Гейл Форман

Я сбилась с пути

Gayle Forman

I HAVE LOST MY WAY

Copyright © 2018 by Gayle Forman

© Ольга Медведь, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается Кену Райту, Анне Ярзаб и Майклу Бурре

Приди, приди, кем бы ты ни был,

Странник, поклоняющийся, любящий жизнь –

Это не важно.

Наш караван – не караван отчаяния.

Приди, даже если ты тысячу раз нарушил

Свою клятву.

Приди, приди же еще, приди.

Джалаладдин Руми

Не все, кто блуждают, – потерялись.

Дж. Р. Р. Толкин

Глава 1

Начало

Я сбилась с пути.

Фрейя смотрит на только что напечатанные слова в телефоне.

Я сбилась с пути. Откуда это взялось?

– Простите, мисс, – повторяет водитель. – Похоже, я сбился с пути.

И Фрейя возвращается в реальность. Она едет на заднем сиденье «таун-кара» на седьмую – или восьмую? – за последние две недели встречу с доктором, и водитель за туннелем свернул не туда.

– Угол Парк-авеню и 70-й, – открыв календарь, подсказывает она ему. – Сверните направо на Третью, затем налево на 71-ю.

И снова смотрит на экран. Я сбилась с пути. Тринадцать символов. Но эти слова, как и нота до третьей октавы, звучат правдоподобно. Чего не скажешь о большинстве ее нынешних постов. Этим утром кто-то из работников Хейдена выложил фото, на котором она с улыбкой держит микрофон, и подписал: #РожденнаяСПесней. #ВдохновляющийЧетверг. Хотя поставить #РетроЧетверг было бы вернее, потому что фотографии несколько недель и человека на ней больше не существует.

Я сбилась с пути.

Что будет, если она запостит эту фразу? Что они скажут, если узнают?

Телефон вдруг пиликает, и только тогда Фрейя понимает, что нажала «Опубликовать». Начинают сыпаться ответы, но она не успевает их прочитать, потому что приходит сообщение от мамы: «720 Парк-авеню» – и смайл кнопки. Она, как и сама Фрейя, постоянно мониторит ленту. И конечно же, она не так все поняла. Фрейя не сбилась с пути. Она потеряла голос.

Девушка удаляет пост, надеясь, что никто не успел сделать скриншот или поделиться им, хоть и знает: в интернете ничего не пропадает. В отличие от реальной жизни.

Когда машина добирается до места, мама расхаживает по тротуару, держа в руках результаты анализов от другого врача, за которыми ей пришлось мчаться в центр.

– Отлично, ты здесь, – буркает она, открывая дверь еще до полной остановки машины, и выдергивает Фрейю, даже не дав той расплатиться приготовленными десятью долларами. – Я уже все заполнила.

Она так говорит, будто сделала это, чтобы сэкономить время, хотя на самом деле всегда заполняет документы вместо Фрейи.

Их проводят сразу в смотровую, минуя ожидание в приемной. Такая консультация стоит $1500 и не входит в страховку (спасибо, Хейден).

– Что вас беспокоит? – спрашивает доктор, намыливая руки. Он не смотрит на Фрейю. Наверняка даже не знает, кто она. На вид годится в дедушки, однако, если верить слухам, он лечил знаменитость с мировым именем, каковой еще несколько недель назад пророчили стать Фрейе.

Жаль, перед удалением поста она не прочитала хотя бы парочку ответов. Может, кто-нибудь подсказал бы, что делать. Или заверил бы, что неважно, может ли она петь. Они все равно ее любят.

Только все это чушь. Любовь всегда условна. Как и все другое.

– Она потеряла голос, – отвечает мама. – Временно. – И выкладывает до занудства знакомую историю – «третья неделя в студии», «все идет безупречно» и бла-бла-бла, – а в это время у Фрейи в голове крутится фраза «Я сбилась с пути», как песня на повторе – так они с Сабриной снова и снова прогоняли один и тот же трек, чтобы проанализировать его, вскрыть все секреты и сделать их своими. Это сводило маму с ума, пока все не обернулось выгодой.

Доктор ощупывает шею Фрейи, заглядывает в горло, изучает пазухи. Интересно, как он отреагирует, если она харкнет. Увидит ли в ней человека, а не просто какое-то оборудование, которое вышло из строя. Услышит ли ее.

– Можете взять до третьей октавы? – просит доктор.

Фрейя выполняет указание.

– Она может брать отдельные ноты, – объясняет мама. – И у нее идеальная подача. Хейден говорит, никогда не слышал такой.

– Правда? – удивляется доктор, ощупывая связки. – Давайте споем. Что-то простое, например, «С днем рождения».

«С днем рождения». Кто не сможет спеть «С днем рождения»? Даже ребенку это по силам. И человеку, у которого нет ни слуха, ни голоса. Тогда Фрейя в знак протеста решает спеть с сильным французским акцентом.

– С днем рождения тебя… – выводит она. Мама хмурится, и Фрейя усиливает акцент. – С днем рождения тебя…

Однако голос умнее, чем кажется. Его не обвести вокруг пальца ужимками или ужасным фальшивым акцентом. И как только песня совершает октавный скачок – с первой на вторую, девушка спотыкается. Начинает паниковать. Дыхание становится свинцовым.

– С днем рождения, дорогая… – На «дорогой» все и происходит. Воздух заканчивается. Песня глохнет посреди вдоха. Мелодия была обречена на провал с самого начала.

– С днем рождения меня, – саркастически атонально заканчивает Фрейя с каменным лицом и проводит ребром ладони по горлу на тот случай, если посыл неясен.

– Это паралич? Мы слышали, что такое было у, – мама понижает голос, – Адель.

Ее слова пропитаны надеждой. Не потому, что она хочет паралич голосовых связок, а из желания связать Фрейю с Адель. Несколько лет назад она прочитала книгу «Твой путь» и уверовала в нее на все двести процентов. Теперь ее девиз – «Мечтай об этом, будь этим».

– Я назначу вам анализы, – говорит доктор и переключается на уже знакомый жаргон: – КТ, биопсию, ларингеальную ЭМГ, возможно, и рентген. – Он достает бланк, пододвигает к себе и как-то иначе смотрит на Фрейю. – И вам, наверное, следует это с кем-то обсудить.

– Уже сделано, но лоботомия не помогла.

– Фрейя! – одергивает ее мама. А потом обращается к врачу: – Мы уже ходим к психотерапевту.

Мы. Как будто они вместе к нему ходят. Как будто вместе принимают таблетки, которые, предположительно, подавляют тревогу, которая, предположительно, парализует голос Фрейи.

– Это просто произошло. Буквально за ночь. Если бы проблема носила, – мамин голос снижается до шепота, – психологический характер, это не случилось бы в мгновение ока, верно?

Доктор уклончиво мычит.

– Давайте назначим повторный прием через две недели.

Две недели – слишком поздно. Хейден ясно дал понять. Он назначил прием у известного врача, лечившего таких знаменитостей, как Адель, Лорд и Бейонсе. Заплатил за консультацию $ 1500, потому что этот чувак, поклялся Хейден, творит чудеса – таким образом намекая, что Фрейе требуется не дорогущее лечение, а настоящее чудо.

На улице ждет машина Хейдена, и явно не для того, чтобы подбросить их домой. Водитель открывает дверь и слегка кланяется.

– Мистер Бут просил привезти вас в офис.

Последние два года Фрейя проводила там много времени, но сейчас от этого требования ей становится дурно. Мама, до сих пор считающая Хейдена царем, а себя крестьянкой, тоже выглядит напуганной. И начинает суматошно листать сообщения.

– Наверное, хочет узнать, как все прошло.

Хейден Бут не вызывает просто так, милой беседы ради. Доктор наверняка позвонил ему в ту же минуту, как за ними закрылась дверь. А может, у него в смотровой и вовсе установлена скрытая камера, кто знает.

Слышен ли звук падающего дерева в лесу, если рядом никого нет? Если она не пойдет к Хейдену, он не сможет ее уволить. Раз он не сможет ее уволить, ее карьера не закончится. Раз карьера не закончится, ее по-прежнему будут любить.

Верно?

– Я устала, – махнув рукой, говорит она маме. – Поезжай одна.

– Он просил приехать обеих, – отвечает та, затем смотрит на водителя. – Он просил приехать обеих?

Тот понятия не имеет. Да и с чего бы?

– Я устала от этих дурацких приемов, – заявляет Фрейя, включая режим дивы, как его называет мама. Он здорово сбивает ее с толку, потому что, с одной стороны, «мечтай об этом, будь этим», а с другой – это чертовски раздражает.

Когда мама расстраивается, то поджимает губы и становится похожа на Сабрину или Сабрина на нее. «Очевидно, гены выбирают стороны», – шутила бывшая няня, подразумевая, что Фрейя пошла в отца: темная кожа, высокий лоб, характерные эфиопские глаза, тогда как ее сестра Сабрина была скорее похожа на маму: вьющиеся волосы, но не курчавые, и более светлая кожа, как у пуэрториканцев.

Но затем мама меняет решение, и ее рот расслабляется.

– Знаешь что? Так даже лучше. Я сама с ним поговорю. Напомню, что тебе всего девятнадцать. Что ты многого достигла. И у нас столько положительной динамики. Ожидание усилит их голод. – Она переключается на телефон. – Закажу тебе такси.

– Мам. Я сама могу добраться до дома.

Но та ее не слушает. Фрейе больше нельзя ездить в метро в одиночку. Мама установила в ее телефон приложение слежения – перестраховывается, хотя для этого, как и для режима дивы, пока рановато. Фрейя не настолько популярна. По шкале Хейдена она где-то между суперобсуждаемой и знаменитой. Если она ходит потанцевать в клубы или посещает бар или кафе, куда часто заглядывают перспективные актеры/модели/певцы, ее узнают, если проводит мероприятие в торговом центре (чем она больше не занимается; как говорят журналисты, это не соответствует стилю), ее обступают толпой. Но в метро, среди обычных людей, она – никто. И все мамины действия основаны на ее амбициозности.

– Я лучше прогуляюсь, – добавляет Фрейя. – Может, пройдусь по парку, проветрю голову или посмотрю, какие сейчас распродажи в «Барнис».

Она знает, что мама не пойдет против исцеляющей силы «Барнис». Хотя в таких местах Фрейя чувствует себя слегка неуютно. Ее часто преследуют, и она никогда не знает, то ли все дело в популярности, то ли в цвете кожи.

– Найди себе что-нибудь симпатичное, – воодушевляется мама. – Отвлекись.

– Что у нас еще по расписанию? – по привычке спрашивает Фрейя, потому что всегда что-то есть, а мама это запоминала. Но сейчас звучит лишь неловкое молчание, и это больно ранит. Потому что ответ «ничего». По расписанию больше ничего нет, так как это время было отведено для работы в студии. Она должна была закончить запись. Через несколько дней Хейден на неделю уезжает на какой-то частный остров и вернется уже с Лулией, щербатой певицей, которую нашел в берлинском метро и превратил в знаменитость такой величины, что теперь ее лицо ухмыляется с билбордов на Таймс-сквер.

«Это могла быть ты», – сказал ей однажды Хейден.

Уже нет.

– Ничего, – отвечает мама.

– Тогда увидимся дома.

– Сегодня четверг.

По четвергам мама неизменно ужинает с Сабриной. Обычно это умалчивается. Фрейю никогда не приглашают.

Само собой.

– Я могу отложить, если что, – добавляет мама.

Горечь просто невыносима. Буквально ощутима на вкус. Интересно, растворит ли она эмаль ее недавно отбеленных зубов.

А еще это унизительно. Как можно обижаться на родную сестру? Сабрину, которая, как говорит мама, «многим пожертвовала». Последнюю фразу она произносит тем же шепотом, что и слово «передышка», когда обсуждает случившееся с Фрейей. «Ты просто берешь передышку».

«Передышка» – кодовое слово самосожжения.

– Тебе пора, – говорит Фрейя маме, пока обида не растворила все внутренности, оставив лишь мешок из кожи. – Хейден ждет.

Мама смотрит на машину, затем на водителя.

– Я позвоню, как что-то узнаю. – И садится в салон. – Развейся. Отдохни денек. Не думай об этом. Мало ли, вдруг это как раз то, что доктор прописал. Готова поспорить, если перестанешь об этом думать, тебе станет лучше. Погуляй по магазинам. А дома устрой марафон по «Скандалу».

Да, именно это и нужно Фрейе. А еще стакан теплого молока. И вторая лоботомия.

Дождавшись, когда мама уедет, она начинает идти, но не на юг к «Барнис», а на запад к парку. Достает телефон и листает ленту в Инстаграме. Видит еще одно фото, на котором она стоит под недавно распустившимся вишневым деревом у студии на Второй авеню. И подпись: #Музыка #Цветы #Жизнь #ВсякиеПрелести, а комментарии просто загляденье: «Нет ничего прекраснее тебя». «ХОЧУ НОВЫЙ КЛИП!» «Подпишись на меняПЛЗ!!!»

Раздается гудок машины, и кто-то отдергивает ее на тротуар, бросив с усмешкой: «Повнимательней». Фрейя не благодарит, вместо этого направляется в парк, где нет машин и можно спокойно почитать комментарии.

Она заходит на свой канал в Ютьюбе, который по инструкциям Хейдена не обновлялся уже пару месяцев. Он хотел, чтобы фанаты «оголодали» по новому материалу, тогда вмиг проглотят вышедший альбом и новые клипы. Фрейя волновалась, что о ней забудут, но Хейден заверил, что есть и другие способы оставаться у всех на виду, и нанял пиарщика, чтобы тот разместил несколько анонимных эксклюзивов о ней.

Фрейя поднимается по холму к мостику. Мимо проносится компания велосипедистов, взрывая воздух пронзительным свистом, словно парк принадлежит только им. Она открывает Фейсбук и печатает в поисковой строчке «Сабрина Кебеде». Такое удовольствие она позволяет себе раз в месяц, хоть и знает, что там нет ничего нового. Страничка ее сестры в Фейсбуке почти неактивна уже пару лет, всего два или три поста, и то все хэштеги.

И все же вот он, новый пост, ему несколько недель. Выложенная кем-то по имени Алекс Такашида фотография парня, предположительно, Алекса Такашиды, который держит тонкую руку с сапфировым кольцом. Внизу подпись: «Она сказала «да»!»

Фрейя узнает эту руку даже без лица.

«Она сказала «да»!» И спустя минуту Фрейя понимает, что это значит. Ее сестра помолвлена. С Алексом Такашидой. О котором Фрейя никогда и не слышала и уж тем более не встречала.

Она заходит к Алексу и видит, что его профиль открыт и почти на всех постах есть Сабрина, хоть и не отмечена. Вот на этом она чокается бокалом с Алексом в ресторане. На следующем Сабрина и Алекс на пляже. Тут она стоит между Алексом и мамой и улыбается в камеру. А здесь Сабрина вовсе не выглядит как человек, «пожертвовавший многим», она кажется счастливой.

Фрейю мутит. И для успокоения она открывает приложение, отслеживающее активность ее подписчиков. Ей даже не надо читать комментарии, чтобы стало лучше. Просто нужно знать, что они есть. Что количество лайков и подписчиков растет. Положительная динамика обнадеживает. А от нечастых падений сводит живот.

Сегодня показатели растут. Посты с работой в студии всегда идут на пользу. Люди с нетерпением ждут ее альбома. Интересно, что будет, когда спустя месяцы альбом так и не выйдет.

Только она знает. Хейден на первой же встрече расписал все в подробностях.

Фрейя открывает комментарии к утреннему псевдопосту. «Классные цветы». «С нетерпением жду альбом». И смайлики:

Она обновляет страничку, вдруг добавилось что-то еще, но изменений нет, и даже понимая, что будет только хуже, вновь возвращается к фотографии руки Сабрины. Мимо проносятся велосипедисты, свистя и крича ей, чтобы посторонилась, но Фрейя не сводит глаз с сестры и ее счастья. Не может избавиться от тошнотворного ощущения, что все сделала неправильно.

«Я сбилась с пути», – снова думает она и понимает, насколько же это верно. На нее мчится еще один велосипедист, и Фрейя, по-прежнему разглядывающая сапфировое кольцо, отскакивает и спотыкается, после чего не просто теряет равновесие, а падает с моста на какого-то беднягу.

* * *

В то время как Фрейя общается с очередным доктором, который не может ей помочь, Харун пытается воздать молитву.

Когда в мечеть заходят мужчины и занимают места на ковриках вокруг Харуна и его отца, он пытается сообщить Богу о своих намерениях. Но, хоть убей, не может. Потому что уже их не знает.

«Он пытается найти выход из положения», – написал его кузен.

Но какой он, этот выход, для Харуна?

«Я сбился с пути», – думает Харун, когда начинается молитва. «Аллаху акбар», – воспевает сидящий рядом отец. И снова эта мысль: «Я сбился с пути». Харун пытается сосредоточиться. Но не может. Не может думать ни о чем, кроме Джеймса.

«Прости меня», – написал ему утром Харун.

Ответа не последовало.

Даже «Убирайся из моей жизни» – это последнее, что сказал ему Джеймс.

И ответа не будет. Джеймс никогда не тратил слов впустую.

В отличие от Харуна.

Когда полуденная молитва завершается, Харун и его отец выходят из мечети, чтобы забрать обувь и обменяться любезностями с другими. Кругом обсуждают Хасана Бахару, который умер на прошлой неделе, заправляя машину.

– Говорят, сердце отказало, – объясняет Насир Джанжуа Абу.

На что получает хоровое цоканье. Упоминания о высоком уровне холестерина. И свойственные женам наставления больше заниматься спортом.

– Нет, нет, – одергивает их Насир Джанжуа. – Оказывается, у него был скрытый порок сердца.

Порок сердца. Харуну кое-что о нем известно. Вот только его порок проявил себя иначе. Он знает о нем уже несколько лет.

Абу хлопает Харуна по плечу.

– Все в порядке?

Я сбился с пути. Он представляет, как рассказывает обо всем Абу.

Но это лишь разобьет сердце отцу. Всегда приходилось выбирать, чье сердце пострадает. Для его уже все предрешено. Оно в любом случае разбито. Вот как бывает с пороком.

– Да, Абу, я в порядке, – отвечает он.

– Уверен? – не унимается тот. – Ты не часто приходишь в мечеть.

В его голосе нет упрека. Старший брат Харуна, Саиф, только пошел в среднюю школу в тот злополучный день одиннадцатого сентября, после чего стал называть себя Стивом и отказался посещать мечеть. К тому времени, как Харун перестал ходить в мечеть, битва уже была проиграна. Или выиграна. Зависит от того, с какой стороны посмотреть.

– Я подумал, раз мне придется… – Он умолкает. – Амир ходит каждый день.

– Да, твой кузен очень набожен. – Абу ерошит ему волосы. – Ты хороший мальчик. И сделал Амми счастливой.

– А ты?

– Всегда.

Он делает это ради «всегда». Чтобы продлить его.

И не потерять.

Они доходят до перекрестка Сип-авеню и Вест-Сайд. Харун поворачивает налево, в противоположную от дома и магазина Абу сторону.

– Сегодня же вроде нет занятий, – говорит Абу, предположив, что Харун идет в колледж.

По четвергам нет уроков. В прошлом году его объявили выходным. И в этот день они вместе слоняются по улочкам Манхэттена, точно привидения.

Зимой встречаются в «Челси Маркет» и прогуливаются мимо ресторанов, которые не могут себе позволить, пока Джеймс, мечтающий однажды стать поваром, пожирает глазами свежую пасту, масляные круассаны, сохнущие после приготовления сосиски и описывает блюда, которые когда-нибудь им приготовит. Когда на улице тепло, они встречаются в Центральном парке под арочным мостом.

Они не пропустили ни одного четверга. Даже когда из-за метели отменили наземные поезда, Джеймс заболел бронхитом и Харун хотел только одного – отвести его в какое-нибудь теплое и сухое место, но, хоть убей, не мог придумать куда. В итоге они оказались в кафе «Панера», пили чай и смотрели видео на Ютьюбе, притворяясь, будто это их квартира.

– У меня еще есть дела, – отвечает он Абу.

– Не опаздывай на ужин, – просит тот. – Мама ради готовки взяла два выходных. Приедет твой брат. С женой. – Отец пытается не морщиться при упоминании жены Саифа, но все тщетно.

– Не опоздаю, – уверяет Харун, хотя перед уходом из дома захватил паспорт и пятьсот долларов для завтрашней поездки и спрятал все в карман. Это решение было спонтанным, опрометчивым, но открывало возможность сбежать во благо, так что на ужин он ужасно опоздает. Он так решил Трус.

Я сбился с пути.

Он обнимает на прощание отца, что делает редко, и волнуется, как бы не вызвать подозрение, но Абу лишь говорит:

– Будь дома вовремя. Ты знаешь, какой становится мама.

Как только Абу скрывается из виду, Харун набирает сообщение: «Иду на наше место в парк. Встретимся там».

На Джорнал-сквер он садится в поезд. Запах туннелей – затхлый, плесневелый, напоминающий старые гаражи, – вызывает тоску по Джеймсу.

Как и все остальное.

Он доезжает до конечной на 33-й и, высадившись, проходит мимо неоновых вывесок сетевых магазинов. В первые дни, не зная укромных местечек в городе, они заходили в один из таких магазинов и примеряли различные свитера и брюки, которые даже не собирались покупать, чтобы прошмыгнуть в примерочную и поцеловаться, спрятавшись за реечными дверьми и скинув свитера к ногам в качестве маскировки. Иногда они что-нибудь покупали, например, носки, которые сегодня надел Харун. Они называли это арендной платой.

В руке звонит телефон, и Харун вздрагивает, надежда охватывает его как приливная волна, но это не Джеймс.

– Я тут подумала, неплохо бы купить Хале тот крем для рук, – говорит Амми, хотя для Халы и Халу, кузенов и возможных семей, с которыми предстоит встретиться, уже заготовлен чемодан подарков. – Ты пойдешь мимо «Хадсона»?

«Хадсон» – торговый центр неподалеку от их дома.

– Конечно, – отвечает он, ведь чего стоит еще одна ложь?

– Еще нужен имбирь. Приготовлю тебе чай в самолет.

– Охрана не пропустит меня с ним на борт.

– Значит, выпьешь до, – не сдается Амми. – Чтобы быть здоровым.

Сердце подскакивает к горлу. Он – трус, лжец и плохой сын. Харун вешает трубку, и через минуту раздается звон входящего сообщения. Он достает телефон, снова окунувшись в надежду, но это Амир.

«Скоро увидимся, Иншаллах».

«Иншаллах», – пишет он в ответ.

Проходит по парку до их места встречи у моста, ведомый автопилотом и надеждой. Когда замечает, что под вишневым деревом, под которым они целовались в тот последний день, кто-то стоит, на него снова накатывает волна надежды. «Возможно, это он», – мелькает мысль, хотя кожа слишком светлая, рост невысокий и вообще это женщина. Жаль, что Джеймс не женщина. Ха!

«Я на нашем месте», – пишет он.

Нет ответа, но это не мешает ему повсюду видеть Джеймса. Вот он едет на велосипеде в костюме из спандекса, хотя Джеймса ужаснуло бы даже то, что кто-то представляет его в таком нелепом наряде. Вот он толкает перед собой прогулочную коляску с ребенком, хотя Джеймс не любит заниматься спортом. Вот он идет к нему по туннелю под мостом.

Но эти люди – не Джеймс, и Харун ненавидит их за это. Он ненавидит всех и вся в этом мире. Если Аллах создал мир, зачем сделал Харуна неправильным? Если Аллах – любовь, тогда почему это не Джеймс идет по туннелю, а какой-то белый парень?

Вот о чем он думает в тот самый момент, когда девушка, которая не Джеймс, падает с моста и с грохотом приземляется на парня, который тоже не Джеймс.

* * *

В то время как Фрейя общается с еще одним доктором, который не может ей помочь, а Харун пытается воздать молитву, Натаниэль в дезориентации выходит на людную улицу Манхэттена.

– Я сбился с пути, – говорит он прохожим. Его не удивляет, что никто не отвечает. Он уже привык быть невидимкой.

Натаниэль точно следовал инструкциям стенда в аэропорту. Дошел до конца терминала, сел на автобус до Манхэттена. Но, очевидно, заснул и очнулся уже от шипения пневматических дверей автобуса, из которого все вышли.

Он пытается сконцентрироваться, но рассеянность и сонливость ужасно мешают. Название рейса оказалось буквальным – «красноглазый»[1].

Пока самолет летел над страной, которую Натаниэль так и не узнал, вокруг него в масках и с подушками под шею спали люди, принявшие таблетки, чтобы организм решил, будто они у себя дома в постели. Но он не спал уже две недели, потому и не надеялся покемарить в самолете. После взлета сидящий спереди откинул спинку сиденья, и Натаниэлю пришлось подтянуть колени к груди. Полночи он читал папин экземпляр «Властелина колец», а потом переключился на украденный в библиотеке путеводитель и при тусклом свете салона знакомился с достопримечательностями города, которых никогда не увидит. Эмпайр-стейт-билдинг. Метрополитен-музей. Центральный парк. Нью-Йоркский ботанический сад. Перелистнув к оглавлению, он взглянул на полученный от папы листок бумаги. На координаты места встречи.

Оказавшись на дневной улице, Натаниэль моргает и ловчится сориентироваться. Все такое новое и другое. Здания выше самых высоких деревьев. Лучи солнца свободно проникают сквозь облака, все звуки вокруг настолько громкие, что приходится прикрыть уши, чтобы переварить происходящее (вот гремят басы регги, оттуда доносится рев перфораторов, с другой стороны кто-то спорит, а там плачет ребенок). После долгого пребывания в тишине он впадает в звуковой культурный шок, если такой существует.

Тут его кто-то толкает, и Натаниэль возвращается в реальность. Этот грубый жест, свойственный Нью-Йорку, дарит ему наслаждение от человеческого прикосновения. Он две недели был одинок, все равно что вечность, поэтому рад и такому.

И все же, когда другой прохожий ворчит ему убраться с дороги, он подчиняется. Отступает под навес. Отсюда можно понаблюдать. Люди, какое скопление он еще не видел в одном месте, все делают быстро, начиная с курения сигарет и заканчивая оживленными беседами по сотовым. На него никто не смотрит.

Натаниэль как-то даже не задумывался об этом. О людях. О городе. И сейчас жалеет, что у него не будет возможности окунуться в эту атмосферу. Куда там ему нужно идти? Схема метро напоминает суп из букв и цифр. Его маршрут назывался легко. Поезд «А». Судя по карте в аэропорту, автобус должен был высадить его прямо на углу у станции метро. Но он не на углу, а посреди длинного квартала. Парень доходит до ближайшего угла. На указателе написано: «42-я улица». Через дорогу парк – клочок зелени среди небоскребов. Это здорово и неожиданно – кажется, даже сам парк удивлен, что находится здесь, – но нисколько не помогает ему понять, где он сейчас и где должен быть.

– Я сбился с пути, – обращается он к потоку пешеходов. – Кто-нибудь может подсказать, где поезд «А»?

Но все проходят мимо, скорее напоминая организм с миллионом конечностей, чем отдельных людей, а Натаниэль среди них словно ампутант.

В самолете он прочитал в путеводителе, что разметка Манхэттена представляет собой прямоугольную сетку, авеню идут с севера на юг, а улицы с востока на запад, чем дальше на север, тем больше номер улицы, авеню же делятся на Восточные и Западные, которые соединяет Пятая, словно позвоночник. В буклете говорилось, что если потеряешься, сориентироваться тебе помогут достопримечательности: на юге башни-близнецы, на севере Эмпайр-стейт-билдинг.

Насколько ему известно, башен-близнецов уже нет. Немного заносчиво указывать их в путеводителе как ориентир, полагая, что они всегда будут на месте.

– Однажды мы отправимся в Нью-Йорк, – пообещал ему папа, вписывая это в список, висящий на внутренней стенке шкафа. – Однажды мы отправимся на гору Денали.

– А в Шир? – спросил Натаниэль, когда был слишком маленьким и не понимал разницу между настоящим и вымышленным местом.

– Конечно, – пообещал ему папа. – Туда мы тоже отправимся.

Мимо проезжает желтое такси, точь-в-точь как в телешоу, которые они с отцом иногда смотрели между документальными фильмами. Можно доехать до места на такси. Он достает кошелек и украдкой подсчитывает наличку (в путеводителе было предупреждение: «Остерегайтесь карманников и мошенников»). Опустошив банковский счет, он собрал достаточно денег на билет на самолет, проезд в автобусе до и из аэропорта, и осталось около ста двадцати долларов. Часть него понимала, что ехать куда-нибудь с такой мелочью глупо, тем более в Нью-Йорк. Но в том-то и смысл. Вылететь из гнезда. Исключить возможность отступления.

Однако он так долго был предусмотрительным и бережливым, что не может полностью отказаться от старых привычек. Так что такси он не берет. Неизвестно, сколько стоит проезд. От него разит провинцией, как от деревенщины, и водитель запросто может его обуть. «Остерегайтесь карманников и мошенников». Кроме того, Натаниэль не знает, как остановить такси. Видит, как это делают другие – выходят на дорогу и выставляют руку, – но боится, что в его случае машины просто проедут мимо.

Он достает телефон, до боли скучая по папе. Набирает его номер. Три гудка, и звонок переключается на голосовую почту. «Надеюсь, новости хорошие», – включается запись папиного голоса.

– Привет, пап, – говорит Натаниэль. – Я это сделал.

Кладет трубку, открывает путеводитель и большим пальцем перелистывает до карты в середине. Отыскивает 42-ю улицу и, прочертив по ней линию до квадрата зелени, с удивлением, облегчением и даже энтузиазмом видит, что есть доказательство тому, где он находится.

Клочок зелени – это Брайант-парк. Шестая авеню взбирается по его западной стороне и упирается в Центральный парк. Центральный парк! О нем написано в путеводителе. Слева от парка он находит голубой круг, обозначающий остановку поезда «А». Можно пройтись пешком. Почему нет?

И Натаниэль отправляется в путь, ощущая ту же легкость, что и при принятии решения приехать сюда. Проходит мимо 50-й улицы, на указателе написано «Рокфеллеровский центр», а дорогу на одном перекрестке пересекает больше людей, чем во всем его выпускном классе. Минует 54-ю улицу и видит указатель «Нью-Йоркский музей современного искусства», и пусть он его не посещает, ощущение причастности уже поселяется в нем. «Однажды мы увидим «Мону Лизу», – обещал его папа, картина явно выставлена не здесь, но Натаниэлю все равно кажется это обещание частично выполненным.

Он добирается до Центрального парка быстрее, чем рассчитывал. Слишком быстро. Западная окраина дотягивается до кольца, откуда отправляется поезд «А», но парень снова открывает путеводитель с картой. Сам парк тянется до 110-й улицы. Натаниэль может дойти туда пешком. Или даже до самого конца. В автобусе, прежде чем заснуть, он мельком увидел по другую сторону реки очертания Манхэттена, но потом автобус заехал в туннель. Казалось немыслимым проникнуть на территорию этой крепости, но вот он здесь. И может позволить себе не спешить. Папа поймет.

Когда он входит в парк, его поражает то, насколько все кажется знакомым. Природа тут совершенно отличается от его родных мест, но, выходит, деревья – это деревья, цветы – цветы, птицы – птицы, а ветер – ветер.

Солнце на небе слегка склонилось к западу. Он знает, где находится. Знает, где север. Вместо главной дороги он выбирает одну из троп. Так есть риск заблудиться, но сон как рукой сняло. Сейчас он куда более живой и бодрый, чем в последние дни. Он знает, куда идет.

Тропа уходит под небольшой арочный мост, образуя туннель-портал в парк. Натаниэль рассматривает кирпичи. Они настолько старые, что между ними практически не видно стыков. Под мостом темно и пахнет плесенью. Парень задерживает дыхание, как давненько случалось, когда они ехали через туннели и папа подбадривал его в тех, что подлиннее («Ты почти у цели, приятель»).

«Я почти у цели», – мысленно отвечает он папе, выходя из туннеля. И тут вдруг ощущает давление воздуха, которым оказывается Фрейя, но не успевает рассмотреть, а тем более понять произошедшее, потому что она падает прямо на него и вокруг становится темно.

Порядок утраты

Часть 1

Фрейя

Свою первую песню я спела в первую минуту жизни. Так рассказывал мне папа. Когда я родилась, то не заплакала – вообще не издала ни звука, и у папы чуть не остановилось сердце, ведь он решил, что со мной что-то не так. В палату сбежалась куча докторов и медсестер. И тогда я издала звук, но не свойственный ребенку, не крик или кряхтение, а нечто явно музыкальное. «Это была идеальная «ля-диез», – сказал мне папа и добавил, что я держала ее как минимум секунду-две. Медперсонал облегченно рассмеялся. «Ты родилась с песней, – сказал он. – И с тех пор не прекращала петь».

«Вот же глупость, – заявила моя сестра Сабрина. – Когда дети рождаются, они ничего не умеют, тем более петь».

Но она сказала так, потому что завидовала. Она родилась за четыре года до меня, и папа не присутствовал при родах. Он выступал на концерте, а когда узнал, что мама рожает, Сабрина уже появилась на свет, и, полагаю, родилась она не с песней, а с хмурым взглядом, хотя об этом умалчивается.

Может, потому, что он присутствовал при моем рождении, может, потому, что я родилась с песней или что мы похожи, я была папиной дочкой, а Сабрина – маминой. Они как будто еще до развода приняли решение о раздельной опеке. Сабрина проводила вечера с мамой, они разгадывали кроссворды или разбирались в кухонных шкафах. Я после обеда зависала с папой в его небольшом кабинете, который он использовал в качестве студии. Там, среди коробок со старыми виниловыми пластинками и кассетами, он включал мне записи своих любимых американских исполнителей, таких как Билли Холидей, Нина Симон и Жозефина Бейкер, и эфиопских артистов: Астер Авеке и Джиджи. «Слышишь, как они поют о своих горестях? Как воспевают то, о чем не могут сказать?» Он показывал мне фотографии этих женщин с красивыми голосами и лицами. «Дважды благословленные, как жакаранда, – говорил он. – Как ты».

В Уайт-Плейнс, где мы тогда жили, жакаранда не росла, но папа рассказывал, что в Аддис-Абебе по весне это дерево благословляет своим необыкновенным, пурпурным и ароматным цветением. А зимой, не такой холодной, как здесь, воздух наполняется ароматом эвкалипта. Он рассказывал про готовку своей мамы, по которой безумно скучал. Про тибс, широ, зажаренную перед праздниками козу, инджеру. Водил меня в рестораны, где подавались его любимые блюда, которые в итоге полюбились и мне. Разрешал сделать глоток горького кофе и сладкого медового вина. Показал, как есть пальцами и ни кусочка не уронить. «Konjo, konjo, – говорила ему похожая на меня официантка. – Красивая».

Он обещал, что однажды отвезет меня в Эфиопию. Обещал, что однажды покажет мне клубы Нью-Йорка, в которых когда-то играли Чарли Паркер, Майлз Дэвис и Джон Колтрейн. Обещал, что однажды отведет меня послушать своего героя – эфиопского джазового музыканта Мулату Астатке, повторить карьеру которого он приехал в Америку. «Считалось невозможным объединить эфиопский и американский, но послушай доказательство, – говорил он, включая мне записи Астатке. – И посмотри на доказательство», – с улыбкой добавлял после.

«Пой вместе со мной, Freaulai, – просил папа, и я пела. Тогда он закрывал глаза и улыбался. – Рожденная с песней».

«Потише!» – кричала из другой комнаты сестра. Ее, как и маму, нисколько не интересовали Астатке, тибс или поездка в Эфиопию. «Мы живем здесь, – отвечали они, когда папа мечтал перевезти нас на родину, поближе к его семье. – Мы – твоя семья», – говорили они ему.

«Прекрати петь!» – орала Сабрина, если я не замолкала.

«Обещай, что никогда не перестанешь петь», – шептал мне папа.

Я обещала. И, в отличие от него, сдержала обещание.

* * *

Сабрина утверждала, что когда-то давным-давно наши родители смеялись и танцевали в гостиной. Что влюбленная мама ходила на папины выступления и верила, что любовь преодолеет огромный разрыв между еврейкой из Уэстчестера и джазовым музыкантом из Аддис-Абебы.

Сабрина сказала, все изменилось после моего рождения. Правда ли это? Или Сабрина просто была Сабриной? Той, что сжимала мое запястье, пока не появлялись красные пятна. Она называла их изгибами любви – напоминанием о том, кто меня любил. Той, что шептала мне на ухо: «У тебя воняет изо рта. У тебя курчавые волосы» – и злилась, когда я плакала. «Кому еще можно сказать правду, как не любящему тебя?» – говорила она.

Я ничего не знала о былой любви родителей. Стаккато ударов и частые ссоры были таким же постоянным саундтреком моего детства, как и музыка, которую мне играл папа. Только я этого не понимала, пока весь шум не прекратился и в доме не воцарилась тишина.

* * *

Однажды, когда мне было десять, я вернулась из школы и увидела, что папа не спит – довольно необычное явление. По ночам он работал водителем в службе заказа машин, уходил поздно и старался заполучить пару минут на сцене в клубах Виллиджа, количество которых сокращалось. Он часто возвращался домой, когда мы с Сабриной вставали в школу, и спал до самой работы. Но в тот день он бодрствовал. Стол был заставлен круглыми тарелками с эфиопской едой.

Я так обрадовалась еде и папе, что не обратила внимания на стоящие в коридоре собранный чемодан и футляр для трубы. В любом случае вопросов бы это не вызвало. Папа иногда уезжал в короткие турне, хотя в последние несколько лет такого не случалось.

– Куда ты? – спросила Сабрина, которая сразу заметила вещи.

– Моя мама больна, – ответил он, накладывая нам большие порции. – Я поеду к ней.

– С ней все будет хорошо? – взволновалась я. Я совершенно не знала Аятэ. Она была слишком слаба для путешествий, а мама сказала, у нас недостаточно денег для покупки билетов в Эфиопию.

– Ну а как же.

– Когда ты вернешься? – спросила Сабрина.

– Скоро, Sipara.

Сестра нахмурилась. Ей не нравилось, когда он называл ее эфиопским именем.

– Как скоро? – не унималась она.

– Скоро, – повторил он. – Хотите, чтобы я вам что-нибудь привез?

– Можно одно из этих белых платьев? – попросила я. Я видела подобные на женщинах в ресторанах и на фотографиях кузин. Красивые, тонкие, белые и с нежной вышивкой. Мне очень хотелось такое.

– Хабеши? – улыбнулся он. – Обещаю. – Затем посмотрел на Сабрину. – Хочешь, тебе тоже привезу?

– Нет, спасибо.

Мы поели, и он поднялся, чтобы отправиться в путь. В его глазах стояли слезы, когда он обнимал меня и пел, но не песни Билли Холидей или Нины Симон, которые мы исполняли вместе, а «Tschay Hailu» – ритмичную колыбельную, которую он пел мне каждый вечер. «Eshururururu, eshururururu, ye binyea enate tolo neyelete dabowen baheya wetetune beguya yezeshelet neye yezeshelet neye».

– Пой вместе со мной, Freaulai, – попросил он, и я запела.

Когда песня закончилась, он посмотрел на меня на расстоянии вытянутых рук, по его лицу текли слезы.

– Обещай, что никогда не перестанешь петь.

И я, как всегда, сказала «обещаю».

Он вытер лицо, взял чемодан, футляр и ушел. Я выбежала за ним в коридор.

– Не забудь про белое платье, – крикнула я.

Но он исчез.

* * *

Бабушка умерла через пять недель. Я плакала, но не от грусти, а из-за того, что папа останется на похороны и уладить ее дела. Прошедших недель мне и так хватило с лихвой. Без него семья напоминала стул с тремя ножками.

– Сколько еще? – спросила я сквозь треск телефонной линии, на тот момент его не было уже два месяца.

– Осталось недолго, – ответил он.

– Ты не забудешь про белое платье?

– Не забуду.

Я повесила трубку. Сабрина стояла рядом. Она поговорила с ним всего несколько минут, односложно отвечая «да» или «нет». Она как будто совсем по нему не скучала. Хотя с чего ей скучать? Она была маминой дочкой, а мама была рядом.

Скрестив руки на груди, Сабрина смотрела на меня с тем же выражением лица, с каким указывала на мои недостатки.

– Ты же знаешь, что он не вернется?

– В смысле?

– Он теперь дома. И не захочет возвращаться.

– Но мы здесь.

– Мама все равно собиралась его выгнать, – ответила Сабрина. – Думаешь, он вернется только ради тебя?

– Ты просто злишься.

Она посмотрела мне в глаза. Ей было четырнадцать, но от одного ее взгляда вздрагивали даже взрослые.

– Фрейя, он забрал с собой трубу. Зачем ему забирать ее, если он вернется?

– Наверное, хотел сыграть Аятэ, – предположила я.

– Он не вернется, – отрезала Сабрина.

– Нет, вернется! – закричала я на нее. – Ты просто завидуешь, потому что меня он любит больше. Потому что я умею петь. Он вернется!

Она даже не разозлилась. Лишь с жалостью взглянула на меня. Потому что знала. Сабрина всегда знала.

– Нет, не вернется.

* * *

Через несколько месяцев я получила посылку. Согласно извилистым, неразборчивым буквам амхарского языка на марках, ее отправили пару недель назад.

Внутри лежало белое платье. Красивое. Тонкое, с фиолетовой и золотой вышивкой. Оно идеально мне подошло. А еще записка от папы. В ней было написано: «Я обещал».

И тогда я поняла, что Сабрина была права.

Я выкинула платье в мусорку. После чего зашла в комнату, залезла в кровать и разрыдалась.

– Что на тебя нашло? – спросила мама, застав меня вечером в таком состоянии. Лишь через несколько недель после этого она усадила нас с Сабриной за столик в «Стар Динер» и торжественно объявила о том, что мы и так знали: они с папой разводятся, он пока останется в Аддисе, но они что-нибудь придумают, чтобы мы могли видеться. Еще одно несдержанное обещание.

Я не ответила. Просто продолжала рыдать в подушку.

– Я не знаю, что с ней, – сказала мама Сабрине. – И как взбодрить ее.

Обычно этим занимался папа. Именно он сидел со мной, когда я болела или была напугана. Именно он не требовал объяснений, когда из-за переполняющих эмоций я не знала, что делать. «Пой о том, что не можешь сказать, Freaulai», – говорил он.

Сквозь слезы я услышала, как дверь в очередной раз со скрипом открылась. Это была не мама, которая уже приходила несколько раз и просила успокоиться. Это была Сабрина.

Она молча забралась на кровать, а потом моя сестра, которой не нравилось, когда ее обнимают, целуют или даже прикасаются, прижала меня к себе.

– Не волнуйся, – пробормотала она. – Теперь я о тебе позабочусь.

Но я ей не поверила. Сабрине, которая от любви сжимала мои запястья и забрасывала язвительной критикой. Которая ненавидела широ, тибс и просила заткнуться, когда я пела. Как она обо мне позаботится?

Словно услышав мои сомнения, сестра начала петь. «Eshururururu, eshururururu, ye binyea enate tolo». Я никогда не слышала, как она поет, даже по праздникам. Вообще не знала, что она умеет петь. И все же она пела колыбельную чистым голосом. Она пела ее, как будто тоже родилась с песней.

– Пой со мной, – сказала она.

И я запела. «Eshururururu, eshururururu, sefecheme azeyea segagere azeyea seserame azeyea sehedeme azeyea yenima biniyea werede ke jerbayea». Мы лежали вместе и пели в унисон, даже не стараясь. Наши голоса идеально сочетались, так легко, как никогда в жизни.

Мы пели, и я перестала плакать. Я верила, что пока мы поем вместе, у меня все будет хорошо.

Порядок утраты

Часть 2

Харун

Когда мне было девять, Амми объявила, что к нам приедет семья ее сестры из Пакистана. Я очень обрадовался. Ведь еще не встречался ни с Халой, ни с Халу, ни с тремя своими кузенами. Юсне было девятнадцать – слишком взрослый, чтобы представлять интерес, но близнецы Амир и Аиша оказались моими ровесниками. Аиша была очень громкой и непослушной и быстро сдружилась с моей младшей сестрой Халимой – они сбегали тайком в «Севен-элевен» за печеньками и чипсами.

И я остался с Амиром, невысоким, тихим и осторожным – полной противоположностью его сестры. Он не хотел ходить в кино, играть в мини-гольф или даже отважиться на поездку на Манхэттен, чтобы познакомиться с достопримечательностями. Поэтому мы сидели дома и играли в настольные игры или лежали во дворе, наблюдая за взлетающими из аэропорта Ньюарк самолетами. «Это рейс семнадцать «Континентал Эйрлайнз» до Лос-Анджелеса», – сказал я Амиру. А когда тот спросил, откуда я знаю, показал ему блокнот, в который записывал все отправления и прибытия. Я никому его не показывал, потому что Саиф предупредил, что если кто-то заметит, меня могут неправильно понять. Но Амир не увидел в блокноте ничего странного, а когда я признался, что мечтаю однажды стать пилотом, он не подумал, что я сошел с ума. «Можешь прилетать ко мне в Пакистан», – ответил мне на это Амир.

Он каждый день ходил со своим папой молиться, и на той неделе я к ним присоединился, хотя обычно делал это с Абу только по пятницам и в праздники.

– Твой кузен делает тебя набожным, – заметил Абу.

– Твой кузен превращает тебя в подлизу, – сказал Саиф.

Однажды я вернулся из мечети и застал Амми и Халу за обеденным столом. Амми там часто работала. Она разложила бухгалтерские книги, рядом стояла ее чашка горячего чая. Хала жаловалась на Аишу, которая таскает вредную еду и прячет улики в мусорке, их-то и обнаружила Амми, от нее вообще мало что укрывалось, будь то утерянные чеки или плохое поведение детей.

– Она так потолстела, – брякнула Хала, качая головой.

– Она не должна врать, – возмутилась Амми, внеся информацию по чеку и переложив его из одной стопки в другую.

– Меня больше беспокоит то, что она толстеет, – ответила Хала. – Сильно толстеет.

Амми щелкнула языком.

– Ей и так не особо повезло с внешностью, – продолжила Хала. – Наверное, еще в утробе Амир забрал себе всю ее красоту. Проще найти ему мужа, чем Аише.

Я не совсем понял, о чем они говорили, но от мысли об Амире и его муже в моем животе что-то странно защекотало.

После этого я стал постоянно украдкой смотреть на Амира. Он был симпатичным. Его длинным ресницам можно было позавидовать, волосы ниспадали на лоб, а губы были красными и блестящими, как у Халимы, когда она тайком мазала их запрятанным в рюкзаке блеском. Я наблюдал, как его губы складываются бантиком, когда он пил лимонад через трубочку, и представлял, каково это – быть трубочкой между губ Амира.

– Что?! – спросил меня Амир, поймав за подглядыванием.

И снова это щекочущее ощущение.

Во время асра на следующий день я бормотал молитвы, глядя на ухо кузена. И как я прежде не замечал красоту его ушей? Хитросплетения, складки, утонченный изгиб мочек, которые у некоторых, как у Абу, прижимались к шее, а у других, как у Амира, торчали. Я словно впервые прикоснулся к своим ушам, и щекочущее ощущение вернулось.

Тем вечером мы все смотрели фильм. Выбрали «Аладдина», потому что кузены еще ни разу его не видели. Халу не одобрил, как изобразили ислам.

– Да и Жасмин одета неподобающе, – добавил Амир.

Мы все сбились в подвале у телевизора и включили диск. Старшим детям было скучно. Саиф пытался повторять за Робином Уильямсом, но постоянно мазал, потому что уже давно не смотрел этот мультик.

– Тсс! – шикнул я в интересах кузенов.

– Отстойный мультик, – прокомментировал мой брат Абдулла.

– Зато сколько воспоминаний, – заметил Саиф. – У меня были такие фантазии с Жасмин.

– Не стоит говорить о таком при детях, – чопорно произнес Юсна.

– Они даже не понимают, о чем мы говорим, – возразил Саиф.

«Я понимаю», – хотел сказать я. Но все же промолчал. Ведь точной уверенности не было, я просто знал, что это связано с разговором Амми и Халы об Амире и странным щекочущим ощущением в животе.

Я понимал, что Жасмин должна казаться красивой, а ее манера одеваться – сексуальной, исходя из слов брата, она была объектом желаний. Но меня не интересовала Жасмин. Я не мог отвести взгляда от Аладдина. У него было милое, утонченное лицо, как у Амира. А на сценах, где Аладдин появлялся с обнаженным торсом, щекочущее ощущение в животе становилось еще сильнее.

Мы досмотрели «Аладдина» и включили «Русалочку», но диск был поцарапан, и на середине мы сдались и пошли спать.

Для размещения гостей нашей семье пришлось потесниться. Нам с Амиром выделили надувной матрас в гостиной. Мы спали там всю неделю, и, кроме растяжения мышц на шее, ничего такого не произошло.

Той ночью мне приснился Аладдин. Мы сидели на ковре, но не из мультика, а из жизни. Я ощущал его мускусный запах.

Аладдин был с обнаженным торсом, и я водил рукой по его гладкой коже. И он был не мультяшным, а самым что ни на есть настоящим. Во сне Аладдин стал Амиром. И мы вместе летели. Я держался за Амира так же, как Жасмин за Аладдина.

Матрас прогнулся. Я чуть приоткрыл глаза, и щекочущее ощущение переросло во что-то более сильное – покалывание по всему телу, пульсацию между ног.

В приоткрытое окно задул прохладный ветерок, и я, до конца открыв глаза, увидел, что во сне прижался к Амиру. Моя рука лежала на его груди, теплой и влажной. Сердце обрело целостность. И в тот момент мне пришло понимание, кто я.

Матрас снова прогнулся, и Амир открыл глаза.

– Что?.. – начал спрашивать он с той же виноватой интонацией, с какой спрашивал ранее, когда думал, что его отругают за огромное количество выпитого лимонада. А затем посмотрел на мою руку. – Что ты делаешь?

– Комар, – отдернув ладонь, соврал я.

Амир перевернулся на бок и заснул, а я лежал неподвижно на матрасе, боясь, что если пододвинусь слишком близко, он сразу же поймет, что со мной что-то не так. Следующей ночью я перебрался на диван, обвинив Амира в том, что он пинался, и после этого отвергал все его просьбы понаблюдать за самолетами. Он обиделся, но обида лучше отвращения.

В пятницу кузены уехали, и Абу спросил, не хочу ли я снова сходить на аср. Мне нравилось ходить с ним в мечеть, проводить с ним время. Но меня учили, что Аллах может заглянуть в наши сердца. Он увидит меня. А я не мог этого допустить. И сказал Абу, что больше не хочу туда ходить.

Он вздохнул и нахмурился, но не стал спорить. Саиф подготовил для меня почву. Абу решил, что я просто взбунтовался. Вел себя по-американски. И я позволил ему так думать.

Тогда я впервые соврал ему.

Порядок утраты

Часть 3

Натаниэль

Впервые папа прочитал мне «Властелина колец» в семь лет.

– Только маме не говори, – прошептал он.

– Почему он еще не спит? – пожаловалась мама, когда полчаса спустя мы все так же читали, я был взбудоражен как никогда, в голове крутились образы орков и эльфов. – Ты должен был уложить его спать.

Тогда папа спрятал книгу под одеяло и подмигнул мне.

– Ты и я, – прошептал он, когда она ушла. – Как Фродо и Сэм.

– Братство, – хихикая, ответил я.

– Братство двоих. – Он взял ручку и что-то написал на полях книги, которую затем спрятал под моей кроватью.

Братство двоих – и мама. Мы вдвоем бродили по лесу, ища то съедобные грибы, то энтов. Мы вдвоем не спали всю ночь, чтобы увидеть лунное затмение (которое, благодаря вездесущим облакам, так и не увидели).

Мы вдвоем лазали по деревьям, строили крепости и спонтанно отправлялись в поездку, невзирая на уроки и отсутствие дополнительной одежды. «Зачем она нам, приятель? – говорил папа. – Мы есть друг у друга. Большего и не нужно».

Когда мама объявила, что уходит, я даже не расстроился. Ведь мы были друг у друга. «Мне ужасно жаль, Натаниэль, – сказала она мне. – Но я больше не могу жить с двумя детьми». Она хотела забрать меня с собой в солнечную Калифорнию. «Разве не здорово?» Нет, не здорово. Я не хотел жить с ней в Калифорнии. Я хотел остаться здесь, в моем доме, с моими друзьями и папой. В конце концов, мы были братством.

«Я не оставлю тебя с этим инфантильным мужчиной», – заявила мама, а когда я пересказал это папе, он попросил приехать к нам бабушку Мэри.

«Если она такая взрослая, тогда почему сбегает от восьмилетнего мальчика?» – спросила Мэри в первый же день, поставив чемодан в цветочек на пол коридора и достав из сумочки резиновые перчатки, словно предчувствовала кучу грязной посуды в раковине – и не ошиблась. «Ничего страшного, – сказала она мне, соскабливая с тарелки трехдневную яичницу. – Я вырастила твоего папу, выращу и тебя. – Она бросила взгляд на отца, который сидел на диване в пижаме и читал комиксы. – Выращу вас обоих, по-видимому».

Папа подмигнул мне, и я без слов его понял. Нас было только двое. Братство двоих.

Бабушка Мэри заняла бывшую родительскую спальню, а папа переехал на свободную кровать в моей комнате. И вот так он полностью отказался от роли, которую изначально не выполнял в полной мере. Мы больше не отец и сын, а самое настоящее братство. Не спали допоздна и болтали обо всем: существовала ли разумная жизнь? Папа был в этом уверен. Могло ли быть такое, что мы на самом деле не живем, а являемся частью видеоигры, в которую кто-то играет? Папа считал это возможным. Мы обсуждали места, куда однажды отправимся. Папа хотел увидеть храм Ангкор-Ват. Я хотел побывать в Нью-Йорке, потому что начал смотреть «Субботним вечером в прямом эфире» и мне было интересно посмотреть, как его снимают.

– Договорились, – пообещал папа, добавив эти места к нашему списку. – Мы везде побываем. Вместе увидим мир.

– Братство двоих, – ответил я.

Так продолжалось несколько лет. Я жил своей жизнью, учился, осенью играл в футбол, а весной – в бейсбол. Мне хорошо давались позиции питчера и первого бейсмена, и тренер сказал, я могу попасть в команду на выездные игры. Бабушка Мэри ходила за продуктами, убиралась и заботилась о нас.

Папа по-прежнему работал айтишником, но не на постоянке, он называл себя фрилансером. Мама называла это как-то иначе, но через несколько лет вышла замуж и родила еще одного ребенка. Поэтому перестала жаловаться на папину работу, перестала спрашивать, хочу ли я жить с ней в Калифорнии.

Бабушка была приверженцем привычек. Каждый день носила один и тот же фартук. Каждое воскресенье ходила на одну и ту же мессу. От нее пахло «Нивеей» и «Палмоливом», и она всегда кашляла. Поэтому никто не заметил, что ее кашель ухудшился, стал отрывистым и влажным. И никто не заметил салфеток с кровью, в которые бабушка Мэри кашляла, потому что она смывала их в унитаз.

Когда обычная простуда переросла в пневмонию, рентген грудной клетки выявил рак легких. Четвертая стадия, как сказали доктора.

Дядя моего товарища по команде, Тайлера, недавно умер от рака толстой кишки. Именно Тайлер объяснил мне, что означает четвертая стадия. Папа отказывался в это верить. Настаивал, что Мэри будет в порядке.

– Не с четвертой стадией, – заверил Тайлер.

– Папа со всем разберется, – ответил я ему, потому что так думал. Он часами сидел в интернете, заказывал то лечащие кристаллы, то порошок из акульих плавников. В какой-то момент он решил купить в кредит билеты в Израиль, где предлагалось какое-то новое лечение стволовыми клетками, но заявку отклонили.

«Она справится», – настаивал он.

А тем временем Мэри становилось все хуже. Она прошла два курса химиотерапии, а потом прекратила. «Как мне заботиться о вас, если я каждые пять минут бегаю в туалет?» – спросила она.

Однажды я вернулся домой с бейсбольной тренировки, а бабушка лежала на полу. Папа сидел рядом, скрестив ноги и держа ее за руку, по его лицу текли слезы.

– Она умерла? – спросил я.

– Я не знаю, я не знаю, – ответил он.

Я подбежал к ней, прижал палец к шее, как показывали по телевизору, и почувствовал пульс. Мне было всего одиннадцать, но я остался спокойным, словно уже знал, что делать, словно готовился к этому моменту.

Когда приехали медики, один из них спросил:

– Сколько она уже без сознания?

Я посмотрел на папу, который сидел на том же самом месте, хотя мешался медикам.

– Сколько?

– Я не знаю. Я не знаю, – ответил он, раскачиваясь вперед-назад.

Мэри пробыла в больнице три недели. Доктора сказали, что, скорее всего, она уже не встанет.

– Черта с два, – ответил папа. И настоял на том, чтобы привезти ее домой. – Ей нужно выбраться из этого учреждения, подальше от ядов, которыми они ее пичкают.

Мэри не могла сама принять решение, папа был взрослым. И у докторов не осталось выбора, кроме как послушаться его.

Но именно я встретился с координатором из хосписа. Именно я заполнил все бумаги, заставил папу расписаться на пунктирной строчке, договорился о доставке к нам домой больничной койки и обслуживании медбрата.

Медбрата звали Гектор. Все то лето, пока Мэри лежала и умирала, он приходил почти каждый день, сначала на час или около того, чтобы скорректировать дозу обезболивающих и убедиться, что ей комфортно.

– Где твой папа? – спрашивал он меня в те дни, когда тот отсутствовал.

– О, он на работе, – врал я. Я не знал, где был папа. На прогулке. Играл в бильярд. Охотился в лесу за лекарством от рака.

Бабушке Мэри становилось все хуже, визиты Гектора становились все более продолжительными – он оставался уже на весь день, – вплоть до самого конца, когда она просто спала все время. Иногда он сидел со мной на кухне, однажды поджарил нечто, похожее на зеленый банан, оказавшееся в итоге плантаном, – получилось очень вкусно. В остальное время он сидел с Мэри, втирал лосьон в ее руки, причесывал волосы, разговаривал с ней и пел.

– Она вас слышит? – как-то раз спросил я.

– Я в это верю. – Он подозвал меня ближе. Мне не нравилось находиться в ее комнате. Там пахло кисло, слегка молоком, и Мэри, с трудом делая вдох, издавала ужасный дребезжащий звук. Но с Гектором я не боялся.

Я встал возле него, пока он заботился о бабушке. На его лице отражалась умиротворенность, даже счастье. Я этого не понимал.

– Разве не грустно смотреть, как умирают люди? – спросил я.

– Мы все умрем, – ответил Гектор, потирая запястья Мэри. – Это единственное, в чем можно быть уверенным и что объединяет всех людей на планете.

Он вложил мне в ладонь ее руку. И я почувствовал ее пульс, слабый и быстрый.

– Мне кажется, это честь – находиться рядом с людьми, когда они покидают мир, – добавил он.

– Честь?

– Честь, – подтвердил он. – И призвание. Знаешь, я был в твоем возрасте, когда понял, что хочу этим заниматься.

– Правда?

– Может, не год в год, но да. Я сидел рядом с бабушкой, когда она умирала. Дома в Вашингтон-Хайтс, в Нью-Йорке. Она почти уже не разговаривала, но перед смертью села и завела двухчасовой разговор с кем-то в комнате. На испанском. Я не говорил на испанском, поэтому понял, что она общается не со мной.

– И с кем она общалась?

– Лишь ей одной это известно, но мне казалось, что с моим дедушкой. Он умер за двадцать лет до нее. Я его никогда не видел. Но в тот момент понял, что он находился в ее комнате, чтобы сопроводить к следующему этапу.

У меня по коже побежали мурашки.

– Я видел это множество раз, – продолжил Гектор. – Как умирающие разговаривают с мертвыми. Как мертвые провожают умирающих к следующему этапу.

– А что за следующий этап? – спросил я.

Он улыбнулся.

– Этого я не знаю. И, к сожалению, никто из нас не узнает, пока не настанет наша очередь, но тогда мы окажемся не в том положении, чтобы этим поделиться.

Бабушка Мэри тихо умерла через две недели. Если кто и пришел сопроводить ее к следующему этапу, то сделано это было молча.

– Остались только мы, – сказал папа, когда забрали тело Мэри. Только впервые его слова показались мне скорее угрозой, чем утешением.

Глава 2

Все хорошо

«Все хорошо», – пытается сказать Натаниэль.

Только оказывается, говорить он не может. И двигаться. И связно мыслить. И взглянуть на склонившегося над ним человека, который гладит его по лбу и просит очнуться.

Но ему нравятся эти прикосновения.

Чего не скажешь об остальном.

– Ты меня слышишь? – спрашивает голос. – Можешь пошевелиться?

Голос красивый. Он осознает это даже в таком состоянии. Если бы голос мог выделять аромат, тот пах бы как финики.

Бабушка Мэри часто покупала сушеные финики. Они ели их и выплевывали косточки во двор в надежде, что прорастет дерево, но финики растут в пустыне, а он живет в лесу.

Жил в лесу.

Натаниэль ощущает на шее дыхание, теплое и щекочущее. А потом оно говорит:

– Открой глаза. Очнись. Пожалуйста, – просит дыхание.

И это «пожалуйста» помогает. В нем слышится нечто настоящее, печальное. Как тут не подчиниться?

Он открывает глаза и ловит на себе взгляд. Взгляд самых прекрасных глаз на свете. И грустных. Совсем как его, только эти карие, а его глаза – глаз – зеленый.

– Как тебя зовут? – шепчет ему на ухо Спасительница. Этот голос. От него бегут мурашки, не потому, что он красивый и пахнет черешней, а потому, что он кажется знакомым, но этого не может быть, ведь Натаниэль никого не знает в… где он? Это неважно. Он никого не знает с таким голосом.

– Как тебя зовут? – повторяет голос.

Как его зовут. Он это знает. Вот его имя, на самой верхней полке шкафа. Надо только до него дотянуться. Оно…

– Натаниэль, – говорит голос. – Натаниэль Хейли. Это ты?

Да! Это он! Натаниэль Хейли. Откуда она знает?

– Из Вашингтона.

«Да!» – хочется крикнуть ему. Из дома, поглощенного лесом. Откуда она знает?

– И ты приехал сюда… сегодня.

Да. Да. Да. Но откуда она знает?

– Добро пожаловать в Нью-Йорк, – продолжает она. – Подсказка: не оставляй кошелек в кармане. До него сможет добраться даже старик.

Его кошелек. Он пытается до него дотянуться. Видит документы. Фотографию.

– Ты можешь сесть? – спрашивает Спасительница. Натаниэль не хочет садиться, но эти пальцы, этот голос, зовущий: «Натаниэль, Натаниэль, вернись». И этот голос такой знакомый, что похож на зуд, и такой красивый, как песня. Он может приподняться. Чтобы увидеть этот голос.

На один чудесный момент игра стоит свеч, чтобы все прояснилось. Только…

Запоздалая боль нагоняет его – так всегда бывает, – и голова симфонична с ней, живот вздымается в ответ. Она выбивает его из колеи. Он парит, уплывая из этого мира. Ему нужен якорь, и он находит его в красивых грустных глазах Спасительницы.

Маленькая капелька крови – или две, потому что все двоится, – стекает с виска на щеку. Она похожа на слезу, и на мгновение Натаниэлю кажется, будто девушка плачет по нему.

Только это невозможно. Слезы не бывают цвета крови, да и по нему никто не плачет. Но его взгляд прикован к следу, сбегающему по щеке кровавой слезой. Это самый прекрасный цвет, самый прекрасный шрам. Он тянется за прикосновением к щеке. И пусть все кренится, размывается и двоится, он не промахивается, и пусть девушка красива и не знакома с ним, она не отодвигается.

* * *

Да, Фрейя не отодвигается, но все внутри нее переворачивается. «Ко мне никто больше так не прикасается», – думает она. Хотя странно так думать, ведь сейчас к ней прикасаются все время: стилисты, наставники, мама, куча докторов, Хейден и воротилы лейбла, руки которых задерживаются на ее плечах, ногах и талии немного дольше положенного. Прикосновения этих людей, которые поддерживают ее, помогают, кажутся неживыми, но от прикосновения этого незнакомца ее сердце пускается вскачь.

Какого черта?

* * *

Кровь с ее щеки оказывается на пальце Натаниэля. Он не знает, что с ней делать. Вытереть? Облизать? Сделать переливание?

– Эй, ты, – кричит Спасительница, – можешь нам помочь?

«Ты», к которому она обратилась, приближается и начинает щелкать перед глазами Натаниэля.

Это очень неприятно.

– Не думаю, что это необходимо, – говорит она. – Он очнулся.

Щелканье продолжается.

– Ты в порядке? – спрашивает Щелкунчик.

«У тебя ведь все в порядке?» – Натаниэлю частенько задавали этот вопрос: товарищи по команде, с которыми тренировался, девчонки, некогда вьющиеся вокруг него, тренеры, которые считали его перспективным парнем. «У тебя ведь все в порядке?» – спрашивали они. После ухода мамы. После смерти бабушки Мэри. После потери глаза. «У тебя ведь все в порядке?»

«Остались только мы, приятель».

Позже Натаниэль понял, что это был пустой вопрос. Люди хотели успокоения, хотели снять с себя ответственность, потому даже при том, что он чувствовал себя плохо, словно лягушка, кипящая в кастрюле, словно поглощенный разверзшейся землей, отвечал им: «Все хорошо».

И это такая явная ложь. Когда все бывает хорошо?

Но люди это проглатывают. Когда он говорит им, что все хорошо, они улыбаются. Их облегчение всегда ощутимо и вызывает глубокую печаль, потому что Натаниэль в очередной раз позволяет себе думать, что их намерения искренни. Он как Чарли Браун с этим дурацким футболом.

«Если что-то понадобится, только свистни», – говорят они как по сценарию. На что Натаниэль как по команде отвечает: «Конечно». И позволив надеяться, он причиняет себе куда больше боли.

Нет. Он на это не купится. Не позволит уложить себя на лопатки. Пусть он уже лежит на спине.

Парень начинает подниматься.

– Помоги ему встать, – требует Спасительница и берет Натаниэля за одну руку, а Щелкунчик за вторую.

«Дай мне руку, Нат», – говорил ему папа, когда учил забираться на деревья, выше кроны, где можно увидеть все, вплоть до самой Канады. Мама очень злилась. «Не знаю, кто из вас больший ребенок».

Сейчас он более стойкий. Он в порядке.

(Не совсем в порядке, но стоит на ногах.)

Просто ему нужно время, чтобы собраться с мыслями, сориентироваться, чтобы эти два незнакомца еще немного подержали его за руки.

– Ты в порядке? – снова спрашивает Щелкунчик.

– Все… – начинает говорить Натаниэль, чтобы освободить их от ответственности. Но не успевает закончить предложение, не успевает произнести «хорошо», потому что его тошнит. Прямо на ноги Спасительницы.

* * *

Фрейя смотрит на ноги. Запачканные рвотой. Она в последние дни крайне вспыльчива. Ее раздражает буквально все: слишком долгий светофор, несоответствие погоды на три градуса, любые слова.

Какой-то незнакомец только что блеванул ей на ноги.

И Фрейе хочется плакать, но не потому, что она злится или ей противно.

Какого черта?

Она извиняется, чтобы отойти и вытереть ноги.

* * *

Харун – трус, и это не обсуждается.

Когда он увидел, как девушка упала с моста на парня, какое у него возникло желание? Броситься к ним на выручку? Позвонить в «Скорую»? Позвать на помощь?

Нет, сбежать.

Итак, повторимся: его трусость даже не обсуждается.

Харун хотел убежать, потому что у него возникло странное ощущение – это произошло по его вине. Несколькими минутами ранее он фактически проклял этих двух за то, что они не Джеймс. Пусть он не попросил словами, но зато попросил с намерением – а Харун знает, что Бог к этому прислушивается. Все врут о том, чего хотят, но намерения всегда слышны Богу.

Поэтому сначала он встал неподалеку и попытался вспомнить подходящую молитву, которую произносят, когда случайно просят Бога нанести людям вред. Но в голову пришло лишь: «As’alu Allah al ’azim rabbil ’arshil azim an yashifika» – так у Аллаха просят исцеления. (Для себя он его попросить не мог.)

Но он хотел, чтобы в отчете было отражено, что, увидев кучу тел, представив, что они мертвы или получили серьезные увечья из-за его мыслей, он переборол шок и подошел ближе с намерением поступить правильно – оказать первую помощь, позвонить 911, прочитать верную молитву.

И в этот самый момент тела распутались, и женская часть кучи села. К счастью, он мог разглядеть ее лицо: острые скулы, характерные овальные глаза, королевская шея. А потом она попросила его о помощи. Этим голосом.

«Однажды мы с ней встретимся, – говорил Джеймс, когда они смотрели клип на его телефоне. – Скажем, что мы ее самые первые и большие фанаты. Она будет знаменитой, будет известнее Бейонсе, а мы станем ее лучшими друзьями. И она споет на нашей свадьбе».

Такие заявления лишали Харуна дыхания. Ему казалось слишком смелым представлять свое будущее с Джеймсом, а уж тем более думать о свадьбе, да еще о свадьбе, на которой будет петь любимая певица Джеймса, которую они никогда не встречали.

Теперь, когда он наблюдает, как она скидывает туфли и обмывает ноги водой, в его голове появляются три мысли.

Первая: это не может быть она. Такого просто не может быть. Не с этим человеком, не в этом парке, не в этот день. И она напоминает ему о Джеймсе.

Вторая мысль: Джеймс, последними словами которого были: «Убирайся из моей жизни».

Третья: если это она, Джеймс простит меня.

Стоящий рядом парень еле сдерживает тошноту, и Харун переводит взгляд на него. Миловидный малый, таких симпатичных белых парней Джеймс называл «сладенькими».

– Я в порядке, – все твердит сладенький, хотя сам качается, как дерево во время бури.

Она (он не может решиться даже мысленно назвать ее имя) возвращается босиком и перенимает на себя половину покачивающегося сладенького. Харун не может смотреть ей в лицо, поэтому не сводит глаз с ног. Которые все еще мокрые.

– Спасибо за помощь, – говорит она хриплым голосом.

– Эм, – выдыхает Харун.

– Все хорошо, – лепечет покачивающийся сладенький.

Харуну так не кажется. Паренек не только качается, у него еще и глаза разного цвета. Может ли такое быть из-за падения?

– Кому мы должны позвонить? – спрашивает девушка.

«Джеймсу», – думает Харун. Но вопрос адресован не ему. Он поворачивается к парню, который щурится, словно его попросили назвать квадратный корень из 17 432.

– Папе? – наконец отвечает тот.

– Папе. Твой папа здесь? – спрашивает она.

Парень покачивается и кивает.

– Ты можешь с ним как-то связаться?

Харун замечает телефон на тропинке рядом с высыпавшимися из рюкзака вещами. Старается его поднять.

– Ты можешь позвонить?

Покачивающееся дерево открывает телефон – древнюю раскладушку – и нажимает кнопку. Раздаются громкие гудки. Включается голосовая почта. И мужской голос говорит: «Надеюсь, новости хорошие».

Эта запись возмущает Харуна. А если новости плохие? Что тогда?

После длинного гудка механический голос сообщает, что голосовая почта переполнена, и Харун понимает, что, очевидно, находится в меньшинстве, что многие рады поделиться хорошими новостями, раз голосовая почта переполнена благими вестями.

– Мне кажется, тебя надо отвести в больницу, Натаниэль, – говорит она, поворачиваясь к Харуну. – Похоже, он не в себе.

Еще бы, на него ведь упал человек. И пусть этот человек – она (он практически уверен в этом), думается, было больно. У парня наверняка сотрясение мозга. Абдулле однажды перепало крикетной битой по голове, так он потом не мог вспомнить свой адрес и дату рождения.

– Что думаешь? – спрашивает она.

Только через мгновение Харун понимает, что она интересуется его мнением, и вежливо отвечает еще одним:

– Эм…

– Ты можешь посмотреть, где здесь ближайшая больница?

– Да-да, больница-больница, – отвечает Харун, дважды повторяя слова. Достает телефон и испытывает облегчение, что может переключиться на что-то другое. Но у его большого пальца собственный разум, потому что тот зависает над иконкой с сообщениями. Харуна так и подмывает сообщить Джеймсу, кто рядом с ним, сделать тайком фотографию. Если Джеймс узнает об этом, то сразу смягчится. Примет его обратно.

– Ну что, нашел? – спрашивает она, и Харун чувствует, как краснеют его уши – этому бедному парню явно плохо, а он до сих пор думает о Джеймсе. Закончится ли это когда-нибудь? Амир обещал, что да – мол, однажды он оглянется и не поверит, что это произошло на самом деле. Это канет в Лету.

Он молится, чтобы так оно и было.

И молится, чтобы нет.

Девушка покашливает.

Харун поспешно открывает карту и находит неотложку.

– Да-да. Есть на Колумбус-авеню. Показывает примерно четверть мили отсюда пешком.

– Ты сможешь столько пройти? – спрашивает она Натаниэля. – Если мы тебе поможем?

– Мы? – Харун выпаливает вопрос от счастья и облегчения и слишком поздно понимает, что говорит так, будто не хочет помогать, когда на самом деле его сбило с толку слово «мы». – Да-да. Конечно-конечно. Поможем-поможем.

– Это не обязательно, правда, – заверяет Натаниэль. – Все хорошо.

– Уверена, так и есть, но пусть тебя все же посмотрит доктор, – отвечает она. Затем наклоняется и собирает содержимое его рюкзака, словно она – самый обычный человек, а не она.

Харуну стоит помочь – он ведь обычный человек, – но боксеры, книги и футболки возрождают в воспоминании чемодан, который с любовью собрала для него кузина – с новой одеждой, новой куртой, подарками. И когда он вспоминает это, его парализует стыд. Он-то думал, что опустился в пучину позора, когда на краю этого самого парка Джеймс сказал ему убираться из его жизни.

– Ладно, – говорит она, закинув рюкзак на плечо. – Идем.

– Вам не обязательно, правда, – настаивает Натаниэль. – У меня назначена встреча с папой. Все хорошо.

– Хватит это говорить! – восклицает Харун, его удивляет и одновременно приводит в замешательство резкость в собственном голосе. У него нет причин злиться на этого парня, который, пусть и не был Джеймсом, просто шел по парку, никого не трогал, и тут на него что-то упало. Не его вина, что Харун поверил Джеймсу, даже зная, что ничем хорошим это не закончится. Причем знал это с самого начала.

Надежда причиняет боль.

Харун это знает.

* * *

Натаниэль это знает.

* * *

И Фрейя тоже знает.

* * *

Если начистоту, у Фрейи тоже не самые благочестивые намерения. Теперь, вернувшись в реальность, она понимает, что наделала – упала с моста на парня, засмотревшись на фотографии счастливой сестры, которая сказала «да», – и скорее беспокоится за себя, а не за его самочувствие.

Она видит ситуацию глазами мамы – «Он может нас засудить» – и Хейдена – «отрицательная реклама», – и хотя в большинстве своем считает маму не просто зарождающимся параноиком, опасающимся, что люди засудят ее дочь, а самым настоящим психом («мечтай об этом, будь этим»), Фрейя трезво оценивает ситуацию.

Она упала с моста на обычного прохожего. Какой-то парень все это видел. Он держал в руке телефон. Откуда ей знать, может, он все заснял на видео и просто ждет, чтобы отправить фотографии на какой-то сайт со сплетнями или запостить их в Твиттере. Какой резонанс это вызовет? Больше, чем за успехом, людям нравится наблюдать за крушением.

Кажется, парень, на которого она свалилась, не узнает ее (да он самого себя-то не узнает), но Наблюдатель узнал. Когда Фрейя подросла и начала получать негативные комментарии, она иногда контактировала с хейтерами. «Эй, я всего лишь человек», – отвечала она. Или: «Это неприятно». И это было безумием, потому что тогда они отступали. Давно она этого не делала. Хейден сказал ей больше не отвечать фанатам напрямую. Даже не смотреть, что они о ней говорят. «Теперь это моя работа», – сказал он.

И все же, самый лучший способ обезвредить кого-то – убить его своей добротой. Вот почему она попросила Наблюдателя помочь отвести этого парня, Натаниэля, в неотложку.

(Это мера предосторожности, только и всего. И нисколько не связано с тем, как у нее в животе запорхали бабочки, когда Натаниэль коснулся ее лица.)

К тому времени, как они доходят до неотложки, ноги Фрейи становятся черными, а настроение и того хуже. Она понимает, что только что вляпалась в какую-то глупость, связалась с двумя парнями, которые могут ей навредить. Надо было позвонить пиарщику, но она теперь не уверена, что ей ответят.

– Что у вас случилось? – спрашивает администратор неотложки.

– Мы были в парке, – объясняет Наблюдатель, – она упала с моста прямо на него и вырубила.

Фрейя представляет, как все это будет выглядеть в соцсетях.

«Уставилась в телефон. Самолюбование. Как типично!»

«Раньше нравилась, а теперь думает только о себе».

«Это точно».

«Такая сучка».

«Вы в курсе, что она толкнула сестру под…».

Администратор со скучающим видом человека, только сегодня слышащего эту историю десятки раз, передает им планшет со стопкой анкет.

– Заполните, и мне понадобится страховка.

Фрейя поворачивается к Натаниэлю, который, кроме как заверений, что все хорошо, больше ничего не произнес, и задается вопросом, не поврежден ли у него мозг.

«Он был блестящим ученым, – скажут они. – В шаге от разработки лекарства от рака. Пока она на него не упала».

«Еще одна разрушенная жизнь».

«Ненавижу эту сучку».

– Страховку, – повторяет администратор. – Иначе придется заплатить наличными за консультацию.

– У тебя есть страховка? – спрашивает его Фрейя. Но ее вопрос будто пролетает мимо ушей. – Можно твой кошелек?

Парень отдает его, и Фрейя залезает внутрь. Там лежат права, немного налички, посадочный талон, несколько визиток и за порванной подкладкой помятая фотография. Девушка всматривается в изображение более молодого Натаниэля и мужчины постарше, который подсказывает, как через десяток лет будет выглядеть ее новый знакомый – вероятно, его папа? Глубоко внутри что-то екает, словно область, где должно быть сердце, обвязали невидимой веревкой.

Она открывает свой кошелек и достает кредитку. В голове тут же возникают голоса мамы, Хейдена, пиарщиков, которые твердят, что она только что оставила физический след своей вины. «Но я просто пыталась поступить правильно», – отвечает она невидимым судьям.

Что ты знаешь о правильных поступках?

Администратор отдает Фрейе планшет с медицинскими анкетами. Изначально она планировала отвести его в неотложку и продолжить свой тоскливый путь, но, услышав слова невидимых критиков («Ты заплатила за него, потому что ответственность за случившееся лежит на тебе»), девушка не может так просто уйти. Тяжело вздохнув, она провожает Натаниэля к стульям и вручает ему формы. Наблюдатель все еще здесь. Может, ей удастся уловить момент, когда он оставит где-нибудь телефон, и удалить снятые фотографии до того, как они станут сенсацией в «Вашингтон пост»: «Дива вырубает пешехода».

Кого она обманывает? Она не может петь, а нет голоса – нет славы, ей не стать знаменитой или даже суперобсуждаемой, и, естественно, никаких сплетен в «Вашингтон пост». Фанаты исчезнут. А потом…

Она часто моргает, стараясь выкинуть из головы эту мысль, и поворачивается к Натаниэлю, который смотрит на планшет так, будто на нем нарисованы иероглифы. Такими темпами они проведут здесь весь день. Фрейя забирает у него планшет.

– Давай я заполню? – предлагает она, пытаясь не показывать нетерпение.

Он кивает.

Имя она знает: Натаниэль Хейли.

– Адрес? Дата рождения?

– У меня его нет, – отвечает он, отчего Фрейе кажется, что он всерьез выжил из ума. Он по-прежнему держит кошелек в руках, поэтому она забирает его, достает права и переписывает оттуда сведения. Рост сто восемьдесят восемь сантиметров. Каштановые волосы, зеленые глаза. Девятнадцать лет. Адрес – какое-то шоссе в Вашингтоне, но, записывая его, Фрейя представляет себе дом на краю леса. Слышит пение птиц.

– Контактное лицо? – спрашивает она.

С его лица сходят все эмоции.

Она достает визитку и читает имя: Гектор Фуэнтес. Это тот мужчина с фото?

– Гектор Фуэнтес? Это твой папа? – спрашивает она, хотя его папу вряд ли звали бы Гектором Фуэнтесом, с другой стороны, Нэнси Гринберг тоже звучит странно для мамы Фрейи.

Натаниэль с секунду мешкает, после чего мотает головой.

– Можешь назвать папин номер?

Когда он снова смотрит на нее пустым взглядом, она его не винит. Кто вообще нынче помнит телефонные номера? Она может посмотреть в этой древней раскладушке, по которой он в парке связывался с папой, но не знает, как ей пользоваться, поэтому записывает свой номер, впутываясь во все это еще больше.

* * *

Харун слушает, как Фрейя опрашивает Натаниэля насчет аллергии (есть, на креветки), и чувствует себя обделенным. Хотелось бы иметь аллергию. Но у него ее нет, разве что на себя самого. И это не шутка. Как-то он это гуглил. Это может привести к смерти.

– Ты болел чем-то из нижеперечисленного? – Фрейя – теперь он уверен, что это она, видел кредитку – перечисляет различные заболевания. Туберкулез, аритмия и эмфизема, и Харун невольно отмечает, что самые распространенные недуги, которые действительно могут навредить человеку, – едкий стыд, разбитое сердце, преданная семья – не включены.

Она заканчивает заполнение анкет и возвращает их администратору. Харун знает, что его помощь больше не требуется, но Фрейя – последний шанс вернуть Джеймса. Кто бы мог предположить, что они встретятся в такой день? Надо придумать, чем еще можно помочь.

Медсестра вызывает Натаниэля.

– Справишься? – спрашивает его Фрейя.

Парень начинает отвечать, и тогда вмешивается Харун:

– Мы должны пойти вместе с ним. Поговорить с доктором.

Фрейю не радует такая перспектива, но она, вздохнув, все же встает и нехотя следует за ними.

* * *

Они втискиваются в смотровую, где после того, как медсестра измеряет жизненные показатели Натаниэля, становится ясно, что они – полные незнакомцы друг другу, не имеющие ничего общего и не знающие, что сказать.

Воцаряется неловкая тишина, каждый пытается найти себе место в этой комнатушке, чтобы не смотреть на других.

Фрейя достает телефон и видит, что экран треснул после падения в парке и завис на фотографии сестры – «она сказала «да»!» – с ее дурацким женихом. Наблюдатель держит телефон в руке. Твитит о ней? Уже запостил фотки? Надо проверить. Надо кому-нибудь сказать. Но она не может об этом думать. Не хочет знать. Выключает экран, но притворяется, будто лазит в телефоне, чтобы исподтишка оценить новую компанию.

Наблюдатель какой-то дерганый, большие карие глаза четко выделяются на шоколадной коже на тон-два темнее ее. Он источает нервную энергию, которая делает его похожим на перепуганное животное и уводит от того, что под всем этим скрывается симпатичный парень, хорошо одетый и отчаянно пытающийся держать себя в руках.

Другой, Натаниэль, похож на человека, который никогда в жизни не обременял себя рамками. С такой внешностью ему это и не нужно. Он такой привлекательный – высокий, худощавый, с чертами лица, за которые люди платят деньги, – что это остальным нужно держать себя в руках. Но не Фрейе. Ее так долго окружала красота, что она ее больше не впечатляет. И Натаниэль тоже ее не впечатлил бы, если бы не глаза разного цвета – один зеленый, второй серый. Они портят его совершенство. И делают его бесподобным.

«Ты довольно красива, – однажды сказал ей Хейден, – но тебя отличает твой голос». Из этого следует, что без голоса она как все. Она никто.

В дверь стучат, заходит доктор. Фрейя сразу же его рассматривает: молодой и красивый, но самоуверенная ухмылка все портит.

– Что вас беспокоит? – спрашивает он.

Такой же вопрос задал доктор, у которого она была сегодня. Зачем его задавать? Не могут прочитать в анкете? Только в этот раз мама Фрейи не может приступить к объяснению, а Натаниэль молчит.

– Мы были в парке, – начинает Фрейя. – И я вроде как упала с моста на него.

– Вы упали с моста? Потеряли сознание?

– Нет, – отвечает Фрейя. Наверное, следовало сказать, что она потеряла сознание, тогда это бы уменьшило ее вину. «Она не виновата, – твитнули бы они. – Она упала, потеряв сознание. Бедняжка. Знаете, у нее пропал голос». – Я просто потеряла равновесие.

Он подкатывается на стуле к Фрейе и останавливается у ее босых ног.

– Ого! – восклицает он, как будто только что заметил, что они ампутированы и она приковыляла на кровавых обрубках. – Что случилось?

– Ноги просто испачкались, – отвечает Фрейя.

– Как? – спрашивает он.

– Грязью, – тихонько бормочет Наблюдатель, и Фрейя едва не улыбается.

Доктор поворачивается к Наблюдателю.

– Это она на вас упала?

– Нет, – отвечает он. – Я – Харун. Случайный свидетель.

– Настоящий самаритянин. Харун помог мне привести сюда Натаниэля, – говорит Фрейя, радуясь, что таким образом узнала его имя. Ее учили всегда обращаться к человеку по имени. Тогда он ощутит свою важность. Если она будет обращаться к нему по имени, возможно, он не настроит против нее интернет.

– Кто Натаниэль? – спрашивает доктор.

Она показывает на угол, где такой высокий Натаниэль успешно старается казаться незаметным.

Доктор наконец отрывает взгляд от Фрейи и смотрит на карту.

– Натаниэль Хейли, – читает он.

– Да? – рассеянным голосом откликается Натаниэль.

– Значит, она вас вырубила? – Он показывает на Фрейю.

– Да, наверное, – отвечает он.

– Не самый худший способ вырубиться, – подмечает доктор, бросив на Фрейю заговорщический взгляд. Она смотрит вниз и думает: «Прекрати. Просто прекрати».

«Харизма, – назвал это Хейден. – Понимаешь, есть в людях нечто невидимое, что притягивает других. Ее нельзя подделать. Она либо есть, либо нет». Хейден сказал, что у Фрейи есть харизма. А вот у Сабрины – нет.

– И вы потеряли сознание? – спрашивает доктор.

Натаниэль пожимает плечами.

– Да, потерял, – вмешивается Фрейя.

– Мне нужно услышать это от пациента.

Натаниэль не отвечает. Похоже, у него действительно поврежден мозг.

– Да, – не выдерживает Харун. – Он потерял сознание. Она упала на него. Он потерял сознание.

– Я буду признателен, – произносит доктор неприятным тоном, – если вы позволите мне опросить пациента.

– Но как он расскажет, если в этот момент отключился? – говорит Харун. – Я там был. Я все видел.

* * *

«Я все видел».

Харун даже не представляет, что сейчас эти слова исцеляют Натаниэля больше, чем все, что может сделать доктор. Кто-то видел.

– Значит, вы потеряли сознание? – снова спрашивает доктор Натаниэля.

Натаниэль смотрит на Фрейю, на Харуна – оба кивают.

– Да, – отвечает он.

– И его вырвало, – добавляет Харун. – На ее туфли.

– Так вот почему вы без обуви! – восклицает доктор. – Нельзя ходить так по городу. Посмотрим, можно ли подобрать вам что-нибудь в забытых вещах.

– Да ничего страшного, – отказывается Фрейя.

– Вы можете наступить на стекло.

– Да нет, правда. Все хорошо, – настаивает она, бросая на Натаниэля взгляд с намеком на шутку. Но он его не ловит. (Раньше он был очень хорошим кетчером, когда играл на первой базе.) Не оттого, что не может, а потому, что не осмеливается.

Это уже зашло слишком далеко. В осмотре нет необходимости.

Но доктор достает фонарик и проверяет глаза Натаниэля.

– Гетерохромия, – объявляет он.

– Это как гематома? – спрашивает Харун.

– Нет. Это когда разный цвет глаз. Хотя левый зрачок неподвижен.

– Вы имеете в виду зрачок в глазном протезе? – спрашивает Натаниэль.

– Точно. Конечно. Вы сбили меня с толку разными цветами. Но мне нравится. Это какая-то дань уважения Дэвиду Боуи?

– Можно продолжить обследование? – нетерпеливо спрашивает Фрейя. – У нас мало времени.

Доктор подкатывается к компьютеру.

– Итак, Нейт. Я спрошу тебя о симптомах, а ты ответишь по шкале от нуля до шести: ноль – все хорошо, три – умеренно, шесть – сильно. Понятно?

– Вроде да, – отвечает Натаниэль.

– Головная боль?

– Да.

– От нуля до шести?

Четверка, но он не хочет никого волновать.

– Возможно, два.

– Давление в голове?

– Да. Возможно, три.

– Нарушение зрения?

– Сейчас все хорошо.

– Цифру.

– Ноль, возможно, один.

Доктор перечисляет список: боль в шее, проблемы с равновесием. Натаниэль монотонно отвечает: два, три, два.

– Как насчет уныния? – спрашивает доктор.

– Уныния?

– Да, уныния.

– Вы хотите оценить уныние?

– Ага, – подтверждает доктор. – От нуля до шести, пожалуйста, Нейт.

* * *

С Фрейи достаточно. Достаточно докторов, которые якобы все знают, которые ведут себя так, будто могут ее вылечить, которые спрашивают, что случилось, не читая карту, которые просят спеть «С днем рождения» или измерить уныние по шкале от нуля до шести.

– Его зовут Натаниэль! – ощеривается она с уверенностью, на которую не имеет права. Близкие наверняка зовут его Нейтом.

* * *

Не зовут. Хотя папа называет его Нат.

* * *

– И как это связано с сотрясением? – спрашивает Харун. Этот доктор вообще доктор? Он ищет на стенах диплом медицинского института.

– Эй, это не я придумываю контрольный перечень, – отвечает доктор, потеряв терпение. – Может, назовете уже цифру, чтобы я мог вас отпустить? Уныние, от нуля до шести?

– Нет, он не может назвать вам цифру, – возражает Харун.

– Уныние не измерить цифрами, – соглашается Фрейя.

– Тогда как его можно измерить? – любопытствует доктор. – Пожалуйста, скажите мне, чтобы я передал это Американской академии неврологии.

* * *

Вопрос задан самым едким саркастичным тоном, но Фрейя, Харун и Натаниэль всерьез задумываются.

* * *

Фрейя думает о музыке, а потом о тишине и полном одиночестве.

* * *

Харун думает о любви, семье и «Убирайся из моей жизни».

* * *

Натаниэль думает о папе, Сэме и Фродо, а еще о поглощенном лесом доме.

* * *

Может, они и полные незнакомцы, с разными жизнями и разными проблемами, но в этой смотровой они одинаково измеряют уныние. Они измеряют его утратой.

Порядок утраты

Часть 4

Натаниэль

– Нат, ты должен это увидеть, – крикнул папа, едва я успел войти в дом.

Вдохнув, я задвинул раздражение подальше. Я вспотел на бейсбольной тренировке, мне надо было принять душ, помыть тарелки с завтрака и обеда и приготовить ужин, а еще зарегистрироваться на бесплатную подготовку к SAT.

Вчера звонила мама, хотела узнать, не начал ли я думать о колледже. «Ты переходишь в одиннадцатый класс. Твой отец вообще начал тебя готовить?»

Я заверил, что начал, быстренько придумал, что мы вместе собираемся посетить парочку колледжей – так делали знакомые мне ребята. Мама не давила. Эта женщина, которая однажды сказала, что не может жить с детьми, уже родила двоих детей в новом браке и была по уши в заботах, поэтому я знал, что она не станет меня контролировать. Но все равно записался к школьному консультанту и встретился с ней днем.

– Нат, поторопись! – крикнул папа из гостиной.

Иногда, если я его игнорировал, он обо мне забывал. В большинстве случаев становился более настойчивым, и его было сложнее успокоить. Проще посмотреть, что его так завело, немного поговорить с ним, и тогда, возможно, я доберусь до компьютера.

Школьный консультант удивилась, что я не ходил к ней раньше. «У тебя хорошие оценки, а твоя игра в бейсбольной команде впечатляет, – сказала она. Мы добрались до финального матча, и наши игры посетило несколько скаутов. – С такими оценками ты можешь попасть в хороший университет, – продолжила она. – Может, даже с частичной стипендией, если будешь играть в бейсбол. Не в университет первого дивизиона, но в какой-нибудь поменьше – точно, если хорошо сдашь SAT. Давай запишем тебя на курсы».

– Нат!

Я вошел в гостиную. Телевизор был включен – уже привычно с тех пор, как папа перестал работать. Я научился определять его настроение не по поведению, а по тому, что он смотрит. Мультфильмы, CNN, «Настоящие домохозяйки» – в эйфории. Документальные фильмы – ему просто хорошо. Папе нравились документальные фильмы не от информативности, а из-за того, что они предлагают.

Я присмотрелся к телевизору. Какой-то парень ехал на велосипеде.

– Что такое? – спросил я.

– Парень на велосипеде слепой. – Папа триумфально улыбнулся. Но я знал, что здесь есть нечто большее. Всегда есть. – Слышишь этот звук?

Слабый, но безошибочный, как дятел.

– Он щелкает, – продолжил папа. – Как летучая мышь.

– Эхолокация, – сказал я.

Папа щелкнул пальцами.

– Именно! Он так делал с самого детства, когда из-за рака потерял оба глаза. У него нет глаз, но он может видеть – буквально.

– Нельзя видеть буквально, если нет глаз.

– Ты разве не можешь? – спросил папа с блеском в глазах, и я вздохнул, поскольку знал, что это значит.

– И я тут подумал, – продолжил он и выложил последнюю теорию, которую хотел опробовать. – Если слепой может видеть другими частями мозга, на что еще он способен? Мы устанавливаем в голове блокпосты, которые нас ограничивают. Но можем их убрать. Как там сказал Уильям Блейк? Если бы двери восприятия были чисты, все предстало бы человеку таким, как оно есть – бесконечным.

Его речь начала набирать обороты, как когда он уходил в загул. Скоро он запыхается, мысли заскачут одна за другой – так, что не поспеешь.

– Понимаешь? Понимаешь? – спросил он. – Что, если бы мы смогли освободиться, просто открыть свой разум? – Он замолчал и постучал себя по виску, не слабо, в качестве доказательства, а сильно, словно хотел поколотить мозг.

Я осторожно взял его руку и прижал к своим коленям, пока он не успокоился.

– Ты разве не понимаешь? – Папин голос опустился до благоговейного шепота. – Это значит, что единственное ограничение нашей жизни вот здесь. – Он снова коснулся виска, в этот раз спокойно. Затем потянулся к двум хлопковым полоскам, вырезанным из нескольких оставшихся у нас комплектов неповрежденных простыней. – Пойдем в лес, – сказал папа. – Посмотрим, удастся ли расширить наше сознание.

Я ничего не хотел расширять. Меня ждала домашняя работа. Регистрация на подготовку к SAT. Тарелки до сих пор стояли на столе, а еще надо готовить ужин. Но я знал: если не пойду, папа пойдет без меня.

Он хотел углубиться в лес, но мне удалось увести его к близлежащей поляне, где нет препятствий, утесов и огромных булыжников. Именно там четыре года назад мы развеяли прах бабушки Мэри.

– Ты первый, – сказал папа.

– Хорошо.

Я не собирался завязывать глаза, заниматься эхолокацией. Я лишь хотел убедиться, что папа не упадет с утеса.

Я позволил папе надеть на меня повязку. Он крепко завязал ее, и перед глазами внезапно стало совершенно темно. Я осторожно сел на поваленное бревно, чтобы папа, отнюдь не дурак, решил, что я принимаю в этом участие, а не просто потакаю ему.

Сначала я почувствовал знакомый зуд нетерпения. Сколько это будет продолжаться? Но пока я сидел там в темноте, начало происходить что-то странное. Как будто кто-то увеличил громкость леса. Я слышал шорох падающего на землю листа, а потом превращающегося в грунт. Слышал двигающих камни в реке бобров. А потом мой слух вышел за пределы леса. В темноте я услышал звон колокола в далекой церкви. Услышал пролетающий в сорока тысячах футов надо мной самолет. Услышал пение девочки. И тогда включились другие чувства. Я почувствовал запах фиников, словно посаженные мной и бабушкой Мэри семена принесли плоды. Чувствовал запахи, которые не мог описать. Вот что меня больше всего злило в папе. Только собираешься списать его как чокнутого или Питера Пена, как он заставляет тебя пройтись по лесу с завязанными глазами и ты прикасаешься к какому-то таинству.

– Черт побери! – закричал папа. – Проклятье!

Я стянул маску, свет вернулся, и таинство леса поутихло.

А папа, бешено размахивая руками, устремился ко рву.

– Пап! – Я сорвался с места. – Пап, подожди!

Я почти догнал его перед оврагом, но он продолжал бежать, дико размахивая руками.

– Пап, остановись!

Я потянулся, чтобы отдернуть его, но он рванул вперед, и отодвинутая им ветка срикошетила с силой хлыста.

Я не почувствовал боль. И только когда ощутил стекающую по щеке теплую кровь, стало ясно, что что-то не так.

– Пап, – позвал я. – Кажется, я поранился.

Он не обернулся.

– Ты в порядке, – лишь крикнул в ответ.

Кровь уже затекала в рот, левый глаз заволокло туманом.

– У меня идет кровь.

– Если слепой может видеть, ты справишься с небольшим количеством крови.

Это было не небольшое количество, но я понимал, что ему сейчас не до этого.

– Приложи листья, – посоветовал папа. – Кто знает? Может, они обладают антибактериальными свойствами, как древесная лягушка.

Несколько лет назад он смотрел об этом документальный фильм.

– Пап!

– Без риска невозможно сделать открытие. С тобой все будет хорошо.

– Пап.

– Представь, если бы Фродо и Сэм сдавались каждый раз, как на них нападала икота. Только представь себе это.

Я знал, что когда он становится таким, с ним лучше не спорить. Я мог либо вернуться домой и заняться собой, либо подождать тут с ним.

Я прождал в лесу еще почти час, пока папа расширял сознание, а я истекал кровью на мокрую листву. К тому времени, когда мы вернулись домой, глаз заплыл и не открывался. Я пошел в ванную и как мог очистил рану.

Когда я вышел, папа мыл на кухне посуду и убирался, чего никогда не делал.

– Это был переломный момент, правда? – сказал он и, взглянув на меня, наконец-то заметил рану. – Надо приложить лед.

Только вот в морозилке льда не нашлось, да и уже пора было заниматься ужином. Поэтому я прижал к глазу тряпку для мытья посуды, предположив, что так будет лучше. Болеть перестало, начало щипать.

На следующий день я не пошел в школу, так как плохо спал и выглядел ужасно. Глаз опух и заплыл. Я решил было сходить к доктору, только он у нас был один – из бесплатной клиники в городе, к которому папа ходил за лекарствами. Хотел пойти в травмпункт, но боялся, сколько это будет стоить и что случится, если об этом узнает мама. Я уже слишком взрослый для споров об опеке, но все равно беспокоился.

Папа заперся в комнате, строчил в своих блокнотах. Он находился в таком состоянии до окончания лихорадки, а потом садился смотреть следующий документальный фильм – о серийных убийцах, горных гориллах, соли, суицидальном туризме, – который зарядит его мозг идеей и снова заведет.

Когда я проснулся следующим утром, глаз словно горел, по щеке сочился кровавый гной. Я пошел к школьной медсестре, и меня тут же отправили в травмпункт, где доктора сообщили о полном заражении глазницы, а глазное яблоко так долго было лишено крови, что ткань, вероятно, омертвела. Глазное яблоко рекомендовалось удалить.

Операцию отложили, потому что требовалось родительское согласие, а папа не отвечал на звонки. Я сочинил историю, будто он у меня писатель и во время работы выключает телефон. Не так далеко от правды.

– А что насчет мамы? – спросили они.

Мама не должна была об этом знать. Уж я бы об этом позаботился, как проследил за тем, чтобы она не узнала про неделю без электричества или о том, что папа оставил меня на ночь в лесу.

«Не рассказывай маме».

– Моя мама умерла, – ответил я докторам.

В конце концов они связались с папой, и меня срочно отправили на операцию. Очнулся я один, в темной комнате, и понял, что глаза нет. Лежа там в сонном состоянии, с пульсирующей головой, я хотел, чтобы кто-то меня обнял, поцеловал в лоб и сказал, что все будет хорошо. Но никто этого не сделал. Я осторожно ощупал марлевую повязку и с ужасом и одновременно с облегчением осознал, что этот секрет невозможно скрыть от мамы. Потому что она все увидит и узнает, а если узнает, то не позволит мне остаться. Верно?

В палату вошел папа и, увидев меня в сознании, бросился причитать.

– Ох, Нат. Ох, дружочек, – мямлил он. – Посмотри на себя.

Когда папа согнулся и зарыдал, я понял, что ничего не скажу маме. Это решение было принято очень давно. И таким образом рассказанная докторам ложь про мертвую маму внезапно стала правдой. Чтобы утаить это от нее, нельзя показываться ей на глаза. Это осознание прогнало сквозь меня волну гнева, стряхнув остатки спокойствия. В этот ужасный момент я не просто ненавидел отца, я желал ему смерти.

Но момент прошел, оставив меня уставшим и страдающим от стыда. Я не ненавидел папу. Я любил его, а он любил меня.

Он судорожно рыдал, словно слышал мои ужасные мысли. Я знал, что если не успокою его, станет только хуже. Поэтому сказал ему то, что хотел услышать каждый:

– Все хорошо.

– Но ты потерял глаз, – не согласился он.

«Его нельзя было спасти», – сообщили мне доктора. Поэтому я спас единственное, что мог. Или скорее попытался.

– Похоже, пришлось потерять глаз, чтобы видеть, – заявил я папе. Он взглянул на меня с такой надеждой, что стало больно.

– Правда? Ты действительно так думаешь?

Нет, конечно. Я больше не верил и половине сказанного им, но не мог полностью списать его со счетов. Потому что порой он был прав. И потому что был папой. И мы были братством двоих.

– Правда, – заверил я его.

Порядок утраты

Часть 5

Фрейя

Первое мое музыкальное видео было случайностью. Люди в него не верили. Считали его частью продуманной концепции, но именно к этому не приложил руку Хейден. Это просто произошло.

Сабрина была права. Спустя два года папа так и не вернулся. Обещания устроить нам поездку к нему оказались пустыми словами. Ежедневные звонки по Скайпу сходили на нет, а по телефону он не особо вдавался в подробности своей жизни. Он больше не спрашивал, хочу ли я приехать к нему. И больше не спрашивал, пою ли я.

Но я по-прежнему пела, только теперь с Сабриной. Каждый день. После уроков Сабрина готовила нам перекус – горячие бутерброды с сыром и помидорами – и помогала мне с домашним заданием. Она училась гораздо лучше меня – была круглой отличницей. Когда с домашним заданием было покончено, мы вместе слушали музыку, выбирали песни, которые нам нравились, и пытались спеть их лучше.

Иногда залезали в интернет и смотрели видео на Ютьюбе.

В другие разы заходили в Фейсбук в надежде хоть мельком увидеть папу. Когда он жил с нами, у него была профессиональная страница с видеозаписями выступлений и предложениями музыкальных уроков – мама решила, так он заработает дополнительные деньги. Сейчас же на этой страничке выкладывались фотографии, где он в церкви, на семейном обеде, с широкой улыбкой обнимает теть, дядей и кузенов, которых мы ни разу не видели. Скучал ли он по нам? Я не знала. Статусы обычно обновлялись на амхарском.

В тот день мы ползали по Фейсбуку и наткнулись на фотографию женщины с ребенком, завернутым в зеленое одеяльце. Надпись гласила: በመጨረሻ ወንድ ልጅ አለን.

– Давай глянем, – предложила Сабрина, и мы скопировали слова в программу для перевода. Я думала, там написано что-то насчет нового племянника, моего кузена, но переводчик выдал: «У нас наконец-то родился сын». И я вдруг поняла, почему сошли на нет телефонные звонки.

И тогда разрыдалась, что делала довольно часто и чем раздражала Сабрину, которая никогда не пускала слезу. Но в этот раз она погладила меня по плечу.

– Мне жаль, – произнесла она.

От ее жалости я заплакала уже навзрыд. Она посмотрела на экран.

– Соломон не заслуживает твоих слез. – Соломон, не папа. – Как он мог тебя забыть?

Тебя. Словно это затронуло только меня.

– Знаешь, что тебе нужно сделать? Запостить песню или типа того. Показать, какая ты потрясающая. Чего он лишился.

«Пой о том, что не можешь сказать», – говорил папа. Так поступали Билли, Нина, Жозефина и Джиджи.

– Хорошо.

– Только давай сначала приведем тебя в порядок.

Сабрина протерла мое лицо салфеткой и аккуратно нанесла макияж.

– Уже знаешь, что хочешь спеть? – спросила она.

Да. Я хотела исполнить колыбельную «Tschay Hailu», которую папа пел мне, а теперь будет петь своему сыну. В качестве аккомпанемента я взяла пустую мусорную корзину, и Сабрина нажала на запись.

Изначально я хотела послать приветствие своему брату, напоминание папе, но когда начала петь, то вышло нечто другое, нечто истинное, щемящее и чистое. Я продолжала петь, барабаня все громче, и мой голос достиг невиданных прежде высот.

Закончив, я почувствовала себя лучше, как в тот вечер, когда Сабрина впервые спела со мной. Я даже не хотела постить видео. Достаточно было просто спеть.

– О, мы его точно запостим. – Сабрина загрузила видео на свою страницу в Фейсбуке.

– Что?! – воскликнула на следующий день сестра, когда мы проверили пост. Она отметила папу, чтобы видео отражалось и на его странице, но он, похоже, отклонил уведомление, потому что на его странице видео отсутствовало.

Но с ее страницы это видео репостнули тридцать семь раз. Оно собрало более сотни комментариев, несколько от друзей Сабрины, а остальные от незнакомых мне людей. Я расстроилась, что папа отклонил уведомление. Зачем он это сделал? Постеснялся нас? Постыдился, что бросил? Ему не понравилось видео?

Единственное, что облегчало мою боль, – это комментарии. Позже, когда мама вернулась домой и Сабрина помогала ей с ужином, я все прочитала. Дважды. Они были такими приятными. И заполнили пустоту, оставленную папиным молчанием.

Я скопировала видео, отредактировала его и запостила в Твиттер.

К следующему дню оно собрало уже сотни репостов, тысячи лайков и еще больше комментариев. Я их все прочитала. А потом еще раз. От этого мне становилось лучше.

Я показала пост Сабрине.

– Зачем ты его еще раз запостила? – спросила она. – У Соломона, наверное, нет Твиттера, и он уже видел его в Фейсбуке.

– Но посмотри, сколько людей его репостнуло. – Сабрина посмотрела. Но не впечатлилась. – Может, показать маме?

– Да, – ответила она. – Уверена, ей понравится, что ты отправила песню папе.

– Но его столько человек репостнуло, это так странно. – Я старалась не выдавать эмоций. – Оно завирусилось. Нужно рассказать маме до того, как это сделает кто-то другой.

Сабрина вздохнула.

– Ладно. Я покажу ей.

* * *

– Ого! – удивилась мама. – Я как раз читаю о том, как интернет создает новых звезд. Есть возможность заработать реальные деньги.

– Как? – спросила Сабрина.

– Точно не знаю, – ответила мама. – Давайте запостим еще одно. Почему бы вам не сняться в этот раз вместе? Вы так хорошо поете. Что думаешь, Сабрина?

Даже тогда в моем сердце таился небольшой червячок. Я чувствовала его: «А как насчет меня?», когда мама произнесла эти слова. Это я родилась с песней. Я получила все те лайки. Но меня никто не спросил.

– Хорошо, – согласилась Сабрина. – Почему нет?

* * *

Первые видео оказались провальными. Но мама, находясь под влиянием сериала «Путь», была убеждена, что если хорошенько продумать стратегию, то все получится. Она начала читать о том, как обеспечить видео успех. И решила, что нам нужны хук, лук и звук.

Звук был преимущественно продиктован каверами. Мы пока не начали писать свой материал. Лук – моя заслуга: я хотела, чтобы мы выглядели как Билли, Жозефина и Джиджи. А хук в том, что мы – сестры, которые совсем не похожи на сестер.

– Как нам вас назвать? – спросила мама. – Кебеде сестры?

Сабрина наморщила нос.

– Сестры Кебеде, – предложила она. А затем покачала головой. – Странно звучит. – Она на секунду задумалась, постукивая пальцами по подбородку. – Может, Сестры Кей?

– Сестры Кей, – повторила мама. – Мне нравится.

* * *

Когда четыре года спустя нас пригласили в офис Хейдена Бута, Сестры Кей могли похвастаться каналом на Ютьюбе (220 000 подписчиков), профилем в Инстаграме (780 000 подписчиков), аккаунтом в Твиттере (375 000 подписчиков), официальной страницей в Фейсбуке, несколькими фан-страницами и каналом на «Саундклауде», где выложено более двадцати оригинальных песен.

А еще у нас появился менеджер – мама. Она с одержимостью смотрела разные успешные видео, пытаясь понять, что работает, а что нет. Она составила нам еженедельное расписание, проанализировала веб-трафик, чтобы решить, когда выкладывать посты. Постоянно засиживалась допоздна, просматривая комментарии и репосты. Когда видео заработали первые рекламные деньги, она наняла на них консультанта, чтобы довести до совершенства наш лук и максимально использовать – точнее, она сказала «монетизировать» – растущую популярность.

– Занятно, – сказал пиарщик, изучая комментарии. – Похоже, им больше интересна Фрейя.

– Наверное, из-за того, что она отвечает на все комментарии, – пренебрежительно ответила Сабрина. – На все. До единого.

Покраснев, я смущенно и пристыженно опустила голову. Потому что Сабрина была права. В первое время я действительно читала каждый комментарий и отвечала почти всем. Только так я ощущала себя частью этого.

Пусть мы назывались Сестрами Кей, но это было шоу мамы и Сабрины. Может, мы с Сабриной и пели вместе, иногда писали песни, но они с мамой обсуждали каждый аспект бизнеса, и она ходила к ней с каждой новой песней. Они действовали сообща. Составляли планы. И наша семья снова превратилась в стул с тремя ножками.

Но комментарии принадлежали мне. Когда я начала отвечать фанатам, они стали обращаться ко мне напрямую. Пока мама с Сабриной сидели у компьютера, анализируя отдачу, обсуждая меня, я могла тихонько залезть в телефон и в действительности отдать себя, зная, что там кто-нибудь да будет.

– Вообще-то, – заявил пиарщик, – это довольно умный ход. Так фанаты считают себя частью вашего успеха. Такие ярые фанаты перенесут вас на следующий уровень.

– Чудесно! – воскликнула мама. – Фрейя, продолжай в том же духе. А мы с Сабриной подтянемся со своей стороны.

* * *

Мы начали зарабатывать больше рекламных денег. Мама теперь работала администратором в больнице неполный день. Читала статьи о высокооплачиваемых звездах интернета. «Некоторые из них зарабатывают миллионы!» Она не сомневалась, что и мы на этом можем заработать неплохие деньги. Которых хватит, чтобы выбраться из долгов, заплатить за колледж и – кто знает? – может, даже стать побогаче.

Но появился Хейден Бут. Даже мама, зажатая в тиски «мечтай об этом, будь этим», и представить не могла, что с нами свяжется Хейден Бут.

Когда позвонили из его офиса, чтобы назначить встречу, мама была потрясена. Почти что напугана. Как будто ее пригласили к Богу.

В интернете Хейдена Бута – за изучение которого мама одержимо взялась после звонка, – описывают как музыкального продюсера, талантливого менеджера или агрегатора социальных сетей. «То, чем я занимаюсь, прежде не имело названия, – сказал он в одной из статей. – Я называю себя Создателем».

Его первая история стала легендой. Десять лет назад он, будучи модным парнем из лондонского клуба, отправился путешествовать по Берлину и увидел поющую в метро девушку. Послушав ее пение и игру на гитаре, он сразу же увидел перспективы. Это было словно видение. Хейден не знал, как, но понимал, что она может стать очень популярной и именно он сделает ее такой. Когда она закончила петь, он подошел к ней, даже не зная, говорит ли она на английском, и заявил: «Я сделаю тебя знаменитой».

И он сделал.

Хейден рассказал нам эту историю на нашей первой встрече, когда, помариновав нас два часа в приемной, наконец пригласил войти и усадил на скамью, которая казалась бетонной, сам же устроился на своем троне, освещаемом сзади кучей окон.

Закончил он рассказ о том, как «сделал» Лулию, затем Меланж и Руфуса Кью, словами, что всегда охотится за следующим. И посмотрел на меня – выпучив глаза и не моргая. Это было ужасно. Я обвела его офис взглядом в поисках безопасной зоны, смотрела в окно, на стену, на странное граффити: «Искусство – это личное. А бизнес – нет» – куда угодно, только не на Хейдена.

– Вы знаете, что значит быть знаменитым? – наконец спросил он.

Мама начала отвечать, но Хейден, подняв руку, остановил ее.

– Я хочу услышать это от них.

Повисло молчание. Сабрина посмотрела на меня, на ее лице нетипично отразилось сомнение.

– Твоя деятельность делает тебя известным? – предположила она, в то время как я произнесла:

– Быть любимым.

– Мой аудитор известен тем, что креативно прячет деньги от налоговой. Он знаменит? – спросил он Сабрину.

Та покачала головой.

– А мою бабушку любят. Но, готов поспорить, вы никогда не слышали о Паулине Ховарт, верно? – спросил он маму.

Она покачала головой.

– Большинство не знает, что такое слава. Они путают славу с известностью, а известность с обсуждаемостью. Но я расскажу вам, как это работает. – Хейден произнес это так, словно разглашал секрет. Он поднялся и, обойдя стол, оперся на него возле Сабрины. – Сначала вас обсуждают. – Он согнул левую руку в форме буквы «С». – Вы, девочки, уже этого достигли. Но это мелочи. Это пятнадцать минут славы. Столько получает сумасшедшая женщина в костюме Чубакки. Эта слава приходит и уходит. Разве что… – Теперь другая его рука приняла форму буквы «С». – Обсуждаемость какое-то время не утихает и перерастает в известность. Которая длится чуть дольше, но все равно не имеет под собой твердой почвы. Если известность перенести на товар, можно нащупать нечто стоящее. Можно пожинать плоды. Звезды спорта. Звезды второй величины. Звезды реалити-шоу. Так далеко заходят музыканты второго сорта, получается бесконечный цикл обсуждаемости, известности, товара. – Тут он объединил руки, чтобы получился круг, но пальцы не сомкнул. – На этом поезде можно уехать далеко и прилично зарабатывать на жизнь, но это все равно не слава. – Хейден выдержал паузу. Его пальцы запорхали, как крылья желающей влететь птицы. – Ваша мама проделала отличную работу, чтобы так далеко завести вас. Вы даже можете некоторое время неплохо зарабатывать на этом, получить хорошие рекламные контракты и доход, но, могу заверить, это продлится не больше нескольких месяцев или, если повезет, лет. Но рано или поздно – скорее рано – люди переключатся на очередной эксклюзив, и им будете не вы. Когда это произойдет, ваши фанаты вас забудут. Цифры упадут. И вы станете такими же, как все.

– И как нам это предотвратить? – спросила мама.

– Вот мы и добрались до славы, – проигнорировав ее, продолжил Хейден. – Иногда, если у вас есть талант, есть что-то особенное и вы окружены правильными людьми, находится шанс вырваться из этого круга. Из известности, которая недолговечна… – Он разомкнул руки, птицы из пальцев взлетели к небесам. – В славу, которая вечна.

На столе завибрировал телефон Хейдена. На экране высветилось имя Лулии, словно сама Вселенная взялась подтвердить слова Хейдена.

– Слава, – подвел итог Хейден. – Вот чем я занимаюсь. Я создаю славу. Но только при определенных обстоятельствах и с определенными артистами. Которые достаточно талантливы. И голодны. – Тут он перевел взгляд на меня. – Вопрос вот в чем: вы достаточно голодны?

Я понятия не имела, что это значит. Но уяснила одно. «Цифры упадут. Ваши фанаты вас забудут». А вот это я уже знала, что значит.

– Вы достаточно голодны? – повторил Хейден.

Мама с Сабриной заговорили одновременно, как всегда, отвечая за меня.

– Да, достаточно, – ответили они.

Порядок утраты

Часть 6

Харун

Я нашел Джеймса благодаря одному доллару и потерял из-за пятидесяти. Это если упрощенно, но как еще объяснить нечто такое необъяснимое, как любовь?

– Эй. Это ты уронил?

Я поднял голову и увидел Джеймса со смятым долларом в руке.

– Вроде нет, – пробормотал я. Это была первая неделя в местном колледже, и я заблудился, хотя кампус маленький, а в этом городе я провел всю жизнь. Сжимая в руках расписание и карту, я пытался понять, в каком здании проходит занятие по статистике.

Я оторвал взгляд от распечатанного расписания и впервые увидел его лицо. Казалось, все в нем источало тепло: свечение темной кожи, эспаньолка, благодаря которой он словно постоянно улыбался, карие глаза с блеском, как при самой забавной шутке.

– Где тебе надо быть? – спросил он.

И у меня возникла странная мысль: «Мне надо быть здесь».

Джеймс заглянул в расписание.

– Ты в Ньюкирке. Тебе нужен корпус «G» – это по другую сторону Бергена. Давай я тебе покажу, – предложил он и взял меня за локоть, который тут же охватило огнем.

В тот день мне было не до статистики. Я потирал все еще покалывающий локоть и думал о парне со смеющимися глазами, имени которого не знал и которого, скорее всего, больше никогда не увижу. Потому, когда я вышел из здания и заметил его, прислонившегося к велосипедной стойке, моей первой мыслью было – это чудо. Смешно, чудес не существует. Но, когда он спросил, не хочу ли я выпить кофе, это показалось мне каким-то божественным вмешательством.

Мы проболтали два часа, прерываясь лишь на вдохи. Джеймс рассказал, что учился на втором курсе, изучал продовольственное снабжение в надежде стать поваром. Он одержимо смотрел кулинарные шоу и мог из пяти любых ингредиентов сделать нечто вкусное. Он был единственным ребенком, которого воспитывала мама, но в один из выходных она отвезла его к отцу и больше не вернулась. Он недавно съехал от отца и пока ночевал у кузена в Хайтс.

Я рассказал Джеймсу, что изучал коммерческое дело и бухгалтерский учет в надежде однажды принять на себя или, как говорит Амми, расширить родительский бизнес по продаже автозапчастей. Рассказал, как Абу в девятнадцать лет выиграл в лотерее грин-карту и прилетел в аэропорт имени Джона Кеннеди с одним лишь чемоданом. Десять лет он работал на трех работах, иногда по двадцать часов в день, отправлял деньги домой и откладывал, что мог, пока не накопил достаточно на открытие бизнеса. Только тогда он вернулся домой, чтобы найти жену.

Рассказал, как Амми переехала в незнакомую страну с мужем, которого едва знала, в самый разгар зимы и подверглась атаке холода. Она плакала каждый день и не выходила из дома, пока не увидела первый крокус, и тогда вошла в магазин Абу и попросила чем-нибудь ее занять. Он обучил ее бухгалтерскому учету, и теперь она занималась бухгалтерий стольких организаций, что пришлось отказаться от работы. Абу иногда шутил, как ему повезло, что они женаты, иначе у нее не было бы времени заниматься его бухгалтерией.

В шесть мне написала Амми – спросила, где я. Мы с Джеймсом обменялись номерами, и остаток недели слали друг другу эсэмэски.

– С кем ты переписываешься? – полюбопытствовала Халима.

Ложь вылетела на автомате:

– С Джабиром.

– Это твой новый друг из колледжа? – спросила Амми.

– Да, – ответил я. Тем вечером я сменил имя Джеймса на Джабира и в конце дня стал удалять его сообщения.

Я предложил ему встретиться за кофе вне кампуса – в одной из дорогих кафешек торгового центра.

– Ты с кем-нибудь встречаешься? – между делом спросил Джеймс.

– Не в данный момент, – ответил я.

– Не в данный момент? – повторил он, насмешливо растягивая слова, как будто уже знал правду.

– Я никогда… ни с кем не встречался, – признался я. – Ничем и ни с кем не… занимался.

На секунду я испугался, что он рассмеется, отвергнет меня, но он лишь провел пальцем по ободку чашки и кивнул, словно ему все стало ясно, словно я все ему объяснил.

– Я так понимаю, ты не открылся своей семье? – спросил он.

– Я никому не открылся.

– Кроме меня.

Такое откровение потрясло меня, но в хорошем смысле, будто я был банкой лимонада, спокойно пылившейся на полке, пока в один день меня не встряхнули. Впервые кто-то знал, кто я на самом деле. И осознание этого сделало меня счастливым и опьяненным (насколько я представлял себе такое состояние).

– Кроме тебя, – сказал я Джеймсу.

Тот улыбнулся и облизал губы.

– Раз ты поделился со мной секретом, думаю, я тоже должен поделиться своим.

– Ты уже рассказывал о певице, которой одержим.

– Фрейе. – Он покачал головой. – Нет, не о ней. – Он опустил глаза, на щеки заполз румянец. Он смутился. Я пропал. – Ты не ронял тот доллар. – Секундное молчание. – Я сам его уронил.

– Ты? Зачем?

Его глаза медленно, словно рассвет, поднялись навстречу моим.

– Чтобы познакомиться с тобой.

Таким образом банку встряхнули еще сильнее, и щекочущее ощущение стало куда мощнее, чем той ночью после просмотра «Аладдина», куда мощнее, чем моя влюбленность в настоящих и вымышленных парней, о которых я годами фантазировал, но не смел представить себя с ними.

– У меня есть еще один секрет, – сказал Джеймс. Склонился над столом и поманил меня к себе. Его рот оказался возле моего уха, палец засунут в петельку на воротнике. Если он откроет банку, пути назад не будет.

– Какой? – спросил я. Все тело превратилось в желе.

– Сейчас я тебя поцелую, – прошептал он.

* * *

– Мне казалось, март приходит с бурей, а уходит с теплом, – пробормотал Джеймс в тот студеный день полтора года спустя. – А уже почти апрель. Не должно быть так холодно.

Джеймс больше не жил в Джерси и не учился, вот почему мы назначили четверг днем для встреч в городе. Он жаловался, что одного дня в неделю недостаточно, и мне это тоже не нравилось, но в некоторые дни мы проводили вместе по десять часов, и я объяснял, что если разделить это на неделю, то все не так уж плохо.

Джеймс в принципе ненавидел холод, но по четвергам – особенно, ведь он являлся жалящим напоминанием того, что нам некуда пойти. Отец выгнал Джеймса из дома еще до нашей встречи, и он с тех пор кочевал по друзьям и родственникам, сначала в Хайтс, затем в Гранд-Конкорс, а теперь жил в Инвуде у жалостливой тети, которая работала преимущественно по ночам. «Приходи ко мне на ночь», – частенько просил он. Я хотел. Но не мог.

«Ты бы мог, если бы признался своей семье», – возражал Джеймс.

«И чем это закончилось для тебя?»

Это был удар ниже пояса – я узнал, что Джеймс не жил с отцом из-за того, что тот его выгнал, узнав об ориентации, – но хорошо иллюстрировал мою точку зрения. И по этой причине Джеймс обычно затыкается.

Когда на улице было холодно, мы встречались и шли в кафе, торчали там часами и мечтали о том, чтобы оказаться в другом месте. «Однажды мы отправимся в Бразилию. Или на Фиджи», – говорил Джеймс. Он видел на Амазоне фотографии домиков на деревьях, фиджийских бунгало, устроившихся над водой, голубой, как бассейн. Он открывал фотографии на телефоне и показывал мне. «Ты будешь пилотом и отвезешь нас туда, куда захотим», – говорил он, хотя знал, что я уже давно отложил свою мечту стать пилотом и перестал наблюдать за самолетами.

Иногда я пытался представить, как мы путешествуем по тропическим лесам, ныряем в эту невероятно голубую воду, но это словно читать книгу во сне: четкая картинка не складывалась.

Тем холодным весенним днем Фиджи казались далекими как никогда. Я направил Джеймса к ближайшему «Старбаксу» – что могло быть лучше горячего шоколада и теплого угла.

Но он не хотел туда идти. Вообще никуда не хотел идти.

– Я устал от этого, – пробормотал он.

Меня словно ударили кулаком в живот. Это означало, что он устал от меня.

– Это потому, что я черный? – спросил Джеймс. – Христианин? С цветом кожи я ничего не могу поделать, но веру могу сменить. Один мой дядя некоторое время состоял в «Нации ислама».

Только спустя пару минут я понял, о чем он говорит. Он полагал, что не подходил моей семье по религиозным соображениям.

– Это не поможет.

– Я хотя бы готов попытаться, – буркнул он.

– Думаешь, они пригласят тебя на ужин? Порадуются, что мы спим вместе? – Я сердито покачал головой. – Моя мама полгода не разговаривала с братом из-за того, что тот женился на белой девушке.

– Так тебя все устраивает? Будешь и дальше врать им и себе, потому что слишком труслив?

– В каком смысле я вру себе?

– Ты столько сил прилагаешь, чтобы и дальше играть в хорошего послушного сына, а это все брехня. – Он остановился и с отвращением посмотрел на меня. – Ты когда-нибудь говорил родителям, что хочешь стать пилотом?

– А это тут при чем? Все дети хотят быть кем-то, когда вырастут. Абдулла хотел быть Бобом-строителем! Халима хотела стать принцессой из Диснея. Это не значит, что именно этим ты и будешь заниматься. И кстати, вряд ли какая-нибудь американская авиакомпания захочет нанять пилота с именем Харун Сиддики.

– Видишь! – воскликнул Джеймс, ткнув в меня тонким пальцем. – Вот оно. Ты списываешь людей со счетов, не давая им шанса.

– Нет, – возразил я. – Я просто реалист.

Джеймс хмыкнул и пошел впереди меня. Затем резко остановился, и я подумал, он готов помириться. Он никогда не злился долго. Но парень наклонился и что-то поднял. Пятидесятидолларовую купюру.

Первой моей мыслью было, что он сделал это специально, но я знал, что у Джеймса не водилось лишних денег. И, судя по его удивленной улыбке, не он ее уронил. Он ее нашел.

– Надо найти, кто ее потерял, – сказал я.

– Чтобы ее забрал кто-то другой? – Он покачал головой. – Ну уж нет.

– Это кража, – заспорил я.

– Это не кража. Это находка. Ее мог уронить кто угодно, но нашли мы.

– Все равно это неправильно.

– Думай об этом как о Божьем даре.

– Ты не веришь в Бога, – не сдавался я.

– Ну уж нет. Это ты не веришь в Бога.

– С чего такие выводы?

– С того, что у тебя нет веры.

На это у меня не было ответа.

– У тебя есть деньги? – спросил он.

Двадцатка и немного мелочи. Джеймс принялся искать что-то в телефоне.

– У нас почти девяносто долларов. Должен быть какой-нибудь дешевенький отель, на который хватит этих денег. – Он постучал по телефону, и тут его губы растянулись в широкой улыбке. – Возле Пенн-стейшн, написано, что за ночь всего девяносто три доллара.

– Но у нас не девяносто три.

– Ну, почти. Идем.

Мы пошли к отелю, колючий и злой ветер толкал нас в спину.

Администратор сказал нам, что номер стоит сто двадцать пять долларов за ночь, плюс налог, но если мы заплатим наличными, уйдем до конца его смены и не станем пользоваться полотенцами, то можем заплатить восемьдесят.

Мы медленно поднялись на лифте на девятый этаж. Джеймс дрожал, когда отпирал дверь, но сказал, что из-за холода, и первым делом увеличил температуру на термостате.

Номер оказался страшным и темным, окно выходило на вентиляционную шахту. Когда я представлял нас в каком-то месте, оно не выглядело вот так. Или как тропические воды Фиджи. Оно выглядело как мой дом, моя кровать.

Это было моей фантазией. Спать с Джеймсом в обнимку на моей кровати дома, а не прятаться. Но сейчас эта фантазия казалась еще дальше, чем фиджийское бунгало.

Мы уселись по краям кровати. Нам так долго хотелось иметь собственное местечко, а теперь мы не знали, что делать.

У нас был секс. Мы изучали изгибы наших тел в укромных уголках Центрального парка, в пустой дамской комнате на верхнем этаже одного из старых обанкротившихся универмагов. Но эти контакты неизбежно были быстрыми и тайными: сорванные рубашки, расстегнутые ширинки, обнажены лишь важные части, но мы всегда готовы сбежать.

По правде говоря, так было только с Джеймсом: я всегда готов сбежать.

Но здесь, в этом номере с дребезжащим термостатом, мы могли не торопиться. Мы начали нерешительно целоваться, нервно хихикая. Скинули обувь. Поцеловались еще, чуть увереннее, и сняли рубашки. Мы действовали медленно, хотя было мучительно, потому что время впервые оказалось в нашем распоряжении.

В такой не-спешке я разглядел то, чего не довелось прежде. Шрам на его левом плече. Особенность цвета кожи на животе, она была ближе к моему оттенку. Его пальцы на ногах одной длины.

– Мама называла мои ноги ногами балерины, – сказал он в ответ на мое замешательство.

– Ты никогда не говоришь о своей маме.

– Нечего говорить.

– Ты ее любил?

– Что за вопрос? Конечно, я ее любил. – Он замолчал и погрыз ноготь на большом пальце. – И знаю, что она любила меня, но иногда этого недостаточно.

– Ты всегда говоришь, что тебе нужна лишь любовь, – заметил я.

– Наверное, мне тоже пора стать реалистом, – ответил он.

И снова этот удар под дых.

– Я люблю тебя, – сказал я ему. – Ты ведь это знаешь?

– Но недостаточно, чтобы что-то сделать. Недостаточно, чтобы рискнуть. Я рассказал папе. И не думал о последствиях.

– Это несправедливо, – ответил я. – Ты признался отцу до того, как мы познакомились. И он, хочу напомнить, тебя выгнал.

– «Хочу напомнить», – передразнил он. – Как будто я мог забыть. И я рассказал папе, зная, что однажды встречу такого, как ты, и когда это случится, я буду готов.

Отопление отключилось. В комнате похолодало. Я знал, что он имел в виду – во всяком случае, по его мнению. Он признался отцу, чтобы освободить место для меня. Но вместо «такого, как ты» я слышал «кого-нибудь, кроме тебя».

– Без твоего желания ничего не изменится, – добавил он. – А если не изменится, мы так и будем скрываться и платить за пять часов в отеле.

– Осталось четыре, – поправил я. – И это было твоей идеей.

– Хорошо. Хочешь трахаться? – Он расстегнул молнию и сдернул с меня штаны.

В этот момент я захотел, чтобы холод убрался из комнаты. Хотел, чтобы расстояние между нами сократилось. Хотел улучить еще несколько минут заимствованного времени. Поэтому согласился – сказал, что хочу трахаться.

Он накинулся на меня, а я – на него. Я не знал, боремся мы или извиняемся, скрепляем отношения или прощаемся, трахаемся или занимаемся любовью.

Наверное, все вместе.

После мы заснули, прижавшись друг к другу.

Я проснулся из-за засветившегося от звонков телефона. Амми.

Был уже седьмой час. Мне пора было быть дома.

Я оставил Джеймса в номере отеля, добежал до железной дороги и отправился домой. Попытался представить, что случится, если я расскажу родителям. Но это как с фиджийским бунгало: оно существует где-то там, вне моей досягаемости. Я вернулся домой поздно, состряпал для Амми историю, что потерял счет времени, пока готовился к важному экзамену, и, как в каждый четверг, подготовился к тому, что она почувствует мою ложь своим радаром, благодаря которому находила в отчетности клиента недостающие пять долларов и вычисляла в бухгалтерских книгах любые сомнительные дела. Но этого никогда не случалось. Она верила мне, потому что доверяла, в отличие от тех людей, отчетами которых занималась.

Я размазал еду по тарелке, придумав очередное оправдание, что мы поели пиццу, пока занимались. Она нахмурилась, но забрала тарелку, и я побежал в душ, чтобы смыть Джеймса со своей кожи.

В спальне проверил телефон, но Джеймс ничего не написал. Я включил компьютер, чтобы проверить, нет ли от него сообщений в Фейсбуке, но в этот момент ко мне заглянул Абу. Я быстро свернул экран.

– Все хорошо? – спросил он.

Я в миллионный раз попытался представить, что будет, если я ему признаюсь. «Я влюблен, – мог сказать я. – Его зовут Джеймс».

– Можно вопрос?

– Какой угодно.

– Почему Амми так разозлилась, когда Саиф женился на Лисе?

– С этой женщиной всегда сложно.

– Знаю, что Амми злилась на нее еще до знакомства.

Абу вздохнул и сел на край кровати Абдуллы.

– Ты должен понять, – сказал он. – Твоя мама оставила свою семью, чтобы переехать в Америку. И иногда ей кажется, что Америка превращает ее детей в незнакомцев. – Он замолчал и улыбнулся. – Познакомился с девушкой?

«Я влюблен. Его зовут Джеймс».

– Нет, – ответил я хотя бы раз правдиво.

Фейсбук пиликнул от входящего сообщения, и мое сердце встрепенулось при мысли, что я поговорю с Джеймсом.

– Мне пора возвращаться к работе.

Но сообщение было не от Джеймса, а от моего кузена Амира. Мы не виделись с тех пор, как он приезжал в Америку, но последние несколько лет мы поддерживали связь в интернете.

«Как дела, кузен?» – было написано в сообщении.

«Не особо», – ответил я.

Он значился онлайн, хотя у него было пять часов утра. Пока он печатал, я смотрел на монитор. «Расскажи, что случилось. Иншаллах, я смогу помочь».

В голове всплыли слова, которые я не мог озвучить папе, они отчаянно просили возможности вырваться, и мой кузен, находящийся в десяти тысячах милях от меня, казался не просто надежным, а как кисмат, как судьба.

Глава 3

Голод

После осмотра, когда они ждут выписку Натаниэля, доктор просит у Фрейи номер. И пусть он некомпетентный и мерзавец – а радар на мерзавцев у Фрейи настроен настолько точно, что она могла бы предложить его ЦРУ, – от этой просьбы у нее трепещет сердце. Она указала себя контактным лицом Натаниэля, и теперь доктор официально возложил на нее эту роль.

Фрейя никогда ни за кого не несла ответственность. Наоборот, всегда кто-то отвечал за нее: сначала папа, затем Сабрина, теперь Хейден. Она записывает номер, немного смутившись всплеска теплых чувств.

Она – контактное лицо Натаниэля. Сегодня она несет за него ответственность. Фрейю уже не волнует, засудит он ее или нет, продаст Харун фотографии с ней или нет. Он – ее человек.

Когда Фрейя вручает доктору листик с номером, тот складывает его, прячет в нагрудный карман халата и со скользкой улыбкой спрашивает:

– Любишь мартини?

И тогда Фрейя осознает, что поняла все неправильно (кто бы сомневался?), доктор тупо к ней подкатывает.

Она снова превращается в пустой сосуд, ощущает себя еще более опустошенной из-за того, что хотя бы на мгновение была полной. И вот так ее настроение портится – исходя из маминых слов, смена настроения является доказательством режима дивы, – она чувствует себя хуже, чем после того, как чудо-доктор отправил ее прочь, не совершив чуда. Хуже, чем тогда в парке, после того как увидела пост Алекса Такашиды в Фейсбуке («Она сказала «да»!»).

Фрейе никогда не задают вопросов, на которые ей хочется сказать «да». Фрейя ни за кого не несет ответственность. Фрейю любят миллионы, но она никому не нужна.

К черту все. Ей уже плевать, есть ли у Харуна ее фотографии. Пусть продает их. Почему бы ему не заработать немного денег между ее статусами «суперобсуждаемой» и «знаменитой», пока не стало поздно? Кто-то же должен.

Мама была права. Ей стоило поехать домой и включить «Скандал».

Только она не хочет ехать домой и смотреть «Скандал». Она ничего не хочет. Несколько последних недель были мрачными. Растянулись на множество часов. То, что раньше ее успокаивало – зайти в интернет, пообщаться с фанатами или хотя бы посмотреть, что они о ней пишут, – теперь раздражает. В голове гудит пророчество Хейдена: «Ваши фанаты вас забудут, цифры упадут, вы станете такими же, как все».

– Итак, – обращается она к Натаниэлю, – куда ты направлялся?

– Наверное, встретиться с папой, – неуверенно отвечает тот.

Она впервые слышит от него полный ответ – значит, у него нет повреждения мозга. Хотя он по-прежнему кажется растерянным, и она, глядя на него, на удивление тоскует по дому.

– Ты остановишься у друзей? В отеле? Или арендуешь жилье?

Нет ответа.

– Твой папа живет здесь?

– Эм. Мой папа об этом позаботился.

Либо это она не догоняет, либо он несет какую-то чушь. Она смотрит на Харуна и вопросительно склоняет голову. Он едва заметно кивает.

– Наверное, тебе стоит позвонить папе, – предлагает Харун.

– Не хочу его беспокоить, – отвечает Натаниэль.

– После сотрясения тебе не стоит ходить в одиночку, – настаивает Харун.

– Верно! – восклицает Фрейя, вспомнив какой-то сериал. «Анатомию страсти»? Они с Сабриной не пропускали ни одной серии. – Вдруг ты заснешь.

– Засну?

– Засыпать опасно, – заявляет Фрейя. Она понятия не имеет, так ли это, но, как бы сказал Хейден, правда становится правдой в зависимости от того, как ее преподносишь. – Ты можешь не проснуться.

– Доктор ничего такого не говорил, – медленно произносит Натаниэль, взвешивая слова. – Он даже не уверен, что у меня сотрясение.

– Этот доктор какой-то шарлатан, – вмешивается Харун. – Когда у моего брата, Абдуллы, было сотрясение мозга, ему сказали не засыпать без присмотра на случай, если у него субдуральная гематома. Если она есть, ты умрешь. – Харун поворачивается к Натаниэлю. – Ты же этого не хочешь?

Натаниэль не отвечает, и тогда Фрейя делает это за него:

– Нет, не хочет.

* * *

Теперь, когда в его голове проясняется, Натаниэль в еще большем тупике.

Он понимает, что с ним произошло. Эта девушка, Фрейя, упала на него, а этот парень – Харун? – видел, как все произошло, но он не понимает, что они до сих пор здесь делают.

Натаниэль догадывается, почему они не бросили его в парке, хотя он бы не удивился и даже не расстроился. И знает, почему отвели к доктору и даже заплатили за осмотр – чувствуют себя виноватыми и обязанными.

Но их долг уплачен. Они могут уходить. Он уже много раз сказал, что с ним все хорошо.

А они до сих пор здесь.

И это его нервирует. Почти так же, как вопросы, которыми они его забрасывают. Потому что, предупредив о неминуемой смерти – отчего он чуть ли не рассмеялся, – они принялись расспрашивать его о планах, требовать подробностей: где, когда, адреса, а к такому Натаниэль не был готов.

– Может, нам подождать, пока ты не свяжешься с папой? – предлагает Фрейя.

По сути своей Натаниэль не обманщик, но научился нескольким трюкам, пока годами сбивал людей со следа, чтобы защитить папу и себя.

Парень достает телефон.

– О, смотрите. Он оставил мне сообщение.

– Я не слышал гудок, – говорит Харун.

– Он на беззвучном.

С ними сложно. Натаниэль извиняется и разыгрывает представление, якобы слушая голосовую почту, перезванивая папе и разговаривая с тишиной. «Да», – говорит он папе, восторгаясь, как круто быть в Нью-Йорке. «И я тоже», – отвечает он, когда папа говорит, что с нетерпением ждет встречи с ним. Через минуту-две он кладет трубку и поворачивается к его новой компании.

– Ну и? – спрашивает Харун.

– Он говорит, мы можем встретиться пораньше, – отвечает Натаниэль.

– Сейчас? – не унимается Харун.

Натаниэль кивает.

– Наверное, нам лучше его проводить, – говорит Харун Фрейе. – Передать лично в руки.

Становится все хуже и хуже. Почему они так настойчивы?

– Ну, не сейчас, – мямлит Натаниэль, спотыкаясь в своей истории. – А через несколько часов. Он занят.

– Занят? Ты разве не рассказал ему про сотрясение мозга? – спрашивает Харун. Кажется, его оскорбило пренебрежительное отношение папы Натаниэля. И парень чувствует, как просыпается традиционный инстинкт защитить отца.

– Не рассказал, – отвечает он. – Не хочу его беспокоить.

Натаниэль ожидает, что Харун заспорит, ведь до этого так ожесточенно его допрашивал, но он лишь кивает, словно соглашаясь, что нет необходимости излишне беспокоить отцов.

– Давай я хотя бы поймаю тебе машину, – предлагает Фрейя.

Они и так уже потратили на него достаточно времени и денег.

Но если он согласится, то они от него отстанут.

– Хорошо, – уступает он.

– Куда ты направлялся?

– Эм, на 175-ю, – наугад отвечает Натаниэль.

– Где будешь жить? – спрашивает Фрейя.

– С папиными друзьями.

Кажется, они принимают эти ответы, но Натаниэлю все еще не по себе. А если они захотят поехать с ним? Если захотят познакомиться с папой?

– Какой адрес? – спрашивает она.

Зачем они это делают? Он дал им возможность уйти. Зачем все усложнять? Натаниэль знает, что они – прекрасные ребята, которые не желают ему ничего плохого, но разве они не понимают, что как только начнешь кормить бездомного кота, он вернется и станет от тебя зависеть?

У него нет адреса. Может, придумать? Например, 43-й дом по 175-й улице? Есть такое место?

– У меня не работает «Убер», – говорит Фрейя, постукивая телефоном по бедру.

Отсрочка. Натаниэль выдыхает.

– Я могу поехать на метро.

– Нет, – резко отвечает она. – Я посажу тебя в такси и заплачу водителю.

Девушка выходит на дорогу, чтобы поймать машину, и Натаниэль наблюдает за ней. Она уверенно поднимает руку, словно знает, что ее увидят. Интересно, каково испытывать подобное.

Он сам инициировал отъезд, но уже скучает по этой бесстрашной девушке и этому настойчивому парню. Он уже видит в заднее стекло такси, как они исчезают. Чувствует свинцовый вес своего одиночества. По крайней мере, он скоро встретится с папой.

Фрейя вдруг отпрыгивает на тротуар, хватается за ногу и ругается. На асфальт капает кровь. Из ступни торчит осколок зеленого стекла.

– Ты в порядке? – спрашивает Харун.

– Наверное, не зря люди не ходят по городу босыми, – уныло произносит она, прыгая на одной ноге.

– Выглядит не очень, – замечает Харун. – Может, вернемся в неотложку?

– Ни за что. Этот доктор – первоклассный придурок, и они затребуют сто долларов за кусок марли. – Она смотрит на ногу. Кровь капает на ее джинсы. – Прекрасно. Теперь я похожа на бездомного серийного убийцу.

Обычно Натаниэль всегда носит с собой аптечку – после того случая с глазом. Может, бинт и неоспорин ничего не изменят, но лучше быть готовым. Но в этот раз он оставил аптечку дома. Не думал, что она пригодится.

– Я могу помочь, – заверяет Натаниэль. – Только нужен бинт и салфетки.

– Там через дорогу аптека, – подхватывает Харун.

Они втроем шатким строем переходят дорогу, только уже в другом порядке: до этого Фрейя и Харун тащили ослабевшего Натаниэля, а теперь между ними прыгает Фрейя. Она продолжает настаивать, что все хорошо, но Натаниэль разгадывает эту ложь.

Харун предлагает сбегать за медикаментами, а Натаниэль остается на улице с Фрейей и ее окровавленной ногой.

– Извини, – говорит он.

– За что? – резко спрашивает она.

– Это ведь моя вина.

– С чего бы?

– Меня вырвало на твои туфли.

– Тебя вырвало, потому что я на тебя упала, – отвечает она. – Если кто и должен извиняться, так это я.

– Нет, – протестует Натаниэль.

– Нет?

– Не извиняйся. Я рад, что ты на меня упала.

– Почему? – спрашивает она.

«Потому что нельзя упасть на того, кто не существует», – думает он. Может, он и одичал, но не совсем выпал из реальности и знает, что ненормально говорить такое. Поэтому ничего не отвечает.

* * *

Харун покупает медикаментов больше необходимого. Ему кажется, если он соберет правильную аптечку, то сможет задержать Фрейю настолько, чтобы придумать, как представить ее Джеймсу, который уже заблокировал его и не увидит сообщений. А если и увидит, то наверняка не поверит. Но как только Джеймс увидит Фрейю во плоти, то обязательно поймет: это знак, что они должны быть вместе.

Харун кладет в корзину флакон перекиси водорода, упаковку пластырей, бинт, какой-то тейп, неоспорин и ножницы. Из-за Фрейи он проходит мимо обычных лекарств и выбирает дорогие бренды. Все вместе выходит почти на тридцать долларов, и он платит из тех денег, что приберег на свою поездку. Так приятно совершить что-то достойное, даже если его намерения не совсем благородны. Но ему хочется думать, что он помог бы точно так же, если бы это была не Фрейя. Только, наверное, купил бы бинты подешевле.

* * *

Пока Фрейя сидит на цементном выступе, Натаниэль с помощью ножниц достает застрявшее в ступне стекло. Осторожно прочищает рану перекисью – должно щипать, но Фрейя даже не морщится.

«Бесстрашная», – думает он.

Натирает ступню мазью и медленно заматывает бинтом.

Он не спешит. Потому что методичен по природе своей, а еще ему невероятно нравится прикасаться к человеку, особенно к этому. Натаниэль уже так давно одинок. И пока он держит ногу Фрейи у себя на коленке, слегка пачкая джинсы ее кровью в дополнение к той, что осталась на его футболке, когда он вытирал ее лицо, внутри него что-то проклевывается. Он представляет себе птичку, такую крошечную и беспомощную. Вспоминает, как с карниза их дома упало гнездо, и они с папой пытались спасти птенцов, подкармливая их с пипетки. «Надежда – штучка с перьями», – процитировал его папа Эмили Дикинсон, но потом птицы погибли, и Натаниэль понял, что скорее это горе – штучка с перьями.

Он не хочет надеяться. Не может себе этого позволить. Но вот он, этот трепет в груди, и все из-за симпатичной девушки (красивой девушки) с красивыми глазами (грустными глазами), которая позволяет ему держать свою босую ногу, пока он обматывает рану, в которой сам же виноват.

Он не хочет надеяться. Но и отпустить не готов. Есть ли некая золотая середина, место, где он может позволить себе немного человеческой доброты, ни к кому не привязываясь? Привязаться ведь так легко. Три птенца, коробка из-под обуви и пипетка. Они похоронили их недалеко от того места, где развеяли прах Мэри. Его папа плакал.

Нога Фрейи обмотана и заклеена, но Натаниэль ее не отпускает. Еще несколько минут. Папа не будет против. Он проиграл битву, надежда победила, и отчаянное желание сбежать как ветром сдуло. Из-за ноги. Ноги, которую он не может отпустить. Ноги, которая удивительным образом остается лежать на его коленях.

Он смотрит на ногу этой бесстрашной девушки и задерживает дыхание, боясь, что если сдвинется хотя бы на сантиметр, то чары разрушатся и Фрейя точно уйдет.

* * *

Но чары простираются в обе стороны. Фрейя тоже не может пошевелиться. Точнее, не хочет. Натаниэль держит в руках ее грязную ногу, но как будто касается сердца. У нее словно есть сердце.

«Пожалуйста, не отпускай», – думает она.

* * *

Натаниэль не отпускает.

* * *

Харун дает о себе знать.

– Наверное, тебе нужно купить туфли, – предлагает он. Фрейе явно не нужна обувь. Но так можно выиграть время. – Тут недалеко есть магазин.

* * *

– Туфли! – восклицает Натаниэль. Какая блестящая идея. Ему хочется обнять Харуна. – Нужно купить тебе туфли.

– О, все нормально, – отнекивается Фрейя, убирая ногу.

– Нет, – настаивает Натаниэль, возвращая ее ногу к себе на колени. – Я должен возместить те, что испортил.

– Мне те даже не нравились, – заверяет она. – Ты сделал одолжение…

Ему плевать, нравились они ей или нет. Это ему нужно одолжение. Нужно время. Еще чуть-чуть. Он многого просит? Возможно. Но все равно просит.

– Я должен купить тебе туфли.

Нога Фрейи напрягается, и Натаниэль понимает, что показал ту сторону себя, которую обязан хранить в секрете. Дикую, безумную сторону, которую папа велел не показывать никому, кроме него («Не рассказывай маме»), потому что они не поймут. Натаниэль пытается вспомнить, каким был когда-то – спортивным, даже популярным. И притворяется им.

– Так будет правильно – купить тебе новые туфли. – Его голос звучит странно и незнакомо, как по телевизору. Поведется ли она? Может ли он сойти за прежнего себя? Вообще, существовал ли тот человек когда-то?

– Не стоит, правда, – отвечает Фрейя.

И начинает убирать ногу, но Натаниэль не отпускает. Он словно тонет, а ее лодыжка – спасательный круг. Но она все же вырывает ее, не оставив ему другого выбора, кроме как показать свою дикую сторону.

– Пожалуйста, – умоляет он, – позволь мне купить тебе туфли.

* * *

Фрейе не нужны новые туфли. У нее дома они выставлены целыми рядами; многие из них, как та выброшенная пара, были подарены в надежде, что она прорекламирует их в интернете. Раньше Фрейю будоражили все эти бесплатные вещи в обмен на ее слово. Но теперь, когда она знает, что все это скоро может закончиться, туфли кажутся свинцовыми.

Натаниэль ни в коем случае не должен покупать ей туфли. И уж точно не за 375$, как те, на которые его стошнило. Интересно, есть ли у него вообще такие деньги?

Она представляет его кошелек: одинокие купюры, помятую фотографию, сложенную визитку. Смотрит на его обувь – пару грязных кед, на которых, она готова поставить 375$, подошва протерлась до дыр.

* * *

И она победила бы в этом пари.

* * *

Но тут она понимает: он – это ее ответственность. На сегодня он – ее человек. Ей не нужны новые туфли, но она не желает, чтобы это заканчивалось. Поэтому, если Натаниэль хочет купить ей новые туфли, она позволит ему.

– Ладно, – соглашается она, – давай купим мне туфли.

* * *

Кого это больше всего осчастливило? Харуна, Натаниэля или Фрейю? Сложно сказать.

* * *

Указанный Харуном магазин оказывается сетевым, Фрейя раньше закупалась в таких местах, но в последние годы перестала, потому что «мечтай об этом, будь этим».

Внутри пусто, есть удобные сиденья, но Фрейя показывает на скамейку снаружи.

– Подождите здесь.

Звучит как команда. Ей говорили, что она бывает слегка высокомерной, стервозной. Она читала, как люди язвили насчет этого. «Мы были нужны ей, когда она начинала, но сейчас она для этого слишком хороша», – пишут они. «Нет, – хочется ответить Фрейе. – Вы мне все так же нужны». Но ей запретили отвечать, и молчание словно подтвердило их подозрения. Хейден сказал ей забить на это. Некоторые из ранних фанатов всегда будут чувствовать себя преданными, когда раскроется их секрет. Но Фрейе от этих слов легче не стало. Она не хотела никого предавать.

Но и не могла позволить Натаниэлю зайти в магазин, потому что не собиралась тратить пятьдесят долларов, которые он сунул ей в руку.

– Девушкам и обуви требуется некоторое время, – смягчив голос, добавляет она.

И Натаниэль впервые улыбается.

– Сколько захочешь, – говорит он, и, кажется, совершенно искренне. Первый парень с такой реакцией.

– Да, не торопись, – соглашается Харун.

Второй.

Оставив их на улице, она заходит внутрь, осматривает товар и вдыхает запах новой кожи.

– Вам что-нибудь приглянулось? – спрашивает продавщица.

Перед выходом в свет Фрейя с мамой просматривают фотографии, сделанные стилистом, с различными образами для определенных мероприятий. Никогда нельзя надевать один наряд дважды. Иногда ей нравится одежда, иногда нет, но всегда возникает ощущение, будто она играет в переодевание. «В этом весь смысл», – говорит ей мама, которая с каждым днем все больше походит на Хейдена.

Фрейя просматривает туфли и останавливается на оранжевых балетках с плотной резиновой подошвой. Переворачивает их. Восемьдесят долларов, но скидка в пятьдесят процентов. Когда Натаниэль дал ей пятьдесят долларов, она взяла их, но только чтобы утихомирить его, сама же планировала позже как-нибудь вернуть ему эти деньги. Но все равно ей кажется правильным уложиться в бюджет Натаниэля.

– Я возьму вот эти восьмого размера, – сообщает она продавщице.

В ожидании балеток она достает телефон, но прежде чем включить его, выглядывает в окно. Харун и Натаниэль сидят бок о бок, сложив руки на коленях, словно послушные дети в ожидании мамы. Глядя на эту парочку, она ощущает тепло в груди.

И тогда убирает телефон назад. Продавщица приносит балетки, и Фрейя их надевает. Идеально впору. Фрейя расплачивается кредиткой и возвращается к парням.

– Я голодна, – выйдя из магазина, объявляет Фрейя, хотя это совсем не так. – Где нам поесть?

Она говорит высокомерным тоном, чтобы показалось, будто обед был запланирован еще несколько недель назад. Пытается скрыть тот факт, что если эти два незнакомца откажутся, никто не составит компанию ей, у которой якобы миллион друзей.

Она смотрит на Харуна. До сих пор он был ее союзником. Поможет ли он теперь?

– Неподалеку есть кафе, – отвечает он, и Фрейе хочется его обнять. – Я бывал там раньше. Не слишком дорого, чтобы… – Он запинается и краснеет. – Еда хорошая, и можно сидеть сколько хочешь.

– Отлично! – восклицает Фрейя. Харун поднимается. Натаниэль остается сидеть.

– Ты идешь? – спрашивает Фрейя. В том, что ты хороший вокалист, есть плюс – твой голос проецирует чувства, которых у тебя может и не быть, поэтому Фрейя старается говорить властно, хотя ей тошно от мысли, что Натаниэль откажется, ее неубедительный план рухнет и они разойдутся разными дорогами, оставив ее одну.

– Может, ты не хочешь есть? – после затянувшегося молчания интересуется Харун. Фрейе хочется ударить его по голове за то, что предоставил Натаниэлю удобный случай уйти. Разве он не видит, как она старается? Как ей это нужно?

– Нет, хочу, – признается Натаниэль.

* * *

Натаниэль не просто хочет есть. Он умирает с голоду. Он не ел горячую пищу больше двух недель. Более того, он две недели не ел в компании.

Но о таком не говорят. Не вслух. Не при хороших, пусть и на время, обстоятельствах.

* * *

Натаниэль хочет есть. Фрейя до смешного рада.

– Круто, – говорит она, смягчив энтузиазм, раз согласие достигнуто. – Давайте поедим.

* * *

Официант в этом кафе – сварливый старый грек, который грубит независимо от того, заказываешь ты чашку чая или бифштекс (что однажды сделал Джеймс, чтобы поделить его на двоих – оглядываясь назад, это оказалось ошибкой, – потому что по консистенции своей кусок мяса был похож на веревку), и безжизненным взглядом следит, съедаешь ты все за полчаса или остаешься на несколько часов. Поэтому это место было одним из самых любимых.

Джеймс флиртовал с официантом, все безуспешно. Но он все равно не сдавался. «Я могу завоевать кого угодно», – говорил он, бросая на Харуна многозначительный взгляд.

Нет причин думать, что он может оказаться здесь. Хотя сегодня четверг. Вряд ли Джеймс сегодня приехал в центр. Зачем это ему? Но если бы приехал, если бы был здесь… Харун представляет это себе. Вот он заходит с Фрейей. Преподносит Джеймсу подарок. Он не сможет от него отказаться. Они поцелуются. И сварливый официант наконец улыбнется.

Но Джеймса нет. Официант хмурится.

Здесь почти пусто. За стойкой, как и всегда, сидит старик. В одну из кабинок забились девчонки. Столик в углу – за которым они сидели, потому что он рядом с уборными и менее востребован, таким образом, его было проще занять на целый день, заказав лишь суп, – пуст.

Они усаживаются в кабинку. Недовольный официант с многострадальным вздохом приносит меню и ставит три стакана с водой, расплескав ее по салфеткам с картой Манхэттена.

Меню – типичное для кафе Нью-Йорка, иными словами, состоит из заламинированных страниц с изображениями еды, которая всегда выглядит куда аппетитнее, чем ее реальный аналог. Обычно Харун берет суп. Суп сложно испортить. К тому же одна тарелка стоит пять долларов, и сварливый официант почему-то щедро отсыпает крекеров.

Натаниэль сосредоточенно смотрит на заляпанные изображения омлетов, бургеров и многослойных сэндвичей. Объявившая себя голодной Фрейя даже не взглянула на меню. Она хмуро уставилась на телефон.

– Готовы заказать? – спрашивает официант, нетерпеливо постукивая ручкой по планшету, как будто ему надо обслужить еще десятки других столиков.

– Я возьму минестроне, – говорит Харун.

– Чашку или большую тарелку?

– Чашку.

Официант фыркает.

– А вы? – спрашивает он Натаниэля.

Тот растерянно смотрит на меню.

– Эм, наверное, то же самое.

Амми иногда рассказывала, каково ей было переехать в Америку, чтобы выйти замуж за Абу. Она изучала английский в школе, но знаний оказалось недостаточно даже для обычных разговоров. Она вникала в язык, повторяя за коренными жителями. Поняв, что именно это только что сделал Натаниэль, Харун тут же жалеет, что заказал суп.

– А я возьму салат кобб, без бекона, без яиц, заправка отдельно, – отчеканивает Фрейя. Кажется, ей так же нравится ее заказ, как Харуну – свой.

– Две чашки минестроне и кобб без заправки, – повторяет официант, уже собираясь уходить.

Но, когда он почти доходит до кухни, Фрейя вдруг кричит:

– Подождите. Я передумала.

Харун готовится к гневу официанта. И конечно же, тот поворачивается с убийственным взглядом на лице.

– Извините, – с улыбкой произносит Фрейя, точно пытается использовать стратегию «убей их своей добротой». Не срабатывает. – Я бы хотела сыр гриль на ржаном хлебе и с помидорами. – Она облизывает губы. – Только американский сыр. Он должен быть американским.

– Салат или картофель фри? – спрашивает официант.

Фрейя задумывается.

– К черту, – решает она. – Фри. С хрустящей корочкой.

– С хрустящей корочкой? – переспрашивает официант.

– Да, ее дважды опускают во фритюрницу. – Похоже, официант в ужасе. – И мед.

– Мед?

– Для фри.

Официант приходит в еще больший ужас.

А Фрейя улыбается.

Харун смотрит на Натаниэля, худого Натаниэля, и чувствует его голод, как свой собственный, хотя у самого аппетит пропал, когда Джеймс сказал ему убираться из его жизни. Понимая, что рискует, он зовет официанта обратно. Судя по выражению его лица, одна их тарелок будет приправлена плевком.

– Я возьму то же, что и она, – говорит Харун.

– Вы хотите то же, что и она? – Официант не верит своим ушам, будто знает, что Харуну не нравятся сэндвичи с жареным сыром.

– Именно. Фри с хрустящей корочкой.

– Мед тоже будете?

– Конечно, – отвечает Харун. Смотрит на Натаниэля и вспоминает Амми, которая повторяла за коренными жителями. – Может, возьмем сразу на троих?

На лице Натаниэля отражаются облегчение и благодарность, и Харун не понимает, почему ему вдруг становится так стыдно.

* * *

Когда приносят еду, Натаниэля настигает аппетит. Его последняя трапеза – шесть пакетиков крендельков, украденных из тележки стюардессы и спешно съеденных в крошечном туалете.

Его захлестывает вкус еды. Расплавленный сыр, семена тмина, которые взрываются между его зубами, восхитительная сладость меда с картофелем фри, которые Фрея уговорила их с Харуном попробовать, поднеся соломинку так близко ко рту Натаниэля, что удивительно, как он не откусил ей палец.

И только подняв голову и заметив, как одинаково странно на него смотрят Фрейя и Харун, он понимает, что сделал что-то не так, показал свою дикую сторону («Не рассказывай маме»). Он опускает взгляд на пустую тарелку. Там съедено все: сэндвич, картошка, соленые огурцы, даже увядший латук, который использовался для украшения. В то время как Фрейя с Харуном даже и половины сэндвичей не осилили.

Он в ужасе. Давно не выходил в люди. Совсем одичал.

«Остались только мы, приятель».

Харун молча берет половину своего сэндвича и кладет на тарелку Натаниэля. Фрейя повторяет за ним.

Парень протестует, но они его переубеждают.

– Я не голоден, – заявляет Харун.

– Я тоже, – признается Фрейя.

Натаниэль смотрит на чудесным образом пополнившуюся тарелку.

– Если вы не голодны, тогда зачем все это заказали? – спрашивает он.

Фрейя и Харун переглядываются.

Затем смотрят на него.

– Потому что ты голоден, – отвечают они.

* * *

Извинившись, Натаниэль удаляется в туалет.

Там, в кабинке, которая по размеру не превосходит туалет в самолете, где он в последний раз ел, он пощипывает себя за переносицу, чтобы не расплакаться.

Затем достает телефон и звонит папе.

* * *

Вернувшись, он замечает, что что-то изменилось.

Их стол окружен девчонками. Но вот сильнее всего изменилась Фрейя. Он не знает, как это объяснить, только она выглядит иначе. Он неуверенно подходит ближе и слышит визжание девчонок – точно так кричали в его школе, когда он отправлял мяч на левую сторону поля, будучи как минимум наполовину человеком.

– Божечки, это ты! – визжит одна из девочек. – Я же вам говорила! Я говорила, что это она! – твердит она подруге.

– Я знаю. Но что бы Фрейя делала в нашем кафе?

– Можно автограф? – спрашивает третья, размахивая ручкой.

– Конечно, – отвечает Фрейя.

Появляется листок бумаги.

– Можно один для Вайолет. Один для Маккензи, через «а», с двумя «к». И один для Джии. Это я.

– Ее настоящее имя – Джина.

– Заткнись! – Джиа/Джина поворачивается к Фрейе. – Джиа – мое сценическое имя.

Фрейя кивает.

– А Фрейя – это псевдоним? – спрашивает Джиа.

– Нет, – отвечает она.

– Тебе повезло с именем. – Фрейя натянуто улыбается и отдает листок. – Я поставлю это в рамочку, – сообщает Джиа.

– Спрячь в надежное место, – советует Маккензи. – Он будет стоить кучу денег, когда она станет звездой.

После этих слов Фрейя хмурится.

– Я не говорю, что продам твой автограф, – быстро исправляется Маккензи.

Когда с автографами покончено, девочки просят сделать селфи. Фрейе приходится выйти из кабинки, чтобы спозировать с ними. И Натаниэль, воспользовавшись этим, садится рядом с Харуном.

– Что происходит? – спрашивает он.

– Это фанатки.

– Чьи?

– Фрейи.

Натаниэль тоже фанат Фрейи. Он стал им несколько часов назад, но все равно не понимает, кто эти девчонки.

– Ты не слышал о Фрейе? – удивляется Харун.

Натаниэль качает головой.

И Харун показывает ему видео. На крошечном экране, но каким-то образом куда большем, чем его жизнь, он видит Фрейю.

– Это старенькая, – комментирует Харун. – Любимая песня Джейм… – Он резко замолкает. – Моя любимая.

Натаниэль смотрит на телефон Харуна, затем на Фрейю и снова на девушку на экране.

– Это она? – спрашивает он.

– Понимаю. И это она упала на тебя.

Но он не это имеет в виду. Он не представляет, как сопоставить человека на экране с человеком в парке, который шептал его имя, который знал о нем.

По словам Харуна, Фрейя – какая-то певица, известная и любимая. Он почти ничего не слышит, потому что сосредоточен на человеке на экране. Как она может быть тем же человеком, с которым он провел этот день? И почему песня кажется знакомой? Где он мог ее слышать?

Фрейя на экране, как будто ощутив его неверие, перестает играть на пианино и поворачивается к камере. Отбивая ритм по скамейке и напевая без аккомпанемента, она снова становится той Фрейей, которую знает Натаниэль. Этот теплый хриплый голос напоминает тот, каким она шептала на ухо Натаниэлю. И она поет:

Если ты не видишь,

Повернись ко мне.

Я все увижу, слышишь,

И помогу тебе.

Все вокруг него затихает, и Натаниэль на секунду возвращается в лес, становится слепым, а когда вновь оказывает в кафе, он уверен, что эта песня была написана для него. Но это явно не так. Он тогда не знал Фрейю, да и зачем ей – или кому-то еще – посвящать ему песню? Но на одну мимолетную секунду он уверен в этом, как никогда в жизни.

Девчонки, получив автографы и фотографии, начинают расходиться, но, быстро пошептавшись, возвращаются.

– Ладно, ты можешь отказаться, – начинает Джиа, – но мы обычно приходим сюда с нашей подругой Сашей. Каждый день. Это наше место. И сегодня она должна была пойти с нами. Но заболела.

– А у нее сегодня день рождения, – добавляет Вайолет.

– Ужасно болеть в свой день рождения, – говорит Фрейя.

– Это точно. Она умрет, когда узнает, что пропустила.

Фрейя сочувственно кивает.

– А ты можешь записать для нее сообщение?

– Пожалуйста! – просит Маккензи.

– Конечно.

Джиа наводит телефон на Фрейю.

– Привет, Саша. Надеюсь, тебе уже лучше, с днем рождения.

Девочки переглядываются.

– А ты можешь спеть для нее? – спрашивает Джиа.

У Натаниэля щемит сердце еще до того, как он поднимает голову и видит, что Фрейя, такая добродушная и щедрая, внезапно опечаливается.

– Не думаю, – отвечает она.

– Ничего особенного. Просто «С днем рождения».

Фрейя мешкает, отразившаяся на лице неловкость сменяется отчаянием – Натаниэль хорошо знаком с такой переменой, он мог бы определить ее с завязанными глазами.

– Мы не станем выкладывать ее в соцсетях, – обещает Вайолет.

– Эм, не могу, правда, – отвечает Фрейя. Натаниэль снова слышит песню. Она уже знакома ему, он словно всегда ее знал.

* * *

– Ну, это было грубо, – говорит Харун после ухода девчонок. – Ты была с ними так мила, а они все не унимались.

Он говорит как Джеймс, который иногда следил за реакцией людей на Фрейю, словно был ее личным защитником. Коим, по его мнению, он и являлся. После того как отец его выгнал, он услышал ее песню «I Will Survive» и решил, она поет для него. Он оставил комментарий, чего ни до, ни после не делал: «Не уверен, что я переживу». И Фрейя ответила: «Переживешь. Можешь в это не верить, но я верю». И с того момента Джеймс приободрился.

– Еще просили спеть. Как думаешь, Саша вообще существует? – продолжает Харун. – В смысле, ты же не какая-то обезьянка, верно? – добавляет он, хотя сорок минут назад представлял, как Джеймс окажется в кафе, Фрейя споет ему одну из своих песен и он будет прощен. – Это, должно быть, так утомительно. Наверняка ты иногда хочешь, чтобы тебя оставили в покое.

* * *

Она не хочет этого. Она этого боится.

«Цифры упадут. Фанаты забудут».

А что потом? Кто останется?

Фрейя поникает и начинает плакать.

* * *

Натаниэль стирает с ее щеки слезу.

Я все увижу, слышишь,

И помогу тебе.

И в этот момент Натаниэль все понимает.

– Ты не можешь петь, – говорит он.

* * *

Фрейе наказано никому не рассказывать о своих текущих проблемах. Хейден предупредил, что это изменит все, над чем они так усердно трудились, чтобы создать Фрейю. Фрейя упорна. Фрейя непреклонна. Фрейя – судьба. «Никому не рассказывай. Ни фанатам, ни друзьям», – предупредил Хейден.

Каким друзьям? Ее фанаты – вот ее друзья.

Она бросает взгляд на Натаниэля и Харуна, которые смотрят на нее со смесью ужаса и нежности. Смотрят не как незнакомцы, а как друзья.

– Я не могу петь, – подтверждает она.

* * *

– Что значит, ты не можешь петь? – Харун в смятении. Если Фрейя не может петь, все развалится на части. Если она не может петь, как он вернет Джеймса?

– То и значит, – отвечает она. – Когда я пытаюсь, когда даже думаю о том, чтобы попытаться, мой голос становится сдавленным.

– Возможно, ты устала от работы в студии и записи альбома.

– Я не была в студии три недели, – признается она.

– Но фотографии…

Всего неделю назад они с Джеймсом видели ее фотографию с подписью, как все гладко идет.

– Их сделали раньше, – объясняет она. – И запостили, чтобы создать видимость благополучия. Пока я не верну голос.

– Но ты же его вернешь? И закончишь?

Она качает головой.

– Может, и нет.

Харун представляет, как Джеймс узнает о Фрейе и ее незаписанном альбоме, и пусть он познакомился с ней совсем недавно и не имеет к этому ровно никакого отношения, ему кажется, будто тут есть его вина.

Слезы жгут его глаза. Будучи маленьким, он так часто плакал, что старшие братья дразнили его, а Амми ругала. «Почему ты постоянно ноешь? Даже твоя сестра столько не плачет». Просто слезы несли его секрет точно так же, как кровь – ДНК. Он научился не плакать. Он не плакал даже с Джеймсом. Даже когда Джеймс плакал, а он думал, что это его убьет.

– Эй, – произносит Фрейя, вытирая слезы. Она накрывает его руку своей, а Натаниэль завершает пирамиду, и Харун наслаждается этой тяжестью, как одеялом в холодную ночь. – Это не твоя проблема. Не стоит волноваться.

Но она ошибается. Может, это не его решение, но его проблема.

– Но Джеймс тебя любит. Он твой самый преданный фанат.

Фрейя грустно улыбается. Натаниэль дожевывает остатки второго сэндвича.

– Кто такой Джеймс? – спрашивает он.

– Он мой… – начинает Харун.

Он должен сказать, что Джеймс – его бывший парень. Потому что с прошлой недели («Убирайся из моей жизни») так оно и есть. Но Харун никому не признавался, что Джеймс его парень. Никому не признавался, что уже полтора года влюблен в этого парня. Даже когда общался с кузеном, не произнес это слово – «парень». Ни разу не назвал имени Джеймса. И кажется несправедливым называть его бывшим парнем, когда он так и не побывал просто парнем.

– Мой парень, – продолжает Харун. – И он без ума от тебя. Только не подумай ничего плохого.

– Правда? – удивляется Фрейя.

– Правда.

Пробка выскочила, и выливается все, что он никому не мог рассказать о Джеймсе. Что Джеймс видит во всех в первую очередь хорошее, ненавидит холод, клянется, что может приготовить какую-нибудь вкуснятину всего из пяти ингредиентов (Харун ни разу не видел, как он готовит, но пробовал тушеное мясо и пасту, которые ему приносил Джеймс в контейнерах). Что когда Джеймс был маленьким, то у них на душевой занавеске была изображена карта мира, и он тратил всю горячую воду, запоминая страны, даже те, которые уже не существовали (например, Югославия), и пусть он никогда не выезжал за пределы трех штатов, его тяга к путешествиям была невыносимой. Что в холодные дни они с Джеймсом притворялись, как отправляются в далекие местечки.

И он рассказывает Фрейе, как Джеймс ей предан, умеряя его одержимость, как это в свое время делал сам Джеймс. «Ты должен кое-что знать обо мне», – сказал он Харуну, и тот подготовился к неприятным известиям («у меня есть парень», «я – инопланетянин»), но Джеймс признался, что одержим одной певицей. Рассказал, как услышал кавер Сестер Кей на песню «I Will Survive» в тот самый день, когда отец его выгнал, и почувствовал, что Фрейя обращается к нему. И написал ей. И она ответила.

* * *

Комментариев было несколько тысяч. Но Фрейя помнит один из них. Помнит, как написала тому парню. Помнит, как, прочитав его комментарий, вспомнила тот вечер, когда поняла, что папа не вернется, и подумала, что не переживет. Она пережила, и он переживет.

Фрейя смотрит на Харуна, на Натаниэля. В отличие от ее мамы и Хейдена, она не верит в судьбу. Но в этот момент сложно не поверить, что этим троим было суждено встретиться.

Порядок утраты

Часть 7

Фрейя

Хейден не перезванивал нам полгода.

Мама старалась не растерять позитив. Потому что теперь читала все про него и знала, что он находился в студии с Меланж, потом в турне с Лулией.

– Он полностью погружается в работу с артистом, – объявила мама. – Когда настанет ваша очередь, вы будете этому рады.

– Вряд ли это случится, – с обычной уверенностью ответила Сабрина. Я кивнула и сделала вид, что согласилась. Но несмотря на то, что сестра часто оказывалась права, у меня осталось чувство незавершенности. В голове постоянно крутился его вопрос. «Вы достаточно голодны?» – спросил он меня. Я так и не ответила. Но в какой-то момент придется ответить, не знаю, Хейдену или кому-то другому.

Мы вернулись к своим обычным делам: еженедельные видео с новыми песнями, ежедневные фотографии. Мама планировала все на несколько недель вперед. Цифры продолжали расти. Если мамин оптимизм и пошатнулся, то она это никак не показала.

«Он позвонит», – уверяла она.

Когда из его офиса наконец позвонили и назначили вторую встречу на следующий день, мама возликовала, как будто Хейден хотел отказаться от нас, а она мысленно вернула Сестер Кей в колею.

– В этот раз он запросил больше информации, – сказала она, просматривая сделанные заметки. – Он хочет аналитический разбор соцсетей. Учет всех предложений, лицензий. О, и он хочет услышать от вас что-то новое. Оригинальную песню, еще не выложенную.

– У нас нет готового материала, – ответила Сабрина. – Мы не можем взять из воздуха новую песню.

– Как насчет «Пропасти между нами»? – спросила мама. Мы тогда работали над этой песней. Мама снова переключилась на заметки. – Так, посмотрим. Его ассистентка сказала, он хочет услышать что-то уникальное и… – Она просмотрела заметки в поисках точных слов. – Принадлежащее только ему.

«Принадлежащее только ему». Вот оно, предупреждение.

– Похоже, придется обойтись «Пропастью между нами», – поверженно сказала Сабрина. – Мог бы он дать нам больше времени.

– Вообще-то, – заговорила я, – у меня есть кое-что еще.

– Нет, ничего у тебя нет, – рявкнула Сабрина. Вот такая у меня сестра. Если она не видит – значит, этого не существует.

Мама посмотрела на меня и, поняв, что продолжать я не собираюсь, сказала:

– Если у тебя что-то есть, давай послушаем.

– Да, – съязвила Сабрина, – давай послушаем.

– Вообще-то, ты это уже слышала, – ответила я Сабрине.

– Что?

– «Маленькое белое платье». Ты назвала эту песню «жалким куском сентиментального дерьма». – Я достала телефон и открыла аудиофайл.

На обычно бесстрастном лице Сабрины отразилось море эмоций: злость, отвращение, боль.

– Ты записала ее? Без меня?

– Не всю целиком… – запинаясь, пробормотала я. – Только часть вокала, ударный фон припева и связку. Потому что подумала, если ты услышишь…

Она прервала меня взмахом руки.

– Я не изменю своего мнения насчет этой песни.

Я привыкла к твердому мнению Сабрины и ее праву вето, но ее высокомерие меня взбесило. И случилось это еще до того, как она произнесла:

– Слушай. Только я буду с тобой честна. Автор песен из тебя так себе. Твои песни такие сентиментальные, такие незрелые. Пишешь как любительница.

– Мне семнадцать! И если не ошибаюсь, мы с тобой обе любительницы.

– А разве план не в том, чтобы перейти на следующий уровень? Но с этой песней ничего не выйдет.

– Почему ты ведешь себя так…

– Как будто завидую? – продолжила она. И хохотнула. – Завидую тебе?

«Как будто весь контроль у тебя», – хотела сказать я. Но ее предположение тоже подходило.

– Давайте сделаем паузу. – Мама повернулась к Сабрине. – Может, хотя бы послушаем ее?

Даже когда это была моя песня, учитывалось только мнение двоих. Они всегда будут командой.

Сабрина откинулась на спинку стула, больше не возражая. И сверлила меня взглядом, как бы бросая вызов.

Я нажала на кнопку воспроизведения.

Я сказала, что хочу лишь

Маленькое белое, маленькое белое платье.

Я сказала, мне нужно лишь

Маленькое белое, маленькое белое платье

Ты помнишь? Мы раньше пели:

Eshururururu, eshururururu,

Eshururururu, hushabye, hushabye, hushabye…

Дальше следовало еще два куплета, но Сабрина бросила на меня такой ядовитый взгляд, что я не осмелилась их оставить. Выключила запись.

– Ты уловила идею, – сказала я маме.

Она выглядела удивленной, точно не узнавала ни песню, ни человека, который ее пел.

– Ну, – протянула она, – это весьма необычно.

– Она не обработана, но я хочу добиться легкого звучания, – добавила я. – Может, добавить ударных и пианино.

– Она уникальна, – заметила мама, – с эфиопской мелодией. Мне кажется, Хейден не слышал ничего подобного.

Она прониклась симпатией к этой песне. Я слышала это. И Сабрина тоже слышала. И решительно воспротивилась.

– Я не буду это петь.

– Милая, – пролепетала мама, – давай будем профессионалами.

– Профессионалами? Разве профессионально озвучивать проблемы с папой перед Хейденом Бутом?

– О чем ты говоришь? – закричала я.

– Прошло семь лет, – ответила она, постукивая по груди. – Смирись уже.

– Сама смирись!

– Может, и смирюсь. Может, я устала о тебе заботиться.

– Так вот как ты это называешь? Потому что, по-моему, ты только дискредитируешь меня. Задвигаешь.

Когда я злилась, то закипала. Когда Сабрина злилась, то замирала. Это одно из многого, что различало нас. Но в тот момент атмосфера изменилась. Сабрина закипела от гнева, воспламенив всю комнату, а потом все эмоции сошли с ее лица, ее голос стал ледяным.

– Если выберешь эту песню, – сказала она, – будешь петь ее одна.

* * *

Мы договорились петь «Пропасть между нами» и всю ночь репетировали, даже не разговаривая. И когда на следующий день поехали в офис к Хейдену, тоже не разговаривали. Но когда двери лифта открылись, то моя злость испарилась и я ощутила тоску по дому. Мне хотелось вернуть все назад. Спеть, как тем вечером в кровати, или взять сестру за руку, как на прошлой встрече с Хейденом. Но Сабрина стояла, опустив руки и сжав их в кулаки, лицо безэмоциональное, как у статуи.

Мама связалась с ассистенткой. Мы с Сабриной сели.

– Сабрина, – прошептала я, – насчет «Маленького белого платья»…

– Не надо! – прошипела она. Развернулась ко мне, вперилась взглядом и открыла рот, чтобы продолжить, но в этот момент ассистентка Хейдена позвала ее по имени. Она поднялась. Я тоже.

– Он хочет встретиться с каждой по отдельности, – сказала ассистентка.

Меня окатило волной страха. Это как наблюдать за девушкой из фильма ужасов, которая в одиночестве спускается в подвал. Хочется закричать, но даже если сделаешь это, она не послушается.

Сабрина вошла в кабинет, и я села рядом с мамой, судорожно подергивая ногами. Мама положила на них руку, но не помогло. Через закрытую дверь я слышала, как Сабрина исполняла «Пропасть между нами», которую мы должны были спеть вместе. После этого она оставалась внутри еще долгое время, их бормотание невозможно было разобрать. Мама начала нервничать.

– Интересно, о чем они говорят? – произнесла она, бесконечно поглядывая на телефон, словно Сабрина могла мысленно написать ей новости в сообщении.

Я уверяла себя, что Хейден снова рассказывал ей о славе. Уверяла, что Хейден расспрашивал ее о наших видео и о нашей стратегии, узнавал, кем она видела себя через десять лет.

Но не могла отделаться от дурного предчувствия, что мы вошли в это здание как Сестры Кей, а выйдем кем-то другим.

Затем я снова услышала пение Сабрины. Но не «Пропасть между нами» и не одну из наших песен. Она пела «Tschay Hailu». Песню, что пел папа. Нашу первую совместную песню.

И тогда я поняла. Она предала меня.

Глава 4

Надо делать все правильно

Когда они выходят из кафе, что-то меняется. И никто не может сказать, что именно. Но Натаниэль знает, что слышал песню Фрейи и ранее, хотя ни разу в жизни не смотрел видео на Ютьюбе. И Фрейя помнит парня Харуна, хотя получает сотни тысяч комментариев. И Харун сегодня здесь, с Фрейей, настоящей Фрейей.

* * *

Пока они куда-то идут, Натаниэль робко спрашивает, что случилось с голосом Фрейи.

Она и прежде задавалась этим вопросом, но до сих пор не нашла ответ. Она рассказывает Натаниэлю и Харуну про тот день, когда все пошло наперекосяк, как она усердно пела, даже слишком усердно, а следующим утром не смогла выдать и строчки, и все решили, дело в надорванных связках. Фрейе дали отдохнуть утром, персональный массажист Хейдена сделал ей массаж. Но во второй половине дня стало только хуже, а на следующий день – хуже некуда. И она знала, что это не надрыв – его бы она почувствовала. Это была пустота. Она всегда умела петь, всегда знала, как это сделать, а сейчас казалось, будто душа покинула тело. «Не накручивай себя», – посоветовала мама, но это означало, что Фрейя в беде. Она спела первую ноту, как только родилась. Она пела точно так же, как и дышала, – автоматически. И вдруг не смогла. А иногда едва могла дышать.

– Когда это произошло? – спрашивает Харун.

Фрейя вздыхает. Миллион лет назад. Настолько уставшей она себя чувствует.

– Три недели назад.

– Три недели! – восклицает Харун. – Это ничто. Разве они не могут подождать?

– Могут, но не станут, – отвечает Фрейя. – После сегодняшнего осмотра у врача Хейден вызвал меня в офис. Уверена, чтобы выгнать. Вот почему я не поехала. Он не сможет меня уволить, если меня там не будет.

– Но прошло всего три недели, – повторяет Харун. Кажется, он слишком на этом зациклился. Он не знает, что время Хейдена измеряется золотом, а три потерянные недели – это счет, который никто из них не потянет.

– Я потеряла свое место, – объясняет Фрейя. – Через две недели он займется Лулией.

– А ты не можешь записаться после Джулии? – спрашивает Натаниэль.

– Лулии, – исправляет его Харун.

– Ну Лулии.

– Это не так работает.

Фрейя устала об этом говорить, устала пытаться предугадать, что взбредет в голову Хейдену Буту. Что его удовлетворит. Что разозлит. Что сойдет за преданность, а что за предательство. Она знает, что он ее бросит. Мама в это не верит. Зачем кому-то два года инвестировать в человека, а потом просто отшить? Это неразумно. Но Фрейя знает, что, несмотря на его слова – «Искусство – это личное. А бизнес – нет», – у Хейдена все бизнес и все личное.

– Он стал легендой благодаря способности создавать артистов, – объясняет она Харуну и Натаниэлю. – У него есть формула, которая работает. Всегда работала. Вот почему он так разборчив в плане того, с кем общаться. Человек должен обладать весьма специфическими качествами.

Такими, как талант. Харизма. И голод. Возможно, Хейден обладает самой настоящей сверхчеловеческой способностью: может почувствовать, кто достаточно голоден, чтобы пойти на все, даже пожертвовать личной жизнью, независимостью… семьей.

Но она не рассказывает об этом Харуну и Натаниэлю. Вместо этого делится подробностями третьей встречи с Хейденом, первой после того, как отсеялась Сабрина, когда остались лишь Фрейя и мама. Он выложил весь свой план. Им понадобится два года, сказал он. Сестры Кей были известными, а вот Фрейя – нет. Нужно обратить фанатов Сестер Кей в фанатов Фрейи и привлечь еще новых. Они создадут страницы во всех соцсетях, выберут образ, при котором она соберет большую аудиторию, научат выступать перед толпой, повысят коэффициент качества, сделают ее имя нарицательным. Тогда можно будет выпустить первый сингл. После этого они сделают небольшой перерыв, создадут больше загадочности, заставят поголодать. И только тогда начнут работу в студии. Хейден предрекал, что после выхода альбом получит такой же успех, как альбомы Лулии и Меланж.

Мама слушала все это со страстью, но у Фрейи на душе скребли кошки. Казалось, слишком много костяшек домино должно упасть правильно. А если что-то пойдет не так?

Хейдена как будто удивил ее скептицизм. Он принялся читать одну из своих лекций. «Думаешь, людям нравится искусство и музыка, исходя из личного вкуса? – спросил он, насмехаясь над мыслью об индивидуализме. – Все дело в формировании правильного образа. И преподнесении его миру. Это сексуально. Это смело. Это следующее, о чем ты захочешь узнать в первую очередь. Сделаешь это правильно и можешь больше ни на что не заморачиваться. Твой продукт даже может не быть первоклассным, если преподнесешь его правильно. – Он покачал головой и улыбнулся, как будто все так просто. – Люди – мотыльки, их притягивает свет. Наша работа – сделать тебя самым ярким светом».

– Может, это его и разозлило, – говорит Фрейя Натаниэлю и Харуну. – Не столько мои проблемы с голосом, сколько то, что я нарушила его марш к неотвратимости. – На долю секунды эта мысль вызывает у нее сочувствие к Хейдену. Он создавал звезд так же естественно, как и дышал, но пришла Фрейя и все испортила. – В его глазах это было предательством.

– Если кого здесь и предали, так это тебя, – отвечает Харун.

Фрейя прекрасно знает, что это неправда, но признательна за его слова.

– Он не должен тебя увольнять, – продолжает Харун твердым голосом. – Тебе нужно больше времени. Он должен дать тебе больше времени. Надо проявлять терпимость к другим людям. Понимать, что некоторые вещи происходят не по расписанию, что некоторые вещи не терпят спешки. Что когда на кого-то давишь, случаются ошибки.

Харун говорит с такой страстью, как будто это глубоко коснулось его. Как будто он оскорблен поведением Хейдена. Фрейя тронута, но это ничего не меняет.

Хейден размахивает своей властью как кувалдой. Он может делать что хочет; если жаждешь находиться в его вселенной – а этого жаждут все, – то соглашаешься на все. В те редкие случаи, когда мама Фрейи осмеливается сказать про Хейдена что-то плохое, то делает это шепотом, пусть даже они находятся вдвоем у себя дома.

– Ты должна доказать свою правоту, – призывает Харун. – Скажи ему, чтобы дал тебе больше времени. Серьезно.

Она смотрит на Натаниэля, который все это время отмалчивался.

– Что думаешь?

– Что случится, если он тебя уволит? – спрашивает Натаниэль.

«Цифры упадут. Фанаты забудут».

– Я все потеряю, – отвечает Фрейя.

* * *

Натаниэль знает, каково это – все потерять. Это значит, ты потеряешь себя. Хуже и быть не может.

Он сделает что угодно, только бы это не случилось с другим человеком.

– Чем я могу помочь? – спрашивает он.

* * *

– Чем мы можем помочь? – исправляет его Харун. Он не знает, что значит все потерять, но подозревает, что находится в опасной близости к этому.

* * *

Их энтузиазм – их праведный гнев – заразителен. Фрейе хочется сделать то, чего она никогда не делала: заступиться за себя.

Только это значит столкнуться с Хейденом лицом к лицу наедине. А когда она наедине с ним, случается что-то плохое.

Но, может, ей вовсе не обязательно быть одной.

– Ребята, вы пойдете со мной? – тихо спрашивает она. – Чтобы разобраться с ним?

Она только что с ними познакомилась. Они не знают, что она намерена сделать. Она и сама этого не знает. Просто летит вслепую. Они должны это увидеть.

Но ребята не колеблются.

– Да, – отвечают они.

* * *

Когда они приезжают в офис Хейдена в Сохо, Фрейе становится дурно.

– Кажется, меня сейчас стошнит, – сообщает она.

– Мои кеды к твоим услугам, – предлагает Натаниэль.

Это смешно, но она не смеется, потому что ее действительно может вырвать, и лучше не испытывать судьбу.

Они поднимаются на лифте до офиса Хейдена. Колени Фрейи начинают подкашиваться, когда она понимает, что сейчас столкнется с ним, не зная, что сказать. Во время подготовки к вопросам СМИ ее научили перед каждым интервью запасаться тремя тезисами, и неважно, что спрашивает интервьюер, она должна отвечать тезисами. Отклонившись от них, можно нарваться на неприятность, сказать то, чего не взять обратно.

Но вот она здесь, поднимается в лифте к Хейдену и даже не придумала, что скажет. Как это непрофессионально; на Хейдена Бута нельзя идти без разработанной стратегии, уж это Фрейя должна знать.

Она сейчас упадет в обморок.

Двери лифта открываются. Тело Фрейи тут же вспоминает, как оказалось здесь впервые с Сабриной: двери открылись, и они потянулись друг к другу. Она все еще ощущает руку Сабрины в своей – уверена, если посмотрит вниз, там окажутся ногти сестры в форме полумесяца.

Она опускает взгляд. Их нет.

Глупая была затея. Она ничего не может сделать и сказать, чтобы все изменить. Но тут Натаниэль кладет ладонь на ее поясницу, а Харун взмахом руки предлагает идти первой, придерживая двери лифта, и ее торопят в приемную. И не успевает она передумать, как за ее спиной закрываются двери лифта.

В приемной полно огромных фотографий Хейдена, который кривовато улыбается, позируя перед камерой со всеми, кто играет важную роль в мире поп-музыки. Харун ахает. Да, в этом-то и весь смысл.

Очередная ассистентка Хейдена – ужасно красивая, с гарнитурой как у киборга – отрывает взгляд от стола.

– Фрейя, – равнодушно произносит она, – мы ждали тебя раньше.

– Я была занята, – отмахивается та, включая режим певицы, которая крепкий орешек, так же безжалостна, как открывший ее человек (спросите Сабрину). Певицы, которую не напугать ассистенткой. – Хейден здесь?

– Он занят, – отвечает ассистентка.

– Он здесь?

– Нет.

– Ушел насовсем?

Сейчас шестой час, но Хейден часто засиживается допоздна.

– Нет, но его не будет какое-то время.

Ну а как же.

– Мы подождем, – заявляет Харун.

Фрейя хочет сказать, что они могут проторчать здесь несколько часов. Хейдену нравится заставлять людей ждать точно так же, как он сам ненавидит ждать.

Но Харун уже устраивается на кожаном диване. Натаниэль садится рядом с ним. Ей они оставили место между собой. Фрейя садится и смотрит на дверь офиса Хейдена. Стальная серая с яркой блестящей ручкой. Он может быть там. Может таким образом наказывать ее, издеваться над ней или просто быть Хейденом. В первый раз он заставил их прождать два часа. Ассистентки ничего не объяснили, не извинились и даже не предложили воды.

– Хотите воды? – спрашивает ассистентка, и Фрейе тут же становится лучше – теперь (до сих пор) она хотя бы человек, которому предлагают воду.

Только дурацкая девица спрашивает не ее. Она спрашивает Натаниэля.

– Конечно, – отвечает тот.

– С газом или без?

Ассистентка заискивает, словно Натаниэль – знаменитость, и Фрейя понимает: это потому, что он достаточно красив, чтобы сойти за знаменитость, а такого рода внешность в Нью-Йорке сродни сбывающемуся пророчеству.

– Что? – переспрашивает Натаниэль.

– С пузырьками или без? – уточняет ассистентка.

– Эм, с пузырьками, наверное.

– Минуточку, – отвечает ассистентка, даже не поинтересовавшись, хотят ли Фрейя и Харун воды, и уж тем более с газом или без.

Ревность накрывает ее мощно, внезапно и неожиданно. Фрейя ревнует не из-за того, что Натаниэлю предложили воду. Она ревнует потому, что эта сучка с ним флиртует. А он принадлежит ей. Она – его контактное лицо. И тогда-то Фрейя понимает, что теперь не просто чувствует себя ответственной за Натаниэля. Он ей нравится. Трепет в животе нельзя полностью списать на ожидание встречи с Хейденом.

Прошло уже столько времени с тех пор, как ей нравился парень или она позволяла себе чувства. Еще со времен Тая. Их свели давным-давно, эти две восходящие звезды вырабатывали столько энергии, что могли производить тепло. Они играли в пару, навели немного шума, попали в несколько таблоидов – таков был план, но парень действительно ей нравился.

Они переспали в номере отеля стоимостью в две тысячи долларов за ночь, который получили в обмен на пост о новом баре на крыше. Следующим утром она проснулась и увидела, что он общается по ФейсТайму со своим парнем. Тот помахал Фрейе. «Не волнуйся, – сказал Тай. – Мы бисексуалы, и у нас свободные отношения». Когда Фрейя расстроилась, он пришел в замешательство. «Но мы же повеселились, верно? И этот номер просто потрясающий. Может, перед уходом сделаем селфи на балконе?» Она согласилась. Эту фотографию все еще репостили, фанаты считали Фрейю и Тая парой.

Ассистентка возвращается с бутылкой «Сан-Пеллегрино» и одним стаканом.

Один стакан. Серьезно? Фрейя прокашливается.

– Ой, извините. Вы тоже хотели воды? – спрашивает ассистентка. Фрейя с удовольствием взяла бы эту контурную бутылку и засунула ее в…

– Да, – отвечает Харун. – Без пузырьков.

– И мне, – добавляет Фрейя.

– Хорошо. Сейчас вернусь. – Она сверкает улыбкой Натаниэлю. – Свистите, если вам что-то понадобится.

Кажется, такое внимание смущает Натаниэля, он даже не понимает, что с ним флиртуют. В этом городе полно людей, которые переоценивают свой талант, внешность и харизму. Такой человек, как Натаниэль, – фиолетовый единорог.

– Спасибо, – отвечает он ассистентке.

Фрейя смотрит на дверь офиса, закрытую, как и в тот день.

Предательства редко становятся достоянием общественности. Она была там внутри столько раз, что может мысленно нарисовать обстановку: мраморный, тяжелый, дорогой и холодный стол. На стене пластинки в рамках. Фотографии, на которых Хейден изображен с настоящими сливками поп-музыки: Лулией и Руфус Кью, его протеже, и другими известными артистами и продюсерами, он с Канье и Ким, он с Джей, Боно и Боуи и другими, которых он считал своими друзьями или, если точнее, которых мог выставить своими друзьями. Граффити. Компьютер, обклеенный стикерами, потому что – Фрейя всегда находила это забавным, – когда дело касается работы с соцсетями, Хейден, несмотря на всю свою гениальность, технофоб, который не знает, как пользоваться компьютером.

В этом компьютере есть папка с ее именем. Увидев ее впервые, она ощутила волну эйфории, как когда их видео впервые завирусилось или когда оно впервые набрало миллион просмотров. Наступило время передышки. Она почти достигла финишной прямой, после которой все будет как надо. Она не знала, что в этой папке, лишь то, что это какое-то доказательство.

Теперь она знает, что в ней: практически все. Ассистентки Хейдена отбирают каждое упоминание в прессе, каждый хит соцсетей, каждый пост с отметкой. Еще там ее аналитический разбор, контракты, имейлы (и мамины) и все записи ее голоса. Что касается финишной прямой, она либо стоит на месте, либо отодвигается.

Фрейя подскакивает, впервые за долгое время понимая, что именно хочет сделать.

– Натаниэль, – шепчет она, – мне нужно, чтобы ты пофлиртовал с ассистенткой.

– Что?

– Пофлиртуй.

– Я? Как?

– Построй глазки. Будь самим собой. Ты уже ей нравишься. Просто скажи, что нам пришлось уйти, и пофлиртуй, чтобы она не задавала вопросов. – Она поворачивается к Харуну. – Твой парень правда мой самый преданный фанат?

Она видит, как Харун колеблется, кривит лицо, но тут же исправляется.

– Да, – нерешительно отвечает он. А потом увереннее: – Да, правда.

Она входит в режим дивы, только на этот раз это не игра. Она точно знает, что хочет сделать.

– Тогда он бы хотел, чтобы ты это сделал. Идем.

* * *

Ассистентка возвращается с двумя бутылками воды. Осматривается.

– Куда они делись? – спрашивает она Натаниэля.

Он замирает. Фрейя попросила его пофлиртовать. Но он не умеет. Он делал это лишь однажды. Вроде как. Он вспоминает девушек, подружек, только это было так давно – до того, как он стал диким. Но он будет флиртовать, потому что об этом попросила Фрейя, попроси она встать на руки и покрякать, он бы и это сделал.

– Они ушли, – отвечает он ассистентке и для пущего эффекта хлопает ресницами. – Но я еще здесь.

Она улыбается. Облизывает губы.

– Это точно.

Возможно, он и умеет флиртовать.

* * *

Фрейя удалит себя из компьютера Хейдена. Это символический шаг. Она это понимает. Но он необходим. Хейден поймет. Она не может проиграть гонку, в которой отказывается участвовать. Он не сможет ее уволить, если она уйдет сама.

Она направляется к компьютеру. Щелкает мышкой, и монитор оживает. Пароля нет, потому что однажды Хейден его забыл, и целых двадцать минут ушло на поиски ассистентки, а потратить впустую двадцать минут для Хейдена сродни греху.

На экране отражается его расписание. Несколько недель этого месяца обозначены ее именем, большинство других встреч вычеркнуто – мама была права: он полностью посвящает себя артистам, пока те покладисты, – но последние две недели были подкорректированы, оставленные ею пустые места заполнены. Имя Лулии вписано в две недели, следующие после его возвращения с острова. Фрейя уверена, Лулия займет все ее шесть недель. Она не оставит пустых мест.

Сначала Фрейя удаляет себя из календаря. Удаляет сеансы звукозаписи. Удаляет сегодняшнюю встречу с доктором. Удаляет все.

– Что ты делаешь? – спрашивает Харун.

– Ничего. Дай знать, если нагрянет ассистентка, и веди себя тихо! – шепчет она.

Фрейя закрывает календарь. На заставке – фотография Лулии. Он как будто знал о приходе Фрейи и оформил офис, чтобы поморочить ей голову. На рабочем столе несколько папок, каждая названа в честь артиста, с которым он работает: Лулия, Меланж, Руфус Кью и Фрейя.

Она открывает свою папку. Внутри хранится абсолютно все. Все, что она дала Хейдену. И все, что он забрал.

* * *

– Ты выглядишь знакомо. Работаешь моделью? – спрашивает ассистентка Натаниэля. – Актером?

– Эм, нет.

– А мог бы.

– Эм, спасибо? – Но нужно флиртовать, и он улыбается, пародируя игривую ухмылку актера или модели.

– Если хочешь, я могу тебя сфотографировать. Я занимаюсь фотографией. Это, – она указывает на стол, – временно.

– Практически все временно, – отвечает Натаниэль.

И она смеется. Натаниэль присоединяется к ней, хотя это была вовсе не шутка.

– Мне нравятся твои глаза, – говорит она. – Как они такими стали?

Натаниэль никому не рассказывал эту историю, но на мгновение представляет, каково было бы объяснить произошедшее – не только как он потерял глаз, но и почему. Каково было жить вместе с папой в доме на краю леса. Об их братстве двоих. Он смотрит на офис, в котором трудятся Харун и Фрейя. Представляет, как рассказывает им.

А затем переводит взгляд на ассистентку.

– Это гетерохромия, – врет он. – Генетическая аномалия.

* * *

– Что ты делаешь? – спрашивает Харун, заглядывая через плечо Фрейя на монитор.

– Стираю себя, пока не стер он.

– Что?

– Удаляю все свои файлы. Кроме одного.

– Которого?

Он смотрит на экран, на котором Фрейя прокручивает сотни файлов: PDF, JPEG, видео.

– Оригинала.

– Что значит оригинал?

– Оригинальные записи – до того, как песня сведена.

– Зачем они тебе.

– Не они. Мне нужна всего одна.

– Зачем?

– Потому что она принадлежит мне.

Фрейя продолжает прокручивать файлы, пока не находит ее. Маленькое белое платье. ptx.

Бинго!

– Знаешь, как лучше передать файл и полностью стереть его? – спрашивает она Харуна.

– Да, но разве это не воровство?

– Технически это скорее взлом.

– Если она твоя, почему ты не можешь просто попросить ее вернуть?

– Все не так просто. Оригиналы принадлежат Хейдену. Ему принадлежат авторские права. Ему принадлежит все.

Они согласились с такими условиями сделки. Она помнит, как сидела в большом конференц-зале: Фрейя, ее мама, Хейден и команда юристов. Юристов лейбла. Юристов Хейдена. «Нам разве не нужен юрист?» – спросила Фрейя маму. «Мы – ваши юристы», – ответил один из работников Хейдена. «Мы, творческие личности, должны держаться вместе», – добавил Хейден.

Фрейя смотрит на граффити на стене. «Искусство – это личное. А бизнес – нет». И не скажешь, что он их не предупреждал.

Остальные песни пусть останутся, пусть использует их, как хочет, утилизирует, подгонит под следующую яркую девушку. Но не эту песню. Она принадлежит ей.

Фрейя открывает почту и пытается прикрепить файл. Харун молча наблюдает за ней.

* * *

Харун – трус. Сколько еще раз он должен это сказать? Он трус, который разбивает сердца. Трус, который позволяет своей семье участвовать в огромном обмане. Трус, который обычно не вламывается в офисы влиятельных людей, таких как Хейден Бут.

Он хочет помочь Фрейе всеми силами, но даже это делается из трусости. Чтобы вернуть Джеймса. Вот почему он на это подписался.

Но воровство? Харун – хороший парень. Когда Саиф бунтовал и не ходил в мечеть, Харун выполнял свой обет. Когда Саиф довел Амми до слез, женившись на белой девушке, Харун изо всех старался ее не расстраивать. Потому что он – хороший сын.

Но он здесь и, вероятно, участвует в совершении преступления. А если его арестуют? Что подумают люди? Что скажут родители? Будут ли после этого его любить?

* * *

Файл слишком большой. Не отправится по почте. Фрейя знает, что его надо сжать или типа того, но не помнит как.

Харун тупо пялится на нее.

– Ты мне поможешь или как? – спрашивает она.

* * *

Харун представляет, как Абу приходит за ним в полицейский участок, этот арест отражается в его личном деле. Видит стыд в папиных глазах.

Хотя, если его арестуют, завтра он не сможет уехать. Появится оправдание не сесть в самолет.

Как уже говорилось, он трус.

* * *

Фрейя начинает злиться. Снова пытается прикрепить файл. Когда не получается, она бьет компьютер.

– Черт, – ругается она.

* * *

Харун наблюдает за Фрейей, понимая, что ничего не получится: файл слишком большой, и он все равно сохранится в отправленных, даже если она удалит его, на сервере останется цифровой след.

Все внутри него зудит от досады и нетерпения, а увидев выражение лица Фрейи, он проникается ее чувствами. Это исходит от ее лица, он словно забывает собственные проблемы и проникает в чужие. И положа руку на сердце, это такое облегчение. Особенно когда он может помочь другому человеку.

Фрейя снова пытается прикрепить огромный файл. Но в этот раз Харун встает между ней и компьютером.

– Надо делать все правильно, – говорит он, достает ключницу с ключами от дома, студенческим и флешкой, которую он купил специально для хранения фотографий, текстов и имейлов от Джеймса. Но так ей и не воспользовался. Боялся, что его уличат, поэтому флешка оставалась пустой.

Он вставляет ее в порт. Через закрытую дверь из приемной доносится смех Натаниэля и ассистентки.

– Похоже, он отлично флиртует, – подмечает Харун.

Фрейя хмурится, и Харуну становится неловко. Оказавшись на пять секунд вне своего тела, он понимает, что между этими двумя весь день летают искры.

– Не волнуйся, – добавляет Харун. – Ты ему тоже нравишься.

– Думаешь? – спрашивает Фрейя, и отразившееся в ее глазах желание так знакомо ему, что он больше не уверен, чье желание курсирует в венах: ее или его.

Звонит рабочий телефон Хейдена, и телефон ассистентки вторит ему. Фрейя смотрит на имя.

– Это сотовый Хейдена, – шепчет она.

– Если ассистентка не знает, что мы здесь, то и он тоже, – заверяет Харун, внезапно наполнившийся уверенностью.

– Я бы на это не рассчитывала. Хейден видит все, – отвечает она.

– Никто не может видеть все. – Он замолкает на минуту. – Разве что Бог.

– Хейден и есть Бог. – На телефоне мигает кнопка. – Поторопись.

* * *

Пока ассистентка разговаривает по телефону, Натаниэль слышит имя Фрейи.

– Пришла и ушла.

Она с толикой подозрения смотрит на Натаниэля, и он улыбается как можно шире.

– Нет, не сказала, чего хотела. – Пауза. – Она ушла, не дождавшись. Я ее не контролирую. – В ее голосе слышится защитное хныканье. – Ладно-ладно. Я ее верну.

Девушка кладет трубку и, взглянув на Натаниэля, больше не улыбается.

– Куда ушла Фрейя? – спрашивает она.

Может, флиртует он плохо, но врун из него отменный.

– Не знаю. – Он достает телефон. – Давайте позвоню ей.

Он отходит к диванам и звонит по единственному имеющемуся в телефоне номеру.

«Надеюсь, новости хорошие», – говорит его папа.

– Привет, это я, – произносит он. Натаниэль разговаривает с пустотой, чем и занимался последние несколько недель. Только теперь ему не кажется, что он общается с папиным призраком. Потому что мысленно он разговаривает с Фрейей и Харуном.

* * *

– Сколько еще? – спрашивает Фрейя.

– Недолго. Файл передается.

Фрейя наблюдает за процессом, от напряжения ползут мурашки: десять процентов, восемнадцать.

Двадцать шесть.

Ее сердцебиение набирает скорость.

Сорок три.

– Скорее, – просит она неразумный компьютер.

Кнопка на телефоне тухнет, затем снова загорается.

Шестьдесят восемь.

– Давай же, – торопит она.

– Это компьютер, – говорит Харун. – Он тебя не понимает.

Загрузка доходит до семидесяти трех процентов и останавливается.

– Что случилось? – спрашивает Фрейя. – Сбой?

– Нет. Просто обрабатывается, – отвечает Харун.

– Пусть обрабатывается быстрее! – восклицает Фрейя, хорошенько ударив компьютер.

– Надо делать все правильно, – снова говорит он.

На мониторе появляются восемьдесят процентов.

– Я устала от всего правильного, – буркает она.

Девяносто три и сто. Фрейя тянется к флешке.

Но он останавливает ее, достает сам, закрывает колпачком и убирает в ключницу. Фрейя отправляет файлы в корзину.

– Не так, – вмешивается Харун. Открывает папку и вместо того, чтобы отправить его в корзину, удаляет содержимое, название не трогает. Пробивает по поиску файлы с таким же именем и повторяет то же самое с сохраненной в облаке версией. На экране отражается название файла.

– Я думала, ты его удалил, – говорит Фрейя.

– Удалил. Это скрытый файл. Я удалил все содержимое, но папку оставил на месте. – Харун улыбается. – Чтобы избежать подозрения.

Фрейя торопится, но несколько секунд уделяет похвале.

– А ты хитрец.

Харун робко улыбается.

– Ты даже не представляешь какой.

* * *

Натаниэль все еще разговаривает с Фрейей по телефону, когда она и Харун выходят из офиса и победно смеются.

– Что за?.. – удивляется ассистентка.

– О, вот вы где! – восклицает Натаниэль, сбросив вызов.

– Что вы там делали? – спрашивает ассистентка.

Фрейя не отвечает. Она берет Натаниэля за руку и заявляет:

– Нам пора.

– Ты знал, что они там? – обращается ассистентка к Натаниэлю. Затем поворачивается к Фрейе. – Хейдену это не понравится.

– Ну и ладно, – отвечает та, берет Харуна за руку и ведет ребят к лифту.

– Что мне передать Хейдену?

Харун нажимает на кнопку. Когда двери лифта открываются, Фрейя поворачивается к ассистентке.

– Передай, что искусство – это личное. А бизнес – нет.

И двери закрываются. Они спускаются, держась за руки, каждый из них купается в том, что всего несколько часов назад казалось непостижимым, – в счастье.

Глава 5

Счастье

Они продолжают бежать, пока не оказываются в нескольких кварталах от офиса Хейдена, не потому, что думают, их преследуют, просто, несмотря на возможное сотрясение мозга и раненую подошву, им нравится бежать по улице, держась за руки, смеясь и заставляя пешеходов стремительно расступаться в разные стороны как голубей.

Они сворачивают направо, бегут через парк – если можно назвать парком несколько скамеек и бейсбольное поле, – как вдруг Натаниэль резко останавливается и водит носом, словно чувствует игру в софтбол. Он знает, что команды разогреваются. Питчер подает мяч, и бэттер отправляет его в фол – в сторону ребят. Левая рука Натаниэля инстинктивно взлетает, он будто видит поимку мяча еще до того, как это происходит на самом деле. Удар кожи о его ладонь звучит как поцелуй.

И только опустив взгляд, Натаниэль понимает, что поймал фол в чужой игре.

– Извините, – кричит он, удивленно глядя на мяч в руке и не веря, что поймал его. Но это так. И питчер ждет, поэтому сенсорная память снова берет верх, и Натаниэль кидает мяч, настолько точно прицелившись, что питчеру нужно лишь поднять перчатку, чтобы завершить бросок.

– Спасибо, – кричит питчер и подбегает к ним. – Ты играешь? – спрашивает он Натаниэля.

– Раньше играл.

– Зашибись. Видишь тех ребят? – Он кивает подбородком на группу игроков, что стоят на краю поля. Они старше, одеты в безукоризненно выглаженные футболки в полоску, в отличие от других команд, где парни слегка за двадцать и в обычной одежде. – Они из Лиги юристов. Кружат над нами, потому что нас меньше и без полных команд занимать поле нельзя, но наши команды набраны, просто некоторые парни опаздывают. – Он стучит по груди рукой в перчатке. – Кстати, я – Финни.

Натаниэль пожимает ему руку и представляет Фрейю, Харуна и себя.

– Сколько человек не хватает?

– Троих, все застряли в метро. Чертова MTA. – Финни качает головой. – Мы играем с парочкой парней на дальнем поле, но они наступают нам на пятки. – Он смотрит на Натаниэля, Харуна и Фрейю. – Вас трое. Не хотите выйти на поле, пока не подъедут мои игроки?

Натаниэль не играл – и не хотел играть – с того самого дня почти четыре года назад, когда тренер пригласил его побросать мяч. Но сегодня он хочет играть.

– Да! – решительно отвечает он.

– Нет! – так же решительно отвечают Фрейя и Харун.

Натаниэль не хочет давить. Но, черт побери, он хочет сыграть. Его руку все еще покалывает после того броска.

– И тебе тоже не следует играть, – добавляет Харун. – Доктор сказал, никакой физической активности.

– Я хорошо себя чувствую, – настаивает Натаниэль. – Лучше, чем когда-либо. И вы оба сказали, что тот доктор некомпетентен.

– Тогда играй, – уступает Харун.

– Нет, только вместе с вами.

– Я не играю в софтбол. Только в крикет, – отвечает Харун.

– На какой позиции? – спрашивает Натаниэль.

– Охраняю воротца.

– Не так сильно отличается от кетчера, верно? – Натаниэль поворачивается к Финни. – Вам нужен кетчер?

– Мы кому угодно рады. Мы играем на пиво, поэтому ставки невероятно низкие. Кроме того, вы в любом случае получите выпивку.

– Откуда ты знаешь про крикет? – спрашивает Харун Натаниэля. – Американцы ничего о нем не знают.

– Я смотрел документальный фильм о команде из Афганистана.

– «Из пепла»? – спрашивает Харун. – Хороший фильм.

Натаниэль кивает.

– А еще про сборную из Вест-Индии. Мой папа переболел одержимостью крикетом. Называл его единственным спортом истинных джентльменов.

* * *

Папа Харуна придерживался такого же мнения. Он часто говорил, что крикет учит правилам вежливости. «Без этого общество разваливается на части».

Харун однажды, в весьма неприятный февральский денек, пытался объяснить правила Джеймсу, но тот ничегошеньки не понял. Даже после того, как Харун показал ему фотографии Шахида Африди, даже после того, как показал фотографии молодого Имрана Хана.

Харун не хочет играть в софтбол. Но Натаниэль разбирается в крикете. Харун представляет, как Натаниэль и его папа беседуют о нем за чашечкой чая.

– Проблема в том, что я не вспоминал о правилах игры с начальной школы, – признается Харун.

– Не волнуйся. Мы поставим тебя кетчером, – говорит Финни. – Просто лови мяч и бросай мне.

Есть шанс, что Харун опозорится, что его обсмеют, что он напортачит. Но Натаниэль за весь день ничего у него не просил. И ему понравилось помогать Фрейе. Трусость и эгоизм очень выматывают.

– Слушайте, нам вообще все равно, что вы там будете делать, – добавляет Финни. – Нам просто нужно заполнить поле, пока не приедут ребята.

Харун поворачивается к Фрейе. Все или ничего. Он не уверен, когда стало именно так. Но стало.

* * *

– О нет! – восклицает Фрейя. – Не смотрите на меня. Я певица, а не спортсменка.

Была певицей.

– Я буду играть только с тобой, – заявляет Натаниэль.

– Мы поставим тебя в центр поля, – говорит Финни Натаниэлю. – А тебя на правой стороне, – сообщает он Фрейе. – Он тебя прикроет.

– Но у меня нет… как это называется? Перчатка?

– У нас есть снаряжение.

– Но я левша, – предупреждает Фрейя в надежде на чудо. – Разве мне не нужна другая перчатка?

– У нас есть перчатки для левой руки.

Натаниэль, Харун и Финни смотрят на Фрейю – три пары щенячьих глаз.

– Нечестно так на меня давить, – буркает Фрейя. Но улыбается.

– Я ради тебя пошел на преступление, – напоминает Харун.

– А я ради тебя флиртовал с той ужасной ассистенткой, – добавляет Натаниэль.

– Я только что с тобой познакомился, но ты оказала бы мне огромную услугу, – заканчивает Финни.

– Значит, ассистентка была ужасной? – спрашивает Фрейя Натаниэля, невероятно смутившись тем, какое удовольствие ей доставила эта ирония.

– Это не ее вина, – отвечает Натаниэль. – Просто она – не ты.

И дело сделано. Она пропала. Попроси он ее, Фрейя прыгнет с парашютом, хотя боится высоты.

Через несколько минут ее совершенно не узнать в чьей-то бейсбольной кепке и с потрепанной левой перчаткой. Стоя на правой стороне поля, она задается вопросом: «Как я здесь оказалась?» Только это относится не к самому полю, а к Харуну с Натаниэлем. Хотя и к полю тоже. Она никогда не играла в софтбол.

«Как я здесь оказалась?» – снова спрашивает она себя. Но это не имеет значения. Главное, что она здесь.

* * *

Когда Харун присаживается на корточки за основной базой, его телефон гудит от входящего сообщения. Ужин в его честь начнется еще не скоро, но Амми всегда нервничает, если не появляешься хотя бы за полчаса.

Он представляет, как семья сидит за обеденным столом, к которому приставлена дополнительная столешница, чтобы поместились все блюда Амми. Она будет ходить взад-вперед. И не остановится, пока все не рассядутся и не начнут есть. Чем дольше ожидание, тем быстрее ее шаг. Она посмотрит на часы над каминной полкой, заломит руки. «Fikar ne kero, – скажет ей Абу. – Не волнуйся. Поезда опаздывают, движение плотное, дети теряют счет времени». Так будет продолжаться до тех пор, пока эти оправдания не утратят правдоподобность, и тогда даже Абу начнет хмуриться от волнения.

– Теперь у нас полный состав, – объявляет Финни недовольным юристам в полосатых формах. – Так что отвалите. Поле наше до семи.

Телефон Харуна снова гудит. Финни размашистым шагом возвращается на питчерскую горку.

– Готов? – спрашивает он Харуна.

– Нет.

Финни улыбается.

– Соберись.

* * *

– Ты ведь знаешь, что я понятия не имею, что делаю? – спрашивает Фрейя Натаниэля, стоя в дальней части поля.

– Я тебя прикрою, – обещает он.

Фрейя понимает, что он говорит о софтболе, но ее окутывает теплом.

– Ловлю тебя на слове.

* * *

Натаниэль оттягивается на полную. Он уже и не помнит, когда последний раз так веселился. Запах травы, грунта, звук удара мяча о биту. Все это возвращает его к жизни.

Плевать даже, что им надирают зад; команда противника отлично атакует, заполняя базы и зарабатывая несколько ранов, а они не могут добиться хотя бы одного. Когда на базу выходит крепкая женщина, Натаниэль с той же необъяснимой четкостью видит удар до его совершения, как это было с песней Фрейи, когда он понял, что та предназначалась ему. Поэтому знает, что удар станет флайем, направляющимся к правой стороне поля, к Фрейе. Не успевает бита коснуться мяча, как он уже бежит к девушке, которая, заметив, что к ней несется мяч, чуть приседает и нерешительно поднимает левую руку без перчатки. Натаниэль понимает, как чертовски больно ей будет, если она поймает его, и как мяч попадет ей в лицо, если не поймает. Он встает за ее спиной.

– Он у меня, – кричит Натаниэль и, вытянув руку, легко ловит мяч, после чего отправляет его третьему бейсмену и осаливает раннера.

– Отлично справился, – кричит Финни.

– Да, отлично справился, – вторит Фрейя.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Натаниэль.

Он в полном восторге.

Как давно он махал битой? Ловил высоко летящий мяч? Наслаждался бабочками в животе из-за девушки? Когда он вернулся в школу с повязкой на глазу, его команда вела себя с ним вежливо, но равнодушно. Они больше не шутили в его присутствии, не приглашали потусоваться в пятницу вечером. Он ходил на каждую тренировку, сидел на скамье.

Когда ему установили временный искусственный глаз – который по умолчанию стал постоянным, – тренер пригласил его на поле покидать мяч. Натаниэль легко поймал первые мячи, но потом тренер кинул чуть выше и левее. Натаниэль потянулся туда, где, по его мнению, должен был оказаться мяч, но перчатка поймала лишь пустоту. Так продолжалось снова и снова.

Врачи предупреждали, что со зрительным восприятием пространства будут проблемы. Что одно, например, ступеньки вниз, станет проблемой, а другое, например, просмотр 3D-фильмов, – невозможным, но со временем здоровый глаз научится все компенсировать. Он рассказал это тренеру. И пообещал заниматься круглыми сутками.

«В этом году я теряю своих самых сильных парней, – вздохнул тренер. – Возможно, это наш последний шанс на чемпионате». Он посмотрел на Натаниэля, но больше ничего не сказал. Да и не надо было. Натаниэль понял, чего от него ждали.

«Все хорошо», – ответил Натаниэль тренеру. То же самое он сообщил своим товарищам по команде, когда объявил, что уходит. И постарался не принимать близко к сердцу, когда все так легко ему поверили.

Теперь он украдкой поглядывает на Фрейю, как некогда следил за базами. Он в этом поднаторел, поэтому она ничего не замечает, но когда Финни кричит: «Поживее, аутфилдер!» – в это время низкий мяч устремляется мимо второго бейсмена, – он понимает, что совсем не вникает в игру. Мяч несется к Фрейе, и уже слишком поздно его перехватить.

Но в этот раз Фрейя ловит его перчаткой.

– Я это сделала! – кричит она, повернувшись к Натаниэлю. – А что теперь?

– Кидай его мне, – отвечает он, бегом направляясь к ней.

Она кидает снизу, и он легко ловит мяч. Затем поворачивается и отправляет его мимо Финни Харуну. Два раннера уже пересекли хоум, а третий начинает движение к нему, и Финни ждет, что Натаниэль бросит мяч ему, но Натаниэль знает, что сегодня вся магия на их стороне, потому отправляет мяч Харуну в полной уверенности, что тот его поймает, и он делает это в лучах заходящего солнца.

– Аут! – кричит судья.

– Мы это сделали? – спрашивает Фрейя.

– Мы это сделали, – подтверждает Натаниэль.

Фрейя ликует и танцует победный танец.

– Вперед, Харун!

Она дает Натаниэлю пять, и теперь его правую руку покалывает точно так же, как левую.

– Ха! – кричит Финни. – Получите!

– Что? – спрашивает капитан другой команды. – Мы впереди на четыре очка.

– Все равно получите! – отвечает Финни, а потом, подстегнутый какой-то магией, умудряется вывести бэттера, и у нас уже три аута.

Отбивает их команда, Фрейя и Харун отправляются отдыхать. Харун встает рядом с сетчатым забором и заводит разговор с Финни.

– Мне же не придется отбивать? – спрашивает Фрейя.

– Перед тобой еще много бэттеров, так что не волнуйся, – отвечает Натаниэль.

– Потому что я не умею отбивать.

– Я могу показать, если хочешь.

– Я могу ударить тебя по голове. Снова. Получишь второе сотрясение.

– Я рискну.

Они подходят к сумке со снаряжением, и Натаниэль роется в ней.

– Сначала нужно подобрать правильную биту.

– Что это значит?

– Тебе подойдет, – говорит он, вытаскивая тонкую деревянную биту, – бита компании «Луисвилл Слаггер».

Он вручает ей биту, и Фрейя хватает ее, будто пытается задушить.

– Расслабься, – советует Натаниэль и встает за ней. – Положи одну руку на другую, костяшки в линию. – Он поправляет ее руки, обнимая со спины всем телом.

– Вот так? – с придыханием спрашивает она.

Она держит биту отлично, но он не хочет отпускать. Устал отпускать.

– Да, вот так. А теперь раздвинь ноги.

– Обычно парни перед такими словами угощают меня ужином.

Натаниэль тут же возбуждается. Он слегка меняет позу, чтобы Фрейя этого не заметила. На всякий случай.

– Вот на такую ширину. – Натаниэль раздвигает ее ноги, желая, чтобы эрекция пропала. Такого не случалось с тринадцати лет. – Смысл в том, чтобы расслабиться. Не жди мяча, принимай его.

– Принимай его, – дразнится Фрейя. – Мы играем в софтбол или…

– Натаниэль, – прерывает их Финни. – Хочешь отбить?

Нет! Натаниэль не хочет отбивать. Он хочет затащить Фрейю в кусты, сорвать с нее одежду и так близко прижаться к ее теплой коже, что между ними не останется места. А после этого угостить ее ужином.

– Вот, возьми биту, – говорит Фрейя, отдавая ему «Луисвилл Слаггер», и хоть она слишком легкая для него, он послушно берет ее, потому что ни в чем не хочет отказывать этой девушке.

Он встает на хоум, по всему телу гудит желание. Питчер отправляет мяч по широкой дуге. Натаниэль мог бы податься в сторону, и тогда получился бы бол, но вместо этого сильно замахивается. Надо что-то делать со всем сильным желанием, влечением и страстью, которые он считал погасшими, но, как оказывается, они просто спали и теперь вулканически извергались. Мяч ударяется с прекрасным хлопком и улетает.

Хоум-ран. Ну конечно.

* * *

Три опаздывающих игрока подтягиваются к концу третьего иннинга, и Фрейю, Натаниэля и Харуна провожают потоком благодарности, двумя бутылками пива, колой и приглашением присоединиться к ним на следующей неделе.

– Я приму приглашение только вместе с вами, ребята, – говорит Фрейя. – Было весело. – Но потом она вспоминает, что Натаниэль не отсюда. Он турист, приехавший к папе. – Ты еще будешь здесь на следующей неделе?

– Возможно, – пожав плечами, отвечает Натаниэль и открывает пиво. Из-под его рук стекает пена.

Он облизывает пальцы, и в голову Фрейи лезут тысячи грязных мыслей о том, что она хотела бы сделать с этими пальцам. Но пока не выдала еще одну пошлую шуточку, она делает большой глоток пива и протяжно рыгает.

Натаниэль и Харун поворачиваются к ней, оба явно находятся под глубоким впечатлением.

– Мы с сестрой устраивали соревнования по отрыжке, – объясняет она. – С фантой, а не пивом. Я всегда выигрывала.

– Ну разумеется, – нисколечко не удивляется Харун.

– Я раньше могла прорыгать «Jingle Bells», песню из алфавита и «С днем рождения». Хм. Наверное, раз я не могу петь-петь, то получится рыгать-петь. – Фрейя делает еще глоток. – Можно сделать карьеру профессионального рыгателя-певца?

– Возможно, – отвечает Харун. – Есть парни, которые зарабатывают на жизнь, будучи профессиональными едоками хот-догов, так почему нет?

– Профессиональные едоки хот-догов? – переспрашивает Натаниэль.

– Они соревнуются. Каждое четвертое июля проходит большой матч, – поясняет Фрейя. – Этот японец всегда побеждает.

– Не-а, – не соглашается Харун. – Его дисквалифицировали.

– Серьезно? – не верит Фрейя.

– Да.

– Вы прикалываетесь, – смеется Натаниэль. – Такого не может быть.

– Это чистая правда, – заверяет Фрейя. – Так что, наверное, все-таки есть надежда сделать рыгательную карьеру. – Она снова делает глоток и пытается прорыгать алфавит, но выходит лишь жалкая «а». – Нет. Я даже так не могу петь.

Парни смотрят на нее с такой добротой, что почти невыносимо.

– Уверен, ты сможешь петь, – говорит Харун.

– Уверен? – возмущается Фрейя. – А вот я – нет.

– Воровство песни не помогло? – спрашивает Натаниэль.

Фрейя вздыхает. Если бы жизнь была фильмом, она бы спустилась на том лифте, держась за руки с Харуном и Натаниэлем, вырвалась из офиса, из лап Хейдена и чисто запела. Они бы затанцевали. И пустили в ход одухотворенные пальчики.

Но в жизни так не бывает. Удушливый ботинок на ее трахее по-прежнему на месте.

– Помогло, – отвечает Фрейя. – Но не как хотелось бы.

– Что будешь делать? – спрашивает Натаниэль. Фрейя начинает рассказывать о фанатах, средствах к существованию и всем, ради чего трудилась, но Натаниэль перебивает ее. – Это если Хейден тебя уволит. Но что будешь делать, если не сможешь петь?

«Цифры упадут. Фанаты забудут».

Но это не самое худшее. Не это пугает ее и сводит с ума. И никогда не было. Несмотря на весь опыт в бизнесе, Хейден никогда этого не понимал.

Может, это пиво, или адреналин, или реакция Харуна и Натаниэля на то, что она съехала с катушек в кафе, или то, как они смотрят на нее сейчас. Или, может, это чувство, которое в течение дня неумолимо крепчало, что она всегда знала этих двух, хотя встретились они только сегодня. Но что-то придает ей смелости. Или надежды. Или, может, надежда придает ей смелости.

В любом случае она глубоко вдыхает и выпускает из шкафа монстра:

– Если я не смогу петь, если не смогу заниматься тем, что нравится, тем, за что меня любят, я останусь одна.

И вот так это, наконец-то, выходит на свет. То, чего она боится.

* * *

То, чего они все боятся.

* * *

– Ты не останешься одна, – говорит Харун. – У тебя столько фанатов.

– Это не любовь, – отвечает Фрейя. – Это не вечно. Уверяю, если я перестану петь, через некоторое время – месяцы, может, годы – даже мои самые преданные фанаты потеряют интерес. – Харун хочет запротестовать, но Фрейя прерывает его: – Ответь мне честно, каким бы преданным поклонником ни был твой парень, как думаешь, будет ли он любить меня, если я не смогу петь? Разве это возможно?

* * *

Харун с удовольствием сказал бы Фрейе, что Джеймс не перестанет ее любить. Но раз Джеймс может перестать любить его, то о какой уверенности речь? Люди все время перестают любить друг друга.

* * *

– Я буду любить тебя, даже если ты не сможешь петь, – говорит Натаниэль.

* * *

Сердце Фрейи замирает.

Или, может, начинает биться.

– Правда?

* * *

«Уже люблю», – думает Натаниэль. Но это безумие. Это говорит его папа или дикий голодающий человек внутри него, поэтому он снова молчит.

* * *

Наверное, Харун тоже любил бы ее. Не потому, что она знаменита или может помочь ему вернуть Джеймса, а потому, что она – это она. Нужно что-то сказать ей – что-то утешительное, – но его отвлекает телефон. Он гудит, сообщения сыплются почти непрерывно, настойчивость Амми так очевидна, что он буквально видит, как она горбится и смотрит на экран, набирая буквы запачканными чернилами пальцами.

«Ты в порядке? Где ты?»

Если Харун и Натаниэль могут любить Фрейю, даже если она не может петь, то есть вероятность, что и его семья сможет любить его, даже если он не может быть человеком, каким они его видят? А даже если не смогут, может ли он позволить им продолжать жить во лжи?

Он представляет за столом всю свою семью, собравшуюся выразить любовь человеку, каким он никогда не был. Возвращаются сказанные ранее Фрейе слова: «Надо делать все правильно».

Правильно – не обменивать одно предательство на другое. Правильно – не позволить выставленной Амми на столе еде остыть, не позволить ее волнению перерасти в страх, а потом в жестокое разочарование. Правильно – перестать врать.

Он понимает, почему Фрейя боится остаться одна. И может показаться странным, что Харун, живущий в такой большой семье, чувствует то же самое. Но он хранил этот секрет с девяти лет. А секреты создают трещины, которые впоследствии становятся бороздами, борозды – каналами, каналы – ущельями, и вот ты уже один на льдине, отделенный от всех, кого любишь.

Он столько времени чувствовал себя одиноким.

Но только не сегодня.

Порядок утраты

Часть 8

Харун

Я никому никогда не рассказывал всей правды. Я признался Амиру не в том, что влюблен в Джеймса, а в том, что носил в себе изъян и боялся, что он опозорит семью.

– Но почему? – спросил он меня, когда я признался ему в этом на следующий день после переписки в Фейсбуке.

Телефонная линия потрескивала, разделяя нас на десять тысяч миль.

– Я люблю не того человека, – ответил я.

Он шумно вдохнул.

– Gori.

Если бы все было так просто, как белая девушка. Саиф уже расчистил для меня эту дорожку.

– Нет, хуже.

Судя по последовавшей тишине, он пытался понять, что может быть хуже белой немусульманки. Но не мог.

– Не девушку, – наконец признался я.

В трубке повисло молчание, но я услышал, как изменилось его дыхание – он понял. В этот момент, пока Амир не заговорил, меня не волновало, что он напуган. Я чувствовал лишь облегчение. Кто-то из семьи знал.

– Не слабейте и не печальтесь, в то время как вы будете на высоте, если вы действительно являетесь верующими, – спокойным голосом ответил он. Я давно не ходил в мечеть и не читал Коран, но узнал цитату. Я сомневался, можно ли меня, настолько сбившегося с пути, считать верующим.

– Не волнуйся, кузен, – продолжил Амир. – Я помогу тебе.

– Поможешь?

– Я в это верю. Хочешь, вместе прочтем молитву истихара?

Я давно уже не читал молитву истихара – как и любую другую, – в которой мы просим руководства.

– Давай, – согласился я.

Мы вместе прочитали молитву, и мне тут же стало легче, лучше. Но той ночью я начал паниковать. А если Амир расскажет родителям? Что они сделают?

На следующий день он не вышел на связь, и я написал ему, умоляя никому не рассказывать. Он ответил: «Тому, кто боится Аллаха, Он создает выход из положения и наделяет его уделом оттуда, откуда он даже не предполагает. Тому, кто уповает на Аллаха, достаточно Его. Аллах доводит до конца Свое дело».

«Он создает выход из положения». Я повторил это в голове. Выход из положения. Амир поможет мне найти выход из положения.

Когда кузен снова позвонил через два дня, мое спокойствие покачнулось, я представил, как он рассказывает правду Халу, тот Хале, а она Амми.

– Ты рассказал родителям? – спросил я его.

– Пока нет. Только имаму. Он помог мне составить план.

– И какой?

– Ты мне доверишься?

– Я открыл тебе свой секрет.

– Ты мне доверишься? – повторил он.

Не имело значения, доверюсь ли я ему. Я уже открылся. У меня не было выбора.

– Да.

– Прояви терпение, – посоветовал он. – Я помогу тебе, но ты должен мне доверять.

– Хорошо, – ответил я.

Два дня спустя, когда я вернулся домой с занятий, родители ждали меня в гостиной, а с ними Абдулла и Халима. И в тот момент я увидел выход из положения.

Амми плакала, чего и следовало ожидать.

Я вздохнул и приготовился ко всему.

Абу обнял меня. И на ту секунду я правда поверил, что они будут любить меня, несмотря ни на что. Я подумал, что Джеймс был прав: любовь может победить все. И что Амир тоже был прав: Аллах создал мне выход из положения.

– Мы разговаривали по телефону с Халу, – сказал Абу.

Я отстранился. «Будь храбрым, – твердил я себе. – Будь храбрым».

– Мы так рады! – воскликнула Амми, промакивая слезы краем дупатты.

Рады? Амми полгода плакала после того, как Саиф женился на Лисе. То, что она разговаривала со мной, уже было чудом. Но рада? Что-то не сходилось.

– Халу рассказал, чего ты хочешь, – продолжила Амми. – Не знаю, почему ты держал это в секрете.

– Может, потому, что ему… – начала Халима. Затем покачала головой и посмотрела на меня тяжелым взглядом. – Девятнадцать, – закончила она.

– Девятнадцать, пф, – махнула руками Амми. – Мне было столько же, когда я вышла за вашего отца.

«И она споет на нашей свадьбе», – услышал я обещание Джеймса.

Меня окутало некое чувство, тяжелое и холодное, словно тело с головой заливало влажным цементом.

– Я разговаривал с твоим дядей, и да, Харун молод, но это не обязательно произойдет прямо сейчас. А если и так, он вправе жить здесь, пока не окончит колледж, – сказал Абу.

– И твой папа уже посмотрел рейсы. Можешь отправиться, как только закончится семестр, – добавила Амми. – Но визу нужно делать уже сейчас.

– Не понимаю, почему он не в состоянии найти девушку здесь как нормальный человек, – вмешался Абдулла.

– Или почему он так торопится, – добавила Халима, уставившись на меня.

– Он хочет сделать все по старинке, – ответила Амми и посмотрела на меня с такой гордостью. – Он хочет найти невесту дома и привезти ее сюда, как сделал ваш отец. Он хороший мальчик.

Халима фыркнула и смерила меня взглядом.

– Да, хороший мальчик, – повторила она.

– О, не слушай ее, – сказала мне Амми. А потом они с Абу принялись обсуждать планы. Они как будто говорили на урду. Я частично улавливал слова, но не смысл. Свидания. Невесты. Визы.

Разум начал понимать, что происходит, но не сердце. Мое сердце всегда с трудом воспринимало реальность.

– Знаю, ты сказал кузену, что хочешь сделать это как можно скорее, – вновь обратилась ко мне Амми. – Но нужно подождать и решить, когда. Пройдет свадьба здесь или там. Это зависит от семьи и временных рамок. – Амми задумалась. – И от девушки.

– Как он поймет, какая девушка ему подходит? – спросил Абдулла.

– Он поймет, – ответила Амми, улыбаясь. – Ваш отец познакомился с тремя потенциальными невестами, а я не была самой красивой или богатой, но он выбрал меня. Он сказал, что понял.

– Как? – не унимался Абдулла.

Абу почесал бороду.

– Это просто казалось правильным. – Он посмотрел на Амми. – И я не прогадал.

Я вспомнил тот день, когда познакомился с Джеймсом. Я тогда потерялся в кампусе, и он спросил, где мне надо быть, моей первой мыслью было: «Мне надо быть здесь».

Я понял. Точнее, думал, что понял.

Абу сжал мое плечо.

– Рад, что ты обратился к кузену, – сказал он. – Но мог бы поговорить со мной. Мог рассказать мне.

Приоткрылось небольшое окно, мой последний шанс рассказать Абу правду.

Я знал, что не приму его. Я же трус.

– Хотел удивить Амми, – ответил я.

– И у тебя получилось! О, даже не представляешь, как мы с отцом рады, – воодушевленно подхватила она.

«Мне надо быть здесь».

Уже нет.

Окно закрылось. Все выходы отрезаны.

Глава 6

План В

– Сын, это ты? – кричит Абу, как только Харун открывает дверь.

Харун жестом просит Фрейю и Натаниэля подождать в коридоре и идет на кухню, где чаще всего можно найти Амми, но ее там нет. Он проходит через кухню в гостиную. Абдулла и Халима сидят на краю парчового дивана, а Саиф и его жена делят диванчик на двоих. Абу сидит в кресле с высокой спинкой. Амми, как и ожидалось, ходит туда-сюда.

– Ты опоздал, – приветствует его Амми. – Что случилось? Почему не позвонил? И не ответил?

Харун не приготовил ни лжи, ни оправдания. Пусть будет, как будет. Он берет себя в руки. И тогда в гостиную заходят Фрейя и Натаниэль.

– Извините, что задержали его, – произносит Фрейя.

Неожиданные и совершенно незнакомые гости меняют атмосферу в комнате. Беспокойство Амми перерастает в замешательство. Гостеприимство Абу берет верх.

– Ты привел друзей, – говорит он и, поднявшись, протягивает руки.

– Да, я привел друзей, – отвечает Харун.

– Друзей? – выпучив глаза, спрашивает Халима.

– Друзей, – подтверждает Абу, словно в том, что Харун привел домой людей – и одна из них девушка, – нет ничего необычного. – Мы добавим к столу еще два стула. Идем, Рабиа, я помогу тебе, – обращается он к Амми.

Харун слышит, как в столовой задвигались стулья, застучали тарелки и приборы, завелся приглушенный разговор Амми и Абу, к которому ему и не надо прислушиваться, чтобы понимать, о чем идет речь. Кто эти незнакомцы, которых привел Харун?

Подозрение – это нормально. Вот почему он привел их сюда. Чтобы подвергнуть себя неукоснительной проверке Амми.

Места в столовой подготовлены, и по гостиной начинают метаться вопросительные взгляды. Его браться и сестры ничего не говорят. Слишком вежливые. Первой подает голос жена Саифа, Лиса:

– Вы вместе учитесь?

И пусть он не рассказал Фрейе и Натаниэлю про ужин, про свою семью, про затруднительное положение или про себя, Фрейя не моргнув глазом улыбается и отвечает:

– Да.

Судя по округлившимся глазам Халимы, Харун не единственный фанат Фрейи в семье. И ему становится грустно, что они никогда это не обсуждали. Было бы приятно поделиться чем-то с членом семьи.

– И что вы изучаете? – спрашивает Абдулла.

– Музыку. – Фрейя.

– Сестринское дело. – Натаниэль.

– Не думала, что колледж предлагает такую разнообразную учебную программу, – говорит Халима.

– Или что мужчины могут быть медсестрами, – добавляет Саиф.

– Не будь таким сексистским идиотом, – одергивает его Халима. – Конечно, могут. Люди могут быть кем угодно. – Хоть разговаривает она с Натаниэлем, но смотрит на Харуна.

– Прошу за стол, – объявляет Амми, вернувшись в гостиную.

На столе лежат льняные салфетки, привезенные сюда Амми почти тридцать лет назад, выставлены блестящие от масла хрустящая самса, пакора, соусы цвета жемчуга, дахи.

Все рассаживаются. Амми принимается раздавать тарелки с закусками. Вспомнив, каким голодным был Натаниэль, Харун просит Амми передать ему по две порции и объясняет, что представляет собой еда.

Когда блюдо доходит до Лисы, она отмахивается и обращается к Фрейе:

– Не хочу показаться грубой, но как на музыке можно заработать денег?

Амми кашляет.

– Уверена, она найдет способ, – вступается Халима, смеряя Харуна взглядом.

– Будучи артистом, не так легко это сделать, – продолжает Лиса. – Когда я была моложе, хотела стать фигуристкой, но там тоже не заработать денег, вдобавок приходится постоянно путешествовать. – Она качает головой. – А я домоседка, так что нет, спасибо. К счастью, у меня был план Б: недвижимость. У тебя должен быть план Б. Он есть?

– Нет, – тихо признается Фрейя.

– А должен, – настаивает Лиса. – В смысле, медбратом и то, наверное, можно заработать больше. И уж точно в недвижимости. Мы со Стивом отлично справляемся, да, дорогой?

– В жизни есть вещи поважнее денег, – говорит Амми. – И очень много разных дорог.

– Пока эти дороги ведут к медицине, бизнесу или юриспруденции, – уточняет Халима.

– Не забудьте, – добавляет Абдулла, – инженерия тоже неплоха.

– Это нечестно, – обращается Амми к Халиме. – Ты хочешь быть… – Она шевелит пальцами. – Создателем мультфильмов.

– Мультипликатором, Амми. Например, для компании Pixar.

Харун в неверии слушает все это. Почему они говорят о выборе профессии?

Амми поворачивается к Натаниэлю.

– А какой областью в медбратстве ты будешь заниматься?

– Хватит расспрашивать моих друзей, – буркает Харун. Он знает, что ведет себя грубо, но хочет перевести допрос с Натаниэля на себя.

– Хосписный уход, – отвечает Натаниэль.

– Работать с умирающими? – удивляется Лиса. – Как депрессивно.

– Мне кажется, это честь – сопровождать людей, когда они покидают этот мир. – Натаниэль замолкает, чтобы слизать с пальца соус из тамарина. – Мы все умрем. Это единственное, в чем можно быть уверенным и что объединяет всех людей на планете.

– Так и есть, но пусть с нами это случится не скоро, Иншаллах, – говорит Абу. – Не пора ли нам перейти к основному блюду?

Амми поднимается.

– Beti, помоги мне принести еду.

Халима встает. Фрейя тоже. Они втроем исчезают в кухне и появляются с таким количеством еды, что хватит еще на десятерых гостей. Фрейя ставит перед Харуном курицу.

– Твоя мама сказала, это твое любимое блюдо.

Курица кархаи, бирьяни из ягненка и кима. Тут все его любимые блюда. Но он пришел сюда не ради отличного ужина с любимой едой. Он пришел, чтобы открыться. Почему его никто ни о чем не спрашивает?

– Везде специи? – спрашивает Лиса, оглядывая еду. Затем поворачивается к Натаниэлю. – Я всегда ухожу отсюда с ужасным несварением желудка.

– Я приготовила тебе кое-что особенное, без специй, – отвечает Амми, указывая на тарелку со спагетти.

Лиса кривится.

– Мне нельзя пасту. У меня аллергия на глютен.

– Аллергия на глютен? – спрашивает Амми.

– Да, никакого хлеба, пасты и тортов. Всего мучного.

– Саиф ничего не говорил про аллергию.

– Ничего страшного. Я просто поем рис.

– Попробуй чечевицу, дорогая, – предлагает Саиф.

– А она острая? – интересуется Лиса.

– Для меня нет, – отвечает Амми.

– И что это значит?

– Это значит, что она не считает чечевицу острой, – фыркает Халима.

Лиса вздыхает.

– Может, откроем вино? – Она указывает на бутылку, которая стоит в буфете в блестящей майларовой пленке. – Крышка отвинчивается. – Она поворачивается к Фрейе. – Знаю по опыту, что в этой семье нет штопора.

– Мы не пьем вино, – отмечает Халима. – Зачем нам штопор?

– Для гостей? – язвит Лиса.

Амми достает бутылку из буфета и осторожно держит ее, словно в ней стрихнин.

– Хотите вина? – спрашивает она Фрейю и Натаниэля.

– Мне достаточно воды. – Фрейя.

– Мне тоже. – Натаниэль.

Харун смотрит на друзей и удивляется их спокойствию. Предложив им присоединиться к семейному ужину, он не объяснил, кто здесь будет, чего ожидать и в честь чего торжество. Не пришлось. Они тут же согласились, стоило ему упомянуть еду, а когда сели в поезд, он не мог решить, как лучше вставить замечание: «О, кстати, это прощальный ужин в мою честь, потому что завтра я улетаю в Пакистан найти себе жену, хотя все еще люблю бывшего и не хочу жениться, к слову, Джеймс сказал мне убираться из его жизни». О таком просто так не заведешь разговор. Особенно если ты трус.

Лиса встает и забирает бутылку у Амми.

– Я сама себе налью, – говорит она и топает на кухню. – Стив, ты будешь?

– Нет, спасибо, дорогая.

Когда она уходит, воцаряется неловкое молчание. Без фейерверка остроумных замечаний Лисы Харун задерживает дыхание в ожидании, когда начнется основное мероприятие. Когда Амми внимательнее посмотрит на бухгалтерскую книгу, задаст вопросы про Фрейю и Натаниэля и уточнит связь Харуна с ними. Когда это произойдет, все выявится, и Харуну ничего не останется, кроме как расколоться.

Но Амми лишь спрашивает Натаниэля, можно ли ему глютен, точно думает, это странность белых.

– Определенно, – отвечает Натаниэль, наполняя тарелку. – Вот это что такое? – Он показывает на одно из блюд.

– Шиш-кебаб, – отвечает Абдулла.

– А это?

– Ачар-гошт, – подхватывает Халима. – Куча специй.

– Начни лучше с кебаба, – советует Амми.

Натаниэль берет три штуки. Амми улыбается.

– У тебя очень милые друзья, – заявляет она. – Надо было раньше пригласить их в гости.

Харун не улыбается в ответ. Он привел друзей не для того, чтобы впечатлить Амми. Он привел их, чтобы активировать ее нюх ищейки. Конечно, его семья захочет знать, что он делал с этими двумя людьми, с которыми они не знакомы. Конечно, Абу задаст больше серьезных вопросов, а не поверхностных, как Лиса. Конечно, любопытство Амми по поводу неприглашенных гостей не успокоить нависшим над едой парнем, точно завтра никогда не наступит.

* * *

Насчет этого.

Натаниэль не может перестать есть. Он уже наелся после первого круга, но пиршество просто потрясающее. Он никогда так не пировал. И не знает, выпадет ли еще такой шанс.

А эта еда. Он закрывает глаза, чтобы насладиться вкусами.

Он никогда не пробовал ничего подобного, но эти блюда почему-то знакомы ему, даже если он не может их назвать.

* * *

Зато Фрейя может назвать все ингридиенты: чеснок, тмин, имбирь, кардамон, мускатный орех, гвоздика… ее папа готовил с этими специями.

– Здесь есть пажитник? – спрашивает Фрейя, показывая на бирьяни.

Мама Харуна оживляется.

– Никто из моих детей не знает, что такое пажитник, не говоря уже о распознавании его среди специй.

– Его используют в эфиопской кухне, – отвечает Фрейя.

– Никогда не пробовала эфиопскую кухню! – восклицает мама Харуна. – Какая она?

– Много тушеного и соусов, таких же специй. Ее едят руками и с ферментированным хлебом.

– В Пакистане это тоже едят руками, – просвещает Абу, а потом, тщательно вытерев правую руку, умело накладывает в лепешку наан мясо, рис и соус.

Внимательно понаблюдав за ним, Фрейя делает то же самое, только не так умело, да и несколько капель соуса капает на скатерть.

Мама Харуна стирает их, отмахиваясь от извинений Фрейи.

– Мне нравится смотреть, как люди едят. – Она бросает взгляд на кухню, где Лиса до сих пор колдует над вином.

– Мне не хватает практики, – говорит Фрейя. – Мой папа – эфиоп, но он уехал много лет назад. Маме никогда не нравилась эфиопская еда, поэтому после его отъезда мы перестали ее есть.

Фрейя гадает, почему так вышло. Последние несколько лет у нее было достаточно денег и доступ к целому городу с кафе. Она могла бы есть эфиопскую еду, если бы хотела.

– Но ты помнишь специи, – подмечает мама Харуна. – Эта часть тебя никуда не денется.

– Надеюсь, – отвечает Фрейя.

– Ты должна готовить ту еду, откуда родом.

– Я совсем не умею готовить.

– Это легко. Я научу тебя, – предлагает мама Харуна. – Уверена, научиться готовить пенджабскую еду не так уж сложно.

– Я буду только рада, – улыбается Фрейя.

– Вот и договорились. Можешь прийти на урок кулинарии, пока Харун в отъезде.

В отъезде? Фрейя впитывает эти новости. Куда он уезжает? Она бросает взгляд на Харуна, но на его лице застыла маска ужаса. И тут Фрейя с запозданием понимает, что их пригласили на ужин не просто так.

«У меня есть просьба», – сказал Харун, когда они сидели на трибунах и наблюдали за игрой Финни и его друзей. В тот момент Фрейя сделала бы что угодно для парней. А семейный ужин казался плевым делом.

– Напомни, пожалуйста, сколько тебя не будет? – легко и непринужденно спрашивает Фрейя Харуна, не интереса ради, а чтобы дать понять: она подыграет, ему ничего не грозит.

– Шесть недель, – отвечает мама Харуна. – Мне будет так одиноко. Нужно чем-то заполнить свободное время.

– Простите, – вмешивается Халима, – но я сижу прямо здесь.

– Да, – признает мама Харуна, – но ты не хочешь, чтобы я учила тебя готовить. – Она с обожанием смотрит на Фрейю. – А Фрейя хочет.

– Фрейя хочет, не так ли? – спрашивает Халима издевательским тоном младшей сестры.

– Может, возьмемся учиться вместе, – предлагает Фрейя. На секунду она забывает, что просто играет свою роль ради Харуна, и представляет себя на кухне его мамы, от кипящих на плите кастрюль восходит пар, она окунает ложку и дует на нее, чтобы попробовать.

Фрейя смотрит на Харуна, который выглядит таким несчастным. А потом ее словно дергают за веревочку, и она ощущает его страдание, как свое, хотя не понимает, откуда это взялось.

– Если освоишь пенджабскую кухню, сможешь готовить для своего Натаниэля, – подстегивает мама Харуна.

«Своего Натаниэля». Стоит Фрейе услышать эти слова, подтверждение, как на душе становится тепло. Она не может скрыть улыбку. Даже не пытается.

– Возможно, – отвечает она.

– Похоже, ему очень нравится еда, – отмечает мама Харуна, наблюдая, как Натаниэль набирает нааном остатки соуса.

– Нет. Я ее обожаю, – поправляет парень.

– Не слишком остро? – спрашивает мама Харуна.

– Терпимо, – отвечает тот.

– Неплохо для gora, – хвалит Абдулла.

– Gora – это белый человек, – объясняет Лиса, вынырнув из кухни с пластмассовым стаканом со льдом и, предположительно, вином в одной руке и наполовину пустой бутылкой в другой. – Мило, правда?

– Это не унизительно, просто изобразительно, – бросает Халима. – Как называть кого-то блондинкой.

– В данном случае это комплимент, – отмечает Абдулла. – Не каждый может выдержать еду Амми.

– Под «не каждый» ты имеешь в виду меня? – интересуется Лиса.

– Я имею в виду людей, которые не привыкли к острой пище, – поправляет Абдулла. – Как Натаниэль.

– Это вызов? – спрашивает тот.

– Ну, ты еще не пробовал ачар-гошт, – отвечает Абдулла. – Если сможешь его съесть, завоюешь мое нерушимое уважение.

Натаниэль накладывает себе черпак тушеной баранины. Фрейя замечает в той порции, что он отправляет в рот, небольшой кусок зеленого чили.

– Стой, – кричит она. Но уже слишком поздно. Лицо Натаниэля охватывает огнем. Он тянется к воде.

– Никакой воды, – говорит Халима. – Станет только хуже.

Но Натаниэль ее игнорирует.

– Тебе нужен йогурт, – подсказывает мама Харуна и отправляется за ним.

Фрейя смотрит на Харуна, его лицо настолько же пепельное и бледное, насколько пылают щеки Натаниэля, тарелка настолько же полна, насколько Натаниэля пуста. Если Натаниэль и заметил неловкость Харуна, то никак этого не показывает. Она пытается поймать взгляд Харуна, чтобы отправить безмолвное сообщение, но занавес опущен.

Когда Натаниэль в третий раз подчищает тарелку – посуда остальных уже отодвинута, – мама Харуна поднимается, чтобы убрать со стола.

– Пожалуйста, – говорит Фрейя, положив руку на ее запястье, – позвольте это сделать нам.

– Я не могу, – отвечает мама Харуна.

Натаниэль поднимается и кивает.

– Мы настаиваем.

– Харун? Поможешь? – спрашивает Фрейя. Она хочет, чтобы он пошел с ними на кухню. Хочет, чтобы он оказался в безопасном пузыре их троицы. Хочет, чтобы он рассказал им, что происходит и как они могут помочь.

– Подойду через минуту, – лишь буркает он.

Фрейя относит на кухню стопку тарелок. Ей хочется поделиться своими соображениями по поводу Харуна с Натаниэлем, но когда тот приходит и встает у раковины рядом с ней, их бедра соприкасаются, она возвращается в парк, за сетчатый забор, в руках у нее бита, а Натаниэль так близко, что чувствуется каждый изгиб его тела, и ее разум становится чистым листом, на котором она рисует сердечки.

– Привет, – вот и все, что она может сказать, глядя на его отражение в окне над раковиной.

– Привет, – отвечает Натаниэль ее отражению.

Они ополаскивают тарелки и складывают их в посудомойку. Одна из мисок выскальзывает из рук Фрейи, и Натаниэль ловит ее.

– Снова меня спас, – комментирует она. – Кажется, ты весь день этим занимаешься.

– И ты тоже.

– Похоже, ты забыл, что я на тебя упала.

– Не забыл. Я рад, что ты на меня упала.

– Ты это уже говорил. Тебе нравится сотрясение мозга?

– Нет.

– Тогда почему ты рад?

– Потому что это спасло меня.

– Спасло тебя? От чего?

Натаниэль перестает мыть посуду, и хоть смотрит на отражение Фрейи, она чувствует, как его взгляд прожигает ее насквозь. Связывающая их веревка натягивается, поэтому между ними не остается места.

– От плана Б, – отвечает Натаниэль.

– Что за план Б? – интересуется Фрейя, ее голос сдавлен, но не как последние несколько недель.

Только Натаниэль не отвечает. В кухню заходит Халима с новой стопкой тарелок.

– Ребята, вы выставляете меня в дурном свете, – ворчит она.

– Что за план Б? – снова спрашивает Фрейя после ухода Халимы.

Натаниэль закрывает глаза и качает головой.

– Неважно.

– Быть медбратом хосписа?

– Возможно, – отвечает Натаниэль, глядя ей в глаза. – Или, возможно, это.

А потом целует ее.

* * *

Его рот на ее губах. Ее дыхание в его легких. Натаниэль может дышать.

Пальцы запутываются в ее волосах. Сжимают бедра. Натаниэль может чувствовать.

Его язык на ее шее. Ее губы на его горле. Натаниэль может ощущать вкус.

Его стон в ее ухо. Ее вздох в его ухо. Натаниэль может слышать.

Его глаза открываются. Ее глаза открываются. Натаниэль может видеть.

Пока Натаниэль целует Фрейю, а Фрейя целует Натаниэля, каждая клеточка его тела, которую он считал мертвой, которая, как ему казалось, не заслужила существовать, оживает.

Один поцелуй. Натаниэль жив.

* * *

– Ребята, вы уже закончили с тарелками? – спрашивает Халима.

Натаниэль и Фрейя отстраняются друг от друга.

– Эм, – протягивает Халима, краснеет и запинается, – папа хочет произнести речь. Так что, может…

Она переводит взгляд с одного на другого и останавливается на Натаниэле, который не скрывает своей радости.

Халима спешит прочь, стараясь не смотреть на них.

* * *

Они заливаются смехом.

– Похоже, нам пора возвращаться, – говорит Фрейя, но не уверена, что способна на это. Может, ее возбуждение не настолько заметно, как у Натаниэля, но у нее слабеют коленки. – Мне нужна минутка.

* * *

А Натаниэлю нужна не минутка. Ему нужна бесконечность.

– Где туалет?

– Думаю, наверху.

Он целует ее еще раз. В этот раз скорее чмокает, попадает в уголок улыбающегося рта. Когда он уходит, его возбуждение угрожает вырваться из кожи.

– Продолжение следует, – кричит ему вслед Фрейя. – Позже.

Подниматься по лестнице больно, но это приятная боль. Живая.

«Позже». Он не рассматривал такую возможность.

* * *

Фрейя возвращается за стол. Она парит, тает, мечтает о том, о чем не следует, находясь за одним столом с семьей Харуна.

– Где Натаниэль? – кто-то спрашивает ее.

– Сейчас подойдет, – отвечает Фрейя, и предвкушение его возвращения кружит ей голову.

– Пап, нам утром на работу, – говорит Саиф.

– Давай, – торопит его мама Харуна. – У нас еще десерт.

– Ладно-ладно. – Папа смотрит на Харуна, который уставился в стол. – Beta, завтра ты улетаешь на нашу родную землю, чтобы увеличить эту семью. Иншаллах.

Над столом раздается хор «Иншаллах». Мама Харуна промокает глаза салфеткой.

– И возможно, наша семья снова расширится, – добавляет она. – За столом всегда хватит места.

Наверху скрипит пол. Скоро спустится Натаниэль. Он улыбнется Фрейе. Десерт съедят, тарелки помоют. А потом…

– Так давайте же поднимем бокалы, чтобы пожелать Харуну удачи, – продолжает его папа. – Надеемся, он найдет такого же хорошего партнера, как я.

Все поднимают бокалы, кроме Лисы, которая фыркает.

– Партнера? Вот как вы это называете? – Она поворачивается к Фрейе. – Мне одной это непонятно?

Парящая в полутора метрах над землей Фрейя не совсем понимает вопрос Лисы. Ей не нравится, что Харун гей?

– Если он счастлив, кому какая разница?

– Видите? – оживляется мама Харуна. – Возможно, такое есть и в Эфиопии.

– Насколько я знаю, такое есть везде, – отмечает Фрейя.

– И я правда не понимаю, почему ты лезешь, – говорит Халима Лисе. – Это его выбор.

– А что насчет девушки? Это и ее выбор? – Лиса качает головой.

Девушки? Что происходит? Фрейя пытается поймать взгляд Харуна, чтобы сказать: «Помоги мне понять. Я здесь, чтобы помочь. Я могу быть и твоим планом Б». Но он на нее не смотрит.

– Никого не хочу обидеть, но ваши люди относятся к женщинам по-варварски: паранджа, договорные браки.

– Дорогая… – успокаивает ее Саиф.

– Ваши люди? – закипает Халима. – У моих родителей был договорной брак, и они счастливы вместе более двадцати пяти лет. – Она прищуривается. – Посмотрим, продержитесь ли вы с Саифом так долго. Потому что я слышала…

– Так, – прерывает ее Саиф, вставая, – нам пора.

– Но еще есть десерт, – говорит мама Харуна.

– Я не хочу десерт, – отвечает он. – Лиса, жди меня в машине.

– С радостью, – мурлычет она. И уходит, даже не попрощавшись и забрав с собой полупустую бутылку вина.

Когда за ней со щелчком закрывается дверь, Саиф поворачивается к семье.

– Вот почему мы никогда сюда не приезжаем. Вы ее не принимаете.

– Принимаем ее? – отвечает мама Харуна. – Когда она говорит о нас такие гадости? – Женщина качает головой. – Зачем ты женился на…

– На американке? Потому что я американец!

– На той, кто нас не уважает, – продолжает мама Харуна.

– О, так мы все должны быть как Харун? Хороший покорный сын?

– Я не хороший сын, – бормочет Харун.

– Да брось, – парирует Саиф. – Ты всегда был подхалимом.

– Саиф! – восклицает отец, в его голосе слышится предупреждение.

Фрейя разделяет свое внимание между перепалкой и доносящимися сверху звуками. В туалете смывают. В раковине бежит вода. Шаги по лестнице. Присвистывание. Натаниэль свистит.

Он свистит и улыбается, когда входит в столовую. Фрейя пытается поймать его взгляд, чтобы предупредить о происходящем, но он не замечает.

А вот она все замечает. Словно в отвратительной замедленной съемке она видит, что все вот-вот пойдет наперекосяк. С ней уже такое случалось. И она снова ничего не может исправить.

* * *

– Я не хороший сын, – повторяет Харун.

– Конечно, хороший, – отвечает Амми. – Ты женишься на хорошей девушке и принесешь радость всей семье.

* * *

Натаниэль, уловивший часть разговора о женитьбе Харуна и опьяненный поцелуем, ощущает эйфорию за друга. И облегчение. Весь день от Харуна исходила меланхолия, даже когда он говорил о своем парне, и Натаниэль задавался вопросом, почему, если у него проблемы, он не обратился к этому Джеймсу. Он ощущал нечто общее с грустью Харуна, с его секретами. Но теперь все изменилось. В жизни Натаниэля. И Харуна тоже.

– Так ты женишься на Джеймсе? – спрашивает он.

* * *

Харун выдыхает.

Все. Вот оно. Наконец-то.

– Джеймс? – спрашивает Саиф. – Это кто?

* * *

Медбрат хосписа, Гектор, однажды сказал Натаниэлю, что всегда можно узнать о смерти человека по изменению атмосферы. «Покидающая этот мир душа как будто оставляет за собой тень».

Никто не умер, но Натаниэль ощущает резкую перемену в комнате. Там, где до этого были планы на будущее, теперь лишь пустота. Это чувство он знает очень хорошо.

Он возвращается в реальность, впитывая возникшую в воздухе тяжесть. Дрожащие руки Харуна. Искаженное лицо Фрейи. Это все из-за него?

– Кто такой Джеймс? – снова спрашивает брат Харуна.

Натаниэль замечает отразившееся на лице Харуна отчаяние. Это выражение лица он тоже очень хорошо знает.

Что, черт возьми, он наделал?

* * *

– Beta, этот Джеймс – еще один друг с учебы? – спрашивает Абу. Когда Харун поворачивается к Амми, на ее лице отражается надежда, и он едва не отвечает «да».

Ведь именно на учебе они встретились. Харун сбился с пути, и Джеймс помог ему. Это не стало бы ложью.

Но он только что слышал, как папа произнес вслух имя Джеймса.

Он больше не станет от него отрекаться.

– Джеймс – это парень, – объясняет Харун. – Парень, в которого я влюблен.

– Но ты встретишь девушку, на которой женишься, – говорит мама. – Ты улетаешь завтра. Хала и Халу все устроили.

– Извини, Амми, – отвечает Харун. – Я не могу этого сделать.

И в последующую минуту тишины, когда заполняются пустоты, подтверждаются подозрения, из углов выбирается невидимое, Харун верит: что бы ни случилось дальше, оно того стоит.

«Он создает выход из положения».

– Почему ты не можешь этого сделать? – спрашивает Амми.

Молчание ужасает. Но у Харуна нет сил объяснять. И это выпадает Халиме.

– Потому что он гей, – озвучивает она.

Саиф хохочет.

– Подождите, Харун – гомосек?

– Не называй его так! – возмущается Халима.

– Я не понимаю, – теряется Амми.

– Знаю, что не понимаешь, – отвечает Халима, похлопывая ее по руке. – Это значит, что он любит мальчиков, а не девочек. Как Асад Хан.

– Актер? – уточняет Амми, она еще больше запуталась.

– Да, а ты знаешь дочку тети Зары, Наилю? Она лесбиянка.

– И ты все это время критиковала меня, когда Харун – chaka, – негодует Саиф, переключившись на урду. – Я знал. Я, черт побери, это знал.

– Если ты знал, – выкрикивает Харун, – почему ничего не сказал? Почему заставил меня справляться самому?

* * *

Брат Харуна кричит. Его мама плачет. И теперь бесстрашная Фрейя тоже плачет.

Натаниэль застывает от ужаса. Он это сделал. Он не знает как, но это точно его вина. Все шло хорошо, отлично и весело, пока не пришел он, и теперь эта семья распадается. Прямо у него на глазах. Точно как было и с его семьей.

«Я это сделал», – думает Натаниэль. Не другие. Это он. Он – ядовитая пилюля. Он все рушит, уничтожает людей одного за другим. Превращает все в пепел. Неудивительно, что все от него сбегают.

«Остались только мы, приятель. Братство двоих».

Папа – единственный, кого он понимает и кто понимает его. Человек, который его защищает. Только ему он принадлежит. И о чем это думал Натаниэль? О еженедельных любительских играх? Семейных ужинах? Поцелуях с такими девушками, как Фрейя? Изменениях?

Но изменений нет. В этом и был смысл прихода сюда. Покончить с возможностью, избавиться от надежды на изменения.

Его сердце колотится как ненормальное, земля разверзается под ногами. Она уже проглотила все, что он знает, все, чего он касается. И теперь идет за ним.

Он так устал.

«Ты почти у цели, приятель».

* * *

– Я не понимаю, – сквозь слезы непрерывно повторяет Амми.

И это плохо. Но когда Абу с восходящей интонацией говорит: «Ты нас обманул?», словно это вопрос, словно он не верит, что Харун на такое способен, его сердце разбивается раз и навсегда.

– Я не хотел, – шепчет Харун. – Не хотел всего этого… – Он показывает на стол. – Я пытался защитить вас.

– Защитить от чего? – спрашивает Абу. И когда он оберегающе обнимает Амми, Харун понимает, что от него.

– От этого.

* * *

Натаниэль хватает рюкзак. Содержимое вываливается. Он оставляет все лежать на полу, кроме одной толстой книги, ее поднимает и несется к двери.

– Натаниэль! – зовет его Фрейя. – Подожди!

Но он не слышит. Тупо пробегает мимо с широко открытыми глазами и ничего не видящим взглядом.

– Натаниэль! – кричит Фрейя. – Посмотри на меня.

Он не смотрит. Не видит ее.

Фрейя ловит его за руку. Но он так резко вырывается, что она во второй раз за день теряет равновесие. Только в этот раз Натаниэль не смягчает ее падение.

* * *

Харун обозревает обломки своей семьи. Амми побежала наверх, Халима и Абу за ней. Саиф злорадствует. Абдулла не смотрит на него. И вот перед ним Фрейя и Натаниэль, которые угрожают сокрушить его. До этого момента Харун думал, ничто не может быть ужаснее взгляда, с которым Джеймс обозвал его трусом и сказал «Убирайся из моей жизни». Но взгляд Натаниэля, когда он выбегает из столовой и толкает Фрейю на пол – это куда хуже.

Кто, если не трус, втянет незнакомцев в такую грязную историю? Кто, если не трус, посчитает, что поступить вот так – правильно?

Порядок утраты

Часть 9

Натаниэль

Знаете поговорку про лягушку? Если бросить лягушку в кипящую воду, она сразу же выпрыгнет, но если положить ее в холодную и постепенно нагревать, то она сварится?

Однажды папа решил повторить эксперимент – хотел проверить, правда ли это. Поймал в реке лягушку, положил в кастрюлю с водой и включил слабый огонь. После чего стоял над конфоркой и разговаривал с лягушкой. Он был уверен, что она выпрыгнет, когда вода станет слишком теплой, но она покорно наворачивала круги.

Когда лягушка перестала плавать, папа достал ее из воды и выпустил на улицу, но она уже была мертва. Он, казалось, удивился, что убил ее. Вода еще не закипела, просто стала очень горячей. Он стал тихим и задумчивым, на несколько часов закрылся в комнате. А когда вышел, выглядел грустным. «Я не хотел», – прошептал он.

* * *

Я понял, что сам был лягушкой в кастрюле. У меня было полно времени, чтобы понять это, но все случилось за последние две недели, тогда я сварился.

Может, две недели не так много, но попробуйте провести их дома в одиночестве. В полном одиночестве. Ни телевизора. Ни телефонных звонков. Ни визитов почтальона. Ничего.

Я провел.

Я думал, что мир погиб.

Так и было.

Я ждал, что кто-то придет, позвонит.

Этого не произошло.

На улице беспощадно лил дождь. По-библейски. Мне казалось, если продолжит лить, весь дом смоет, унесет под землю, не оставив следов существования. Только лес. И лягушки.

Может, так и должно было случиться.

За несколько лет до этого папа смотрел документальный фильм про Судный день и превратился в специалиста по выживанию – готовил дом для любого вида катастрофы. Заказал кучу сушеных продуктов, бутылей воды, консервированных фруктов и соков, батончиков, бочек с арахисовым маслом. «Этого хватит нам на месяц», – сказал он твердо.

Я думал, это его обычная импульсивность. Думал, это же папа. Думал, еда десятками лет будет собирать пыль в нашем подвале. Но никогда не думал, что съем ее.

Но это так. Я жил на этих запасах две недели. И не уверен, что выжил.

* * *

Две недели в доме в одиночестве. Это повлияло на человека. Все эти годы в доме в одиночестве с моим папой. Это тоже повлияло на человека.

Я понял это, пока бродил по пустому дому и ждал, что кто-то позвонит, придет, произнесет мое имя.

Никто не объявился. Да и зачем? Я уже умер.

* * *

Дождь продолжал лить, телефон и дверной звонок продолжали молчать, а я рылся в папиных вещах. Без него, кто объяснил бы все происходящее в контексте, заставил думать, что если это не нормально, то типично, или просто без папы, я понял, что вода уже какое-то время кипела.

Под его кроватью я нашел коробку со стабилизаторами настроения, таблетками, на принятии которых настояла мама, если после смерти Мэри он хотел сохранить полную опеку, таблетками, которые я каждый месяц забирал в аптеке в городе, таблетками, для проглатывания которых я каждый вечер перед сном наливал стакан воды. Он копил их. И, судя по всему, годами.

Рядом с этой коробкой стоял старый чемодан Мэри. Внутри лежали блокноты, в которых он записывал свои теории, почерпнутые из многолетних просмотров документальных фильмов: исцеляющие древесные лягушки и полная уверенность, что лечение рака Мэри находится в нашем лесу. Про мужчину, который написал самый длинный роман в истории, обнаруженный лишь через несколько лет после его смерти, и начал поиск того, что мог бы оставить после своей смерти. Один про эмпатов, еще один про суицидальный туризм и еще про видящего слепого. Множество страниц с заметками, рисунками и цитатами. Это казалось достаточно нормальным. Нормальным для папы. Пока я не дошел до вступления про людей, которые научились использовать все сто процентов своего мозга.

Папа исписал много страниц про этот документальный фильм. Согласно его заметкам, многие использовали лишь десять процентов своего мозга, но люди в этом фильме обнаружили способ получить доступ почти ко всем ста и открыть в себе сверхчеловеческие способности, такие как левитирование и изучение десятков языков. «Если бы двери восприятия были чисты, все предстало бы человеку таким, как оно есть – бесконечным», – написал папа.

Я вспомнил, когда он впервые сказал мне это – в тот день, когда мы отправились в лес ослепленными в поисках безграничного зрения. Я знал, что в тот день моя жизнь изменилась, но с запозданием понял, что и его тоже.

Многие фильмы изобиловали теориями заговоров, вот почему я перестал их с ним смотреть. Один фильм казался особенно нелепым, но еще знакомым. Я попытался его вспомнить, а когда получилось, понял, что это вовсе не документальный фильм. Он был научно-фантастическим.

Вскоре после этого я нашел папин экземпляр «Властелина колец». Страницы были исчирканы, полны закорючек и сносок с цитатами, на полях записаны теории, невероятные идеи о местоположении Средиземья. Папа потерял способность разграничивать научную фантастику и документалки, реальность и вымысел, Средиземье и Землю? А когда-нибудь вообще было иначе?

«Братство двоих».

А у меня?

«Остались только мы, приятель».

Было сложно читать книгу со всеми этими надписями, но дождь продолжал лить, и я заставил себя. Я прочитал ее от корки до корки, вслух, как читал мне папа много лет назад.

Он читал ее полгода. Я же прочитал ему за пять дней.

Дождь продолжал лить. Вода продолжала кипеть.

* * *

Дождь лил все то время, пока я читал. И только когда я добрался до самого конца, когда Саурон был побежден, а Фродо и Бильбо покинули Шир, дождь перешел в морось.

На последней странице я сделал паузу. Мой голос охрип. Нервы были на пределе. Сердце разбито. И я на мгновение перенесся в тот день, когда мы в первый раз закончили читать эту книгу, до маминого ухода, до смерти Мэри.

– Почему Фродо должен уйти? – спросил я папу, расстроившись из-за распада братства. – Почему Сэм не отправился вместе с ним?

– Потому что Фродо, в отличие от Сэма, был сломлен, – ответил папа.

– Почему?

– Из-за прекрасного и ужасного проклятья кольца.

– Куда направляется Фродо?

– На запад. В Бессмертные земли.

– Он направляется туда, чтобы не умереть?

– Думаю, чтобы исцелиться.

– А мы можем туда отправиться?

– Когда-нибудь. Если понадобится.

* * *

Я отложил книгу. Подошел к папиному шкафу, провел пальцами по тускнеющему списку. Все места оставались на месте. Нью-Йорк. Ривенделл. Гора Денали. Шир. Ангкор-Ват. Бессмертные земли. Десятки мест, какие-то настоящие, какие-то вымышленные. Мы никуда не отправились.

Рядом со списком висело старое и поцарапанное зеркало. Я мельком заметил в нем себя. Я две недели не мылся, не брился и даже не менял одежду.

Я выглядел одичавшим. Выглядел безумным. Выглядел как папа.

* * *

Дождь закончился. Я позвонил в авиакомпанию.

* * *

Я собрал все папины блокноты и пошел в лес, на то место, где мы развеяли прах бабушки Мэри, где похоронили птиц, что не смогли спасти, лягушку, которую он не хотел варить, на то место, где папа пытался найти безграничное зрение, а я наполовину потерял свое. Я вырвал страницу из одного блокнота, остальные свалил в кучу. Разжег огонь. Пламя танцевало и шипело, сырая земля под ним пускала пар, и вскоре блокноты, как и все остальное, превратились в пепел.

Я принял душ. Побрился. Сменил одежду. Достал еду из холодильника. Упаковал небольшой рюкзак вещами, которые мне не понадобятся, и взял папин экземпляр «Властелина колец». Ключ положил под коврик. В последний раз пересек подъездную дорожку. Две мили прошел до автобусной остановки. Когда я сел в автобус, в нем находились люди, но я больше не считал себя одним из них. Я был не здесь. Я стал невидимым. И уже находился в Бессмертных землях.

Я отправился в банк и снял все деньги, оставленные мне бабушкой Мэри. Заглянул в библиотеку и взял устаревший путеводитель, который знал, что не верну. Выбросил библиотечную карточку в мусорку. Доехал до аэропорта на еще одном автобусе. И когда самолет взмыл над деревьями, облаками, горами, я не посмотрел вниз.

Глава 7

Сокрытие секретов

Фрейя бежит по незнакомым улочкам, мимо скромных каркасных домов, мимо кладбища, где деревья цветут в тихой лунной ночи. Она кричит: «Натаниэль. Натаниэль. Натаниэль».

* * *

В опустившейся на столовую тишине Харун слышит, как Фрейя зовет Натаниэля. Сюда примешиваются приглушенные рыдания Амми сверху и неразборчивые успокаивающие слова Халимы.

Здесь было столько людей – его родители, братья и сестра, друзья, – а теперь остались лишь он да Абдулла, уткнувшийся в стол, словно если хоть на сантиметр переведет взгляд, это будет ему дорогого стоить.

– Абдулла, что мне делать? – спрашивает Харун.

Но брат ему не поможет. Он даже смотреть на него не хочет. Харун знал, что так будет, боялся этого – что его отвергнут, он останется один. Но ожидание такого исхода никак не подготовило его к реальности. Удар мучений настолько мощный, что отделяет Харуна от его тела, и, воспарив, он сверху наблюдает, как поднимает отброшенный Натаниэлем рюкзак и открывает дверь в единственный дом, какой когда-либо знал. Но перед тем как закрыть ее за собой, поворачивается к брату.

– Я когда-то хотел быть пилотом, – говорит он Абдулле. – Ты это знал?

Абдулла не отвечает. Потому что, конечно же, он этого не знал.

* * *

Фрейя останавливается перед закрытой автомастерской, на мгновение растерявшись. «Как я здесь оказалась?» – второй раз за день спрашивает она себя. Но потом вспоминает как. Харун, Натаниэль. Она приходит в себя. Осматривается.

* * *

Харун идет по своему кварталу мимо других домов, где за занавесками сияет теплый свет ламп и синие вспышки телевизоров. Семьи в целостности сидят по домам. Он слышит печальный плач Фрейи: «Натаниэль!»

Он весь день наблюдал, как они влюбляются друг в друга, как и он в них. Люди думают, что любовь не может наступить так быстро, но он влюбился в Джеймса с первого взгляда.

– Натаниэль! – кричит Фрейя.

Харун задерживает дыхание в ожидании ответа Натаниэля.

* * *

Но он не отвечает. Каким образом? Он не может слышать. Не может видеть и быть замеченным. Его мир снова рухнул, черная дыра всосала в себя укромное место, где жили свет, любовь и изменения.

Осталась только пустота.

«Остались только мы, приятель».

Как было всегда. И как всегда будет.

* * *

Фрейя возвращается к дому Харуна. Халима сидит на веранде возле подъездной дорожки.

– Нашла Натаниэля? – спрашивает она.

Фрейя качает головой. Не нашла. Не вразумила. Даже не вернула пятьдесят долларов, а теперь он там, одинокий и сломленный.

– Харун в порядке? – спрашивает она.

– Не знаю. – Халима поникает. – Когда я спустилась, его уже не было. И он не берет трубку.

– Может, пошел к Джеймсу?

– Сомневаюсь.

После этих слов на Фрейю находит озарение. Харун не общался с Джеймсом весь день, несмотря на то, что она – предположительно его любимая певица.

– Думаю, они расстались, – добавляет Халима. – В смысле я не знаю наверняка. Он мне никогда не рассказывал. Но я подозревала, что он гей и что у него кто-то есть, а однажды поехала за ним в город и увидела, как он встречается с парнем.

– С Джеймсом? – спрашивает Фрейя.

– Наверное. Но я ему не рассказывала об этом. Даже когда закрутилось с этой свадьбой, я понимала, что что-то не так. – Она закрывает лицо руками. – Но я не призналась ему, что знаю о его ориентации. Позволила справляться с этим в одиночку. – Она смотрит на Фрейю, глаза печальные, как у ее брата. – Кажется, я его подвела.

– И я, кажется, тоже, – говорит Фрейя.

Халима стирает одинокую слезу.

– Мне нельзя ездить по ночам, но я хочу поискать его. Может, он отправился на вокзал. Это не так далеко. Поедешь со мной?

– Конечно, – отвечает Фрейя.

Они забираются в машину и медленно едут по Сип-авеню. Все магазины закрыты. На улице почти никого. Как будто ночь поглотила всех. Вместе с секретами.

Когда они добираются до Джорнал-сквер, Халима вздыхает.

– Наверное, мне лучше вернуться домой, вдруг он вернется.

– Хорошо, – отвечает Фрейя, не зная, куда ей пойти. – А я, наверное, выйду здесь. Может, столкнусь с ним в поезде.

Но она в этом сомневается. То, как они нашли друг друга… она не знает, как это назвать. Удача? Судьба? Чудо? Но она уверена, как это ни назови, такое выпадает раз в жизни, не говоря уже об одном дне.

– Если он с тобой свяжется… – начинает Халима.

– Он не сможет, – перебивает ее Фрейя. – Мы познакомились лишь сегодня. У него даже нет моего номера.

– Тогда дай его мне, – просит Халима. – Я напишу тебе его номер и дам ему твой. И позвони мне, если он с тобой свяжется, я сделаю то же самое.

– Хорошо. – Фрейя диктует Халиме свой номер. Затем открывает дверь машины.

– Если увидишь его, скажи… – Халима замолкает и показывает назад, на тихие улицы, на дом. – Родителям нужно время. Они думали, он едет в Пакистан жениться на девушке. Они в шоке. Но они его любят. Им просто нужно время.

– Думаешь? – спрашивает Фрейя. Время действительно все лечит?

Или есть то, что нельзя исцелить?

– Я не знаю, – признается Халима. – Но если они свыклись с Лисой, то могут свыкнуться с чем угодно.

– Хороший аргумент, – печально усмехается Фрейя.

Халима подается вперед, чтобы ее обнять.

– Буду с нетерпением ждать наших уроков готовки, – шепчет она на ухо Фрейе. – Всегда хотела сестренку.

– Я тоже, – отвечает Фрейя.

Порядок утраты

Часть 10

Фрейя

Первое, что сделал Хейден, приступив к работе, – по-тихому изменил название канала Сестры Кей на Фрейя Кей, а несколькими месяцами позже незаметно убрал Кей. Вот так легко исчезла моя сестра.

Я продолжила записывать песни и снимать видео, но теперь их продюсировала его команда. Сначала ролики почти не отличались от наших с Сабриной. Как и всегда, выкладывались еженедельно по вторникам.

Но после каждого нового видео Хейден удалял парочку от Сестер Кей. Говорил, если делать это постепенно, фанаты даже не заметят. «Постепенно нагревай воду, – сказал он, – тогда лягушки в кастрюле не поймут, что варятся. – Затем посмотрел на меня. – Скоро никто не вспомнит о существовании Сестер Кей».

Тогда я задалась вопросом, а помнит ли сестра о моем существовании. Сабрина ни слова не сказала, когда мама объявила, что я буду работать с Хейденом. Даже не выглядела удивленной – вероятно, потому, что мама переговорила с ней заранее.

Она ни слова плохого мне не сказала. Не обвинила в предательстве или подставе. Не накричала на меня и не обозвала сучкой. Если уж на то пошло, она отнеслась ко мне благосклоннее, чем когда-либо. Но через два месяца после подписания контракта с Хейденом она переехала на север штата, чтобы окончить колледж, и больше не приезжала домой, не общалась со мной.

Хейден понемногу начал менять звук и вид моих видео, постепенно добавляя им – мне – смелости, превращая ту, что он снисходительно называл «кавер-артисткой из пригорода», в кого-то более трендового, гламурного, разнузданного. «Я тебя не меняю, – божился он. – Я тебя раскрываю».

Мы жили в Уайт-Плейнс, но через год переехали в Уильямсберг, ближе к его офису и соответствию моему бренду. Хейден подобрал квартиру уже с мебелью. Мама сдала квартиру, в которой я выросла, и от семьи, какой мы когда-то были, не осталось следа.

* * *

Хейден с точностью немецкого поезда придерживался своего двухлетнего плана. Через год, в течение которого мы строили мой бренд, делали меня заметной, превращали в продукт, мы выпустили первый сингл и удалили из «Саундклауда» почти все предыдущие работы. «Пусть твои фанаты привыкнут платить за молоко», – сказал Хейден.

Некоторые фанаты воспротивились, обвинили меня в предательстве. Кто-то даже спросил, что случилось с Сабриной. «Твоя сестра умерла?» – писали они. Но эти комментарии остались в меньшинстве, поскольку у меня появилось много новых фанатов, которые никогда не слышали о Сабрине.

Мне сказали, я талантлива, потому что у меня есть голос. На самом же деле это был голос Хейдена. За всем стоял он. Мой лук, мой хук, мой звук. Все это диктовал он. Когда пришло время записывать альбом, он нанял команду авторов песен, чтобы создать, по его словам, меланхоличный, атмосферный и – без какой-либо иронии – сокровенный альбом. Нанял режиссера, чтобы тот снял несколько клипов закрепить бренд. «Люди хотят видеть настоящую тебя, – сказал он. – И мы им это покажем».

Он представил мне список песен, которые решил записать. Двенадцать из них были написаны его командой. Но тринадцатой шла моя песня. «Маленькое белое платье».

– Спой мне песню, которая это докажет, – скомандовал Хейден, когда я в тот роковой день закрыла за собой дверь его офиса. Сабрина только что спела «Tschay Hailu» и по возвращении не смотрела мне в глаза, рассеивая любые сомнения.

– Докажет что? – спросила я.

– Что мне нужна только ты, – ответил он.

Это был первый и единственный раз, когда я пела ему «Маленькое белое платье».

– «Маленькое белое платье»? – спросила я Хейдена два года спустя, глядя на список песен. – Как я могу ее записать?

– Как ты можешь ее не записать?

И от его пристального взгляда мне захотелось поежиться. Он не знал историю этой песни, только видел, как я пела ее, захлебываясь слезами и думая, что если Сабрина меня предала, то и я предам ее в ответ. Хейден заметил в моей руке окровавленный кинжал? Или это он дал мне его?

– Конечно, ее нужно переписать, – добавил Хейден, забирая список. – Но мне очень нравится эта песня.

* * *

Когда его команда закончила работу, песня радикально отличалась от оригинала. Вокал и ударные заполнились плавной минусовкой. Слова переписали, превратив ее в гневную песню о любви. Амхарские строчки убрали. Но ДНК песни сохранилось. Мелодия была моей. Как и стоящая за ней история – к лучшему или к худшему.

Мы записывались три недели в свою очередь, по расписанию. День начинался как обычно. Я просыпалась в восемь, занималась йогой, ела легкий, согласованный диетологом завтрак, пила травяной чай (никакого кофе в день записи, потому что он – раздражитель, хотя иногда Хейден давал мне в качестве компенсации таблетку кофеина). Полоскала горло пищевой содой. Смущенно распевалась на заднем сиденье присланной Хейденом машины.

Когда тем утром мы приехали в студию, в ней уже было людно – не так, как обычно. Не считая Хейдена, его ассистенток и звукорежиссеров, здесь находились боссы лейбла и другие люди, которых я не знала. И все скучковались у монитора.

– Фрейя, смотри, – сказала мама, – они подготовили несколько образцов для печати.

– Не слишком привязывайтесь, – предупредил Хейден. – Это всего лишь идеи.

Я уставилась на изображения. Части тела, черно-белые и знойные, половина лица. И мое имя огромными буквами. Я себя не узнала. Я была Фрейей Кебеде. Сестрами Кей. А теперь всего лишь Фрейей, коллекцией хорошо освещенных частей тела.

– Пора за работу, – объявил Хейден.

Обычно мы делали пару дублей для разогрева. Затем начинали запись. Иногда Хейден останавливал ее, чтобы сделать замечание: «Здесь помягче, упор на эту ноту». Но в этот раз он постоянно качал головой.

– Нет, – снова и снова говорил он. – Пока все не то. Даже близко.

Так продолжалось все утро. Когда пришло время обеда, Хейден прогнал всех из кабины и вошел в студию, чтобы поговорить со мной. Сначала он молчал, лишь глядел на меня. Я осмотрелась в поисках мамы, ассистентки, кого угодно. Но они оставили меня с ним наедине.

– Фрейя, – сказал он. – Посмотри на меня.

Я заставила себя это сделать.

– Ты не даешь мне того, чего я хочу.

– Я делаю то же, что и всегда, – ответила я. – Поэтому не знаю, чего вы хотите.

– Я хочу тебя. Настоящую тебя.

Но кто это? Девочка, которая родилась с песней? Девочка, которая предала сестру? Девочка, которая могла стать следующей Лулией? Девочка из кусочков на компьютерном экране?

– Я не знаю, кто это.

Хейден постучал себя по груди.

– Я знаю, кто это. Всегда знал. Вот почему выбрал тебя. Так дай мне то, чего я хочу.

– Я же сказала, что не знаю, чего вы хотите. Больше мощности? Больше гроулинга? Больше громкости? Скажите мне.

Я заметила, что вернулся Ник, один из звукорежиссеров. Он включил внутреннюю связь.

– Хейден, у нас есть несколько неплохих дублей. Может, ей перезаписать кое-какие строчки, а мы потом все смиксуем.

– Когда я захочу узнать твое мнение, то спрошу, – огрызнулся Хейден. Затем повернулся ко мне. – Фрейя, эту песню нельзя записывать по частям. Она получит успех лишь в том случае, если мы услышим, как ты вкладываешь в нее свою душу, как разбивается твое сердце. Поэтому покопайся поглубже, найди это и спой мне эту чертову песню так, как пела в моем офисе.

Хейден вернулся к пульту и подсел к нахмурившемуся Нику. Я надела наушники и запела. Я пела эту песню до потери пульса. До хрипоты в голосе, возвращаясь во времени год за годом, через все слои лоска, через все нарушенные обещания и пытаясь подобраться к той девочке, что родилась с песней. В поисках этой девочки я разодрала себе горло, разорвала сердце на куски. Нашла ли я ее? Существовала ли она вообще?

Когда я закончила последний, самый кровавый дубль, на улице уже стемнело. Хейден вышел из кабины, медленно хлопая в ладоши. Он гордо улыбался, можно сказать, по-отечески.

– Эта песня сделает тебя знаменитой, – сказал он.

Глава 8

По-сабрински

Фрейя всегда знала, где найти Сабрину.

Когда ее сестра уехала в тот колледж на севере штата, Фрейя нашла его в интернете. Она часами сидела на сайте колледжа, представляла, как сестра живет в одном из общежитий, делает заметки в аудиториях, играет на пианино – если все еще играла – в музыкальных студиях.

Когда Сабрина окончила учебу, Фрейя знала, что она переехала в город, но на другой конец.

Она много раз прокладывала маршрут от своего дома в Уильямсберге до квартиры Сабрины в Гарлеме. Поездом «Л» до поезда «А», а дальше до 145-й улицы. Час от двери до двери, согласно гугл-карте. И хоть она никогда там не была, но знает, как добраться.

Фрейя стоит у здания, сердце стабильным битом колотится в голове. Она ищет имя сестры на домофоне, и вот оно – Кебеде/Такашида.

«Она сказала «да»!»

Кто-то выходит из здания, поэтому Фрейя проскальзывает в вестибюль, не позвонив. Квартира на шестом этаже. Лифт поднимается с лязганьем – ба-бум, ба-бум, – вторя ее гулкому сердцу. Она стучится, рука дрожит.

Дверь открывает мужчина, высокий, худой, с тонкими чертами лица и похожий на профессора. Алекс Такашида во плоти.

– Чем помочь? – спрашивает он.

Фрейя вдруг лишается дара речи, не может не только петь, но и говорить. Зачем она пришла? Думала, украв у Хейдена песню, которую всегда ненавидела Сабрина, что-то изменится? Думала, объятия с сестрой Харуна вернут ей родную кровь?

– Я ищу маму, – наконец удается выдавить Фрейе.

Алекс с прищуром смотрит на нее через очки. И Фрейя понимает: он, возможно, ее даже не знает. На первой встрече с медиатренером, когда ее обучали отвечать на вопросы о различных сферах жизни, она спросила: «Что мне говорить про сестру?», тот ответил: «Про какую сестру?»

А этот мужчина, за которого выходит замуж ее сестра, вообще знает о существовании Фрейи? Или Сабрина вычеркнула ее из своей жизни?

Разве Фрейя не поступила точно так же?

– Конечно, – отвечает Алекс. – Входи.

Фрейя ступает в просторную квартиру, паркетные полы, витражные окна, вид на кроны деревьев. В углу стоит пианино, на столе ноты и карандаш. В отличие от квартиры, в которой она жила последний год, уже меблированной, с полотенцами в бельевом шкафу, тарелками в кухонных шкафчиках, пианино, которое так и не повидало ни одной свежей композиции от Фрейи, эта квартира выглядела действительно обжитой.

– Сейчас позову Сабрину, – говорит Алекс.

При иных обстоятельствах Фрейя могла бы не узнать сестру. Ее лицо сузилось, всегда длинные волосы обрезаны до пикси. Такая стрижка заостряет черты ее лица. Выделяет глаза. Она выглядит больше похожей на папу.

– Ты пришла к маме? – спрашивает Сабрина после недолгой паузы. Затем качает головой. – Как удачно. Она тебя ищет.

– Зачем?

Алекс и Сабрина переглядываются, общаясь без слов. Фрейя ощущает боль, то древнее желание, чтобы кто-то и ее так понимал.

– Она волновалась, – отвечает Алекс.

– Но почему?

Сабрина хмурится.

– Ты не отвечала на звонки и сообщения, и она отследила твой телефон. Он показал, что ты в Центральном парке, не двигаешься, а потом прошла оплата из неотложки. Вот она и подумала, что ты пострадала. Или навредила себе. Она пошла в полицию.

Что? Бред какой-то. Мама не звонила ей весь день. Никто не звонил.

Фрейя впервые после кафе достает телефон. Обычно, если она не трогает его какие-то минуты, экран взрывается сообщениями и оповещениями, но сейчас он пуст. Она нажимает кнопку – ничего.

Просит Сабрину набрать ее. Сабрина звонит, но телефон Фрейи не реагирует. И тогда она все понимает.

– Я уронила телефон в парке, – говорит она сестре. – Вот почему GPS думает, что он там.

– Ты, наверное, выбила антенну, – предполагает Алекс. – Я могу посмотреть.

– О, спасибо.

Фрейя отдает телефон Алексу, и тот спешит прочь, словно сбегает от драмы. Как его можно винить.

– Позвони маме, – велит Сабрина, передавая свой телефон. – Она с ума сходит.

Фрейя качает головой. Если позвонит маме, та переключит на менеджера, и это будет конец.

– Можешь написать ей, что я жива?

Сабрина стучит пальцами по телефону. Ответ приходит почти сразу же.

– Она хочет, чтобы ты ей позвонила, – сообщает Сабрина, читая прибывающие сообщения. – Сейчас же. Говорит, это срочно. Говорит, звонил Хейден и…

– Хватит! – Голос Фрейи громкий и твердый, и Сабрина в кои-то веки слушается. – Я приехала не за мамой.

– Понятно. – Сабрина убирает телефон и подходит к обеденному столу, на котором стоит открытая бутылка вина. Наливает себе бокал. – Тогда зачем ты здесь?

У Фрейи нет ответа. Она лишь знает, что после всего произошедшего сегодня, после чудо-доктора, Хейдена, Харуна и Натаниэля, должна быть здесь.

– Чтобы поздравить тебя, – выпаливает Фрейя. – С помолвкой. – Ее слова на удивление искренние. Она рада, что Сабрина счастлива.

Сестра поднимает руку, небольшое обручальное кольцо отбрасывает на стену призмы. Кажется, она больше восторгается своей удачей, чем кольцом.

– Спасибо, – тихо благодарит она. Затем опускает руки на колени. – Мама рассказала?

– Мама два года о тебе ничего не рассказывала, – отвечает Фрейя. – Я узнала из Фейсбука.

– Я ничего не выкладывала.

– Алекс выложил. «Она сказала «да»!»

– А-а. – Сабрина с милостивой улыбкой бросает взгляд на комнату, куда Алекс ушел ковыряться в телефоне. Потом смотрит на Фрейю. – По-прежнему следишь за постами в Фейсбуке?

– Только за твоими.

Сабрина от удивления выгибает бровь.

– Зачем?

– Зачем? Ты серьезно? Ты моя сестра. По крайней мере, я все еще считаю тебя сестрой.

– Не знаю. А это так? – неуверенно спрашивает Сабрина, будто и правда не знает.

Это приводит Фрейю в замешательство. Она привыкла к каменной Сабрине. Привыкла противостоять той Сабрине. Но не знает, что делать с этим чутким неуверенным человеком.

– Ты получала от него известия? – спрашивает Сабрина.

– От кого?

Сестра закатывает глаза – хотя бы это знакомо Фрейе.

– От папы.

Не от Соломона, а от папы.

– Уже давно нет, – отвечает Фрейя. – А ты?

– Нет. Но я – не ты.

– И что это значит?

– Это значит, что я больше не знаменита. Даже чуть-чуть.

– И я тоже.

– Но достаточно знаменита, чтобы привлечь его внимание.

В глазах сестры отражается боль, и Фрейя задается вопросом, кто же из них двоих все эти годы пытался привлечь папино внимание.

Фрейя пожимает плечами.

– Я не знаменита, а если даже чуть-чуть, то это ненадолго.

– В смысле? Разве не ожидается взрыв? – Сабрина разводит руки, повторяя жест Хейдена, сделанный несколько лет назад.

– Мама тебе не говорила?

– Чего?

– Неважно. – Она смотрит на Сабрину и глубоко вдыхает. Сейчас или некогда. – Почему ты в тот день в офисе Хейдена спела «Tschay Hailu»?

И когда лицо сестры бледнеет, Фрейя понимает, что не только она снова и снова прокручивала в голове тот день. Сабрина встает, чтобы наполнить бокал, и наливает заодно и Фрейе.

– Знаешь, что мне в тот день сказал Хейден? – спрашивает она, вручая вино Фрейе.

– Откуда?

– Я думала, он мог тебе рассказать. – Сабрина качает головой. – С другой стороны, зачем это ему?

– Что он сказал?

– Он сказал, что у меня красивый голос, может, даже красивее твоего, и что я написала хорошую песню, но он интересуется не мной, а тобой. Я спросила почему. Ведь он сам сказал, что я пою лучше тебя, и мы обе знаем, мои песни лучше. Он сказал как есть. Что я недостаточно интересна, недостаточно неординарна и недостаточно голодна. – На глазах Сабрины выступают слезы. – И я вроде как все это знала. Видела, как на тебя реагировали фанаты. Видела, как тебе это было нужно. Но так сильно разозлилась. Потому сказала Хейдену, что он все понял неправильно. Ты не была голодна. Ты отчаялась. Что наш папа скормил тебе историю о том, что ты родилась с песней, а потом исчез, оставив тебя лишь с фальшивым наследием и жалким белым платьем. Я сказала, что с каждой спетой песней с того первого видео и до «Маленького белого платья» ты пыталась его вернуть. Он не знал о самом первом видео, поэтому спросил о той песне. Я спела ее. А когда закончила, он посмотрел на меня и сказал: «Как думаешь, откуда идет голод? Он идет из отчаяния». Вот и все. Он поблагодарил меня. Сказал, что я была очень полезной. И я поняла, что наделала. Хейден был акулой, кружащей вокруг тебя. И я подлила крови в воду. Но я не успела исправить это или предупредить тебя, потому что он отпустил меня и пригласил тебя.

– А я спела «Маленькое белое платье».

– А ты спела «Маленькое белое платье».

– Я предала тебя.

– Только потому, что я предала тебя первой.

– Ты когда-нибудь слышала ту песню, Сабрина?

– Конечно, слышала.

– Я знаю, что ты ее слышала, но не уверена, что ты ее слушала.

– В чем разница? – Сабрина скептически закатывает глаза. Разница во всем. Но Фрейя не знает, как объяснить, поэтому поет то, о чем не может сказать, поет то, что не может услышать ее сестра.

Ты это признай,

Я доведена до крайности,

И ты мне нужна,

Чтобы подавить мои слабости.

Голос Фрейи сдавлен так же сильно, как в тот день в студии, так же сильно, как каждый день. Но она продолжает петь.

Я сделала то, что обещано,

Дала словам волю сказать за меня.

И хоть заноза ты еще та,

Любовь к тебе – мое спасение.

Я сказала, что хочу лишь

Маленькое белое, маленькое белое платье.

Я сказала, что хочу лишь

Маленькое белое, маленькое белое платье.

Ты помнишь? Мы раньше пели:

Eshururururu, Eshururururu,

Eshururururu, hushabye, hushabye, hushabye.

И пусть меня пугает,

Что я обрету зависимость,

Лучше со мной будешь ты,

А не маленькое белое платье.

Песня звучит совершенно не так, как в студии звукозаписи, совершенно не так, как на айфоне Фрейи годы назад. Совершенно не так, как когда она впервые исполнила ее сестре, пыталась спеть то, что не могла сказать. «Не оставляй меня одну. Ты мне нужна. Я люблю тебя».

Возможно, именно так нужно петь эту песню. Потому что Сабрина как будто впервые ее слышит.

Ее подбородок дрожит. Сабрина пытается сохранить стойкость, но подбородок уже ходуном ходит, и ее каменное выражение лица дает трещину, разоблачая человека, который всегда жил внутри.

– Эта песня не о папе, – произносит Сабрина.

– Нет, – отвечает Фрейя, – не о нем.

– Она обо мне, – продолжает Сабрина.

– Она о нас.

И тут происходит то, чего при Фрейе никогда не случалось с сестрой: Сабрина начинает плакать. И Фрейя делает то, на что до этого дня у нее не было шанса: обнимает сестру в утешение.

Но недолго, потому что это – Сабрина. Она быстро вытирает слезы и отстраняется.

– Какого черта случилось с твоим голосом? – спрашивает она, вопрос задан типично прямо и бестактно. По-сабрински. И поэтому Фрейя смеется.

– Не знаю, – отвечает она, подхихикивая. – Я просто его потеряла.

– Потеряла? – Смех заразителен, и вскоре Сабрина тоже бьется в конвульсиях. – Каким образом? Оставила в такси?

Фрейя сгибается пополам.

– Не знаю, почему я смеюсь. Мы остановили запись. Это полная катастрофа.

– Это ужасно, – выдает Сабрина, переводя дыхание. – И что ты теперь будешь делать?

– Не знаю, – признается Фрейя, немного протрезвев.

– Ну, лучше выяснить это в ближайшие два года, – говорит Сабрина, вытирая заблудшую слезу.

– А что через два года?

– Моя свадьба.

– Зачем мне… – Фрейя замолкает, понимая, чего просит Сабрина. Сабрина, которая никогда не умела правильно выразиться. – Ты хочешь, чтобы я спела на твоей свадьбе?

– Нет, если у тебя будет такой голос…

– А если у меня будет… такой голос?

Вопрос повисает в воздухе, и Фрейю пугает этот вопрос и возможный ответ Сабрины.

А потом ее сестра говорит это:

– Мы придумаем план Б.

Что-то взрывается в груди Фрейи. Желуди наконец зацветают. Они дают семена для новых дубовых рощ.

– Или даже план В, – бормочет Фрейя.

– Починил, – сообщает Алекс, вернувшись с телефоном Фрейи. Экран светится от пришедших за день уведомлений. Все упоминания о ней, количество просмотров, лайки, дела, сообщения, имейлы и пропущенные звонки. Есть голосовые от Хейдена, которые она не станет слушать, и десятки сообщений от мамы, на которые ей придется найти новые ответы.

Телефон продолжает гудеть, оповещая о том, что Фрейя ошибочно приняла за любовь. Среди всего этого шума потерялось сообщение Халимы с номером Харуна. Среди всего этого шума потерялась настоящая любовь.

В тишине этого момента, в святилище этой любви, с Фрейей что-то происходит. Она отделяется от тела, от этой квартиры, от собственной потери и попадает в Харуна. Все его истории, которые ему еще предстоит ей рассказать – о самолетах, Аладдине и Джеймсе, – разворачиваются внутри и становятся ее собственными. Точно так же утрата Натаниэля объединяется с ее собственной. Кажется, что это обуза, но на самом деле все наоборот. Быть обладателем чьей-то утраты – значит, быть хранителем их любви. Разделить свою утрату с человеком – еще один способ отдать свою любовь.

И Фрейя вдруг понимает, что будет делать. Она обнимет сестру, а потом выйдет отсюда и отыщет Натаниэля и Харуна, этих двух незнакомцев, что вошли сегодня в ее жизнь и показали, как выглядит настоящая любовь. Она понятия не имеет, где они, но если Хейден Бут чему и научил ее, так это тому, что если чего-то сильно хочешь, то найдешь чертов способ это сделать.

Фрейя их найдет. Остальное уладится само собой. Она набирает Харуну сообщение: «Скажи, где тебя найти».

Порядок утраты

Часть 11

Харун

Последний раз я видел Джеймса в погожий весенний денек, настолько же теплый и ласковый, насколько холодным и неприятным был день, когда он нашел пятидесятидолларовую купюру. Деревья цвели. Женщины в городе ходили в платьях, а парни – в майках, в той или иной степени оголяя свои совершенные тела.

Мы встретились в парке. Джеймс выглядел счастливым. Он болтал о получении вида на жительство после прожитого в Нью-Йорке года, как сможет осенью начать учебу в колледже Ла-Гуардия и что у них есть программа управления общественным питанием, хотя это не совсем то, чего он хотел, но, возможно, удастся перевестись в кулинарный институт.

Я слушал его вполуха. За день до этого Амми составила список подарков. Мне нашли портного для пошива парадной куртки. Мой паспорт вернулся из консульства с вклеенной визой.

Я переписывался с Амиром каждый день. А когда осознал, что он наделал, очень сильно разозлился: как он посмел? Кто дал ему это право? Но потом понял, что я сам. Будучи трусом, я ослабил контроль. Но мой кузен оптимистично относился к сложившейся ситуации.

– Я тебе надоедаю? – спросил Джеймс.

Я вернулся в реальность.

– Что?

– Я тут с тобой разговариваю, но, готов поспорить, ты ни слова не повторишь.

– Кулинарный институт, – произнес я. – Два слова.

Он покачал головой.

– Ты рассеянный. – Он показал на парней без рубашек, загорающих на лужайке. – Не знай я тебя, решил бы, что ты мне изменяешь.

Он был в корне не прав – сладенькими я интересовался только в рамках эстетики – и в то же время попал в яблочко. Разве свадьба с кем-то другим – не определение измены?

Он дразнился, пока не заметил выражение моего лица. Тогда поник.

Но не был опустошен. Пока что. Он еще несколько часов не скажет, что я его огорчил – разбил ему сердце. В тот момент он подумал, что я, возможно, мутил с другим парнем.

– Дже… – заговорил я.

Он выставил руку.

– Ты все еще хочешь быть со мной? – Я больше ничего другого и не хотел. Я кивнул. – Тогда я не хочу знать. Делай то, что считаешь нужным. Я твой первый и планирую быть последним, но если тебе нужно выяснить, что ты упускаешь, то я не стану тебя останавливать.

В этом весь Джеймс. Дал добро на измену, чтобы я убедился в своей любви к нему. Потому что он был бескорыстным и храбрым и любил меня.

– Только предохраняйся, потому что я не хочу подхватить какую-нибудь гадость, – добавил он.

– Не подхватишь, – заверил я.

– И ни в кого не влюбляйся, потому что я этого не вынесу.

– Обещаю, – сказал я.

Я позволил ему думать, будто мучу с каким-то парнем, а себе позволил думать, что раз он не против моих отношений с другим парнем, может, поймет и мои отношения с девушкой, с которой я даже не буду спать – по крайней мере, не часто – и которую точно не буду любить.

После этого мы отлично провели день. Прикорнули на лужайке в Центральном парке, купили еду на халяльной тележке, которая нравилась Джеймсу больше всего, и дошли до верхней части парка, где любили друг друга всякими известными нам способами, укрывшись под листвой и папоротниками и наслаждаясь приветственным весенним ветерком.

Джеймс обычно болтал во время секса, но в тот день, угнетенный моей мнимой изменой, он был тихим. Я же, обычно молчавший, был настолько переполнен любовью, страхом и болью, что кричал.

– Только попробуй найти кого-то лучше меня, – сказал он после. Затем грустно улыбнулся, и я понял, что женитьба на девушке, чтобы скрывать Джеймса от своей семьи, не то же самое, что мутить с каким-нибудь сладеньким.

– В следующий четверг, – пророкотал он, когда мы обменялись последним поцелуем под вишневым деревом, прежде чем он отправился на окраину города, а я – домой. – Снова в парке, если погода позволит.

Как легко было бы сказать «да». Выжать еще денек. Придумать объяснение, почему меня не будет шесть недель. Продолжить морочить Джеймсу голову, пока не раскрылся. Продолжить заставлять его думать, что у нас есть будущее, когда сам знал, что его нет.

Я положил руку на грудь Джеймса. Его сердце сильно билось под кончиками моих пальцев – его открытое, любящее сердце, жаждущее укрыть меня, мои секреты, мои комплексы и даже мою неверность. Жаждущее заплатить за то, о чем заботилось.

Мое сердце было дефектным не потому, что я любил не того человека, а потому, что билось в груди труса.

Но даже у труса есть пределы. Даже дефектное сердце отличает хорошее от плохого.

Я обхватил его лицо и притянул к себе, как сделал он в тот раз, когда мы впервые поцеловались.

– Я должен открыть тебе секрет, – прошептал я.

И в тот прекрасный момент, до того как я снова заговорил, передо мной было лицо Джеймса, совершенное, выжидающее, такое жаркое, теплое и наполненное оптимизмом, что вернется весна, что солнце будет нас согревать, жаждущее принять мой секрет, как он принял меня.

Глава 9

Разбитые сердца

Харун всегда знал, где найти Джеймса. Когда он прыгал с одного дивана на другой, от кузена к тете, Харун выведывал местоположение последней ночлежки и запоминал его наизусть. Он чувствовал себя лучше, если знал, где найти его на случай пропажи.

Он мог в любое время пойти в квартиру тети Джеймса. Мог придумать предлог уйти из дома, доехать на поезде до Манхэттена, затем на метро отправиться на север до самой последней остановки, конечной, как говорил Джеймс, пройти пять кварталов, постучать в дверь и без повода удивить Джеймса.

Но он так не делал.

До этого момента.

Его руки дрожат, когда он нажимает на звонок. Ему нужно многое сказать Джеймсу.

Что признался своей семье и что это было так же плохо, как он думал, но теперь он понимает – может, совсем немного, – что Джеймс имел в виду, когда сказал, что его признание папе стоило негативных последствий. Харун никогда не забудет тот ужас, который за него привнес Натаниэль. Но давящий на плечи стыд, невидимый и тяжелый безбилетный пассажир, путешествующий с ним с девяти лет, начал если не высаживаться, то хотя бы паковать свои вещи.

А это, как сказал бы Джеймс, не мелочи.

И он хочет рассказать ему про Фрейю. Про этот изумительный день. Возможно, он ему не поверит, но Харун включит песню, сохраненную на флешку, и этот голос не оставит сомнений.

Но больше всего ему хочется сказать Джеймсу, что он сожалеет. И что он его любит.

Его впускают в вестибюль, и он поднимается до квартиры 3C. Стучит.

Дверь открывает женщина средних лет в форме медсестры и с висящим на шее бейджиком пресвитерианской больницы.

– Чем помочь? – произносит она.

– Джеймс здесь? – спрашивает он.

Женщина – очевидно, тетя Джеймса Колетта, – смотрит прямо на Харуна. У нее глаза как у Джеймса – такие же каре-золотистые и теплые, но потом она, кажется, понимает, кто он такой, и подозрение обволакивает их, словно облаком, и стирает все тепло.

– Ты? – говорит Колетта. – Ты – это он?

Харун кивает.

Колетта идет к дивану, на котором спит Джеймс.

– Джей, – зовет она. – К тебе пришли.

Есть доля секунды, пока Джеймс просыпается – на его красивом лице отпечаталась подушка, под глазами мешки, – пока он еще парит между сном и явью. Харуну знакомо это состояние, ведь они засыпали вместе в парке, или в тихом углу «Старбакса», или даже в метро, когда Джеймс клевал носом. Ему всегда требовалась минутка, чтобы пробудиться ото сна, вспомнить, где находится. И в это промежуточное мгновение Харун видит, что Джеймс все еще его любит.

Он моргает, и все исчезает, Джеймс бодр и холоден.

– Что ты здесь делаешь?

– Я… я пришел к тебе.

– Я вас оставлю, – сообщает Колетта, сжимая плечо Джеймса.

– Я же сказал, что больше не хочу тебя видеть.

– Я не еду в Пакистан. Не женюсь на какой-то девушке. Я сегодня открылся семье. – Слова срываются с губ в запыхавшемся признании.

На лице Джеймса мелькает интерес, и он немного расслабляется. Кивает. Это всего лишь начало.

– Как прошло?

– Как и ожидалось.

Джеймс снова кивает, как будто все знает. И это так.

– И я люблю тебя, мне так жаль. – Харун начинает плакать. Делает осторожный шаг к Джеймсу и опускается на колени. – Мне очень, очень жаль.

Сначала Джеймс стоит прямо как доска, и Харуну кажется, что все кончено, но потом он чувствует, как Джеймс нерешительно касается его головы и говорит ему мягким голосом: «Все в порядке», и появляется надежда, что все, возможно, образуется.

Джеймс нежно поднимает Харуна на ноги и произносит слова, которые ему нужно было сегодня услышать:

– Я тоже тебя люблю.

Но сейчас они звучат по-другому, мрачно, и Харун понимает, что есть «но».

– Но я не могу быть с тобой.

– Почему? Я не женюсь на девушке. И я открылся семье. Чтобы быть с тобой.

– Нет. Ты открылся семье, чтобы быть самим собой. Жить в мире с собой.

– Я не хочу жить в мире с собой, – плачет Харун. – Я хочу жить с тобой. Быть с тобой. Полететь на Фиджи, в Бразилию, куда угодно.

– Тебе придется полететь туда без меня.

– Но ты только что сказал, что любишь меня.

– Люблю. Но ты почти ушел от меня. Назад дороги нет.

– Есть, – настаивает Харун, – я завоюю твое доверие.

Джеймс вздыхает.

– Я бы стерпел, если бы ты изменил мне с каким-нибудь сладеньким. Или даже с девушкой. Но ты планировал улететь. Не говоря ни слова. Я все думаю, если бы я ничего не сказал в парке, открылся бы мне Харун? Или бросил бы меня, как и моя мама?

И при упоминании его мамы Харун понимает, что дело не в поступке, а в обмане. В случившемся с Джеймсом. С его семьей. Может, Джеймс любит его и однажды простит, но никогда не примет обратно.

– Значит, все это было напрасно? – плачет Харун.

– Не напрасно, – тихо отвечает Джеймс. – Просто не для нас.

Джеймс отворачивается от него. Но нет! Харун не может его отпустить. Не сейчас.

– Подожди! – дергает он Джеймса.

Выражение его лица – открытая книга, на нем отражается столько муки, что Харуну хочется сдаться. Если сильнее давить на Джеймса, он причинит ему еще больше боли, больше вреда. Так поступил бы трус.

А Харун очень хочет быть храбрым.

Он отцепляет флешку от ключницы и кладет в руки Джеймса. «Она споет на нашей свадьбе», – однажды пообещал Джеймс.

– Это тебе, – шепчет Харун.

Джеймс с мгновение смотрит на флешку, но не спрашивает, что там. Просто сжимает ладонь, еще раз кивает и отходит в коридор. Харун слышит, как закрывается дверь. Тихий щелчок ставит точку.

В комнату возвращается Колетта, она с болезненным сочувствием смотрит на Харуна.

– У тебя все будет хорошо, – заверяет она.

– Откуда вы знаете? – спрашивает Харун.

– Когда сломанная кость заживает, она становится сильнее, – отвечает она. – То же касается и разбитых сердец.

Харун кивает. Молится, чтобы это было правдой. О его собственном сердце. Сердце Джеймса, Амми и Абу.

Колетта открывает дверь и жестом провожает Харуна на выход.

– Иди к своим людям, – советует она ему.

Спускаясь по лестнице и возвращаясь в лунную ночь, он задается вопросом: кто они, его люди? Джеймс? Уже нет. Его семья? Может, когда-нибудь, но не сейчас.

Харун слышит в небе самолет, поднимает голову и видит «Боинг-737», кружащий над аэропортом Ла-Гуардия, и на долю секунды он снова становиться тем мальчиком, каким однажды был, без секретов, только с любовью. Он моргает и видит Натаниэля, который этим утром прибывает на таком же самолете, весь в секретах, почти без любви.

Веревка вокруг его сердца раскачивается на ребрах.

Харун открывает телефон Натаниэля. Он позвонит его папе, поговорит с Натаниэлем, убедит его, что тот не сделал ничего плохого. Он поможет ему найти Фрейю, чтобы они продолжили влюбляться. Это наименьшее, что он может сделать.

Но вот что странно. В телефоне нет никаких контактов, кроме одного. Он проверяет журнал звонков. Десятки исходящих на один номер. Он набирает его и слышит, как папа Натаниэля просит поделиться хорошими новостями. Сбрасывает вызов и переключается во входящие, но и там всего один номер. Он набирает его и соединяется с автоответчиком офиса судмедэксперта округа Скаджит.

Он снова сбрасывает и открывает путеводитель. Оттуда выпадает листок бумаги. Харун поднимает его и читает.

Гора Фудзи

Виадук Принца Эдварда

Мост Золотые Ворота

Мост Джорджа Вашингтона

80 миль в час. Самый быстрый способ умереть.

Сначала он не понимает смысла записки папы Натаниэля, только ощущает страх ее таинства, которое уже живет в его костях, как собственный секрет в его сердце. Пронзившая его вспышка боли отличается от страха и неуверенности, с которыми он так долго жил. Она выбивает его из тела, а когда он возвращается, все затихает и замирает, и в этот момент все проясняется. Весьма размытый пункт назначения у 175-й улицы, неперезванивающий папа.

– As’alu Allah al ’azim rabbil ’arshil ’azim an yashifika.

Молитва автоматически срывается с губ. Он просит Бога помочь Натаниэлю. Помочь ему найти Натаниэля. Помочь ему найти Фрейю. Помочь им троим исцелить друг друга. Потому что Натаниэль и Фрейя – его люди. И они принадлежат друг другу.

Когда гудит его телефон, он, даже не взглянув, понимает, кто это, и знает, что Бог ответил на его молитву.

Он читает сообщение Фрейи. И отвечает ей, что знает, где Натаниэль.

А потом начинает бежать.

Порядок утраты

Часть 12

Натаниэль

Той ночью, когда я обнаружил папу на полу кухни, я ощутил самое мощное дежавю.

Сначала я подумал, это потому, что он лежал недалеко от того места, где много лет назад упала бабушка Мэри.

Позже, когда приехали медики и даже не попытались его реанимировать или сделать промывание, потому что это было бессмысленно, когда я нашел под кроватью коробку с таблетками, я понял, что дежавю возникло из-за того, что я представлял себе это всю жизнь.

Представлял это, когда ушла мама, а я был слишком маленьким, чтобы осмыслить значение.

Представлял это, когда умерла бабушка Мэри.

Представлял это, когда мы похоронили птенцов и мертвую лягушку. Представлял это, когда он плакал в больнице после моей операции. Представлял это каждый раз, как входил в дом после уроков, видел папу на диване с включенным телевизором и выдыхал тот вдох, который задерживал еще утром перед уходом.

Я представлял это каждый раз, как он говорил мне: «Остались только мы, Нат. Братство двоих». Вот почему я не уехал. Думал, что если уеду – в колледж, к маме, отправлюсь в жизнь, – то однажды найду папу на кухонном полу.

Потому остался. И в итоге все равно нашел его на этом кухонном полу.

Дежавю.

Когда медики забрали папу, я ждал звонков. После смерти бабушки Мэри их было много. Приходили люди. Ее друзья по церкви. Мои кузены. Просто знакомые.

Но через две недели позвонил лишь судмедэксперт, она представила мне токсикологический отчет, который называла «недоказательным». В папиной крови обнаружили опиоиды и бензодиазепин, их количество было небольшим, недостаточным для злоупотребления или заключения, что они приняты намеренно, но она объяснила, что иногда маленькая доза может подействовать самым неожиданным образом.

– В качестве причины смерти мы указываем случайную передозировку, – подытожила она.

«Недоказательный». «Намеренно». Что это значит?

– Что нам делать с телом? – спросила она. Я понятия не имел. После смерти бабушки Мэри Гектор все уладил. Позвонил патологоанатому, нашел ее страховку и договорился с моргом. Я понимал, что тогда он делал то, чем должен был заниматься мой папа, вел себя, как должен был вести себя папа. «Это часть моей работы», – сказал Гектор, хотя я распознал в этом самую добрую ложь. Тем вечером он остался допоздна и вернулся на следующий день, хотя больше нас не обслуживал. «В конце года я переезжаю в Нью-Йорк, – сказал он, вкладывая мне в руку визитку. – Но можешь звонить в любое время. Я записал на обратной стороне свой личный сотовый. Ты всегда можешь найти меня по нему». Я сжал визитку, считая его хорошим человеком, каким он и был, но, оглянувшись назад, я понял, что Гектор задолго до меня увидел в человеке перед собой лягушку в кастрюле.

– Я не знаю, что делать с телом, – сказал я судмедэксперту. Она объяснила варианты, самым дешевым была кремация. Она хотела знать, была ли у папы страховка.

– Это было сделано намеренно? – спросил я.

Еще одна пауза.

– В качестве причины смерти мы указываем случайную передозировку, – ответила она. – Вы сможете получить деньги по его страховке, если она есть.

Я спрашивал не об этом.

– Это было сделано намеренно? – повторил я, и голос сорвался. – Мне нужно знать.

– Мы не можем предугадать намерения, но указываем случайную передозировку.

– Он сделал это намеренно?

Тишина в трубке ужасала, потому что была такой знакомой. Словно интервал времени между вопросом, в порядке ли ты, и ответом, что у тебя все хорошо.

– Иногда, – нерешительно заговорила она, – лучше оставить все как есть.

– И как мне это сделать?

– Ну, просто сделать, – ответила она.

Затем снова молчание. Я слышал, как ей не терпелось закончить разговор. Это не ее работа. Она не психолог. Она – судмедэксперт, сообщающий хорошие новости, что я могу получить деньги с несуществующей папиной страховки. Она хотела, чтобы я сказал ей, что все хорошо. Все хотели от меня это услышать. Хотя знали, что это не так. Как «все» может быть хорошо?

– Вам есть кому позвонить? – спросила она.

Кому? Маме? Последний раз мы разговаривали четыре года назад, когда я сказал, что больше не хочу ее видеть. И причина не в том, что я потерял глаз и боялся, что она заставит меня бросить папу. Я не вписывался в ее жизнь, более того, она не вписывалась в мою. Она горько плакала, обвиняя меня в том, что я всегда больше любил папу. Я не стал возражать. И с тех пор мы не общались. Она даже не знала, что умер мужчина, с которым она меня создала.

Кому еще я мог позвонить? Тренеру, который выгнал меня из команды? Друзьям, которые, заручившись заверениями, что все хорошо, вскоре слиняли?

Гектору, который меня пожалел и, в отличие от остальных, видел наши с папой отношения? Но это было много лет назад, и он здесь больше не жил. А если он поступит так же, как и все остальные? Нетерпеливо спросит, буду ли я в порядке. Этого мне не вынести.

Да и вообще, мне хотелось позвонить лишь одному человеку.

«Надеюсь, новости хорошие», – говорил он снова и снова, когда я его набирал.

Но у меня не было хороших новостей.

«Остались только мы, приятель».

Не «только мы». Только я.

Глава 10

Остались только мы

Натаниэль понятия не имеет, где найти папу. Понятия не имеет, прав ли Гектор, что его можно найти в том месте между жизнью и смертью, где мертвые провожают умирающих. Встречаются ли они в загробной жизни. Если она существует. Или в Бессмертных землях, одном из многих возможных мест, куда, как обещал папа, они вместе отправятся. Узнает ли он правду в ту долю секунды, что отделяет жизнь от смерти? Будет ли это иметь значение?

Будет ли больно?

Падающее с моста тело входит в воду со скоростью восемьдесят миль в час. «Самый быстрый способ умереть», – написал в своих заметках папа.

Господи, он на это надеется.

Молится, чтобы не было больно.

С него достаточно боли.

Он стоит на краю моста и плачет. Плачет, потому что холодно, ветрено, болит голова и он напуган. Плачет, потому что папа оставил его, возможно, намеренно, возможно, не найдя лучшего выхода, и теперь он смотрит на чернильную бездну в надежде найти его там, но не видит ничего, кроме темноты.

Но главная причина его слез в том, что всего на один день он мельком взглянул на ту жизнь, какой у него никогда не было, жизнь, которой он хотел бы жить, жизнь, которой он не может жить из-за отголосков прошлого.

Натаниэль не хочет умирать. И никогда не хотел. Он просто больше не может быть один.

Он слишком долго был один.

Не только те две невыносимые недели, но и годы до этого. Он и папа в доме в лесу. «Остались только мы». Это их братство двоих лишило его способности жить с остальным миром. И сегодняшний день тому доказательство. Лицо Харуна тому доказательство. Даже поцелуи Фрейи тому доказательство.

У него нет того, что может причинить боль. Но вместе с этим вся его жизнь – боль. Папа в роли лучшего друга. Чудак в роли папы. Мама, которая тебя любит. И мама, которая тебя бросает. Это понимание, что где-то там есть такие, как Фрейя и Харун, но до них не дотянуться.

– Пап, ты здесь? – кричит он в пустую ночь. – Ты меня видишь?

Нет ответа, лишь рев машин внизу, а под ним – шум реки, все еще дикой.

В руке он держит то, что осталось, – папин экземпляр «Властелина колец». Когда папа объявил их братством двоих, Натаниэль ощутил себя помазанным. К святой миссии.

Ему было семь. Слишком маленький, чтобы понимать, что братства двоих не существует. Братство – это группа. Армия. Масса людей. Двоих недостаточно. Два человека не могут спасти друг друга. Сколько раз он слышал, что когда один человек тонет, а второй пытается ему помочь, то оба камнем идут на дно? Такое происходит постоянно.

Натаниэль кричит в пустоту, дергая за страницы книги. Переплет очень старый и измятый, клей почти не держит, но книга отказывается сдаваться. Ему удается выдрать лишь несколько страниц.

Боль словно раскалывает его на две части. Что с ним не так? Почему он так недостоин любви? Такой невидимый?

– Пап, ты меня видишь? – кричит он. – Видишь, что ты со мной сделал? Почему?

В ответ тишина, и Натаниэль понимает, что задает не тот вопрос и не тому человеку. Вопрос не в том, почему папа так с ним поступил. А в том, почему все остальные стояли рядом и позволили ему. Его папа ничего не понимал. А как насчет остальных? Почему никто не выключил плиту? Почему его осторожно не достали из кастрюли и не положили на мягкую, усыпанную листвой землю, пока не стало слишком поздно?

Натаниэль сжимает книгу, зерно их больного братства, и со всей оставшейся силой швыряет в пустоту. И в свете луны наблюдает, как трепещут страницы, когда, вопреки законам физики, книга взлетает высоко в воздух и опускается не с восьмьюдесятью милями в час, а плавно, медленно, словно в этот момент гравитация дала обратный ход, позволив Натаниэлю вернуться назад и представить, как сложилась бы его жизнь с другим братством.

В этой версии Натаниэль играет в софтбол раз в неделю на грязном клочке газона с людьми, которые уже знают его имя. В этой версии Натаниэль сидит за большим обеденным столом, не ест масляную лапшу с другим человеком, а в окружении целой группы людей пожевывает еду, названия которой пока не знает, но вкус ему уже известен. В этой версии Натаниэль не соглашается на смерть, а сопровождает других, когда приходит их время, как Гектор делал с Мэри, помогает им озвучить то, чем они хотят поделиться, пока еще есть дыхание, помогает тем, о ком забыли, разрешить вопросы, на которые иногда нет ответа. В этой версии он целует девушку, голос которой слышит, даже когда она не поет.

В этой версии Натаниэль не один.

Потому что сегодня Натаниэль не был один.

Никто из них не был один. После того как они нашли друг друга.

Он находится слишком высоко, чтобы услышать всплеск погрузившейся в воду книги, но точно знает, когда это происходит, потому что в этот момент из глубины его души вырывается всхлип, а за ним и тысячи фунтов горя – больше, чем за всю жизнь. Вот так себя чувствовал Фродо, когда Голлум свалился в вулкан, уничтожив кольцо и раз и навсегда освободив себя от прекрасной и ужасной ноши?

Натаниэль отходит от перил. Он сегодня не увидит папу. Наверное, и больше никогда не увидит. Наверное, никогда не узнает, почему он покинул братство двоих или почему вообще его создал. Возможно, папа просто не знал, что братство двоих – это слишком мало. Нужно больше людей. Матерей, которых простишь и которые простят тебя, мудрых медбратов из хосписа, которые научат сопровождать людей в Бессмертные земли, товарищей по команде, которым плевать, что ты располагаешь одним глазом, потому что знают: секрет хорошего кетчера в том, что он видит мяч мысленным взором. Нужны люди, которые отдадут тебе свою еду, потому что чувствуют твой голод, которые не позволят тебе бродить в одиночестве, независимо от того, сколько раз ты скажешь, что все хорошо, которые будут щелкать перед лицом и ласково шептать на ухо: «Натаниэль, вернись, вернись», пока ты не очнешься.

– Натаниэль, Натаниэль.

Он слышит ее голос. Даже с закрытыми глазами он узнает этот голос. Он слышал его с того дня в лесу.

– Натаниэль, Натаниэль.

Он открывает глаза и видит, что к нему бегут Фрейя и Харун.

– Натаниэль, Натаниэль.

Если это не пение, то Натаниэль не знает, что это.

– Натаниэль, Натаниэль.

Они его видят.

Он их слышит.

Они находят друг друга.

Благодарности

Как и с любой другой книгой, многие помогли мне в работе, но я не уверена, существовала бы она, если бы Кен Райт, Анна Ярзаб и Майкл Бурре не помогли мне найти свой путь. Кен терпеливо и по-человечески провел меня за руку через мой кризис (кризисы) доверия и несколько осечек, пока я снова не нашла свой голос. Анна прочитала ранний жуткий черновик и убедила меня, что эти дети уже отыскали местечко в ее сердце и что нужно поделиться их историями, а потом часами (в буквальном смысле) помогала мне разобраться, что это за истории. А Майкл поверил в меня, когда я сама в себя не верила. Я бы посоветовала Фрейе обратиться к Майклу, если бы он представлял музыкантов (и если бы она была настоящей).

Спасибо всем из Penguin Young Readers, особый поклон Джен Лоха за управление кораблем, Лейле Сейлс за коррекцию, Элиз Маршалл за распространение информации, Кристин Гилсон за то, что сделала из меня игрока в софтбол, и Терезе Евангелисте за сногсшибательную куртку. Дополнительные объятия и благодарность Эрин Бергер, Рейчел Коун-Горэм, Кристине Колангело, Анике Калия, Эмили Ромеро, Элоре Салливан, Фелисити Вэлланс, Кейтлин Уэйлен и всем продажникам, которые борются за выход книг.

Спасибо, спасибо моей маленькой армии читателей, которые заставили меня думать усерднее, копать глубже и помогли подобраться к тому, что напоминает правду: Имам Шаир Абдул-Мани, Арвин Ахмади, Либба Брей, Тамара Гленни, Марджори Ингалл, Фара Джанжуа, Жюстин Ларбалестьер и Жаклин Вудсон.

Спасибо членам LadySwim™ за поддержку, дружеское отношение и энтузиазм. Спасибо бруклинскому обществу мам (и пап) за то, что были моей семьей в родном городе. Спасибо моим родителям, братьям и сестрам, а также родственникам со стороны мужа за то, что были моей семьей. Особый поклон моей сестре, которая работает медсестрой в хосписе, Тамаре Шамхарт, – ты вдохновила на создание Гектора. Спасибо Йосефу Айеле за то, что был частью моей эфиопской семьи. Спасибо Изабель Кириаку за жестокость. Спасибо Лорен Уолтерс за все. Спасибо Эрику Гордону за десять лет всего этого. Спасибо Лорен Абрамо, Кирану Зиглеру и всем остальным из Dystel, Goderich & Bourret.

Спасибо всем продавцам книг, библиотекарям и учителям, которые вложили в руки читателей эти небольшие, доставляющие сочувствие «девайсы», что мы называем книгами. Сейчас вы нужны нам больше, чем когда-либо.

Спасибо всем читателям за то, что были великодушны, любопытны и хотели познакомиться с опытом других людей из книг. Сейчас вы нужны нам больше, чем когда-либо.

Спасибо Нику, Уилле и Денбеле за то, что постоянно вдохновляете меня все делать лучше и самой быть лучше, и за то, что являетесь моей семьей.

Сноски

1

Красноглазый рейс (Red-eye flight) – авиаперелет с вылетом поздним вечером и посадкой ранним утром.

Content

Гейл Форман
Я сбилась с пути

Глава 1 Начало

Порядок утраты Часть 1 Фрейя

Порядок утраты Часть 2 Харун

Порядок утраты Часть 3 Натаниэль

Глава 2 Все хорошо

Порядок утраты Часть 4 Натаниэль

Порядок утраты Часть 5 Фрейя

Порядок утраты Часть 6 Харун

Глава 3 Голод

Порядок утраты Часть 7 Фрейя

Глава 4 Надо делать все правильно

Глава 5 Счастье

Порядок утраты Часть 8 Харун

Глава 6 План В

Порядок утраты Часть 9 Натаниэль

Глава 7 Сокрытие секретов

Порядок утраты Часть 10 Фрейя

Глава 8 По-сабрински

Порядок утраты Часть 11 Харун

Глава 9 Разбитые сердца

Порядок утраты Часть 12 Натаниэль

Глава 10 Остались только мы

Благодарности

Сноски