, вернув вложенные $ 15 млрд (не будем крохоборами и не будем требовать доходов за время использования этого капитала)? Не проще ли было добавить эти миллиарды в конкурсную массу и выплатить их кредиторам? А все имеющиеся на балансах банкротов активы выставить на продажу? Или Набиуллина правда считает, что банк, управляемый руководителями ЦБ, – которые не имеют никакого опыта в бизнесе, но которые успешно прозевали все, что только можно было прозевать, осуществляя надзор, – сможет превратиться в устойчивый бизнес? И каким образом избегать конфликта интересов, если ЦБ одновременно собственник, менеджер, кредитор и надзиратель за таким банком?

Огосударствление, пенсии, платежи

Не менее важный вопрос, связанный с санацией банкротов и не отрефлексированный в интервью, – это фактическое огосударствление российской банковской системы. Сегодня под контролем государства находится практически три четверти банковских активов, и этот уровень продолжает повышаться на наших глазах: государственный ВТБ заявил о том, что намерен купить банк “Возрождение”. Все было бы ничего, если бы государственные банки были эффективными, но ведь они постоянно требуют от государства новых вливаний в капитал! Тот же самый ВТБ с 2007 года получил от акционеров (в виде капитала, субординированных кредитов и долгосрочных депозитов из Фонда национального благосостояния) суммы, на 15 % превышающие общую величину его нынешнего капитала, то есть результат собственной деятельности ВТБ за это время оказался отрицательным. Помимо того, что госбанки постоянно “доят” своих акционеров (не важно, федеральный бюджет, ЦБ или госкомпании), они еще разрушают конкурентное пространство в банковской системе. За счет получения послаблений в надзоре и постоянных вливаний в капитал они получают неконкурентные преимущества и вытесняют на обочину частные банки. Я не удивлюсь, если через пять-шесть лет мы увидим, что для последних места в бизнесе совсем не осталось.

И напоследок два коротких вопроса. Первый – конструкция будущей российской пенсионной системы. Осенью 2016 года ЦБ стал активным дизайнером новой реформы и бурно агитировал за введение ИПК (индивидуального пенсионного капитала, системы добровольно-обязательных накоплений). Тогда руководители Банка России говорили о том, что конструкция систем уже готова и ее можно и нужно вводить. Прошло более полутора лет, и эта тема практически исчезла из ленты новостей. В интервью Набиуллина коротко замечает, что, мол, были споры и принципиально решение не принято, оставляя читателей в состоянии задумчивости. Почему? В ходе обсуждения возникли технические проблемы, которые не удалось решить? Например, о центральном администраторе. Но неужели полтора года недостаточно, чтобы договориться? Вопрос отложен в сторону по политическим причинам? Тогда почему полтора года назад нам говорили, что все решено? И почему сейчас ЦБ не говорит о том, что отсутствие системы пенсионных накоплений лишает экономику инвестиционного ресурса? Набиуллина считает, что даже при очень быстром движении вперед система ИПК не заработает раньше 2020 года, то есть пауза в формировании пенсионных накоплений в России составит не менее восьми лет. А за этот период экономика могла получить 2,5 трлн руб. длинных денег…

Второй вопрос связан с российской платежной системой, о которой даже упоминания нет. Уже 20 лет назад российская платежная система была архаичной, а сегодня должна смотреться как наследие каменного века. Еще в начале 1998 года в Банке России была утверждена концепция системы платежей в режиме реального времени и выдано техническое задание разработчикам. Прошло 20 лет, Банк России потратил десятки миллиардов рублей на поддержание старой системы и ее “модернизацию” (по-русски это называется “латание дыр”), и вот недавно нам говорят, что Банк России снова рассматривает эту идею. Скажите, есть ли шансы у нынешнего поколения российских банкиров дождаться результатов?

Владимир Путин постоянно говорит, что Банк России работает отлично. Государственная Дума проявила солидарность с такой оценкой и почти единогласно продлила мандат Набиуллиной на очередной срок. Но это совсем не означает, что в российской банковской системе и, самое главное, в Центральном банке нет проблем. И молчание Эльвиры Набиуллиной является хорошим тому доказательством.

В ожидании нового кризиса. Часть 1

2017

Стремясь преодолеть кризис 2008 года, российский ЦБ запустил весьма сомнительную систему санации рухнувших банков, что во многом предопределило дальнейшее развитие банковской системы.

События последних месяцев, когда в России регулярно рушатся крупные банки, породили много разговоров и прогнозов относительно случившегося или наступающего банковского кризиса. При всей важности событий в банковском секторе, на мой взгляд, ко всему происходящему нужно относиться сдержанно, применяя хорошо известный принцип: мухи – отдельно, котлеты – отдельно.

От ошибок к обвалу

Начнем с определений. Единого определения банковского кризиса в мире нет, однако МВФ, например, традиционно понимает под этим ситуацию, когда банки в массовом порядке оказываются неспособными исполнять свои обязательства перед клиентами, когда клиенты не могут получить наличные деньги или осуществить платежи, а для выхода из сложившейся ситуации государство должно затратить значительные суммы бюджетных средств или средств Центрального банка. Обычно про банковский кризис начинают говорить, когда со сложностями сталкиваются несколько достаточно крупных банков, составляющих значительную часть банковской системы (или какую-то ее часть, например, в конце 1980-х годов в Америке был кризис ссудо-сберегательных ассоциаций, но кризисные явления не вышли за пределы этого сектора), которые зачастую попадают в кризисную ситуацию по принципу домино: увидев очереди у отделений одного банка, вкладчики других бегут к своему.

Чтобы говорить о наличии банковского кризиса, необходимо и наличие внешней “системной” причины, из-за которой банки столкнулись со сложностями. Это может быть девальвация национальной валюты, или резкий экономический спад и нарастание объема плохих кредитов на балансах банков, или резкое падение стоимости какого-то класса активов (ценные бумаги или земля), которые принимались банками в качестве залогов при выдаче кредитов. Ошибки в управлении одним конкретным, пусть и крупным, банком практически никогда не становятся причиной системного кризиса, достаточно вспомнить крах банка Barings, обанкротившегося в 1995 году из-за слабостей внутреннего контроля и системы управления рисками.

Очевидным примером банковского кризиса в России стали события 1998 года, когда многие крупные частные банки оказались неспособными исполнять свои обязательства перед клиентами. В июне-июле возникли проблемы у двух крупных банков – “СБС-Агро” и Инкомбанка – что поставило их на грань неплатежеспособности, однако никак не повлияло на работоспособность остальных банков. И только после 17 августа, когда правительство заявило о неспособности платить по своим долгам, а ЦБ перешел к плавающему курсу рубля, начались проблемы у остальных банков, а их вкладчики, хранившие свои сбережения в иностранной валюте, потеряли существенную часть накоплений, даже если соглашались воспользоваться системой квазигарантирования депозитов, придуманной в Банке России прямо на ходу[49]. Для выхода из кризиса ЦБ тогда использовал и традиционные схемы поддержки банков (кредиты), и нетрадиционные – централизованный многосторонний клиринг; в результате к концу 1998-го российская банковская система восстановила свою работоспособность, а те банки, которые смогли удержаться в кризисные времена, продолжали свою деятельность.

Щедрость ЦБ

События 2008 года уже гораздо сложнее описывать, используя кризисную терминологию. С одной стороны, были очевидные внешние шоки (падение цен на нефть и фондового рынка, девальвация рубля, экономический спад); с другой – хотя отток вкладов населения из банков по своей интенсивности и масштабам был сопоставим с уровнем 1998 года (около 20 % вкладов), активное кредитование банков со стороны ЦБ привело к тому, что большинство из них смогло не только нормально проводить платежи и выдавать деньги клиентам, но и быстро нарастить валютные активы в тот момент, когда Центробанк удерживал курс рубля, пытаясь создавать иллюзию стабильности, что за счет последующей девальвации позволило банкам хорошо заработать и компенсировать потери, понесенные на первой стадии кризиса.

Хотя кризисной волной с головой накрыло несколько банков – “Глобэкс”, “КИТ-Финанс”, Связьбанк, – ни один из них не являлся по-настоящему крупным и системным, способным вызвать “эффект домино”. Стоит вспомнить, что уже в самых первых антикризисных мерах правительства присутствовала мощная поддержка двух крупнейших банков (Сбербанка и ВТБ), которые мгновенно получили сотни миллиардов рублей. Похоже, что в устойчивости этих двух банков существовали сомнения, которые материализовались: Сбербанк, достаточно быстро вернувший Банку России часть полученного кредита, весной 2015-го восстановил свой заем в полном объеме (500 млрд руб.), а ВТБ даже и не делал попытки погасить полученный заем. Очевидно, что действия государства в тот момент сыграли огромную стабилизирующую роль.

Проблема госконтроля

И здесь мы подходим к очень важному наблюдению: уже к 2008 году доля государства в банковской системе превышала 50 % и по сумме активов, и по сумме вкладов населения. И решительная поддержка госбанков во время кризиса (бюджетные деньги получили еще и государственные ВЭБ и Россельхозбанк) показала, что государство намерено любой ценой удерживать их на плаву. Если вспомнить, что еще примерно 20 % российской банковской системы в то время контролировалось банками с иностранным капиталом, которые, проводя сверхсдержанную политику, оказались крайне далеко от кризисной черты, то становится понятно, что в потенциальную зону риска попадало максимум 30 % банковской системы, принадлежавших российскому частному бизнесу. Однако крайне тяжело представить себе, что все частные банки рухнут одновременно, и это сужает пространство потенциального кризиса еще больше.

Таким образом, нужно зафиксировать, что высокая доля государства в банковском капитале является в России своеобразным противовесом любым кризисным процессам. В какой-то мере такая картина напоминает китайский банковский сектор: о наличии огромного объема плохих активов на его балансах не знает только ленивый, эксперты уже несколько лет предсказывают масштабный кризис, но акционерный контроль государства за банками позволяет удерживать ситуацию с помощью то реальных денежных вливаний, то простых бухгалтерских проводок. К настоящему времени доля государства в российской банковской системе превысила 70 %[50] (доля банков с иностранным капиталом снизилась примерно вдвое), поэтому сила этого “противовеса”, несомненно, возросла, однако и негативные последствия дали о себе знать.

Стоимость преодоления банковского кризиса 2008-го оказалась в России весьма значительной – по оценкам Центра развития, это примерно 7,6 % ВВП – но эффективность использования этих средств была крайне низка. С одной стороны, большая часть помощи сконцентрировалась у госбанков, система управления которыми после кризиса не стала лучше. С тех пор практически каждый год федеральный бюджет выделяет в той или иной форме деньги на поддержку госбанков.

С другой стороны, в кризис 2008 года Центральный банк запустил весьма сомнительную по своей сути систему санации рухнувших банков. Мировая практика показывает, что поддержку банку имеет смысл оказывать до момента его фактического банкротства – если оно случилось, то потеря банком репутации на рынке не подлежит восстановлению. Однако как это часто бывает, мировой опыт России не указ, к тому же каждый раз при принятии решения о санации банка имелись веские причины: у одного банка был привлекательный портфель недвижимости, у другого – крупные пакеты акций телекоммуникационных компаний, у третьего банка нужно было спасать крупный депозит очень-очень важного клиента. Так что не надо удивляться, что ни один банк, попавший в руки санаторов (кто бы этим санатором ни был), не смог вновь стать нормально работающим, что, впрочем, не останавливало руководство Банка России от принятия все новых решений о начале санации.

В ожидании нового кризиса. Часть 2

2017

Период с середины 2009-го до середины 2014 года можно считать относительно спокойным для российской экономики, которая постепенно, хотя и крайне медленно, восстанавливалась после глобального кризиса. Экономический рост всегда и везде приводит к улучшению положения дел в банковском секторе. Оживление экономики ведет к росту депозитов и спроса на кредиты. У банков снижается доля “плохих” кредитов и увеличиваются доходы, что позволяет компенсировать понесенные убытки. Обычно в такое время банковские кризисы не случаются, а государству не приходится тратить средства на поддержку банковского сектора. Но Россия опять пошла своим путем: начиная с этого времени власти потратили примерно триллион рублей на весьма сомнительную программу санации рухнувших банков, в которую попали 35 из более чем 380 банков, у которых были отозваны лицензии. Еще один триллион рублей Банк России предоставил для выплат вкладчикам рухнувших банков в виде кредита Агентству по страхованию вкладов (АСВ), вероятность возврата которого в ближайшие годы является более чем сомнительной.

Слепой надзиратель

Чем же можно объяснить такие затраты государства в спокойной по всем показателям ситуации? Дело в том, что к этому времени Банк России стал постепенно ужесточать надзор, и тут же выяснилось, что никакого реального надзора за банками Центробанк не осуществлял: при отзыве лицензий у многих банков выявлялось полное отсутствие собственных средств (капитала), более того, фиксировался отрицательный капитал, т. е. банки “проедали” деньги клиентов. Такая ситуация не должна существовать в принципе, российское законодательство требует от Банка России отзывать лицензию у банка, если его капитал снижается до определенного уровня (если грубо – когда капитал банка составляет менее 2 % от суммы его активов), но в тот момент, когда величина капитала еще составляет положительную величину. Теоретически, это позволяет банку в случае отзыва лицензии рассчитаться по всем своим обязательствам. Понятно, что жизнь устроена сложнее, в разных странах были истории банковских мошенников, которые так искусно маскировали балансы и отчетность, что надзорные органы не могли их вовремя поймать. Но, как правило, такие случаи носят единичный характер и всегда используются надзорными органами в качестве кейсов для обучения своих сотрудников. В России же практически все банки, у которых отзывали лицензии, не имели к этому моменту капитала, то есть проблема была системной.

Еще в сентябре 2009 года нынешний первый зампред ЦБ Дмитрий Тулин опубликовал замечательную статью о том, как регулятор упорно не обращал внимания на проблемы банка “Глобэкс”, которые были очевидны уже в 2003–2005 годах, задолго до того, как банк рухнул в кризис 2008-го и был взят на санацию ВЭБом. В той статье Тулин констатирует: “Горькая правда заключается в том, что настоящего банковского надзора в России пока не существует, есть лишь отдельные его элементы”.

Как известно, умные учатся на своих ошибках, а дураки не учатся вообще. Кризис 2008-го ничему не научил руководство Банка России, не заставил его провести работу над ошибками. В результате, весной 2011-го прозвучал еще более громкий звонок: в ходе враждебного поглощения Банка Москвы банком ВТБ выяснилось, что масштаб “дыры” там настолько велик, что она запросто может унести на дно не только сам Банк Москвы, но и ВТБ. Это заставило федеральный бюджет раскошелиться на 300 млрд рублей (более $ 10 млрд по курсу того времени), как было заявлено – для восстановления жизнеспособности рухнувшего банка. Однако весьма скоро выяснилось, что чудес в жизни не бывает и вернуть мертвеца к жизни в очередной раз не удалось.

Отступлю немного от основного сюжета и остановлюсь на этой замечательной схеме создания денег (в полном смысле слова) из воздуха: при том, что очевидным источником, из которого сотни миллиардов рублей предоставляются абсолютно безвозмездно (т. е. даром!!!), является федеральный бюджет, вы не найдете ни одного закона, ни даже постановления правительства, которое эти расходы санкционирует. В бюджетах следующих лет отпечатки пальцев от этой схемы можно будет найти лишь в суммах платежей по обслуживанию государственного долга, никакого ВТБ или Банка Москвы вы там не найдете.

Только не надо говорить о том, что, мол, это государственный банк, и что государство может само для себя установить любые правила; эта схема “Кудрина – Игнатьева” настолько по-бюрократически красивая, она так изящно позволяет обойти все бюджетные правила и установления и предоставить деньги тому, кому Совет директоров Центробанка и Совет директоров АСВ (в состав которого входят исключительно чиновники) посчитает нужным, что, один раз опробовав ее, чиновники уже не могут удержаться от ее использования еще и еще, и еще раз. По дорожке, проторенной ВТБ с Банком Москвы, успешно протопали СМП-банк с Мособл-банком (117 млрд руб.), Альфа-банк с “Балтийским банком” (65,4 млрд руб.), БИНБАНК с РОСТбанком (35 млрд руб.), ФК “Открытие” с банком Траст (129 млрд руб.), банк МФК с банком “Таврический” (28 млрд руб.) – в сумме набегает почти 670 млрд. рублей бюджетных денег[51].

И еще одна “мелочь”. Напомню, что изначально деньги предоставляются АСВ Банком России в форме кредита, и эти деньги немедленно, в мгновение ока, возможно, не задержавшись на счетах АСВ и одного дня, поступают на счета Минфина. Конечно, юридически, это не является прямым кредитованием Банком России Минфина (правительства), которое прямо запрещено законом, но по сути дела это и есть то самое монетарное финансирование бюджета, которое закон запрещает.

Оживление мертвецов

Похоже, что руководству ЦБ эти случаи показались единичными – по крайней мере, никаких принципиальных изменений ни в практике надзора, ни в персональном составе руководителей надзорного блока не случилось. Вполне возможно, что масштаб бедствия остался бы неизвестным широкой публике, в конце концов, мы очень мало знаем о том, насколько успешно АСВ удается превращать активы банков-банкротов в реальные деньги, но руководство ЦБ решило поставить на поток попытки оживления мертвецов, и мы узнали про то, что “дыры” в балансах Внешпромбанка, “Траста” и Мособлбанка превысили 100 миллиардов рублей. В целом же, только у тех 35 банков, которые попали в программу санации, совокупный дефицит капитала составил около триллиона рублей. Но ведь помимо них, в 2010–2016 годах лицензии были отозваны еще у 350 банков, и готов поспорить, что у многих также были проблемы с недостатком капитала.

Может показаться странным, но как раз экономический кризис 2014–2016 годов не привел к кризису банковскому, а продемонстрировал достаточную устойчивость российской банковской системы. Кризис отвлек внимание от банковского надзора, тем более что с 2016 года Банк России прекратил запускать новые программы санации, что лишило нас информации о положении дел в рухнувших банках. Но крах летом-осенью 2017-го вполне крупного БИН-банка и 2-го и 3-го по величине частных российских банков “Открытие” и “Промсвязьбанк” вывел проблему провалов банковского надзора на новый уровень.

Дело в том, что и БИН, и “Открытие” несколько лет подряд реализовывали стратегию развития, основанную на поглощении других банков. А на поглощение всегда требуется получать разрешение ЦБ, то есть нельзя говорить о том, что БИН и “Открытие” делали что-то втайне от надзорного блока. Нет, они информировали о каждом своем шаге и каждый раз получали разрешение. Более того, и БИН, и “Открытие” были санаторами обанкротившихся банков и должны были бы находиться под еще более пристальным надзором, и, возможно, покровительством ЦБ. По крайней мере, для меня несомненно, что когда выяснился реальный масштаб “дыры” в капитале “Траста”, Банк России должен был всерьез обеспокоиться устойчивостью “Открытия”. Но не только не обеспокоился, но и разрешил ему весной 2017-го приобрести крайне убыточный “Росгосстрах”, который не имел никакой устойчивой бизнес-модели.

Будет ли кризис?

Реального банковского надзора в России нет, и в короткие сроки он не может возникнуть – такие системы создаются годами и десятилетиями. Но если так, то надо ожидать будущих кризисов. Да, они будут не такими мощными, как в 1998-м, но не факт, что менее болезненными.

Дополнительным фактором, создающим основу для будущих потрясений, является ползучее огосударствление сектора. Сегодня семь из 10 и 12 из 20 крупнейших российских банков находятся под контролем государственных структур или госкомпаний[52] (следует ожидать, что вскоре к ним присоединится ВЭБ, руководство которого упорно добивается банковской лицензии). Это означает, что едва ли не любой потенциальный заемщик изначально обращается в госбанк – банкам с государственным капиталом вкладчики больше доверяют, что позволяет госбанкам устанавливать более низкие ставки депозитов и, следовательно, снижать кредитные ставки. В итоге, наиболее качественные заемщики достаются госбанкам, а на долю более мелких частных банков достаются те, что похуже, кредиты которым несут большие риски.

Поскольку государство не только не собирается уменьшать свое присутствие в банковском секторе, но и продолжает его наращивать – вспомним фактический переход МКБ под крыло “Роснефти” – то проблема концентрации плохих активов на балансах частных банков становится долгоиграющей, а ухудшение качества балансов банков становится питательной средой для кризиса.

Некоторые видят выход в полном огосударствлении банковской системы. Но это тоже не страховка от новых кризисов. На самом деле в большинстве российских госбанков кризис носит перманентный характер, что проявляется в убыточности их деятельности и в постоянных дотациях, которые бюджет или ЦБ должны им предоставлять. По оценкам Fitch, с 2013 года государство в различных формах предоставило госбанкам поддержку на сумму более 2 триллионов рублей.

Постоянное спасение госбанков-банкротов, помимо нагрузки на бюджет, неизбежно ухудшает качество управления в банках. В системе, основанной на частных банках, банкротство одного конкретного банка может привести к проблемам у его клиентов, но с точки зрения общего состояния сектора, такие события носят позитивный характер: с рынка уходят слабейшие игроки, а остальных конкуренция заставляет не забывать об осторожности при ведении бизнеса. В российской банковской системе с доминированием госбанков ни один из их руководителей не был уволен со своей должности за неспособность вести хотя бы безубыточный бизнес, не говорю уже о прибыльности и уплате дивидендов в бюджет, зато они получают вознаграждения, в разы превышающие те, что получают руководители аналогичных банков в других странах.

Поэтому можно уверенно утверждать, что российским гражданам не стоит ждать системных банковских кризисов, тех, что поставят на грань устойчивости всю систему или значительную ее часть. Зато череда банкротств частных банков и потоки бюджетных дотаций на санацию госбанков будет бесконечной.

“Открытие”, БИН, далее – везде?

2017

Пару месяцев назад руководители Банка России торжественно заявили, что расчистка авгиевых конюшен в российской банковской системе завершена, что отныне “все могут спать спокойно”. Но крах двух крупнейших частных банков наглядно демонстрирует, что эти слова были в лучшем случае заблуждением, отражающим низкую квалификацию, в худшем – откровенным враньем. Но на этом заблуждение или вранье не заканчиваются: провалившись в надзоре, Банк России не хочет работать над ошибками, а усугубляет ситуацию дальше, утверждая, что придуманный им Фонд консолидации банковского сектора является палочкой-выручалочкой. На самом деле все, что пытается сделать Центральный банк, называется очень просто – национализация банковского сектора.

Национализация банков никак не решает проблему низкого качества надзора – за редким исключением государство не в состоянии управлять своими банковскими активами так, чтобы их не нужно было ежегодно поддерживать вливаниями бюджетных денег. Посмотрите, сколько денег получили ВЭБ, ВТБ, Россельхозбанк, Газпромбанк, и что изменится от того, что к ним добавятся БИН, “Открытие”, “Траст”, Росгосстрах и т. д.? Зато национализация банковского сектора несомненно будет означать колоссальный шаг назад с точки зрения качества российской экономики, или (если хотите) шаг вперед в сторону ее тотального огосударствления. Не говоря уже о том, что национализация банковского сектора создаст колоссальные конфликты интересов внутри Центрального банка, которому теперь предстоит управлять десятком банков и финансовых компаний, одновременно осуществляя надзор за ними.

Национализация банков, в определенных ситуациях, может быть адекватным инструментом государственной политики – посмотрите, как он использовался в США. Но этот инструмент может работать только тогда, когда работает банковский надзор, который с одинаковыми мерками подходит к государственным и частным банкам, и когда решения по управлению банками принимаются без каких-либо надежд на новые вливания бюджетных денег. Для того, чтобы национализация банковского сектора сработала, нужно, чтобы ЦБ честно признался в своих провалах, объяснил их причину и рассказал, как он намерен работать над ошибками. Если этого не будет сделано, то вскоре мы узнаем о новых банкротствах частных банков и о том, что Совет директоров Банка России принял решение санировать их, а вернее говоря – национализировать. Далее – везде…

P.S. Удивительный факт: в сегодняшнем Совете директоров Банка России нет ни одного человека, занимающегося денежной политикой, зато половина из 12 занимаются банковским надзором. Что называется, воистину у семи нянек дитя без глазу.

P.P.S. Если посмотреть на данные Росстата, то финансовый сектор в России являлся на протяжении последнего десятилетия одним из “локомотивов” роста экономики. И никаких признаков того, что на его поддержку за это время за счет эмиссии было выделено 4 триллиона рублей, в статистике найти невозможно.

И пусть банкиры зарабатывают!

2015

Начну с предыстории. Осенью 2010-го в отставку был отправлен московский мэр Юрий Лужков. И немедленно, по странному стечению обстоятельств, начались проблемы у многих бизнесменов, которые выстроили с ним тесные отношения. Начались они и у Банка Москвы, которым управлял его фактический собственник Андрей Бородин.

Бизнес – штука суровая. Здесь нужно уметь не только строить и наращивать, но еще и умело защищать нажитое. Потому как именно в таких ситуациях проверяется и твердость характера, и настоящие бойцовские качества. Закачавшийся Банк Москвы привлек внимание государственного банка ВТБ, который решил осуществить то, что в бизнесе называется недружественное поглощение: получить контроль над банком, не имея в руках контрольного пакета. Ни менеджмент банка ВТБ, ни его Совет директоров, который почти целиком состоял из чиновников во главе с вице-премьером Алексеем Кудриным, нисколько не остановил тот факт, что отсутствие согласия фактического обладателя контрольного пакета продать свой актив сделало невозможным проверку его качества, поскольку Бородин (и это естественно) не захотел давать какую-либо информацию государственным рейдерам. Судя по всему, никакого содержательного обсуждения идеи враждебного поглощения на Совете директоров не было; кое-кто из его членов позднее признался, что и материалов-то не видел, а проголосовал “за” по просьбе Кудрина – и за 103 миллиарда рублей банк ВТБ купил у правительства Москвы “кота в мешке”. Естественно, без какой-либо конкуренции.

Но оказалось, что Бородин тоже был парень не прост, что он выстроил такую схему защиты, что банк ВТБ оказался покупателем дырки от бублика: значительная часть активов банка не имела никакой реальной цены. По оценкам Банка России и Агентства по страхованию вкладов (АСВ), “дыра” в балансе Банка Москвы на момент покупки составляла чуть менее 300 млрд руб. – примерно половину собственного капитала ВТБ. По сути дела, ВТБ стал банкротом. (Смешно говорить, что никто из чиновников или менеджеров ВТБ не понес никакой ответственности ни за голосование на Совете директоров, ни за отсутствие надзора за Банком Москвы.)

И стал бы, если бы его главным собственником не было государство. Которое руками министра финансов Кудрина и председателя Центробанка Игнатьева быстро соорудило красивую схему спасения ВТБ за счет бюджета: Банк России выдал кредит в сумме 295 млрд руб. АСВ, который передал его на 10 лет Банку Москвы (который является собственностью ВТБ на 96,4 %) под 0,51 % годовых; на эти деньги Банк Москвы купил 10-летние минфиновские облигации (ОФЗ) под 8,16 % годовых. Таким образом, не прилагая ни малейшего труда, Банк Москвы стал получать от Минфина в виде процентных платежей по ОФЗ почти 22,5 млрд руб. в год. По замыслу авторов схемы, за время пользования депозитом АСВ ВТБ должен был заработать те самые 300 млрд руб., которые он потерял (поскольку Банк Москвы является собственностью ВТБ, то его финансовые результаты в полном объеме включаются в отчетность ВТБ).

Прошло четыре с половиной года. ВТБ потихоньку переваривает Банк Москвы, судится с Бородиным, возвращает активы. До погашения кредита еще пять с половиной лет, как вдруг… в опубликованной отчетности ВТБ за 2014 год находится замечательная новость: оказывается, Банк России и АСВ приняли решение продлить срок депозита в Банке Москвы еще на пять лет. Как сказано в отчетности ВТБ: “из-за неблагоприятной макроэкономической среды, которая может повлиять на выполнение плана санации Банка Москвы”.

Не знаю, что об этом думаете вы, но моя оценка однозначна – налицо высшая степень цинизма при ограблении бюджета чиновниками!

Во-первых, в очередной раз источником заработка для группы ВТБ будет являться федеральный бюджет, который будет исправно платить проценты по тем ОФЗ, которые находятся у Банка Москвы. При нынешнем уровне процентных ставок дополнительный доход группы ВТБ за лишние пять лет составит без малого 185 млрд руб.

Во-вторых, вся схема обогащения ВТБ за счет бюджета была придумана для того, чтобы спасти его от банкротства и гарантировала (!!!) ВТБ отсутствие убытков, даже если бы все проблемные активы Банка Москвы были выброшены на помойку. То есть успех или неуспех плана санации с депозитом вообще никак не связан. Никто не гарантировал санатору ни успешности его плана, ни его прибыльности. И вообще, этот план санации, даже если допустить, что он существует, сейчас находится на середине своей реализации, и говорить сейчас о его успешности или неуспешности явно преждевременно.

В-третьих, информация о продлении депозита стала известной только из отчетности ВТБ. По словам зампреда правления банка ВТБ Г. Мооса, решение было принято 27 декабря, но сообщения о заседании Совета директоров АСВ (а только он мог принять решение об изменении условий кредита) на сайте Агентства нет. Из этого я делаю вывод, что о дурном запахе этой идеи знали все участвовавшие в ее реализации. И добросовестно пытались спрятать концы в воду.

И, напоследок, займемся арифметикой[53].

На конец 2006 года собственные средства группы ВТБ составляли 6,99 млрд долл., что составляло 184,1 млрд руб.

Если просто просуммировать все приведенные в таблице величины, то получится, что за 11,5 лет группа ВТБ получила от акционеров 1710 млрд руб.[54] Таким образом, если бы за это время группа ВТБ вообще ничего не заработала, то ее капитал (собственные средства) должен был бы составить чуть менее 1900 млрд руб. По данным Банка России, капитал ВТБ на 1 сентября 2018 г. составлял 1421 млрд руб.[55]

Такая эффективность бизнеса ВТБ сильно нравится российским властям. Пусть банкиры заработают! Для них ничего не жалко!

Ответил за начальников

Кризис госкапитализма: как Москва и Казань допустили крах Татфондбанка

2017

Глава Нацбанка Татарстана ушел в отставку. Мы не знаем причин этого, а сам господин Мидхат Шагиахметов хранит гордое молчание по этому поводу. Можно только предположить, что отставка связана с отзывом лицензии у Татфондбанка, второго по величине банка республики и 42-го по размеру в России. Размер “дыры в капитале” этого банка, а попросту говоря, размер убытков кредиторов, составляет около 100 млрд руб., а может, даже и больше. Предположим, что эти два события – банкротство и отставка – связаны между собой. И естественно возникает вопрос: а справедливо ли наказан чиновник?

Вопрос ответственности

С одной стороны, Нацбанк Татарстана – это региональное подразделение Банка России, в обязанности которого, среди прочего, входит и надзор за банковскими организациям, зарегистрированными в республике. И с этой точки зрения, ответственность руководителя Нацбанка несомненно присутствует. Только даже самый адекватный чиновник, работающий на этой должности, не имеет права принятия решения. Даже если Нацбанк Татарстана знал о проблемах Татфондбанка, он не имел возможности ограничить или остановить его деятельность в тот момент, когда кредиторы имели шансы на возврат своих средств. Дело в том, что все ключевые решения в части надзора за всеми российскими банками, независимо от их размера – выдача и отзыв лицензий, ограничение деятельности, выдача предписаний – осуществляются центральным аппаратом Банка России. Региональные отделения, скорее, выполняют функции курьеров, передающих банкам информацию, приходящую из центрального офиса Банка России, находящегося в Москве на Неглинной улице, а также собирают отчетность у своих поднадзорных банков и передают ее в Москву.

Мы не знаем, хорошо или плохо работал Нацбанк Татарстана в части надзора за банками, но мы знаем, что уже в мае 2016 года, за девять месяцев до отзыва лицензии у Татфондбанка, в ЦБ знали, что у банка исчез капитал. То есть в этот момент обязательства банка перед кредиторами и вкладчиками были равны стоимости его активов, если предположить, что качество этих активов соответствовало тому, что было зафиксировано в его отчетности. Собственно говоря, капитал банка является тем самым защитным буфером, который должен гарантировать кредиторам и вкладчикам сохранность их средств. Так вот, судя по словам первого зампреда Банка России Дмитрия Тулина, который отвечает за банковский надзор, в мае 2016 года капитала у Татфондбанка уже не было, и Банк России об этом знал[56]. Не знаю, кто узнал об этом первым – Нацбанк Татарстана или люди на Неглинной улице – но это не очень важно. А важно то, что статья 20 закона “О банках и банковской деятельности” прямо и однозначно говорит, что “Банк России обязан отозвать лицензию на осуществление банковских операций в случаях:

…если значение всех нормативов достаточности собственных средств (капитала) кредитной организации становится ниже двух процентов”.

То есть Банк России обязан был отозвать лицензию у Татфондбанка не позднее мая прошлого года, и сделать это должны были люди, работающие в Москве. Но не сделали. Не знаю, какими причинами они руководствовались и ждали до начала марта 2017 года. Не знаю, существует ли ответственность руководителей Банка России за неисполнение прямой нормы закона. Но хорошо понимаю, что ни руководитель Нацбанка Татарстана, ни коллектив его учреждения не могли этого сделать. Это просто не входит в их полномочия. Но почему-то получилось так, что отвечать за бездействие московских чиновников пришлось чиновнику казанскому.

Госкапитализм в действии

Но это еще не все. Руководителю Нацбанка Татарстана приходится своим телом и своей отставкой прикрывать не только своих начальников из Банка России, но и своих начальников из Казани. Дело в том, что Татфондбанк был не простым частным банком, а, как и многие крупные компании, работающие в республике, компанией с государственным участием. Прямое и опосредованное (через компании, принадлежащие правительству республики) участие Татарстана в капитале Татфондбанка составляло 35 %, а Наблюдательный совет банка возглавлял премьер-министр республики, что, как несложно догадаться, означало, что свою деятельность банк вел под надзором и мудрым руководством республиканского правительства.

Да, конечно, правительство Татарстана не может и не должно отвечать по обязательствам банка-банкрота, акционерное общество ограничивает ответственность участников их вкладами в капитал организации. Но за принятые решения члены совета директоров несут персональную ответственность. Пока почему-то я не слышал ни об одной другой отставке татарского чиновника, связанного с обанкротившимся банком, кроме отставки руководителя Нацбанка.

Татарстан часто рассматривается в России как образец государственного капитализма, когда чиновники (в отличие от московских) радеют больше об интересах республики, нежели чем о своих личных. Татарстан регулярно приводится в качестве примера успешной реализации различных государственных программ, татарские чиновники делают успешные карьеры в Москве. Но как стало очевидно, их стиль управления мало чем отличается от стиля управления чиновников, сидящих в Москве или в других регионах России.

Ну скажите, чем отличается история Татфондбанка от истории Внешэкономбанка, наблюдательный совет которого тоже долгие годы возглавляет премьер-министр, только не Татарстана, а России? ВЭБ также активно кредитовал государственно важные проекты, от строительства олимпийских объектов в Сочи до элеваторов в удаленных регионах. Точно так же ВЭБ был фактически доведен до банкротства, причем дважды – в 2008-м и 2014-м – избежать которого удалось только благодаря массированным вливаниям денег из бюджета, Фонда национального благосостояния и кредитов Центрального банка. Или чем история Татфондбанка отличается от истории банка ВТБ, который с 2007 года получил от акционеров (главным из которых является государство) огромные средства, но за все эти годы не только не смог их нарастить, но и потерял более 15 % полученных средств?

Практика госкапитализма и в России, и в других странах показывает, что случаи нерациональных бизнес-решений, принимаемых чиновниками, являются нормой; так же, как и примеры личного обогащения чиновников и менеджеров, причастных к управлению госкомпаниями. Иногда чиновникам за свои “успехи” приходится отвечать. А иногда отвечать приходится совсем не тем, кому должно. Как, например, в случае с Татфондбанком. Но это тоже норма – ведь высокие начальники безгрешны, они не могут ошибаться, правда?

Отчаянный Герман

2018

Глава Сбербанка Герман Греф занимает особое положение в российской бюрократии, примерно такое же, как “Эхо Москвы” в радиоэфире: он может говорить все, что думает, и все знают, что за это ему ничего не будет. На этот раз он обрушился не на кого-нибудь, а на Банк России, который является главным акционером Сбербанка, органом, осуществляющим надзор за Сбербанком, и одним из крупных кредиторов Сбербанка, выдавшим ему еще в кризис 2008 года 500 млрд руб. Никто не сможет выразить суть претензий Германа Грефа к Банку России лучше него самого: “У нас в регуляторах сидят крутые парни, <…> они начали этот процесс (ужесточения регулирования банковской сферы. – С.А.), и ничто их не остановит в том, чтобы они довели это до конца. Даже если мы и рынок будем плакать большими слезами, эта парадигма будет доведена до конца”.”Если вы меня спросите, какие угрозы (существуют для российского банковского сектора. – С.А.), я вам скажу, что это самая главная угроза – если взятая ошибочная парадигма в регулировании будет доведена до конца”.

“Никому в голову не придет давать одну таблетку всей палате, даже если там все больные лежат с повышенной температурой. Но мы пытаемся давать одну таблетку не только всей палате и всей больнице, но даже всей системе здравоохранения – и это то самое регулирование, которое мы сегодня видим”.

Нужно признаться, жестко! Но тут же возникает вопрос: а насколько справедливо это обвинение? Или же за этим высказыванием стоит понятное желание Грефа вывести Сбербанк в отдельную группу, надзор за которой будет осуществляться по отдельным правилам (было такое в российской истории). Но ответ на этот вопрос я начну издалека, с оценки того, что происходит в банковском надзоре в принципе.

Неожиданные исчезновения

За те пять лет, что во главе Центробанка стоит Эльвира Набиуллина, Банк России провел решительную зачистку банковского сектора, уменьшив почти в два раза число банков в стране – с 956 до 534. И это нужно поставить ему в заслугу – в банковской системе не должно быть зомби, банкротов, жуликов. Однако у каждой медали есть оборотная сторона. Если исчезновение 400 банков прошло практически незаметно, то с остальными 20 нередко случались странные, но однотипные истории: в момент принятия решения о судьбе банка-банкрота “неожиданно” выяснялось, что у него не только вообще нет капитала, но его величина является отрицательной (то есть банк лишился не только собственных средств, но и в том или ином объеме присвоил средства клиентов). А правительство и Банк России выступали с предложением вдохнуть в умершее тело вторую жизнь и провести так называемую санацию, хотя в законе прямо зафиксировано, что в случае снижения показателя достаточности капитала до отметки ниже 2 %, то есть когда активы банка в 50 раз превышают его капитал, Банк России обязан отозвать лицензию у такого банка.

Санация любого банка, независимо от масштаба проблем, связана с вливанием в него денег в той или иной форме. Так вот, на санацию банков-банкротов плюс на поддержку существования Агентства по страхованию вкладов, которое давно израсходовало все собранные с банков средства, Банк России выделил в 2013–2018 годах около 5 трлн руб., что составляет 6,5–7 % российского ВВП. В скобках отмечу, что ни один из санируемых банков до сих пор не встал на ноги и не начал нормально функционировать. Впрочем, даже те банки, санация которых началась после кризиса 2008 года, тоже не могут похвастаться новообретенной жизнью после смерти. Одного этого факта достаточно для того, чтобы утверждать: российский надзорный орган, Банк России, не справлялся со своими функциями, а сотрудники, работающие там, не могли адекватно оценивать финансовое состояние банков.

В какой-то момент Эльвира Набиуллина наконец осознала это и провела решительные кадровые перестановки в надзорном блоке – в конце концов, банковский надзор всегда и везде осуществляют люди, которые должны ежедневно принимать огромное количество решений. Банковский надзор – вещь непростая, ему нельзя научиться, просто прочитав кучу учебников. Нужно еще получить большую практику работы с различными ситуациями и научиться отличать мух от котлет. В связи с этим я хорошо понимаю, что смена команды в надзорном блоке, на которую лишь совсем недавно решилась глава ЦБ, не может одномоментно все изменить, для этого, даже при условии безошибочной работы, могут понадобиться годы.

Правовой климат

Но банковский надзор – это не только люди. Это еще и законы, и та правоприменительная практика, которую формируют суды. Это работа правоохранительных органов, которые должны защищать собственность и преследовать преступников. И, к сожалению, с этой стороны никакой серьезной поддержки Банк России не получает. Депутаты Госдумы, не готовые проявлять малейшей самостоятельности при обсуждении законопроектов, запрещающих или ограничивающих конституционные свободы, неизменно стремятся выхолостить формулировки законов, которые дают больше полномочий надзорному блоку ЦБ. Суды с гораздо большей готовностью освобождают от ответственности проворовавшихся менеджеров и собственников банков и дают им возможность пользоваться украденным, нежели поддерживают обманутых клиентов в тех редких случаях, когда правоохранительные органы добросовестно выполняют свою работу.

В такой ситуации перед надзорным блоком стоит непростая задача: с одной стороны, квалификации сотрудников может не хватать, чтобы разобраться в том, что творится в банковских балансах (а зачастую просто нет желания это делать), и вынести адекватное суждение относительно конкретной ситуации; с другой стороны, нужно что-то делать и отчитываться перед начальством об извлеченных уроках. Вот здесь и формируется то, что Греф назвал “ошибочной парадигмой”.

Простой пример. При кредитовании банки часто используют залоги, которые должны защищать их интересы, а точнее интересы вкладчиков банка, во взаимоотношениях с кредиторами. Но банкиры-мошенники давно научились обводить Банк России вокруг пальца и в нужное время возвращать залог кредитору или обменивать его на активы худшего, а то и нулевого качества. Делается это, как правило, когда банк оказывается в тяжелом положении, его менеджеры и собственники думают уже не о судьбе банка, а о своем собственном кошельке. Поскольку квалификации сотрудников ЦБ не всегда хватает для адекватной оценки ситуации, и скорость принятия решений в бюрократической системе не слишком высока, шансы мошенников заработать гораздо выше вероятности того, что их поймают правоохранительные органы и осудят суды. Что может сделать Банк России в ситуации, когда махинации с залогами стали повсеместными? Ну, конечно, воспользоваться традиционным для современной России методом – ограничить и запретить. А поскольку запреты и ограничения в банковском надзоре должны быть одинаковыми для всех, то под них попадает и Сбербанк с его тысячами кредитных операций в день, и банк “Рога и копыта”, штаб-квартира которого находится в тысячах километров от Москвы, но который большинство своих сомнительных операций осуществляет именно в столице. Вот и возникает конфликт. Сбербанку невозможно вести нормальную работу без использования залогов, а Банк России, обжегшись на молоке, дует на воду с такой силой, что готов превратить ее в лед.

Правильный вопрос

Кто прав? Мне кажется, все-таки Греф. Нельзя строить банковский надзор, исходя из презумпции виновности, заведомо зачисляя всех банкиров в жулики. Конечно, с жуликами нужно бороться, но не так, чтобы обычным банкам было невозможно работать. России нужна надежная банковская система, но построить ее в условиях доминирования госбанков, на которые приходится три четверти активов банковской системы, не получится. Точно так же не получится укрепить банковскую систему, если Банк России продолжит выделять сотни миллиардов рублей на санацию банков-банкротов, потому что оживить труп еще никому не удалось.

Поэтому первое, что должен сделать Банк России, – провести с обязательным привлечением независимых экспертов очень тщательную работу над ошибками. Нельзя ответить на вопрос: что делать? даже не задав вопроса: кто виноват?

IV

Пенсионная система

Как управлять госактивами?

2018

Очень часто при обсуждении планов реформ вольно или невольно появляется желание “убить двух зайцев одним махом”. Это связано с тем, что в реальной жизни – а реформы никогда не начинаются с чистого листа – многие проблемы переплетены между собой. Взявшись за одну, понимаешь, что, если связать решение этой проблемы с другой, можно найти более эффективный путь. Этим продиктовано предложение, чтобы госактивы работали на пенсии. Технически это осуществляется как передача всей государственной собственности и средств Фонда национального благосостояния (ФНБ) в управление Пенсионному фонду России (ПФР). Сейчас эти предложения входят в программу Алексея Навального, впервые они появились при подготовке программы партии ПАРНАС в 2010–2011 годах; впрочем, возможно, идея звучала и раньше.

В качестве вводных предпосылок (проблем, которые требуют решения) имеется следующее:

1. Государство в России – собственник колоссального количества активов, которые, за редким исключением, являются непрозрачными и плохо управляются. Хотя еще в “майских указах” 1.0 Путин обещал к 2016 году приватизировать все активы, за исключением естественных монополий, на практике жизнь пошла в прямо противоположном направлении: в руки государства перешли “Башнефть”, Tele2, несколько крупных банков, на наших глазах прямо сейчас туда же уходит Новороссийский порт.

2. Сегодня управление государственными активами в России устроено так, что в большинстве советов директоров заседают либо чиновники, либо их друзья, либо абсолютно лояльные чиновникам (или генеральным директорам компаний) люди. Для кого-то из них эти места представляют собой очень приличную синекуру с вознаграждениями, измеряющимися порой сотнями тысяч долларов. Кому-то членство в советах директоров дает возможность пропихивать решения, выгодные аффилированным компаниям. Кто-то откровенно “отбывает номер”, всегда послушно голосуя за то предложение, которое предлагает менеджмент. За крайне редкими исключениями, члены советов не возражают менеджменту, зато с радостью голосуют согласно полученным правительственным директивам, которые избавляют их от какой-либо ответственности.

3. За последние 15 лет в России было четыре с половиной попытки провести пенсионную реформу (сейчас в тиши кабинетов идет работа над очередной версией), но сегодня пенсионная система не только неустойчива, но и абсолютно непонятна для своих главных адресатов – тех, кому выходить на пенсию через 30–40 лет. Каждый раз над авторами реформы тяготел “минфиновский” подход, который сводился к тому, что дотации ПФР из федерального бюджета должны минимизироваться, но каждый раз очередная, с трудом сооруженная, конструкция рушилась под тяжестью решений то о повышении пенсий, то о снижении пенсионных взносов, которые принимал один человек.

4. Сегодня в России Пенсионный фонд не защищает интересы нынешних пенсионеров: это безголосый придаток правительства, выполняющий его решения и борющийся лишь за две позиции: право иметь свою собственную инвестиционную программу и право собирать пенсионные взносы. Интересы будущих пенсионеров не защищает вообще никто: вспомните, с какой радостью правительство “осваивало” обязательные пенсионные накопления, отобранные у граждан России.

5. Фонд национального благосостояния, согласно закону, создавался для поддержки устойчивости пенсионной системы, но на практике уже около 40 % накопленных в нем средств было использовано правительством для финансирования различных проектов и планов. Первые такие расходы случились еще в 2008 году, и по прошествии десяти лет эти средства назад не вернулись, не говоря уже о том, что доход, который такие вложения приносят, оказывается намного ниже простых ставок по депозитам в банках.

По сути дела, вложения из ФНБ стали безвозвратными субсидиями и дотациями для тех, кто смог протиснуться к главному уху страны.

Главная идея, вокруг которой строится вся конструкция, вполне проста и понятна: от имени государства активами должен управлять кто-то, кто заинтересован в долгосрочном росте стоимости активов и/или в повышении их дивидендной доходности.

В России давно не было содержательной дискуссии о необходимости и скорости приватизации на современном этапе, поэтому – даже в случае прихода к власти нового президента и действительно реформаторского правительства – некоторое время управление активами останется в руках государства. Более того, ряд активов, например: “Росатом”, “Транснефть”, весьма существенная часть РЖД, газотранспортная система (после разделения “Газпрома” на добычу и транспортировку), возможно, “Роснефть” (посмотрите на норвежскую “Статойл”) – могут остаться в руках государства надолго. Другие активы, такие как Объединенная авиастроительная компания, Объединенная судостроительная компания, “Ростех”, банки – не удастся быстро продать при всем желании: в нынешнем виде у большинства из них отрицательная стоимость, а значит, и они какое-то время будут оставаться под государственным контролем. Государство и госкомпании являются крупными собственниками земли, которая далеко не всегда до конца юридически оформлена, и прежде чем ее продать, надо будет выделить ее из госкомпаний и подготовить к продаже.

Сегодня за управление имуществом отвечают и президент, и правительство, и отдельные ведомства. При этом никто из них не заинтересован в результате. Российской Федерации все равно, сколько стоит “Роснефть”, “Газпром” или банк ВТБ. Ни премьер-министр, ни вице-премьер, подписывающий директивы, ни чиновники, заседающие в советах директоров, не заинтересованы в повышении капитализации госкомпаний. От этого не зависит ни их карьера, ни их материальное благополучие. Впрочем, и контракт менеджмента (и его продление) этих компаний не зависит от успехов на рынке.

На самом деле Пенсионный фонд лучше всех подходит на роль управляющего госактивами. Конечно, это не тот ПФР, который мы видим сегодня, а абсолютно новая организация, с новым мандатом и, самое главное, с новыми людьми. По сути дела, ПФР должен превратиться в инвестиционный фонд, задача которого – максимизировать доход от находящихся в управлении фонда госактивов и за счет полученных средств добиться увеличения размера выплачиваемых пенсий. Максимизация дохода может быть достигнута путем давления на менеджмент госкомпаний как в пользу сокращения расходов и повышения дивидендных выплат, так и в пользу повышения капитализации. Доход от управления активами должен стать одной из составных частей бюджета ПФР. Его роль может быть исключительно важной в ближайшие 20 лет: именно в период до 2040 года произойдут серьезные изменения в структуре населения России, когда доля пенсионеров будет расти, а доля работающих – сокращаться. Если оставить все как есть, то уже весьма скоро государство снова (если предположить, что в 2019–2020 гг. правительству удастся сочинить очередную пенсионную реформу) встанет перед вопросом, что делать: сокращать пенсии, увеличивать налоги, повышать пенсионный возраст или секвестировать расходы бюджета ради увеличения дотаций ПФР.

Таким образом, ПФР должен перестать собирать пенсионные взносы (с этим прекрасно справится налоговая служба). Он должен, главным образом, стать фондом по управлению активами, в том числе теми, что сейчас находятся в Фонде национального благосостояния, с целью генерировать доход. ПФР будет проводить конкурсы по выбору руководителей госкомпаний, будет отбирать кандидатов для работы в советах директоров, ставя перед ними вполне понятные задачи. Вполне вероятно, что ПФР будет заключать соглашения с другими инвестиционными фондами или банками, передавая им часть активов в управление, – особенно это будет касаться денежных средств, поскольку построение своего собственного казначейства станет избыточно дорогой роскошью.

Именно ПФР будет решать, какие из активов и когда лучше продать и по какой процедуре; при этом законом, безусловно, может быть утвержден перечень активов, не подлежащих приватизации. Руководство ПФР должно будет утверждаться одной из палат российского парламента и отчитываться перед ним. При этом ни одно решение об увеличении пенсий в стране не может быть принято без согласия ПФР, который будет оценивать и передавать в правительство и парламент среднесрочный прогноз доходов фонда и пенсионных обязательств.

Главное возражение против такой идеи, которое мне доводилось слышать, сводилось к следующему: откуда вы взяли, что такая система управления госактивами будет хорошей? Ответ простой: систему хуже существующей придумать очень сложно. Система, в которой управлением (в свободное от основной работы время) занимаются чиновники и менеджеры, которых подыскивают среди родных и знакомых, не может быть эффективной – что мы все хорошо видим. В 2008–2012 годах в России была предпринята попытка заменить в советах директоров госчиновников на независимых директоров. Даже с учетом того, что та попытка была куцей (государство всегда оставляло за собой возможность выписывать обязательные для исполнения директивы по голосованию по любому вопросу, самое главное – по назначению гендиректора), в ряде госкомпаний сформировались вполне работоспособные и эффективно функционировавшие советы.

Разумное госуправление госактивами существует. Такая практика отлично зарекомендовала себя в Сингапуре, Норвегии, Китае, Катаре, Дубае.

Несомненно, дьявол – в деталях. И еще предстоит ответить на множество вопросов о том, как будет работать новая схема, какой должна быть система мотивации для руководства ПФР и для членов советов директоров. Возможно, кто-то сможет предложить иные варианты решения проблем, обозначенных выше, которые окажутся проще и/или эффективнее. Но хорошо понятно одно: оставить нетронутым то, что есть сегодня, нельзя. Нынешняя система ведет к последовательной деградации активов, находящихся в госсобственности, а значит, к снижению уровня жизни простых россиян.

Ломать – не строить, или Эффект домино

2014

В отличие от животных, люди умеют строить причинно-следственные связи. И не только при анализе случившегося (отдельные виды животных тоже этому научились), но и при планировании своих действий на будущее. А политик, в отличие от обычного человека, обязан просматривать и анализировать возможные причинно-следственные цепочки при принятии любых решений (непринятие решения – почти всегда тоже решение). Если этого не делать, начинает работать эффект домино и за неверно принятым решением следует другое – уже вынужденный ход. А за ним еще и еще один. Приведу пример из сегодняшней жизни.

Шаг первый. Некоторое время назад правительство задумалось о реформе пенсионной системы. Давление пенсионных обязательств начало так быстро нарастать, что нужно было найти способы заткнуть дыру в пенсионном бюджете. И тут чиновникам пришла в голову мысль, что отказ от накопительной части пенсии позволит получить деньги сегодня, отложив вопрос о финансировании обязательств даже на послезавтра.

Сказано – сделано. В законе о бюджете на 2014 год установлены две нормы:

1) накопительная часть пенсий, собранная в 2013 году, не подлежит передаче НПФ, пока они не преобразуются в АО (внешне замысел выглядит благопристойно: забота об устойчивости пенсионной системы – хотя то, что банки существуют в форме АО, не мешает их успешно разворовывать);

2) накопительная часть пенсий, сформированная в 2014 году (подлежащая передаче в НПФ плюс средства, которые должны были перейти в управление ВЭБа), направляется в Пенсионный фонд для финансирования текущих обязательств. “Сэкономленные” таким образом средства федерального бюджета (он смог уменьшить трансферт в пользу ПФР) были сначала направлены в резерв, а потом – в Крым.

Шаг второй. Берешь в долг чужие и на время, а отдаешь свои и навсегда. Прошел год. Нужно верстать бюджет на 2015 год. Прекраснодушная идея бывшего министра Алексея Кудрина об утверждении трехлетнего бюджета не выдержала столкновения с российской действительностью, в которой только безумному чиновнику придет в голову давать и, главное, исполнять обещания о дележе денег на три года вперед. Самое время заложить в закон норму о передаче НПФ задержанных накоплений 2013 года. Но за этот год экономика затормозила, Россия присоединила Крым, за что получила финансовые санкции со стороны развитого мира, а президент и премьер успели раздать новые расходные обещания.

Так часто бывает при планировании бюджета: денег мало, расходов много. Пришлось “поработать” и с доходами (забрать в казну накопительную часть пенсий за 2015 г.), и с расходами. Тут фантазия чиновников разыгралась не на шутку. Занижение инфляции позволило сэкономить на индексации зарплат: в прогнозе стоит гордая планка 5,5 %. Обещанные расходы на Крым урезали в 4 раза. Вошли в Россию? Привыкайте к российским реалиям, знакомьтесь со словом “секвестр”. В такой ситуации, какой может быть разговор о возврате НПФ пенсионных накоплений, которые у них совершенно законно отобрали? Раз год уже прожили без этих денег, то и еще один перебьются. А потом еще.

Шаг третий. НПФ, конечно, перебьются. А то, что их экономические показатели от этого резко ухудшатся, так это даже хорошо: лишний аргумент чиновникам, ратующим за полный отказ от накопительной части пенсий. Но для современной экономики НПФ, как и страховые компании, – источник тех самых длинных денег, которые “ищет давно, но не может найти” наше правительство, банковская система да и любой бизнесмен, задумывающийся о долгосрочном бизнесе.

Первым пострадавшим в такой ситуации станет бюджетная система, которая начинает постепенно ощущать растущую потребность во внутренних источниках финансирования дефицита. НПФ инвестировали существенную часть накоплений в госдолг. Но если им денег не дать, то они гособлигации купить не смогут – не на что.

В 2013 году с этой проблемой столкнулись десятки российских регионов. Майскими указами президента Владимира Путина на них были возложены повышенные обязательства по выплате зарплат бюджетникам, а денег для этого недодали. Пришлось сокращать инвестиции, залезать в долги. А раз долговые обязательства нельзя разместить на рынке из-за отсутствия покупателей, пришлось идти на поклон к банкирам. Заняли подороже и на более короткие сроки. И, возможно, под какие-то неформальные обязательства.

Федеральному бюджету в 2013 году было проще: наличие запланированного нефтяного резерва позволило профинансировать расходы без увеличения дефицита. В этом году текущий нефтяной резерв уже практически отсутствует. Но ситуация ухудшается и для федерального бюджета: западные санкции и торможение экономики уменьшают доходы, перечеркивают планы приватизации. Снижение мировых цен на нефть может стать постоянным, тогда дефицит снова вырастет. А тут некстати начала расти инфляция, а вслед за ней и процентные ставки. Значит, оставшиеся инвесторы будут требовать более высокого дохода и более коротких сроков обращения облигаций. Все это ведет к росту расходов бюджета на обслуживание долга и к сокращению возможностей бюджета по финансированию других расходов. Первыми под нож идут расходы на развитие человеческого капитала.

Шаг четвертый. Помимо бюджета, очевидными пострадавшими от того, что в России перестали формироваться и работать как должно пенсионные накопления, стали крупные компании – как правило, с госучастием. Они собирались реализовывать крупные инвестпроекты, для финансирования которых собирались выпускать “инфраструктурные облигации” с очень длинными сроками погашения и относительно низкой процентной ставкой (чуть выше инфляции). Это ровно те финансовые инструменты, которые составляют основу активов любого уважающего себя пенсионного фонда. Как только бюджет конфисковал пенсионные накопления, все разговоры о выпуске инфраструктурных облигаций закончились. Зачем их выпускать, если покупать некому? То есть не на что.

Шаг пятый. Столкнувшись с тем, что привлечь долгосрочное долговое финансирование для своих проектов невозможно, крупные компании побежали – хорошо понятно, куда – в правительство. Чтобы попросить у него денег на инвестиции. Тем более что значительная часть этих проектов самим правительством и была инициирована, а порой и навязана компаниям без оценки экономической эффективности.

Шаг шестой. У правительства денег не нашлось (см. выше). Но совсем не дать денег на инвестиции оно не смогло. В этот “удачный” момент на поверхность всплыла идея, авторство которой точно установить не удастся, так как она в разных вариациях звучит уже много лет: распечатать фонд национального благосостояния (ФНБ). Денег там не то чтобы очень много – 3,15 трлн руб., чуть больше 20 % годового федерального бюджета, – но и не мало. На самые нужные и важные проекты может и хватить. Использование этих средств не будет отражено в бюджете, а значит, и бюджетное правило (за которое изо всех сил держится Минфин) не будет нарушено. Но кого нынче удивишь тем, что при этом в мусорную корзину летят страницы Бюджетного кодекса, на которых написано, что ФНБ создается в “целях обеспечения софинансирования добровольных пенсионных накоплений граждан РФ, а также обеспечения сбалансированности (покрытия дефицита) бюджета Пенсионного фонда”?

Подведем итоги. Если внимательно посмотреть на сказанное выше и проследить за денежными потоками, то можно заключить: фактически речь идет об использовании средств ФНБ для финансирования дефицита бюджета ПФР. То есть на те цели, ради которых ФНБ и создавался. Более того, в следующем пункте процитированной статьи Бюджетного кодекса сказано, что “федеральным законом о федеральном бюджете на очередной финансовый год и плановый период устанавливается объем средств федерального бюджета, направляемых на цели” (указанные выше, в том числе финансирование дефицита ПФР. – С.А.).

После этого остается только руки развести и спросить многочисленных авторов этих великолепных конструкций: а зачем вы все это сделали? Почему нельзя было напрямую отправить деньги ФНБ в Пенсионный фонд, оставив нетронутыми те немногие работающие институциональные механизмы, которые с таким трудом прививаются на российской почве? И пенсионные накопления можно было сохранить, и инвестиционные проекты профинансировать. Неужели все это сделано только с целью сломать работающие механизмы и заменить их чиновничьей волей?

Что не так с аргументами сторонников?

2018

Владимир Назаров и Иван Любимов в своей статье “Что не так с аргументами противников пенсионной реформы?” решили раскритиковать противников повышения пенсионного возраста, правда, назвав их противниками пенсионной реформы. Эта подмена понятий не делает чести тем, кто называет себя учеными или научными сотрудниками, да и выбранный ими угол анализа – исключительно бухгалтерские проблемы долгосрочной устойчивости пенсионной системы – является крайне ограниченным и искажает видение проблемы.

Предложения правительства очевидно не являются реформой, поскольку не решают накопившихся проблем и не предлагают вносить изменения в существующую пенсионную систему. России предлагается сохранять существующую солидарную систему выплаты пенсий, в которой обязательства государства по поддержке Пенсионного фонда никак не фиксируются, оставаясь результатом доброй или злой воли министра финансов. Более того, внесенный законопроект делает огромный шаг назад по сравнению с той конструкцией, которая была создана в 2004 году и которая предполагала создание накопительной составляющей, т. е. была ориентирована на будущее. Разрушив накопительную систему, правительство Путина-Медведева не только отбросило страну на пятнадцать лет назад, но и продемонстрировало свою полную интеллектуальную несостоятельность, т. к. не смогло изложить своего видения будущего. Вдобавок прозвучавшее заявление вице-премьера Голиковой о грядущей отмене введенной всего три года назад балльной системы сделали в принципе невозможным для россиян, готовящихся к выходу на пенсию, понять, сколько же они будут получать. Одним словом, в состоянии большей неопределенности, чем сегодня, российская пенсионная система не находилась никогда. Именно поэтому России нужна пенсионная реформа, которую правительство Путина-Медведева не смогло предложить.

Пенсионная система в современном мире – это договор между государством и обществом о том, как, в каких объемах и за какой счет государство будет заботиться о тех своих гражданах, которые вышли за пределы трудоспособного возраста. Это не договор правительства или президента, которые не смогут удержаться у власти столько времени, и не смогут отвечать (пусть и морально) по своим обязательствам, а именно договор государства. Это не договор между государством и нынешними пенсионерами, а главным образом, договор между государством и работающими, теми, кто сегодня в рамках солидарной системы платит пенсионные взносы. Государство в этом договоре выступает в роли межпоколенческого арбитра, гарантируя то, что интересы нынешних работников, которые станут пенсионерами через 20–30–40 лет, тоже будут учтены. И как любой арбитр, государство должно быть беспристрастным и справедливым. Поэтому главным вопросом любых пенсионных преобразований должна быть справедливость.

В этом смысле то, что предлагает правительство Путина-Медведева, не является справедливым. Ни по отношению к тем, кого государство самым циничным образом за полгода до выхода на пенсию проинформировало о том, что этот момент откладывается. Ни по отношению к тем, кому на пенсию выходить лет через 30–40, потому что государство не рассказало о том, каким образом будет устроено их обеспечение в старости. Ни по отношению к тем, у кого государство за последние пять лет конфисковало 2 трлн руб., созданных по закону обязательных пенсионных накоплений, и кому оно обещало эти накопления вернуть. Ни по отношению к тем российским гражданам, которым не повезло стать военными или силовиками, и получить право выхода на пенсию в 40–45 лет.

Предложения Путина-Медведева не являются справедливыми по отношению к нынешним пенсионерам, повышение пенсионного возраста которыми покупается за счет повышения им пенсий. Не являются они справедливыми и по отношению к тем, кто будет выходить на пенсию в ближайшие годы, поскольку власть “забыла”, что Фонд национального благосостояния по закону создан для того, чтобы помогать балансировать доходы и расходы пенсионной системы, а не для того, чтобы выдавать безвозвратные кредиты ВЭБу и покупать неторгуемые и потому абсолютно неликвидные привилегированные акции и облигации государственных банков и компаний.

Одним словом, предложения Путина-Медведева не являются справедливыми. И поэтому их поддерживать нельзя. При том, что “бухгалтерские” аргументы Назарова и Любимова верны.

Написанный, но неопубликованный текст

2018

Россия – не единственная страна, в которой существует пенсионная система, управляемая и регулируемая государством. И Россия – не единственная страна, которая должна менять свою пенсионную систему в связи с изменениями в экономической и демографической ситуации. Но, пожалуй, Россия – единственная страна, которая не может не то что провести, а даже запроектировать пенсионную реформу на протяжении пятнадцати лет.

Все началось в 2002-м, когда после принятия закона “О трудовых пенсиях”, в котором помимо солидарной системы, в рамках которой страховые пенсии выплачиваются за счет страховых взносов (или налогов – кому как больше нравится), уплачиваемых работающими, была введена обязательная накопительная система, в рамках которой ставка ЕСН снижена до 26 %:

2009 год – введено государственное софинансирование добровольных пенсионных накоплений

2010 год – ставка ЕСН повышена до 34%

2010 год – проведена валоризация пенсий (пересчет давно назначенных пенсий)

2013 год – пенсионные обязательства переведены в баллы

2013 год – право перевода пенсионных накоплений в распределительную часть в обмен на начисление баллов

2014, 2015, 2016 годы – заморозка (конфискация) пенсионных накоплений

2015–2016 – неполная индексация пенсий

2018 год – отмена обязательной накопительной системы, отмена обязательств государства по софинансированию пенсий

Ужасный конец лучше, чем ужас без конца. Поэтому предложение Минфина и Центробанка о ликвидации обязательной накопительной части пенсий для меня лучше, чем ежегодная ее конфискация. Умерла так умерла. Если сегодня в бюджете нет денег, то их нет ни для кого: ни для сегодняшних пенсионеров, ни для бюджетников, ни для врачей и учителей, ни для генералов и их армий. А чем, спрашивается, завтрашние пенсионеры лучше? Почему они должны оставаться при своих, когда все остальные страдают?

Позиция авторов очередной пенсионной реформы проста и цинична: реальным подспорьем накопительная часть пенсий может стать не более чем для 30 % россиян. Которые получают самые большие доходы и, значит, могут сами копить себе на пенсию. А раз могут, так пусть и копят. Чтобы подсластить пилюлю, авторы концепции предложили освободить добровольные пенсионные накопления от подоходного налога, разрешить в случае чрезвычайных обстоятельств использовать чуть ли не все накопления еще до выхода на пенсию.

Понимая логику авторов реформы, я не готов однозначно поддержать ее. И главным образом потому, что в позиции реформаторов слишком много лукавства. Во-первых, они упорно не хотят говорить о том, что главной целью предлагаемых изменений является банальное затыкание бюджетных дыр. В этом же направлении будет работать и идея передачи в бюджет уже имеющихся накоплений “молчунов” – тех, кто не напишет заявления об их переводе в негосударственные фонды. Готов поспорить: государственные телеканалы пальцем о палец не ударят, чтобы проинформировать население о таком выборе.

Во-вторых, при всех разговорах о добровольном характере новых накоплений они будут обязательными для всех работающих граждан до тех пор, пока эти граждане не напишут заявление с отказом от участия в новой схеме.

В-третьих, авторы реформы, по устоявшейся в правительстве традиции, не предъявили никаких расчетов в подтверждение будущей устойчивости пенсионной системы. Следовательно, понять, на какой горизонт рассчитаны их предложения – на 3 или пять лет, как предыдущая реформа, или на 50 или 75 лет, как рекомендует делать Всемирный банк, – абсолютно невозможно.

И, наконец, по очереди, но не по важности, простите: а что будет с пенсионным возрастом? За последний год чуть ли не половина министров нынешнего правительства и все проправительственные эксперты заявили о том, что без повышения пенсионного возраста достичь устойчивости пенсионной системы невозможно. Неужели Минфин и Центробанк нашли философский камень и смогли написать слово “счастье” из имеющихся букв?

Нет! Думаю, если бы им это удалось, то мы бы об этом уже услышали. А раз не услышали, то, значит, нам рассказали не всю концепцию пенсионной реформы, а какой-то ее фрагмент. А остальное расскажут когда-то позже. И какие там будут сюрпризы – остается только гадать!

V

Калейдоскоп: экономика и не только

Чекисты и печатный станок

Что особенного в долларе?

2016

Едва новая книга Виктора Пелевина “Лампа Мафусаила” появилась на прилавках, мне задали вопрос, а не прокомментируете ли вы изложенную в ней экономическую теорию? С тех пор вопрос звучал настойчиво, и я понял, что мне не отвертеться – роман нужно прочесть. Сразу скажу: все, что будет сказано ниже, не имеет никакого отношения к роману, к его художественным достоинствам или недостаткам, более того, имеет совсем малое отношение к той теории, которая в нем изложена, – ровно потому, что вся экономическая теория Пелевина (то есть его героя) сводится к конспирологии, к одной простой мысли: миром, его экономической частью, управляют “злые и жадные люди”, сидящие где-то в Америке. Для того чтобы быть правдой, эта теория по-язычески проста: все, что ты не можешь осознать, приписываешь каким-то сверхсилам, объяснить мотивацию которых никто не в силах. Поэтому дальше речь пойдет о вопросе, к ответу на который нас ведет через весь роман Виктор Пелевин. Этот вопрос волнует многих российских политиков: ну что такого особенного в долларе, что его все готовы покупать и хранить? Ну почему Америке можно, а России нельзя жить при постоянно работающем печатном станке?

Начну с самого очевидного. Работа печатного станка – в Америке, в России или любой другой стране – совсем не означает, что таким образом государство финансирует свои расходы. Регулирование количества денег в обращении можно сравнить с регулированием количества масла в автомобильном двигателе: если масла мало, то детали двигателя начинают слишком сильно тереться друг о друга, и это трение разрушает двигатель; если масла много, то оно переливается через край, что приводит к резкой потере мощности и необходимости ремонта двигателя. При этом хорошо понятно, что двигатель автомобиля в своей работе не потребляет масло напрямую, а использует бензин или дизельное топливо. В этой связи первоочередная задача руководителя Центрального банка (что ФРС, что Банка России) состоит в том, чтобы не дать двигателю ни засохнуть, ни захлебнуться. В переводе на экономический язык – действия центральных банкиров не должны давать инфляции разгоняться, но и не должны давать ей переходить в дефляцию; совокупностью инструментов денежной политики центральные банки должны делать так, чтобы экономический рост не подавлялся, но и не ускорялся до того, что называется перегревом и надуванием пузырей. Именно поэтому в свое время центральные банкиры отказались от золотого стандарта, который был нормой во второй половине XIX – начале XX века: как только экономические циклы стали отчетливо проявляться, стало понятно, что невозможность нарастить количество денег в обращении из-за невозможности для Центрального банка нарастить свой золотой запас оказывает тормозящее действие на экономику.

Само по себе наращивание количества долларов не является целью для ФРС (так же как и наращивание количества рублей для Банка России), хотя растущая экономика и пусть низкая, но присутствующая инфляция в долгосрочной перспективе требуют этого. Временами – например, в 2009–2013 годах – работа американского печатного станка должна становиться более интенсивной: повышение требований к банковскому сектору привело к замедлению скорости обращения денег и потребовало более активной эмиссии со стороны ФРС (вспомните “количественное смягчение”). Временами, как в последние полтора года, печатный станок может совсем остановиться, поскольку ФРС уже озаботился тем, что слишком низкий уровень процентных ставок может загнать экономику в дефляцию. Но ни в том ни в другом случае ФРС не принимает решения исходя из того, выгодно или невыгодно это американскому бюджету, не говоря уже о том, выгодно или невыгодно это отдельным американским корпорациям.

В работе ФРС вы не встретите эпизодов, когда она откликается на просьбу правительства и предоставляет компаниям кредиты по льготной ставке для реализации “особо важных” инвестиционных проектов или для финансирования программы военной ипотеки, когда ФРС решает профинансировать программу спасения банка-банкрота. ФРС озабочен только “количеством масла в двигателе”, и за “давление в шинах” Центральный банк Америки точно не несет никакой ответственности, и никто даже и не пытается возложить на ФРС эту ответственность.

Ответ на следующий вопрос, который волнует российских политиков: “Почему весь мир готов держать доллары в качестве своей резервной валюты?” и подспудно: “Почему никто не хочет использовать рубль в качестве резервной валюты?” – звучит для этих самых политиков крайне неприятно: только потому, что американская экономика производит то, что востребовано всем миром: она производит знания и наиболее передовые технологии. И именно этим обеспечивается покупательная способность американского доллара, а вовсе не запасами золота или евро в хранилищах ФРС. Той уникальной надписью на оборотной стороне, которую может прочитать каждый владелец iPhone: “Designed in California”, “Made in China”. Да, в современном мире мощь и устойчивость экономики определяются не количеством произведенных нефти, газа, чугуна и танков, а количеством и качеством разработанных передовых технологий.

Американская система поистине уникальна. Она функционирует таким образом, что привлекает к себе таланты и энергию со всего мира. Из 124 Нобелевских лауреатов по физике, химии и медицине, премии которым были вручены в XXI веке (начиная с 2001 г.), 60 человек работали в университетах США. Для сравнения: за те же годы Нобелевскую премию получили только четыре человека из России – Алексей Абрикосов и Виталий Гинзбург в 2003-м, а также Андрей Гейм и Константин Новоселов в 2010-м. В скобках отмечу: а вы слышали, чтобы с ними встречался российский президент? Или премьер? Или министр науки? Вот с байкером Хирургом и ему подобными президент России периодически встречается и выделяет им бюджетные гранты и предоставляет для этого сообщества земельные участки. А с Нобелевскими лауреатами – нет. Так вот. Привлекаемые со всего мира таланты двигают экономику США вперед. И именно такая экономика, которая раздвигает технологические горизонты в современном мире, привлекательна для капитала со всего мира.

Мировая экономика меняется на наших глазах. Когда в СССР в программных партийных документах говорилось что-то вроде “наука становится фактором производительных сил”, мы тихонько посмеивались: ну какая там была наука в “Жигулях”, скопированных с “Фиата-124” образца двадцатипятилетней давности? В сегодняшнем мире только компании, активно внедряющие передовые технологические решения, могут добиваться успеха. И это не только Amazon и его собратья по цеху онлайновой торговли, которые обеспечили львиную долю прироста производительности труда в США в первое десятилетие этого века. И это не только Google и Facebook, фактически с нуля создавшие рынок интернет-рекламы, который сегодня по своим размерам превысил рынок телевизионной рекламы. Это нефтяные и газовые компании, которые освоили 3-D геологическую разведку и внедрили технологии гидроразрыва пласта, что позволило извлекать запасы нефти и газа, казавшиеся ранее недоступными.

Рассуждения о предстоящем внедрении искусственного интеллекта в медицину, банковскую деятельность, в работу юридических компаний, о создании полноценного самоуправляемого автомобиля стали общепринятыми в современных дискуссиях о предстоящих технологических изменениях; и вопрос стоит уже не в формулировке “да или нет?”, а “когда это случится?”.

Часто приходится слышать уверенные утверждения российских экспертов, мол, американскому доллару грозит неминуемый крах в силу тех или иных причин. Уже само по себе такое утверждение представляется мне не слишком грамотным – доллар является денежной единицей США, и я плохо понимаю, что такое его крах. Ни одна экономика в нашем мире пока не научилась обходиться без денег, и американская – тем более. Доллар обслуживает внутренний экономический оборот в США, и в этом деле у него нет конкурентов. Поверить же в то, что в один прекрасный день экономика США перестанет производить что-либо вообще, сложно.

Если же под “крахом доллара” понимается его девальвация по отношению к другим валютам, то ФРС не сильно “парится” в этом отношении. С середины 70-х до начала 90-х доллар ослаб в три раза по отношению к японской иене и швейцарскому франку. Уже недавно, на наших глазах, за какие-то десять лет, с 1998-го по 2008-й, курс евро к доллару вырос на 75 %, с 85 до 148 центов, но это не вызвало никаких разговоров о крахе доллара.

В целом, многие расхожие в российском общественном сознании представления о роли золота в мире, о том, как и почему движутся курсы мировых валют, о том, что и как может сделать правительство для более уверенного развития экономики, опираются, с одной стороны, на любовь многих россиян к конспирологии и, с другой стороны, на их стремление найти золотую рыбку, то есть веру в чудодейственные простые рецепты. На самом деле и то, и другое – следствие низкой экономической грамотности, преодолеть которую можно, только читая классические учебники по экономике, каковых в мире издано большое количество.

“Либералам” неймется

2016

Задержание и арест министра экономики Алексея Улюкаева в очередной раз породили волну разговоров о “либералах” в правительстве, к которым традиционно относят министров экономического блока и руководство Центрального банка. Я не люблю эти разговоры и считаю, что деление на “силовиков” и “либералов”, возможно, обосновано имело место до “дела ЮКОСа” (разгрому которого, кстати, сильно поспособствовали “либералы” Кудрин и Греф), а вот после на вершине российской бюрократической пирамиды, в правительстве и в Администрации президента, оставались только те люди, которые были готовы исполнять любое решение президента (или премьера) Путина, независимо от того, насколько сильно согласны или не согласны с этим решением были исполнители.

Я вообще плохо понимаю, как можно говорить о либеральном экономическом блоке в стране, где доля государства в экономике выросла с 35 % в 2005-м до 70 % в 2015-м[57], при том, что персональный состав экономического блока меняется совсем мало. Но бюрократия устроена так, что она не может остановиться ни на какой отметке: у хорошего чиновника всегда найдется аргумент, который позволит ему внести предложение о национализации еще чего-нибудь.

Очередное предложение на эту тему прозвучало от начальника главного управления ЦБ по Центральному федеральному округу Ольги Поляковой, которая, выступая в Думе, предложила завести государственный реестр вкладчиков и их вкладов, заведовать которым (реестром) должен или сам Центральный банк, или Агентство по страхованию вкладов, которое вот-вот станет полностью подконтрольно Банку России.

Заявленный аргумент в поддержку этой идеи на первый взгляд звучит весомо: Центральный банк не может найти способ предотвращения махинаций банкиров, которые “прячут” вклады граждан в разные схематозные уголки. Спору нет – вклады населения надо защищать. Но скажите, а почему средства компаний, малых и крупных, которые находятся на банковских счетах защищать не нужно? Как показала мировая практика, лучшим инструментом защиты средств вкладчиков является действенный банковский надзор. Если надзорный орган, каковым в России является Центральный банк, будет добросовестно выполнять свою работу, то он должен отзывать лицензии у банков не в тот момент, когда они уже проели весь свой капитал и начинают выносить из здания стулья и скрепки, а тогда, когда капитал банков еще составляет положительную величину, когда банк может полностью рассчитаться со всеми вкладчиками. Создание же реестра вкладчиков и вкладов проблему отвратительного банковского надзора в России никак не помогает решить, потому что создание системы банковского надзора – это создание работоспособного института, который не сможет работать в отсутствие других институтов, важнейшими из которых являются суд и правоохранительные органы; а вот создание очередного реестра – это возможность для чиновника сначала освоить и попилить бюджет, а потом уже и огосударствить очередной сегмент бизнеса.

Озвученная идея о создании реестра меня пугает тем, что от нее останется всего один шаг до следующего “логичного” предложения: а давайте разрешим принимать вклады населения только государственным банкам?! Думаете, такое нереально? Но тогда объясните, почему реальностью стало создание Банком России Национальной системы платежных карт, организации, которая взяла на себя функции, выполняемые во всем мире коммерческими организациями? Или почему стало возможным создание тем же Банком России Национальной перестраховочной компании, которая тоже собирается потеснить частный бизнес?

Одним словом, never say never – никогда не говори никогда! Монополия госбанков на вклады населения для чиновника вещь удобная: даже если в таком банке что-то украдут, то государство быстро придет на помощь и даст ему денег. Не верите? Посмотрите: за последние десять лет редко в каком законе о федеральном бюджете нет статьи о выделении денег тому или иному госбанку. А иногда и всем сразу!

“Кому мешало, что ребенок спит?”

2017

Первый вице-премьер Игорь Шувалов на днях сообщил нам, что президент Путин “заболел цифровой экономикой”. Поскольку в каждой шутке есть доля шутки, то к любой болезни президента нужно относиться внимательно. Особенно президента страны, в которой от его настроения и его мнения зависит слишком много. Потому что последствия такой болезни могут быть поистине непредсказуемыми.

Первые публичные признаки болезни Владимира Путина проявились в его публичном выступлении на Питерском экономическом форуме, где он уделил “цифровой” тематике значительную часть своего (в целом не яркого и не запоминающегося) выступления. Для начала российский президент очень четко показал, что для него цифровая экономика (или шире – цифровая жизнь) – это, главным образом угроза, а только потом возможности.

Вот его слова: “…необходимо сформировать принципиально новую, гибкую нормативную базу для внедрения цифровых технологий во все сферы жизни. При этом все решения должны приниматься с учетом обеспечения информационной безопасности государства…”

В этом отрывке, как под увеличительным стеклом, видны все составляющие политики российского президента: 1) немедленно зарегулировать все, что можно, 2) “цифра” угрожает безопасности государства (в том виде, как Путин ее понимает). Поскольку я считаю, что все новое и яркое в России появилось не благодаря, а вопреки государству, то от сказанного я скорее ожидаю появления нового “закона Яровой”, на котором неплохо заработают пара госкорпораций и членовкооперативаозеро, нежели чем создания институциональной среды, в которой развитие цифровой экономики будет выгодно и жизненно необходимо для тех, кто хочет выжить в конкурентной борьбе.

Вторая цитата из президентского выступления также говорит очень много о его, Владимира Путина, картине мира: он искренне верит, что после его приказа все желаемое немедленно произойдет. Вот слова президента: “… намерены кратно увеличить выпуск специалистов в сфере цифровой экономики… По моему поручению Правительство подготовило программу развития цифровой экономики. Обращаю внимание – нужно четко определиться с источниками, механизмами и объемами ее финансирования…”

Про правительственную программу лучше промолчу – пока я не видел ни одной такого типа программы, которая бы привела к достижению поставленных целей, и уж тем более я не могу поверить, что какая-либо правительственная программа может предсказать появление “российского Амазона” или заставить бизнес сделать то, что ему не выгодно. А вот про подготовку специалистов…

Предположим, что в России существует совершенная бюрократия. Которая немедленно берется за исполнение президентских указаний и исполняет их добросовестно. Но дьявол, как известно, в деталях… Большинство российских ВУЗов управляются государством, планы приема студентов на ближайший учебный год уже сверстаны и не могут быть изменены, т. е. если набор студентов на новые специальности и будет увеличен, то только в следующем году. Но для того чтобы этих студентов учить, нужны учебные планы, программы и, самое главное, преподаватели, которых в России просто не существует, поскольку государство делает все возможное, чтобы бизнес не сливался с образованием.

Но вернусь к своей гипотезе о работоспособной бюрократии – предположим, все эти проблемы будут преодолены к следующей компании по набору студентов и начиная с 2018 года число студентов с “цифровой” подготовкой будет расти на 20 % ежегодно. Это означает, что через 4 года, в 2022-м их число увеличится в два раза, а к 2026 году – в 4 раза. Добавим еще четыре года на обучение – получаем 2030-й год. Знаете, я думаю, если российская экономика будет ждать исполнения поставленной президентом Путиным задачи, то “цифровая” экономика промчится мимо России точно так же, как промчались мимо нашей страны скоростные железные дороги, ставшие нормой жизни и для Европы, и для Китая.

Прочитав еще раз все, что Владимир Путин сказал вчера про цифровую экономику, я подумал: а может, зря министры заразили российского президента “цифровой болезнью”? Может, лучше было бы, чтобы он оставался в здоровом неведении, а цифровая экономика в России развивалась бы сама по себе?

Автомат Калашникова как национальная идея

2017

Интересная страна Россия! Что Российское государство ни задумает сделать, все “автомат Калашникова” получается! Вот еще один пример из жизни.

В марте глава Сбербанка Герман Греф на лекции для студентов МФТИ дает свой футуристический прогноз и заявляет, что внедрение технологий блокчейн является, по сути дела, панацеей для задыхающейся экономики: “…основные технологические проблемы, мешающие массовому внедрению технологии, будут решены через полтора года. И “взлет” этой технологии через 1,5 года, а это явно не какое-то далекое будущее, можно планировать… (впрочем) …пока неясно, как влияет технология блокчейн на “все сферы нашей жизни”.

В качестве комментария отмечу, что никакая технология сама по себе не может обеспечить ускорения экономики – блокчейн, как и любая другая технология, это инструмент повышения производительности труда. Кто-то им может воспользоваться уже сегодня и получить желаемый результат, а кому-то понадобится еще лет 10–20, чтобы понять, как и где можно эту технологию использовать.

В мае премьер-министр Медведев, выступая в Петербурге на юридическом форуме, заявляет о необходимости правового регулирования блокчейна. “Было бы желательно, чтобы, когда мы вплотную начнем соприкасаться с так называемым блокчейном, распределенными сетями, мы хотя бы представляли себе, как будут выглядеть основные параметры регулирования, какова здесь роль национальных законодательств, даже при понимании того, что сам блокчейн – это абсолютно автономная система… (но) … в человеческом обществе все сложнее”.

Опять-таки в качестве комментария позволю себе для начала немного улыбнуться: законодательно регулировать технологию блокчейна – это как законодательно ограничить действие закона всемирного тяготения, а потом приходится грустить – все, что способна “родить” российская власть, это зарегулировать и чуть позднее запретить.

В июне на экономическом форуме первый вице-премьер Шувалов называет три направления, где государство видит возможности использования новой технологии. На первое место, что вряд ли удивительно, ставится задача построения “большого брата” – создание общей платформы для идентификации личности, которая свяжет банковские операции, госуслуги и вопросы безопасности государства. Особенно веселит меня задача идентификации личности в стране, в которой бюрократия не может даже использовать (не то что соединить) базы данных ИНН, СНИЛС, заставляя своих граждан запоминать все эти комбинации, требуя предъявить в качестве единственного подтверждающего документа анахронизм современного мира – бумажный паспорт.

Вот такой “автомат Калашникова” собираются создать наши чиновники. Теперь на основе технологии блокчейн. Ждем появления единственных поставщиков технологических продуктов, которые позволят создать информационную базу с использованием суверенной версии технологии блокчейн: с одной стороны, система (по определению) будет децентрализованной, а с другой (по другому определению) – будет находиться “под колпаком у Мюллера”.

Блокчейн – технология, позволяющая выстроить передаваемую информацию в виде цепочки. При этом каждая следующая запись (блок) содержит информацию о предыдущих записях, что создает распределенную базу данных, так как вся информация содержится одновременно у всех участников данной информационной цепочки, поскольку вся цепочка автоматически обновляется у каждого участника после внесения в нее последних изменений.

Рынок капитала закрывается

Почему России не нужны инвестиционные банки?

2018

В 2012 году Сбербанк за $ 1 млрд купил инвестиционный бизнес “Тройки Диалог” – на свет появился Sberbank CIB. Прошло шесть лет, и Сбербанк принял решение о ликвидации своего инвестиционного подразделения, фактически признав, что миллиард долларов был потрачен впустую. Это не только любопытный бизнес-кейс, но и прекрасная иллюстрация состояния российской экономической политики.

Бизнес-кейс

Когда Сбербанк покупал “Тройку”, было понятно, что за этим решением нет бизнес-расчета. Мотивировано оно было весьма прозрачно: за несколько лет до этого конкурент Сбербанка – другой госбанк, ВТБ – купил российский инвестиционный “Дойче банк” [вернее говоря, перекупил весь верхний слой банкиров из этого банка] и смог создать на его основе вполне солидный центр прибыли. Смотреть на то, как конкурент, который мало чем блистал ранее, опережает тебя, амбициозному Герману Грефу было тяжело, и он бросился в погоню.

Как это часто устроено в российских госкомпаниях, желание руководителя – закон для совета директоров (к тому же он в большинстве своем состоял из чиновников, не имеющих бизнес-опыта). Сделка, которая якобы обещала сотни миллионов долларов прибыли, была поддержана.

Но дьявол, как говорится, в деталях. “Дойче банк” был отстроен как западный банк, в котором успех приносит команда – ее ВТБ удалось сохранить (за счет сверхвысокой финансовой мотивации). В “Тройке” команда тоже была неплоха, но основной доход компании приносила деятельность ее лидера, Рубена Варданяна, который снабжал компанию привлекательными, но единичными сделками, в то время как в “Дойче банке” доход приносила вся продуктовая линейка. Я не уверен, что даже пойди Герман Греф на создание специальной системы мотивации работников “Тройки”, ставших сотрудниками Sberbank CIB, ему удалось бы добиться от них столь же внушительных результатов, которые получал ВТБ. Ну а когда стало ясно, что Греф решил загнать инвестбанкиров в прокрустово ложе стандартной премиальной схемы Сбербанка, удержать их стало невозможно (те, кто был акционером “Тройки”, подождали, пока с ними расплатятся по сделке). ВТБ унаследовал от “Дойче банка” полномасштабную технологически отстроенную продуктовую линейку, а за счет своих “дочек” в Лондоне и Франкфурте ему удалось наладить двусторонний обмен с Востока на Запад и обратно – иностранцы покупали российские активы, а россияне – западные. “Тройка” не обладала западными технологиями построения инвестпродуктов, а ее опыт в организации потоков капитала был весьма специфическим, построенным еще в начале 1990-х годов, когда главным для инвесторов было завести деньги в Россию через Кипр, чтобы избежать российских налогов.

Не знаю, думало ли обо всем этом руководство Сбербанка или просто надеялось, что богатой корпоративной клиентуры и практически неограниченных финансовых ресурсов будет достаточно, чтобы Sberbank CIB засиял. Как бы то ни было, успешной для бизнеса Сбербанка сделка по покупке “Тройки” не стала.

Инвестклимат

Что говорит руководство Сбербанка о причинах ликвидации инвестиционного подразделения? СМИ цитируют зампреда банка Анатолия Попова – он говорит, что рынок капитала в России почти исчез: нет сделок ни по слиянию/поглощению (M&A), ни по первичному размещению акций (IPO). Единственная услуга, по его словам, на которую сохраняется высокий спрос, – хеджирование рисков изменения валютных курсов и процентных ставок.

Развитие экономики любой страны, особенно такой крупной, как Россия, в какой-то момент объективно приводит к тому, что рынок капитала начинает жить своей жизнью. Происходит это независимо от воли и желания властей – здесь не нужно ни указов президента, ни постановлений правительства. Компании и банки нуждаются в профессиональных услугах инвестбанкиров для сопровождения и реализации многочисленных сделок, связанных с движением капитала. Таков объективный ход истории. И здесь с горечью приходится признать, что Россия движется в противоположном направлении. Связано это с двумя факторами.

Во-первых, продолжается огосударствление экономики и превращение ее в экономику, в которой Администрация президента получает полномочия советского Госплана. Зачем российским компаниям нужен рынок капитала, если они не могут осуществить ни одной крупной сделки по покупке или продаже активов без согласования в Кремле? Где вы видите место для инвестбанкиров в сделке по поглощению одной госкорпорацией, “Ростехом”, другой госкорпорации, ОАК? Вы думаете, подписавшего решение об этой сделке президента Путина волнует оценка обеих компаний или адекватность оценки синергетического эффекта? Зачем нужны инвестбанкиры, если значительная часть сделок придумывается и инициируется в кремлевских кабинетах, где одновременно с этим решается, какой госбанк предоставит для этого кредит? Зачем нужны инвестбанкиры, если Центральный банк занимается не только надзором за банками, но и строительством платежной системы “Мир” и Национальной перестраховочной компании? Когда Банк России не только решает, у каких банков нужно отозвать лицензию, но и какие из них заслуживают санации и сколько денег для этого нужно напечатать? Когда он не только решает, какие банки нужно санировать, но и сам занимается разделением их активов на хорошие и плохие, незаметно став владельцем почти половины российской банковской системы? Здесь не то, что инвестбанки не нужны, здесь 98 % простых банков, которых на 1 октября 2018 года в России было 508 штук, являются лишними.

Во-вторых, схлопывание рынка капитала в России – следствие того, что российская экономика все больше изолируется от всего остального мира, что, в свою очередь, является побочным результатом российской внешней политики. Это проявляется в резком сокращении потока прямых иностранных инвестиций в Россию и в оттоке портфельных инвесторов-нерезидентов с рынка внутреннего госдолга. А ведь обслуживание приходящих в Россию иностранных инвестиций давало львиную долю доходов российских инвестиционных банков.

Подумаешь, скажет кто-то, исчезли инвестбанки и рынок капитала – пройдет какое-то время, и они вернутся. К сожалению, рынок капитала – это один из экономических институтов, и здесь, как говорится, ломать не строить – разрушить можно за пару лет, а на воссоздание уйдет десятилетие. Достаточно посмотреть на совсем недалекую российскую историю – полноценные инвестиционные банки в России и рынок капитала появились лишь незадолго до финансового кризиса 2008 года, после того как российская экономика несколько лет подряд росла со скоростью 7 % в год, после того как в западных университетах прошли обучение тысячи россиян, сотни из которых пришли работать в банковские учреждения Европы, Америки и России, после того, как руководители крупнейших российских банков и компаний прошли “курс молодого бойца” и научились общаться с иностранными инвесторами, не пугая их своими привычками и странностями.

Посмотрите, с какой легкостью в 2013 году Минфин сломал систему обязательных пенсионных накоплений, сославшись на то, что пенсионные фонды должны сменить свою организационную форму. Изначально нам сказали, что это на год и конфискованные накопления Минфин вернет. Потом случился Крым, и Минфин заявил, что он не только не вернет отобранное (все пойдет на Крым), но и продолжит отбирать пенсионные накопления в последующие годы. К 2013 году система пенсионных накоплений худо-бедно набрала обороты и начала не только собирать деньги, но и активно инвестировать их, пенсионные фонды стали крупнейшими покупателями корпоративных облигаций на российском рынке. Ликвидировав накопительную систему, Минфин не только лишил россиян полутора триллионов рублей пенсионных накоплений, но и сломал систему формирования “длинных денег” и их трансформации в инвестиции. Прошло пять лет, и ничего взамен правительство создать не смогло. Разговоры об индивидуальном пенсионном капитале то возникают, то утихают; в лучшем случае новая система заработает в 2020 году, а на полную мощность выйдет еще лет через 7–8 – то есть полноценная накопительная составляющая в российской пенсионной системе возникнет примерно лет на 15 позже, чем это планировалось. Конечно, на пенсию министра финансов Антона Силуанова, который аккурат в 2028 году достигнет пенсионного возраста, это никак не повлияет, но пенсии миллионов россиян окажутся гораздо меньше, чем могли бы быть.

Ну а российские инвестбанкиры лишились не только заработков, но и работы.

Зачем Россия кредитует другие страны?

2018

Как можно кредитовать страны

Предоставление кредитов другим странам было нормальной практикой для многих государств еще лет 40–50 назад. Если смотреть обобщенно, то можно выделить две группы кредитов – товарные и финансовые. С финансовыми разбираться проще всего – одна страна дает другой “живые” деньги, которые нужны получателю для сбалансирования бюджета или платежного баланса. Как правило, такие кредиты предоставляются странам, попадающим в серьезный долговой кризис, и тогда наиболее богатые страны выступают в качестве доноров, поддерживая МВФ или Всемирный банк. Другой вариант – когда страна-кредитор преследует экономические или геополитические цели, например, возможность размещения военных баз или космодрома, или получение доступа к природным богатствам в стране-заемщике, или создание благоприятных условий для экспорта капитала из страны-кредитора в страну-заемщика.

Количество и объемы таких кредитов в мире постепенно снижаются, т. к. основной проблемой для стран-кредиторов является обеспечение возврата предоставленных средств – у государств практически нет никаких рычагов давления друг на друга. Выхода два: или перевод такой помощи под зонтик международных организаций или банков, кредиты которых замещают государственные кредиты, или прощение долгов. Для того, чтобы идти по второму пути не нужно ничего, чтобы идти по первому – нужно иметь “дружественную” организацию или банк, которые могут такой кредит дать. Для США – это МВФ, для Китая – недавно созданный Азиатский банк инфраструктурных инвестиций, AIIB, для России – банк Евразийского союза.

Цели России

Россия предоставляет финансовые кредиты в крайне ограниченных объемах, всегда преследуя прозрачные политические цели[58]. Вспомните покупку украинских облигаций в последние месяцы президентства Януковича на сумму $ 3 миллиарда (и обещание докупить еще на $ 12 миллиардов) с очевидным желанием удержать его у власти. Или громко озвученные предложения предоставить кредиты Кипру, Греции, Исландии в период финансового кризиса 2008–2012 годов с целью приобрести “право вето” в Евросоюзе. Весьма своеобразной формой финансовых кредитов является продажа российскими компаниями нефти Белоруссии по внутренним российским ценам (без уплаты экспортной пошлины), что позволяет соседям хорошо заработать на экспорте нефтепродуктов, произведенных на белорусских предприятиях. Цель России и в этом случае ни для кого не является секретом.

Другой вид кредитов – товарные – связан с поддержкой экспорта своей собственной продукции. Практика предоставления таких кредитов хорошо понятна: страна-заемщик не получает ни копейки “живых денег”, а получает от страны-кредитора набор товаров, который в рамках переговоров приобретает стоимостную оценку.

Товарные кредиты, в свою очередь, также можно разделить на две группы: связанные с экспортом военной и гражданской продукции. Практика предоставления “военных” кредитов в СССР была связана с желанием продвинуть границы социалистического мира как можно дальше, и, естественно, получатели таких кредитов всерьез никогда не собирались их возвращать. Именно с этим связано их списание на общую сумму около $ 140 миллиардов. У постсоветской России долгое время не было никакой идеологии, которую она хотела бы продвинуть в другие страны, поэтому новые кредиты давались, как правило, надежным заемщикам, хотя и здесь были свои проколы. Так, после списания в 2004 году задолженности Ирака Советскому Союзу на сумму около $ 9 миллиардов, за следующие пару лет Россия “умудрилась” предоставить Саддаму Хуссейну вооружений еще на сумму более $ 12 миллиардов долларов, которые также пришлось списать.

Дороговизна российских кредитов

В развитых странах функцию кредитования экспорта гражданской продукции выполняют или обычные коммерческие банки, или специально созданные агентства по поддержке экспорта, которые могут гарантировать экспортерам возврат кредитов и процентов. Россия неоднократно пыталась создать такой банк или учреждение, но ни разу не смогла добиться хорошего результата – главным образом потому, что в предоставляемых кредитах закладывались слишком большая политическая составляющая и слишком маленькая коммерческая. С российскими банками тоже все ясно: слишком высокая стоимость пассивов из-за высоких депозитных ставок и короткие сроки депозитов не позволяют выдавать длинные кредиты по низким ставкам.

Проблема дороговизны кредитов, получаемых внутри России, очень сильно сказывается в ходе различных международных тендеров по строительству инфраструктурных объектов, в ходе которых российские компании могут выиграть по соотношению цена-качество, но проигрывают за счет гораздо более высоких платежей по уплате процентов.

Несомненно, крупнейшей российской компанией, которая может конкурировать на международном рынке инвестиционных проектов, является “Росатом”, у которого стоимость одного энергоблока может превышать $ 5 миллиардов, а срок необходимого кредита растягиваться на 30–35 лет. Вряд ли какой российский банк сегодня может дать “Росатому” кредит на такой срок в сумме $ 10–20 миллиардов, не нарушая надзорные ограничения. А если бы и смог, то процентные платежи по такому кредиту могли бы быть сопоставимыми с суммой кредита. Вот и придумала госкорпорация схему, в которой кредитором строительства АЭС в других странах выступает федеральный бюджет. Кредиты, которые получают страны-заемщики, являются более чем льготными – помимо длинных сроков в них закладываются низкие процентные ставки (3 % годовых в случае Египта), которые к тому же начинают начисляться только после ввода станции в эксплуатацию.

В чем выгода

Выгодно это России или нет? Думаю, здесь нет однозначного ответа. С одной стороны, такая схема позволяет поддерживать загрузку предприятий атомной отрасли и сохранять кадровый потенциал, осуществлять необходимую модернизацию оборудования и разработку новых типов реакторов. Ломать, как известно, не строить. Печальный опыт начала 90-х наглядно продемонстрировал, что разрушение производственного потенциала идет гораздо быстрее, чем многим думается, а его восстановление – намного медленнее.

С другой стороны, отсутствие прозрачной информации об условиях предоставления кредитов, о гарантиях их погашения, о рентабельности этих проектов для “Росатома” не позволяет провести анализ даже “на пальцах”. Так, например, погашение кредита, который будет предоставлен Египту ($ 25 млрд на строительство АЭС), ни в коей мере не будет гарантировано бюджетом этой страны, а будет осуществляться за счет выручки от продажи электроэнергии. С учетом того, что тарифы на энергию в Египте регулируются государством и зачастую удерживаются на уровне ниже себестоимости, спрогнозировать развитие ситуации на несколько десятилетий вперед, конечно, невозможно. А бюджетный кредит “Росатому” на строительство АЭС в Турции, вообще, может быть безвозвратным, т. к., по условиям контракта, “Росатом” будет являться собственником построенной станции со всеми вытекающими отсюда рисками и дополнительными издержками.

Последняя “новость”, пришедшая из правительства и связанная с кредитованием других стран, звучит крайне настораживающе: Минфин предложил прокредитовать строительство АЭС в Египте из средств Фонда национального благосостояния (ФНБ). Причин для настороженности две. Во-первых, если федеральный бюджет утверждается Государственной думой и его секретные статьи проходят хотя бы какое-то обсуждение и экспертизу, то использование средств ФНБ целиком отдано на откуп правительству, которое не обязано ни перед кем отчитываться. И с этим связана вторая причина для настороженности. Ставшие известными условия кредита могут вполне привести к тому, что ФНБ в лучшем случае ничего не заработает на этом кредите (а даже 2 %-ный доход за 35 лет должен дать Фонду сумму процентов, равную сумме предоставленного кредита), в худшем же – может просто потерять существенную часть предоставленных средств. В конце-концов министр финансов распоряжается не собственными средствами, а государственными, поэтому вопрос о возвратности и доходности египетского проекта можно и нужно обсуждать. Сегодня вложения в абсолютно надежные американские гособлигации дают доходность 3,4 % годовых, тогда как предполагаемое финансирование египетской АЭС под 3 % годовых, да еще с отсрочкой выплаты процентов на 10 лет (период строительства станции), является заведомо менее привлекательным с финансовой точки зрения. Вложения в американские облигации в таком сценарии дадут доход на 40–60 % больше (в зависимости от графика погашения долга, который мы не знаем). Готов поверить, что, с точки зрения государственных интересов, пониженная доходность египетского проекта может чем-то компенсироваться, но чем именно – чиновники не говорят.

Поведем итог: предоставление кредитов другим странам вполне может быть приемлемым инструментом внешней политики и поддержки российской экономики. Но для того, чтобы оценивать эффективность таких кредитов, нужно, чтобы внешняя политика и условия кредитов были понятными и прозрачными.

Быть ли России в космосе?

2016

Иллюзий быть не должно: ни сегодня, ни в ближайшем будущем космическая отрасль не будет тем мотором, который сможет изменить траекторию российской экономики. Федеральная космическая программа, недавно утвержденная правительством, предусматривает расходы в сумме около 1,5 трлн. рублей на ближайшие 10 лет. Поделите одно на другое, и вы получите примерно 150 млрд. рублей в год, т. е. чуть более 2-х миллиардов долларов в год по текущему курсу рубля. Или чуть менее 0,2 % российского ВВП прошлого года, говоря иными словами – в рамках статистической погрешности.

Эффективность космических программ волнует не только Россию, но и США, и другие космические державы – сегодня больше 120 стран имеют свои спутники на орбите, а почти полсотни стран участвуют в запуске и управлении ими. Но все хорошо понимают, что существенная часть космических программ связана с нуждами военных, а еще одна большая часть – с интересами фундаментальной науки. И если от науки, в принципе, можно ожидать экономической отдачи (в очень далеком будущем), то от военного космоса, как и от оборонных расходов в целом, пользы для российской экономики, как от козла молока.

Американцы, которые во многих вопросах занимают весьма практические позиции, посчитали, что в долгосрочной перспективе каждый доллар расходов на космические программы принес американской экономике 8 долларов прибыли. Но даже такие оценки не спасли НАСА от секвестра бюджета – похоже, особого доверия к ним нет.

Восемь не восемь, а даже если пару рублей на каждый вложенный в космос бюджетный рубль наша экономика будет зарабатывать, то это можно считать замечательным результатом. Но для этого нужно, чтобы Роскосмос открыл всем желающим свои технологические секреты и дал доступ к своим патентам, а вот с этим у государства российского дела обстоят очень и очень плохо: засекретить оно может что угодно и очень быстро, а вот рассекретить и поделиться…

Вместе с этим прямо на наших глазах происходит своеобразная финансовая революция в космической отрасли – в помощь главному, а зачастую и единственному инвестору, государству, все в более широком масштабе приходят частные инвесторы. Кто-то из них, как создатель Tesla и SpaceX Илон Маск и основатель Amazon Джефф Безос, пошел разрушать монополии, создавая ракеты принципиально новой конструкции и ракетные двигатели. И дело не только в том, что им хочется заработать денег – Маск, например, визионер и считает необходимым для человечества заняться освоением Марса, для чего нужно в разы удешевить стоимость запуска ракет с Земли.

Идя по этому пути, Маск не только разрушает монополию, существующую в Америке, но и всерьез угрожает позициям Роскосмоса на рынке космических запусков, где Россия является значимым игроком. А Безос, создавая свой двигатель, стремится вытеснить российские РД-180 с американского рынка.

На чьей стороне будет победа – предсказать несложно. С одной стороны – неповоротливая, непрозрачная, неэффективная российская государственная корпорация, с другой – частный американский бизнес.

Но при всей важности запуска космических ракет этот сегмент занимает весьма небольшую долю на рынке мировых космических услуг. Основная часть этого рынка, сформировавшаяся за последние 15–20 лет, представляет собой набор услуг, ориентированных на весьма широкого потребителя: это и космическое телевидение, и навигационные услуги, и связь, и дистанционное зондирование Земли, и фотосъемка. По сути дела, то, что мы по традиции считаем космическим бизнесом – создание и запуск ракет – сегодня играет ту же роль, что Интернет в развитии бизнеса. И то, и другое открывает для бизнеса новые возможности, которые кто-то видит, а кто-то нет. Которыми кто-то находит, как этим воспользоваться уже сегодня, а кто-то сидит и ждет. Когда появится то, что можно скопировать.

И эта часть космической индустрии, определенно, обречена на то, чтобы быть успешной и эффективной в современном мире – хотя бы потому, что туда идут частные деньги, которые ориентированы на зарабатывание прибыли. Но еще раз повторюсь, этот сегмент сегодня является маленьким, и его взрывного роста пока не ожидает никто.

Есть ли здесь место для России? Думаю, что да. По большому счету, этот сегмент только начинает развиваться, и никаких ярко выраженных лидеров здесь пока нет. Хорошие мозги и неплохое инженерное образование, нацеленное на решение новых задач, сильно могут поспособствовать этому. Но так же, как и во многих других секторах, попытка обыграть всех, опираясь на свои силы и ставя во главу угла импортозамещение, обречена на неудачу. Успеха будут добиваться те, кто строит международные альянсы, кто понимает, что только международное научное и технологическое сотрудничество, а не поиск врагов и ловля шпионов, может привести к успеху.

55 лет назад полет Юрия Гагарина на долгие годы закрепил за Советским Союзом статус первой космической державы мира. Однако никому в мире еще не удавалось удерживать лидерство, только гордясь своим славным прошлым. Сегодня Россия отстает не только от США и по количеству спутников (в 3,5 раза), и по сроку их службы (6,5 лет против 10), но уже и по обоим показателям от Китая, который сегодня, похоже, становится мировым лидером по количеству запусков своих спутников на орбиту.

Сможет ли Россия снова стать лидером в мировой “космической гонке”? Сомневаюсь. И с деньгами у российского государства неважно дела обстоят, и желанием возвращаться в мировое сообщество (для чего нужно пересмотреть свои внешнеполитические амбиции) особо никто не горит, и выделенные ресурсы тратятся неэффективно, уходя главным образом “на войну”. Но почему-то я не готов пока ставить крест на российском космосе. Хочется верить, что страна Циолковского и Королева еще не исчерпала свой потенциал.

И правильно сделал!

Почему Путин верно распорядился “Башнефтью”

2016

Решение правительства о продаже контрольного пакета “Башнефти”, контролируемой государством “Роснефти”, является абсолютно правильным и логичным в действующей во власти системе координат. И было бы весьма странно ожидать чего-то другого, несмотря на звучавшие в конце июля громкие заявления министров экономического блока.

Их аргументы были железобетонны. “Это же глупость какая-то, чтобы “Роснефть” участвовала: одна государственная компания участвовала в приватизации другой”, – говорил, к примеру, бывший министр экономики, помощник президента Андрей Белоусов. “С моей точки зрения, “Роснефть” – ненадлежащий покупатель для такого актива”, – соглашался министр экономики Алексей Улюкаев.

“Роснефть” косвенно контролируется государством через “Роснефтегаз”, поэтому также не может участвовать в приватизации”, – пытался поставить точку в этом вопросе вице-премьер Аркадий Дворкович: “Было принято решение не допускать к участию в приватизации компании, контролируемые государством, и речь идет как о прямом контроле, так и о косвенном”. Дворкович выразил официальную позицию правительства, он вице-премьер и “отвечает за свои слова”, подтверждала пресс-секретарь Дмитрия Медведева Наталья Тимакова.

Казалось бы, о чем еще тут можно говорить? Кто еще из членов правительства должен был высказать свою позицию, чтобы единственный противостоявший этой информационной волне пресс-секретарь “Роснефти” Михаил Леонтьев понял обреченность своих попыток объяснить, что ничего еще не решено?

Но прозвучавшее из Кремля заявление представителя президента Дмитрия Пескова быстро “расставило все точки над i” или, правильнее сказать, поставило всех на место: “Роснефть” вправе подать заявку на участие в приватизации, а продавец – российское правительство – “вправе принять свое решение”. Вопрос, кому можно продавать тот или иной крупный актив в России – независимо от того, является он частным или государственным – и кому можно покупать тот или иной актив, уже много лет назад неформально отошел в исключительное ведение Владимира Путина.

А раз вопрос о продаже “Башнефти” решал лично Путин, не стоит удивляться шараханьям правительства, которое то назначало приватизацию этой компании, то ее откладывало, а в конце концов решило продать без торгов единственному претенденту. Финальные директивы были подписаны первым вице-премьером Игорем Шуваловым, но анализировать то, что произошло, нужно в системе координат Путина, которую мы все уже достаточно хорошо представляем.

Начнем с того, что Владимир Путин в принципе считает государственную собственность более “правильной”, государственные компании – более эффективными, а государственных менеджеров – более честными.

Эффективность госкомпаний состоит в том, что, с одной стороны, если им что-то приказать, то они незамедлительно сделают, и с другой – если они захотят что-то сделать, то сначала попросят на это разрешения. С честностью госменеджеров еще проще – российский президент не верит в то, что менеджер может быть честным и может не воровать у своей компании. Даже если компания частная и менеджер является собственником, он все равно ворует! Честность госменеджеров состоит в том, что они ничего не скрывают: их официальные и неофициальные доходы хорошо известны, за их банковскими счетами давно уже установлен контроль, их яхты, самолеты, дачи и особняки тоже стоят на учете, где положено. Госменеджеры это знают и хорошо понимают, что прятаться бесполезно: поймают – высекут, а если не прятать, то за это еще никого не наказывали.

Во-вторых, Владимир Путин считает, что крайне желательно, чтобы природные ресурсы принадлежали государству, а их добычей занимались госкомпании. Нет, конечно, он не предлагает национализировать частные компании, а тем более пересматривать итоги приватизации 90-х годов. Но если подвернется та или иная возможность нарастить госсобственность в сырьевом секторе, то это нужно немедленно сделать. Примеров огромное количество: ЮКОС, “Сибнефть”, ТНК-ВР, “Славнефть”, “Башнефть”, “Сахалин-2”, 20 %-ный пакет “Газпрома” в “Новатэке”. Впрочем, касается это не только сырьевого сектора – вспомните “ВСМПО-Ависма”, АвтоВАЗ, КамАЗ, Tele2, “Пермские моторы” и т. д.

В-третьих, приватизация для Владимира Путина – шаг вынужденный, идти на который можно только тогда, когда бюджету совсем плохо, когда ему крайне нужны деньги. Поэтому при Путине проводятся такие сделки, которые оставляют в руках государства больше 50 % акций, то есть о приватизации как об уходе государства из экономики, как о передаче прав управления компаниями и банками в частные руки речи идти не может.

Собственно говоря, именно поэтому ни у кого не вызвала особого удивления оценка Федеральной антимонопольной службы, которая заявила, что за 10 лет доля государства и госкомпаний в российской экономике выросла с 35 % до 70 % ВВП. И именно поэтому никого не должно удивлять, что российский президент поддержал идею о продаже “Башнефти” компании Игоря Сечина. Потому что это государственная компания!

Надо отдать должное и самому Сечину – он не поскупился и предложил за “Башнефть” существенно более высокую цену, чем его основные конкуренты. И это, безусловно, сыграло важную роль в решении президента. Если бы руководитель “Лукойла” Вагит Алекперов не стал так решительно заявлять, что не купит “Башнефть” дороже “справедливой цены”, а сказал бы, например, что готов “биться на честных торгах, и пусть победит сильнейший”, то мы наверняка бы увидели и аукцион, и сильнейшего.

Но главным мотивом продажи “Башнефти” стала необходимость получить максимум денег в федеральный бюджет. Обратите внимание, министр финансов Антон Силуанов всю дорогу молчал как рыба. Когда министры – собратья по экономическому разуму – пытались не допустить сделки с “Роснефтью”, министру казны важнее было, сколько денег он получит, а кто их заплатит – дело десятое. Именно поэтому я так уверенно заявляю, что Владимир Путин в вопросе о продаже “Башнефти” занял абсолютно правильную и рациональную позицию: кто был готов дать больше, тот и стал покупателем.

Новое слово в приватизации

Почему “Роснефть” все сделала правильно

2016

В предыдущей статье я постарался объяснить, почему придуманная схема продажи “Башнефти”, при которой эта компания без конкурса достается “Роснефти”, является правильной с точки зрения президента Владимира Путина. Теперь я попробую доказать, что эта сделка – на пару с продажей пакета акций “Роснефти” – является еще более правильной с точки зрения председателя правления “Роснефти” Игоря Сечина.

На первый взгляд покупать “Башнефть”, существенно переплачивая за нее по сравнению с оценкой и рыночными котировками, имеет смысл только в одном случае – если покупатель абсолютно уверен, что цены на нефть в ближайшее время сильно вырастут, что скажется на оценке всех нефтяных компаний. Та же “Башнефть” в 2013 году оценивалась дороже $ 10 млрд, исходя из прогноза цены на нефть $ 130 за баррель к 2030 году. Но вырастут ли нефтяные цены, и если вырастут, то когда, не знает никто, включая менеджеров “Роснефти”. Зато они знают, что при прочих равных условиях нефтяная компания стоит тем дороже, чем больше у нее запасов.

Купив нефтяную компанию, можно гарантированно прирастить запасы, не тратясь на геологоразведку и поиск новых месторождений, которые могут ничего и не дать.

С другой стороны, и это скажет вам любой оценщик, если вы покупаете что-то за справедливую цену, то от этого стоимость вашей компании сильно не меняется – независимо от того, платите вы своими деньгами или берете заемные. Рост цены возможен, только если от слияния двух компаний получается синергетический эффект.

Но, например, тот же “Лукойл” при такой цене продажи “Башнефти” синергии для себя не увидел. “Цена $ 5 млрд за “Башнефть” высока для “Лукойла”. У нас есть понимание справедливой цены. Для нашей компании это дорого. Для “Роснефти”, у которой вся прибыль будет забираться государством, безразлично, какие цены платить”, – аргументировал отказ от “Башнефти” совладелец “Лукойла” Леонид Федун. Поэтому, думается мне, цель менеджеров “Роснефти” состояла не в этом, а в чем-то другом. И это что-то связано с более осязаемыми вещами, а именно – с денежными потоками.

“Башнефть” – единственная из государственных нефтегазовых компаний по итогам прошлого года выполнила распоряжение правительства и выплатила в виде дивидендов 50 % прибыли – 29,1 млрд руб., из которых 14,6 млрд руб. пошли в федеральный бюджет. После приватизации на половину дивидендов “Башнефти” может рассчитывать уже “Роснефть”.

Сама “Роснефть” сейчас на 69,5 % принадлежит государственному “Роснефтегазу”, но скоро этот пакет может уменьшиться до 50 %, поскольку правительство всерьез думает продать 19,5 % акций “Роснефти” ей же самой. Деньги на выкуп контроля в “Башнефти” и собственных акций у компании хватит, успокоил сегодня Владимир Путин.

Если такая сделка произойдет, то из всех дивидендов “Башнефти” “Роснефть” будет отдавать “Роснефтегазу” в лучшем случае половину (то есть 7,3 млрд руб., если предположить, что прибыль и дивиденды башкирской компании останутся на прежнем уровне). Из них сам “Роснефтегаз” – если, конечно, правительству удастся заставить его платить дивиденды – опять же перечислит в бюджет только половину, то есть 3,6 млрд руб., или четверть того, что государство получит от “Башнефти” в этом году. Таким образом, куда денутся остальные 11 млрд руб.? Останутся в распоряжении руководства “Роснефти”, ведь Игорь Сечин по совместительству занимает пост председателя совета директоров “Роснефтегаза” и с большим успехом охраняет миллиарды, которые эта компания получает на свои акции “Роснефти” и “Газпрома”. Вот такая предстоит приватизация прибыли.

Но, кстати, кто сказал, что “Башнефть”, после того как государство ее продаст, вообще будет платить дивиденды? Перестав быть государственной компанией, у нее останутся обязательства платить только владельцам привилегированных акций, а таких у “Башнефти” немного. Всю остальную прибыль в теории можно оставлять в компании.

Вторая часть этой истории выглядит еще более увлекательно. “Ведомости” писали, что, выкупив 19,5 % собственных акций, “Роснефть” может подержать этот пакет акций у себя (или на балансе своих “дочек”/“внучек”), пока бумаги не подрастут в цене, а потом продать их с прибылью. Но вырастет цена акций “Роснефти” или не вырастет, этого никто не знает, так что, как долго госкомпания на самом деле будет владеть своими акциями, тоже никому не известно.

Владение акциями дает две возможности: получать дивиденды и голосовать за кандидатов в совет директоров. С дивидендами проще – очевидно, акции будут принадлежать “дочкам” “Роснефти”, следовательно, распоряжаться ими будет менеджмент “дочек”, который, не сомневаюсь, полностью подконтролен руководству самой “Роснефти”. Поверить в то, что государство найдет способ отобрать у него право самостоятельно распоряжаться получаемыми дивидендами, я не могу – достаточно посмотреть, как успешно Сечин отражает наезды Минфина на казну “Роснефтегаза” или как красиво он показал министрам-экономистам who is who, когда они попытались не разрешить ему купить акции “Башнефти”.

В этом году “Роснефть” заплатила дивидендов на общую сумму 124,5 млрд руб. (и это только 35 % прибыли, а могла бы – и 50 %), то есть на “свой” 19,5 %-ный пакет, если финансовые результаты “Роснефти” не ухудшатся, структуры компании смогут получать в свое распоряжение еще по 24 млрд руб. в год. И за эти деньги в отличие от миллиардных авансов “Роснефти” по китайскому кредиту им будет гораздо проще не отчитываться. Не раскрывает ведь тот же “Роснефтегаз”, сколько у него денег на счетах, в каких банках и на каких условиях он их держит и на что тратит свои средства.

Теперь про вторую возможность – голосовать акциями на акционерном собрании. Кроме “Роснефтегаза”, которому пока еще принадлежит 69,5 % акций “Роснефти”, у госкомпании есть еще только один крупный акционер – BP (19,75 %). По закону выдвигать своих кандидатов в совет директоров могут только владельцы не менее 2 % акций компании. При сохранении девяти мест в совете на свои 19,5 % акций “дочки” “Роснефти” смогут выдвинуть двух кандидатов, еще двое останутся за BP. Государство выдвинет пятерых, но из них два места по традиции отдаст независимым директорам, а на третье, как обычно, пригласит Игоря Сечина. При таком раскладе в новом совете директоров большинство вполне может оказаться за людьми из числа протеже руководителя “Роснефти”. Таким образом, компания, по сути, закольцует свое руководство.

В ситуации, когда бюджет трещит по швам и правительство будет использовать любую возможность, чтобы изъять у госкомпаний излишки денег, потратить эти деньги на покупки, которыми можно распоряжаться на свое усмотрение, для менеджмента госкомпаний будет самым мудрым решением. Говоря бессмертными словами Александра Сергеевича: “Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!”

Про приговор Алексею Улюкаеву и не только

2017

Промолчать после того, что случилось в Замоскворецком суде, невозможно. И потому, что мы с Алексеем хорошо знакомы – вряд ли наши отношения можно назвать дружескими (мы даже устроили как-то публичное выяснение отношений на страницах прессы), но профессионально мы были коллегами и хорошо понимали, кто, что, когда и почему сделал, и нам всегда было о чем поговорить. И потому, что такие события (арест действующего министра) случаются крайне редко и вполне вероятно могут быть поворотными моментами в истории. Но так это или нет, мы узнаем чуть позднее.

Еще до оглашения приговора ко мне обратилось одно очень уважаемое российское издание (недавно сменившее владельца) с просьбой отреагировать на случившееся. Через несколько часов после того, как “восемь лет” были произнесены, я отправил свой текст и через 2,5 суток получил ответ: “извините, мы не можем это опубликовать”. Обижаться не имеет смысла, каждый выживает, как умеет, и извлекать или не извлекать уроки из “дела Улюкаева” – решать будет каждый самостоятельно.

Итак, восемь лет лишения свободы… В этом более, чем странном судебном процессе, где было слово против слова; где главный и единственный свидетель, он же по совместительству сообщивший о якобы имевшем место преступлении, всячески избегал явки в суд, при этом судья сделала все, чтобы он там не появился, а его показания не были оглашены в ходе слушаний. Где суд не исследовал подлинность записи общения Сечина и Улюкаева, где не стали приглашать для дачи показаний тех, кто Улюкаева задерживал… В общем, много чего странного произошло в Замоскворецком суде.

Странного, написал я, и задумался. А что здесь странного? Чем, собственно говоря, Улюкаев лучше Навального? Я бы даже сказал, что его дело о якобы получении взятки выглядит гораздо более правдоподобно, чем дело “Кировлеса” или “Ив Роше”. А еще есть дело “болотников”, а еще есть эколог Витишко. А еще были “Пусси Райот”. А еще второе “дело ЮКОСа”…. Есть сотни и тысячи дел, в которых суды российские принимали решения, не проходящие минимальную проверку на соответствие принципам правосудия. Про все эти дела мы много слышали, и, казалось, уже все привыкли к тому, что суд в России перестал быть независимым. Точнее говоря, по делам, в которых в качестве интересанта выступает государство, или государственная компания, или государственный чиновник, или его знакомый или родственник, суд является полностью зависимым. В этом плане “дело Улюкаева”, давайте признаем это честно, ничем нас не удивило.

Если что меня и удивило, так это решение Улюкаева молчать и не говорить об истинной причине конфликта между ним и Сечиным – он не мог об этом не знать или, как минимум, не догадываться. Надеялся на то, что промолчит и получит снисхождение? Но после вчерашней пресс-конференции президента Путина, где ни один журналист не задал президенту вопроса о судьбе бывшего министра – яркое свидетельство того, что все понимали, чем закончится суд – у него должны были открыться глаза на то, что в действительности случилось.

А случилось очевидное и закономерное – “революция начала пожирать своих детей”, тех, кто верой и правдой служил Путину лично и путинской России. Улюкаев вошел в высшие слои российской бюрократии с приходом Путина в Кремль: с 2000-го – первый замминистра финансов, с 2004-го – первый зампредседателя Банка России, с 2013-го министр экономики. Человек, который встречался с Путиным сотни раз, сопровождал его в поездках и вел беседы с глазу на глаз на самые потаенные и деликатные темы. Но выяснилось, что все это не спасает и не дает индульгенции тому, кто не является для Путина действительно “своим”. А “своим” Улюкаев, очевидно, не был. Родом из Москвы, где прожил всю жизнь. В ФСБ (кажется) не работал. Он принадлежал к тем экспертам, кто поверил в “теорию малых дел” и пошел на госслужбу, отдав свой талант на “службу дьяволу” и каким-то образом договорившись со своей совестью. Да, мы слышали его последнее слово, в котором он покаялся, что не замечал всего этого, что был страшно далек от народа, но было ли это покаяние услышано его товарищами по тому счастью, которого он лишился? Услышали ли это покаяние те, кто вместе с Улюкаевым гордо называл себя “учениками Гайдара”, Владимир Мау и Сергей Синельников. Сделали для себя какие-то выводы Аркадий Дворкович и Игорь Шувалов? Считают ли Алексей Кудрин и Ярослав Кузьминов для себя этически приемлемым продолжать обслуживать Кремль, который сказал, что “суд прав”?

Что еще должно случиться, чтобы они признали очевидное – машина репрессий работает по своим законам, которые одинаковы для сталинского Советского Союза, гитлеровской Германии, мугабевского Зимбабве или путинской России. Многие, кого еще не коснулись путинские репрессии, отмахивались, когда им говорили про “Болотное дело”, про бесконечные административные аресты Алексея Навального и его сторонников, про посадки за ретвиты и репосты. На все это они отвечали “не надо обобщать! Это нельзя называть репрессиями!” Правда, при этом они не могли найти слово в своем лексиконе для описания всего того, что происходит в современной России.

Цель репрессий хорошо понятна – держать население в страхе. В сталинские времена в Советском Союзе существовала высокая степень концентрации рабочей силы в крупных городах и на крупных предприятиях, и при этом у государства еще не было возможностей электронного слежения за гражданами и не было инструментов массированной пропаганды, особенно в сельской местности, где проживала большая часть населения. Для того, чтобы ограничить свободу слова и предотвратить потенциальные выступления против своего режима в стране, Сталин использовал массовые репрессии, которые должны были пугать и предостерегать всех. Списки жертв составлялись по количественному принципу, и в них попадали (зачастую) случайно выбранные представители различных социальных, профессиональных или национальных групп.

Сегодня Кремль видит угрозу массовых политических протестов, исходящую из определенных видов гражданской и политической активности – от тех россиян, кто активно участвует в митингах и демонстрациях, от тех, кто активно распространяет информацию о событиях в стране и за ее пределами, не соответствующую той картине мира, которую рисует государственное телевидение, от тех, кто активно критикует действия властей. Эти люди не работают в одном месте, и поэтому сталинские технологии запугивания в сегодняшней России неприменимы. Да и “мощностей” силовиков вряд ли сегодня хватит даже на десятки тысяч людей, не говоря уже о миллионах. Но Кремлю не нужны десятки тысяч заключенных. Современная технология запугивания строится по-иному. То, что происходит в России, можно назвать легализованными репрессиями: многочисленными размытыми нормами законов Кремль сделал возможным применение мер административного и уголовного наказания любого активного гражданина. При этом под каток репрессий, как правило, попадают малоизвестные люди, но именно в этом механизм запугивания – посеять страх у всех, кто занимается тем, что Кремль считает нежелательным.

Всегда и везде репрессии идут по нарастающей: сначала враги, потом сочувствующие, потом неподдерживающие. Всегда и везде под репрессии рано или поздно попадают те, кто раньше решения о репрессиях принимал, те, кто стоит наверху, те, кто сидел за одним столом. Сталин использовал публичные судебные процессы для физического уничтожения своих реальных и потенциальных политических оппонентов. Так были уничтожены Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков, Тухачевский и десятки других советских партийных, военных или хозяйственных руководителей.

Путинская система использует более тонкие методы силового давления, заставляя политических оппонентов эмигрировать из страны, опасаясь уголовного преследования и тюремного заключения, и/или лишает их косвенного избирательного права, права быть избранным. Каспаров, Ходорковский, Пономарев, Ашурков, Гуриев и десятки других россиян, занимавших активную политическую позицию, находятся в эмиграции. Удальцов и Лимонов, отбывшие сроки тюремного заключения, и Навальный, дважды приговоренный к условному сроку заключения, на долгие годы законом лишены права избираться.

Весьма символично, что приговор Улюкаеву объявлен через неделю после того, как Владимир Путин заявил, что он не собирается уезжать из Кремля, и через день после того, как на своей пресс-конференции он не ответил на первый же вопрос: зачем вы снова идете на выборы? После случившегося сегодня в Замоскворецком суде вопрос о том, каким будет очередной президентский срок Путина, теряет всяческий смысл – он будет жестоким. Ко всем, кому не повезло стать личным другом российского президента. Ну, или в крайнем случае, подполковником ФСБ.

Всем оставаться на местах!

2017

Бессмысленная расправа над Алексеем Улюкаевым, одним из наиболее доверенных президенту Путину министров-экономистов, не может не поражать своей жестокостью. В ходе невиданно короткого судебного разбирательства (всего 50 часов заседаний) обвинение так и не смогло предъявить внятных доказательств вины Улюкаева: единственный свидетель послал судью вместе с общественным мнением по известному адресу; а сопровождавшие операцию по аресту министра сотрудники ФСБ были освобождены от дачи показаний в суде. Не сомневаюсь, будь это дело рассмотрено судом присяжных или независимым судом в любой другой стране, обвиняемого оправдали бы за недоказанностью преступления. А в США, подозреваю, невозможно было бы найти прокурора, готового идти в суд и обвинять подозреваемого с таким набором доказательств.

Но Россия – это не Америка. И здесь, как сказал Владимир Путин, “принятие судьей и судом решения – это венец деятельности всей правоохранительной системы: МВД, либо ФСБ, либо других правоохранительных органов, следственных структур”. Следовательно, сценарий процесса по делу Улюкаева и его исход были тщательно прописаны заранее – это вам не проходное дело! Действующего министра в России по обвинению в уголовном преступлении последний раз арестовывали в 1953-м, и звали его Лаврентий Берия. Следовательно, разговоров о том, что Путин чего-то не знал или что он посчитал это дело не стоящим его внимания, быть не может. Знал. Знал все до мельчайших подробностей. И тщательно редактировал весь сценарий. А возможно, и реплики отдельных персонажей.

Сегодня мы можем только догадываться, что же стало истинной причиной расправы над тем, кто верой и правдой много лет служил Владимиру Путину. И я вижу две возможные версии.

Первая связана с особенностями деятельности Олега Феоктистова, про которого говорят, что у него часто бывали случаи, когда внешне основанием для наказания служили малодостоверные факты, но при этом и он сам, и тот, кого он преследовал, знали настоящую причину. Здесь мы вступаем на зыбкую почву гипотез и предположений. Могли у ФСБ быть претензии к министру экономики? Да сколько угодно! И у ФСБ, и у отдельных сотрудников. Работа любого министра состоит в том, чтобы принимать решения, а принимая любое из них, министр зачастую ущемляет чьи-то интересы. Чьи интересы и когда мог ущемить Алексей Улюкаев, мы пока не слышали, поэтому вероятность такой гипотезы я оцениваю невысоко.

Зато вторая гипотеза мне представляется более вероятной, учитывая общий ход политического процесса в России. Незадолго до ареста Улюкаева по Москве пошли слухи о том, что он хотел уйти в отставку (а после ареста были люди, которые уверенно заявляли, что он чуть ли не заявление об отставке Путину на стол положил). И мне кажется, что это могло стать основанием для принятия к нему самых жестких мер. Министры-экономисты – они не дураки. Они хорошо понимают, в какое дерьмо их окунул президент и что их репутацию будет отмыть нелегко. Они не тимченки с ротенбергами, которым компенсируют репутационные потери щедрыми потоками бюджетных денег. И сидеть с Путиным “в одной лодке” до самого конца им, очевидно, не всем хочется. И, думают некоторые, если пораньше соскочить, а еще после этого что-то рассказать о внутренней кухне Кремля, то глядишь, и можно будет выглядеть почти приличным человеком.

А представляете, что будет, если из правительства уйдут Шувалов, Дворкович, Набиуллина? Кто придет им на смену? Орешкин, излучающий оптимизм по любому поводу? Глазьев, готовый залить экономику деньгами? Или генералов ФСБ везде понаставить? Вот и получается, что самым рациональным решением для Путина стала “показательная порка перебежчика”. Причем порка настолько суровая, чтобы ни у кого другого не возникло желания сбежать с подводной лодки.

Всем оставаться на местах! Как говорил герой фильма: “Сядем все!”

Дремучее невежество

2017

Людям свойственно заблуждаться. И это зачастую не зависит ни от уровня образования, ни от занимаемой должности. И реакция на заблуждения тоже бывает не всегда той, какую следовало бы ожидать. Так, согласно опросам ВЦИОМ, примерно треть россиян верит, что Солнце вращается вокруг Земли – есть результаты опросов 2007 (29 %) и 2011 годов (33 %) – более свежих данных мне найти не удалось, но не думаю, что ситуация сильно изменилась. Однако вместо того, чтобы поощрять публикацию в России научно-популярной литературы, власть объявляет фонд “Династия” (который этим занимался) иностранным агентом, лишает самостоятельности Академию наук, превращая ее в организацию, подотчетную правительству, в котором докторов наук, конечно, много, но… Или вот бывший председатель Госдумы Борис Грызлов настолько поверил в чудодейственные возможности “фильтров Петрика”, что чуть было не добился выделения огромных бюджетных средств на эти цели. Но Кремль не дает в обиду верного “бойца” и ставит его на позицию главного переговорщика в рамках Минского процесса, где, вообще-то говоря, требуется более трезвое устройство мозгов.

К людским заблуждениям можно и нужно относиться по-разному: к каким-то с усмешкой, к каким-то с настороженностью. Но есть такие заблуждения, от которых зависят жизни и судьбы людей, и тогда носители этих заблуждений представляют опасность для общества, и тогда государство должно сделать все возможное, чтобы эти заблуждения не были апробированы на практике.

Скажите, вы готовы доверить свое здоровье врачу, который считает, как в Средневековье, что все болезни лечатся кровопусканием? Или можно оставлять на работе следователя, который, опять-таки как в Средневековье, считает, что пытка ведьм ради получения признательных показаний не только допустима, но и обязательна?

Недавно мне пришлось прикоснуться к одному судебному процессу, который идет в Москве и подходит к своему завершению – по крайней мере, прокурор уже озвучил свою позицию и потребовал приговорить обвиняемого к семи годам тюрьмы. Поскольку дело связано с банковскими операциями и взаимоотношениями банка с клиентами, меня пригласили подготовить экспертное заключение со стороны защиты, и я получил доступ к материалам дела.

Уже сама суть обвинения вызвала у меня настороженность: руководителя компании обвиняли в том, что он вместе с руководством банка задним числом (то есть через несколько месяцев) создал депозит в коммерческом банке, размер которого (депозита) составлял почти половину от всех привлеченных банком средств, а потом, потребовав от лица компании возврата депозита, совершил, таким образом, хищение средств банка. Я много повидал “чудес” в российской банковской системе и видел много разнообразных схем хищения средств. Некоторые из них отличались простотой и незатейливостью, другие – хитростью, доводящей до головокружения. Но вот такого – создания задним числом депозита размером в четверть баланса банка – видеть не доводилось. Но чего в жизни не бывает?! И я углубился в материалы дела…

И тут мое удивление выросло до нечеловеческих размеров: в материалах дела находились все (!!!!) документы, которые показывали появление денег на счетах компании, которые пришли несколькими переводами из другого банка, при этом платежи проходили через платежную систему Банка России, и соответствующие подтверждения о прохождении платежей были следователем получены и приобщены к материалам дела; в материалах дела находятся депозитные договора, которые компания подписывала с банком и на основании которых средства компании размещались на депозиты в течение нескольких месяцев; есть в деле и отчетность банка, которая сдавалась в Банк России, в которой отчетливо видны переводы денег компании с одного депозитного счета на другой, а также специальная форма отчетности о крупных клиентах банка, которая сдавалась в Банк России и в которой эта компания указана в качестве крупнейшего вкладчика с указанием точной суммы ее депозитов в банке.

Одним словом, для любого человека, который хотя бы немного понимает, как устроена банковская деятельность, как проходит движение денежных средств между банками и между банками и их клиентами, из материалов дела становится очевидно, что история этого депозита прослеживается с самого первого дня, и никаких сомнений в том, что он (депозит) действительно существовал, быть не может. А раз депозит существовал, то перевод компанией принадлежащих ей денег в любом направлении может быть чем угодно, но только не хищением средств банка (в чем обвиняет следствие и прокурор живого человека).

Следует добавить, что деятельность самого банка неоднократно проверялась и надзорно-инспекционными подразделениями Банка России, и АСВ, и экспертами, назначенными судом, – все они не могли пройти мимо этого депозита (такой громадный он был по масштабам банка), но ни одна из этих проверок не высказала ни малейшего сомнения в его существовании.

Всякому, кто знает, что такое банк и система бухгалтерского учета, хорошо понятно, что нельзя просто так создать депозит компании в банке и таким образом увеличить обязательства банка, не увеличив его активов или не уменьшив обязательств банка перед третьими лицами. То есть когда кто-то размещает депозит в банке, то эти средства банк может держать на своем счете, или в кассе в виде наличных денег, или выдать кредит, или купить какие-нибудь ценные бумаги и т. д. Одним словом, разместить тем или иным способом полученные средства. Или погасить свои обязательства (вернуть привлеченный депозит или полученный кредит) перед другими клиентами. Следовательно, если поверить гипотезе следствия, то банк, создав задним числом огромный депозит и каким-то образом изменивший всю свою отчетность, должен был провести не менее масштабную операцию по внесению изменений в активную часть своего баланса. Следов которой (такой операции) в материалах дела и в результатах работы проверявших не обнаружилось.

В ходе процесса и защита, и обвиняемый пытались рассказать всю эту историю судье, которая, очевидно, руководствуясь своими заблуждениями, уверенно заявляла, что все свои аргументы защиты высосала из пальца только для того, чтобы избавить обвиняемого от наказания, из того, что в материалах дела находились все перечисленные выше документы, она делала только один вывод: все эти документы были поддельными (!), изготовленными задним числом после того, как обвиняемые создали подложный депозит. Все!!!! Включая банковские платежные документы не только самого банка, но и того банка, откуда деньги пришли, включая информацию о прохождении платежей через серверы Центрального банка, включая десяток форм отчетности, сдававшихся банком в Банк России на протяжении нескольких месяцев… Я даже задумался, сколько сотен человек из различных подразделений Центрального банка нужно было бы вовлечь в такую операцию по созданию документов, подтверждающих подлинность несуществовавшего, по мнению следователя, прокурора и судьи, депозита? Я во многое готов поверить, но простите, в такую масштабную фальсификацию документов внутри Банка России и его платежной системы, извините, как говорил Константин Сергеевич Станиславский, “Не верю!”.

Судья-изувер

В продолжение “Дремучего невежества”

2017

Суд фактически проигнорировал материалы дела и вынес суровый обвинительный приговор – СЕМЬ ЛЕТ ЛИШЕНИЯ СВОБОДЫ и имущественный иск к осужденному на сумму депозита (28 с половиной миллиардов рублей). Я считаю, страна должна знать своих “героев”, которые не моргнув глазом принимают такие решения.

Дремучей невеждой (или согласившейся играть роль таковой) является вполне симпатичная молодая женщина, судья Тверского суда г. Москвы Мария Сизинцева. Хотя в должности судьи она работает всего три года, похоже, она “на хорошем счету” у начальства и готова исполнять любые указания сверху, не сильно задумываясь ни о своей репутации, ни о покалеченных судьбах людей, ни о том, что именно такие, как она, лишают россиян каких-либо надежд на правосудие и справедливость.

В список ее “громких” дел входят:

Удовлетворение в октябре 2014 г. просьбы следствия о заключении под домашний арест Александра Поткина (Белова), который, по версии следствия, легализовал часть имущества, похищенного казахским предпринимателем Мухтаром Аблязовым.

Сверхмягкое наказание – десять суток ареста, – вынесенное в сентябре 2015 г. Дмитрию Цорионову (Энтео) за погром выставки “Скульптуры, которых мы не видим”, проходившей в московском “Манеже”. Его соучастники отделались еще меньшими сроками наказания или символическими штрафами.

Подтверждение в сентябре 2015 г. решения мирского суда, оштрафовавшего правозащитный центр “Мемориал” на 600 тысяч рублей за два текста другого юридического лица без клейма “иностранного агента”. Публикации были размещены на странице международного общества “Мемориал”, которое, в отличие от ПЦ “Мемориал”, в список “иностранных агентов” не внесено.

Продление ареста в мае 2016 г. с нарушением предельных сроков петербургскому архитектору Сергею Ахметову, невзирая на то, что в материалах дела находятся фотографии другого человека, обвинявшегося в преступлении.

На этот раз жертвой судьи Сизинцевой стал Дмитрий Амунц, бывший замруководителя Ростуризма, возглавлявший компанию “ОПК-Девелопмент”, входившую в холдинг небезызвестного Сергея Пугачева. Я надеюсь, что у него хватит мужества достойно пройти через испытания, а у его адвокатов хватит упорства дойти до ЕСПЧ, где иск обречен на победу. Потому что смысл обвинения состоит в том, что если вы забрали в банке принадлежавший вам депозит, то вы эти деньги у банка украли. Что точно так же абсурдно, как приговоры Алексею Навальному и Петру Офицерову по делу “Кировлеса” и Олегу Навальному по делу “Ив Роше”, в которых обыкновенную коммерческую деятельность назвали уголовным преступлением.

Я надеюсь, что судья Мария Сизинцева обязательно получит и “волчий билет”, и справедливое наказание. Хотя на пути к этому моменту она, к сожалению, может еще много дел наворотить…

P.S. Все, что я рассказал о деле Дмитрия Амунца, не имеет никакого отношения к оценке деятельности руководителей и собственников Межпромбанка, которые растащили многие его активы, а также к деятельности руководителей Центрального банка, которые осенью 2008 года приняли решение о выдаче этому банку необеспеченного кредита, который хотят теперь взыскать с Дмитрия Амунца и его семьи.

VI

Размышления о будущем

Последний вопрос Немцова: “Когда российская экономика рухнет?”

2016

Моя последняя развернутая беседа с Борисом Немцовым состоялась в середине октября 2014-го. Крым уже стал российским, война на востоке Украины полыхала вовсю, против России были введены западные санкции, цены на нефть пошли вниз и достигли $ 85. Я рассуждал о том, насколько серьезным для экономики может оказаться такое развитие событий и что будет, если цены на нефть будут двигаться дальше вниз. Общий вывод звучал так: я не вижу никаких оснований для того, чтобы говорить о том, что российская экономика может попасть в состояние глубокого финансового кризиса, который ударит по реальному сектору и примет разрушительный характер. Моя логика была следующей: является весьма устойчивой ее главная опора – сырьевой экспорт, а поскольку спрос на сырье в мире не снижается, то ждать резкого и глубокого кризиса не следует; валютные резервы Банка России хотя и поистощились, но позволяли не бояться давления на платежный баланс, связанного с необходимостью для экономики платить по внешнему долгу; постепенная девальвация рубля компенсировала для бюджета снижение нефтяных цен, а фискальные резервы Минфина при проведении политики сдерживания бюджетного дефицита позволяли гарантировать безусловное исполнение бюджетных обязательств в ближайшие пару лет даже при цене нефти ниже 40 долларов за баррель.

Борису казалось, что шок от падения нефтяных цен и оттока капитала для насквозь прогнившей, коррумпированной, монополизированной, огосударствленной российской экономики окажется настолько сильным, что она неизбежно рухнет.

Увы, сказал я, этого не случится ни при $ 60, ни даже при $ 40. Я не хочу и не могу защищать российскую экономическую модель, которая настолько же далека от свободного рынка, как Зимбабве от Монголии. Я не меньше всякого знаю и об уровне коррупции, и о государственном рэкете, и о реальной роли государства во всех его проявлениях в экономике. Это все может резко снизить эффективность экономики, замедлить скорость ее роста, привести к падению жизненного уровня населения, но не может стать причиной краха экономики. Более того, я могу гарантировать, что при сдержанной денежно-бюджетной политике перед властями как минимум в течение двух лет не встанет неразрешимых экономических проблем, одним словом, для политической системы кризис будет достаточно мягким.

Через месяц после этого разговора цена нефти упала до $ 60, еще через месяц случился декабрьский валютный кризис, и Борис позвонил мне и сказал: “Ну, ты видишь! Я же говорил – все рушится!” Я возразил, что валютный кризис является целиком и полностью рукотворным – слишком много ошибок допустило руководство Банка России, – но именно поэтому его относительно легко будет преодолеть. Именно это и случилось в последующие недели, и хотя нефть снизилась до $ 45, никаких серьезных ударов российская экономика не получила. В конце января 2015 года состоялся наш последний разговор по телефону, Борис позвонил и сказал: “Да, ты был прав…”

Через год с небольшим после той дискуссии один из ее участников спросил у меня: “Ну как, один год из двух уже прошел. Значит, через год экономика рухнет?” “Увы, – ответил я, – не рухнет; ни через год, ни через два”. – “Как же так? Ты же “давал” ей всего два года?” Я понял, что именно такой вопрос мне сегодня задал бы и Борис, и теперь хочу на него ответить не в двух словах, а поподробнее.

Россия – не СССР

Экономика, в принципе, бессмертна. Я не могу припомнить в истории человечества за последние пару сотен лет эпизода, когда экономическая жизнь в какой-либо стране полностью остановилась. Даже в самые тяжелые военные годы люди продолжали работать и производить продукты питания, одежду, обувь, продавать их или обмениваться ими. Да, порою эта деятельность сильно сжималась в размерах, но… она не исчезала никогда. Поэтому сама по себе фраза “экономика рухнет” не вполне корректна. Экономика может упасть на 10 %, или даже на 20 %, или даже на 30 %, но она не может остановиться.

В ответ на это мне часто приходится слышать: “А как же Советский Союз, он же рухнул?” Но советская экономика была плановой, то есть основные решения о том, что и сколько производить, кому и по какой цене продавать, принимали чиновники в кабинетах Госплана-Госснаба-Госкомцен-Госкомтруда и т. д. То есть именно они пытались обеспечить равновесное состояние экономики, ее сбалансированность, которая позволяет ей чувствовать себя устойчиво. И к концу 80-х годов эту функцию чиновники больше исполнять не могли. Экономика становилась все более разбалансированной, в ней развивался полномасштабный кризис, главным проявлением которого стал тотальный дефицит и, фактически, повсеместное ведение талонной системы.

В рыночной экономике поддержание равновесия обеспечивается свободой движения цен. Именно поэтому ключевым моментом в переходе от плановой экономики к рыночной является освобождение цен от государственного контроля. Как только этот шаг делается, то в действие вступают рыночные механизмы, которые приводят экономику к равновесному состоянию. Понятно, что переход к свободным ценам является необходимым, но не достаточным шагом, и может получиться, как это было в России в первой половине 90-х, что равновесие экономики поддерживается за счет высокой инфляции.

Советская экономика с начала 1991 года находилась в настолько разбалансированном состоянии, что привести ее в равновесие усилиями чиновников было уже невозможно. Советское правительство при премьере Павлове попыталось и конфискационную денежную реформу провести, и восстановить директивные методы контроля за деятельностью предприятий, но это не помогало. Радикальное изменение в экономике наступило с января 1992-го, когда правительство Ельцина-Гайдара либерализовало большинство цен и курс рубля, что позволило экономике постепенно начать восстанавливать равновесие.

Равновесие и бедность

Как бы я ни относился к нынешнему политическому режиму в России, не могу не признать, что основа рыночной экономики – свободные цены и свободный курс рубля – пока не подвергается сомнению, и никаких попыток регулировать в массовом порядке цены или замораживать их властями пока не предпринималось. Точно так же пока ничто не угрожает свободе движения курса рубля. А раз российская экономика по своему характеру является рыночной, и равновесие в ней обеспечивается движением цен и движением курса рубля, то она обречена всегда стремиться в кратчайшие сроки вернуться в сбалансированное состояние, из которого ее могут вывести внешние (цены на нефть) или внутренние (решения властей) шоки.

А равновесие российская экономика может найти и при цене нефти в $ 50, и при цене в $ 30, и (страшно сказать) при цене в $ 10. Да, курс доллара в последнем случае может улететь далеко за 100 рублей, а инфляция превысить 20 %; возможно, экономика потеряет еще 3–5 % ВВП и откатится с сегодняшнего 11-го на 15-е место в мире. Банк России уже начал достаточно активно поддерживать бюджет эмиссионными деньгами (примерно 1 % ВВП в 2015 г.), а Минфин давно вышел за пределы “неприкосновенного” 3 %-ного уровня бюджетного дефицита (если принять во внимание все квазибюджетные расходы, финансируемые за счет ФНБ или Банка России), и это неизбежно будет вести к дальнейшему падению рубля, сохранению высоких темпов инфляции, снижению уровня качества жизни россиян. Но пока даже 30 %-ный рост цен в год не представляется реалистичным: с 2000 года в мире, если не брать в расчет государства, находившиеся в состоянии войны, было всего 10 стран, “позволивших” себе инфляцию в 30 % в год и выше.

Вряд ли даже такой сценарий можно будет назвать “крахом экономики”. Тем более, что россияне совершенно спокойно “проглотили” 10 %-ное снижение уровня потребления в прошлом году, и значит, эту политику – перекладывания всего бремени кризиса на население – российская власть может продолжать.

Пассивные пессимисты

Когда мы говорим о крахе экономики, то мы имеем в виду восприятие положения дел в общественном сознании. В СССР признаком краха экономики стали талоны. Сегодня для кого-то крахом привычной жизни явилось то, что он не смог купить себе новый автомобиль (и таких людей в России в прошлом году было миллиона два с половиной, если считать с членами семей). А для кого-то не является крахом ситуация, когда твои доходы опускаются ниже прожиточного минимума (по данным правительства, таких людей в России больше 22 миллионов человек, их количество увеличилось на 3 миллиона за один год). Можно ли измерить это “восприятие краха”? Наверное, да. Для этого и существуют социологические опросы. Которые пока не показывают “бурю”. И ФОМ, и “Левада-центр” дают примерно одинаковые оценки: половина населения воспринимает текущую экономическую ситуацию как среднюю (нормальную), а чуть больше трети – как плохую.

При этом хорошо видно, что ситуация меняется, и достаточно быстро: с мая прошлого года (по данным ФОМа, который проводит ежемесячный опрос на эту тему) соотношение “оптимистов” и “пессимистов”, составлявшее почти 2:1, снизилось до 1,15:1. Поскольку никакого “света в конце тоннеля” пока не видно, а все кризисные явления в экономике в ближайшее время будут только нарастать, то следует ожидать, что количество “пессимистов” будет постепенно расти. Но с другой стороны, за тот же 2015 год оценка населением вероятностей проявлений общественного протеста уменьшилась, то есть пока что экономические проблемы не ощущаются как катастрофа в сознании населения, но хорошо видны в холодильниках.

Военно-политическая авантюра на востоке Украины дорого обошлась российской экономике – и здесь я имею в виду не столько эффект финансовых санкций, сколько изоляцию России от процесса глобального разделения труда. И этот негативный процесс только усиливается в результате российских контрсанкций против Европы, Америки, Турции, в результате шапкозакидательской кампании по импортозамещению, в которой сгорают, как в топке паровоза, миллиарды бюджетных рублей. Все это будет вести к технологическому отставанию российской экономики, к еще большей ее зависимости от всего импортного, но это не станет ее коллапсом.

Более того, как и в любой экономике (а в рыночной особенно) всегда будут находиться предприниматели, у которых “жадность побеждает страх”. Которые будут готовы рисковать своими деньгами, имуществом и даже свободой для того, чтобы попытаться реализовать свою мечту. Да, сегодня их меньше, чем вчера, а вчера было меньше, чем 10–15 лет назад. Но именно поэтому объем инвестиций в российской экономике снижается уже третий год подряд. Возможно, этих людей завтра будет еще меньше, и это означает, что пределом мечтаний для российской экономики в среднесрочной перспективе будет 1 %-ный рост.

Несомненно, все это станет катастрофой для России в историческом плане – наша страна, также как она пропустила “сланцевую революцию” в нефтегазодобыче, “пропустит” прорывы в биотехнологиях и автомобилестроении, в создании искусственного интеллекта и в генной инженерии. Правительственные эксперты будут называть все это термином “ловушка среднего уровня доходов”, объясняя, что не одни мы такие, что попасть в эту ловушку – это норма, а миновать ее или вырваться из нее – исключение. А для простых россиян это все выльется в нарастающее, практически вечное отставание по уровню и качеству жизни не только от наиболее развитых стран, но и от стран Прибалтики и Восточной Европы, которые всего 25 лет назад были с нами рядом.

Вот таким был бы мой ответ Борису. И сегодня я бы снова ему сказал: “Не могу нарисовать сценарий, в котором в течение двух лет случается настолько резкое ухудшение ситуации в экономике, что оно приводит к политическим изменениям в России”.

О программе Алексея Навального

2017

Это программа кандидата в президенты. И это программа, основным читателем которой будет избиратель. Поэтому программа не может содержать 1250 страниц, как программа Алексея Кудрина, потому что он готовит ее для правительства, он знает даже, для какого правительства, знает президента, для правительства которого он готовит программу. Такую программу избиратель прочитать не может. 1250 страниц мало кто может осилить, а тем более разобраться во всех хитросплетениях, лозунгах и тезисах, различных причинно-следственных связях. Одним словом, с такой программой на выборы не ходят. Программа должна быть написана так, чтобы избиратель смог ее осилить, чтобы избиратель понял, что ему обещает кандидат. И мне кажется, что программа Алексея Навального выполняет эти функции.

В чем различия с Владимиром Путиным

Про других кандидатов пока не могу говорить, потому что они свои программы не объявляли. Но если говорить о программе кандидата Навального, там выделяются четыре главных блока. Первое: реформа государства в широком смысле слова, начиная от того, что предлагается сократить полномочия президента не только по сроку пребывания (четыре года и не более двух раз, безо всяких подряд-не подряд). Предлагается отказаться от контроля президента за силовыми структурами, т. е. дать парламенту больше власти. Одним словом, сдвинуть государство от президентской республики, сделать так, чтобы нельзя было повторить эту ситуацию, когда человек 18 лет сидит у власти и не хочет уходить, и будет сидеть 24, 30, 36 и так далее. Одновременно предлагается передать полномочия и деньги на их исполнение от федерального центра вниз, в регионы и муниципалитеты.

В раздел реформа государства еще безусловно входит реформа силовых структур, правоохранительных органов, судебной системы. Это важнейший блок, без которого многие остальные процессы в российской экономике просто нельзя запустить. Если там не прочистить, если там не навести порядок, если в России не появится независимого суда, то страна не сможет стать “нормальной”, ее экономика не будет устойчивой.

Вторая не менее важная проблема – это очищение бюрократии. Государство не может существовать без бюрократии, всегда будут существовать какие-то министерства, администрация президента, ведомства, и неправильно считать, что все люди, которые там сидят, враги, которые только и хотят, что воровать. Конечно, там сидят нормальные люди, зачастую очень умные, очень квалифицированные. Но те, кто сидит сверху, задают им команду, задают камертон, вот стукнули, и главная нота пошла, и чиновники работают по главной ноте.

У меня был богатый опыт общения с чиновниками разного уровня, и я хорошо понимаю, что чиновник, которому ты ставишь задачу, чиновник, которому ты объясняешь, чего ты хочешь добиться, будет готов и проявлять свою смекалку, и проявлять свою инициативу, и, в общем, ему это нравится. Потому что многим людям нравится решать сложные задачи. И то же самое касается воровства. Я вспоминаю свой разговор с одним хорошим знакомым, который несколько лет был директором крупнейшего государственного предприятия. Предприятие отличалось тем, что там всегда был высокий уровень воровства. И когда он поработал полгода, я к нему приехал в гости и спросил: скажи пожалуйста, как с воровством протекает? Он говорит:

“Знаешь, все очень просто: рабочие смотрят на тебя. Если директор не ворует, то они понимают, что воровать нельзя. Вот не надо бороться, не надо бить никого по рукам, не надо охрану усиливать, просто рабочие сразу видят, директор ворует или не ворует”.

Третье направление программы – это бюджетный маневр. Главный тезис – в России много денег, и не надо говорить, что Россия бедная страна. В России в бюджете, у государственных компаний, в федеральном бюджете, у региональных, у местных бюджетов огромное количество денег в управлении. Просто большая часть денег воруется. И если мы как государство, как граждане не будем разрешать чиновникам и госкомпаниям воровать, если мы перераспределим деньги и не будем содержать полицейское государство, содержать Росгвардию, в которой 400 тысяч человек занимается только тем, что охраняют лично президента Путина, если мы прекратим производить танки, которые в современной войне не нужны, потому что мы не собираемся ни на кого нападать (а танки – это орудие нападения) то Россия сможет высвободить огромное количество денег. И эти деньги будут перераспределяться и в регионы, и в муниципалитеты, и на повышение зарплат, и на здравоохранение, и на науку, и на медицину, то есть на самом деле деньги должны пойти на улучшение жизни населения.

И последний блок – это борьба с неравенством. Здесь очень часто мне приходится слышать, что этого делать не надо, что ипотека 2 % и минимальная зарплата 25 000 руб. – это популизм. Знаете, я изначально тоже к этому скептически относился. Более того, мне очень не нравится лозунг, что в России существует большой уровень неравенства по распределению богатства, давайте мы его сократим. Мне кажется, распределение богатства, наверное, нельзя сократить. Есть Алекперов, есть Потанин, есть Фридман, у которых есть миллиарды, и их единицы, и эти миллиарды никаким образом не перераспределить без новой экспроприации в пользу тех, у кого ничего нет. А вот проблема выравнивания уровня доходов в России существует, и этим нужно заниматься. И второе, что, может быть, даже важнее, это выравнивание возможностей. У людей из бедных семей должны быть возможности для выхода наверх, и поэтому надо всерьез заниматься реформой образования.

После этого мне задают вопрос: послушайте, а где же экономика? Экономика состоит в том, что не надо писать ничего особого экономического. Не надо думать, что кто-то умный от имени государства напишет колоссальный план, экономика прочитает его и узнает, что нужно сделать, и начнет немедленно реализовывать. Не будет ничего такого, потому что это невозможно. Рыночной экономике невозможно приказать. В рыночной экономике можно либо дать стимулы, либо начать кошмарить. Путин и его окружение кошмарят бизнес, кошмарят много лет подряд, последствия этого всем хорошо видны – экономического роста нет и не предвидится. Поэтому то, что хочет делать президент Навальный, – это снижение бюрократического давления на бизнес, это нормальная налоговая политика, где сырьевые компании, которые получают огромную ренту, делятся с бюджетом, делятся с населением. Это экономика, в которой есть право на ведение бизнеса, а бизнесмен является важным и нужным гражданином общества, который создает добавленную стоимость и благодаря которому растет экономика. И не надо его трогать. И не надо просить кандидатов в президенты: а вы напишите, что вы будете делать с индустрией медицинских препаратов. Не будет ничего делать президент с индустрией медицинских препаратов. Не его это дело.

Последний сюжет, о котором мне хочется поговорить. Приходит много таких замечаний: не прописаны детали, программа общая, неконкретная. Первое, повторю: программа рассчитана на широкого избирателя, и он должен ее понимать. Второе: представьте себе 18 марта. Путин и Навальный выходят во второй тур, через две недели Навальный второй тур выигрывает, становится президентом. Но он президент с той самой Думой, которая у нас есть. Это Путин может сегодня сказать: знаете, у меня есть программа Кудрина и программа Титова, у меня есть законы-постановления, и Дума в течение трех дней нажмет все нужные кнопки, и все законы будут немедленно приняты. Вы же понимаете, что у Навального так не будет, потому что эта Дума в любом случае будет вставлять ему палки в колеса, так что разрабатывать сегодня проекты законов, наверно, не стоит. Дальше у Навального возникает огромная проблема: а кто будет в правительстве? Вот представьте: он победил, ему нужно формировать правительство, ему нужно провести переговоры со многими интересантами, со многими политическими силами, потому что нужно как-то договариваться, нужно будет строить новую страну. Я пообщался с чиновниками, бизнесменами и экспертами, предлагая им поучаствовать в разработке программы Навального, но в лучшем случае ответ следующий: давай мы анонимно тебе что-нибудь скажем, но ты, пожалуйста, не ссылайся, и вообще лучше потихоньку, даже не оставляя следов в электронной почте. Люди боятся, их тоже можно понять, не все готовы идти на баррикады. И Навальному будет безумно тяжело сформировать правительство. Потому что ему со многими людьми и со всеми проблемами нужно будет знакомиться.

Мне хорошо знакома позиция, когда говорят, что в программе нужно проработать все детали и до мышей, что называется дойти, чтобы последний эксперт закрыл последний вопрос, но я думаю, что это пустая трата времени. Программа конкретных действий пишется тем человеком, который будет эту программу реализовывать. Каких бы мы сегодня умных экспертов ни набрали, какая бы замечательная программа ни получилось, невозможно ее дать в руки министру, который придет после победы Навального на президентских выборах в мае после инаугурации, и сказать: вот это делай! Какой бы человек ни пришел на это место, у него будет свой взгляд, он будет сам думать и принимать решения. И с этим человеком, с этим министром, с тем правительством, которое возникнет, будет разговор о целях. С ними нужно будет договариваться, что есть четыре главные цели, и давайте все планы действий в вашем ведомстве вы будете делать в соответствии с этими целями, с базовыми принципами. И тогда те люди, которые станут во главе ведомства, будут сами решать, что им делать и с какой скоростью, что – через законы, что – через постановления, что – через приказы по министерствам.

Разговор с читателями о будущем, про План перемен

2018

1. Многие эксперты высказываются в пользу президентско-парламентской или полупрезидентской системы правления в России. Поддерживает эту концепцию у себя в программе и Алексей Навальный. Это означает расширение прав парламента и премьер-министра и сужение полномочий президента вплоть до церемониальных. Как это будет работать на практике: приходит к власти, например, Алексей Навальный и сразу лишает себя полномочий? Как общество может в это поверить?

Цели, которые заявляют кандидаты на выборах, могут быть разные: крупные и мелкие, популярные и не очень, понятные для простого избирателя или не совсем. Победивший кандидат может стремиться выполнить свои обещания, а может про них забыть и начать жизнь с чистого листа. Мы не знаем будущего и не имеем никаких гарантий, что президент Навальный выполнит свои обещания. Единственный залог исполнения обещанного – постоянное давление на кандидата со стороны общества. Давить на него нужно, требуя, чтобы на этапе избирательной кампании он четко формулировал свои цели и методы их достижения. Чтобы он окружал себя советниками, взгляды которых хорошо известны. В какой-то момент рядом с кандидатом в президенты должны появиться те, кто будет реализовывать реформы. Хорошо понимаю, что сегодня открытое сотрудничество с Навальным может создавать экспертам проблемы на работе и в жизни, но это не значит, что такие люди не могут помогать анонимно. Если этого не делать, нужно помнить, что “свято место пусто не бывает” и в случае прихода кандидата к власти рядом могут появиться случайные люди, многие из которых окажутся шарлатанами (вспомните окружение Ельцина в 1990–1992 гг.).

2. В чем смысл ограничения власти президента в пользу премьер-министра? Зачем это нужно?

У российского президента, который придет после Путина, будет исторический шанс стать отцом-основателем российской государственности, потому что сегодня государство в России фактически разрушено. Опыт последней четверти века показал, что президентская форма правления содержит в себе зародыш авторитарной системы, которая лишает страну будущего. Новому президенту (возможно, даже из лучших побуждений) может показаться: чуть-чуть порулю в одиночку, в стране наступят порядок и процветание, вот тогда и поделюсь полномочиями. Но время одиночек в политике осталось в далеком прошлом. Сегодня во всем мире, и тем более в России, придать стране и обществу динамику развития можно, только объединив различные политические силы и создав работающие институты. Если президент Навальный этого не сделает, то у него не будет места в истории.

Президент не может в одиночку изменить законы (а тем более Конституцию) в части разделения полномочий – потребуется согласие Думы и Совета Федерации. Каждая из палат парламента должна будет получить дополнительную власть, значит, можно ожидать, что они пойдут на уступки и компромиссы по каким-то другим вопросам.

Не думаю, что палаты парламента будут сильно сопротивляться урезанию полномочий президента, но для содержательной дискуссии по вопросам сохранения баланса властей потребуется какое-то время.

3. Как быть с тем, что новоизбранный парламент может выбрать премьера, который будет видеть ситуацию по-своему? Или премьера будет назначать президент?

Первая неопределенность возникает еще до появления “новоизбранной” Думы: сначала нужно уговорить старый состав распуститься, или придется несколько лет ждать очередных думских выборов. Расписание выборов выглядит на сегодня вот так:

Второй вопрос: кто предлагает кандидатуру премьера, если Россия идет по пути усиления роли парламента? Есть два варианта:

1) немецко-британский: лидер крупнейшей фракции в Думе получает от президента предложение сформировать правительство, и для этого ему нужно сформировать большинство в Думе, которое поддержит его кандидатуру на посту премьера;

2) украинский: фракции в Думе самостоятельно ведут переговоры о создании большинства, которое формирует правительство и решает, кто будет премьером.

В результате первых свободных выборов в Думу, вероятнее всего, не будет одной партии-победителя с большим перевесом голосов, и процесс создания парламентского большинства может занять много времени. Поэтому у президента в такой конструкции (возможно, в течение первых десяти лет после перехода к новым правилам) должно быть право создания “технического правительства”, то есть он сможет назначать и. о. премьер-министра. Кроме того, у президента должно исчезнуть право роспуска Думы в случае троекратного неутверждения кандидатуры премьера, но должна появиться норма о внеочередных выборах в Думу, если через шесть месяцев после выборов не удается сформировать правительство.

4. Какие полномочия должны перейти в компетенцию премьер-министра и парламента, а какие – остаться у президента?

На мой взгляд, конституционные полномочия президента не столь велики, как многим думается. Вспомните период 2008–2012 годов со слабым президентом и сильным премьером. Много ли мог сделать президент Медведев? Основную часть “избыточных” полномочий президент сегодня узурпировал, отобрав их у правительства. Президент, по факту, подчинил всех министров себе и присвоил право принимать решения по всем вопросам, которые входят в компетенцию правительства, а это недопустимо. Министрам должно быть запрещено ходить на доклады в Кремль, а президенту – проводить совещания по обсуждению проблем, выходящих за рамки его полномочий.

Из имеющихся полномочий я бы оставил президенту только внешнюю и оборонную политику. Его главная работа – обеспечивать соблюдение Конституции, т. е. обеспечивать работу сдержек и противовесов, гарантировать разделение властей, сохранять федерацию, защищать права и свободы граждан.

Я считаю, что у президента нужно отобрать руководство правоохранительными органами (ФСБ, МВД, Прокуратура, СКР, Росгвардия) и судебной системой. У него должно быть право вносить свои предложения в парламент по назначению руководителей этих структур, но не должно быть права вызывать их на доклады и увольнять их. У президента нужно отобрать право назначения руководителей Верховного и Конституционного судов – пусть это делают сами судьи.

Из “хозяйственных” вопросов, которые нужно отобрать у президента и передать в ведение правительства, я бы назвал все, что связано с собственностью (списки стратегических предприятий, управление госкорпорациями, решения о приватизации). Управление делами президента в нынешнем виде нужно ликвидировать; у этой структуры должна быть одна функция: исполнение сметы, и никаких предприятий в собственности, никаких коммерческих проектов. У правительства и парламента должны быть свои подразделения, обеспечивающие их нормальное хозяйственно-административное функционирование.

5. Чтобы россияне почувствовали эффект от реформ, должно пройти время. Поначалу реформы могут быть болезненными. Как избежать отката назад на следующих выборах, как было в 1996 году? Какие реформы должны быть первоочередными, от каких положительный эффект будет самым быстрым?

Главной причиной “отката” в 1990-е стала неудача реформ. Экономические реформы с первой попытки не удались, и их пришлось растянуть на следующие 10 лет. Политические реформы (включая реформу правоохранительных органов) были остановлены в самом начале. Поэтому залог успеха – последовательность в реализации своих обещаний.

Первоочередными, безусловно, должны быть политические реформы, связанные с развитием политической конкуренции, восстановлением федерации, передачей власти на местный уровень, свободными выборами, ликвидацией цензуры и пропаганды на ТВ. Одновременно с этим нужно сразу же начать судебную реформу и реформу правоохранительных органов, создание Антикоррупционного бюро. Все это – фундамент России будущего, на его сооружение уйдет много времени, но, не решив эту задачу, нельзя рассчитывать на успех во многих других направлениях.

Считаю, что положительный эффект в течение первого срока можно получить от передачи власти на местный уровень и проведения свободных выборов исполнительной и законодательной власти на уровне регионов. Перейти к суду присяжных и выборам мировых судей. Россияне должны увидеть, что от них многое зависит.

Для бизнеса крайне важно увидеть, что правительство реально прекратит его кошмарить и начнет разбюрократизацию.

Главные задачи нового президента – создание своей команды и реализация плана реформ. Главные риски – если президент отложит решение важных вопросов “на завтра”.

6. С кем из элит стоит дружить и искать компромисса, а с кем можно не церемониться и люстрировать/не взаимодействовать? Есть ли какой-то консенсус между группами сил, который может привести кандидата к власти?

Дружить и искать компромисса нужно со всеми, кто готов идти в будущее, а не предпочитает стоять на месте или идти назад. Президент-политик не может не взаимодействовать со всеми группами интересов, если он хочет быть гарантом Конституции. Взаимодействовать – не значит обязательно соглашаться. Но нельзя никого отбрасывать в сторону, говоря, что нам с ними не по пути.

Люстрация – в смысле увольнения и запрета занимать должность в будущем – один из технических элементов очищения госаппарата, судебной и правоохранительной системы. Я готов предположить, что в России (как и в Грузии) многие согласятся на самолюстрацию в обмен на амнистию и отказ от преследования.

Думаю, что значительная часть элит готова подписаться под тем, что жить нужно по правилам (законам), а не по понятиям. И именно на этом нужно строить широкую политическую коалицию в поддержку реформ.

7. Судебная реформа. Уволить вообще всех судей и набирать заново или исправлять кривизну системы, внеся набор изменений, обновив состав Верховного суда и постепенно люстрируя других судей?

В России 35 тысяч судей, и я сомневаюсь, что кто-то готов взяться за такую кадровую задачу – найти 70 тысяч кандидатов (чтобы президенту было из кого выбирать). Не думаю, что будет преувеличением сказать, что как минимум в 70–80 % случаев к судьям нет претензий в отношении приговоров. А если так, то почему их нужно всех увольнять? Кроме того, нужно учитывать принцип несменяемости судей, т. е. законодательный запрет на их увольнение без четко прописанного повода. Есть богатая практика восстановления уволенных в разных странах судей в должности через ЕСПЧ.

Нужно обновление Верховного суда и очищение судейского состава по четким критериям, например: 1) несоответствие доходов и расходов; 2) вовлеченность в политические приговоры; 3) принятие решений, которые были опровергнуты в ЕСПЧ.

Также я бы пошел по пути выборности мировых судей с сокращенным сроком полномочий (2–3 года) и с правом их отзыва по итогам референдума в судебном округе. Это позволит получить быстрый приток свежей крови в судебную систему.

8. В случае полной децентрализации, когда все регионы получают политические свободы (выборы губернаторов и мэров) и право свободно распоряжаться своими бюджетами, довольно остро встает вопрос с республиками Северного Кавказа. Эксперты указывают, что в этом случае вырастают риски местного авторитаризма или сепаратизма. Чтобы как-то снизить эти риски, можно оставить некоторые настройки контроля из центра или провести глубокие институциональные реформы в регионе, но это займет время. Как быть с Северным Кавказом? Можно ли рассматривать сценарий его отделения, и, имея такой сценарий в виду, о чем нужно позаботиться новой власти?

Первое: не нужно никого пугать отделением кавказских республик. Захотят уйти? Пусть проводят референдум и уходят.

Второе: почему проблемы кавказских республик нужно решать иным образом, чем проблемы Татарии или Тюменской/Тамбовской областей? У них есть одинаковые проблемы, которые должны решаться сходным образом. Например, бюджетные полномочия, свободные выборы, компетенция местного самоуправления, управление школами и медицинскими учреждениями и т. д. У них есть проблемы, которых нет в “русских” областях, – например, проблема национального языка (школы, культура, СМИ), и здесь у них могут быть дополнительные полномочия, возможности и право принятия решений.

Третье: я считаю, что главный противовес “местного авторитаризма или сепаратизма” – сильное местное самоуправление. Поэтому, когда мы говорим о реформе восстановления федерации, мы говорим о передаче большой части полномочий не в регионы, а на местный уровень.

9. Если сокращать численность армии, силовиков, чиновников, повышать эффективность производства (что также часто требует сокращений персонала или закрытия неэффективных заводов), возникает большое количество людей, оставшихся не у дел. Учитывая старение населения, наличие рабочей силы – это хорошо, но как эти десятки и сотни тысяч людей могут вписаться в рынок и занять те рабочие места, которые экономике необходимы? Может ли тут помочь государство или это утопия?

Государство может и обязано помочь. Есть два пути:

1) традиционный – государство создает центры переобучения, принимает решения, каким профессиям нужно учить, разрабатывает программы обучения и т. д.;

2) государство выпускает для этих групп людей образовательные ваучеры, которыми они могут оплатить услуги частных образовательных центров; чтобы не было махинаций, “откэшить” такие ваучеры можно будет только после того, как обучавшийся три месяца будет получать зарплату на новом месте работы.

Первый вариант – заведомо низкоэффективный и бесперспективный. Второй – не проверен практикой и чреват жульничеством. Предлагаю оставить право выбора между ними тому человеку, который в это время будет министром труда.

10. Государство должно снижать свое участие в экономике? Нужно ли распродавать государственные банки и компании нефтегазового сектора?

Банки – обязательно. Хотя этот процесс не будет быстрым, слишком много их набралось.

Я не считаю, что приватизация “Газпрома” и “Роснефти” является первоочередной задачей. Задача – повысить их эффективность (дивиденды и рост капитализации) и качество корпоративного управления. Для этого нужно проводить открытые конкурсы на должности их СЕО (не только этих двух компаний, но и всех крупных госкомпаний) с ограничением полномочий, как у президента (два срока по четыре года).

Бонус: Какие министерства и ведомства можно ликвидировать без всякого ущерба?

– Министерство культуры;

– Минвостокразвития;

– Минкавказ;

– Росрыболовство;

– Минспорт;

– Минстрой;

– ГИБДД;

– Ростуризм;

– Росмолодежь;

– Роскомнадзор.

Мешает ли дорогая нефть реформам?

2018

Любой разговор о российской экономике неизбежно наталкивается на нефтяную тему. Действительно, половина нашего экспорта – это нефть, почти половина доходов федерального бюджета – это нефть, треть грузового транспорта (железная дорога и трубопроводы) – это нефть.

Нефть – это курс рубля и цены в магазинах, это резервные фонды Минфина и зарплат бюджетников. Падение мировых цен на нефть в лучшем случае приводит к резкому замедлению российской экономики, как это было в конце 2001 – начале 2002 года, в худшем – к полномасштабному кризису, как это было в 1998, 2008, 2014–2015 годах. А рост цен на нефть… И тут неизбежно возникает пауза, потому что связи и зависимости не столь очевидны.

Понятно, что дорогая нефть укрепляет рубль и наращивает валютные резервы. Но вот как она влияет на все остальное? На экономический рост? На уровень жизни населения? И, боюсь, мой ответ прозвучит странно – “не очень сильно”. Главным образом потому, что одновременность не обязательно означает зависимость.

Кому нефть пошла впрок

Вспомните первые годы после кризиса 1998-го, когда экономика России рванула вверх, когда по всей стране возникали новые предприятия, когда физические объемы добычи нефти выросли на 50 %, а производства металлов – на треть.

Собственно говоря, тогда нефтяные цены лишь отросли до среднего уровня середины 90-х. Ни о каких нефтяных сверхдоходах речь не шла, рост экономики и доходов населения стимулировался другими факторами, в первую очередь, накопленным в 90-е годы потенциалом экономической свободы, потенциалом относительно либеральной рыночной экономики. И напротив, когда в 2012–2014 годах нефтяные цены снова выскочили выше 100-доларовой отметки, российская экономика начала стремительно тормозить, поскольку процесс “кошмарения” бизнеса приобрел такие масштабы, что только самые отчаянные бизнесмены готовы были рисковать своими деньгами и вкладываться в долгосрочные проекты.

Расхожая фраза об “унизительной сырьевой зависимости” российской экономики настолько засела в головах, что на этот фактор политики и многие эксперты готовы списывать все подряд. Забывая, однако, что Россия далеко не единственная страна в мире, где добыча и экспорт сырья являются основой экономики.

Они отказываются смотреть на Норвегию, где роль углеводородов в экономике не менее значима, чем в России, что не мешает этой стране иметь самые большие в мире резервы, которые накапливаются в интересах будущих поколений, занимать самые высокие места в индексах конкурентоспособности и иметь один из самых высоких уровней жизни в мире.

Или на Канаду, которая активно разрабатывает природные ресурсы с целью их экспорта в Америку (чем вам не аналогия России и Китая), но при этом имеет огромный стремительно растущий сектор высоких технологий и является одной из наиболее привлекательных стран для эмигрантов со всего мира.

Или на Австралию, которая на пустом месте за четверть века создала третью в мире по величине индустрию управления активами, опирающуюся на систему обязательных пенсионных накоплений (которую никому в голову не пришло национализировать!).

Или на Катар, который активно вкладывается в развитие индустрии высшего образования и помог создать у себя филиалы дюжины международных университетов, среди которых Университет Карнеги Мелон и Университет Джорджтауна, и который проспонсировал размещение у себя отделения наиболее сильного американского исследовательского центра – Института Брукингса, хотя вполне мог бы навесить на него ярлык “иностранного агента”.

Или на Саудовскую Аравию, которая устами наследника престола неожиданно не только объявила о своем намерении осуществить трансформационный рывок, сосредоточив усилия на диверсификации экономики и демократизации общественной жизни, но и стала активно демонстрировать, как это делается. (Кстати, не стоит забывать и США, которые занимают первое место в мире по добыче газа и делят поочередно места в первой тройке по добыче нефти с Россией и Саудовской Аравией). Одним словом, на те страны, которые нашли пути и способы обратить наличие природных ресурсов на благо не только всей остальной экономики, но и всего населения.

Не буди лихо, пока оно тихо

Конечно, “в ответ” на приведенные выше примеры можно найти не меньшее количество других. И тех, которые будут рассказывать о полной однобокости экономики, где ничего другого, кроме сырья, нет. И тех, которые после (не)продолжительного бума в сырьевом секторе попали в стагнацию. И тех, кто в силу исчерпания запасов природных ресурсов, построил несырьевую экономику.

Одним словом, нужно хорошо понимать, что наличие у страны большого количества природных ресурсов не является залогом ее успехов или неудач, причиной развитости или неразвитости несырьевых секторов. Ключевым фактором, который влияет на состояние и структуру экономики, является экономическая политика властей, их желание или нежелание менять что-либо в стране, стремиться или не очень к изменениям в структуре экономики.

Здесь тоже нет чудес. Большинство политиков в мире руководствуются принципом “не буди лихо, пока оно тихо” и не готовы идти на решительные изменения в политике тогда, когда ситуация представляется спокойной и комфортной. Любые реформы и изменения нарушают баланс сил и интересов, которые могут неизвестно как аукнуться. Поэтому лучше перебдеть, чем недобдеть, и “не сделаешь – не ошибешься!”.

В этом отношении Владимир Путин – абсолютно предсказуемый политик. Его нежелание что-либо менять и перестраивать уже давно стало фирменной чертой кремлевской политики в любой области, а в части экономической политики стало фундаментальным принципом после возвращения в Кремль в 2012 году.

С одной стороны, этому способствовало то, что из кризиса 2008–2009 годов Россия смогла выйти, ничего принципиально не меняя: главным, если не единственным инструментом антикризисной политики стало массированное увеличение бюджетных расходов за счет использования накопленных ранее фискальных резервов.

С другой – резкое обострение международной обстановки после присоединения Крыма и развязывания вооруженного конфликта в Донбассе привело к тому, что для Кремля внутренние проблемы страны неизбежно отошли на второй план. Тем более, что из кремлевских кабинетов ситуация не выглядит совсем плохой: экономика перестала падать и начала пусть и медленно, но расти, население стоически отреагировало на 10 %-ное снижение уровня реальных доходов и не выразило никакого значимого протеста в отношении продления президентских полномочий Владимира Путина. И самое главное: нефтяные цены снова пошли вверх, что позволяет Минфину интенсивно накапливать резервы, которые гарантируют возможность привычного решения всех будущих потенциальных проблем – нужно просто дать денег.

В составе нового российского правительства очевидно отсутствуют “идеологи”, то есть люди, которые могли бы предлагать те или иные реформы (пусть даже в узких “технократических” рамках, когда трогать политические вопросы запрещается), не говоря уже о том, что там нет людей, готовых спорить с президентом, настаивая на своей правоте.

Алексей Кудрин, пропагандировавший реформы на протяжении последней пары лет, обменял реформаторские порывы на очень даже приличный кабинет в здании на Зубовском бульваре. Правительство отказалось от разработки какой-либо программы, заявив, что главной целью является выполнение майского указа президента, который, вообще-то, не требует проведения реформ. В такой ситуации я просто не понимаю, кто, когда и почему может в ближайшее время инициировать реформы в России. Независимо от того, какими будут цены на нефть.

Экономика устойчиво слаборастущая

2017/2018

У российской экономики большой запас политической прочности. Даже после существенного падения доходов за время последнего кризиса россияне живут сегодня лучше, чем 10 лет назад. Экономика следующего цикла будет слаборастущей, но устойчивой. Владимир Путин не изменит авторитарным и антизападным принципам, на которые опирался в предыдущие 18 лет, а значит, не пойдет на глубокие реформы. Технократические реформы, напротив, весьма вероятны, но их эффективность будет крайне низкой. Умеренное смягчение денежной политики могло бы подстегнуть рост, но не будет поддержано экономическими властями. Наибольший риск – серьезная рецессия в мировой экономике, но этот сценарий, как и сценарий существенного ужесточения санкций, выглядит маловероятным.

Тренды и сценарии

После 18 марта нас неизбежно ожидает новый облик президента Путина, однако в действительности в его политике вряд ли случатся перемены, которые развернут ее на 180 градусов. Владимир Путин отличается устойчивостью взглядов, принципов и ценностей. И чтобы заняться прогнозами, мы должны вычленить те тренды, которые определяли развитие России в течение 18 путинских лет. Для меня такими трендами являются:

– нарастание военно-политического противостояния с западным миром, приведшее к тому, что Россия, по сути, стала страной-изгоем, которую соседи воспринимают как угрозу;

– последовательное усиление авторитарности режима и консолидация всей власти в руках узкого круга людей, которые решают, кто будет членом парламента, а кто – губернатором, сколько денег достанется тому или иному региону и на что эти деньги можно потратить;

– повышение роли силовых методов в российской политике и окончательное присвоение “тайной полицией” – ФСБ – роли “первой скрипки” в этом;

– ограничение базовых конституционных прав и свобод граждан, включая право избирать и быть избранным, право на свободу слова, собраний и уличных митингов;

– последовательное разрушение системы защиты прав собственности, что привело к нежеланию российского бизнеса инвестировать в развитие страны.

Базовый прогноз состоит в том, что все эти тренды продолжат оказывать свое разрушительное воздействие. Вместе с тем, к 2024 году Владимир Путин должен будет ответить на вопрос: а что, вернее кто, дальше? Я вижу четыре базовых сценария.

Первый: сохранение Владимира Путина в качестве того единственного человека, который принимает все ключевые решения. Второй: превращение его в российского Дэн Сяопина, который, осознав нежизнеспособность политической модели, организует настоящий круглый стол с участием представителей всех политических и общественных сил, на котором будут выработаны контуры будущей системы и правила переходного периода, что позволит России войти в новую политическую эпоху в 2024 году.

Третий и четвертый варианты подразумевают, что Путин последует примеру Бориса Ельцина и выберет своего преемника. Разница между этими сценариями состоит в личности этого преемника: в третьем варианте мы подразумеваем более либерального политика, условного “Медведева”, в четвертом – более консервативного, условного “Рогозина”.

Ключевым вопросом станет способность этого наследника удержать в руках власть. Ни “Медведеву”, ни “Рогозину” не удастся сохранить существующую систему в неизменном виде. Это будет нарушать сложившееся равновесие и приведет к ущемлению интересов влиятельных групп, которые начнут борьбу за сохранение своих позиций. С другой стороны, непонятно, каким образом “Медведев” или “Рогозин” выстроят свои отношения с ФСБ и смогут ли как минимум договориться о невмешательстве тайной полиции в политическую жизнь страны.

Факторы устойчивости

Пока нет оснований считать, что экономическая ситуация в России настолько плоха, что недовольство населения сможет стать двигателем политических изменений.

Даже после 10 %-ного падения уровня потребления в 2014–2016 годах россияне живут материально гораздо лучше, чем 10 лет назад. Кроме того, население России гораздо более терпеливо, чем многим думается. Будучи пропитанными пропагандой, они верят, что России угрожает треклятый Запад, и готовы ради этого терпеть. Тем более что ничего катастрофического не происходит: предприятия не закрываются, бюджетная сфера (образование, медицина) продолжает работать, транспорт продолжает ходить.

Худо-бедно экономика будет расти на 1–2 % в год, что (в среднесрочной перспективе) будет генерировать слабый приток новых бюджетных доходов и позволит затыкать наиболее узкие места. Жесткое бюджетное правило позволит в этом году Минфину удвоить свои ликвидные резервы, доведя их до 100 млрд долл., что является хорошей “подушкой безопасности”. Экономика будет слаборастущей, но устойчивой.

Угрозы

Главная угроза – резкий спад в мировой экономике и падение физического спроса на сырье, но этот сценарий является маловероятным. Даже циклический спад в США и Европе не приведет к спаду всей мировой экономики: эти спады, как правило, являются короткими и неглубокими, а основными двигателями роста сегодня являются Китай, Индия и Африка.

В целом, можно назвать три потенциальных внешних шока, которые могут сильно дестабилизировать ситуацию в российской экономике: 1) финансовые потрясения в Китае, банковская система которого перегружена плохими активами, но пытается поддерживать рост экономики высокой кредитной активностью; 2) резкое снижение цен на нефть; 3) резкое ужесточение экономических санкций.

Но тут нужно сделать оговорку, что при падении цен на нефть в 2014–2015 годах эластичность курса рубля оказалась настолько велика, что рублевые доходы бюджета уменьшились несильно. После перехода к плавающему курсу рубля экономика стала гораздо более гибкой, она быстрее и с меньшими потерями находит новое равновесие, пусть и ценой падения доходов населения и инвестиций.

Развилки экономической политики

Неординарным шагом со стороны Путина стал бы резкий поворот в сторону независимого суда, верховенства права. Все это может войти в сценарий, в котором Путин уходит с первых ролей, превращаясь в “мудрого Дэн Сяопина”, но его вероятность я оцениваю невысоко.

Технократические реформы возможны. Все, что предложит Кудрин и что не будет затрагивать суды, политическую конкуренцию, демократические свободы, ограничение личной власти Путина, имеет шансы на реализацию. Собственно говоря, технократические реформы шли на протяжении всего последнего путинского президентского срока. Однако важной особенностью технократических реформ, которые приспосабливаются к авторитарным политическим институтам, является их крайне низкая эффективность.

Основным инструментом ускорения экономического роста, которым располагает Кремль, являются смягчение бюджетной политики (например, повышение цены отсечения для нефтегазовых доходов или повышение предельного размера дефицита бюджета до 2–2,5 % ВВП; 1 % ВВП – это примерно триллион рублей) и финансирование инвестиционных расходов за счет средств из этого источника как в рамках федеральных программ, так и на уровне регионов.

На мой взгляд, с учетом крайне низкого уровня госдолга (15 % ВВП) такая политика не несет никаких потенциальных угроз. Однако Минфин выступает категорически против этого (не аргументируя своей позиции). Поэтому вероятность ослабления денежной или бюджетной политики, на мой взгляд, крайне мала. У Путина весьма высокая степень доверия к Набиуллиной – Силуанову, которые (по его мнению) блестяще справились с кризисом 2014–2015 годов.

Эффект санкций

Эффект санкций – изоляция от западных финансовых рынков – полностью перестал ощущаться в середине 2016 года. С тех пор российские банки и компании привлекают в огромных объемах долговой и акционерный капитал. Кроме того, ЦБ создал системы ведения валютных корсчетов российских банков, попавших под санкции, что позволит избежать такого жесткого шага (когда и если он случится), как запрет американским и европейским банкам на ведение расчетов для подсанкционных банков.

Наиболее сильный эффект от санкций – фактический запрет на передачу России любых новых технологий. Но его эффект будет накапливаться медленно, а выражаться будет в нарастающем отставании от передовых стран. Что обидно, но не влияет на устойчивость системы.

Новые санкции вряд ли хоть как-то дестабилизируют ситуацию в России. Они будут персональными, т. е. это будет запрет на выдачу виз плюс замораживание активов на территории США. С одной стороны, это никак не влияет на экономическую динамику. С другой – я не очень понимаю, почему вдруг американцы введут санкции в отношении крупнокалиберного бизнеса, условно, Потанина – Михельсона – Лисина и т. д. Если бы их лишили свободы передвижения по миру, то это было бы сильным шагом по внесению разлада в элиты. Но этого не будет. А распространение санкций на Пригожина и путинского массажиста мало что изменит в политической ситуации. С третьей стороны, основная масса российских миллиардеров получает свои доходы от продажи сырья (или телефонных частот, как Евтушенков), ничего другого они делать не умеют. Попытка надавить на Путина обернется для них потерей бизнеса, а они слишком жадные и прагматичные, чтобы бодаться с дубом.

Философский камень экономики

2015

Долгое время люди верили в то, что набором некоторых воздействий можно любой материал превратить в золото. И в мире была даже такая наука – алхимия, которая ставила перед собой эту задачу. Но в какой-то момент ученые договорились между собой принять как аксиому – формулировку, не требующую доказательств – что такое невозможно. И алхимия как наука прекратила свое существование. Примерно то же самое было с вечным двигателем. Или с решением задачи квадратуры круга. И многих-многих других. И происходило это совсем не потому, что сама по себе задача переставала быть интересной и привлекательной, а потому, что человечество накапливало достаточно большой набор знаний и опыта, которые позволяли признать задачу, не имеющей решения.

Все это я пишу потому, что, на мой взгляд, дискуссия о том, “что бы такое сделать с российской экономикой, чтобы она начала быстро и устойчиво расти” перешла в очень похожее состояние. Нет, эта задача, безусловно, имеет решение. Хотя на ее пути лежат весьма серьезные препятствия, о которых эксперты в дискуссиях о долгосрочных перспективах нашей страны не любят говорить. Достаточно вспомнить, например, о демографических характеристиках России: наша страна входит не просто в период быстро снижающейся численности населения, но и в период радикальных изменений возрастной структуры населения, когда численность пенсионеров будет расти, а численность работающего населения – снижаться.

Или задуматься о том, что сегодня Россия не производит практически ничего нужного всему остальному миру, за исключением сырья и продуктов его первичной переработки – доля углеводородов, металлов, первичной химии, удобрений, леса и древесины превышает 85 % российского экспорта. Я абсолютно не верю в долгосрочный рост с опорой на собственные силы, на внутренний рынок – это время давно прошло, а относительного ускорения добиваются только те страны, которые стремятся к международной экспансии своих товаров и услуг, к включению страны в международные цепочки производства добавленной стоимости. Или посмотреть на географическую карту мира и подумать над простым вопросом: а во сколько обходится России содержание огромной низкозаселенной территории, существенная часть которой находится в холодном климате с долгими зимами? Где крупные сибирские индустриальные центры расположены в трех-четырех-пяти тысячах километрах от портов, на преодоление которых по российским железным дорогам, требуется огромное количество времени и денег.

Конечно, можно бесконечно говорить о том, что у России есть огромный запас природных ресурсов, которые в другой ситуации могли бы стать действенным источником финансовых ресурсов для экономического обновления страны, как, например, это случилось в Норвегии, или Канаде, или Австралии, или Новой Зеландии. Да, но при этом в мире есть гораздо большее количество стран, которые добились успеха, будучи активными импортерами первичных ресурсов, – Япония, Китай, Южная Корея, Швейцария, Польша… Можно долго рассуждать о достоинствах и высокой квалификации российской рабочей силы, которая на поверку (в среднем, а не по отдельности) далеко не столь квалифицирована и образована, да к тому же и развращена сверхвысокими (по сравнению со странами аналогичного уровня развития) зарплатами.

Одним словом, у России, как и у многих стран, есть свои конкурентные преимущества и недостатки. И давайте признаем, что не их комбинация является причиной поистине бедственного положения российской экономики, которая на ровном месте, при весьма комфортных нефтяных ценах, постепенно потеряла всю динамику развития – темпы движения нашей экономической машины начали устойчиво замедляться с конца 2011 года, когда и снижение нефтяных цен, и западные финансовые санкции были даже не на горизонте, а за его линией. И точно так же нельзя сказать, что в последние пару-тройку лет российские власти допустили какие-то серьезные просчеты в своей экономической политике (оставим в стороне декабрьский финансовый кризис – там были ошибки не в самой выбранной политике, а в медлительности ее реализации и абсолютной потере доверия со стороны рынка), которые что-то сломали в ранее хорошо работавшем механизме.

Для меня диагноз нынешнего состояния российской экономики (и Российского государства в целом) прост и короток – государство за последние пятнадцать лет целенаправленно разрушило всю институциональную среду, которая является основой для частной экономической активности. Разрушен фундамент любой экономической системы – институт защиты прав частной собственности. Именно защитой собственности должен заниматься независимый суд и Право-Охранительные (то есть охраняющие право, закон) органы, вместо которых в стране, как паразиты, расплодились многочисленные силовики, контролирующие и надзирающие структуры, весь интерес которых состоит в том, чтобы бесконечно “доить” бизнес, для чего нужно иметь возможность его бесконечно, бесконтрольно и безнаказанно кошмарить. Разрушен механизм федеративного государства, где интересы регионов должны сдерживать аппетиты федерального центра. Разрушен механизм политической конкуренции и сменяемости власти – выборы не только на федеральном и региональном уровне превратились в фарс, где вся борьба идет за то, кому и в какой пропорции достанется абсолютное меньшинство или кто займет “почетное” второе место. Разрушен механизм “четвертой власти” – независимых СМИ, которая должна рассказывать о всех грехах и прегрешениях власти, вытряхивая и перетряхивая их самые хорошо запрятанные интересы, вместо которой страна получила институт пропаганды, успешно промывающей мозги 85 % российского населения, оправдывающей войну, агрессию и убийства.

В ДНК любого частного бизнеса органически встроен ген роста – стремление к расширению своей деятельности, к повышению своей эффективности и вытеснению за счет этого своих конкурентов, к проникновению на новые рынки. Все эти понятия изначально вложены в бизнес-план любой компании. Для реализации таких намерений бизнес должен инвестировать в свое развитие. Но если речь не идет о государственных компаниях, принимая решение об инвестициях в развитие, бизнесмен должен быть абсолютно уверен в том, что результат инвестиций (прибыль и/или выросшая стоимость компании) достанется именно ему. И что в какой-то момент к нему не придет силовик или надзиратель и не сделает сакраментальное предложение “делиться надо!”, от которого, конечно, можно отказаться, но понимая, что после этого шанс попасть под уголовное преследование с возможностью полной потери бизнеса резко возрастает. Или что в другой момент друг или родственник новоназначенного чиновника не заявит о том, что “эта поляна – моя!” и не начнет с помощью административного ресурса вытеснять всех конкурентов. Для противостояния всему этому и нужен независимый суд – потому как только он может и обязан защищать частные интересы любого гражданина страны. Для этого нужны независимые СМИ, потому как только они могут публично рассказать о действиях чиновников. Для этого нужна политическая конкуренция, потому как только в таком случае во власть смогут прийти представители и защитники интересов всех слоев населения, и, в первую очередь, интересов бизнеса, который сможет безбоязненно выступать в роли спонсора тех политиков, которые реально готовы его защищать.

Вот, собственно говоря, и все, что нужно сделать для того, чтобы построить прочный и надежный фундамент, без которого, а это известно не только строителям, нельзя построить надежный дом. В нашем случае – дом экономического роста. И надеюсь, всем хорошо понятно, что фундамент этот – отнюдь не экономический, а стопроцентно политический.

Нравится это российскому президенту или не нравится, но именно в тяжелейшие 90-е годы был построен политико-экономический фундамент новой России. Местами кривоватый. Местами неприукрашенный. Местами и гвозди торчали. Но тем не менее именно этот фундамент обусловил то “российское экономическое чудо”, которое мы увидели после кризиса 98-го. Когда уже в ноябре того же года промышленность начала расти, а к маю 99-го темпы ее роста стали измеряться двузначными числами. Когда за шесть лет – с 1999-го по 2004-й – добыча нефти в России выросла на 50 %, а металлов – на треть (в скобках отмечу, добыча газа выросла тогда всего лишь на 10 %).

Разрушение политических институтов началось в России с того момента, как у Владимира Гусинского государство отобрало НТВ. Уже потом последовал и разгон этой компании. И дело ЮКОСа. И отмена выборов губернаторов. И ТВ-6. И ВСМПО-Ависма. И формирование “партии власти” на основе полномасштабных фальсификаций всего избирательного процесса – от недопуска кандидатов к выборам до запрета на финансирование любых политических проектов, не подконтрольных Кремлю. И Евросеть. И АвтоВАЗ. И “иностранные агенты”. И многое-многое другое.

Мировой опыт наглядно показывает, что прочные экономические институты и устойчивый экономический рост не могут существовать при разрушающемся или “плывущем” экономическом фундаменте (как, впрочем, и наоборот). Россия на протяжении последних пятнадцати лет пыталась доказать обратное. И одно время кому-то даже казалось, что такое возможно – вспомните эйфорию 2006–2007 годов, когда темпы роста приближались к китайским, а удвоение ВВП казалось почти достигнутым. Но… недолго музыка, как оказалось, играла. У всякого механизма – а экономика любой страны это сложный и инерционный механизм – есть свой запас прочности, свой запас кинетической энергии, которая позволяет не разрушаться и даже двигаться вперед при разрушившемся двигателе. К нынешнему дню российская экономика этот запас явно исчерпала и начала тормозить, а военно-политическая авантюра 2014-го лишь усугубила этот процесс.

Если мы хотим всерьез обсуждать, как восстановить экономический рост в России, то мы должны признать, что без строительства прочного политического фундамента: 1) независимый суд, 2) политическая конкуренция, 3) независимые СМИ – эти дискуссии будут абстрактными и бессодержательными.

Только после того как построен фундамент – ну, или, скажу мягче, сделаны решительные шаги по его созданию, которые не оставляют сомнений в отношении самого проекта, – можно вести дискуссию по вопросам непосредственно экономической политики. И предлагать разделить “Газпром” на добывающую компанию (или две?) и газотранспортную, что давно уже сделано в нефтяной отрасли и ничего, кроме плюсов, ей не принесло. И предлагать приватизировать “Роснефть”. Или, напротив, превратить ее в российский аналог норвежского “Статойла”, которому будут априори отданы лицензии на все нефте- и газовые месторождения, но который будет обязан, во-первых, привлекать партнеров во все свои проекты, отдавая им, в среднем, не менее половины акционерной доли в обмен на инвестиции в совместный проект, и во-вторых, отдавать все свои доходы не в не прозрачную кормушку Кремля под названием “Роснефтегаз”, а в Фонд национального благосостояния или в Пенсионный фонд.

Только после этого имеет смысл обсуждать вопрос о том, стоит ли поддерживать выдвижение Алексея Кудрина (со всеми им наработанными в рамках КГИ инициативами) на пост премьер-министра, и насколько эффективнее окажется он, чем действующий премьер. После. А не до. Потому что если Кудрина, как он этого сам страстно желает, назначат премьер-министром сегодня, то построить очень красивый дом при полном отсутствии фундамента ему не удастся. Вернее, удастся, если он сможет преодолеть закон всемирного тяготения. Но этого, как и найти философский камень, не удалось еще никому. Так стоит ли тратить силы на поиск того, чего не существует? На поиск потерянного пятака под фонарем? Вернее, стоит ли делать вид, что можно найти другой ответ, а не тот, который и так хорошо известен всем? Но слышать который Кремлю не хочется?

Первый год очередного срока: итоги

2019

Первый год очередного президентского срока Владимира Путина не принес никаких неожиданностей: экономика вяло росла, даже остановившись в третьем квартале, но компенсировав эту остановку “героическим рывком” в четвертом квартале, когда Росстат сначала пересмотрел в сторону повышения данные по строительству, обнаружив бурный рост инвестиций, а потом еще больше удивил всех, включая кураторов из Минэкономразвития, подняв первую оценку ВВП за 2018 г. до нереалистичных, по мнению большинства экспертов, 2,3 %; тренд снижения доходов населения переломить не удалось, они снова упали на 0,2 %, хотя в начале года, казалось, бюджет сделал все от него зависящее, резко увеличив выплаты бюджетникам.

Как и в предыдущий год, существенную поддержку оказали внешнеэкономические условия: цена нефти большую часть года росла, и среднегодовая цена ($ 70,01 / баррель) оказалась на 32 % выше, чем годом ранее[59]; отмена ограничений на добычу нефти в рамках ОПЕК в удобное для российских нефтяников время позволила им быстро нарастить добычу и экспорт во второй половине года; снижение добычи газа в Северном море привело к росту европейского спроса на российский газ; мировой спрос на уголь продолжал расти, что не только привело к росту его экспорта из России на 11 %,[60] но и оказало существенную поддержку железнодорожному транспорту; пусть не рекордный, но хороший урожай зерновых позволил удержать на высоком уровне их экспорт; проведение ЧМ-2018 подхлестнуло спрос на пассажирские перевозки и оживило местный бизнес в полутора десятках крупных российских городов.

Важнейшим фактором влияния на российскую экономику в последние пять лет стала внешняя политика России и введенный в ответ на это режим западных санкций. Две волны усиления санкционного давления – в апреле и августе 2018 года – привели к снижению курса рубля примерно на 10 %, что привело к удорожанию импорта и к снижению спроса экономики на импортные товары. С учетом зависимости потребительского рынка и рынка инвестиционного оборудования от внешних поставок, безусловно, вызванная санкциями девальвация рубля сыграла свою негативную роль в торможении инвестиционной активности и “съела” начавшийся в первом полугодии рост реальных доходов населения.

Хотя Кремль стал уже публично признавать негативное влияние западных санкций на российскую экономику, никакого смягчения российской внешней политики в интересах экономики не случилось; более того, можно говорить о том, что градус напряженности в российско-американских отношениях постепенно нарастал.

В целом, если оценивать прошедший год исключительно количественно, то он мало чем отличается от года предыдущего, чего нельзя сказать об экономической политике российских властей.

Больше года перед президентскими выборами Кремль поддерживал в медиа-пространстве иллюзию конфликта и борьбы между так называемыми программами Кудрина и Столыпинского клуба, так и не отдавав предпочтения ни той, ни другой. То, что было продекларировано после инаугурации в мае 2018 г., лучше всего описывается известной фразой из Гоголевской “Женитьбы”: “Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича….” – по сути дела, помощники Путина взяли макроэкономическую часть из программы Кудрина и добавили к ней дирижистско-инвестиционную концепцию программы Столыпинского клуба.

С макроэкономикой все просто: Путин хорошо помнит кризис августа 1998-го и не намерен поддерживать политику, хотя бы в малейшей степени направленную на дестабилизацию бюджета. Не случайно на протяжении всех 19 лет он держит у руля финансово-экономического блока представителей Минфина образца 1998-го года – Кудрина, Голикову, Игнатьева, Улюкаева, Вьюгина, Куделину, Силуанова – сторонников суперортодоксальной и сверхжесткой политики, исключительной целью которой является достижение “священных” показателей бюджетной стабильности. Впрочем, у Путина нет оснований им не доверять: их советы, рекомендации и продавленные решения помогли российской экономике пройти через тяжелейший кризис 2008-го и достаточно быстро восстановить равновесие после кризиса 2014–2015 гг. Ну а когда министр финансов Силуанов согласился на увеличение бюджетных расходов (за счет повышения ставки НДС и повышения пенсионного возраста) и в придачу “расщедрился” на создание Фонда развития (за счет 1 %-ного дефицита бюджета), то никаких сомнений в том, что проводимая бюджетная политика является правильной, у Путина не должно было остаться.

В отношении политики Центрального банка сомнений у Путина было еще меньше: стабилизация ситуации на валютном рынке за счет перехода к плавающему курсу рубля (и выросших цен на нефть), наконец-то реализованное снижение инфляции до уровней ниже 5 % годовых обеспечивали поддержку президентом всего, что бы Центральный банк ни предлагал. Провалы банковского надзора и консолидация более чем 75 % активов банковского сектора под контролем государства, похоже, не сильно волнуют Кремль – линия на национализацию прослеживается не только в финансовом секторе, а покрытие за счет бюджета (в данном случае, за счет печатного станка) убытков банков и компаний, находящихся в госсобственности или принадлежащих “правильным” бизнесменам, давно уже стало нормой российской экономической политики.

В такой ситуации у внутренних или посторонних критиков супержесткой макроэкономической политики, оказывающей удушающее воздействие на экономику – повышение налогов и повышение процентной ставки в условиях вялого роста – не было никаких шансов добиться от президента согласия на ее смягчение.

Однако оборотной стороной незыблемости позиций макроэкономического блока в глазах Кремля стала верность Минфина и Центробанка принципу “я не я, и лошадь не моя!” – и то, и другое ведомство фактически заявили о том, что темпы экономического роста не входят в сферу их ответственности. Между тем, нарастающий разрыв между темпами роста российской и мировой экономик – в то время как последняя в 2012–2018 годах устойчиво росла со скоростью выше 3,5 % в год, среднегодовой рост российского ВВП составил 1,1 % – стал главным тревожным моментом для Кремля, а тезис об экономическом прорыве стал доминирующим в риторике Владимира Путина.

Поскольку макроэкономический блок самоустранился от решения проблемы темпов роста, Путину не оставалось ничего иного, как опереться на альтернативную команду, во главе которой, разумеется, встал помощник президента по экономике Андрей Белоусов, являющийся ярко выраженным приверженцем дирижистской концепции роста, в которой главенствующая роль отводится государственным инвестициям. Отсюда появились нацпроекты, оцениваемые в 28 триллионов бюджетных рублей, знаменитое “письмо Белоусова”, в котором он указал Путину на сверхдоходы сырьевых компаний и предложил использовать эти ресурсы для финансирования госпроектов, выстраивание очередной, инвестиционной, вертикали власти, вдоль которой вниз идут планы и деньги, а вверх отчеты.

Тема нацпроектов и госинвестиций настолько увлекла их идеологов, что при написании майского указа тема доходов населения ушла на второй (если не на третий) план и из него исчезли какие-либо цифры, обещания или ориентиры в этой области.

Госплановизация экономической политики, очевидно, еще бесконечна далека от венесуэльского уровня, но весенний “бензиновый кризис” и его слабое повторение осенью 2018 года оказались весьма показательными с точки зрения проникновения этой концепции в головы правительственных чиновников. Хотя по своим масштабам рост цен на бензин, в целом, был весьма умеренным (8–10 % за год), он вызвал необъяснимо резкую реакцию в Кремле и подтолкнул правительство к использованию механизмов замораживания цен, чего Путин избегал на протяжении своих предшествовавших 18 лет. На мой взгляд, этот “тектонический сдвиг” в экономической политике остался малозамеченным и недооцененным, что можно понять: никаких конкретных решений, которые оказывают влияние на повседневную жизнь, принято не было. Однако если Кремль пойдет по этому пути дальше, то грядущие новации могут оказаться гораздо более заметными и могут привести к серьезным изменениям во всей конструкции российской экономики.[61]

Пенсионная недореформа

В отличие от многих я не расцениваю как значимые с точки зрения экономической политики те решения по повышению пенсионного возраста, которые были приняты в прошедшем году. На профессиональном уровне уже давно стало очевидно, что для долгосрочного балансирования пенсионной системы правительству (независимо от того, кто в нем будет сидеть) придется делать выбор между тремя плохими решениями: повышением пенсионного возраста, повышением ставки пенсионных взносов или снижением реального уровня пенсий. К этому решению Путин был готов, и его принятие отложили на после президентских выборов, чтобы избежать публичного проявления негативных эмоций. Поэтому обоснованные претензии возникают не к самому решению, а к тому, что оно было недостаточно растянуто во времени, к тому, что его реализация могла безболезненно начаться через 2–3 года, к тому, что в стороне от повышения пенсионного возраста остались силовики, военнослужащие, к тому, что размеры пенсий высших госчиновников достигли немыслимых величин. Но даже если бы все эти вопросы были решены с максимальной аккуратностью, это бы не означало каких-либо изменений в политике.

То, что случилось в пенсионной системе России в 2018 году, нельзя назвать словом “реформа”, поскольку при этом никакие базовые принципы пенсионной системы не были затронуты. Главная претензия в адрес властей состоит в том, что после того, как в 2013 году была разрушена обязательная накопительная система, ничего на смену ей не было построено.

С одной стороны, это означает, что тот механизм формирования длинных денег, который существовал до 2013 года и который подпитывал российский рынок облигаций, прекратил свое существование, и никаких шагов для его поддержки правительство не смогло принять по непонятным причинам – при всех вопросах к системе ИПК (индивидуального пенсионного капитала) эта концепция вполне понятна, логична и имеет право на существование; ее основные контуры были обрисованы уже в конце 2015 года, однако даже до предъявления законопроектов на обсуждение дело с тех пор не дошло.

С другой стороны, любая пенсионная система имеет супердлинный временной горизонт и затрагивает интересы тех, кому сегодня 20–25 лет. В этой связи всем понятно, что нынешняя пенсионная система, опирающаяся исключительно на солидарно-распределительный механизм – выплата пенсий за счет взносов, уплачиваемых сегодняшними работниками, – не в состоянии будет обеспечивать достойный уровень пенсий уже через 20–25 лет, и что пенсионные накопления могут создать дополнительный источник для получения пенсий только через весьма длительный период времени. Следовательно, любое промедление с началом функционирования накопительной системы будет означать растущую нагрузку на бюджетную систему в будущем или будет вести к снижению уровня жизни пенсионеров.

В этой связи неспособность правительства принять решение по этому вопросу лишь усугубляет положение дел в экономике, поскольку не позволяет задействовать даже те механизмы поддержки роста, которые доступны Кремлю сегодня.

Подведем итоги: российская экономика в 2018 г. вяло росла, опираясь исключительно на улучшавшиеся внешнеэкономические условия; принятые решения по повышению налоговой нагрузки и процентной ставки будут тормозить и без того недостаточно быстрый рост; проблема низких темпов роста стала всерьез беспокоить Кремль, решать ее он решил с помощью возврата назад к госплановской практике, что вряд ли приведет к достижению желаемых целей. В то же время Кремль не может ничего предложить обществу для решения проблемы продолжающегося снижения доходов населения, а это означает, что холодильник будет более уверенно демонстрировать свое преимущество над телевизором.

Цена крымcкой загогулины

2019

Пять лет назад, 18 марта 2014 года, Владимир Путин торжественно объявил о присоединении Крыма к России, и этот “мини-юбилей”, несомненно, является хорошим поводом поговорить о плюсах и минусах того решения, о том, что получила наша страна и что ей пришлось за это заплатить.

Начнем с плюсов, которых, на мой взгляд, не очень много. 27 тысяч квадратных километров территории (0,15 % от общей территории России), 2,2 миллиона новых жителей – это объективные данные, к которым можно добавить субъективные положительные эмоции значительной части населения от “восстановления исторической справедливости”, от “возврата исконно русских земель” и от “восстановления статуса великой державы”, которая наравне с США может делать в современном мире все, что хочет, понимая, что ей за это ничего не будет. (Отметим в скобках, что Китай в его нынешнем состоянии не может претендовать на статус великой державы – ход торговой войны с США наглядно это доказывает). При очень большом желании ко всему этому можно добавить положительные эмоции крайне небольшой части российского населения, которой удалось лично обогатиться в этот момент, присвоив себе больший или меньший кусочек чужой собственности, воспользовавшись ситуацией юридической анархии, или поучаствовав в распиле бюджетных денег, пролившихся дождем над засушливым полуостровом.

Возможно, у кого-то найдутся еще какие-то “плюсы”, которые удалось приобрести России за счет присоединения Крыма, но не уверен, что их будет много и они будут более весомыми, чем перечисленные выше. И, значит, можно переходить к цене вопроса, к обсуждению того, чего и сколько заплатила наша страна за полученное.

Крым всегда был территорией, требовавшей финансовой поддержки из центрального бюджета – и во времена Советского Союза, и будучи в составе независимой Украины. После присоединения к России никакого чуда не случилось, гигантских месторождений золота или углеводородов, которые могли бы создать экономическую базу для региона, на полуострове обнаружить не удалось, поэтому даже для поддержания существовавшего бюджетного и коммунального хозяйства российскому федеральному Минфину срочно пришлось изыскивать 55 миллиардов рублей уже в 2014 году. В последующие годы эта сумма только увеличивалась – нужно было повышать зарплаты крымским бюджетникам, которые были в разы ниже, чем в российских регионах, нужно было финансировать различные проекты, которые должны были повысить уровень социальной и коммунальной инфраструктуры до уровня, сопоставимого со среднероссийским, – в 2019 году безвозмездные перечисления из федерального бюджета в бюджет Крыма составят 150 млрд рублей, а всего за 2014–2019 годы сумма дотаций / субвенций / подарков из федерального бюджета составила около 580 млрд рублей.

Не стоит забывать, что Севастополю придан статус самостоятельного российского региона, то есть у него имеется самостоятельный бюджет, который также не может сводить концы с концами без поддержки из Москвы, сумма которой за 2014–2019 годы составила чуть менее 120 млрд рублей. Таким образом, напрямую федеральный Минфин передал на полуостров 700 млрд рублей.

Российская статистика радостно рапортует о том, что сумма собираемых в Крыму налогов стремительно растет, и по темпам этого роста Крым входит в число лидеров среди российских регионов, но при этом стыдливо умалчивается о том, что существенная часть этих налогов является производной от наращивания бюджетных расходов и от реализации государственных инвестиционных программ на территории полуострова. В целом, за счет денег федерального бюджета в Крыму финансируется 75–77 % расходов регионального бюджета, в Севастополе – около 60 %, и эти показатели остаются достаточно стабильными.

Помимо прямых расходов федерального бюджета, есть расходы косвенные, расходы на выплату пенсий крымским пенсионерам, которых пять лет назад было примерно 550 тысяч и еще 110 тысяч в Севастополе, средняя пенсия которых в апреле 2014 г. составляла 5600 рублей и была повышена в два раза, до среднероссийского уровня, уже к середине того года. Очевидно, что все расходы по выплате пенсий на протяжении 2014 года в полном объеме финансировались из Пенсионного фонда России, так же как и разница между собираемой на полуострове суммой взносов на пенсионное страхование и суммой выплачиваемых пенсий. С учетом данных о численности рабочей силы и о средней зарплате, не забыв при этом о “десятине” на содержание аппарата ПФР, я получил сумму в 200 млрд рублей, которую ПФР потратил за этот период на выплату пенсий крымчанам и севастопольцам.

Итого получается 900 млрд рублей из федерального бюджета. Но давайте не будем забывать, что российское государство исключительно изобретательно в том, каким образом можно изъять еще немного денег из наших с вами кошельков для того, чтобы потратить на такие государственные нужды, от которых нам с вами, что называется, “ни жарко, ни холодно”. Одним из главных инструментов таких изъятий являются различного рода государственные компании, которые, формально являясь акционерными обществами, зачастую удовлетворяют интересы лишь одного, главного акционера. Этих компаний много, главные из них (в смысле изъятия денег из наших кошельков) – это энергетики и газовики, на которых федеральное правительство возложило существенную часть расходов, связанных с инвестициями в инфраструктуру Крыма: энергомост, газопровод Кубань-Крым, строительство ТЭЦ с искусно уведенными из-под санкций сименсовскими турбинами, газификация полуострова… Добавим к этому мост через Керченский пролив, автодорогу “Таврида”, вложения в реконструкцию региональных автодорог – в итоге получается еще около 600 млрд рублей за 2014–2019 годы.

Полтора триллиона рублей. Очень грубо, по 10 тысяч с каждого российского гражданина, включая беспомощных стариков и младенцев. Или расходы федерального бюджета на образование на протяжении двух лет. Или расходы на здравоохранение на протяжении трех лет. Или расходы на культуру на протяжении 15 лет. Или финансирование Российской академии наук в течение 357 лет.

Много это или мало? Думаю, что каждый может сам ответить на этот вопрос. Но было бы неправильно сводить разговор о цене, которую Россия заплатила за присоединение Крыма, исключительно к деньгам. Во-первых, деньгами не все можно измерить. Во-вторых, присоединение Крыма повлекло за собой сильнейшие качественные изменения в жизни России и россиян, оцифровать которые можно будет, в лучшем случае, лишь через пару десятилетий.

Крым расколол российское общество на “партию войны” и “партию мира”, на “своих” и “чужих”, на патриотов и национал-предателей, на гонимых и гонителей. Одни, более многочисленные, но менее рефлексирующие и менее думающие о будущем страны, стали опорой национал-шовинистических настроений, близких к фашизму, сформировали 86 %-ную поддержку Владимиру Путину и его внешне- и внутриполитическому курсу. Другие, гораздо меньшие числом, но лучше знающие российскую и мировую историю и хорошо понимающие последствия авторитарного правления, были лишены всяческих прав на участие в политической жизни страны и не могут сделать ничего иного, как огрызаться из “либерального гетто”. Или уезжать из своей страны, кто куда, потеряв надежды на изменение правил жизни в России.

К этим политическим беженцам, голос которых все-таки слышен, присоединились десятки тысяч молчаливых эмигрантов, которые потеряли надежду на реализацию на родине своих талантов, будь то в бизнесе или в искусстве. Эти люди составляли значительную часть креативного класса, от дел которого зависит будущее страны. Уехали будущие Сергеи Брины и Сергеи Рахманиновы, Федоры Шаляпины и Владимиры Набоковы. Никто не ведет их учет, кто-то говорит даже о двух-трех миллионах уехавших за последние десять лет, и большинство из них вряд ли вернется в Россию, если им суждено будет добиться успеха или просто устроить свою жизнь на чужбине.

Отъезд из страны одного-двух процентов населения мог бы быть не столь критичным, если бы речь не шла о наиболее энергичной и креативной части общества. Уезжают более молодые и амбициозные, предпочитая менять свою судьбу, а не судьбу своей страны, рискуя при этом собственной жизнью. Эмиграция значительной части креативного слоя сама по себе создает существенные ограничения для развития человеческого капитала в стране, для прорывов в науке и технологиях, для структурной перестройки экономики, без которой Россия будет обречена оставаться сырьевым придатком более успешных соседей. Но эмиграция дополняется возведением очередного “железного занавеса” между Россией и развитым миром, что стало следствием агрессивной внешней политики и захвата части территории соседнего государства. С одной стороны, страны Запада, желая повлиять на Кремль, вводят санкции, ограничивающие доступ российской экономики к западным рынкам капитала и к современным технологиям, что перекрывает приток в Россию иностранных инвестиций, без которых невозможно стать несырьевой частью мировой экономики. С другой стороны, Кремль, видя во всем желание Запада разрушить Россию и ее посконные ценности, не стесняется размахивать ядерной и неядерной дубиной, демонстрируя всем, что “нас лучше не трогать”, и радостно крича с телеэкранов “Ага! Боятся, значит, уважают!”.

На языке цифр итоговой ценой присоединения Крыма стала стагнация экономики. За пять посткрымских лет ВВП России вырос менее чем на 2 %, при том, что мировая экономика выросла за это время на 19 %. По темпам экономического роста в этот период Россия занимает “почетное” 173-е место из 193-х стран, данные по которым дает Международный валютный фонд, уютно устроившись между Багамами и Чадом сверху и Азербайджаном и Беларусью снизу. Реальные доходы населения снижались на протяжении всей пятилетки, сократившись в итоге на 11 %, и даже самые завзятые оптимисты не берутся спрогнозировать, сколько лет понадобится на их восстановление до докрымского уровня.

Если же отложить калькулятор в сторону и взглянуть на случившееся более широко, то следует признать, что пять лет назад случилось событие, которое круто изменило траекторию развития нашей страны, такая крымская загогулина. Конечно, у меня нет магического хрустального шара, и я не могу предвидеть будущее – возможно, через какое-то короткое время в России случится что-то такое, что позволит с относительно небольшими, по историческим понятиям, последствиями преодолеть все, о чем я говорил выше, – но, если предположить, что все случившееся – это всерьез и надолго, то, к сожалению, приходится говорить о том, что в марте 2014-го Россия снова, как и в октябре 1917-го, сошла с той траектории развития, которая считается нормальной для стран европейской цивилизации, и отправилась искать неизвестно что в историческое болото. В прошлый раз наша страна бродила в том болоте 75 лет…

Слово автору

О себе, о жизни, о ситуации

2018, интервью для сайта OFF THE RECORD

Расскажите про своих родителей.

Им обоим за восемьдесят. Живут под Москвой. Папа окончил Бауманский институт, мама – Московский энергетический. Всю сознательную жизнь они прожили в Жуковском, центре российской авиации. Папа сначала работал в НИИ приборостроения, потом в конструкторском бюро Туполева инженером по вычислительным машинам. Мама после института пошла в тот же НИИ. Когда у моего младшего брата возникли проблемы со здоровьем, ей пришлось менять график, и она пошла в техникум преподавателем вычислительной техники.

Классический советский жизненный путь.

Как они вас воспитывали?

“Кнутом и пряником”. Отличником я не был, но схватывал предметы налету и домашние задания обычно не делал. В журнале рядом с моей фамилией двойки за невыполненную домашнюю работу часто соседствовали с пятерками за ответы у доски или контрольные. Я дружил с хулиганами, хотя сам хулиганом не был. Были и приводы в милицию. С детства я любил заниматься спортом и с четвертого класса тратил на это много времени. Доставлять окружающим проблемы сил уже не хватало.

Вы технарь или гуманитарий?

Абсолютный гуманитарий. Я всегда хорошо считал, но технические вещи меня никогда не интересовали. В отличие, надо сказать, от моего брата, который в этом смысле – в родителей. Вообще я думаю, что у меня это от мамы. Хоть она всю жизнь и работала по техническим специальностям, но мне кажется, это было не ее. Попытки родителей научить меня паять и тому подобным вещам окончились фиаско. В какой-то момент они от меня отстали и предоставили возможность самому заниматься своей судьбой.

Вы поступили и окончили экономфак МГУ. Мне представляется, что советская экономика имела примерно такое же отношение к экономике нормальной, как макароны по-флотски к спагетти карбонара. Чем она вас так заинтересовала?

Я поступал на экономфак взрослым человеком, мне был двадцать один год. К тому времени я уже пожил полунезависимой жизнью и понимал, что нужно как-то себя кормить. На дворе было начало восьмидесятых, и я не испытывал сомнений относительно прочности Советского Союза, хотя понимал всю дефектность его общественного устройства.

Нужно было выбрать из неинженерных специальностей что-то, что позволило бы зарабатывать. К медицине душа не лежала. Так что выбор факультетов был небольшой: педагогический, юридический и экономический. Юридический в Советском Союзе был, понятно, совсем тухляк. Я всерьез раздумывал над педагогическим, но Бог отвел. Как потом выяснилось, к преподаванию я категорически не приспособлен. В результате такого прагматично-циничного анализа я и остановился на экономфаке.

Вы говорите, что уже тогда понимали дефектность советской системы. Это было результатом ваших собственных наблюдений, влияния родителей или чего-то еще?

Моих собственных наблюдений. Родители политикой не интересовались и диссидентами не были. В моем детстве, в 70-х, Жуковский снабжался хорошо. Но по мере взросления я мог наблюдать, как ухудшается ситуация, как с полок магазинов пропадает одно, другое и третье, как растут очереди. К восьмидесятому году каждая поездка в Москву предполагала необходимость привезти в Жуковский какие-нибудь продукты. Было несложно понять, что так быть не должно.

Или вот подумайте: тебе восемнадцать лет, ты идешь на свои первые выборы, а в бюллетене у тебя один человек, из которого тебе и нужно “выбрать”. Если тебе, как тогда моим родителям, за сорок, то для тебя это уже вопрос привычки, ты над этим не задумываешься. А я задавался вопросом: а в чем выбор-то? Вопросы у меня накапливались, но в открытый протест не выливались. Скорее, приходило понимание дефектности системы и необходимости найти возможность в ней существовать. Границы были на замке, так что уехать было нельзя.

А вы думали тогда, что было бы хорошо уехать?

Не думал совсем. У меня над кроватью висела карта мира. Вот по ней я его и изучал. Когда я спрашивал родителей, можем ли мы куда-то поехать, они отвечали, что нет, не можем. Почему? Ну вот потому. Так у меня это и отложилось. Родители же на эту тему сильно не парились, тем более что денег у нас особенно и не было. Большая часть уходила на еду и одежду. Отпуск на море был, может быть, раз в три года.

Вы помните свой первый раз за границей?

Да, очень хорошо. Это был 1984 год, Венгрия. Я туда поехал после третьего курса по системе студенческого обмена.

И как были впечатления?

Хоть это и была страна соцблока, но все равно это как сравнить черно-белый телевизор и цветной или “Жигули” с “Тойотой”. Начать с того, что там в магазинах не было дефицита. Потом сам Будапешт, его внешний вид, лишенный всей этой совковой пропаганды. Ну и, конечно, венгерские студенты, которые говорили и думали гораздо свободнее своих советских ровесников. И это я молчу про музыку, абстрактную живопись…

Вторая поездка у меня состоялась только через пять лет, в Финляндию. Я тогда сказал, что для того, чтобы заручиться народной поддержкой экономических реформ, нужно все население Советского Союза отправить в тур по Финляндии. Пары часов было бы достаточно: показать им магазин продуктовый, магазин промтоварный, обычную школу и обычную же квартиру.

Мама первый раз побывала за границей в 1992 году, когда ей было пятьдесят шесть лет. Это был Хельсинки. Я тогда работал в Банке Финляндии. Первые два дня я ее даже в супермаркет не водил, чтобы избежать чрезмерных потрясений. Говорил, что, мол, давай сначала по городу просто погуляем, ты осмотришься…

Как вас угораздило оказаться в правительстве за полтора года до распада Союза?

Повезло. В университете я дружил с Ирой Ясиной, дочерью Евгения Григорьевича Ясина. Тот был профессором, уважаемым человеком. Поэтому у него всегда было что поесть, а для вечно голодных студентов это очень заманчиво. Жили они, правда, далековато, в Перово. Впоследствии, начиная с третьего курса, Ясин преподавал у нас экономическую статистику. Его лекции я до сих пор считаю в числе наиболее интересных. Для четверокурсников он организовывал своего рода бизнес-игру, в которой я с тремя другими студентами решил поучаствовать. В это время мы и сдружились.

После выпуска он пригласил нас к себе в лабораторию [прим.: Центрального экономико-математического института Академии наук СССР]. Я и двое моих друзей согласились, а один пошел в университетскую аспирантуру. Это было непростое решение. В то время средняя зарплата по стране была рублей 230, а у тебя, стажера-исследователя, в первый год – 105; во второй – в 120; третий, когда ты уже младший научный сотрудник, – 130. Я женился на пятом курсе, и у меня к тому времени уже был ребенок.

В стране шла Перестройка, проводились экономические эксперименты, так что работать было интересно. В 1987-м лаборатория Ясина получила кураторство над экономическим экспериментом в Минэлектротехпроме. Так у меня появился выход на замминистров, директоров департаментов, предприятий и т. д. Мы много ездили по стране, смотрели, как реально устроена экономика. Начиная с 1988 года в Совете министров начали писать концепции экономических реформ, поскольку их необходимость стала к тому времени совершенно очевидна. Рабочая группа под руководством Рыжкова [прим.: Николая Ивановича, председателя Совета министров СССР] собиралась в пансионате “Сосны” на Рублевке. Туда начал ездить Ясин, потом один из его замов, а потом и я, хотя мне тогда еще не было и тридцати. Сначала я просто слушал. Но поскольку я всегда был наглый, в какой-то момент начал вмешиваться в дискуссии. Ясин шикал, но Николай Иванович поддерживал и говорил: “Пусть скажет”.

В 1989 году в Совете министров была создана комиссия Абалкина [прим.: Леонида Ивановича, зампреда Совета] по экономическим реформам. В эту комиссию Ясина пригласили руководить одним из отделов. Он позвал с собой трех человек из лаборатории. Из всех согласился только я.

Почему?

В то время уже начались хозрасчеты, кооперативы; появилась возможность зарабатывать. Зарплата в 130 рублей превратилась в 300–350. А тут нужно было пойти на бюрократическую работу и с 9 до 18 перекладывать бумажки. Меня Ясин убедил следующим. Он сказал, что обратно в Академию наук мы вернуться всегда успеем, а вот попасть в правительство и посмотреть, как там все устроено, второго шанса может и не быть.

Так и получилось. В комиссии Абалкина я проработал пятнадцать месяцев и ни секунды не пожалел. Было безумно интересно, несмотря на то, что у меня была самая низшая должность. Потом премьер-министром стал Павлов [прим.: Валентин Сергеевич], ему комиссия стала не нужна, и он ее прикрыл. Ясина приютил Аркадий Вольский в Научно-промышленном союзе, который впоследствии стал Российским союзом промышленников и предпринимателей.

Три реперные точки: путч 91-го, распад СССР, расстрел Белого дома в 93-м. Какие у вас воспоминания об этих событиях?

Я принимал участие в составлении программы “Пятьсот дней” [прим.: непринятый план перехода к рыночной экономике] со стороны Горбачева и был сторонником сохранения Союза. Августовский путч застал меня в Крыму, где я отдыхал с семьей. Наблюдал все оттуда, потому что выбраться было практически невозможно. Мне было понятно, что это переворот. Мы сидели на пляже, слушали радио. По телевизору, ясное дело, ничего не показывали. Было страшновато, особенно первый день.

На второй день стало видно, что ничего у путчистов не получается. А чуть позднее стало очевидно, что они добились совершенно противоположного: после путча руководящие органы СССР были фактически расформированы. Союзный договор никто подписывать не собирался, и респулики намеревались разбегаться. Тогда Явлинский [прим.: Григорий Алексеевич, замруководителя Комитета по оперативному управлению народным хозяйством СССР, временно исполнявшего функции союзного правительства] предложил написать экономический договор, который определял бы формат экономического сотрудничества политически независимых друг от друга республик. Я участвовал в его разработке. К началу ноября стало понятно, что экономический договор также не будет подписан, Советский Союз дышит на ладан, а у Горбачева нет ни сил, ни желания бороться.

В это время я получил приглашение от Банка Финляндии поработать полгода в их исследовательском подразделении, специализировавшемся на СССР. В январе 92-го я благополучно уехал в Хельсинки, где проработал до лета. В конце того же года на смену правительству Гайдара [прим.: Егора Тимуровича] пришло правительство Виктора Степановича Черномырдина, замом у него был Борис Федоров, которого я знал со времен “Пятисот дней”. Он также возглавлял Минфин, куда и позвал меня своим замом. Команда Гайдара была категорически против меня, памятуя, что я выступал за сохранение Союза; Черномырдин меня не знал, так что оформлялось все долго.

Так или иначе, с конца мая 93-го я уже был замминистра финансов. Находясь внутри, я хорошо видел, что Верховный Совет блокирует абсолютно все, никуда не дает двигаться, не позволяет нормализовать жизнь. Руслан Орехов, бывший тогда главой Государственно-правового управления президентской Администрации, показал мне указ о роспуске за несколько часов до подписания и спросил мое мнение. Указ мне, конечно, не понравился, но я понимал, что другого выхода нет. К тому времени все альтернативы были уже перепробованы.

Во время стрельбы по Белому дому я был в командировке на Филиппинах, где подписывал межправительственные соглашения. Помню, в этот день был ураган, пальмы под ветром лежали параллельно земле. По CNN показывали танки, стрелявшие по Белому дому. Улететь было невозможно. Я позвонил домой, спросил, что происходит. Жена ответила, что в принципе в городе жизнь продолжается. Такой вот парадокс: на улицах стреляют танки, а жизнь идет своим чередом.

Сейчас, оглядываясь назад, я своего мнения не меняю. Решение было плохим, но все альтернативы были еще хуже. Возможно, идеологически Хасбулатов [прим.: Руслан Имранович, председатель Верховного Совета] был прав, но он был слишком амбициозен, неспособен к компромиссу. Он очевидно хотел стать номером один и отчаянно боролся за власть. Я считаю, что силовое столкновение спровоцировал он, превратив политический конфликт в мятеж.

В преамбуле к вашему интервью в апреле 2017 года “Газета. ру” представила вас следующим образом: “Бывший первый зампред ЦБ, а сегодня просто экономист из Вашингтона”. Вас не задевает такое противопоставление: в прошлом важный человек, а сегодня “просто экономист”?

Нет. Более того, в какой-то момент я сам начал так представляться. Я ушел из Центрального банка в 1998 году. И когда почти двадцать лет спустя тебя по-прежнему представляют бывшим зампредом ЦБ, это несколько странно. Я уже настолько бывший зампред…

В том же году вы дали другое интервью. На этот раз украинскому изданию LB.ua. Там вы назвали две причины своего переезда в США. По вашим словам, первая причина заключалась в том, что вы столкнулись с ситуацией, когда “попросту нет работы и ты не можешь зарабатывать себе на жизнь”. Как так случилось, что в 2013 году человеку с вашим резюме и квалификацией в России не нашлось работы? Ваши бывшие коллеги:

Сергей Дубинин, Олег Вьюгин, Андрей Клепач – трудоустроены, и неплохо.

Думаю, разница между нами состоит в том, что я оказался вовлеченным в политическую жизнь. Был в руководстве ПАРНАСа, немного помогал в организации осенне-зимних протестов 2011–12 годов – вот правоохранители и взяли на карандаш. Все, кто пошел в политику, столкнулись с той или иной формой давления.

Вы тогда не отдавали себе отчета, что можете повредить своей карьере?

Всю свою сознательную жизнь я находился в состоянии внутреннего конфликта между нуждами карьеры и свободой самовыражения. После “черного вторника” 1994 года, когда сняли Геращенко и Дубинина [прим.: Виктора Владимировича и Сергея Константиновича, главу ЦБ и и.о. министра финансов соответственно], я, будучи замминистра финансов, написал заметку в газету “Московские новости”, где сказал, что в стране произошел экономический госпереворот. Люди, ни черта не понимающие в экономике, зачистили всю экономическую верхушку. Через два дня мне по “вертушке” звонит какой-то человек из Кремля и спрашивает, мол, Сергей Владимирович, это правда вы написали? Я говорю, что да, я написал. Он продолжает: “Вы правда так думаете? Не жалеете о том, что так сделали?” Я говорю, что правда и что не жалею. Человек хмыкнул и повесил трубку. Так что я всегда был готов отстаивать свою точку зрения. Тем более, что я считал тогда и считаю сейчас, что пойди тогда власть на компромиссы и реформы, сегодня ситуация в России была бы принципиально иной.

После 1998 года многие мои коллеги из бывшего руководства ЦБ сделались “врагами родины” и ходили под уголовными делами. Руководители же Минфина чудесным образом были ни в чем не виноваты и получили продвижение по службе. Какое-то время у меня были иллюзии, что настроения поменяются и меня позовут обратно. Потом понял, что не позовут. Тогда и начал строить новую карьеру как эксперт. Мне нравилось работать в Советах директоров компаний: мои знания в области крупного бизнеса, международного бизнеса и банковской системы приносили реальную пользу тем компаниям, с которыми меня сводила жизнь.

Я работал в Советах директоров трех госкомпаний: “Аэрофлота”, “Объединенной зерновой компании” и “Объединенной авиастроительной корпорации”. Проблемы возникали постепенно. В одной из компаний меня сначала разжаловали из председателя в рядового члена Совета, в другой – не переизбрали вовсе. Летом 2013 года представителю Александра Лебедева, который поддерживал мою кандидатуру, просто не дали проголосовать на собрании акционеров “Аэрофлота”. Хотя у него был пакет, который меня точно проводил в состав Совета. Тогда мне стало окончательно понятно, что все предыдущие проблемы также были неслучайны.

Давление властей стало ощущаться, когда протестное движение сошло на нет. Тогда уже ничего нельзя было изменить, зубную пасту обратно в тюбик не затолкаешь. С какого-то момента я начал сталкиваться с однотипной ситуацией: договариваешься с кем-то о контракте, осталось только подписать, а он раз – и передумал. Второй – то же самое. Говорит, мне там сказали, что не надо. С третьим договариваешься-договариваешься, а он вдруг решает, что вопрос больше не актуален и предлагает вернуться к нему через несколько лет.

Это мелочность власти или обдуманная стратегия?

Их подход: вы создаете проблемы нам, мы создаем проблемы вам. Мне при личной беседе сказали прямо: “Если бы тебя было за что посадить, давно бы посадили. Но пока, к сожалению, не за что. Поэтому живи спокойно. Правда, работы у тебя больше не будет”. Это и была расплата за мою не такую уж большую политическую активность. Скорее, даже за взгляды, чем за активность.

Два года вы были замом федерального министра, потом три года зампредом ЦБ. Как вы умудрились не стать мультимиллионером в “лихие-то 90-е”?

В первый день на посту замминистра финансов мой уходящий предшественник дал мне такой совет: “Подписывая любую бумагу, читай ее глазами прокурора”. Взяток я не брал и шел на эту работу, чтобы менять страну. Это во многом и стало причиной моего ухода с должности: после увольнения Дубинина его преемнику, Владимиру Панскову, моя работа была совершенно неинтересна. Я написал Черномырдину, что, мол, хочу уволиться: денег вы все равно нормальных не платите, а теперь еще и работать не даете. В скором времени ко мне пришел человек с предложением от офшорной компании написать для них книжку за сто тысяч долларов. Я отказался: слишком дурно пахло. Так и ушел.

Да, кстати, в Минфине расходы на содержание моей служебной “Волги” были в десять раз больше моей зарплаты. В десять. Я спросил Дубинина, нельзя ли забрать у меня служебную машину и просто выдавать мне эти деньги. Я бы прекрасно поездил на своих “Жигулях”. Он ответил, что нельзя. Ну не гады ли? Десять окладов сжигалось впустую. А в ЦБ были хорошие зарплаты, жаловаться было не на что. Но, конечно, не миллионы.

В качестве второй причины своего отъезда вы называли вопрос личной безопасности. Почему он возник?

Я уехал из России в сентябре 2013 года. Летним вечером мы сидели с женой и разговаривали. Я рассказал ей свое видение ситуации. Рассказал об отсутствии сколько-нибудь серьезных проектов. В конце я предложил ей поехать посмотреть мир, пока есть такая возможность. Ребенку четыре года, есть визы в США и Европу; можно пожить по несколько месяцев в разных странах и вернуться в Россию через год. Может, что-то к тому времени изменится.

Это был план. Но в марте 2014-го случился Крым. Моя позиция по этому вопросу с самого начала была вполне определенной и жесткой. Я сравнил присоединение Крыма с обворовыванием соседа во время пожара. Разумеется, меня сразу записали во враги народа, мое имя стало появляться в разного рода “списках предателей”, мне стали поступать странные звонки. Меня не били, мою машину не ломали, милиция не задерживала, но возвращаться в Россию было некомфортно. Подумайте сами: работы нет, твое имя в списках, других фигурантов которых то избивают, то сажают. Оно мне надо?

Еще вы говорили, что решение остаться в США также было продиктовано желанием “не ломать сознание младшему сыну, заставляя его вписываться в существующую в России систему”. Какую именно систему вы имели в виду?

На дворе 2014-й, моему сыну пять лет. Я понимаю, что в лучшем случае Путин – это до 2024 года, то есть еще на десять лет. А в худшем – вообще непонятно насколько. В 2024 году моему сыну будет пятнадцать. Через три года его нужно будет выпустить в самостоятельную жизнь. А для этого ему будет нужно рассказать, как эта жизнь устроена. Я хорошо понимаю правила жизни в современной России. Но мне они не нравятся. Они несправедливы и бесчеловечны. В моей семье действуют другие правила. И я понял, что не смогу объяснить своему ребенку, как нужно жить в России.

А что пришлось бы сказать?

А я не знаю. Я не знаю, какие нужно было бы подобрать слова, чтобы передать те правила, по которым люди сегодня живут в нашей стране. Эти правила усваиваются не-вербально, поведенчески. Хороший пример – самоцензура, когда журналисты сами понимают, что можно, а что нельзя говорить и писать, но точно сформулировать, где проходит “двойная сплошная”, не могут.

Ирина Хакамада сказала мне в интервью: “Если вы хотите патриотично и бескорыстно служить стране, система вас съест и выкинет”. Вы согласны?

Все зависит от того, как вы понимаете эти слова. Что значит “бескорыстно”? Я, например, могу поверить, что министр экономики Максим Орешкин взяток не берет и живет на свою хорошую зарплату в несколько сотен тысяч долларов в год. Он бескорыстно служит стране? Есть много людей, таких как Олег Вьюгин [прим.: член Советов директоров ряда компаний, в том числе “Роснефти”], Владимир Мау [прим.: ректор Российской академии народного хозяйства], которые верят в “теорию малых дел”. Они полагают, что, меняя что-то по чуть-чуть на вверенном им участке, они могут улучшить жизнь в целом. В принципе, можно сказать, что они патриотично служат.

Другое дело, что я в эту теорию не верю. На мой взгляд, они обманывают себя, думая, что меняют жизнь к лучшему. На самом деле они просто приспосабливаются. Они продались за хорошие деньги, но убедили себя, что они так служат родине. Когда все вокруг говорят, что в бедах России виноваты “пиндосы” и что Крым наш, а за отход от этой линии наказывают, ты либо уходишь, либо начинаешь в это верить сам. Не получится дома говорить одно, а на работе совершенно противоположное. В какой-то момент система даст сбой, и ты где-то скажешь не то. Поэтому единственный выход – самому искренне во все это поверить.

Раз уж вы заговорили о приверженцах “теории малых дел” и “системных либералах”… В анонимном телеграм-канале сечинигорьиваныч, автор которого пишет от имени главы “Роснефти” Игоря Сечина, есть пара цитат о главе “Сбербанка” Германе Грефе. Первая: “А что он такого прогрессивного сделал? Управляет госкомпанией, как и я. Эта компания имеет от государства нерыночные преференции, как и моя. Что силовым ресурсом не пользуется, так это потому, что у него его нет”. Вторая: “Я пойду на дно вместе с режимом. А Греф надеется его пережить и выгодно трудоустроиться при следующем. И вот эта надежда – единственное, что нас различает”. В этом есть зерно правды?

Да, есть. И силовой ресурс Греф тоже использует. Он просто не такой огромный, как у Сечина, и используется не против тех, кто находится в первых рядах. Посмотрите, например, на владельца “Юлмарта”, который рассказал в интервью, как “Сбербанк” его мочил по полной программе.

Для чего вы вообще занимаетесь общественной деятельностью: ведете блог, видеоканал, еженедельную передачу на радио? Вам же за это не платят.

Во-первых, мне это интересно. Во-вторых, мне не нравится ситуация в России, но изменить напрямую я ее не могу. Мой единственный инструмент – распространять информацию и делиться своей экспертной точкой зрения. Вот я этим и занимаюсь. Как говорится, делай что должен, и будь что будет.

С осени 2017 года вы в Россию невъездной. Как это изменило вашу жизнь с практической точки зрения?

Начать с того, что я с тех пор не видел родителей. Мама приезжала один раз сразу после тех событий, а отец путешествовать не может. Я не вижу друзей. Скучаю по московской театральной жизни. Да и вообще мне не хватает той социальной среды, что сложилась у меня в России.

Что было самым сложным при переезде?

Жить в режиме “свой среди чужих, чужой среди своих”. Я здесь не свой и своим никогда не стану. Для этого есть множество причин. Я недостаточно понимаю американские реалии и историю. Мне неинтересен бейсбол, американский футбол и их телешоу. С профессиональной точки зрения для эксперта важно иметь возможность донести свои взгляды до администрации, находящейся у власти. Шансов на это у меня нет, поскольку у меня нет таких связей. Попасть на работу я туда тоже не могу, поскольку я не гражданин США.

Так и получается, что здесь я своим не стану, а в России я им быть перестал. И здесь, и там на меня смотрят косо.

Перспективы нахождения Путина у власти вы сами охарактеризовали как весьма продолжительные. Получается, вы готовы смириться со своим некомфортным состоянием на неопределенный срок?

А какая у меня есть альтернатива? Если внешние вводные для меня не меняются, значит, я продолжаю жить здесь.

Вы бы рекомендовали уезжать из России или оставаться?

Дьявол в деталях. Помимо соображений общественно-политических есть соображения бумажно-бюрократические. Главное из них – как получить разрешение на работу. У меня есть много знакомых, кто не смог решить эту проблему для себя или своих детей. Приезжать сюда по туристической визе и оставаться нелегалом – шаг весьма радикальный. Особенно для людей с амбициями. А ведь именно такие и размышляют о переезде.

Или давайте посмотрим на ситуацию, когда ребята приезжают сюда учиться. Шансы найти здесь работу после выпуска – в лучшем случае один к четырем. Остальным приходится возвращаться. А это создает новую проблему: тебя готовили к жизни в одной системе, а по возвращении тебя ждет совершенно другая.

Но если у вас есть силы бороться за место под солнцем, готовность терпеть сложности и неурядицы, то отъезд из России может дать вам возможность реализовать свой потенциал.

За что, по-вашему, посадили Алексея Улюкаева?

Он либо сказал, либо сделал что-то не то. Может, попытался уйти. Может, где-то покритиковал путинскую политику.

Жестковато – восемь лет все-таки…

Чтобы неповадно было другим.

Блиц. Вы амбициозный человек?

В меру.

Какой период вы считаете высшей точкой своей карьеры?

Безусловно, Центральный банк.

В чем вы храните сбережения?

Акции и облигации, примерно пополам.

Акции выбираете сами или доверяете фондам?

Сам. В последнее время прислушиваюсь к советам среднего сына.

Вы верите в Бога?

Меня эта тема на заботит. Наверное, можно сказать, что я агностик.

Если бы вы могли выбирать родиться красивым или богатым, что бы вы выбрали?

Оба варианта подходят.

Более развитая пропаганда была в СССР или в современной России?

Они разные. Советская пропаганда была всеобъемлющей, формировавшей комплексное мировоззрение. Современная пропаганда решает точечные задачи. При этом она гораздо сильнее промывает мозги.

Однополые браки должны быть разрешены?

Не задумывался.

Путин – преступник?

Преступником человека может назвать только суд. У нас нет информации, что ему принадлежат большие счета. У нас нет информации, что у него есть какая-то фантастическая собственность. У нас нет информации, что он отдавал приказы кого-то убить или посадить. Может быть, когда-нибудь такая информация появится.

Вы смотрите на будущее России с оптимизмом?

Нет.

Примечания

1

Так случилось и в 2013–2014 годах.

2

http://www.cbr.ru/statistics/print.aspx?file=credit_statistics/debt_maturity. htm&pid=svs&sid=vdRF_fisp

3

Например, Глобэкс-банк, который за счет краткосрочных депозитов населения финансировал долгосрочные девелоперские проекты своего собственника; или банк КИТ-Финанс, который на заемные средства организовал массированную скупку акций телекоммуникационных компаний.

4

См.: Выступление первого заместителя председателя Банка России Алексея Улюкаева на XVII Российском банковском форуме, организованном Институтом Адама Смита в Лондоне в ноябредекабре 2010 г.

5

Эта статья была написана весной 2014 г. после аннексии Крыма, когда вооруженный конфликт на востоке Украины еще только начинался и российские войска в нем не участвовали.

6

Краткосрочные снижения цен на нефть бюджет компенсирует Резервным фондом и девальвацией рубля. глядя из будущего: именно так случилось в 2015–2016 гг.

7

Глядя из будущего: я много раз говорил о том, что прогнозировать цены на нефть – вещь неблагодарная, но не удержался и выдал свой прогноз за полгода до того, как цены на “черное золото” начали стремительно снижаться в августе 2014 г. Перечитывая свой текст, я понимаю, что не слишком опирался на высокие нефтяные цены в своем прогнозе, скорее, хотел сказать, что не стану в базовом сценарии прогнозировать экономический кризис, связанный с их падением (что, в принципе, правильно для долгосрочного прогноза), и что производство и экспорт углеводородов будут удерживать весь каркас экономики России как минимум в ближайшие 15–20 лет.

8

Не стоит забывать, что средний возраст автомобильного парка, например, в США составляет 11,4 года, то есть для получения полномасштабного эффекта от новых технологий потребуется не менее 6–7 лет.

9

Скорее всего, в силу соглашений о создании Таможенного союза России придется пойти на резкое снижение размера экспортной пошлины или на полную ее отмену, но очевидно, что в таком случае российские власти создадут альтернативный механизм налогообложения нефтяной отрасли, который как минимум не приведет к снижению доходов бюджета.

10

Введение налога на недвижимость, который может укрепить доходы регионов, тормозится неготовностью налоговых правил и незавершенной работой по созданию глобального реестра недвижимости.

11

http://www.vedomosti.ru/opinion/ news/26510851/devalvaciya-ukazov

12

У девальвации рубля есть побочный положительный (для бюджета) эффект: в 2013 г. 50 % доходов федерального бюджета были привязаны к долларовой цене на нефть, а еще 13 % доходов составляли НДС и акцизы на импорт, также имеющие под собой валютное основание. Это означает, что 10%ная девальвация рубля (при прочих равных условиях) ведет к росту доходов федерального бюджета на 5–6 %.

13

С точки зрения устойчивости платежного баланса и давления на курс рубля значимым фактором (помимо счета текущих операций), безусловно, является интенсивность оттока капитала из России. Для базового сценария мы исходим из ее “нормальной” величины, а повышенный отток капитала будет являться элементом пессимистического сценария Б.

14

С одной стороны, и в этих регионах ресурсы рабочей силы не безграничны, это – не Китай. С другой стороны, приезжающие в Россию работники существенную часть своих заработков отправляют на родину, что снижает потребление внутри России и давит на платежный баланс. Кроме того, не будучи вовлеченными в систему уплаты налогов, они будут создавать “бюджетные ножницы”: относительное падение доходов бюджета и рост спроса на бюджетные услуги (образование и здравоохранение).

15

Или же добиваться ее роста (в силу более низкого профессионального качества иностранных работников).

16

Глядя из будущего: на самом деле Банк России фактически исчерпал свои валютные резервы к весне 20-го. Сначала, с лета 2013 по осень 2014 г., Банк России после прихода на пост председателя Э. Набиуллиной потратил около 100 млрд. долларов на поддержку курса рубля при быстро ослабевавшем платежном балансе, а потом потратил еще такую же сумму в период острой фазы валютного кризиса (ноябрь 2014 – март 2015 гг.). После введения первой волны западных санкций против России и начала вооруженного конфликта на востоке Украины Банк России осознал угрозу возможного усиления санкций и убедил президента Путина в том, что необходимо прекратить валютные интервенции для поддержки курса рубля и перейти к политике плавающего курса. И тактически (с точки зрения сохранения валютных резервов), и стратегически (с точки зрения повышения гибкости и устойчивости экономики) это было абсолютно правильное решение.

17

Глядя из будущего: возможность именно такого сценария озвучил в сентябре 2018 г. президент банка ВТБ Андрей Костин.

18

Перечень ключевых шагов заведомо является неполным, и каждый желающий может его расширить, последовательность перечисления ключевых шагов не является отражением каких-либо приоритетов.

19

Глядя из будущего: эта заметка была написана в начале 2017 г. За последующие полтора года практически ничего не изменилось, и экономическая цена президентства Владимира Путина продолжала нарастать. При темпе роста 4 % в год в 2012–2018 гг. к концу 2018 г. ВВП России мог бы быть на 21 % больше.

20

Эта заметка была написана по итогам 2015 г., но расходы российского бюджета на финансирование оборонно-промышленного комплекса продолжали расти и в 2016 г.

21

Глядя из будущего: неожиданно мощным фактором поддержки сырьевого сектора российской промышленности и объема грузовых перевозок по железной дороге стал экспорт угля, который в 2013–2017 гг. вырос почти на 30 % (см. график 1.1.).

22

Глядя из будущего: этот мой прогноз оказался, к сожалению, пророческим. Как видно на графике 5 падение частного потребления в России продолжалось до конца 2016 г., составив на пике падения 15,5 % от уровня середины 2014 г.

23

Глядя из будущего: эта “унизительная” зависимость российского рубля от мировых цен на нефть сохранялась до начала 2018 г., после чего траектории движения этих двух показателей сильно разошлись. Причиной этого стали две волны санкций, введенные США по отношению к ряду российских компаний и физических лиц. Сначала в апреле 2018 г. под удар санкций попали В. Вексельберг и О. Дерипаска и ключевые компании последнего (РУСАЛ. ГАЗ и ЕН+), а затем в августе 2018 г. США ввели санкции в связи с применением Россией химического оружия (попытка отравления С. Скрипаля в Великобритании).

24

http://gosman.ru/?news=42490

25

http://www.rg.ru/2015/12/14/asv-site.html

26

http://www.asv.org.ru/sanation/

27

Хотя бухгалтерски использование средств Резервного фонда и ФНБ Минфином реализуется через продажу валюты Банку России, с точки зрения монетарной политики, эти операции приводят к наращиванию денежного предложения Банком России без роста общего уровня валютных резервов, что в условиях низкого спроса на деньги, естественного для экономики, находящейся в рецессии, должно оказывать понижающее давление на курс национальной валюты. В 2015 году такого эффекта удалось избежать за счет сокращения на 4 трлн руб. (более чем вдвое) рублевой задолженности банковской системы перед Банком России. Однако резервы такой политики уже исчерпаны практически полностью.

28

глядя из будущего: этот мой прогноз оправдался наполовину. Банк России действительно продолжил интенсивно финансировать программы по санации банков (традиционно во всех странах такие программы если реализуются, то финансируются из бюджета, поэтому я их называю квазифискальными); к середине 2018 г. на эти цели было за счет эмиссии потрачено около 4 трлн руб. Но надо отдать должное Банку России, который компенсировал эту эмиссионную активность путем интенсивного использования инструментов стерилизации ликвидности в банковской системе. С точки зрения борьбы с инфляционным давлением это было хорошим решением, но реализовать его удалось только за счет удержания Банком России сверхвысокого уровня процентных ставок, которые делали для банков депозиты в Центральном банке более привлекательными, чем кредитование экономики, что, очевидно, сдерживало и без того низкие темпы экономического роста в 2015–2018 гг.

29

Глядя из будущего: этот мой прогноз оказался ошибочным, чему, честно говоря, я рад. Давление эмиссионной активности за счет наращивания Банком России квазифискальных расходов продолжалось, но в то время, когда я писал эту заметку, я недооценил той жесткости, с которой Банк России решил изымать ликвидность из банковской системы. Этот процесс, как и последовавшее быстрое снижение инфляции, стал очевидным лишь во второй половине 2016 г.

30

http://www.bloomberg.com/news/articles/2015-03-25/with-hotline-to-kremlin-nabiullina-turns-from-ruble-to-economy

31

За следующие два года среднегодовые темпы роста российского сельского хозяйства слегка подросли – до 3,29 %.

32

За следующие два года среднегодовые темпы роста российского сельского хозяйства слегка подросли – до 3,29 %.

33

Глядя из будущего. Рост производства говядины в 2014 г. действительно оказался разовым всплеском, в 2015–2017 гг. наступил новый спад в этом секторе.

34

Глядя из будущего. Количество нареканий в отношении качества суррогатных продуктов нарастало с каждым месяцем, и весной 2018 г. правительство поручило трем ведомствам – Россельхознадзору, Роспотребнадзору и Роска-чество – провести комплексную проверку рынка молочной продукции. Результаты огорошили всех: 60 % проверенного творога и творожных изделий, 36 % сливочного масла и 20 % молока не соответствовали стандартам качества. В 14 % проверенного сливочного масла и в 12 % молока было обнаружено наличие растительных жиров (пальмового масла), что категорически запрещено техническими регламентами.

35

Речь шла о компании “Русское море” (позднее – “Русская аквакультура”), основными акционерами которой в то время были друг президента Путина Г. Тимченко и брат подмосковного губернатора А. Воробьева, которая заняла монопольные позиции в производстве мальков рыбы в России.

36

Валовая добавленная стоимость (ВДС) является основной частью валового внутреннего продукта (ВВП) и отличается от него на величину чистых налогов, отражая исключительно результаты работы экономики без учета внешних факторов (главным образом цены на нефть) и налоговой политики.

37

У меня лично эта реформа вызывает неоднозначное отношение. С одной стороны, низкая ставка подоходного налога примирила государство и налогоплательщика, сделала российскую юрисдикцию привлекательной для физических лиц. С другой стороны, низкая ставка подоходного налога делает многих граждан нечувствительными к налогам, что одновременно резко снижает их интерес к контролю за государством в части расходования бюджетных средств.

38

Представляется, что в личной системе наиважнейшим приоритетом для Путина является удержание власти. В этой связи, рассматривая варианты решения любой другой проблемы, он соотносит возможные решения с ответом на вопрос: “Это ослабит или усилит возможности удержания власти?” Если ответ – “ослабит”, то у такого решения нет никаких шансов на принятие. Эта конструкция позволяет объяснить, почему Путин категорически отказывается не только двигаться в сторону независимости суда и демократических принципов формирования власти, но и даже обсуждать эти темы.

39

В декабре 2011 г. в ходе репортажа из Центризбиркома о подсчете голосов на выборах депутатов Государственной думы была показана таблица промежуточных результатов по Ростовской области, где сумма долей голосов, полученных разными партиями, составила 146 %. С тех пор этот образ используется как синоним фразы “ничего невозможного нет”.

40

Глядя из будущего: для меня не было большой тайной то, что главным движущим мотивом Алексея Кудрина было стремление вернуться во власть, желательно на должность премьер-министра. Всем своим поведением он демонстрировал Владимиру Путину полную лояльность и пытался (на уровне слов) доказать, что “никто кроме меня!”. Владимир Путин после мартовских 2018 г. выборов сделал Кудрину “предложение, от которого тот не смог отказаться” – возглавить Счетную палату. Очевидно, что трудно было найти в структурах власти место, более удаленное от принятия решений, чем Счетная палата, но Алексей Кудрин решил, что достаточно жирная синица в руках лучше, чем журавль в небе.

41

https://www.vedomosti.ru/economics/articles/2017/02/15/677710-ekonomicheskii-blok-soglasilsya

42

Глядя из будущего: осенью 2018 г. вице-премьер российского правительства Т. Голикова заявила о предстоящей отмене балльной системы; правда, к моменту сдачи книги в печать никакого соответствующего законопроекта еще не было представлено.

43

Глядя из будущего: летом 2018 г. российский Минфин решил “огорошить” всю страну и заявил о повышении совокупной налоговой нагрузки в экономике за счет повышения ставки НДС с 18 % до 20 %. Объяснять целесообразность этого шага в условиях вяло растущей экономики – тем более, что Министерство экономики сразу заявило, что это приведет к снижению темпов роста экономики минимум на 0,5 %-ного пункта и к повышению темпа инфляции на 0,8–1,2 % в год – Минфин не стал, из чего можно сделать вывод о том, что российское правительство считает налоговую нагрузку в экономике невысокой.

44

Глядя из будущего: моя оценка расходов оказалась весьма точной: в материалах к федеральному бюджету на 2019 год Минфин оценил их в 13,1 трлн. рублей на шесть лет.

45

Глядя из будущего: моя резко негативная оценка положения дел в банковском надзоре, увы, оказалась более чем справедливой: в 2016–2017 гг. сразу несколько крупных российских банков фактически рухнули (их удержала на плаву только масштабная поддержка Банка России), в том числе входившие в десятку крупнейших: банки “Открытие” и “Промсвязьбанк”, и у всех из них был зафиксирован недостаток капитала, т. е. к тому моменту, когда Банк России вмешивался, у банков не только не было собственных средств, но они успевали еще потратить существенную часть средств своих клиентов.

46

Глядя из будущего: мой прогноз частично оправдался. До осени 2017 г. рублевая цена экспортной нефти почти все время ниже отметки 3000 руб./баррель, что заставляло Минфин постоянно прибегать к использованию средств Резервного фонда для финансирования расходов федерального бюджета. Стремительный рост мировых нефтяных цен после этого привел к росту рублевой цены нефти и к появлению мощного потока доходов от экспорта нефти, что позволило Минфину сначала прекратить использование средств резервных фондов, а с января 2018 г. начать их интенсивно наращивать.

47

https://www.vedomosti.ru/finance/characters/2018/06/05/771909-nabiullina

48

https://ru.reuters.com/article/topNews/idRUKCN1J12VK-ORUTP

49

Система гарантирования банковских вкладов в России была создана в 2003 году. Когда в августе 1998 г. крупнейшие российские частные банки фактически стали банкротами и были не в состоянии расплачиваться со своими вкладчиками, Банк России предложил частным вкладчикам перевести свои средства в Сбербанк России, при этом рублевые средства переводились в полном объеме, а валютные депозиты можно было перевести, только конвертировав их в рублевые по фиксированному курсу (http://www.cbr.ru/press/pr/?file=980903_123_ restruk.htm). Вопреки распространенному мнению, этот перевод вкладов не был обязательным, каждый вкладчик самостоятельно принимал решение участвовать в этой схеме или отстаивать свои интересы в суде. Вкладчики разных банков по-разному реагировали на предоставленную возможность: так, из “Российского кредита” вкладчики перевели в Сбербанк 85 % от суммы рублевых вкладов и 47 % валютных, из Инкомбанка – 66 % и 30 %, из “Менатепа” – 73 % и 19 %, из Промстройбанка – 47 % и 14 %, из банка “СБС-Агро” – 62 % и 20 % соответственно. Из Мост-банка вкладчики перевели в Сбербанк всего 5 % от суммы вкладов. (https://www.kommersant.ru/doc/17410). Эта схема спасения вкладчиков была придумана Андреем Козловым; я изначально относился к ней сдержанно-негативно, т. к. в результате Сбербанк получал обязательства перед вкладчиками, не сбалансированные какими-либо активами, что угрожало устойчивости крупнейшего банка страны, но достаточно быстро я поменял свою точку зрения, увидев, насколько серьезными становились социальные последствия банковского кризиса.

50

Глядя из будущего: к осени 2018 г. доля банков, контролируемых государством, составила более 75 % и не собиралась на этом останавливаться – банк ВТБ получил разрешение на покупку банка “Возрождение”, Агентство по страхованию вкладов сделало первый шаг к получению контроля над “Генбанком”, предоставив ему кредит в размере 50 % от суммы активов банка.

51

Глядя из будущего: в начале 2017 г. Банк России решил прекратить использование схемы “Кудрина – Игнатьева”; к этому времени общая сумма эмиссионных расходов Банка России на ее реализацию составила более триллиона рублей. На смену этой схеме пришла санация банков-банкротов руками самого Центрального банка через специально созданную организацию Фонд консолидации банковской системы (ФКБС), что, впрочем, не сделало санацию банкротов более дешевой или более эффективной.

52

Глядя из будущего: к осени 2018 г. эти показатели немного улучшились: 6 из первых 10 и 11 из первых 20 российских банков находились под контролем государства. Но это улучшение стало результатом того, что банк ВТБ24 прекратил самостоятельное существование, будучи присоединенным к материнскому банку ВТБ.

53

Глядя из будущего: эта заметка была написана в самом начале 2015 г., нижеприведенная таблица и последующие обобщения были актуализированы при подготовке книги по состоянию на середину 2018 г.

54

Изо всех указанных сумм только депозит ФНБ, выданный в марте 2015 г., не принимается в расчет капитала банка. Его величина (126 млрд руб.) примерно совпадает с суммарной стоимостью субординированных облигаций, размещенных группой ВТБ на финансовых рынках. Поэтому можно считать, что в целом группа ВТБ получила указанную сумму от акционеров и инвесторов.

55

http://www.cbr.ru/credit/f123.asp?when=20180901&regn=1000

56

https://www.rbc.ru/newspaper/2017/03/06/58b9a0999a7947424bfbfec4

57

Эта оценка получила широкое хождение в экспертном сообществе, поскольку ее источник – доклад Федеральной антимонопольной службы – должен был внушать доверие. Для меня, однако, она показалась странной, и я обратился к одному из руководителей ФАС с просьбой поделиться расчетами. Через несколько дней я получил следующий ответ: эта оценка содержалась в одном из рабочих материалов, подготовленных для доклада ФАС, выявить авторов оценки и найти какие-либо расчеты, ее подтверждающие, не удалось, однако согласно негласному правительственному правилу признавать свои ошибки, тем более публично, не допускается, поэтому ФАС не будет корректировать эту оценку, но и не будет ее подтверждать. Оценки экспертов, которые делятся своей методологией, говорят о существенно более низкой величине – около 50 %, которая, впрочем, все равно подтверждает вывод о растущей роли государства в экономике России.

58

В федеральном бюджете России предоставление финансовых и товарных кредитов другим странам засекречено, поэтому собрать полную информацию практически невозможно.

59

Данные Минфина России. В 2017 г. среднегодовая цена барреля нефти составляла $ 53.03, а в 2016 г. – $ 41,9.

60

В целом с 2011 г. экспорт угля из России вырос на 80 процентов.

61

В конце января появилась информация о том, что Минэкономразвития по поручению вице-премьера Козака занялось разработкой предложений по выравниванию “нормы прибыли” в различных секторах экономики.

Content

Сергей Владимирович Алексашенко
Русское экономическое чудо: что пошло не так?

Анатомия и физиология современной России

I Анализ ситуации 2014–2018 гг

Экономика России к началу эпохи “после Путина” 2014

Российское экономическое чудо: а было ли оно?

Кризисное “похмелье”

Экономика России в базовом сценарии

Сценарий Б: самоизоляция

Сценарий В: смена вех

Заметки на ходу 2017

Заметки на ходу, продолжение 2017

Плохой хороший год 2016

Экономика оказалась устойчивой

…рубль тоже

Бюджетный кризис ломает основы

Инфляция успокоилась, но не замедлилась

Санкции не работают, но…

Есть ли у власти альтернативы?

Головокружение от успехов 2016

Поколение с подрезанными крыльями 2017

Путинские “минус 1,5 %”

Некачественные изменения

Что в сухом остатке?

Реальные угрозы экономической безопасности 2017

II Что делать? или Анализ предложений по возможной экономической программе

10 заповедей экономиста Путина, или Стоит ли ждать Путина 3.0? 2017

Стратегия “Чего изволите?!” 2017/2018

Странная цепочка угроз

С санкциями будем жить лучше, чем без них

Ни слова о политике

Но заказчик будет доволен

Поставьте себя на место правительства 2017

Хорош ли стимул?

Для кого стимул?

Кто за это заплатит?

В чем тогда смысл?

Проблема не в ставках 2017

Фискальный идеал

Страна-середнячок

Вырастет само Что не так с экономическими обещаниями президента? 2018

А где же зарплаты? 2018

Правительство минимизации рисков 2018

Контроль вместо программы

Без яйцеголовых

Голикова против Силуанова

Правительство минимизации рисков

III Банковская система

Нужно ли идти назад? 2016

О чем молчит Банк России 2018

Рост экономики, инфляция, ставка

Надзор, санация

Огосударствление, пенсии, платежи

В ожидании нового кризиса. Часть 1 2017

От ошибок к обвалу

Щедрость ЦБ

Проблема госконтроля

В ожидании нового кризиса. Часть 2 2017

Слепой надзиратель

Оживление мертвецов

Будет ли кризис?

“Открытие”, БИН, далее – везде? 2017

И пусть банкиры зарабатывают! 2015

Ответил за начальников Кризис госкапитализма: как Москва и Казань допустили крах Татфондбанка 2017

Вопрос ответственности

Госкапитализм в действии

Отчаянный Герман 2018

Неожиданные исчезновения

Правовой климат

Правильный вопрос

IV Пенсионная система

Как управлять госактивами? 2018

Ломать – не строить, или Эффект домино 2014

Что не так с аргументами сторонников? 2018

Написанный, но неопубликованный текст 2018

V Калейдоскоп: экономика и не только

Чекисты и печатный станок Что особенного в долларе? 2016

“Либералам” неймется 2016

“Кому мешало, что ребенок спит?” 2017

Автомат Калашникова как национальная идея 2017

Рынок капитала закрывается Почему России не нужны инвестиционные банки? 2018

Бизнес-кейс

Инвестклимат

Зачем Россия кредитует другие страны? 2018

Как можно кредитовать страны

Цели России

Дороговизна российских кредитов

В чем выгода

Быть ли России в космосе? 2016

И правильно сделал! Почему Путин верно распорядился “Башнефтью” 2016

Новое слово в приватизации Почему “Роснефть” все сделала правильно 2016

Про приговор Алексею Улюкаеву и не только 2017

Всем оставаться на местах! 2017

Дремучее невежество 2017

Судья-изувер В продолжение “Дремучего невежества” 2017

VI Размышления о будущем

Последний вопрос Немцова: “Когда российская экономика рухнет?” 2016

Россия – не СССР

Равновесие и бедность

Пассивные пессимисты

О программе Алексея Навального 2017

В чем различия с Владимиром Путиным

Разговор с читателями о будущем, про План перемен 2018

Мешает ли дорогая нефть реформам? 2018

Кому нефть пошла впрок

Не буди лихо, пока оно тихо

Экономика устойчиво слаборастущая 2017/2018

Тренды и сценарии

Факторы устойчивости

Угрозы

Развилки экономической политики

Эффект санкций

Философский камень экономики 2015

Первый год очередного срока: итоги 2019

Пенсионная недореформа

Цена крымcкой загогулины 2019

Слово автору О себе, о жизни, о ситуации 2018, интервью для сайта OFF THE RECORD

Примечания