Ребров Юрий Нестерович

Пуля не дура

Три пули для вице-губернатора

1

— Направо! — негромко скомандовал Морда.

Макаров повернул руль и, выехав на улицу Желябова, остановил «Мерседес» у светофора.

— Опять шнурок развязался, — пробормотал Морда и, нагнувшись, завозился с ботинками. Тут все и случилось.

По крыше «мерса» будто ударили палками. Макаров огляделся в поисках хулигана — стихийного борца с частной собственностью.

Рядом с машиной никого не было, но Макаров краем глаза отметил странную позу шефа на заднем сиденье, и она ему не понравилась.

— Гони! — раздался вопль. — Сука, меня чуть не угрохала! — кричал Морда.

Макаров рванул с места, а Морда дрожащей рукой тыкал кнопки сотового телефона, вызывая «Скорую» и милицию. Проехали перекресток, и он приказал остановиться. Выскочил из машины, размахивая руками, побежал к тормознувшему сзади автомобилю сопровождения.

Макаров обернулся и опытным глазом человека, прошедшего Афганистан и Чечню, определил, что их шефу, Василию Андреевичу Радкевичу, «Скорая» не нужна. Странно вывернутая пухлая рука, широко распахнутые неподвижные глаза, залитые кровью из раны на голове, — бездушное, мертвое тело.

Он поднял голову. В крыше «Мерседеса» светились аккуратные дырки. Макаров насчитал шесть: три над задним сиденьем и три впереди, справо от него, как раз над сиденьем Игоря Торопова, по прозвищу Морда, — начальника личной охраны Радкевича. В спинке сиденья Макаров разглядел входные отверстия. Выглянув из окна, он разглядел сзади, за перекрестком, кирпичную шестиэтажку, зиявшую пустыми глазницами окон. Дом либо шел на слом, либо ожидал капитального переустройства под какую-нибудь фирму. Стреляли наверняка оттуда.

Тем временем с заунывным ревом примчалась «Скорая», из нее мгновенно выскочили два врача, санитары с носилками. Простому смертному такого не дождаться, подумал Макаров, хотя против бывшего шефа ничего не имел. Мужик был что надо, жить бы ему и жить! Врачи быстро убедились, что «наука уже бессильна», но все еще колдовали, демонстрируя как рвение, так и уважение к высокопоставленному телу.

Подкатила машина ФСБ, за ней — с мигалками и сиренами — милиция. Широкоплечий брюнет, то и дело промокавший цветастым платком размером с добрую простыню обильно потевший лоб, долго беседовал с Тороповым, затем подошел к Макарову и, заглянув в блокнот, не то спросил, не то поздоровался:

— Макаров Александр Петрович? Расскажите, только подробнее, что помните, что заметили, и вообще… — он неопределенно махнул платком.

Макаров, как мог, описал происшествие и добавил, что стреляли сверху — не то с крыши, не то с верхних этажей.

— Вон, ваши как раз у того дома бегают, — показал он на суетившихся за перекрестком людей.

— Во-первых, это не наши, а милиция, — брюнет брезгливо покривился, словно откусил лимон, — а во-вторых, где киллер прятался, мы сами определим. Мне интересны не ваши гипотезы, а то, что вы успели заметить. К слову, вы всегда этой дорогой ездили?

К месту работы, домой или на дачу Радкевич добирался одним из многих маршрутов, составленных лично Мордой, то есть начальником службы безопасности Тороповым. Сидя рядом с Александром, он командовал, куда ехать, так что Макаров заранее маршрута не знал. Может быть, знал кто-то из экипажа машины сопровождения?

Вопросы у брюнета иссякли, и он, не прощаясь, а лишь кивнув, поспешил к своим коллегам, производящим «следственные действия»: осмотр машины, опрос случайных свидетелей, видео- и фотосъемку.

Макаров решил, что теперь он лишний, и ретировался, также не попрощавшись.

2

Александр жил один, и это обстоятельство приучило его надеяться только на самого себя: забыл купить пельменей — ужин «отдай врагу», не выстирал рубашку, так хоть новую покупай — шеф не терпел грязного воротничка и вообще неопрятности.

Сегодня, воротясь в свое холостяцкое жилище, Макаров и не вспомнил об ужине. Натянув спортивные штаны с клеймом всемирно известной фирмы «Адидас», сработанные какой-нибудь подмосковной полукустарной фабричкой, он влез в заношенные тапочки и рухнул на лежанку, приобретенную в магазине года четыре назад и называвшуюся «диван-кровать».

К смерти Макаров привык, если вообще можно привыкнуть к необратимому превращению человека. Он видел такие страдания, когда люди молят о смерти, как о счастье. Но то была война, и этим все сказано. А тут ни взрывов, ни стрельбы, ни окопов, ни холодного зимой и раскаленного летом железа бэтээров. Нет, конечно, ежедневно сообщают о налетах, грабежах, заказных убийствах, но чтобы при тебе, на твоих глазах!..

Саша лежал, глядя в пыльный потолок, и размышлял о происшедшем. Еще накануне он радовался, что в его беспокойной жизни настала пора безмятежности и материальной стабильности. Исподволь возвращались привилегии, с коими только что вели смертельный бой вчерашние демократы. Уже сегодня они получили намного больше, чем имели их партийные предшественники. Если те боялись хотя бы за партбилеты, то нынешние не боялись ни бога, ни черта, стремясь обеспечить себе и внучаткам безбедное существование. Кое-что перепадало и ему, персональному шоферу второго человека в городской администрации. И вот на тебе!

Мысли прыгали, и Макаров никак не мог сосредоточиться на чем-то одном. И вообще, как он, прошедший ужасы Афгана и Чечни, мог думать о каких-то дешевых подачках, когда погиб человек, к которому он не только привык, но с которым и сдружился. Он вспомнил подернутые смертной поволокой глаза Радкевича, кровь, безвольно вывернутую руку. Чувство полной беспомощности возникало у него на войне не однажды, и вот сейчас оно вернулось. Саша даже застонал.

Он достал из прикроватной тумбочки пачку «Мальборо». Курить Макаров бросил месяца три назад, так что после первой же затяжки натужно закашлялся. Дым не помог расслабиться, и он выбросил недокуренную сигарету в форточку.

В эту минуту квартиру заполнила соловьиная трель звонка. Саша потянулся было к замку, но, сам не зная зачем, спросил, кто там, и заглянул в глазок. На лестничной площадке топтался верзила в камуфляжной куртке и размахивал телеграфным бланком.

— Почта! Телеграмма вам!

Отчего-то Макаров был уверен, что верзила был не один за дверью. Придав голосу безмятежность, он поинтересовался:

— Не подскажете телефончик вашего почтового отделения?

— Ты что, оборзел? Мне еще двадцать телеграмм разносить, а ты проверки устраиваешь!

В глазке внезапно потемнело. По неписаному солдатскому закону — сперва действовать, а уже потом думать, Александр бросился на пол, и тут же рядом с глазком возникли три аккуратных отверстия.

Дверь была обычной, не стальной, на такую у хозяина пока не нашлось свободных денег, но зато он ее лично добросовестно обил оцинкованным железом. Хотят или не хотят незваные гости, повозиться им придется немало. Макаров по-пластунски подполз к тумбочке, на которой стоял телефон, осторожно, оглядываясь на дверь, дотянулся до трубки и набрал 02.

— …Из «стечкина» шмаляли. — Капитан милиции взвешивал на ладони гильзы, которые нашел на лестничной площадке. Капитан был молод и, по всему, ему нравилось заниматься ликбезом с «потерпевшим». — На стреляных гильзах отпечатков не бывает. Но какие-нибудь следы нароем, будь спок! Сегодня, слыхал, вице-губернатора грохнули. С шестого этажа стреляли. Жильцов на время капитального ремонта выселили, так снайпер там и засел. Профессионал, из автомата с оптикой работал.

Странно получается, думал Макаров, пропуская мимо ушей речи словоохотливого оперативника, в машине меня не тронули, стреляли в шефа и в Морду. Что ж они теперь-то спохватились?! В том, что оба события сегодняшнего дня связаны, он уже нисколько не сомневался. Не сомневался и в другом: чтобы не стать дичью, придется самому становиться охотником. Ну что ж, и этому Чечня его научила…

3

Полковник Сыромятников, начальник столичного УГРО, не терпел самолетов. Еще на земле, когда серебристая громадина лишь собиралась вырулить на взлетную полосу, он начинал корчиться от приступа тошноты. Поэтому, если представлялась возможность выбора, решение было однозначно в пользу железной дороги. Так случилось и на этот раз. Правда, пришлось пойти на крайние меры — визит к стоматологу, который полковник откладывал недели три, мучаясь от боли и глотая без заметной пользы таблетки. Подвиг окупился сполна — на самолет он опоздал, так что без угрызения совести заказал билет на ночной скорый. Таким образом, Сыромятников убил двух зайцев. Во-первых, избавился от необходимости тусоваться с большим начальством — на самолете улетела правительственная комиссия во главе с всесильным вице-премьером правительства, во-вторых, не надо было лишний раз испытывать панический страх перед авиацией. Ну а с начальством еще придется помучиться. Ему, начальству, подавай результат немедленно! С пылу с жару! Раскрываемость заказных убийств — дырка от бублика, а те, которые все же раскрываются, — это в основном если жена за бутылку какого-нибудь алкаша нанимает с целью отправить к праотцам благоверного. Алкаш заказ выполняет и уже через час, пропивая с друзьями гонорар, все выбалтывает. Такого «киллера» и простой участковый задержит. Одна польза — для статистики. Министры страсть как ее уважают. Хлебом не корми, дай на заседании правительства щегольнуть процентами раскрываемости.

Настроение у Сыромятникова испортилось вконец, и оставшиеся три часа он просидел в гордом одиночестве в своем купе на двоих, тупо разглядывая стакан недопитого чая.

На вокзале его ждала белая «Волга» с неискренне радушным майором и молчаливым водителем. Сыромятников любил этот город. Любил его воздушные мосты, клодтовских вздыбленных коней, чугунное литье оград, бронзовых львов, стерегущих покой горожан. Но сегодня, прикорнув на заднем сиденье и стараясь не вслушиваться в монотонный монолог словоохотливого майора, он ни разу не выглянул в окно. Он думал о предстоящих хождениях по мукам. В том, что они предстоят, полковник нисколько не сомневался. Сам он давно расстался с юношескими иллюзиями о романтичной профессии сыщика. Все эти холмсы, пуаро, мегрэ и патеры брауны со своим прославленным дедуктивным методом и лупой, через которую разве что марочки разглядывать, остались в далеком школьном прошлом. Сыромятников давно понял, что успех приходит лишь к тем, кто может вкалывать двадцать четыре часа в сутки. Какая там лупа! Не всегда помогут и оснащенные чудесами техники лаборатории, и всезнающие колдуны-эксперты. Беда в том, что высокое начальство, к сожалению, остается во власти тех самых иллюзий, с которыми он расстался лет тридцать назад. Посему оно считает, что Сыромятникову и его людям достаточно вечерок провести на месте преступления, и злодей будет вычислен. Ну, а ему останется рапортовать «верхним людям» о своих замечательных успехах. Судя по списку пассажиров спецрейса, который доставил в город правительственную комиссию, жизнь полковника не будет сверкать радужными красками.

Возле казенного серого здания областного УВД Сыромятников увидел кавалькаду начальственных лимузинов, и этот пейзаж окончательно испортил настроение полковнику.

4

Полковник Сыромятников чертыхался, то и дело спотыкаясь о сломанные стулья, полусгнившие доски и разбросанные строителями кирпичи. Битый час бродил он по шестому этажу бывшего жилого дома. Трудно было представить, что на этом захламленном пространстве совсем недавно кипела жизнь, рождались и умирали люди, любили и ссорились. Найти что-нибудь важное для следствия полковник не надеялся, тем более что здесь уже побывало немало народа из его племени. И все же он не мог не прийти сюда. Лично осмотреть место преступления — этому правилу он следовал неуклонно вот уже без малого тридцать лет.

Около одного из окон Сыромятников увидел три составленных вместе дощатых ящика, в которых обычно перевозят тушенку. Вот и рабочее место снайпера, подумал полковник. Вполне возможно, что и стрелял он лежа. Впрочем, скорей всего на ящиках он дожидался, когда на улице появится «мерс» Радкевича, и только в последний момент поднялся, чтобы произвести выстрелы. Зачем ему раньше времени в окне светиться?

Сыромятников устроился поудобней на ящиках и взглянул вниз. Обычная будничная улица: спешат пешеходы, сигналят нетерпеливые автомобилисты, вальяжно катят троллейбусы. Сколько же пробыл в засаде неизвестный киллер, о чем думал? О самом «деле» давно все продумано, о путях отхода — тоже. Наверно, о том, как спасти собственную шкуру после выполнения заказа — это тоже задачка не из легких. Заказчики предпочитают обрезать все ниточки, которые могут привести к ним, а потому и киллеры вполне могут стать жертвами «заказа».

По многолетнему опыту полковник свято уверовал в прописную истину — каким бы опытным ни был преступник, следы остаются непременно. Беда, что нередко мимо них проходят, — следователи нынче необстрелянная молодежь. Случается и так, что бесценные вещдоки таинственно исчезают из дела. Хотя ничего особо таинственного в этом нет — в органах работают обычные смертные, их детям тоже кушать хочется, и когда разом предлагают сумму размером в пятилетнюю зарплату за эти самые вещдоки, то многие ли устоят?

Сыромятников тяжело поднялся и направился к выходу. Неожиданно в тени очередной груды строительного мусора он заметил нечто напоминающее обрывок грязной тряпки. Он присмотрелся и недовольно поморщился: громадная серая крыса уткнулась мордой в кирпич и словно заснула после трудов по санитарной уборке этажа. Полковник решил было обойти стороной ненриятную находку, но передумал и достал фонарь. В ярком свете стало отчетливо видно, что крыса была убита. Сыромятников уже не сомневался, что найдет пулю. И действительно, вскоре разглядел кусочек расплющенного свинца. Должно быть, пуля пробила голову крысы и срикошетила от кирпича. Ясно, что попасть в такую мелкую цель с расстояния в двадцать метров может только высококлассный снайпер.

Не мешало бы пошукать среди спортсменов-стрелков, думал он, спускаясь по ветхой лестнице.

В управлении Сыромятникову выделили кабинет какого-то убывшего в отпуск начальника. По старой традиции на стене около стола — портрет «железного Феликса», доисторический чернильный прибор, ежедневник, испещренный фамилиями и номерами телефонов.

Сыромятников тяжело вздохнул, обычно такой вздох он издавал, когда получал приказ жены спуститься в булочную за хлебом, вынул из кармана красный фломастер и вывел печатными буквами: «Радкевич — деловые контакты…»

5

Нина пребывала в состоянии эйфории, хотя надо отметить, что в таком состоянии она находилась частенько. Девушка жила поисками БОЛЬШОГО ПРИКЛЮЧЕНИЯ и нередко из-за этого попадала в весьма рискованные ситуации. Одним словом, как поется в песне: «кто ищет, тот всегда найдет».

— Представляешь, Сашка, подкатывает ко мне на работе мужик и давай клеиться. Мол, не дадите ли телефончик, чем занимаетесь вечерком, ну и тэ дэ. У вас у всех программа не очень-то разнообразная. Один репертуар с детства и до старости. Конечно, наш телефон я не дала…

Нина исповедовала испытанное женское правило: чем чаще говоришь мужчине НАШ АДРЕС, НАШ ТЕЛЕФОН, НАША КВАРТИРА, тем короче путь в загс. Большую часть пути в это учреждение они, по мнению Нины, уже прошли, и теперь девушка размышляла, на какой фамилии остановиться. Она добросовестно пролистала соответствующие страницы Энциклопедического словаря. Среди более или менее известных Макаровых по-настоящему знаменит был разве что адмирал, погибший на легендарном крейсере «Варяг». Нет, решила девушка, Нина Трубецкая звучит куда более аристократично.

Макаров еще находился после сегодняшних переживаний «на нерве» и сначала не обращал на рассказ Нины особого внимания. Собственно, большинство мужиков относятся к рассказам подруг примерно как к шуму холодильника.

— Сегодня, представляешь, — упоенно продолжала Нина, — вдруг встречаю этого самого ухажера возле нашего подъезда, в арке стоит рядом с Хорьком и наблюдает за милицейской машиной. Кстати, не знаешь, к кому менты заявились?

— И что же это за мужик такой? — насторожился Саша.

— Да обычный, в камуфляжной куртке — таких на каждый метр по дюжине…

— С Хорьком, говоришь?

Хорек был типичным отморозком, коих развелось немало в каждом дворе. Мелочевка, шантрапа, рэкетировавшая коммерческие палатки… Нет, такого только сумасшедший мог вербовать в убийцы. Впрочем, Хорек мог быть приятелем или собутыльником «камуфляжного».

Даже допуская, что Хорек «в деле», рассуждал Александр, эта парочка лишь пристяжные. Коренник уже спрятался. Он сделал свое дело и теперь отлеживается на дне. Но по правилам игры — он тоже не в безопасности. Возможно, и за ним идет охота. «Идет охота на волков. Идет охота…» — вспомнилась строчка из песни Высоцкого.

— Ты же меня не слушаешь! — возмутилась гостья, взглянув на отрешенное лицо жениха. — Я как последняя дура перед ним распинаюсь, а он о чем-то своем мыслит. Тоже мне Спиноза, подсвечник мысли!

Нинка считала себя девушкой образованной и полагала, что мужика надо поставить на место в самом начале семейной жизни. Посему разнос предполагался долгий. Пора пришла принять радикальные меры и расслабиться самому.

— Ну, что ты, Нинок, как ты только могла подумать такое? Мы лучше приговорим бутылочку винца. Достал настоящего «Киндзмараули». Не дешевая подделка, а из царских винных погребов!

6

Похороны были по первому разряду: кавалькада иномарок перед кладбищем, горы венков, правительственная комиссия — лицо каждого ее члена тиражировали ежедневно центральные газеты и телевидение, — прощальные речи друзей и товарищей по работе. Интересно, сколько в их речах правды, размышлял Сыромятников. Он стоял в первых рядах провожающих, и с его места хорошо были видны сурово напряженные лица членов правительства.

Что ж, не польститься на Кремль — это уже поступок. Из таких больших и маленьких поступков и лепится человек, чем больше тебе становится известно о нем, тем легче составить его портрет. Черточка за черточкой, штришок за штришком, и ты уже знаешь о нем больше самого близкого родственника, можешь точно сказать, как он поступит в той или иной ситуации, как поведет себя с тем или другим человеком. Отсюда уже рукой подать до мотива преступления, и уже совсем рядом маячит тот, кому выгоден его уход со сцены. Сильно мешал кому-то Радкевич, отказавшийся войти в когорту кремлевских небожителей. Совсем не исключено, именно те, кому он мешал в городе, старались вытолкнуть его в Москву. Радкевич отказался, и его пришлось уничтожить.

Первую страницу своего блокнота с видами древнего города Киева Сыромятников уже заполнил. Но пока полковник был лишь в самом начале пути. Люди, нужны были люди, возможно, из тех, что толпились вокруг Радкевича — сослуживцы, родственники, хозяйственники, с кем его связывало множество ниточек, и надо было тянуть за каждую — а к цели вела только одна. В этом деле Сыромятников здорово надеялся на майора Кондратьева, который прилетел из Москвы по его просьбе. После благополучно закончившегося дела о трехшиллинговой желтой марке подполковник благоволил Сыромятникову, уважая фундаментальное знание им современной криминалистики, в чем полковник был не очень силен, полагаясь больше на свой тридцатилетний опыт.

Пожилой мужчина с залысиной, отчего лоб казался особенно большим, наклонился к соседу и что-то прошептал, кося глазами. Харламов, узнал его Сыромятников, вспомнив словесный портрет Кондратьева, успевшего «сфотографировать» всех людей, часто общавшихся с Радкевичем. Петр Спиридонович Харламов был человеком, с которым вице-губернатор встречался, пожалуй, чаще, чем с остальными. Понятное дело: Харламов ведал жилищным строительством города, а это — извечная головная боль руководства. Строительство — огромные деньги, чуть не треть всего городского бюджета. За подрядами на сооружение зданий охотятся многие. Чиновники, от которых зависит распределение подрядов, жируют, получая сумасшедшие взятки. Но если даже допустить, что перепадало и вице-губернатору, сомнительно, чтобы «заказ» исходил от его верного оруженосца, коим по праву считался Харламов. Конфликтов между ними не случалось, место вице-губернатора Петру Спиридоновичу не светило — уже давно ходили слухи о его скором уходе на заслуженный отдых. В силу всех этих причин полковник напротив фамилии Харламова даже не поставил вопросительного знака.

Дальше в блокноте Сыромятникова следовало два десятка сотрудников, с которыми Радкевичу приходилось общаться на службе. Были в этом списке и молодые голодные волчата, коим он изрядно мешал делать карьеру. Способы продвижения по службе известны — уходит на пенсию большой начальник, и начинается передвижка на всей иерархической лестнице, создается новое управление. Опять же бурное движение начинается, когда снимают руководителя, и тут важно суметь в нужный момент подвернуться под руку. Сие известно со времен Древнего Рима, и, разумеется, эти молодые ребятишки были весьма заинтересованы в уходе вице-губернатора навсегда. Но заинтересованность — это одно, а заплатить за такую «услугу» (тысяч сто «зеленых» — меньше ни один профессионал не возьмет) — совсем другое. В общем, в списке значились имена тех, кто имел (скорее всего) такие деньги, но не был заинтересован в смерти начальника, и тех, кто о его уходе любым способом мечтал, да не имел средств для осуществления мечты. А стало быть, предстояла самая «малость» — дополнить список теми, кто мог и хотел. Их имена, Сыромятников в этом не сомневался, скоро появятся, но последующая разработка — это опять время. А начальство и так смотрит на него, несчастного, как бык на красную тряпицу. Полковник вздохнул и скосил глаза на Кондратьева. Тот стоял с подобающей обстоятельствам физиономией и с подчеркнутым вниманием вслушивался в речи рыжеволосого оратора.

— Смерть вырвала из наших рядов замечательного руководителя, чуткого, отзывчивого товарища, Гражданина с большой буквы. Многие из нас, собравшихся в этот скорбный час, имели честь дружить с Василием Андреевичем. Мы расцениваем его убийство как политическое преступление, осуществленное на деньги тех, кто хотел бы остановить поступательное движение нашей страны к новому демократическому государству. И пусть они знают, что мы не остановимся ни перед чем, что все виновные в бандитской акции получат по заслугам. Это долг всех нас перед памятью друга. Земля тебе пухом, дорогой Вася!

Как нынче все переменилось в стране! Едва не каждое убийство имеет за собой, как правило, исполнителя и заказчика. Но сложность раскрытия увеличилась от этого не вдвое, следуя законам элементарной арифметики, а во много раз, потому что если в конце концов тебе посчастливится и ты найдешь исполнителя, то от него к заказчику — идти и идти. На траурном митинге снайпера не было — точно, но заплативший ему за три точных выстрела как пить дать шел с печальным лицом в похоронной процессии, и в свежую могилу и им была брошена горсть земли…

Кондратьев стоял поодаль от начальника и тоже вглядывался в лица пришедших на похороны. В отличие от Сыромятникова со многими он уже успел побеседовать, и сейчас они, так ему, во всяком случае, казалось, смотрели на него с затаенной надеждой на то, что уж это преступление будет раскрыто. Приучили людей авторы занимательных детективов смотреть на сыщиков как на волшебников. В юности Иван побывал на выступлении популярного в те времена артиста оригинального жанра Куни. В его репертуаре особенно запомнился будущему сыщику номер «Найди вора». Артист уходил со сцены, а специальное зрительское жюри, посовещавшись, прятало у одного из зрителей, как правило в самом далеком уголке зала, какой-нибудь предмет. Артист возвращался, гасли все огни и прожектора, и в полной темноте Куни водил по рядам лучом карманного фонарика. Его свет выхватывал из темноты зала лишь лица: взволнованные, испуганные, застывшие в ожидании чуда. Наконец луч останавливался на одном из них, и артист торжественно провозглашал:

— Вор!

Сюда бы этого циркового следователя с его волшебным фонариком. Только чудес не бывает. Каких только экстрасенсов, магов, колдунов, ясновидящих не привлекала полиция для раскрытия преступлений, но результатов они добивались разве что на страницах бульварных газеток, которые и живут-то во многом за счет всяческих НЛО, снежных человечков и прочей экзотики. Почитать можно, да толку на грош!

Печка, от которой начинают танцевать все сыщики мира, — это мотив. Первым делом ищи того, кому выгодно. Бытовую версию отбросили быстро: Радкевич слыл отменным семьянином, трудоголиком, а когда трудишься, не вылезая из кабинета чуть ли не двадцать часов в сутки, времени «погулять на стороне» просто нет. Сходились московские сыщики и в том, что никто из сотрудников убитого не имел основания желать его смерти. И уж во всяком случае не стал бы тратиться на киллера. Но ежели бытовую версию отбросили и забыли, то «служебную» пришлось разрабатывать до конца, и Кондратьев педантично копался в анкетах, беседовал с кадровиками, разбирался с неясными вопросами, вел нудные разговоры с сослуживцами Радкевича. В Москве Кондратьев вел титаническую борьбу за каждого лишнего оперативника; смирясь с хронической нехваткой людей, он мечтал о том дне, когда не надо будет ходить с поклонами к начальству смежных отделов, выпрашивая «единицу» хоть на время. Но, оказывается, обилие людей, занятых, как говорится, оперативно-розыскными мероприятиями, тоже не есть благо. Оно только мешало Кондратьеву, не давало сосредоточиться. Он жалел Сыромятникова, которому приходилось ломать голову, придумывая каждому задание. Капитаны и майоры скитались по этажам окрестных домов в надежде найти свидетеля, что-либо видевшего или, на худой конец, имевшего в отношении кого-нибудь подозрения. Не осталось в районе ни одной старушки — как известно, это самый полезный для милиции народ, — с кем не потолковали бы оперативники. Задействовали всю агентурную сеть, имевшую контакты с местными преступными группировками. Но те и сами не прочь были разобраться с киллером, который привлек в город армию милиции. Понятно, ничего хорошего от такого изобилия местной братве ждать не приходилось. Запустят невод да выволокут всякую рыбешку: и «шестерок», и боевиков, а то и до паханов доберутся.

Одним словом, не было печали…

7

Хорек вошел в арку и закурил. Привычка баловаться сигаретами в укромных местах сохранилась еще со школьных лет, когда он дымил сворованными у отца папиросами в туалете. Прошли годы. Кореша тусовались в дорогих кабаках с боевыми подругами, дымя заморскими сигаретами, а он по-прежнему предавался пагубной привычке в темных местах. Он будто слился со щербатой, словно в оспинах, стеной и сам напоминал каменный выступ, исходивший сизым дымом, еле заметным в сумерках. Раньше за детские шалости его ждал отцовский ремень, теперь и «шалости» стали другими, и наказание покруче. После одной разборки он целый месяц провалялся в больнице. Спасибо еще, что «Скорая», вызванная перепуганной насмерть старушкой, подоспела вовремя, пока он совсем не истек кровью.

Хорек — по паспортным данным Василий Егорович Хорьков — был обязан кличке своей настоящей фамилией. Жилистый, с развернутыми крутыми плечами и накачанными бицепсами, он скорей напоминал быка. Сходство дополняли вывернутые негритянские губы, расплющенный нос и маленькие, широко расставленные свирепые глазки.

Но господь бог пошутил, вдохнув в могучее тело трусливую душу зайца, которому повсюду чудится бегущая по его следу свора собак. На разборки его брали, дабы устрашал своим видом явившихся на «стрелку» конкурентов. В силу вышеизложенного, когда от противоположной стены арки неожиданно отлепился некто и коротким ударом послал громилу в нокдаун, Хорек запаниковал и перешел на сиплый шепот:

— Ты че, ты че, в натуре? Я ж к тебе, блин, ничего не имею… — И добавил в слабой надежде уж совсем нелепое: — Может, обознался, а?

— Разве тебя, гнида, перепутаешь? Разве что с дерьмом в колхозном сортире!

— Ты осторожней на поворотах, не то рога враз обломаю! — Хорек и сам не верил серьезности своих угроз, брякнув скорее по привычке, чем подумав.

— Ну что ж, давай обламывай, — усмехнулся Макаров и сунул руку в карман, чем вконец перепугал Хорька.

Избавиться от железной хватки тот не мог, и тогда Василий прибег к испытанной тактике — жалобно заныл:

— Ну, что я тебе сделал? Чего надо?

Во дворе появился прохожий с черным пуделем на поводке. Макаров приобнял Хорька, словно закадычного приятеля:

— Что надо, спрашиваешь? Так вот, шустренько доложи мне о своих корешах, что пасли меня вчера.

— А-а-а, эти… Так я их и сам не знаю. Подгребли и справку наводят, где тут, мол, водила губернатора проживает? Я, поверишь, спервоначалу не понял, о ком базар. А тут приканал пахан наш, Толик Сбитень. Помоги, говорит, людям, они в замазке не останутся, нужда придет — тоже помогут. Мне чего, жалко, что ли. Сказал, где живешь, когда домой заявляешься.

Хорек подумал, прикидывая, миновала ли опасность, и добавил:

— Так они ж все это узнать могли у любого и без меня.

— И больше ничего не спрашивали?

— Да нет, зашли в твой подъезд, и все.

— И ты с ними…

— Какой мне интерес? Это ваши дела, у меня своих — выше крыши.

Глазки у Хорька подозрительно блестели, и Макарову показалось, что тот что-то скрывает.

— Ты мне лапшу на уши не вешай. Чтобы ты и ничего не разведал? К хате моей ты не подходил, ладно. А вот что попросили тебя на стреме постоять, пока со мной разберутся, а ты не согласился — ни в жисть не поверю.

Насчет «постоять на стреме» Сашка добавил просто так, но по тому, как отвел глаза Хорек, понял — угадал.

— Ну ты сразу — «на стреме»! Они, это, на новой тачке приехали. Погляди, говорят, чтоб, значит, никто… Бутылку посулили, чего отказываться?

— Хорошо. Допустим, на первый раз поверю. Даже дверь не заставлю ремонтировать…

— А дверь-то при чем?

— Дырок понаделали.

— Неужели стреляли? То-то, я смотрю, сыпанули они из подъезда… Я сначала забеспокоился, а тут и ты вышел.

Хорек подумал малость и решил укрепить к себе доверие.

— А главного вроде я раньше встречал на Желябова в гастрономе…

— Ну вот и помотайся по окрестностям, разузнай все, что сможешь, о моих гостях.

— Так я с дорогой душой, — обрадовался Хорек. — Из-под земли отрою, а ты уж своим охранникам про меня помолчи. Научились, суки, душу выворачивать наизнанку, хочешь не хочешь, а под чем хошь подпишешься.

Макаров понимал: Василию Егоровичу Хорькову нет никакого смысла темнить. Кому же охота попасть в поле зрения сотрудников охраны вице-губернатора. Нынче и в милицию-то загреметь — рисковать здоровьем, а служба безопасности покруче будет. Но Макаров понимал и другое — он был в жестоком цейтноте. Пока банда с ним не разберется — покоя ему не видать. Правда, могут испугаться волн, поднятых убийством Радкевича и неудачным покушением на него самого. Но на дне они пролежат недолго. Охота продолжится, рано или поздно продолжится. А раз так, то надо первым нанести удар.

Эх, не думал старлей Макаров, что придется вспоминать уроки спецназа!

8

— Черт побери все начальство на этой земле! Сыромятников тоскливо слушал телефонные звонки, грустно сознавая, что хочешь не хочешь, а поднимать трубку придется. Часы показывали четверть второго ночи. Из ванной доносилось пение Кондратьева, хотя, впрочем, пением душераздирающие вопли подполковника мог бы назвать разве что пресловутый медведь из известной поговорки.

— Все! Возвращаюсь в Москву и подаю рапорт об уходе на заслуженный отдых. — После телефонного разговора Сыромятников переполнился праведным гневом и задыхался от злости. — Звонить в два часа ночи, чтобы спросить, как дела!

— Так они должны ответить на этот же вопрос своему руководству. Оно тоже может позвонить, хоть на рассвете. — Кондратьев вылез из ванной и приводил в порядок непокорную шевелюру.

— Я и говорю: построили пирамиду, а мы с тобой ее основание. Ну, что нового сегодня нарыл? Все равно теперь без таблеток не засну, так что давай займемся делами.

Святое правило оперативников, не раскрывать источники информации. Ведь нередко имя, ненароком оброненное слово могут помочь в расследовании. Но так бывает, когда преступление касается мелкого фирмача, убийства «челнока» или залезшего в долги банкира. Когда же следствие объявляет тысячное вознаграждение, разумеется в зеленой валюте, или преступление совершено в отношении человека масштаба Радкевича, у расследования совсем другой сценарий. С утра до поздней ночи в управлении не смолкают телефонные звонки «очевидцев», Кондратьеву в таких случаях приходила на ум история с бревном, которое на первом субботнике тащил вождь мирового пролетариата. Подсчитано, что тех, кто помогал ему в этом деле, более двух тысяч человек. По трем телефонам, выделенным щедрым местным руководством, сотрудники управления, сменяя друг друга, выслушивали рассказы претендентов на вознаграждение. Кроме этого, масса людей просилась на прием к следователям, чтобы поделиться своими подозрениями. Причем все требовали непременно следователей и оперативных работников по особо важным делам. Меньший ранг их не устраивал. Если телефонные звонки алчущих долларового вливания, как правило, не стоило даже выслушивать, то каждое появление в кабинете Кондратьева должностного лица, желавшего изложить свою версию, требовало доскональной проверки. Иван быстро набился угадывать тайный подтекст доносов — иначе рассказы «ходоков» и не назовешь.

— Понимаете, чисто криминального участника этого злодеяния вам легче найти. — В наряде от Кардена начальница Финансового управления совсем не смотрелась в скромном кабинете мелкого милицейского начальника, который выделили московским гостям. — Но кое-какими соображениями хотелось бы поделиться. Немного теории. У любого грамотного руководителя высокого ранга имеется своя собственная финансовая империя. Маленькая или крупная — другой вопрос. Если нет собственной империи, то группа финансовой поддержки наличествует всенепременно. Петр Спиридонович Харламов не просто грамотный работник, он профессионал высочайшей квалификации. Под его руководством была создана инвестиционная компания «Гранд Аура». Понятно, руководят ею его ближайшие друзья и сподвижники, прошедшие с ним огни и воды, Аркадий Евгеньев и Николай Кмох. По документам ее учредил Фонд защиты частной недвижимости, который возглавляет опять же, говоря на вашем языке, кореш Харламова бывший зам Совмина СССР Николай Иванович Серов. Кстати, под его руководством Петр Спиридонович начинал карьеру. В свое время, лет пять назад, с помощью своих связей он получил крупный кредит сроком до 2004 года. 14 миллиардов рублей. По моим подсчетам, за это время они превратятся, как минимум, в 50 миллиардов. Причем кредит был оформлен как беспроцентный, а как это называть, если не взяткой? Теперь подумайте сами. Василий Андреевич заставил Харламова отодвинуться в сторону от компании, так как государственным чиновникам по Указу президента нельзя заниматься бизнесом. А речь идет о деньгах немалых. Только от вложений на рынке ГКО Харламов получил триста тысяч долларов за три месяца. Вы улавливаете мою мысль?

Областная финансовая богиня многозначительно посмотрела на Кондратьева, но он молчал, и она не выдержала:

— Вы же понимаете, как должен был ненавидеть Радкевича Петр Спиридонович!..

Информация была интересна, хотя Кондратьев отлично понимал, что деньги, крутившиеся в инвестиционной компании «Гранд Аура», далеко не повод для «заказа». Ну что из того, что Радкевич запретил заместителю заниматься бизнесом? Кстати, тот им и не занимался, лишь помог организовать инвестиционную компанию, а уже ее непосредственное руководство добросовестно перечисляло на его счет соответствующие суммы, и помешать этому никто не мог. Разве что привлечь к расследованию Генеральную прокуратору. Но этого Радкевич, как выяснил проверявший версию Кондратьев, делать не собирался. С Харламовым у него были отличные отношения. Между прочим, сам Петр Спиридонович, в кабинет которого подполковник наведался на следующий день после визита финансовой богини, не подозревая о доносе, столько рассказал об учрежденных ею компаниях, что пришлось задействовать целую команду на раскопки фирм, процветавших под бдительным и благожелательным оком чиновников.

Работа в этом направлении еще продолжалась, список нарушений рос снежным комом, но Сыромятников и Кондратьев по-прежнему были уверены, что «заказчика» надо искать в другом месте. Изредка Кондратьеву хотелось, как в детской игре, крикнуть «тепло», но, поразмыслив, он в очередной раз убеждался, что пока «холодно».

9

Хорек выполнил обещание и уже на следующий день после разговора радостно доложил:

— Нашел!

Обрадованный, что отделался легким испугом, он настолько осмелел, что вместе с Макаровым наведался на Желябова и, проторчав два часа в гастрономе, превратившемся ныне в супермаркет «Колибри», дождался-таки парня в камуфляжной куртке. Церемонии светского знакомства, конечно, не состоялось. Просто Хорек, побледнев от волнения и страха, прошептал, скосив глаза в сторону «объекта наблюдения»: «Он самый, не сомневайся. Его, я узнал от братков, Мишкой Витебским кличут. Только учти — я в стороне, как договаривались. Лады?». «Линяй!» — милостиво разрешил Сашка, и Хорек мгновенно затерялся в толпе покупателей.

Парень в камуфляжной куртке, судя по всему, был в супермаркете своим человеком. Продавщицы приветливо ему улыбались, предлагая самый свежий товар. Впрочем, «товар» Витебского интересовал лишь укупоренный в эффектные бутылки. Только когда вместительная спортивная сумка доверху была ими заполнена, он расслабился и кинул в нее три банки греческих оливок, упаковку французской ветчины и копченую курицу.

«Похоже, банкет намечается», — решил Макаров и не спеша направился к выходу. По опыту он знал, что человек чаще всего пытается обнаружить «пастуха» среди тех, кто идет сзади. Так и случилось, Мишка то и дело исподтишка оглядывался, наклонялся, будто поправляя шнуровку ботинка, а сам пытался засечь преследователя. Делал он это неумело, и пасти его для профессионала не составило бы труда. Александр профессионалом себя не считал, но тактику выбрал правильную — Витебский вообще не обращал внимания на идущих впереди. Перед переулками Макаров тормозил возле какого-нибудь магазина и дожидался Мишку. Если тот не сворачивал, он снова его обгонял. Так они и шли до следующего поворота. Александр увлекся этой игрой и когда в очередной раз оглянулся — Мишка пропал. Только этого не хватало, упустить «объект», когда до цели оставалось два шага. В этом Макаров не сомневался — было бы расстояние от супермаркета большим, Витебский наверняка бы сел на троллейбус или взял тачку. Сомнений не было — пропасть Мишка мог лишь войдя в подъезд двенадцатиэтажной башни. И тут преследователю вновь повезло. Витебский копался в почтовом ящике. В нем оказался лишь очередной номер бесплатной газеты «Центр». Витебский мельком взглянул на заголовки и сунул ее в чужой почтовый ящик.

Макаров вызвал лифт, и, когда его двери гостеприимно распахнулись, сзади раздался крик:

— Погоди, мужик, возьми за компанию…

Все развивалось, как и было задумано. На всякий случай Макаров прикрылся журналом, но Витебскому, обрадованному, что не упустил лифт, было не до попутчиков. Он не глядя ткнул кнопку одиннадцатого этажа.

— Порядок в танковых частях! Чуть не опоздал, техника первобытной постройки. Можно полчаса ждать следующего рейса.

Лифт и вправду скрипел всеми своими перетруженными мышцами, карабкаясь вверх. Пришла пора раскрывать карты. Макаров спрятал «Огонек», которым прикрывался, и нажал на кнопку экстренного торможения.

— Не туда жмешь, браток, — не понял Витебский и только тут взглянул на второго пассажира. Сашка мог поручиться, что он сразу узнал его, но ни один мускул на лице бандита не дрогнул. Лишь в глазах промелькнула тревога.

— Да нет, все правильно. Поговорить требуется…

— Так что, в машине и будем базар вести?

— А чем плохо? Никто не помешает, лифт дряхлый, наверно, останавливается на ремонт частенько. Никто ничего и не заподозрит. Верно, почтальон?

— Какой еще почтальон, ты часом не обознался?

— Не боись, все путем. Так, значит, от кого ты мне телеграмму принес? И чем я тебе так не понравился, что сразу из пушки начал палить?

— Нашел, выходит. Может, оно и к лучшему, что сам заявился.

Нет, чего-чего, а крутизны у Витебского не отнять. Еще и говорить не начали, а в руке нож. Только с Макаровым такие штучки не проходили. С грохотом упала спортивная сумка, а следом и Мишка завалился с вывернутой назад рукой.

Александр отодвинул ногой охотничий нож с обоюдоострым лезвием в самый угол лифта и, усевшись на Витебского, быстро прогулялся рукой по его одежонке. Так и есть, за поясом притаился пистолет.

— Для беседы так сподручней будет. Сечешь?

— Будет и моя сдача.

— Вряд ли. Твои кореша на одиннадцатом этаже банкуют, уж если они тебя и хватятся, то побегут в супермаркет искать. А мы тем временем толковище закончим. И кто же тебя так вооружил?

Макаров вытащил из пистолета обойму и бросил его рядом с ножом. Слегка нажал на руку Мишки, и тот сразу же отозвался звериным рыком.

— Больно ручке? — заботливо осведомился Макаров. — Ты не такой уж молодой. Косточки долго будут срастаться. Да и гипс штука шибко неприятная. Согласен?

Мишка Витебский оказался из сообразительных. После еще одного «дружеского пожатия» он сдался.

— Ну хорошо, мужик, со мной ты поладишь, но народ серьезный тебя «заказал». Лучше мотай отсюда, мой тебе совет. Авось забудут, живым останешься…

— Ты говори, а я сам решу.

— Скажу, и обоим нам с тобой кранты. С какой стороны ни погляди — везде не наша карта. Козыри у других на руках.

— На банкет опоздаешь! Тебе сейчас полбанки принять на грудь не помешает.

— Эти полбанки на поминки по нас с тобой будут.

— Скучный разговор ведем. Какая тебе забота — одного похоронят или со мной за компанию? Вместе веселей. — Макаров снова поднажал на ручонку. Не рассчитал, раздался хруст, и Мишка завопил. — Потише, людей переполошишь.

— Морда тебя заказал. Понятно? Что, тоже выпить захотелось?

Макаров прислонился к стенке лифта и задумался. Такого он точно не ожидал. Совсем не ожидал. На полу дергался Витебский, а он вспоминал события последних дней. И ведь что-то крутилось в башке. Ей-ей, крутилось! С какой стати телохранитель наклонился к «бардачку» за секунду до выстрелов шнурки на туфлях завязывать? А может, после? Нет, точно до пальбы пригнулся. И потом странные слова: «Чуть, сука, меня не угрохала». Неужели прав жалко скулящий на полу Мишка и приговор ему тоже подписан?

— Будем считать, что твоя правда. О беседе, сам понимаешь, не резон корешам докладывать. Захотят перед начальством выслужиться, тебя первым замочат. А мне, похоже, спешить надо, так что уж не взыщи, сначала меня на первый этаж подбрось, а на банкет самостоятельно добирайся…

Макаров шагал по улицам и ничего не замечал вокруг. А надо бы — потому что за ним неотступно следовал еще один человек, осторожно прижимаясь на каждом шагу к домам. «Ну, сука, погоди! — ругался в душе Макаров. — Думаешь, в погонах, так на тебя и управы не найдем. Ништяк, разберемся!»

10

— А, Саша-Александр, — обрадовался экс-телохранитель вице-губернатора Игорь Торопов по кличке Морда, пропуская гостя в прихожую. После евроремонта стандартная трехкомнатная квартира напоминала апартаменты мультимиллионера, как их представлял себе Макаров. В ванной голубел заморской плиткой бассейн, наполненный бирюзовой водой. «Должно быть, морская», — подумал Александр, и ему стало совсем не по себе. Он не планировал вести разговор в такой размягчающей и усыпляющей роскоши. Анфилада комнат с картинами в золоченых рамах на стенах, не иначе как оригиналы, тяжелые хрустальные люстры, новенькая, будто лишь вчера из магазина, итальянская мебель. Да, начальство службы безопасности ни в чем себе не отказывало, и, чтобы продлить такое положение дел, убрать двух-трех простых смертных — это не было им большой головной болью. Но Сашке отнюдь не улыбалась перспектива стать одним из них.

— А еще, Саша-Александр, говорят, что от трудов праведных не наживешь палат каменных. Еще как наживешь! Просто экономика должна быть экономной, — рассмеялся хозяин квартиры. — Лет пять мечтал о настоящем ремонте и вот наконец скопил необходимый рубль. Даже на мебель хватило. Понятное дело, и супруга лепту внесла, она у меня в «Пароходстве» управлением перевозок командует. Денежки вполне приличные. Как говорится, курочка по зернышку. Сейчас расслабляются на Канарах с дочкой, так что я, вроде тебя, холостякую…

Морда снова рассмеялся, но смех прозвучал натянуто, чувствовал, что гость не любоваться качеством ремонта начальственных апартаментов заявился.

— О денежках я и пришел поговорить, дорогой хранитель тел Игорь Николаевич… Почем за каждое тело брали?

— Пошутить решил, дело хорошее. Только время выбрал неудачное, баиньки пора нормальным людям. — Теперь в словах Игоря Николаевича Торопова переливалась целая гамма чувств — тревога, испуг, раздражение, угроза. Только радости в этой гамме явно не присутствовало.

— Хотелось бы узнать, сколько за подставу Радкевича вам отвалили? Или, может, вы только снайпера нанять помогли?

— Что же ты такой смелый вдруг стал?

В профессионализме Морде отказать было нельзя, почувствовав, что разговор затевается серьезный, он как бы между прочим выглянул в окно — нет ли у этого смельчака-водилы прикрытия, прогулялся по квартире, будто случайно распахнул входную дверь и даже бросил быстрый взгляд в лестничный пролет. Все эти маневры Макаров легко прочитал и понял, что сморозил глупость и, поддавшись охотничьему азарту, положился на собственные силы. Приходилось блефовать. Он тоже подошел к окну и даже провел рукой по волосам, как бы подавая кому-то невидимому знак приготовиться. «Знак» Морда, конечно, заметил, но вида не подал.

— Правды захотел? Нынче она дорогая, по официальному курсу не купишь. Но чего не сделаешь для бывшего сослуживца…

Ясненько, подумал Сашка, просто так отсюда уже не уйти. Выпускать меня Морде не с руки, а его повязать тоже трудновато. Черт, надо было хоть старый пугач захватить — был у Сашки древний «браунинг», еще от отца остался. Какая-никакая железяка в руках, а все придает уверенности и заставляет противника мандражировать. Но ничего не поделаешь. Как говорят ученые люди, история сослагательного наклонения не имеет. Главное, держаться к Морде поближе, захочет выхватить оружие, есть надежда успеть прием соответствующий провести, недаром на матах и татами сто потов сгонял на тренировках. Но и охранник был не пальцем деланный, наклонился над столом взять сигарету, а через мгновение вместо сигареты в руках уже посверкивала «беретта». Итальянскую пушку предпочитает, осталось лишь со злостью за свою нерасторопность констатировать Макарову.

— Так-то будет поспокойней, нервная система, сам знаешь, не восстанавливается. Это тебе она не потребуется, а мне еще жить придется. Значит, исповеди жаждешь. Учти, это только священники ее каждый день выслушивают, а в твоей жизни она будет первой и последней. Вот так-то! Что ж, Сашенька, кое-что ты отгадал. Снайпера я сам подыскал, про заказчика тебе знать не обязательно и про деньги тоже. Сколько ни есть, все мои! Операцию моя чемпионка сама разрабатывала, я только про маршрут шепнул. Но есть у меня и к тебе вопросик: когда догадался? Думаю, в машине. Пальба началась, и я, мудак, про суку брякнул. Подумал грешным делом, что она и меня за компанию с дорогим начальничком на небо отправить задумала.

Макаров не знал, что ему даст лишняя минута, но надежда умирает последней и единственное, что оставалось, — это, выражаясь языком футбольных болельщиков, тянуть время.

— Да, проболтался, начальник. Но ты же не только посредник, ты заодно еще и меня заказал, так сказать, на десерт. Только тут осечка вышла.

— На каждую старуху… Но сейчас на осечку не надейся, не выйдет.

— Выйдет не выйдет, а только всех не перестреляешь. Мишка Витебский останется, Хорек, так что подрожать и тебе придется.

— Мишку знаю, а что это за Хорек?

— Есть такой зверек, жутко кусачий. Подумать, так и от него можно ниточку протянуть. Менты из Москвы приехали толковые, на них сверху давят. При таком раскладе они за любую соломинку ухватятся. Не мандражируй, время будет обмозговать свое безвыходное положение, — усмехнулся Макаров и почувствовал, что Морда задумался, даже руку с пистолетом опустил. Только расстояние до него — полтора прыжка, в лучшем случае пары секунд не хватит, но, когда пулю поймаешь, тут уже и час значения не имеет.

— Что ж, спасибо, последнюю услугу оказал. Будем и о Витебском и о Хорьке твоем помнить, а ежели кто еще объявится, и его не забудем…

Сашка понял — ловить больше нечего, и приготовился сгруппироваться в прыжке. Прыгать он решил влево. Повезет — можно будет выгадать десяток секунд, укрывшись за громадным креслом, а там еще метр — и прихожая. Шансов спастись — один на тысячу, но что поделаешь, за собственную глупость надо расплачиваться.

Палец Морды медленно лег на курок, но в это мгновение квартиру заполнила трель звонка, напоминавшего тревогу на военном корабле. Должно быть, делая ремонт, хозяин запамятовал поставить модный нынче звонок с присвистом соловья или другой какой пичуги. Секунду Морда прислушивался, размышляя, как поступить, и решил, что приведение приговора в исполнение можно на минуту-другую отложить.

— Ну-ка, шагай впереди, и без глупостей, пуля, она пошустрей будет. Сначала побачим, какого нам гостя бог послал, а там и договорим.

Макаров шел к дверям, ощущая противный холод дула на спине.

— Запоры у меня простые, бояться некого, так что давай орудуй, — приказал хозяин.

Сашка отодвинул задвижку, щелкнул замком… и обомлел — на пороге стояла взбешенная Нинка.

— Значит, это твоя работа? — Для девушки Морда не представлял никакого интереса, в зоне ее внимания был лишь жених. — Я так и знала, что все мужики одним миром мазаны. И где тут твоя «работа» скрывается, а ты, — обернулась к Морде, просачиваясь в комнату, Нинка, — постеснялся бы сводничеством заниматься. Или, может, на пару тут «работаете»?

— Жаль, но что поделаешь, девица твоя из-за ревности своей себе смертный приговор подписала. Ты ж, Александр, понимаешь — не могу я ее в живых оставлять…

Только в этот момент Нинка начала понимать, что происходит здесь совсем не то, что ей казалось. Она побледнела и плюхнулась в кресло, то самое, за которым намечал спасаться Макаров. Шанс один из тысячи еще уменьшился и превратился в такую ничтожно малую величину, что и принимать его во внимание не стоило.

— Не нравится мне эта ситуация. Баб убивать не приучен. С другой стороны, выхода нет. Давай, Макаров, сыграем на ее жизнь. По-честному! Даю тебе пушку, и на счет «три!» стреляем. Кому повезет. Мне — так не будут мучить угрызения совести, тебе — вообще все вопросы снимаются.

Сашка схватил брошенный Мордой «макаров» и впервые за вечер почувствовал нечто вроде облегчения. Морда слыл первоклассным стрелком, в свое время на чемпионатах «динамовских» выступал, но и Сашка в подразделении не последним в стрельбе был.

— Ну а ты, девушка, судьей будешь. Тебе, значит, считать до трех. Задачу поняла?

Нинка испуганно мотнула головой.

— Поняла, так считай!

— Раз…

Макаров оторвался от металла пистолета и вытер мгновенно вспотевшие пальцы о кончик скатерти.

— Два…

Морда небрежно, словно на тренировке в тире, подбросил в ладони свою «беретту», словно прикидывая ее вес.

— Три! — крикнула Нинка и зажала уши ладонями. Макаров нажал на курок, но вместо привычного звука выстрела услышал раскатистый хохот охранника.

— Красиво получилось! Люблю наивных людей, они, Макаров, украшают мир. Неужели и вправду думал, что заряженную пушку дам? Я же тебе уже говорил — мне еще жить предстоит. Сам ты мне эту примочку подсказал, когда начал о Хорьке и Витебском рассказывать. Прав ты, почище работать надобно. Вот я и придумал эту дуэль. Теперь милиция, которую я, не переживай, сразу же вызову, обнаружит «макаров» с твоими пальчиками. Все тип-топ, защищался я в пределах необходимой обороны, а зачем ты и девушку с собой на тот свет утащил — это пусть сыскари версии свои строят. Они это дело любят…

Снова оставался один выход — попробовать обогнать пулю, но тут внезапно Сашка заметил проворное розовое пятнышко, медленно передвигавшееся по стене к Морде. Тому надоело говорить, он уже поднял руку с пистолетом, и в то же мгновение тонко звякнуло разбитое оконное стекло и Торопов тяжело рухнул на пол. Свое тело ему все же не удалось сохранить в неприкосновенности.

— Ложись! — Макаров не услышал собственного голоса. Должно быть, вместо крика он прошептал это слово. Но Нинка услыхала и упала на пол, потянув за собой скатерть, за которую ухватилась во время последней речи их палача.

Но новых выстрелов не последовало, лишь из разбитого окна потянуло свежим воздухом.

— Ты почему меня не предупредил! — запричитала Нинка, совсем забыв, что никто ее и не приглашал в этот негостеприимный дом. — Хотел напугать, да? Ну признавайся, не бойся, ничего не сделаю.

— Да уж того, что с нами чуть не сделали, ты не сделаешь — это точно.

— Послушай, а что это за псих?

— Сходишь на похороны, узнаешь. Давай, Нинок, поскорей ноги делать.

Сашка осторожно выглянул в окно. В соседнем доме уже зажглись огни, лишь на площадке третьего этажа не светилась лампочка. На секунду Макарову показалось, что там промелькнула чья-то тень, промелькнула и тут же исчезла, словно растаяла.

11

Оксана потянулась и выглянула из автобуса. Трехчасовая экскурсия по Вечному городу утомила. Собственно, уже усаживаясь вместе с двумя десятками туристов в комфортабельный экскурсионный автобус, она сомневалась, что выдержит. Но физическая подготовка, как внушал ей бессменный тренер сборной Союза Семейкин, главное дело. И она не подвела, хотя большой спорт Оксана Голубничая бросила лет семь назад, а то и больше. Последний раз выступила за сборную на Европе. Бронзу все же выиграла, но поняла: «Пора завязывать!»

— А тепьер спрьява вы, как это по-русски, наблюдайете театральное здание «Валле». Мы уже ехали мимо зданий «Элизео», «Россини» и «Гольдони». Надо мне заметить, что в них выступают лучшие театральные труппы.

— Арендуют, что ли? — поинтересовался сосед Оксаны, вихрастый мужик с расплющенными ушами, должно быть, в прошлом борец. Мужика звали Василем, и это почти забытое украинское имя сразу же расположило Оксану к дружелюбному и разговорчивому попутчику.

— Да, да, вот именно арендуйют. У нас в Риме мало театров имейют свое место, ну где выступать. Разве что Театро дель опера, Театро дель Рома, Театро чирко, для детишек Театр марионеток. Пиноккио знайете?

— А как же, только у нас он называется Буратино, — немедленно отозвался Василь. Он постоянно опережал остальных туристов, когда надо было помочь гиду, беспомощно барахтавшемуся в волнах великого и могучего русского языка.

— Буратьино? — удивился итальянец непривычному имени деревянного человечка. — Но давайте едем дальше…

Незнание языка гид компенсировал таким обилием названий, фамилий и хронологических дат, что его речь напоминала Оксане телефонный справочник.

— С 1871 года Рим есть столица объединенного Итальянского королевства, с 1946 года столица Республики. В нашей стране самые замечьательные архитектурные комплексы разных эпох. Мы видьели руины римских и императорских форумов. Например, Триумфальную арку Тита, колонну Траяна, Колизей, Пантеон, термы Каракаллы…

— Это древние бани, что ли? — не удержался во время патетической речи гида Василь.

— Да, да, баньи, — уже без обычной доброжелательности буркнул экскурсовод.

Особенно поразил Оксану собор Святого Петра. Огромное сооружение венчало старинную площадь, и гид немедленно предложил всем туристкам сыграть в занимательную игру. Они отходили метров на двести от входа в собор и, зажмурив глаза, направлялись к грандиозному зданию далекого семнадцатого века. Оксана смотрела во все глаза и хохотала вместе с местными зеваками: все участники игры непостижимым образом отклонялись влево, и до входа в собор так никто и не добрел. «Я бы не промахнулась», — перевела в знакомую для себя область Голубничая. Но испытывать себя не стала, слишком устала. Она возвратилась в автобус и откинулась на спинку кресла.

Кажется, целая вечность прошла с тех пор, как она в последний раз выступала на крупнейших стадионах мира. Ушла — и как под воду, прекратились телефонные звонки, бесконечные приглашения на встречи со школьниками, воспитанниками детских спортивных школ, званые и незваные гости. К тому же незадолго до начала перестройки Комитет по спорту выхлопотал ей в Моссовете двухкомнатную квартирку, и, когда Украина стала внезапно зарубежьем, Оксана потеряла старых друзей, не успев завести новых. Подумала-подумала, да и обменяла новое жилье на Киев. Только там не лучше. Бедность, о какой и подумать не могла. Пенсия у матери — 45 гривен. Устроилась Оксана в спортивную детскую школу тренером — 50 гривен зарплата, перевести на доллары — получается пятьдесят. Побарахталась два года с таким бюджетом, а берега все не видно.

И тут Маша Гнатюк подкатилась. В одной команде выступали. Правда, Марийка биатлон работала. Заводная девчонка, Оксана дальше спорта — никуда, а Марийка на всю Украину общественница. Сначала за самостийную Украйну боролась, против кацапов-поработителей. С этой темой и пришла к ней в гости. Пришла и нежданно-негаданно выпаливает: «Канаем, Оксанка, за свободу Чечни воевать!». До ночи тогда просидели, о чем только не говорили. Уболтала все же Марийка подружку. Да и нетрудно было! Чечня с ноготок, не на каждой карте разглядишь, а с каким великаном борется. Украина побольше Чечни, только полвека освободиться не могла. Все на чудо надеялась, уже вся Прибалтика самостоятельность захватила, а «самостийная» все ждала, пока Ельцину не приспичит власть захватить и не устроит он в Беловежской пуще полный раздел Союза. А Чечня крохотулька, а не побоялась со всем миром воевать. Так что ж, нам в стороне оставаться, что ли? Так Оксана и по сегодняшний день не поймет: то ли ее подруга уговорила, то ли она сама себя.

Понятное дело, красивые слова — дело великое, но и деньги положили немалые за их снайперскую работу, пятьдесят «зеленых» в день! Такие бабки разве что в заграничном кино увидеть можно. Правда, грязи на Кавказе насмотрелась досыта, русские лютуют — детей и стариков до смерти забивают, ну и чеченцы головы по своему обычаю чикают у необстрелянных ребятишек. Много они тогда кацапов положили. Конечно, старались без особого зверства — в голову или в сердце. Это прибалтки — их «белыми колготками» прозвали — старались изощряться. Все норовили половые органы у мужиков отстреливать. Уйму народа покалечили. Война есть война, но русские прибалтийских особенно ненавидели, поймают — на куски рвут. Вообще снайперы их достали. Как засекут, так из пушек палят. Марийкину точку снарядом разорвало — хоронить некого!

Жила Оксана по принципу — день прошел, и слава богу. Однако до конца войны дожила, звали вербовщики в Хорватию, но бороться за свободу югославов было не с руки, да и Маришки уже рядом не было — некому уговаривать. Хотела как все люди пожить, тем более деньжат скопила, на раскрутку вполне доставало. Но уже втянулась в риск, со смертью в кошки-мышки играть, заскучала. Только долго скучать не довелось, наведался однажды бывший спортивный начальник и первый заказ сделал. Надо было одного кавказца завалить. Классно сработала! У него охраны, как у президента. Босс из дома выходит, так они шмон во всей округе делали, пришлось из высотки палить. Одной пулей, точно в лоб.

Она после войны снова на Украине поселилась. Куда только не вызывали — на карте городов не осталось. В Новосибирск, в Омск, Москву, в Алма-Ату… Заказывали и бандитов, и банкиров, и фирмачей всех рангов. Даже во Францию пришлось прокатиться. Но последний заказ, пожалуй, потрудней прежних оказался. Заказчик сам не высовывался, через посредника хотел сработать, а посредник не кто-нибудь, а сам начальник охраны заказанного. Они, эти телохранители, все с дерьмецом людишки, даже хранитель главного тела России не удержался. Столько гадостей о шефе понаписал, что в прежние времена его за такое живо к стенке бы поставили. Ну а этот — Игорем назвался, только она быстро его расшифровала, даже про кличку узнала — свои его за глаза Мордой звали, так он за копейку готов был удавиться. Ей двести тысяч «зеленых» от заказчика передал, сдается, что себе он не меньше оставил. Такие людишки ее пугали, Иуда, он во все века Иудой остается, и всегда найдется человек, что предложит ему тридцать сребреников. Поэтому решила заодно с шефом и телохранителя положить.

Но таким везет, впервые в жизни промазала. Хотя трудно было попасть, машина закрытая, пришлось бить через крышу. Три пули начальнику, три — Морде. Вице-губернатор три своих получил, а телохранитель, наверно, подстраховался — знал, когда стрельба начнется, и вперед наклонился. Она уже и билеты заказала, в Италию между прочим, Морда со всеми формальностями разобрался в момент, но пришлось задержаться. Никак нельзя было его в живых оставлять.

Интересно, что это он в своей квартире пистолетом перед каким-то парнем с девицей размахивал? Еще чуть-чуть, и угрохал бы эту сладкую парочку, а может, только запугивал. Теперь уже не узнаешь…

Оксана открыла глаза. Мимо проплывало монументальное здание, поскольку гид безмолвствовал — интереса для путешественников оно не представляло.

— А ты здорово, землячка, покемарила, — сладко улыбался Василь. — Сейчас бы картопляников со сметанкой, а?

— Я бы тоже не отказалась.

— Какие проблемы. У нас по расписанию обеденный перерыв, попросим нашего толмача сделать передых возле какой-нибудь ихней пиццерии. Только раз не по программе, придется свои кровные тратить.

— Нет вопросов, у меня малость валюты имеется. — Оксана улыбнулась, представила, что было бы с вихрастым мужичком, узнай он о ее заработках и счете в женевском банке.

Автобус притормозил возле крохотного ресторанчика, спрятавшегося в глубине искусственного грота. Туристы уселись за некрашеными деревянными столами, и сразу же возник сам хозяин заведения с длинными поседевшими усами и изрядным животиком, прятавшимся под клеенчатым фартуком. Он выпалил словесную очередь, из которой знакомым было всего одно слово — «синьоры».

— Уно, уно, уно моменто… — пропел Василь, подмигивая Оксане. — Простенький язык, только трохи быстрый. Побачимо меню…

— Это у нас меню, у них — карта. Только там тоже ничего не поймешь, давай, Василь, берем первую страницу.

— Так это ж скилько грошей треба, — парень от волнения перешел на ридну мову.

— Не в грошах счастье, сегодня я плачу.

— Богата молода. А чо, мы люди не горди. За угощенье дякую…

«Первая страница» оказалась рыбной. Скользкие, напоминающие соленые маслята, улитки в виноградном вине, багровый омар в окружении неведомой зелени, жареные рыбки, каждая с веточкой петрушки во рту, макрель с корзиночками жареного картофеля и горкой маслин. Официант посмотрел на стол, уставленный блюдами, прибавил к этому изобилию две тарелочки с черной икрой, откупорил литровую бутыль и, плеснув золотистую жидкость в рюмки на высоких ножках, величаво удалился, посчитав свою миссию выполненной.

— Це гарно угощенье. С чого начнем пир?

— Начинать треба с самого начала, — передразнила Василя Оксана и храбро пододвинула к себе блюдо с омаром…

12

Парк спускался террасами к реке. В наступающих сумерках вечнозеленые деревья казались нарисованными на гигантском полотне неба, усыпанного по-южному яркими звездами. Неожиданно из-за горы выпрыгнула луна и проложила по реке серебристую дорожку. Не верилось, что совсем рядом, в каких-то ста метрах, за воротами парка живет своей ночной жизнью огромный город, полыхают рекламы, беснуется на дискотеках молодежь, отлавливают желающих провести ночь в грехе проститутки. Оксана с Василем сидели на мраморной скамье, на которой, возможно, тысячу лет назад отдыхали загулявшие патриции. Было пустынно, современные римляне предпочитали дома дегустировать пиццу и продукцию знаменитых виноградников Калабрии. Нынче, чтобы спасти Рим, потребовалось бы многомиллионное стадо гусей, да и то поднятый ими шум вряд ли заставил бы горожан взяться за оружие.

— Хорошо-то как! — вздохнула Оксана. В такой вечер не хотелось вспоминать о мирской суете, а уж о своей теперешней работе она предпочитала не думать.

— «Тиха украинская ночь»… — вспомнил классика Василь. Он незаметно настороженно взглянул на аллею. Припозднившаяся парочка скрылась за поворотом. Все же тяга к романтическим местам и прогулкам при луне была не чужда и соотечественникам Вергилия. Но, возможно, гуляли вовсе и не дети великого города, а туристы, осмелевшие настолько, что предпочитают индивидуальные маршруты. Но вряд ли об этом думал парень, своими расплющенными ушами напоминавший борца. Он еще раз осторожно огляделся и неуловимым движением накинул на шею девушки тонкий шелковый шнурок. Оксана попыталась вырваться, но было поздно…

Совершающая свою вечернюю прогулку парочка была слишком занята друг другом, чтобы обращать внимание на крепко сколоченного паренька, обнимающего на мраморной скамье подругу. Когда аллея вновь опустела, Василь отодвинул безжизненное тело и выхватил из мертвых рук сумочку. Ее содержимое его удивило.

— Ого, а кохана богатенька была. — Он секунду поразмышлял, комкая пачку стодолларовых купюр в кулаке, а потом решился и засунул ее в бумажник. — Не гоже добру пропадать…

Задание было выполнено успешно, деньги за него он получил еще в Москве, но киллер был жадноватым и не брезговал порой даже пачкой дорогих сигарет в кармане убитого им человека.

13

Сыромятникову по должности полагался вагон СВ, но второе место было свободно, и Кондратьев с радостью перекочевал из своего плацкартного в аристократическое купе с мягкими диванами.

— «Не везет нам в смерти, повезет в любви», — нехорошим голосом пропел полковник. — А на что ты, Ванюша, надеялся? Нам еще в Москве пахать и пахать, пока в этом деле просвет в тучах покажется.

Кондратьев хранил молчание, разбирая спортивную сумку, с которой не расставался на время командировок, так что речь полковника можно было с полным основанием назвать риторическим приемом.

— А вообще нам повезло — убийство телохранителя Игоря Торопова позволило сократить район поиска. Грешно радоваться чужому горю, но этот Торопов, кстати, ты знаешь, его все за глаза Мордой называли, интересно, за что такая кличка? Так вот, благодаря этому убийству сразу цепочка сократилась. Во-первых, расследуя его связи, выяснили, что он частенько контактировал с бывшими спортсменами-стрелками. В том числе с давно отошедшими от активного спорта. Спасибо тебе, ты эти его связи стахановскими методами раскрутил. В поле зрения сразу же попала киевская чемпионка Оксана Голубничая. О чем он с ней толковал по телефону, мы пока не знаем, но телефонные разговоры состоялись дважды. Квитанции отделения связи имеются. Дальше. Оказывается, эта Оксана известна ребятам из ФСБ. Она им изрядно попортила нервную систему своими снайперскими подвигами в Чечне. Доказать мы ничего не можем, но элементарная логика, Ватсон! Радкевич убит снайпером высокой квалификации — факт. С такого расстояния стрелять, и ни одного выстрела — в «молоко», все три — в десятку…

— Так в машине было шесть дырок. — Иван разделался с сумкой и теперь с интересом внимал монологу начальника.

— Шесть… Три предназначались Радкевичу, а три тому, кто сидел на переднем сиденье. Это было обычное место начальника службы безопасности. Следовательно, Торопову. Но тогда он уцелел. Водитель Макаров на допросе показал, что за секунду до покушения Морда, как он его назвал, наклонился поправить шнурки в ботинках. Не будем наивными — знал, стервец, что через мгновенье раздадутся выстрелы, и перестраховался. Боялся, что и в него за компанию…

— Значит, если мы полагаем, что он посредник, то деньги снайпер уже получил.

— Само собой, с какой стати стал бы он его убирать, не получив гонорар? Ну а отработанную инстанцию сам бог велел ликвидировать. Кто хочет лишнего свидетеля иметь? Но, должно быть, Морда здорово киллера достал, если он вместо того, чтобы, как водится, побыстрей исчезнуть, потратил время, убирая посредника. Итак, что мы имеем? Предполагаемого посредника, предполагаемого исполнителя — Оксану Голубничую. Искать в России ее бесполезно — это и ежу понятно. Затем: Торопов водил дружбу с президентом акционерного общества «Пароходство» Филимоновым. Последний год борьба за пакет акций этого общества переросла в настоящую войну. Одних убитых наши местные коллеги насчитали пятнадцать человек. И немудрено, контроль над пароходством — миллиарды, а то и триллионы наших деревянных. Сражения много лет вели тамбовская и казанская группировки. Худо-бедно ладили между собой. Но в последнее время появился новый конкурент — солнцевская братва, и если бы только она! С приходом Радкевича во власть начались разговоры о том, что пора покончить с этим безобразием и передать управление акционерным обществом «Пароходство» государству. Неплохо мы потрудились, но славно отдохнуть, как поется в песенке, боюсь, удастся нескоро. На девяносто процентов я уверен, что Радкевича заказал Филимонов, но докажи! Торопов убит, снайпера надо еще искать и искать, а сам Юрий Борисович Филимонов милейший человек, мухи не обидит, со всеми ладит. И в городе, и в Москве, в коридорах власти. Не придерешься!

Проводник принес чай, две пачки печенья и даже нарезанный тонкими ломтиками лимон.

— Господа, прикажете повторить?

— Спасибо, в случае чего мы позовем.

— Зачем вам утруждаться, я сам через полчасика загляну, если не возражаете…

Когда проводник вышел из купе, Сыромятников задумался, помешал в стакане мельхиоровой ложечкой, которую всегда прихватывал в командировку.

— О таком обслуживании, Иван, мы в книжках о старой России читали, а теперь привыкаем. Как работать, когда любого купить можно?

— Ну, в милиции еще не все друг друга господами обзывают.

— Да не это главное. Недавно смотрел я «Итоги» Киселевские. Там они приводили результаты исследований английских ученых о коррупции в странах мира. А потом табличку показали. Очень, надо сказать, красноречивую. Оказывается, на первом месте мы — даже окрашены в красный, так сказать, революционный цвет. На втором месте — Нигерия. Тех, кто за нами, — и не видать! Даже страны социалистического содружества с нами по коррумпированности не сравнить.

— И сколько же лет мы это чемпионское место будем удерживать?

— Не Ванга я, но, сдается, и от нас это зависит.

А поезд набирал скорость, и до Москвы оставалось добираться еще без малого восемь часов.

Посейдон

День был на редкость жаркий, без единого ветерка. В ленивой истоме ворочалась у причалов кроткая волна, на рейде одиноко дремал огромный, как остров, танкер. К пирсу устало привалился комфортабельный круизный теплоход «Михайло Ломоносов», на котором завершались необременительные таможенные формальности. Скоро на твердую землю неспешно потянулась пестрая стайка загорелых туристов, сплошь из тех, кого называют не иначе как «новыми русскими».

Одним из первых ступил на широкий трап Юрий Борисович Филимонов, невысокий плотный человек с живыми глазами. По бокам и сзади, отделяя его от прочих пассажиров, топали пятеро телохранителей.

Юрий Борисович повернул голову в сторону моря и полюбовался одиноким танкером — последним приобретением ЗАО «Посейдон», коего он был основателем, президентом, а фактически владельцем, поскольку контрольный пакет акций крепко держал в своих руках. «Михайло Ломоносов» также был собственностью ЗАО, но служил не ради прибыли, поскольку таковой не приносил. Белоснежный лайнер стал незаменим в рекламных и представительских целях. Люди, понимающие в делах, денег на это не жалеют.

Едва нога Юрия Борисовича коснулась бетона, как подкатили цугом два джипа и длинный лимузин между ними.

Улыбчивый молодец в легкой ветровке, под которой угадывалась наплечная кобура, распахнул дверцу, и Филимонов нырнул в кондиционированную прохладу. Тут же под трапом оглушительно треснуло, и тот будто подпрыгнул. Воздушная волна резко захлопнула дверцу лимузина и припечатала к ней молодца в ветровке. Трап упал обратно на причал, туристы и туристки неуклюже покатились по ступеням и друг по другу.

Юрий Борисович мельком глянул на растущую у подножия трапа визжащую кучу малу и приказал ехать.

* * *

Как и многие нувориши, Филимонов начал с чепухи. Лет десять назад, когда гражданам разрешили заниматься всем, что не противоречит закону, он организовал в Москве скромное кооперативное кафе на Кропоткинской. А поскольку оно стало первенцем перестройки, то не было льгот, каких не получило бы заведение: и освобождение от налогов, и лучшее помещение, и почти беспроцентный кредит. Чтобы не сколотить капитал в таких условиях, надо быть не просто дураком, а дураком выдающимся. Юрий же Борисович таковым не был, напротив, он обладал немалыми коммерческими способностями. Головное предприятие общественного питания понемногу отрастило щупальца — ресторанчики, оборотистые торгово-закупочные фирмы и магазины. Империя Филимонова росла и пухла на глазах, принося миллионные прибыли.

Но не в деньгах счастье, не хватало Юрию Борисовичу настоящей власти, от которой напрямую зависят судьбы сотен тысяч, миллионов… Нужна была Большая Власть, войти в которую — дело непростое и, более того, — опасное. Сколько добрых молодцев полегло в борьбе за тюменскую нефть или хакасский алюминий! Там, где не просто большие, а огромные деньги и, соответственно, власть, там и ставка по высшим расценкам: быть или не быть в буквальном смысле.

Филимонов трусом не был, но был расчетлив и бесстрастен, как компьютер. Поэтому он отмерил не семь, а семь раз по семь, прежде чем основал ЗАО «Пароходство», откупив у стремительно разоряющегося государства десяток больших танкеров за символические деньги и жирную взятку. Через полгода он, по совету сына и еще по одной веской причине, переименовал «Пароходство» в «Посейдон». Сын разумно заметил, что пароходств и без того много: Балтийское, Мурманское, Дальневосточное, не говоря уж о Волжском и прочих, и на этом фоне просто «Пароходство» выглядит как-то нелепо.

Стратегически Юрий Борисович видел себя — и в не очень дальней перспективе — хозяином огромного куска российской земли, куда ведут только две дороги: одна — небесная, другая — морская.

Если не завтра, то послезавтра у предпринимателей, ошалевших от дурных денег, дойдут руки и мозги до большого дела — освоения новых территорий за Полярным кругом, где, если верить геологам, есть все. Так что вложенный завтра рубль послезавтра принесет сто, а то и тысячу.

Овладение северными кладами потребует энергии, а единственным ее источником пару десятков лет будет жидкое топливо, доставляемое северным морским путем. Монопольным поставщиком станет ЗАО «Посейдон», к чему неуклонно ведет дело его глава. Он построит новые порты со всей инфраструктурой, так что при них тут же поднимутся города, и хозяином всего опять же окажется он, мудрый Юрий Борисович Филимонов.

* * *

Саша открыл глаза ровно в семь, хотя с вечера решил, что будет спать хоть до полудня, и будильник не заводил. Поворочавшись в тщетной надежде продлить сладкую утреннюю дрему, он чертыхнулся, выбрался из теплой койки и пошлепал в ванную.

Еще через полчаса он принялся готовить холостяцкий завтрак: глазунья из трех яиц, бутерброд со щедрым слоем масла и большая кружка растворимого кофе.

За едой Саша строил план на день. Неожиданно получив отпуск, он твердо решил, что сделает наконец-то в квартире ремонт, и даже купил большую банку белой краски. Вот Нинка удивится, радовался Саша, предвкушая, как изумленно распахнутся ее зеленые глаза и по-детски приоткроется рот.

Нина уехала к родителям в подмосковный город Одинцово, имея в виду подготовку материальной базы предстоящей свадьбы.

Они уже решили, что жить будут в его двухкомнатной, а однокомнатную Нинкину квартиру продадут и обставятся по современной моде.

Саша пытался представить себе жизнь почтенного семьянина, и она ему не нравилась заранее. Нинка только поначалу представлялась беззаботной птахой. Очень скоро в ней обнаружились воля и упорство. Она уже не раз пыталась диктовать свои взгляды на семейный уклад и бюджет. Пока он без труда отбивался, но чувствовал, что Нинка, как опытный полководец, отступает на время, дабы собрать резервы, а потом ударить вдруг, ошеломив и сокрушив противника. Ежу понятно, думал Саша, что не пройдет и половины медового месяца, как молодая протрубит атаку.

По всему, следовало сбежать, и немедленно, но… беда была непоправима, потому что Саша влюбился. Впервые в жизни влюбился без памяти и потому летел в огонь покорным мотыльком.

Повздыхав, Саша выволок с антресолей банку с краской и уже примерился было к потолку в кухне, когда зазвонил телефон.

— Александр Петрович? — справились в трубке. — Я из акционерного общества «Посейдон». Предлагаю подъехать к нам для беседы, которая должна вам понравиться.

Положив трубку, Саша, не раздумывая, быстро оделся и отправился по указанному адресу. Отчего-то он был уверен — предложат работу, от которой грех отказываться.

* * *

Нацелившись пером в бумагу, Юрий Борисович искоса взглянул на своего первого помощника — вице-президента «Посейдона» Туманского. Туманский был высокий, сутуловатый и чрезвычайно тощий субъект с глубоко спрятанными глазками.

— Всего-то на две недельки отдохнуть смотался, а вы тут, гляжу, всласть накувыркались. Смотри, Семен, под твою ответственность! Помню я этого Такаяму, за один дизель слупил с нас, как за два!

Туманский шмыгнул длинным унылым носом:

— То когда было! Мы же только начинали, а новичков эти акулы рублем учат!

— Если бы рублем!.. А мы что, с тех пор поумнели или японец своего бога вспомнил?

— Уважать стал, Юрий Борисыч. Цену предложил божескую да еще в подарок пять деревцев «бонсай» передал. Очень украсят офис.

— Ну, раз бонсай, придется подписать, — пошутил президент. — А тебе, приватно, так сказать, он ничего не поднес?

Туманский закатил глаза и молитвенно сложил лапки.

— Ладно, иди, — отпустил вице-президента Филимонов, небрежно подмахнув бумагу.

Где-то тяжко и басовито ухнуло, аж дрогнула земля. Туманский побледнел и поскакал к окну.

— Смольный на месте? — невинно поинтересовался Юрий Борисович.

— Смеетесь, — заныл Туманский. — Забыли, как дом от газа взорвался?.. Уф, вроде не там, — шумно выдохнул он, вглядываясь в городскую даль, в сторону своего семикомнатного жилища, обставленного настоящей антикварной мебелью и увешанного настоящими «малыми голландцами»[1].

Едва Туманский вышел, нежно тренькнул селектор, и свежий голосок секретарши Поленьки объявил приход Павла Павловича Корчагина.

Начальник службы безопасности, бритоголовый, с толстой шеей, вошел развалистой походкой профессионального «качка».

— Что там? — спросил Филимонов, не отрываясь от последней биржевой сводки.

— Ничего серьезного. Вывих у дамочки, у других посинения от ушибов. Рванул взрывпакет без оболочки, страшилка.

— Кого постращали, почему?

— Работаем, — неопределенно ответил Корчагин. — Кандидатов — полпарохода. Тут еще одно дело, Бобочку необходимо срочно заменить.

Филимонов вспомнил, что из порта в офис его вез не Бобочка, а дежурный водитель.

— Что стряслось? — озабоченно спросил Юрий Борисович. Неунывающего Бобочку, Бориса Токарева, личного шофера, он искренно любил.

— Второй месяц болеет. От вина, — лаконично ответил Корчагин. — А пока мы с вами круиз крутили, он, засранец, до того допился, что третьего дня чертенят ловил в гараже. Пришлось связать.

— Жа-аль, — протянул Филимонов. — Может, полечить его? Торпеду вшить, или, говорят, колдуны есть такие…

— Его уже два раза зашивали, — бесцеремонно оборвал шефа Корчагин, — а колдун сам отказался. Поздно, сказал, личность уже того…

— Жаль, — повторил Юрий Борисович. — Раз так, что ж поделать? Давай его в автослесари пока. Увольнять не будем. А на его место кого?

— Имею предложение. Месяц назад приглядел, навел справки. Парень стоящий. У вице-губернатора Радкевича работал. Рекомендации отличные.

Корчагин открыл папку и вынул стопку листков.

— Нет, не надо, — отмахнулся Филимонов и помрачнел, вспоминая темную историю убийства вице-губернатора. — Пригласи, лучше лично познакомимся.

— В приемной уже.

— Ишь ты! Тогда проси.

Корчагин выглянул в приемную и окликнул Сашу.

* * *

Макаров вошел спокойно, без робости. Привык и к высоким кабинетам, и к всесильным их хозяевам.

Человек, поднявшийся из-за обширного, размером с бильярдный, письменного стола, ему сразу понравился своим твердым загорелым лицом и живыми искрами в темных глазах. Ростом он был с невысокого Макарова, но проворнее и без суеты. Саша едва дошел до середины кабинета, а тот успел обойти стол и пройти свою половину дороги.

— Филимонов, — представился президент, энергично пожал руку Макарову и пригласил за круглый столик в углу кабинета с несколькими креслами вокруг.

Бесшумная девушка в белом передничке внесла поднос с кофейником и вазой с печеньями. Разлив кофе по чашечкам, девушка так же бесшумно исчезла.

— Прошу, — пригласил Юрий Борисович и, когда оба расселись, продолжил: — Поскольку нам следует хорошенько познакомиться, поведайте, Александр Петрович, свою биографию.

Саша решил, что сопливое детство можно не вспоминать, и начал с летного училища, перешел к Афгану и ранению, из-за которого пришлось расстаться с истребителем и пересесть на вертолет. Поведал о бесславной чеченской экспедиции и последней работе на гражданке, философски заметив, что нынче военный человек обречен воевать, будь он хоть продавцом в ларьке.

Юрий Борисович в ответ пробормотал, что был хорошо знаком с Радкевичем, вздохнул и развел руками. Потом, взглянув на часы, заявил, что будет рад, если Александр Петрович Макаров согласится стать сотрудником «Посейдона», и поднялся из кресла.

Пожав Саше руку, Филимонов сказал, что тот может приступить хоть завтра, не дожидаясь увольнения с прежней работы, и вдруг смешно хлопнул себя по лбу:

— Чуть не забыл, Пал Палыч сказал, будто ты женишься? Когда?

— Через две недели, — смущенно ответил Саша. — Ремонт только надо сделать и…

— Есть предложение! — перебил президент. — В качестве свадебного подарка прими от нас и ремонт, и, соответственно, мебель, чтобы жена крепче любила.

— Не знаю, — засомневался Саша. — Неудобно…

— Удобно, у нас удобно! Хочешь, считай это авансом. Отработаешь. Кстати, я в Англию должен буду слетать. Хоть и не медовый месяц, но неделю будешь свободен. Иди!

— Завтра в восемь ноль-ноль — ко мне! — приказал Корчагин. — Я тебя представлю, и заступишь.

* * *

— Спасибо, — сказал Юрий Борисович Корчагину, — правильного парня нашел.

— А вы сразу баловать. Ремонт, обстановку!

— Невелик расход, Пал Палыч, а выгода большая. Я ему доверять как себе должен.

В кармане шефа безопасности заверещал мобильник:

— Слушаю, Корчагин… Кто?.. Что?.. Толком доложить не можете?.. Сейчас буду!

Машинально запихивая аппарат в карман, Корчагин невидяще уставился в окно:

— «Кашалот» взорвался!

— Твою мать! — ахнул Филимонов и упал в кресло. — Когда?

— Сорок минут… Больше ничего не знаю. Какой-то придурок позвонил, да еще заика. Я поехал!

* * *

По дороге Саша решил отметить неожиданно свалившуюся на него удачу, для чего купил две банки пива и большую воблу.

Дома он первым делом позвонил на работу и сообщил, что увольняется. Потом включил телевизор и, расстелив газету, принялся обдирать рыбу.

Передавали городские новости. Диктор рассказал об очередном заседании депутатов, опять не согласных с решениями администрации, потом показали, как здорово работает малая пекарня, и под конец жеманная девица наврала о погоде на завтра. Неожиданно на экране вновь появился давешний диктор и, волнуясь, пробасил, что в службу информации поступило экстренное сообщение.

«Час назад, — торжественно, с левитановскими модуляциями в голосе вещал диктор, — в акватории порта произошел мощный взрыв, грохот от которого прокатился по всему городу. Сведений о пострадавших не поступало, сам взорвавшийся танкер пока находится на плаву. В связи с тем, что возникла угроза загрязнения акватории нефтепродуктами, срочно подняты аварийные службы экологической безопасности. Наша съемочная группа выехала в порт, и в дальнейших информационных выпусках мы сообщим подробности происшествия».

— Бардак! — вслух прокомментировал Саша и отпил добрый глоток пива.

Позже он с удовольствием убрал приготовленную для ремонта краску, прилег на продавленную кушетку и, предавшись приятным мечтам, задремал.

* * *

Филимонов мерил шагами кабинет то по прямой, то по диагонали, присаживался к письменному столу, вскакивал и продолжал пешую прогулку, будто необходимый моцион. По приемнику, настроенному на городскую станцию, сообщали одно и то же: жертв нет, загрязнения воды нет, а в остальном ведется следствие, и оно, конечно, покажет…

Корчагин вернулся в восьмом часу. Костюм начальника службы безопасности был сплошь в ржавых пятнах, волосы всклокочены, зато узел галстука остался безупречен и ни на сантиметр не сбился в сторону. Первым делом Корчагин протопал к холодильнику и залпом выпил бутылку минеральной воды.

Юрий Борисович наблюдал за ним молча, ждал, терпел и лишь выбивал пальцами дробь из столешницы в ритме аллегро виваче. Когда Корчагин вынул несвежий платок и принялся утирать мокрый лоб, президент не выдержал:

— Не томи, не в театре!

— Докладываю, — начал тот, складывая платок. — Произошел подрыв заряда пластита в районе носового танка. Килограмма три, по моим прикидкам. Расчет был на детонацию остатков горючего. Если бы не промыли танки в море…

— Я же запретил эти промывки! — машинально перебил Филимонов. — Экология, «Гринписы» эти, как оводы назойливые. Сейчас из космоса запросто секут такие фокусы, а потом без штанов останешься, протрешь в суде сидючи!

— Если бы не промыли танки в море, — невозмутимо повторил Корчагин, — «Кашалот» бы в клочья разлетелся, как стая ворон!

— Люди точно не пострадали?

— Точно. Команда на берегу была, на судне — одна стояночная вахта. Все в кубрике футбол по телевизору смотрели. Только вахтенный у трапа был, так его за борт взрывной волной скинуло. Искупался. Ну, судно на плаву, хоть и дыра в борту — слон пролезет, носовой отсек затопило по ватерлинию, так что крен на нос. Палубную обшивку разворотило — облазили с капитаном и боцманом, говорят, не страшно. Сейчас «Кашалот» в док тащат, залатают.

— Ладно, — сказал Филимонов, усаживаясь за стол. Помолчал, побарабанил пальцами и тяжело взглянул на Корчагина. — Главный вопрос: кто и для чего? Вопрос к службе безопасности и ее начальнику. Кто там, кстати, крутился?

— Милиция, пожарники и ФСБ на предмет теракта. Следствие начато.

— Надежда хилая. Они первым делом начнут нам вопросы задавать.

— Конечно, — подхватил Корчагин. — По-другому никак. Скажите нам, кто это сделал, а уж мы их! Да кабы знали, сами бы и разобрались, без прокуроров.

— Стало быть, у тебя на этот счет пусто?

— Дупель пусто, — развел руками Корчагин. — Никто не угрожал, не предупреждал… На кого тут грешить?

— Вот и предупредили. Думаю, скоро начнутся и угрозы. А пока всем твоим архаровцам прочистить и навострить уши. Гадостей нам теперь ждать с любой стороны! Только давай договоримся — не унывать! Пусть у них голова болит, раз на свет из норы вылезли.

* * *

На следующее утро Саша надел приличный костюм, повязал галстук и направился к новому месту службы.

ЗАО «Посейдон» располагалось в ладном трехэтажном особняке в глубине дворика с голубыми елями и туями. От тихого переулка палисадник отделяла высокая чугунная ограда на каменных столбах. При воротах с калиткой стояла кирпичная будка, из которой появился парень в камуфляжном наряде и, поговорив с Сашей, попросил вызвать в будку Корчагина.

Пал Палыч появился тотчас и издали махнул Саше, приглашая за собой. Они обогнули особняк и по пандусу спустились в просторный гараж. Здесь аккуратно выстроились в ряд автомобили: «Мерседесы», «Ауди», «Саабы», несколько внедорожников — джипов и «Дженерал Моторс», а также бронированный инкассаторский «Мерседес» и два «фордовских» микроавтобуса.

Миновав эту шикарную выставку, прошли дальше, в ремонтную зону, где были установлены три подъемника и наисовременные аппараты диагностики и контроля узлов и агрегатов автомобиля. Здесь же помещалась автоматическая мойка. На яме стоял лимузин с поднятым капотом и крышкой багажника. Яркий свет из ямы освещал днище. Подле стояли три молодых человека в желтых комбинезонах и бейсбольных кепках. Они выжидательно смотрели на вошедших.

— Механики, — негромко сказал Саше Корчагин. — Инженеры-автомеханики, — добавил он уважительно и громко представил Саше всех троих.

— Все в порядке, чиф, — сказал высокий блондин. — Можно стартовать.

— Твоя, — сказал Саше Корчагин. — Справишься?

— Не хитрей паровоза, попробую.

Он открыл дверцу и утонул в мягком сиденье. Механики закрыли капот и багажник. Блондин, вытирая чистые руки белой тряпкой, подошел к дверце.

— Коробка автомат, с тормозами аккуратнее — чуткие.

На соседнее сиденье плюхнулся Корчагин и велел трогать.

Саша с удовольствием вывел лимузин на улицу, где к нему сразу пристроились два вездехода с охраной.

— Держись за передним, не отставай! — велел Пал Палыч, и кавалькада выскочила на приморский проспект. Подвывая сигналами, подмигивая встречным мощным дальним светом, они выскочили за город, не раз нарушив правила движения, писанные, как известно, исключительно рядовым участникам движения.

Когда дорога вонзилась в лес, Саша заметил, что в случае чего охрана может и не успеть сработать. Корчагин, помолчав, ответил, что все машины бронированные и, кроме того, прямо перед ними проехала специальная группа, проверившая все опасные участки на предмет любых подозрительных типов и вообще всего, чего еще вчера не было.

Минут через тридцать проскочили проходную небольшого поселка из просторных коттеджей красного глазурованного кирпича. Едва подъехали через ворота с неизменной охраной к крытому подъезду одного из домов, у которого выстроились шестеро мордоворотов с шустрыми глазами, появился по-утреннему свежий, чисто выбритый Филимонов в легком костюме.

— Рот фронт всем! — приветствовал президент и, оглядев Сашу, довольно заметил: — Хвалю, белая сорочка, галстук — высшая школа! Что стоим? Погнали наши городских!

— Вперед! — гавкнул в рацию Корчагин, и кавалькада сворой гончих ринулась обратно в город.

Вернулись без приключений, руководимые Пал Палычем, который лаконично диктовал по рации маршрут по городу. Заехали прямо в гараж, где Юрий Борисович покинул лимузин и направился к лифту. Корчагин велел Саше поставить машину на яму и убыть в зону отдыха — он указал, через какую дверь.

Саша заметил, что в гараже стало тесновато — на личных машинах приехали на работу сотрудники. Прибавилось иномарок, но появились и «Жигули» и даже «Москвичи», не обруганные только ленивыми. Все машины были свежевымыты — фирма, похоже, заботилась и о сотрудниках, и о своем престиже.

Зона отдыха представляла собой просторную комнату с несколькими диванами, десятком кресел и небольшими столиками. В углу — стойка бара с высокими табуретами. В комнате было человек десять, среди которых Саша увидел уже знакомых инженеров. Блондин, которого звали Сергеем, поднял руку.

— Заходи, располагайся. Вода и кофе у Верушки — бесплатно, — он кивнул в сторону стойки, за которой появилась девушка в передничке. — Бутерброды и прочее, увы, за наличные или в кредит. Это значит, из зарплаты вынут. За той дверью туалет и душ на пятнадцать персон.

Саша подошел к стойке и получил от улыбчивой Верочки холодную банку колы. Присев в кресло, он еще раз огляделся. Несколько пар играли за столиками в шахматы и нарды, четверка забивала «козла».

— Как аппарат, — поинтересовался Сергей, — претензии есть?

— Угу, — ответил Саша, отхлебывая из банки. — Вправо чуть уводит.

— Гоша! — крикнул Сергей, и брюнет с пышными усами поднял голову от шахматной доски. — Ты переднюю подвеску лимузина когда смотрел? Господин Макаров жалуются.

— Опять ведет? Думаю, колесо придется выбросить, давление не держит.

— Вот и займись.

Открылась дверь, и появился худой паренек с лицом херувима, в комбинезоне. Держа перед собой руки ладонями вперед — ну, точно хирург, если бы они были в перчатках, а не в грязи, — он важно и невозмутимо прошествовал к туалетной комнате. Сзади на его комбинезоне ярко желтел большой круг, в котором чернели слова: «Не стой над душой!» У входа в туалетную паренек по-бабьи изогнулся и пнул задом дверь, за которой и скрылся. Сценка удалась, все весело заржали, а Верочка зааплодировала.

— Это Бобочка, — отсмеявшись, пояснил Саше Сергей, — на твоем месте трудился, а его в слесаря смайнали, вот и показал себя в новой должности.

Саша почувствовал неловкость. Будто он оказался виновником того, что забавного Бобочку «смайнали», как сказал Сергей, из личных водителей в слесари. Сергей заметил, что Саша смутился, и быстро добавил:

— Ты не думай, к тебе претензий ноль. Бобочка на этом деле, — он щелкнул себя по горлу, — пролетел. Пока кое-как держался, его терпели, а недавно до того набрался, что мы тут думали санитаров вызывать. В тот вечер с «Саабом» вчетвером разбирались — сцепление дергало, — переругались вдрызг, а Бобочка вроде в душ пошел после работы. Мы о нем за делом совсем забыли, и вот часов в десять влетает этот красавец в ремонтную зону в чем мать родила и полотенцем, как вертолет, крутит. Орет не пойми чего, вроде гонит кого по кочкам. Мы-то сначала думаем, что Бобик, подвыпив, скоморошничает. А он промеж нас носится, нас не видит, глаза белые. Инструмент с тумбочек сносит, полотенцем по машинам лупит. Дрянь дело! Схватили его, он барахтается, изо рта пена, орет: «Держи маленького, уйдет!» Связали, на диван отнесли, он и затих. А утром ничего не помнил. Сам понимаешь, как такого за руль сажать?! Сейчас слесарит… Пойду взгляну, что там с твоей лайбой. Думаю, сейчас колесо поменяем, а вечерком подвеску проверим капитально.

Сергей ушел. Скоро из туалетной вышел Бобочка, чисто вымытый и причесанный. Взяв чашку кофе, он подошел прямо к Сергею и представился:

— Токарев Борис.

— Макаров Александр, — ответил Саша, пожав протянутую руку.

— Ты не подумай, Сашок, я не в обиде. Все правильно. Я потомственный алкоголик получился, и, ясное дело, мне теперь только пассажиром быть и в окошки пейзажи разглядывать.

Саша ощутил легкий запах спиртного, видно Борис хлебнул в туалетной. Заметив истеричный блеск в голубых глазах херувима, он почувствовал себя неуютно, будто ожидал подвоха или какой-нибудь пакости.

Тут очень кстати подал голос один из парней:

— Бобчик, труба зовет! У триста пятой правое заднее колесо сними и все там вычисти, чтоб блестело, как кастрюля у японки! Потом крикни, амортизатор поменяем.

Бобчик проворно вскочил, вытянулся, четко козырнул и пролаял:

— Рад стараться, вашескобродь! Как раз руки вымывши!

* * *

Когда в дверь позвонили, Саша фыркал под холодным душем. Обвязавшись полотенцем, он прошлепал босыми ногами в переднюю и открыл дверь. На площадке топтались два парня в одинаковых синих пиджаках, которые называют клубными. Оба были в дымчатых очках, один носил фасонистую бородку.

— «Люкс-Экспресс», — представился безбородый. — У нас заказ на ремонт квартиры, если вы Макаров Александр Петрович.

— Это я, — ответил Саша, дивясь оперативности филимоновской фирмы. — Проходите.

— Оденьтесь, — предложил безбородый, — а мы с дизайнером оглядимся.

Пока Саша одевался, визитеры успели обмерить квартиру, облазить все закоулки и сделать необходимые записи.

— Какие у вас пожелания по поводу колеров, обоев или положитесь на наш вкус?

— Положусь, — машинально согласился Саша.

— Тогда мы приступаем.

— Когда, завтра?

— Сейчас. Бригада внизу дожидается.

— Мне на работу…

— А вы нам не понадобитесь. Ключики оставьте. У вас найдется, где недельку пожить?

— Не знаю… Может быть.

— Вот и чудно. В следующую среду, шестнадцатого, в полдень милости просим. А пока договорчик подпишем.

* * *

День прошел суматошно. Филимонов мотался по городу, спешил, погоняя себя и других. Саша едва выкроил время перекусить и позвонить Ромке. Шефа он отвез домой в восьмом часу и в гараж вернулся только в начале девятого.

Поставив лимузин на яму, Саша с удовольствием выбрался из машины и потянулся, разминая уставшие мышцы. В этот час в гараже уже было тихо и пусто, только неторопливо работала ночная смена механиков и слесарей. У мойки Саша заметил Бориса, которому, приобняв его за плечи, что-то втолковывал длинноносый мужик, в котором он узнал вице-президента Туманского.

Саша шел в бар выпить перед уходом холодной минералки, когда вбежала длинноногая заполошная девица, крича на ходу: «Моего здесь нет?»

Туманский отпустил Бориса и строго окрикнул ее:

— Лида, это что за фамильярности?

— Извините, Семен Михалыч, меня на день рождения ждут, а я уйти не могу. Султан Султаныч пропал.

— Что значит «пропал»? Как пропал?

— Здесь он должен быть, — подал голос Борис. — Вон его «Пежо» стоит.

— И пиджак в кабинете висит! — зло выкрикнула Лида. — С трех часов! Ровно в три вышел из кабинета, ни слова не сказал, и с концами. А я сиди как дура, дожидайся!

— У охраны спрашивала, он не выходил с территории?

— Да спрашивала, спрашивала. При них не выходил, а они в шесть сменились.

— Ну-ка пойдем, разберемся. — Туманский резво зашагал к лифту. Лида бросилась за ним.

* * *

— …Такие, Ромка, дела, — Саша с наслаждением вытянул стакан пива, — я будто в сказку попал.

— Сказка — ложь, да в ней намек, — ответил Ромка, поправив очки на потном носу. — Ты через этот ремонт в кабалу идешь. Эти ребята и за «люкс» и за «экспресс» отдельно считают.

Саша и Ромка в одних трусах расположились в уютной кухне и не спеша ужинали по-холостяцки — Ромкино шумное семейство проводило лето в деревне у тещи.

— Это ты здорово придумал, Сашок, сюда перебраться. Мне не с кем словом перекинуться — хоть удавись! Слоняюсь вечерами по комнатам, а тут совсем дошел. Представляешь, свет выключу, сажусь вот здесь у окна и гляжу на улицу. Как любопытная бабушка.

— Телевизор смотри.

— Ага. Знаешь ведь, что я его терпеть не могу.

— Книжку почитай.

— Вот! Когда мои уехали, думал, всласть начитаюсь. Когда по квартире эта дошкольная банда носится, читаю и злюсь на них, на Машку кричу, чтоб угомонила. Теперь раскрою книгу, пять строчек прочитаю и больше не могу. От тишины! Как наркоман, ей-богу. Он к дозе привык и без нее не жилец, а я без шума, оказывается, не могу.

Ромка был старым и самым преданным Сашиным другом. Судьба посадила их рядом, на третью парту первого «Б», и, если разлучала надолго, все равно сводила снова.

— Мы переживаем эпоху первоначального накопления капитала, — голосом профессионального институтского лектора говорил Ромка, доцент исторического факультета, доктор наук и вообще любитель покрасоваться, особенно перед студенточками. — Ни в одной стране этот период не проходил гладко, а уж у нас после семидесяти лет всеобщего оболванивания и отлучения от участия в прибыли рассчитывать на цивилизованный передел собственности недальновидно и просто глупо. У нас не умеют разделаться с конкурентом экономически, предпочитают — физически. Например, я владею десятком пароходов, и мой конкурент, как его… «Посейдон» тоже имеет десяток. Его можно разорить, если предложить клиентам более выгодные условия фрахта. А это предполагает уменьшение, пусть на время, моей собственной прибыли. Поэтому я избираю более дешевый и радикальный метод — взрываю к чертовой бабушке посудины ненавистного «Посейдона», пока тот не додумался сделать то же самое. И заодно намекаю его хозяину о бренности земной юдоли. Так что, друг мой Александр, ты не в шикарном авто, ты в бочке с порохом ездишь! И если этого еще не знаешь ты, то знает твой босс, и тебе он платит ровно столько, во что оценивает твою жизнь. Себе, заметь, он за то же самое платит несколько больше! Будь здоров… и осторожен!

С этими словами Ромка поднял стакан.

* * *

Корчагин позвонил Юрию Борисовичу в десятом часу вечера и сообщил об исчезновении Турсунова.

— Приезжай! — немедленно ответил Филимонов и, положив трубку, испытал такое жадное желание закурить, что машинально полез в ящик письменного стола, где лежала недокуренная им год назад пачка сигарет. Да, почти год, как он бросил курить, и еще вчера, несмотря на взрыв в порту, о табаке и мысли не возникло.

Спокойно, приказал себе Филимонов, не суетись. Подумай наконец трезво. А курить вредно!

Он запахнул халат и поудобнее устроился в кресле. В полумраке домашнего кабинета мягко светились золоченые корешки книг в высоких шкафах, ноги утопали в ласковой мягкости ковра, настольная лампа высвечивала зеленый круг на сукне письменного стола с громадным чернильным прибором: бронзовые орлы, присевшие на крышки двух чернильниц, стакан для гусиных перьев и массивное пресс-папье. Стояла такая тишина, какая бывает только за городом, вдали от больших дорог. Тишина располагала к неторопливому благостному размышлению, но картина складывалась настолько пакостная, что о благости можно было только мечтать.

Начиналась война, и пора было признать этот факт, как бы ни хотелось от него отвернуться, забыть, как дурной сон.

Пришлось признаться самому себе и в том, что ожидал именно такого оборота событий, что знал и того, кто решился наконец на столкновение.

С Анатолием Леонидовичем Ковровым Филимонов столкнулся в тот момент, когда только-только начал расширять свое дело на стезе общественного питания. Требовались кредиты, и Юрию Борисовичу порекомендовали обратиться в новый, но, уверяли его, солидный банк «Нива». Президент банка, как выяснил Филимонов, был сыном видного партийного деятеля, который вовремя пошевелил указующим перстом, и щедрый золотой дождь из казенной тучи полил страждущую «Ниву». Да и как было государству не порадеть — свежеиспеченный банк ухватил задачу, от века не имеющую решения в России: поднять село!

Поскольку глобальное дело требовало глобальных же ресурсов, банк должен был твердо встать на ноги, завоевать репутацию, для чего, наступив на горло собственной песне, занялся валютными спекуляциями и операциями с ценными бумагами. Когда во избежание кривотолков агробанку пришлось шагнуть с раскрытым кошельком в необъятные, поросшие бурьяном поля, оказалось, что крестьяне не могут брать кредиты под предлагаемые проценты. «Нива» с легким сердцем вернулся к посевам, гарантированно дающим не один богатый урожай.

Юрий Борисович с удовольствием общался с обаятельным плейбоем Ковровым, делился идеями новых проектов и неизменно получал одобрение и почти беспроцентные кредиты.

Именно ему в свое время Филимонов предложил участие в создании танкерного флота и поделился сокровенным замыслом покорения северных земель. Ковров было загорелся, но, поскольку вел в это время тяжелую конкурентную борьбу с двумя нахрапистыми банками, свободных средств не имел и от предложения отказался.

После этого их дороги разошлись надолго. Но вот весной Анатолий Леонидович неожиданно позвонил и предложил встречу. Говорил так, будто они накануне вместе устроили банный день и обо всем уже условились.

Встречи не получилось. За годы разлуки оба сильно изменились. Ковров, сожравший-таки конкурентов, выглядел уверенным солидным дельцом с холодным взором, а Филимонов уже не нуждался ни в поддержке, ни в кооперации.

Ковров пошел напролом, хрипловатым голосом требуя участия в северном проекте, нагло передергивал, намекая на то, что это, мол, не только и не столько идея Филимонова. Более того, именно его деньги, которые он по дружбе, можно сказать, «отстегивал за так», создали «Посейдон». Главным же аргументом Анатолий Леонидович считал покупку им на Украине двух танкеров для пополнения флота, о создании которого якобы уговорились президенты.

Только через пару дней Юрий Борисович понял причину поведения Коврова. Увлекшись биржевыми операциями, тот промчался мимо нужного поворота. Время примитивных спекуляций прошло, и дальновидные предприниматели занялись стратегическими инвестициями. Когда Анатолий Леонидович опомнился и сунулся в новый рынок, оказалось, что двери туда уже закрыты. Все стоящее было куплено и поделено, а к аукционам по продаже оставшихся лакомых кусков Ковров не смог приблизиться и на пушечный выстрел. Некогда всесильный папа Леня дряхлым склеротиком доживал век на выкупленной за бесценок госдаче и помочь уже не мог. Перспективы банка «Нива» оказались плачевными, отчетливо замаячила перспектива банкротства. Потому и кинулся Анатолий Леонидович в отчаянное плавание курсом на «Посейдон». Но и тут опоздал господин Ковров. Порт назначения отказался впустить в приватизированные воды жалкую пару танкеров с неудачливым капитаном.

Оскорбленный отказом, Ковров криво улыбнулся и подняв глаза к потолку, некстати вспомнил трудную судьбу и мучительную кончину вице-губернатора Радкевича. Филимонову изменила выдержка, он побагровел и едва не пинками вышиб посетителя прочь.

Известно, что раненый кабан смертельно опасен. Тогда Юрий Борисович этой мудростью пренебрег и осознал ее только сейчас. «Не поздно ли?» — спросил себя Филимонов.

* * *

Корчагин был явно взволнован, но невозмутимость встретившего его шефа успокоила. Юрий Борисович не торопился с вопросами, для начала предложил выпить по глотку виски — лучший напиток в жару. Позвякивая льдом в стакане, поведал, что звонила жена. Рассказала, что дети в восторге от теплого Средиземного моря, что отель, в котором они живут в Ницце, превосходный и что она купила мужу превосходную летнюю шляпу.

Корчагин настолько расслабился, что не сразу уловил приказную интонацию президента:

— Теперь докладывай!

Встрепенувшись, Пал Палыч достал блокнот.

В целом узнал он немного. Примерно в половине третьего секретарша Лида соединила Турсунова с неким абонентом, говорившим, как ей представилось, с одесским акцентом. Ровно в три Турсунов вышел из кабинета, и Лида терпеливо ждала его возвращения до восьми с лишком, после чего ударила в набат.

Дневная смена охраны видела вышедшего с территории без пиджака Султана Султановича. Он сел в стоящую метрах в двадцати от ворот «Волгу». Минут через пять «Волга» с Турсуновым уехала.

Ни дома, ни в конторе он до сих пор не появился. Пиджак его с бумажником и документами так и остался в кабинете.

Закончив доклад, Корчагин закрыл блокнот и застыл в кресле. Филимонов молчал и, прикрыв глаза, постукивал ладонью по столу. Через минуту он резко шлепнул себя по колену.

— Всей охране удвоить зарплату и потребовать утроить бдительность. К начальникам отделов и их замам приставить по два телохранителя…

— Откуда я их возьму? — ахнул Корчагин.

— Найди, найми, займи или роди! Это твои заботы. Завтра, если не объявится Султан, все бумаги из его кабинета — ко мне! Заявить в милицию, что «ушел и не вернулся». Скорее всего они ответят, что паниковать рано, что мало ли куда отправился молодой здоровый холостяк. Теперь о главном. Уверен, что кашу варит некий Ковров, президент банка «Нива». Подумай, как до него добраться. Только без шума и, не дай бог, стрельбы. На это тебе три дня. Еще виски?

* * *

На следующее утро неприятности продолжились. Едва Филимонов вошел в кабинет, позвонил Туманский. Визгливым голосом заорал, что звонит из автомата, что его квартира заминирована, что он вызвал милицию и на работу не приедет.

Юрий Борисович не успел вмешаться в словесный поток потрясенного вице-президента — тот бросил трубку.

Филимонов отправил на место возможной трагедии Корчагина и через силу занялся текущими делами, среди которых одно оказалось неожиданным и неприятным. Французская фирма, которая уже послезавтра была готова подписать взаимно привлекательный контракт, потребовала дополнительных банковских гарантий. Это означало, что контракт зависает, поскольку у французов появились сомнения в надежности партнера.

До последних событий Юрий Борисович счел бы такой демарш недоразумением, поскольку работал с фирмой не один год и подписал с ней не один десяток контрактов. Зато после событий недоразумение отпадало — ясно, что некто мутит водичку, и этот некто — Ковров.

* * *

Степан Григорьевич Дахно — начальник порта, что по нынешним временам означает фактического и безраздельного хозяина, имел неохватное тело матерого борова и головку молочного поросенка: пухлую, с белесыми бровями и ресницами, и к ним — голубые глазки-щелочки.

Порт который год дышал на ладан, и регулярно зарплату получали только главбух, главный инженер, сам Дахно и банда головорезов, охраняющих территорию. Размером зарплаты Степан Григорьевич себя не ограничил да еще регулярно отщипывал от изрядной суммы в твердой валюте, образующейся от сдачи ухарям купцам складских помещений в аренду.

Степан Григорьевич был толстокож и недалек, а потому бесстрашен. Он не смыслил ни на полушку в рыночных проблемах, потому что был типичным партийным выдвиженцем, не обремененным образованием. При этом Степан Григорьевич все же понимал, вернее, чувствовал, что сладкая жизнь — на время, найдутся, ох, найдутся зубастые волки и оттяпают его владения. Уже поползли слухи, что грядет аукцион, и порт пойдет с молотка. Не с его, дахновскими, капиталами соваться в игру, даже скинувшись с главбухом и главным инженером.

Будущее представлялось тусклым и безрадостным, и вот в такой же безрадостный, хоть и весенний, серенький, с мокрым снегом день в кабинете начальника порта Дахно объявился обаятельный Анатолий Леонидович Ковров, президент банка «Нива», и сразу взял быка за рога.

Обрисовав безграничные возможности альянса порт плюс флот, банкир взялся уладить все формальности и, если потребуется, аукцион подготовить так, чтобы самим у себя перекупить за разумную цену.

— Нам не аукциона бояться следует, Степан Григорьевич, а одного настырного флотоводца, — добавил Ковров. — Он меня обмануть вздумал, за что мы просто обязаны его наказать.

Союзника ищет, понял Дахно и прикинул, как бы под это дело с выгодой поторговаться.

Ковров оказался покладистым, все финансовые условия Степана Григорьевича принял и, в свою очередь, обещал содействие и верность.

Так что, когда выяснились истинные намерения банкира Коврова и потянуло откровенной уголовщиной, отступать начальнику порта было некуда, ведь банк «Нива» уже аккуратнейшим образом перевел на хитрый счетец Степана Григорьевича впечатляющий аванс, частично потраченный на строительство трехэтажного особнячка в элитном поселке у самого синего моря среди столетних сосен. Пришлось привлечь прикормленных лично Степаном Григорьевичем охранников и за работу и молчание посулить царские гонорары, обеспеченные опять же банком «Нива».

* * *

В гараже все утро обсуждали историю с Турсуновым.

— По девочкам пошел! — убеждал Бобочка. — Султаныч — ходок, каких поискать. Гарем уважает!

— Что ходок — правильно, — отвечал механик Сережа, — только не было случая, чтоб он хоть раз прогулял.

— Заболел! Любовь — болезнь, — нравоучительно изрекал Бобочка, — вроде насморка. Будешь лечить, пройдет через семь дней, не будешь — через неделю. Спорим, Султаныч через неделю заявится. Худой, бледненький, но здоровый!

— Много ты знаешь!

— А то! Я раз сто болел. И все неделю, не больше.

— Знаем, каким ты насморком болел, — хихикнув, отозвался слесарь Веня, — не в носу!

— Фуй, оха-альник, — тоненько пропел Бобочка. — Уйди, нехороший, из моей песочницы!

Виляя бедрами и мелко перебирая ногами, Бобочка удалился, и желтый круг на его спине плавно покачивался в такт шагам.

Теперь заговорили о повышении ставок охранникам и гадали: не касается ли оно их, обслуживающих автопарк? С одной стороны, вроде бы нет, хотя с другой…

— Мы перед рейсом и после каждую тачку проверяем, — рассуждал механик Гоша. — Получается, как охрана пассажира от аварии. Разве не так? Опять же шофер должен тоже в оба глядеть. Скажи, Макаров?

— Должен, — коротко подтвердил Саша и предпочел уйти, чтобы не продолжать разговор. Утром, когда ехали за шефом, Корчагин уже обрадовал его стопроцентной надбавкой и велел глядеть в оба. Саша тут же припомнил Ромкину тираду накануне о пороховой бочке. Как в воду глядел Роман — цена Макаровской жизни поднялась вдвое.

Часа через два в гараж влетел джип. Вылезли Корчагин, трое охранников и почему-то — Туманский. Обычно важный, он выглядел сейчас как описавшийся в хозяйской спальне спаниель.

Корчагин помчался наверх, а Семен Михайлович осторожно поставил на асфальт свой «дипломат», тут же снова подхватил его, потоптался, озираясь, потом подошел к механикам и попросил закурить. Те настолько удивились невиданному демократизму вице-президента, что все как один торопливо полезли в карманы.

— Почему Токарева не видно? — прикуривая, спросил Туманский. — Опять выпил?

— Трезвый, — успокоил Сергей. — Кофе пьет.

— Что ли и мне выпить? — искусственно зевнув, подумал вслух Туманский и отправился в бар.

* * *

Событие в доме Туманского оказалось трагикомическим. Выйдя из квартиры, Семен Михайлович аккуратно принялся за сложные замки бронированной двери. Заперев два верхних, он перевел глаза на нижний и обмер. К дверной ручке была привязана гроздь из трех черных рубчатых гранат.

Забыв про лифт и потеряв всякое достоинство, Туманский кинулся вниз по лестнице, подвывая и повизгивая от животного ужаса. На площадке третьего этажа он остановился, ослепленный новой мыслью, и едва не лишился сознания. Киллеры! Они обычно поджидают жертву внизу, у выхода, чтобы как можно быстрее смыться. Семен Михайлович привалился к стене и прислушался, но слышен был только оглушительный стук его собственного сердца.

Не в силах тронуться с места, Туманский прирос к полу и теснее вжался в стену. «Сволочи, — простонал он, — лишний день не могут подождать! Сказал же, сделаю»…

Этажом выше щелкнул замок, и на площадке послышались голоса:

— Мы сейчас, хозяюшка, только вынесем и назад.

По лестнице тяжело затопали шаги. Четверо мужиков в замызганных робах тащили двое носилок, полных строительного мусора.

Преодолев себя, Семен Михайлович потащился за ними и благополучно выбрался на улицу. Оглядевшись, он неверным шагом доковылял до оживленного перекрестка и юркнул в автомат. Позвонив в милицию и на работу, вернулся назад и занял позицию у соседнего подъезда.

Скоро с воем и мельканием синих огней подкатил милицейский «Москвич» и следом небольшой темно-зеленый фургон с саперами. Враз осмелевший Туманский ринулся на перехват.

Когда подъехал Корчагин со своей бригадой, в квартире Туманского милицейский капитан допрашивал морально потерпевшего Семена Михайловича и писал протокол. Гранаты оказались настоящими, но были незатейливо подвязаны к дверной ручке и прямой угрозы не представляли. Капитан настойчиво призывал Туманского припомнить, кто из его знакомых мог так мрачно пошутить, но потерпевший только пожимал плечами и жадно глотал нарзан.

* * *

Макаров слонялся в ремонтной зоне, смотрел, как прилежно трудятся механики и слесари, подходил к одному, к другому и страдал.

Филимонов с самого утра безвылазно сидел в кабинете, и Саша маялся от безделья. Он завидовал работающим и раздражал их, как раздражает занятого бездельник-зритель.

Макаров вздохнул и решил в который уже раз выпить соку или кофе. Издали он заметил, как из комнаты отдыха показался Бобочка Токарев. Рядом, приобняв его за плечи, шел Туманский и, склонившись к Бобочкину уху, что-то сосредоточенно втолковывал ему. Бобочка смотрел невидящими глазами и безвольно двигался, направляемый вице-президентом. «Воспитывает, — почему-то с неприязнью подумал Саша. — Руководитель проявляет отеческую заботу. Делать ему, видать, нечего. Как и мне», — вздохнул он и поплелся к стойке.

Около шести ожил динамик в гараже и голосом Корчагина гулко объявил получасовую готовность. Механики споро поставили лимузин на яму и по заведенному порядку приступили к тщательному осмотру перед выездом.

Саша бросил на стол «Аргументы и факты» и поднялся с кресла.

Все с тем же отрешенным видом вошел Бобочка и, проходя мимо Саши, больно задел его.

— Носорог! — вскрикнул Саша, потер ушибленное место и ткнул пальцем в оттопыренный карман комбинезона. — У тебя кирпич, что ли, в кармане?

Бобочка странно дернулся и туманно взглянул на Макарова.

— Железо, командир. Я теперь кругом в ржавых железках и сам ржавею.

Лицо его вдруг дурашливо изменилось, он присел и поднялся, очень похоже издавая звук ржавых дверных петель.

— О! — Бобочка будто прислушался к себе и поднял палец. — Пора на профилактику. Моторным маслом? Нет, исключительно трансмиссионным!

Издав шум мотора, он заложил плавный вираж и выкатился прочь.

Когда Саша подошел к своей машине, Сережа вытянулся, подскочили остальные и тоже встали во фронт. Сережа проорал:

— Товарищ маршал, аппарат к полету изготовлен!

Саша лениво поднял руку и небрежно, через губу, бросил:

— Вольно.

В эту секунду он краем глаза уловил что-то за лимузином у заднего колеса. Яркий свет из ямы под машиной бил в глаза, и Саша то ли увидел, то ли привиделся ему желтый круг, мелькнувший в следующее мгновение между рядами машин.

Стараясь не выдать себя, Макаров не спеша пошел вокруг машины, ткнул пальцем в заднюю дверцу.

— Залапали! Приказываю вооружиться мягким обтирочным материалом и отполировать борт!

Так же не спеша он склонился над задним правым колесом, сунул руку в арку и сразу же нащупал за колесом прямоугольный предмет. С усилием дернув, он извлек его и воровато сунул под пиджак.

— Правый борт тоже обработать! — приказал Саша и, стараясь не подгонять себя, направился к лифту. «Только не нарваться на Корчагина», — повторял он про себя, как заклинание.

В коридоре третьего этажа было уже пусто — сотрудники успели разойтись. Саша толкнул дверь и вошел в приемную. Секретарша Полина стояла у зеркала и подкрашивала губы перед уходом. Она с удивлением взглянула на Макарова.

— У себя? Один? — небрежно спросил он.

— Оди-ин, — протянула она. — Что тебе?

— По личному.

— Подожди, так не положено…

— Мне можно, — мягко сказал Саша и, легонько отодвинув девушку, шагнул в кабинет.

Филимонов стоял у стола и укладывал в «дипломат» бумаги. Он поднял голову и нахмурился.

— Магнитная мина, — опережая любые вопросы, выпалил Саша и вынул коробку. — Из арки заднего колеса.

— Ты рехнулся? — Юрий Борисович не мигая уставился на черный прямоугольный предмет в Сашиной руке.

— Управляется по радио. Пока они не знают, где она, бояться нечего. Подорвут, только когда убедятся, что вы в машине. На их месте я бы взорвал ее за городом, на шоссе, когда скорость большая. На полкило тянет, — добавил Саша. — Не хлопушка.

Филимонов машинально кивнул и потянулся к телефону. Саша предостерегающе поднял руку.

— Нет, не звоните — спугнете! Кто подложил, я знаю, а кто заказал… Будет лучше, если никто ничего пока не будет знать. Задержите выезд, а я избавлюсь от этой штуки.

Филимонов немного подумал, снял трубку и спокойно сообщил Корчагину, что на часок задерживается. Положив трубку, он мотнул головой и вдруг весело улыбнулся.

— Эдак придется тебе по новой зарплату прибавить!

Постояв у стола, Юрий Борисович постучал пальцами по зеркальной столешнице и решительно направился к сейфу в стене.

— Пал Палычу я верю, но, может, ты и прав, береженого… куда я ее сунул?.. Ага! — Порывшись в сейфе, он достал похожую черную коробку. — Достал по случаю, а случай и подвернулся. Играть так играть!

* * *

Спустившись в гараж, Саша будто только сейчас услышал, что придется еще часок прокуковать, огорченно выругался и заявил, что погуляет минут пятнадцать.

Выйдя из здания, он переулками быстро спустился к Неве и благополучно избавился от жутковатой коробки. Потом вернулся в гараж, и уже через полчаса динамик объявил скорый отъезд. Снова начался осмотр машины.

Пока механики осматривали днище, моторный отсек, багажник и салон, Токарев застыл поодаль, привалившись к стене. Когда проверка окончилась, он не спеша двинулся в комнату отдыха, загребая ногами, будто шел по песку.

* * *

На одном из городских поворотов, когда задний джип с охраной на момент потерял из поля зрения лимузин, Юрий Борисович ловко выбросил мину в открытое окно и тут же крикнул:

— Братцы, у нас что-то отвалилось!

— Стоп всем! — завопил в рацию Пал Палыч и на ходу выпрыгнул из машины.

Найдя лежащую у бордюрного камня черную коробку, опытный Корчагин отреагировал немедленно.

— Четверка Исаева — ко мне! Водители, вперед на пятьдесят метров!

Вызвав по телефону милицию, Пал Палыч схватил мину и в сопровождении четверых охранников бросился через дорогу на пустынную стройплощадку.

— Грамотно! — не удержался Макаров.

— Еще бы! — поддержал Юрий Борисович. — Корчагин пятнадцать лет в ФСБ оттрубил, в охране первых лиц до полковника дослужился.

— А чего ушел? — наивно поинтересовался Саша.

— Деньги, будь они неладны, — весело ответил Филимонов. — Люди гибнут за металл… Ты стиральную машину починить сможешь? — неожиданно сменил тему Юрий Борисович и сам ответил: — Можешь. Запомни! — торопливо закончил он, потому что бегом вернулся начальник охраны.

— Я им головы поотрываю! — зло заявил Корчагин, плюхаясь на переднее сиденье. — Механики, специалисты, так их… Все равно не понимаю! Не мог посторонний спокойно пройти и прилепить дуру, не мог! Это свой нагадил!

— Вот ты и разберись.

— И разберусь! — зловеще пообещал Корчагин и засопел.

Дорогой Филимонов поинтересовался у Саши, понимает ли тот в стиральных машинах.

— Смотря какая и в чем дело, — уклончиво ответил тот.

— «Бош». Вода из барабана подтекает.

— Надо из фирмы мастеров вызывать, — авторитетно посоветовал Корчагин. — Они все на заводе стажировались.

— Жена вызывала. Приехал пижон в белой спецовке, что-то заменил, двести долларов взял — все официально, по квитанции, а через недельку опять потекло.

— Похоже, не электроника, — солидно выговорил Саша. — Я в ней ни бум-бум. Так что посмотреть можно.

* * *

— Располагайся, — пригласил Филимонов и усадил Макарова в кожаное кресло в кабинете. — Пока ужин приготовят, предлагаю по бокальцу.

— Мне машину отгонять, — засомневался Саша.

— Довезут!

Юрий Борисович вызвал Корчагина, объявил, что тот свободен, а Саша остается для осмотра стиральной машины и лимузин пригонит в гараж позже. Отправив охрану, достал из бара бутылку виски, из маленького холодильника в том же баре — наколотый лед.

— Рассказывай, — повелел шеф, садясь напротив.

Саша добросовестно перечислил все, что заметил, особенно выделив отеческую заботу вице-президента.

— Ни фига себе! — искренне удивился Филимонов. — Господин Туманский никого и в грош не ставит, а уж всех, кто пониже его в штате, в упор не видит.

Затем он поведал об утреннем событии в доме вице-президента.

— Уж не сам ли он эти гранаты подвесил? — размышлял Юрий Борисович. — Вроде как и на него тоже наезжают… Хотя, кто знает, взрывать-то его не собирались. И перетрусил о-очень натурально, Пал Палыч говорит, что аж позеленел.

— Зато вас очень даже собирались! А что, если его поторопили? Не тяни, мол, не то с тебя начнем.

— Не исключено. Михалыч хитер, осторожен и трус, каких поискать. В диверсанты завербовался со страху, потому что припугнули его как надо. Но и приступить опять же боялся, волынил, вертелся — тут он мастак. Его поторопили, и очень убедительно нынче поторопили. Совсем сдурев от ужаса, он привлек подельника — пропойцу и дурачка. Тот и прилепил дуру, как сказал Пал Палыч. Бобочка-то обижен, что его в слесаря списали, а тут утешитель нашелся, обласкал, деньжат подкинул да еще наобещал всякого разного с три короба.

— Еще небось успокоил, что дура эта совсем безобидная, — подхватил Саша. — Мол, шумнет, пугнет, и все дела. Вот я у Бобочки и спрошу, что и как было, — он сегодня в ночь работает. Я поехал?

— Успеется. Сначала поужинаем.

* * *

Сложный ремонт машин дежурная бригада выполняла по окончании рабочего дня — вечером и ночью.

Войдя в гараж около одиннадцати, Саша окунулся в разноголосые звуки, сопровождающие выправку помятых бамперов и крыльев или разборку заржавленных элементов подвески.

Слесари и механики копошились около машин и верстаков, но Бобочку Саша среди них не обнаружил. Смуглый слесарь Гриша, которому Саша прокричал в ухо, неопределенно мотнул головой и указал молотком в сторону комнаты отдыха.

Бобочка привалился к столу, положив голову на левую руку, а правую свесив до самого пола. Саша грубо потряс его за плечи, и Бобочка, поморщившись, приоткрыл заплывший бессмысленный глаз тяжко пьяного человека и криво ухмыльнулся.

— Живой еще?.. Давай по двадцать капель? Сбегай, я обашляю.

Бобочка, выворачивая карманы, обшарил всего себя, раскрыл оба глаза и длинно выругался.

— Все, сука, выгреб… Сам сдал, сам и взял с прикупом, сука, — бормотал Бобочка, продолжая рыться в пустых карманах. — На тыщу баксов пофартило мальчонке, и тю-тю… Ну, сука!.. Сбегай, братан, а я завтра с процентом, как «Менатеп».

Бобочка отяжелел и уронил голову.

— Кто? Говори, кто? — Саша снова тряс Бобочку за плечи, и голова того на тонкой шее моталась по столу, будто отдельно от тела. — Кто? — кричал ему в ухо Саша, хотя знал кто. — Кто тебе дал деньги? Говори!

Бобочка замычал и, прошептав «гад и последняя сука», несколько раз икнул, дернувшись всем телом, и затих.

Выпрямившись, Макаров с минуту постоял, глядя на обмякшее тело, затем бегом кинулся обратно в гараж.

Гоша сидел на верстаке, беззаботно болтал ногами и аккуратно протирал ветошью блестящую деталь.

— Семен тут не болтался? — спросил Макаров.

— Не болтался, — неторопливо ответил Гоша и спрыгнул с верстака, — а уболтал указухами. Мы, понимаешь, тут не тачки должны делать, а за этим деятелем следить, чтоб водочкой не баловался.

— Уехал?

— Носатый? Попрыгал вокруг Бобочки, на нас наорал и наверх поскакал. Да вот он! Угомонился, сейчас уедет.

Вице-президент вышел из лифта, важно, не глядя по сторонам, направился к своей белой «пятерке». Аккуратно усевшись, он пристегнул ремень и осторожно поехал к настежь раскрытым воротам.

— Видал водилу? — Гоша в сердцах сплюнул. — Хоть убей, в тачку к нему не сяду! На велике быстрее доедешь. Отсюда до Мойки минут пятнадцать, а этот будет все сорок пилить. И что купил-то? Дешевле не бывает, а мог бы на «мерсе» раскатывать. Боится! Если на «мерсе», значит, при денежке. А так он кто в таком авто? Никто! На такого не наедут, да и на «пятерку» варежку не разинут в смысле угнать.

Макаров вполуха слушал Гошину болтовню, лихорадочно соображая, как правильнее поступить.

— Тачка свободная есть на часок? — спросил Саша.

— Выбирай любую, — Гоша махнул тряпкой, указывая в сторону. — Лучше всего тот красненький «Сааб» — ястребок! Ключи в машине.

* * *

Как уловил Макаров со слов Гоши, Туманский ездил домой в сторону Мойки, и Саша погнал в ту сторону. Действительно, минут через пять резвый «Сааб» нагнал неспешно катящего в первом ряду «жигуленка».

Саша пристроился метрах в пятидесяти и прикидывал, что делать. Труса правильнее всего сразу прижать покрепче, понаглее. В панике он и соображает туго, и врет глупо. Да, его надо взять тепленького, прямо в любимом доме!

Туманский действительно ехал к Мойке, но неожиданно выкинул фортель — нырнул в арку большого серого дома. Двор мог быть и проходным, но Саша, не раздумывая, тормознул — ехать следом означало почти наверняка засветиться.

Выскочив из машины, он бросился в арку и тут же похвалил себя — «пятерка» белела в светлом сумраке петербургской ночи почти сразу за углом арки, в тени которой Саша и притаился.

Туманский выбрался из машины и, прихватив «дипломат», направился к мусорным контейнерам. Здесь он извлек из «дипломата» нечто, как показалось Саше, похожее на белый сверток, быстро огляделся и аккуратно опустил его в контейнер. Не спеша прогулявшись по пустынному двору, Семен Михайлович вернулся к машине. Саша выскользнул из арки и заскочил в первый же подъезд.

Когда Туманский уехал, Макаров вышел из подъезда и вернулся во двор.

Сверху на куче мусора в контейнере он сразу увидел сверток. Внутри оказалась лишь пустая бутылка из-под «Смирновской».

Теперь надо было спешить. Саша мчал по улицам и благодарил педантичного аккуратиста Туманского. Если бы тот выбросил «голенькую» бутылку, Саша вряд ли стал бы искать именно ее — в густых сумерках не разглядишь, от чего так старательно избавился вице-президент.

Справа, мелькая синими огнями и подвывая сиреной, выскочила «Скорая», и Макаров притормозил, пропуская ее. Дальше они мчались цугом, и «Скорая», как оказалось, «привезла» Сашу прямо к гаражу.

* * *

Врач вслух прочитал надпись на Бобочкином комбинезоне:

— «Не стой над душой!» А мы, уважаемые, стоим над телом.

Чумазые механики столпились вокруг стола, на котором покоились голова и плечи горемычного Бобочки. Кто-то недоуменно переспросил:

— Над телом?

— Ага, — бодро ответил врач, — душа, уважаемые, уже отлетела, и наука пасует. Пил? — обратился он к механикам.

— Вусмерть, — нахмурясь, ответил Гоша и поперхнулся, поняв неуместность своих слов.

— Что и доказано, — резюмировал врач и скомандовал фельдшеру: — Вызывай перевозку.

Постояв над затихшим навсегда Бобочкой — Борисом Николаевичем Токаревым, Саша вернулся в машину, позвонил оттуда Филимонову и, рассказав о случившемся, спросил адрес Туманского.

— Узнаю. Перезвони через пять минут, — сразу ответил Филимонов.

* * *

Макаров трижды с перерывами давил кнопку звонка, пока не услышал из-за массивной двери придушенный голос:

— Кто?

— Семен Михайлович, это Макаров. Откройте!

Голос за дверью перешел в визг:

— Не знаю никакого Макарова! Первый час ночи!

Дождавшись, пока Туманский наберет воздуху для нового словесного заряда, Саша протараторил:

— Я новый водитель Филимонова Юрия Борисовича. С бумагами для вас. Разве он не звонил?

Туманский вдруг раскашлялся, потом сказал обычным надменным тоном:

— Так ты шофер? Юрий Борисович сказал, что приедет шофер, но имени не назвал. Ты один?

— Один я, Семен Михайлович.

Заскрежетали замки, и дверь приоткрылась на ширину цепочки. Туманский оглядел Сашу и, видимо, признав в лицо, кивнул, а затем просунул руку в щель и потребовал:

— Бумаги!

Саша было растерялся, но тут же сообразил улыбнуться и даже укоризненно покачал головой:

— Как же так, Семен Михайлович? Шеф сказал, что вы меня за ударный труд в ночную смену рюмкой коньяка угостите. Нет?

Туманский изобразил вежливую гримасу и отомкнул цепочку.

— Проходи. Нет, не сюда, направо!

По длинному, коленом, коридору Семен Михайлович, развевая полы шелкового халата, провел Сашу в огромную кухню, сверкающую чистотой и никелем многочисленных приборов, облегчающих холостяцкую жизнь.

Усадив незваного гостя за удобный стол, Туманский поставил перед ним маленькую рюмку, затем приоткрыл дверцу одного из шкафчиков и, загородив телом его содержимое, принялся нашаривать обещанный Саше Филимоновым коньяк.

Пока он манипулировал, Макаров вытащил из сумки найденную на помойке бутылку и поставил ее на стол.

Надо было видеть вице-президента, когда тот, достав наконец, что искал, плотно закрыл ключиком дверцу и повернулся! Сначала на его лице появилось выражение недоумения, затем легкой паники и — в финале — откровенного ужаса.

Впрочем, надо отдать Туманскому должное. Смена фаз продолжалась не более двух секунд. Семен Михайлович, не глядя на Сашин сюрприз, поставил перед ним коньяк и, обронив «наливай сам!», отошел к окну.

Саша глядел ему в спину и молчал. Туманский потер шею и с удивлением произнес:

— До чего ж погода стоит прекрасная! Редкое для нашего города явление.

Саша не ответил, и Семен Михайлович, чуть помедлив, обернулся:

— Что же ты не пьешь? Сказал, наливай сам.

— Один сегодня выпил, правда, не коньяку, а «Смирновской» вот из этой самой бутылки. Так что если и отведать вашего коньячку, то только после вас. — Саша налил рюмку. — Прошу!

Туманский, запахнув халат, присел к столу и молча выпил.

— Деньги, Семен Михайлович, вы, ясное дело, не выбросили. Нехорошо покойника обирать, это мародерство!

— Странный ты шофер, Макаров, — глядя в глаза Саше, сказал Туманский и взвизгнул: — Хватит!

Он вынул из-под стола руку с небольшим никелированным револьвером. «Ствол» дрожал, но вообще-то Семен Михайлович выглядел молодцом.

— Ну вот, — рассмеялся Саша, — наконец-то!

— Перестань ржать, я не шучу! Отсюда ты не уйдешь!

— Уберите эту пукалку! Во-первых, вы промахнетесь — больно рука дрожит. Во-вторых, наш босс о ваших подвигах все знает. А в-третьих…

— Ни черта он не знает! — перебил Туманский. — Ему самому не жить. Подумал бы лучше о себе.

— Не дали мне договорить, что, в-третьих, есть еще Корчагин, который тоже у нас не последний, и скоро… — Саша взглянул на часы, — ага, очень скоро подъедет. Он точно ржать не будет, потому что история складывается пакостная. Два взрыва в порту, бомба в машине, из-за которой вы прикончили глупенького алкаша Борю Токарева… Мало?

— Токарев был не глупый, а жадный. А ты не будь глупым. Против твоего Филимонова такая сила стоит, что Корчагин, как узнает, предпочтет за ней пойти. Что и тебе советую, пока не поздно. Подумай, свет, что ли, клином сошелся на Филимонове?

— А вы всегда с теми, кто посильнее?

— Всегда! — с вызовом ответил Туманский. — Я не герой и не камикадзе.

— Ясно, ты подонок!

— Шеф твой подонок! — снова завизжал Семен Михайлович. — Кто Радкевича, вице-губернатора нашего, светлая ему память, угробил? Филимонов угробил! Думаешь, он меня, тебя или этого дуболома Корчагина уважает? Да он первый нас всех продаст, если что! Я про него столько…

Звонок в дверь прервал страстный монолог Туманского. Он замолчал на полуслове, разом осунулся, осел на стуле и умоляюще взглянул на Макарова.

— Лучше открыть, — посоветовал Саша.

— Я надеюсь, что наш разговор…

— От вас будет зависеть, от вас, Семен Михайлович.

Поколебавшись, Туманский бросил револьвер в ящик стола, махнул рукой и поплелся к двери. Саша встал и отправился следом.

* * *

— Милости прошу, заходите, Юрий Борисович, очень рад, — бормотал хозяин. Он очень хотел протянуть руку, но не решался и потому только по-японски часто и мелко кланялся.

— Где бы вы хотели расположиться, Юрий Борисович, в гостиной или в кабинете? А может, в столовой, закусить, так сказать?

— Закусывать не будем! — отрубил Филимонов. — В кабинет!

— Конечно, для ужина поздновато, а для завтрака… сюда, сюда попрошу.

Кабинет, как и вся квартира Семена Михайловича, был роскошен — кожаные кресла и диваны, дорогого дерева письменный стол, шкафы и прочая мебель, бронзовые бра и люстра, толстый ковер на паркетном полу и, конечно, «малые голландцы» в золоченых рамах.

— Неужели я тебе столько плачу? — оглядевшись, удивился Филимонов и по-хозяйски уселся за письменный стол.

— От батюшки, все от него, — развел руками Туманский и присел на краешек кресла. — Унаследовал, как говорится.

— Ну да, ну, конечно, — согласился Филимонов. — А то я подумал, что триста тысяч ты сюда, в кабинетик, вложил.

— О чем вы, Юрий Борисович? Какие…

— Да о тех «зеленых», что тебе японец поднес, с которым ты о фрахте договаривался. Как его, Такаяма? Он еще дизели нам втридорога всучил, и опять же ты с ним тогда контракт стряпал.

— Богом клянусь…

— Брось! Я Такаяму вчера русской кухней угощал да пообещал все его проделки забыть, если он честно расскажет, сколько тебе отстегивал. Представляешь, рассказал японец! Тебя за одно за это следует раздеть и в рефрижератор на полдня. Потом на тебе, как на колоде, хорошо будет дрова рубить. Про такую шутку наш Пал Палыч рассказал, Корчагин.

— Богом, Юрий Борисович, богом…

— Брось, повторяю! Мало того, что ты и меня, и его, — Филимонов кивнул в сторону Саши, смирно сидевшего напротив Туманского, — и всех нас обворовываешь, так еще в террористы подался. Чуял, что узнаю я про твой личный бизнес, и решил переметнуться? Не выйдет. Или ты здесь и сию минуту выложишь все про нового хозяина, или, — Филимонов вытащил из кармана маленькую рацию, — я вызываю снизу Пал Палыча со товарищи. Про рефрижератор повторить? Так что выбирай.

По лицу Туманского пробежала болезненная гримаса, он стиснул руки и повернул голову к окну, за которым уже занимался летний рассвет.

— Выбирай, — горестно повторил он. — Вы мне — холодильник, тот — морскую ванну. В сейф, сказал, запру, и поплывешь, как царь Салтан. Тот еще выбор.

— Не скажи! Холодильник — сегодня, а Салтан — может, завтра, а может, и никогда.

* * *

Говорят, что убить трудно в первый раз. Семен Михайлович не убивал ни разу, зато крал, обманывал и предавал всегда, сколько себя помнил. И сейчас он легко согласился с последним доводом Филимонова и предпочел рассказать все. Вернее, почти все, потому что всегда хорошо иметь кое-что про запас, а кое о чем умолчать.

Последнее падение Туманского началось недавно, когда Филимонов нежился на круизном «Михайле Ломоносове».

Оставшись «на хозяйстве», вице-президент первым делом поторопился провернуть операцию с Такаямой, обещавшую хороший доход в его личную кассу.

Договорившись о встрече с японцем на послезавтра, он решил удрать с работы на дружескую встречу коллекционеров живописи, когда позвонил некто с деловым предложением на редкость выгодного нефтяного фрахта. Дело не терпело промедления, и встречу назначили через час. Успех очередной операции с Такаямой кружил голову, и Туманский в этот момент был совершенно убежден, что новая сделка сулит богатый профит. Тогда он точно купит у Беленького тех двух «малых голландцев». Семен Михайлович уже знал, куда их повесить.

Жадность поборола осторожность. Связываться с неизвестным, делающим солидные предложения, глупо и неосторожно — прежде следует проверить, кто этот возможный партнер и какая у него репутация в деловом мире.

Дальше все просто. Встреча в загородном ресторане, непринужденная беседа с представительным мужчиной, плавно перешедшая к сути. Семен Михайлович информирует собеседника о состоянии ЗАО «Посейдон» — об активах, контрактах, движимом и недвижимом имуществе, а также о бизнес-плане и стратегических интересах компании. За это Туманскому была обещана сумма, от которой отказался бы только сумасшедший, и, более того, немедленно выплачен аванс.

Семен Михайлович провел следующие несколько дней в непрестанных хлопотах, из которых сделка с японцем была приятным развлечением. Пользуясь отсутствием шефа, он бесцеремонно рылся во всех бумагах и едва не спалил ксерокс, копируя бесчисленные документы.

Сдав заказчику копии и без промедления получив обещанное вознаграждение, Туманский в тот же день купил вожделенные картины.

Однако радовался он недолго. Заказчик назначил новую встречу, и на сей раз не просил, а приказывал. Теперь следовало организовать покушение на шефа Туманского, взорвав его автомобиль. Плата за риск Семену Михайловичу была вновь определена щедрая — кресло президента «Посейдона». Он прекрасно понял, что, сидя в этом кресле, будет дудеть в дудку заказчика. Но кто знает, как там оно еще повернется, а при его талантах…

Для порядка Семен Михайлович пробовал отказаться, ссылаясь на крайнюю некомпетентность, но заказчик был неумолим. Туманскому сначала предложили прослушать запись переговоров его, Туманского, с заказчиком, а затем рассказали отрывок из сказки о царе Салтане и добавили, что, мол, в случае чего сказка станет былью.

Обо всем этом Семен Михайлович со слезой и надрывом поведал Филимонову, благоразумно умолчав об экономическом шпионаже с продажей копий многих документов.

На вопрос Филимонова, кто таков заказчик, Туманский отвечал, что, ей-богу, не знает, сползал со стула на пол, клялся всеми близкими и дальними родственниками, что не врет. Тут если и не врал, то привирал Семен Михайлович. Он хоть и не знал точно, но догадывался, кто может быть заказчиком. Роясь в бумагах Филимонова, он нашел документ с предложением о совместной деятельности, подписанный президентом банка «Нива». На документе была резолюция рукой Филимонова: «Послать на…». Сопоставив интерес заказчика к деятельности «Посейдона» и к устранению его главы с документом, Туманский сообразил, кто варит кашу.

Умолчал он, по понятным соображениям, и о перспективе возглавить «Посейдон». Зато, как бы взамен, Семен Михайлович поведал, что взрывы в порту и исчезновение Султана Султановича Турсунова устроены заказчиком. Последний сам сказал об этом, когда хотел представить возможности и могущество своей организации.

* * *

Выслушав исповедь своего бывшего вице-президента, Филимонов долго молчал, глядя в стену, и вопросов не задавал. Затем постучал пальцами по столу и встал.

— Так вот, Семен. Отныне и до конца всей этой паскудной истории с тобой будут четыре человека Пал Палыча. Скажешь своим бандюгам, что после всех передряг на фирме мы усиливаем охрану. Корчагинцы будут с тобой всегда и везде, день и ночь — на работе, дома, в бане, в сортире и даже у девочек, если тебе приспичит. Звонить будешь только по этому телефону, и тебе будут звонить по нему же. Всю прочую связь здесь, в доме, на даче и на фирме ребята оборвут.

Юрий Борисович достал из портфеля мобильный телефон и положил его на стол.

— Все разговоры будут прослушиваться и записываться. Теперь — о главном. Думаю, они не успокоятся и придумают еще что-нибудь. Будут предлагать новые варианты. Говори, что мы перепугались и у нас теперь целый батальон охраны. Набивай себе цену, предложи свой план. Скажи, что я на неделю собираюсь за границу и в мое отсутствие ты можешь понаставить в моем кабинете «жучков». Тогда, зная все о моих планах и действиях, легко будет спланировать удачную акцию.

Положение твое, Семен, аховое, понимаю. Сейчас ты пытаешься придумать, как выпутаться, и вряд ли внимательно меня слушаешь. Не ломай голову, не выпутаешься! Если все получится, как задумано, ты останешься цел, гарантирую, но работать со мной не будешь. Сам понимаешь, это справедливо…

Юрий Борисович, связавшись по рации, коротко приказал кому-то подняться. Через минуту в дверь позвонили.

— Открывай, хозяин, к тебе! — милостиво разрешил Филимонов. — А мы пойдем, засиделись.

Несчастный бывший вице-президент, шаркая, как старик, поплелся к двери.

В квартиру вошли четверо с равнодушными лицами. Филимонов кивнул им и вместе с Сашей спустился вниз в сопровождении еще одной четверки с не менее бесстрастными лицами.

— Ты на машине? — справился Юрий Борисович, подойдя к серой «Волге». — Поезжай отдохни часов до четырех. И никому ни слова! Даже Корчагину.

— А эти? — Саша изумленно повел глазами на охранников.

— Эти не корчагинцы. Мой личный, скажем, резерв. Пока!

* * *

Макаров отправился в свое временное пристанище к другу Ромке, рассчитывая поспать несколько часов, хотя спать совсем не хотелось — голова, хоть и гудела от усталости, отдыхать отказывалась, переваривая события последних суток.

К Ромкиному дому Саша подъехал около девяти. В это время Роман был обычно в своем институте, и Саша достал свой ключ. Замок, как ни странно, не поддался, и Саша подумал было, что ошибся с ключом, как вдруг услышал за дверью легкий шорох. Он прислушался и расслышал сопение.

— Эй, — настороженно окликнул Саша, — это ты, Ромка?

— Конечно, я, а вот ты где всю ночь шлялся?

Ромка щелкнул предохранителем и открыл дверь, представ в одних трусах и с растрепанной головой.

— Проходи. Только тихо. У меня тут аспирантка… я ее консультирую.

— Ну да, с утра пораньше и без штанов. Продолжай занятия, я просто так заехал, по дороге. Умоюсь только и — на работу.

— Да брось ты! Оставайся, я вас познакомлю.

— Не, не стоит. Спешу.

Умывшись холодной водой в ванной, в которой была аккуратно развешена аспирантская одежда, Саша решил съездить домой и посмотреть, как идет ремонт.

Металлическая, обитая вишневой кожей дверь в квартиру была приоткрыта, и он тихонько вошел в прихожую, покрытую толстым ворсистым паласом. Здесь же стояли напольная вешалка и нечто вроде открытого шкафа с крючками и плечиками, с ящиками и ящичками внизу.

Саша прошел в большую комнату и присвистнул, не узнавая своего жилища.

— Олег, ты? — послышался голос из соседней комнаты, и появился бородатый парень с бутылкой едко пахнущего растворителя и тряпкой. — О! — воскликнул парень. — Хозяин точен, а мы еще точнее, потому что срок выполнения контракта в двенадцать ноль ноль, а сейчас девять тридцать. Имею два с половиной часа на последний штрих.

С этими словами бородатый, которого, как вспомнил Саша, представитель фирмы «Люкс-Экспресс» называл дизайнером, подошел к окну и, смочив тряпочку растворителем, смыл невидимое пятно.

* * *

Когда еще через полчаса Макаров вернулся в гараж, там царила суматоха. Дежурные механики, слесари и водители, сбившись у стойки бара, шумно обсуждали с хозяйкой бара, Верой, последнее событие.

Обнаружился пропавший Султан Султанович. Часов в семь утра сосед Турсунова по лестничной клетке вывел на прогулку своего пуделя и увидел Султан Султаныча на маленькой скамеечке около песочницы. Он щурился на теплое утреннее солнце и блаженно улыбался. Сосед подошел, поздоровался, но Султан Султаныч не ответил и даже не взглянул на него. Отсутствующий взгляд и идиотская улыбка напугали соседа и его пуделя, который отчаянно залаял, однако Султан Султанович никак на лай не отреагировал.

Осознав, что дело неладно, сосед кинулся было вызывать медпомощь, но по дороге передумал, сообразив, что помощь требуется психиатрическая, а попасть в лапы эскулапам этого профиля опасно. Вспомнив, что недавно Турсунов, по поводу или без, сунул ему визитную карточку, сосед позвонил по рабочему телефону и попал на измученную неведением секретаршу Лиду.

Через четверть часа примчалась «бригада» во главе с Корчагиным и увлекла радостного безумца к дружелюбному медэксперту, знакомцу Корчагина.

Опытный специалист с ходу определил, что Султан Султаныч накачан наркотиком. Каким именно, можно будет сказать по результату сложного анализа крови, который потребует времени.

Корчагин сделал собственный вывод и явился к шефу насупленный:

— Из всей этой подлянки торчат одни и те же уши, гадом буду!

— Будешь, если не скажешь, чьи они, — согласился Филимонов.

— Надо потрясти одну грушу, — начал Корчагин. — Если дадите добро…

— Кого? — резко спросил президент.

— Туманского. Он последнее время вертелся возле Токарева. Носом чую, бомба в машине — их работа, и Семен Михалыч в ней первый. А с гранатами история? Носом чую…

— Ты нос побереги, Пал Палыч, а Туманского не тронь. Он нам нужен. И про Султана не забывай. Может быть, он твоя груша? Ладно, поживем — увидим.

— Если доживем.

— Типун тебе!

* * *

Вечер Саша наконец-то провел дома. Заходил в две свои комнаты, в кухню, ванную и туалет — и удивлялся. Ремонтом будто сдуло все прежнее и принесло новое: мебель, окна, двери, полы, краны — все вплоть до последнего крючочка. Окончательно добила Сашу новая посуда в гостиной и в кухне.

Разбирая старые вещи, аккуратно разложенные по коробкам, Саша опечалился. Им не было места в новом стерильном жилище. Бородатый дизайнер постарался! Даже нежно любимую с детства дешевую репродукцию с картины Поленова «Московский дворик» в облупленной рамке не удалось пристроить ни на какую стену — до того нелепо выглядела она в обновленном интерьере.

Раскладывая по ящикам одежду, Саша утешал себя мыслью, что обживется. Там пыль появится, там оботрется и поцарапается, а там и подпачкается. Тогда и Поленова можно будет повесить, и квартира перестанет походить на стандартный офис.

В восьмом часу мелодично запел новый телефонный аппарат. Звонил Филимонов. Поздравил с новосельем и напомнил, что через час едет на неделю в командировку.

— У тебя дел невпроворот с квартирой, но ты все же приглядывай за нашим постреленком и пугай его почаще, чтобы не расслаблялся. Теперь запомни номер. По нему в любой час свяжешься с Федором — он главный из моих ребят, что пасут Туманского. На него и на всех на них можешь полагаться, как на себя. Их не купишь и не напугаешь.

Нинка остолбенела сразу на пороге. Саша с удовольствием наблюдал, как она, будто кошка на новом месте, настороженно огляделась, потом крадучись обошла все углы и, раскрыв одновременно рот и глаза, уставилась на Сашу.

— Лампа! — подняв палец, важно изрек он. — Помнишь мою керосиновую лампу? Ты еще на мозги капала, чтоб я эту рухлядь выкинул. А я не такой лопух, чтобы музейную вещь выбросить! Решил почистить, и только начал оттирать, а из нее — Хоттабыч!..

С трудом дождавшись правдивого рассказа, Нинка заявила, что должна немедленно перевезти свои вещи и завтра же заняться продажей своей однокомнатной.

* * *

Юрий Борисович оказался прав. Этим же вечером Туманскому позвонили и назначили срочную встречу — неподалеку от входа в Русский музей его будет ждать красная «Нива» с номером 302.

Семен Михайлович еще нудно уточнял место и приметы машины, а невозмутимый Федор уже вспорол воротник летнего пиджака Туманского и аккуратно заделал под ткань миниатюрного «клопа».

На встречу Семен Михайлович отправился один, но ему было строго сказано, что его не только будут слышать, но и видеть. Семен Михайлович в этом не усомнился.

Однако он не ожидал, что его будет сопровождать эскорт аж из пяти машин. Впрочем, их он и не заметил.

Явившись на место, Туманский сразу увидел красную «Ниву», но проехал вперед, свернул в переулок, где и оставил свою «пятерку».

В «Ниву» на тесное заднее сиденье его усадил невзрачный плотный мужик. Сам он плюхнулся впереди и махнул водителю.

«Нива» недолго петляла по городу и направилась к порту. Проехав проходную с вооруженными охранниками, судя по виду, горцами, подрулили к одному из ангаров.

— Пошли со мной, — велел мужик, бодро выскочив из машины.

Сопровождающие Туманского ребятки Федора умело передавали его друг другу: то ехала за «Нивой» драная «копейка», то «Москвич», а к проходной порта уверенно подкатил цельнометаллический фургон «Газель», за рулем которого сидел сам Федор. Подмигнув подошедшему охраннику с густыми черными усами, Федор вынул толстую пачку сторублевок и негромко сказал, что должен забрать небольшой груз, странным образом миновавший таможенный досмотр. Отделив ровно половину пачки, Федор добавил, что при благоприятном исходе отдаст и вторую половину.

Остановившись неподалеку от «Нивы», Федор вылез из машины и, заперев дверь, деловым шагом направился куда-то в район контейнерной площадки.

В фургоне остались шестеро, один из которых имел наушники и сосредоточенный вид крайне занятого человека.

В наушниках слышались голоса, которые наматывал на пленку небольшой магнитофон.

— …очень недоволен, — слышался хрипловатый баритон. — Сроку вам отпущено три дня.

— Где же я его возьму, — возмущенно отвечал Туманский, — когда он укатил в командировку?

— Куда? — быстро спросил хриплый.

— У нас после всех этих дел кругом тайны. Охрану взяли новую, втрое больше. Пальцем шевельни — заметят! В лоб теперь не подступишься.

— Хоть в лоб, хоть по лбу, хоть в морду! Ждать некогда, пока ваша охрана спать начнет.

— Лучше без спешки, зато наверняка. Есть одно предложение.

— Выкладывайте!

— Пока шеф в командировке, я главный и вполне легально могу заходить в его кабинет. Если у вас есть эти маленькие штуки, чтобы подслушивать, я могу напихать их в такие места, где их никто искать не станет. А уж как босс вернется, информация пойдет, какая и в радостном сне не приснится. С кем говорит, о чем, куда собрался…

— Можете не продолжать.

Голоса смолкли, и в наушниках слышался лишь эфирный шорох и легкие потрескивания. После паузы хриплый баритон потеплел.

— Что ж… Завтра я позвоню. Вас отвезут домой, Семен Михайлович, или куда скажете.

— Нет, нет, не домой. На то же место, там недалеко у меня машина.

* * *

Охранник на воротах, завидев «Газель», сделал жест напарнику. Как Федор подъехал, усатый подошел к дверце, а напарник встал поодаль, поудобнее пристроив автомат.

— Выйди! — с сильным акцентом велел охранник.

— Разве мы так договаривались? — подняв бровь, подивился Федор.

— Вылезай! И машина открой!

— Ясненько, — протянул Федор, спрыгивая на землю. — Тебе бабок мало, с тобой еще и грузом поделись, да?

— Открой живо!

Все трое подошли к задним дверцам, Федор быстро распахнул створки, и доселе бравые охранники вросли в землю, — шесть автоматных стволов круглыми черными зрачками уставились прямо в их животы.

— Оружие на землю, — вежливо предложил Федор. Подняв автоматы, он забросил их в фургон, как дрова, и столь же вежливо пригласил охранников в будку проходной. Войдя следом, он быстрыми и четкими ударами ребром ладони в шею уложил обоих и затащил в комнатку при караулке.

* * *

Следующие несколько дней казались Саше почти отпускными. Вот и в это утро он, проводив Нинку, которая отправилась за вещами, не спеша съел невкусный, но добросовестно приготовленный ею завтрак и отправился на работу. Там он без особой цели потолкался в гараже и лишний раз показался на глаза бывшему вице-президенту, который, однако, не производил впечатления изгоя — был привычно надменен и важен. Видно было, что страх его прошел или притупился, что в нем ожила какая-то надежда.

В офисе была та расслабленная атмосфера, какая бывает в конторах в отсутствие строгого начальника. Один Корчагин был зол и деловит. Он не вылезал из кабинета Турсунова, который совсем оправился и с удовольствием приходил на работу.

О происшедшем с ним он толком ничего не помнил. Неожиданно объявился по телефону старый приятель, с которым они не виделись лет восемь. Приятель сказал, что подъедет к нему и отвезет на полчасика в ресторан, которым владел на паях, чтобы Турсунов смог встретиться с Лизой, которая приехала из Москвы и через полтора часа уезжает в Хельсинки. От него, от Султана, будет зависеть, вернется ли она оттуда прямо в Москву или все же в Питер.

Лиза была такой лакомой приманкой, что любвеобильный Султан Султаныч, забыв обо всем, помчался навстречу возможному счастью.

Они приехали в небольшой, чистый и пустой ресторанчик, приятель сказал, что Лиза будет ровно через пять минут, а пока предложил по бокальцу отменного французского вина. Султан Султаныч выпил с полбокальца — и все! Дальше он не помнил решительно ничего. Вместе с Корчагиным они пытались разыскать этого самого приятеля, но тот исчез, будто его и не было. Посетили и ресторанчик, но там о Понюхине, как звали приятеля, слыхом не слыхивали, а владел ресторанчиком единолично некто Плошник, бывший официант из «Астории».

Корчагин упорно и бессмысленно продолжал копать, как добросовестный терьер пустую лисью нору, но был «при деле», на что и рассчитывал Филимонов.

Вернувшись домой, Саша нашел в комнате несколько больших чемоданов и узлов. Нинки не было, и он решил было на досуге прочитать инструкции к бытовой технике, которой была начинена кухня. Пробираясь между чемоданами, Саша наткнулся на скрипичный футляр. Его Нинка играла на скрипке! Он и не подозревал за ней музыкальных талантов, более того, напевая, Нинка, как ему казалось, безбожно фальшивила.

Саша бережно раскрыл футляр и глазам не поверил. В углублениях поролонового ложа покоилась разобранная снайперская винтовка.

* * *

Когда Нинка вошла в квартиру, Макаров все еще стоял над футляром, будто любовался лоснящимся металлом.

Нинка тихонько подошла сзади и обняла его за плечи.

— Вот у меня есть Хоттабыч, Сашечка!

— Ни фига себе! Зачем тебе это?

— Миленький, мало ты меня знаешь. Подожди минутку.

Нинка схватила тяжелую сумку и поволокла ее в ванную.

— Хотела на свадьбу, да теперь… ладно, — донеслось из ванной.

Минут через десять она появилась в комнате, и Саша снова не поверил своим глазам. В зеленом спортивном костюме его невеста была похожа на убранную новогоднюю елку. На Нинкиной шее, на широкой красной ленте через плечо и просто на ткани костюма переливались и позвякивали медали, значки и жетоны разных размеров и форм.

— Многократная чемпионка и призер многочисленных соревнований, — приподнятым голосом диктора вещала Нинка, — республиканских, всесоюзных, российских и зарубежных, заслуженный мастер спорта международного класса по пулевой стрельбе… — Тут она сделала оборот, показав, что спина тоже украшена знаками спортивной доблести, и, вскинув руки, будто на пьедестале почета, заключила: — Нина Петровна Трубецкая-Макарова!.. Почти Макарова, — добавила Нинка будничным тоном и попрыгала на месте, брякая сразу всеми наградами. — Не стыдно, Сашка? Героев надо знать в лицо!.. В этом чемодане — кубки, а в этом — вазы и всякие там сувенирчики, подарочки.

— Стыдно, — честно признал Саша. — Где ж ты это добро держала? Сколько раз к тебе приходил…

— Прятала. Специально. Думала, так узнаешь. Меня сто раз в газеты фотографировали, и в кино, и по телику… Не узнал!

— М-да, — сконфузился Саша и брякнул: — Постреляем? Я тоже — отличник боевой подготовки.

— Посмотрим, какой ты отличник. Съездим в наш тир и на сто метров в копеечку, а?

— Уж и в копеечку! В блюдце!

— В блюдце, — наставительно сказала Нинка, — попадет всякий. Даже зажмурившись.

* * *

Идея Туманского приглянулась. Уже через день толстячок передал ему чемоданчик, сказал: как и куда лучше прятать «жучков», изложено на бумаге, которая в чемоданчике, и пожелал удачи.

Следующие полдня Федор заделывал полученные Семеном Михайловичем «клопы» и «пуговицы» согласно приложенной инструкции. Вообще-то Федор не особо заботился — лишь бы секретарша или посетитель не заметили. Филимонов же строго-настрого приказал перед отъездом своей Полине никого в кабинет, кроме Туманского, не пускать, даже уборщицу.

Сам же Туманский сидел в кресле хозяина и, недовольный работой Федора, постоянно брюзжал по поводу неаккуратности представителей молодого поколения.

На время проведения тайной операции Семен Михайлович отправил Полину с необязательными бумагами в мэрию, и в приемной ее заменяли трое молодцев Федора.

Филимонов специально вызвал Корчагина и объявил, что в виде исключения разрешает вице-президенту самому набрать личную охрану из четырех человек. «Сам видишь, что с ним творится, — сказал Филимонов. — На кой мне помощник, который от любой тени шарахается, из дома выйти боится после тех дурацких гранат». Корчагин обиженно ответил, что охрана — его компетенция, но Юрий Борисович ласково потрепал его по плечу, мол, не сердись, давай уважим бедолагу. В конце концов, сам себе назначит охрану, сам на себя и пенять будет, если что…

* * *

Накануне свадьбы Султан Султаныч нашел Сашу и тоном, не допускающим никаких возражений, объявил, что заказан банкетный зал, что мест немерено и молодые вольны пригласить кого угодно. «А мы, — сказал, — придем и без приглашения!»

Утро жених с невестой провели в тире спортобщества, где Нинку все знали, любили и открыто поругивали за то, что она рано ушла из активного спорта.

— Отстрелялась, — отшучивалась она. — Буду молодежь обучать. Меня Егорыч вторым тренером берет в сборную.

Стреляла она и впрямь не по-чемпионски, но Саше отчего-то казалось, что мажет Нинка нарочно. Внимательно наблюдая, он заметил, что иногда она забывалась и в эти минуты совершенно преображалась. Глаза ее хищно прищуривались, она мягко и ладно поднимала винтовку и тут же клала пулю за пулей точно в черный кружок мишени. Потом, спохватившись, бормотала «ну и ну!» и в следующей серии зря тратила патроны.

* * *

Банкетный зал размерами превосходил иной хороший ресторан и народу принял в самом деле немерено. «Посейдон» был представлен чуть не всем составом, даже Туманским, хотя кислый вид последнего красноречиво говорил о том, что явился он не по своей воле, а по категорическому приказу отсутствующего начальника.

Нинка пригласила половину своего спортобщества. Приехали и ее родители из Одинцова. Скромная чета Трубецких растерялась, наблюдая размах торжества, и смущенно старалась затеряться среди гостей. Макарову из близких пригласить было некого, кроме Ромки. Этот ничуть не потерялся, сделал несколько ехидных замечаний по поводу «купецких замахов», сверкая очками, пообещал напиться и побить зеркала, а затем принялся напропалую ухаживать за молоденькими.

Турсунов страстно выполнял роль тамады и, витиевато пригласив «самых дорогих трепетным сердцам молодых всех гостей обоего пола» за столы, сделал паузу и строго потребовал тишины. Затем дал слово «вице-президенту лучшей из фирм».

Туманский вздохнул, поднялся и скучно прочитал по бумажке приветственную речь от имени президента «Посейдона».

Прокричали «ура», оркестр бодренько отыграл туш, к молодым выстроилась очередь с цветами и подарками…

* * *

Филимонов вернулся точно через неделю, и уже на другой день президент банка «Нива» прослушал первую запись всего, что было сказано в кабинете Юрия Борисовича.

«Жучки» работали исправно. Было прекрасно слышно, что говорил Филимонов в телефонную трубку или о чем беседовал с посетителями. Слышались голоса сотрудников, переговоры по селектору Юрия Борисовича и секретарши Полины. Даже то, как Филимонов прихлебывал кофе, улавливали трудолюбивые электронные ушки.

Ничего особо интересного Анатолий Леонидович Ковров не узнал. Зато один короткий разговор насторожил. Филимонов говорил по своему сотовому, с которым не расставался, и «клопа» в него запустить, понятно, не удалось. Анатолий Леонидович слышал только Филимонова, но и этого оказалось немало.

«Рад слышать! — отвечал он позвонившему. — Считаю долгом поблагодарить за прекрасный ужин… Нет-нет, я ваш должник!.. Да, только вчера вернулся… Ни в коем случае не забыл и подтверждаю еще раз… Не изменилось и не изменится… До скорой встречи, Степан Григорьевич!»

Именно последние два слова привлекли внимание Коврова. Конечно, не один на свете Степан Григорьевич! Это не какой-нибудь Евстафий Поликарпович, однако… Жалко, что не прозвучала фамилия. С другой стороны, раз они договорились о скорой встрече… Надо подождать.

Ковров вызвал невзрачного крепыша Никольского и потребовал, чтобы «слухачи» через секунду доложили, как только Филимонов произнесет интересующие Коврова имя и отчество. Затем он приказал любым способом установить прослушивание в квартире и на даче Филимонова и всадить «жучка» в его личный мобильник. Хоть всем полечь, но это сделать!

Уже через день Филимонов вновь вышел на связь со Степаном Григорьевичем. Разговор начался интригующий.

«Приветствую! Сразу вопрос, Степан Григорьевич: вы говорите по аппарату, который я вам передал?.. Прекрасно, теперь я уверен. Это аппарат с кодированием сигнала — прослушать на перехвате невозможно. Если только вам прямо в аппарат что-нибудь не всадят… Молодцом, я тоже с ним сплю… А больше нигде «клопов» быть не может? Вы откуда говорите?.. Прекрасно, значит, можно открыто, не так ли?..»

Ковров хихикнул. Во всех сомневается, только в своих верит. Его же, лопуха, первого слушают! Разговор между тем принимал такой оборот, что не до хихиканий. «Он неуправляем, и дел с ним иметь нельзя. Сначала с вами, положим, договорится, братом назовет, а назавтра или продаст, или прикончит!.. Совершенно с вами согласен, он на все готов… Это самое верное, только ведь надо так, чтобы ни следочка не осталось… Но даже если труп не найдут, все равно копать начнут — не водопроводчик Тютькин, а президент банка пропал!.. — Ковров затаил дыхание, будто его могли услышать. — Тут вам все карты в руки! Сколько у него народу с оружием?.. А у вас?.. Да, но с моими-то явный перевес! Поэтому предлагаю собраться вместе с руководителями наших служб безопасности послезавтра в тринадцать часов на нашей базе отдыха, это… ах да, я вам уже говорил. Место тихое, никто не помешает спокойно обсудить подробный план операции… Отлично! Кстати, вы проверьте, деньги на счет, который вы дали, уже должны прийти… Счастливо и до послезавтра».

«Ай да Дахно! Он уже и денежки получил, скотина! Ничего, раз жир нагулял, пора и на мясо! — хрипловатым баритоном сказал сам себе Ковров. — Интересно знать, сколько ему этот долбаный адмирал отвалил? А пропадут, пропадут денежки! Счетец, конечно, секретный, только боров по нему может стребовать, а я так устрою, что не стребует!»

Ковров накрутил телефонный диск и весело крикнул в трубку:

— Салют! Слышь, Григорьич, тут такое дело хлебное в руки падает, только держи!.. Нет, не по телефону. Давай завтра… ах ты, завтра я никак! Вот, послезавтра с утра, часиков в девять, у меня на даче. Ты свободен?.. — Прикидывай, зло подумал Ковров, к часу успеешь! — Да, мы быстро управимся. Ты только свои расценки по портовым услугам прихвати… Пока!

Вызвав Никольского, Ковров принялся решительно мерить шагами кабинет и встретил крепыша как раз у двери:

— Как тебе беседа наших лучших друзей?

— Что ж тут скажешь? — угрюмо ответил толстяк.

— Нечего разговоры разговаривать! Действовать надо, пока они совсем не спелись. Срочно свяжись с Туманским, узнай, где у них в тихом месте база отдыха. Слышал, что у них там сходняк?

— Слышал. И с Туманским на сегодня уже договорился.

— Молодец, старик, соображаешь. А я только что назначил встречу нашему портовику послезавтра в девять на даче. Вряд ли он потащит с собой головорезов, чего ему меня бояться.

— Как знать. А вдруг решит, что мы что-то разузнали про его шашни с Филимоновым?

— Не думаю. А если и так, если притащит больше троих, то — отбой. Большого шума мне на даче не надо. Но должно быть по-моему. И в этом разе его и кто с ним — всех! Аккуратно и тихо.

— Не проблема.

— На даче, закончишь и часам к одиннадцати подъедешь и заблокируешь район этой вонючей базы отдыха, куда явится Филимонов и станет ждать усопшего Дахно. Опять же не думаю, что с ним будет большая охрана. Там — без церемоний. Если место правда тихое, отчего не пошуметь? Убрать всех подчистую. Усек?

— Не проблема.

* * *

Через час Филимонов приехал на дачу. Здесь он намерен был подумать и сделать важный звонок, не предназначенный для посторонних ушей.

Если он рассчитал все правильно, Ковров будет искать встречи с Дахно, чтобы круто с ним разобраться. И встреча должна быть обязательно до часу дня послезавтра.

Вроде все так, решил Юрий Борисович и неторопливо набрал номер.

— Я могу поговорить с господином Дахно? — справился он у секретарши.

— Кто его спрашивает?

— Филимонов Юрий Борисович, президент фирмы «Посейдон».

— Минуточку, — пропела секретарша, и скоро в трубке щелкнуло.

— Слушаю, Дахно.

— Добрый день, Степан Григорьевич. Лично вы меня не знаете, но я постоянно пользуюсь услугами порта.

— Как же, вы у нас самый аккуратный клиент. Исправно платите. У вас ко мне дело?

— И пренеприятное. С вами собираются разделаться.

— Уволить, что ли? Многие мечтают. Это не новость.

— Степан Григорьевич, убить вас хотят.

— Вот это новость так новость! И кто же меня приговорил?

— Некий господин Ковров.

— Я извиняюсь, не знаю, где вы добываете сведения, но это чушь.

— Это вам решать, — согласился Филимонов, — но сначала послушайте, что я скажу. Ковров исподволь готовит аукцион по продаже вашего порта.

— Я в курсе, — перебил Дахно.

— Пожалуйста, дослушайте. Конечно, он пообещал вам солидную долю…

— Я останусь начальником порта! — снова не выдержал собеседник.

— Вы не останетесь ни начальником, ни просто живым! — рассердился Филимонов. — Не перебивайте! Когда Ковров и мне предлагал сотрудничать, а я отказался, он подорвал мой танкер в вашем же порту, помните?

— Еще бы не помнить! Но с чего вы взяли…

— С того, что точно знаю! Потом он же пытался подорвать мою машину. С этим человеком иметь дело опасно для здоровья и жизни.

Степан Григорьевич и сам прекрасно знал, кто таков президент «Нивы». По его указке дахновские хлопцы взорвали «Кашалот». Однако верить Филимонову не хотелось. «С чего ему о моем здоровье-то заботиться», — подумал он, а вслух спросил:

— Вот вы сказали, что точно знаете. А простите, откуда?

— Понимаю вас. Откуда знаю, не скажу. Но вы ответьте мне, Степан Григорьевич, не мечтает ли ваш друг о встрече в ближайшие два дня?

— Да, — машинально ответил Дахно и осекся.

— Вот видите. Я даже знаю, что ваше свидание должно состояться до часу дня послезавтра.

Дахно засопел в трубку. Пес его, Филимонова, знает, может, все правда?

— Вот видите, я прав, — оценил это сопение Юрий Борисович. — Свидание окажется для вас последним. Где и когда хочет вас видеть жнец из «Нивы»?

— Послезавтра. В девять утра.

— Мой вам совет, не ходите! А уж если вы такой рисковый, подготовьтесь получше.

— Я поеду! Если правда…

— Истинная правда! Есть еще одно, но это строго между нами.

— Вот вам крест! Если правда…

— Сами убедитесь. Так вот, в час пополудни послезавтра жнец со своими боевиками нагрянет на нашу базу отдыха, где, как он пронюхал, у нас маленький, внутренний, так сказать, праздник — пятилетие фирмы. Догадываетесь, какой нам подарок сделают? Не знаю, к кому и сунуться, в милицию или сразу в ФСБ?

Дахно снова шумно посопел и ответил:

— Если он гад, с ним надо как с гадом. Милиция, чекисты… Следствие, суд-пересуд, а там и оправдаться можно, если кого подмазать, кого пугнуть. Нет! В его же сраную «Ниву» закопать вниз башкой! А мои хлопцы только и ждут, кого бы разорвать. Застоялись! — Посопев, Дахно твердо добавил: — Только раз мы вроде как вместе, вы, значит, тоже — к Коврову на дачу.

— Резонно, — одобрил Филимонов. — Хотя, если он меня увидит…

— Сделаем, чтоб не увидал. Он еще, может, сам не явится, «шестеркам» указивки даст.

— Добро, — неожиданно для себя согласился Юрий Борисович.

* * *

Часа в три накануне решающего дня Филимонов неожиданно почувствовал усталость. Попросил Полину принести кофе и вызвать Макарова, но тут же в панике отменил вызов. Сообразив, что едва не сделал страшную ошибку, он отер холодный пот со лба и написал на листе бумаги: «Пригласи того, кто ставил у меня прослушку. Пусть снимает». Затем снова вызвал Сашу.

Едва тот появился на пороге и поздоровался, Юрий Борисович приложил палец к губам и оживленно заговорил, одновременно протягивая Саше бумагу:

— Мне нужен совет специалиста. Думаю вертолет купить, но какой?

— Смотря для каких целей, — ответил Саша и кивнул, прочитав бумагу. — Они всякие бывают. Большие и маленькие, грузовые и пассажирские. Еще специальные, ну, и военные.

— Небольшой, но удобный пассажирский. Если наших нет, пусть будет иностранный.

— Дома каталоги есть, принести?

— Принеси, будь любезен. И не отлучайся, через полчаса поедем обедать. Полине передай эту папку и попроси отвезти ее Солдатову, она знает. И назад пусть не возвращается.

Макаров вышел. Юрий Борисович откинул спинку кресла и прикрыл глаза. Он вдруг напрочь забыл, что каждое слово, здесь сказанное, скрупулезно записывается, а он-то собрался с Макаровым обсудить завтрашний день! Вот Коврову был бы сюрприз так сюрприз!

Филимонов вынул из кармана коробочку, поменьше спичечной, и достал из нее миниатюрного «клопа», только что купленного в Англии. От такой фитюльки, подумал, целая жизнь зависит, и не одна. Он сунул «клопа» в ящик стола, смачно зевнул и потянулся.

Постучав, в кабинет заглянул Федор и молча кивнул.

— Заходите, — пригласил Филимонов. — Попрошу вас посмотреть настольную лампу. Что-то она мигает.

— Сделаем.

— Чудненько. Вы трудитесь, а я отлучусь. Закончите, кабинет закройте, а ключ передайте в охрану.

Макаров ушел. Федор вынул маленький листок, в который записал, сколько и куда поставил приборов, и принялся за работу.

* * *

Филимонов поехал на дачу. Там он не спеша пообедал в компании Саши и Пал Палыча. За столом говорили о пустяках, и Юрий Борисович почувствовал, что усталость совсем прошла.

После обеда погуляли по лесу, надышались сосной и в контору вернулись около шести.

Вылезая из машины, Юрий Борисович шепнул Саше, чтоб он зашел через полчаса.

* * *

— Завтра, Александр, мы дружно полезем прямехонько в львиную пасть.

И рассказал обо всем, что, как ему казалось, должно случиться, хотя Саша и сам примерно понимал что. Это он, Саша, звонил в кабинет Филимонова, и Юрий Борисович отвечал на звонок и называл Сашу Степаном Григорьевичем.

— С Туманским у них встреча была? — спросил Саша.

— Насчет базы? А как же, незамедлительно. Наш пострел точный маршрут описал и даже планец набросал, где там и что, какие куда дороги, где лесок, а где речка. Полагаю, в этот момент их стратеги решают, где расположить главные силы, где — резерв, где штаб. Простор!

— Опасно, — взъерошив волосы, сказал Саша. — Вам лучше не ехать.

— И не собираюсь. Это корчагинские дела. То, что мы подстраховались, верно в принципе. Теперь-то я уверен, что Пал Палыч не продался, и открою ему все карты. Обидится, конечно, и оскорбится, но, думаю, поймет, а? А ведь еще раз потом обидится — про дачу-то я ему не рассказал, мы туда с тобой и моими ребятами отправимся. На дачу ехать надо обязательно. Если спасую, клиент наш задергается, еще и дров наломает.

— На дачу — еще хуже. Там чего хочешь можно ждать.

— Вот и тряхнешь стариной. Когда воевал, попадал в засады?

— Век бы не вспоминать, — поморщился Саша.

— Не боишься?

— Не боится дурак или чудак. А меня столько воевать учили — на троих хватит!

— Ладно. Даст бог, завтра — последняя война. Зато как все кончится, жнеца примем уже на моей даче. И придет как миленький! Придет, потому что другого пути у него не будет.

* * *

Анатолий Леонидович спал всю ночь спокойно и безмятежно. Накануне все было сделано, и ничто не было забыто. Задолго до назначенного часа база отдыха этих мореходов будет надежно блокирована. На его же даче горячая встреча ждет Степана Григорьевича. Никольский дело знает — как-никак десять лет ГРУ за плечами, не кот накакал. Лично он, Анатолий Леонидович, никуда из квартиры не двинется. О ней, об этой квартире, снятой год назад для Коврова неким Липкиным, которого и след простыл, знал только один человек — Никольский.

Анатолий Леонидович проснулся ровно в семь, с удовольствием потянулся, вылез из кровати и проделал несколько бодрых движений, которые считал утренней зарядкой.

В ванной он поплескался под душем, не спеша побрился, освежился лавандовой водой и в легком халате прошел на кухню и включил «Эспрессо». Было семь тридцать пять.

Что ж, через полтора часа возрадуются черти, принимая грешную душу Степана Григорьевича Дахно. Еще часика через три с половиной они вовсе возликуют, принимая Юрия Борисовича Филимонова.

После этого «Посейдон» сам упадет ему в руки наливным яблочком. Туманский поиграет в президенты с недельку, не более. «Посейдон» — дело большое и в полном порядке. Султана ихнего, Турсунова, накачав спецпрепаратами, каких у Никольского навалом, легко разговорили. Все, что знал, выболтал. Да, бизнес у них в полном ажуре. Надо брать! И порт взять — тоже не задача. Аукцион, считай, готов, и победитель заранее известен, потому что все его «участники» лично Ковровым куплены и перекуплены.

Кофейник фыркнул и плеснул в чашку черную жидкость. По кухне поплыл аромат свежего кофе. Было ровно семь сорок.

Анатолий Леонидович уже вытянул губы в трубочку, чтобы не обжечься первым глотком, когда подал голос мобильный телефон, лежавший на столе под рукой.

Звонить мог и Дахно, и тогда лучше было бы не отвечать. Хотя…

— Алло!.. Ты, Степан? Что-нибудь случилось?.. Да я раньше тебя приеду, уже на пороге стою. Расценки взять не забыл?.. Кто такие?.. Сколько они предлагают?.. Что ж, люди нужные, вези. До скорого!

«Эк его разбирает! Еще и лопухов каких-то нашел — по дешевке цветной металл толкают. Я, значит, купи, а сколько он наварит, одному ему известно. Гад паршивый!»

* * *

— Не приедет он, — уверенно сказал Дахно, отключаясь, — я как знал. Он сам хлеба не отрежет, указивку даст, как надо нож держать.

В машине их было пятеро: Дахно, его человек — небритый кавказец, Филимонов, Федор и Саша — за рулем.

— Как в этих штуках воюют? — ерзая всем телом, пробурчал Юрий Борисович. — Тесно, жарко и неловко.

— Точно! — пыхтя, отозвался непомерно толстый Дахно, которому было особенно тесно.

Все они были в бронежилетах, но страдали только двое.

— Как сказать… — отозвался Саша. — Неудобно, но когда знаешь, сколько жизней жилет спас…

Запищал телефон Филимонова.

— Тихо! — скомандовал Юрий Борисович, прикрыл ладонью микрофон и ответил: — Слушаю. Ты, что ли, Пал Палыч?.. Дома сижу, никуда не двинусь. Что там у вас?.. Жду. Ни пуха!

— Тоже проверяет, — сказал довольный Филимонов, — как нянька.

* * *

Они с Сашей провернули целую операцию, чтобы обмануть охрану. Обычно у дома дежурили четверо, но Корчагин удвоил четверку. Четверо наблюдали из машины за парадным входом, вторая машина стояла во дворе — у черного. Те, кто давно дежурили у дома, знали в лицо всех его обитателей, а также почтальонов, сантехников… Незнакомых ненавязчиво сопровождали до квартир.

Саша с Дахно, Федором и кавказцем заехали в переулок неподалеку от дома Юрия Борисовича, где стояла пустая, загодя поставленная, разгонная «Волга». К дому он подкатил уже на ней, махнул охранникам папкой, с которой якобы прибыл к шефу, и зашел в подъезд.

Минуты через три он спустился и велел всей восьмерке на минуту собраться для инструктажа. Черный ход на это время остался без наблюдения, и Филимонов выскользнул во двор.

— Шеф занят, — строго говорил Саша здоровенным парням, окружавшим его, как баскетболисты своего тренера. — Никого к нему не пускать!

Для вящей убедительности он позвонил из машины охраны в пустую квартиру и «доложил» шефу, что указания охране передал. Отпустив парней по местам, Саша сел в «Волгу» и вернулся в переулок к джипу, в котором сидел уже и Филимонов.

* * *

— Тридцатый километр, — объявил Дахно. — Теперь первый поворот направо.

Федор достал рацию и с кем-то переговорил.

— Во дворе — трое, — доложил Федор, — в доме — не меньше двух. Никто не приезжал. Ваши парни, — обратился он к Дахно, — тоже на местах.

— Ковров, конечно, сообщил, что со мной торговцы, — сказал Дахно. — Они приготовились и вас заодно со мной в один ковер закатать.

— Большой ковер надо, — подал гортанный голос кавказец.

Свернули с шоссе, с километр катили по асфальту через лес и через проходную въехали в небольшой поселок.

— Все, что ли, в дом полезем? — поинтересовался Юрий Борисович.

— А что? Вы — торговцы, — сказал Дахно. — А Азат всегда со мной, они знают.

— Больно у него вид страшный, — сказал Филимонов, и Азат ухмыльнулся.

— Мне с вами? — спросил Федор у Филимонова.

— Твое дело те, кто возле дома. Со мной Саша пойдет.

— Как скажете, — согласился Федор. — Тех, что во дворе, уже разобрали. Только свистни.

— Вот ты и свисти, — предложил Филимонов.

— Если что, — сказал Саша, — я без глушителя выстрелю — услышите. Тогда — штурмом будете брать.

— Думаешь, успеешь глушитель свернуть? — ехидно спросил Федор.

— Я стрелять не собираюсь, — спокойно ответил Саша.

Федор покачал головой, но промолчал.

Проехали еще метров двести. Степан Григорьевич показал на высокий зеленый забор.

— Вот там. Приехали.

— Тормозни, — попросил Федор. — Я здесь выйду.

У ворот Саша просигналил. В окошечке калитки мелькнуло лицо, и ворота раскрылись.

Хрустя гравием дорожки, они подъехали к дому, окруженному высоченными соснами. На крыльце стоял, приветливо улыбаясь, Никольский.

— Главный! — коротко бросил Дахно и первым полез из машины.

— Заходите в дом, гостями будете, — тоном доброго хозяина говорил Никольский, пожимая всем руки и представляясь помощником Коврова.

— Сам что, еще не приехал? — озабоченно спросил Дахно, и Саша отметил его выдержку.

— С минуты на минуту! Только что звонил — в пробке застрял. Пройдем в кабинет, там прохладно, кондишен работает.

Они прошли пустую прихожую, затем столовую, в которой на стуле у двери сидел только один парень, будто бабушка смотрительница в музейном зале.

Никольский распахнул дверь в кабинет и сделал широкий жест, приглашая.

В уютном кабинете с огромным окном в сад сидел небольшой жилистый паренек, который пружинисто вскочил, едва они зашли.

— Костя, обслужи гостей! Водички, пивка или чего покрепче? — предлагал Никольский.

— Некогда распивать! Юрий Борисович, — обратился Саша к Филимонову и показал на часы, — у нас времени в обрез! На складе ждут!

— Да садитесь вы! — уже нетерпеливо сказал Никольский, указывая на широкий диван у стены. — Анатолий Леонидович уже на подъезде.

Дахно и Филимонов уселись на диван, Азат примостился на стуле у письменного стола и оказался как раз между Костей и сидящими на диване. Молодец, похвалил Саша. Сам он продолжал топтаться, всем видом выражая нетерпение.

— Сядьте, наконец! Не маячьте! — с едва скрытой злобой прокаркал Никольский.

— После вас! — дурашливо парировал Саша.

Никольский ухмыльнулся и сел спиной к окну. «Грамотно устроился, — отметил Саша, — спиной к свету. А ты позлись на меня, позлись! Злость в твоем деле не помощница».

Сам он ногой шумно придвинул к себе стул, недовольно плюхнулся на него, свесив руки, и уставился в окно. Правой ладонью он незаметно придерживал рукоятку тяжелого десантного ножа, лезвие которого пряталось в рукаве. Мужик опытный, оценивал Никольского Саша, но в годах и весу лишнего набрал. Лет пять назад с ним было бы трудно.

— Так как насчет выпить? — снова спросил Никольский, указывая на урчащий в углу холодильник.

— Нет, спасибо, — за всех ответил Филимонов.

— Ну, вот и едет! — прислушиваясь, воскликнул Никольский и, встав, обернулся к окну, одновременно небрежно запуская руку под пиджак и почесываясь. Едва он обернулся, держа в руке пистолет с набалдашником глушителя, Саша метнул нож. Тут же дважды хлопнуло. Филимонов охнул, дернувшись, будто его пригвоздили к дивану. Костя молча мешком свалился со стула, а Никольский, хрипя и шатаясь, чудовищно скосил глаза на торчащий из шеи нож. Через секунду он упал, выронив пистолет. Азат, будто почуяв, кошкой метнулся к двери и ногой резко и сильно распахнул ее. «Музейная бабушка», получив дверью по лбу, отлетел на середину комнаты, выронив автомат. Азат немедля хладнокровно выстрелил.

Костя оказался проворнее и успел опередить Азата, выстрелив в Филимонова. Тот, морщась, ощупывал закрытую бронежилетом грудь.

— Будто ломом врезали, — отдуваясь и слегка заикаясь, вымолвил Юрий Борисович. — В рубашке дыра!

— Извини, — Азат приложил руку к сердцу, — не успел. Там совсем светло, — он показал на окно, — сразу не видел.

— Такой у них был расклад, — сказал Саша. — Этот Костя вас, Юрий Борисович, и Азата держал, а тот отвечал за Степана Григорьевича да за меня. Третий — на стреме. Как зашумят, он должен был появиться, как чертик из коробочки, и, если надо, подчистить.

— Эту паскудину Коврова, — зловеще прошипел бледный Дахно, — я сам, вот этими руками удавлю. Но медленно, ме-едленно, со всем моим удовольствием.

Его покрасневшие маленькие глазки и громоздкое тело в эту минуту напоминали разъяренного дикого кабана.

— Спасибо, братцы, — прочувствованно сказал Филимонов. — Я ни сообразить ничего не успел, ни разглядеть. Раз-два, и один на полу, как куль, а другой — с железом в глотке. Ну, мастера! Зато я испытал средство защиты. Вещь!.. Если б не он — тю-тю, Юрик! — вполголоса добавил Юрий Борисович, ковыряя дыру в рубашке.

В доме загремели шаги. Азат проворно подобрал лежащий в соседней комнате автомат и, вернувшись, прикрыл дверь. Саша достал пистолет и передернул затвор.

— Есть кто живой? — прокричал Федор.

В кабинет вместе с ним ввалились еще с десяток парней, федоровцев и дахновцев, у всех наготове пистолеты с глушителями.

— Все целы? — спросил Федор и, заметив тело Никольского, присвистнул. — Чистоделы! Ты? — он обернулся к Саше.

— Он! — гордо ответил Филимонов. — Что у вас?

— И у нас чисто. Пятерых в гараж свалили. Там яма большая. Этих тоже туда?

— Вали до кучи! — махнул рукой Дахно.

Саша поздно заметил, как один из федоровских ребят открыл холодильник и достал банку пива. Он уже приложился к ней, когда Саша отчаянно крикнул:

— Брось!

Парень с недоумением взглянул на Сашу, потом на банку.

— Лях их знает, что они туда замешали? Лучше потерпеть.

— Девять сорок, — удивился Филимонов, взглянув на часы. — А по мне — будто вечность прошла.

Где-то приглушенно затренькал зуммер.

— Тот карман! — тут же отозвался Азат, ткнув пальцем в труп Никольского.

— Шеф! — сказал Дахно и смачно сплюнул. — Интересуется, говнюк!

— Надо бы что-то ответить, не то засуетится, — с сомнением сказал Филимонов.

— Это можно, — ответил Федор и достал из кармана Никольского аппарат. — Слушаю, — лениво протянул он в трубку. — Не, шеф меня на связи оставил… Они в доме… Разговаривают, поди… Не, тихо… Позвать его, что ли?.. Слушаюсь. Так и передам. Как только, значит, поговорят, так сразу чтоб позвонил!

— Волнуется? — поинтересовался Дахно, как только Федор отключил аппарат.

— Да не похоже. Как барин говорил.

— Ну-ну!.. Недолго ему барствовать! Азат, собирай команду. Двинем на базу отдыха. Там управимся, там и отдохнем, если хозяин не против.

— Сколько угодно, — любезно предложил Филимонов, — если, конечно, там останется, где отдохнуть.

— Мы аккуратные, верно, Азат?

— Послушайте, зачем вам туда соваться? — спросил Юрий Борисович у Дахно. — Не ваше дело воевать.

— Поеду! Вдруг гаденыш там окажется?

— Вряд ли. Говорили, что он сам и хлеба не отрежет.

— Оно так, да вдруг не откажет себе в удовольствии поглядеть, как справляет ваша фирма праздник? Поеду! Спасибо, конечно, что выручили. За мной не пропадет!

— Сочтемся, — любезно ответил Филимонов, пожимая широкую ладонь толстяка. — Мой вам совет, до часу не ждите, возьмите их врасплох. Я же мероприятие на базе отменил, они после двенадцати сообразят: что-то не так.

— Будь ласка, мои хлопцы знают, как медведя взять.

— Желаю хорошей охоты. Ни пуха ни пера!

— К черту!

— Что ж, двинем и мы, братцы, — предложил Филимонов, когда Дахно с дахновцами покинули дачу. — Только с Пал Палычем свяжусь.

Он потыкал клавиши, и Корчагин тут же отозвался.

— Как у тебя? — спросил Филимонов. — Ну-у, уже все появились?! Проворные… Скоро к этим подмога прибудет — еще орлы дахновские подскочат. Их шеф аж кипит!.. Ты там наблюдай и соблюдай! А в общем, как договорились!

Выслушав еще с минуту доклад Корчагина, Филимонов отключился.

— Куликово поле, — изрек он. — Туда сперва полусотня подтянулась, и кто — в лес прятаться, кто на территорию. Это ковровские. Попозже появились усатые горские люди, дахновские. Эти второе кольцо построили. Представляешь, во что они нашу базу превратят? Я тамошней обслуге велел: если хулиганы или еще кто — всем в бункер запереться. Его только тяжелым фугасом можно вскрыть.

— А Дахно там отдохнуть собрался после работы, — напомнил Саша.

— Отдохнет, — неопределенно протянул Филимонов и нехорошо улыбнулся.

* * *

Анатолий Леонидович от нечего делать решил позавтракать второй раз. Заварил еще кофе и, подумав, бросил на хлеб соленой рыбки. Было десять тридцать.

Какие они там разговоры разговаривают? Хотя Никольский обожает спектакли. Пусть поразвлекается! Ну а что на базе? Связавшись с боевой группой, прибывшей на место, Анатолий Леонидович выслушал подробный доклад. На базе все тихо. Изредка прошмыгнет по территории девчонка из обслуживающего персонала — и все. Старичок и вовсе носом клюет в будке при воротах. Анатолий Леонидович объяснил, что оживление начнется к приезду начальства, где-то в первом часу, но просил не терять бдительности.

Закончив завтрак, Анатолий Леонидович прилег и, несмотря на выпитый кофе, неожиданно для себя задремал.

Разбудил его телефон. Человек, с десяти часов околачивающийся подле офиса «Посейдона», доложил, что из гаража выехали лимузин и два джипа. Все машины с тонированными стеклами, поэтому разглядеть, сколько в них людей, не удалось. Человек сопроводил их по городу до приморского шоссе, откуда и решил позвонить шефу. Если бы он решился ехать за ними и дальше! Проехав несколько километров, кавалькада свернула в лес, и на ближайшей опушке пассажиры устроили легкий пикничок.

Глянув на часы, Анатолий Леонидович чертыхнулся. Четверть первого! Он тут же связался с базой отдыха, чтобы объявить готовность номер один. База не ответила.

* * *

Пока «жнец» мирно дремал, на базе все началось и закончилось в какие-то минут сорок.

Бесшумные и беспощадные абреки взбесившегося Дахно подкрались к ковровцам с тыла и вырезали кинжалами едва не половину их рати. Опомнившись и поняв, что их убивают, ковровцы открыли шквальный огонь из автоматов. Абреки ответили. Началась бойня. Минут через пятнадцать-двадцать, когда огонь затих, появился «засадный полк» Корчагина. Они методично убили всех, кто уцелел. Азат, защищая хозяина, успел выстрелить только один раз, и пуля ударила точно в середину лба Пал Палыча Корчагина. Тут же пал и Азат, а за ним — Степан Григорьевич Дахно.

Когда пальба давно прекратилась, из ближайшего поселка прикатил робкий милицейский «газик» с двумя сержантами. Едва оценив масштаб побоища, они, путаясь в словах, доложили начальству. Начальство не поверило и прибыло лично на «Волге». Капитан убедился и, предположив чеченский десант, на всякий случай вызвал-из города ОМОН. ОМОН деловито собрал оружие и пересчитал трупы. Явились эксперты, оперативники и прокурорские. Они потерянно бродили по лесу с собаками и без собак, не зная, с чего начать.

Выбравшийся из бункера обслуживающий персонал базы отдыха ЗАО «Посейдон» ясности не внес. До смерти напуганные женщины и нетрезвый сторож показали, что, когда началась «война», они спрятались в бункер, где и просидели до этого момента.

* * *

Набрав номер Никольского, Ковров услышал женский голос, бесстрастно сообщивший, что «абонент временно недоступен».

Длинно выругавшись, Анатолий Леонидович позвонил на всякий случай в «прослушку». Никольский там не появлялся. В кабинете Филимонова с самого утра — никого. Последний разговор зафиксирован вчера вечером, в самом начале седьмого. Разговаривали двое. Ни Дахно, ни Ковров не упоминались, поэтому Анатолию Леонидовичу, как он распорядился, срочно не доложили. Хотя разговор не очень понятный, странный какой-то. Если шеф прикажет, пленку ему доставят.

Анатолий Леонидович попросил изложить суть этого разговора. Вместо изложения в «прослушке» включили магнитофон и приложили трубку к динамику.

Услышав первые же слова: «Завтра, Александр, мы дружно полезем прямехонько в львиную пасть», Анатолий Леонидович насторожился, замер и, слушая запись, чувствовал, как у него отнимаются ноги.

Когда запись окончилась, в «прослушке» взяли трубку, говорили, а после и кричали в нее «алё!», и даже дули — Анатолий Леонидович не отзывался.

Он побагровел до свекольного цвета и почувствовал, как раздулось его сердце и, силясь выскочить, бьется уже у самого горла.

Мысли безумно роились в голове, сталкивались и распадались. «Туманский, спирохета бледная, выболтал, и они все знают. А что знал Туманский, что он мог выболтать? Про мину в машине, которую сам подложил? Что еще? Ну да, план базы этой гребаной нарисовал, а это значит… Мать твою, «жучков» снова Туманский ставил!.. Ни хрена не понимаю! Если Туманский сдался, какого хрена Филимонов этот разговор в кабинете с «ушами» затеял? Не для меня разговор этот был. Туманский ни при чем… Что там теперь, на базе?.. А про дачу что? Откуда они про дачу-то пронюхали?.. Ах, Дахно, ах, боров сраный!.. Стоп, а что Дахно? Ему-то никто не мог сказать, зачем я его на даче жду. Никто! Не Никольский же… У-у, зараза… А если на даче все в порядке?.. База! Там-то что?.. Как он говорил, явится, как миленький? Бумаги подпишет? Вот тебе явится, вот тебе бумаги!». Ковров яростно пинал ногами тяжелый стол, хохотал, рыдал и снова хохотал.

«Явится как миленький! Да если я явлюсь, ты, сволочь, в последний раз белый день увидишь!.. Ну, конечно, что ж это я, совсем тронулся? Сейчас, сейчас…»

Ковров листал записную книжку, звонил то по одному, то по другому, то по третьему номеру, с кем-то говорил, записывал новые номера и снова звонил, пока не дозвонился.

— Срочный заказ, — заявил он в трубку. — Пятьдесят тысяч сразу, еще сто, нет, сто пятьдесят, после работы…

* * *

Вихрастый аккуратно положил трубку, потрепал в раздумье мочку приплюснутого и смятого, как увядший капустный лист, уха профессионального борца и несколько раз хмыкнул.

Подумать и в самом деле было о чем. Заказ на двести тысяч «зеленых» обламывался впервые, и сумма, понятно, привлекала, но одновременно и настораживала, потому как превышала все разумные стандартные расценки на «услуги киллера». Даже если учесть надбавку за срочность — менее двух суток на подготовку! — все равно многовато. Отсюда следует, что «заказанный» этих денег стоит. Следует также и другое: после выполнения заказа неизбежна тщательная «зачистка» исполнителей и посредников, а из посредников он, Василь, в очереди — первый и пока единственный.

Звонивший сослался на Морду, который недавно сам был посредником в деле ликвидации вице-губернатора, и посредничество стоило Морде сокращения срока его грешной жизни на грешной земле. Киллер, шлепнувший Морду, не успел прокутить и малой толики гонорара в гостеприимной Ялте — Василь прикончил его лично, аккуратно утопив в теплом море. Он же сократил список участников дела, задушив главного исполнителя. Оксана, беззаботная хохлушка, прекрасно справилась с работой, расстреляв вице-губернатора вслепую, прямо через крышу «Мерседеса». Она окончила свои дни в Италии, куда отправил ее Василь, хотя Оксана впервые познакомилась с таинственным покровителем в той же Италии, но поняла все, может быть, в самую последнюю секунду жизни. Сам хохол, Василь не без сожаления накинул удавку на тонкую хохлушкину шею в итальянском сквере на итальянской скамейке…

До сего дня Василь чувствовал себя спокойно. Убрав по собственной инициативе Морду, он считал, что теперь главный заказчик до него никак не дотянется, и вот на тебе! Раз звонивший знал Морду и знал о связи Василя с профессиональными снайперами, обменивающими меткий выстрел на твердую валюту, значит, мог знать и нежелательные подробности биографии Василя. Хотя это еще не факт!

Да, подумать было о чем. Василь взглянул на часы — до второго звонка заказчика оставалось ровно полчаса, и через эти полчаса придется либо отказаться, либо оговаривать детали. Поскольку отказ не гарантирует от неприятностей — ведь он уже в «деле», хоть и косвенно, — разумнее будет согласиться, но обтяпать все так, чтобы хорошо заработать и при этом уцелеть самому.

Правда, следовало срочно найти исполнителя. Двоих он потерял, а других в запасе не было. Хотя… помнится, как-то в тире приглянулся ему стрелок — клал пулю до тех пор, пока начисто не исчезал разодранный в клочья черный бумажный пятак на мишени. Они даже познакомились, поболтали о том о сем. Но тогда была Оксана и был другой спец, так что дальше знакомства дело не пошло. Уговорю, не впервой, решил Василь и даже заранее привычно прикинул, как он расправится с «новобранцем» сразу после выполнения дела.

Звонок раздался ровно через полчаса. Василь прочистил горло, поднял трубку и, едва убедившись, что на проводе заказчик, приказным тоном заявил:

— Никаких авансов — полная предоплата! Завтра утром я с вами свяжусь по номеру, который вы сейчас назовете, и договоримся, как и где вы передадите деньги, ваши условия и все детали исполнения.

Ковров сначала опешил и напрягся, чтобы поставить наглеца на место, но вовремя сообразил, что лаяться и портить отношения значит провалить дело — ни времени, ни возможности искать другие контакты не было. Что ж, проиграл, молчи в тряпочку, а там видно будет. Ковров любую малую обиду не прощал никогда и всегда воздавал сторицею.

* * *

Джип с Филимоновым и Сашей подкатил к подъезду. Из машины охраны высыпала четверка «баскетболистов» и, раскрыв рты, стала по стойке «смирно» с видом нашкодивших первоклашек.

Наслаждаясь зрелищем, Юрий Борисович приветственно махнул рукой и двинулся к подъезду. Саша скомандовал: «Вольно!» — и четверка ринулась за боссом исполнять свои прямые обязанности — охранять его тело.

В квартире надрывался телефон. Пока отпирали дверь, звонки прекратились, но скоро телефон ожил снова. Филимонов снял трубку и, слушая, мрачнел на глазах. Спросив: «Надеюсь, его там не оставили?» — он бросил трубку и повернулся к Саше:

— Аккумулятор сел, поэтому они на квартиру звонят.

Вынув мобильник, он потрогал кнопки и бросил его на стол. Криво улыбнувшись, Юрий Борисович буднично сказал:

— Пал Палыча убили… Пойдем, помянем.

В кухне он разлил по стаканам водку, отрезал по кусочку черного хлеба и поднял стакан.

— А я на тебя грешил. Прости.

Залпом выпив водку, Юрий Борисович стукнул стаканом, отщипнул хлеба.

— С базы Пал Палыча увезли. Там только ковровцы и дахновцы. Картина Васнецова, называется «После битвы». Вот загадка для МВД! На базе отдыха ЗАО «Посейдон» сцепились портовая охрана и банкиры! Что ж… Позвони-ка, Саша, Туманскому. Пусть подскажет, как связаться с этой сволочью.

* * *

Ковров пил рюмку за рюмкой, но опьянение не приходило, только громче звенело в ушах. Может быть, поэтому он не сразу расслышал зуммер.

— Да! Кто там?

— Там Юрий Борисович Филимонов. А там кто? Ковров?

— Да, гадина! Анатолий Леонидович Ковров!

— Вот и поздоровались, — невозмутимо ответил Юрий Борисович. — Послушайте, что я вам скажу.

— Да знаю, что ты скажешь: «Приезжай ко мне на дачу и подпиши бумаги, которые я приготовил!»

Ковров загоготал, а Филимонов вытаращил глаза, но с тона не сбился.

— Славно, что знаете. Повторять не придется.

— И не надо. С чего ты взял, что я к тебе как миленький приду? Вот тебе — с прицепом!

— А с того, что я знаю все ваши художества. И про взрывы в порту, и про бомбу в машине…

— Утрись своим знанием! За это меня не привлечешь, я ничего не взрывал! Остальное — наговор!

— Это цветочки. На вашу беду, убрать Дахно Степана Григорьевича не получилось. А он мне столько поведал — на три Колымы потянет.

Филимонов вовсю блефовал. Но угодил в самую точку, потому что Ковров на время замолк. Тому было о чем подумать. Дахно знал слишком много. И хотя он тоже был «в деле», но главным-то был он, Ковров. И ему, Коврову, срок корячится намного выше, на «высшую меру» можно напороться запросто. Если Дахно про вице-губернатора Радкевича заикнется — точно.

Радкевича приказал убрать он, Ковров, но подтолкнул-то его господин Филимонов! Ковров только недавно все разложил по полочкам. Некто Торопов, которого все за глаза звали Мордой, бывший охранник Радкевича и платный информатор Коврова, шепнул банкиру, какую мину подсовывает под него и его банк вице-губернатор, и сам предложил, как дело уладить. А никакой мины не было! Не интересовался Радкевич Ковровым, у него другие хлопоты были, с «нефтяниками», то есть с Филимоновым! А когда Ковров узнал, что Морда близко дружил с начальником охраны «Посейдона», прозрел совсем. Анатолий Леонидович, дрожа от бешенства, раскрыл было рот, чтобы высказать Филимонову все о своих догадках, но не смог, перехватило дыхание. Снова стали отниматься ноги, и Ковров, внезапно ослабев, признал поражение:

— Что вы предлагаете?

— В подробностях — при встрече, а если коротко, то уход из бизнеса и гарантию безопасности моей фирмы.

Филимонов не сказал «моей безопасности», но Ковров понял правильно.

— Хорошо, послезавтра, — устало выдавил он, чтобы закончить наконец этот отвратительный разговор. Но, будто спохватившись, добавил: — Я поеду в вашей машине вместе с вами. Мало ли что может со мной дорогой приключиться, и Филимонов окажется ни при чем, правда? А если я из вашей дачи через час не выйду, тут к Филимонову будут вопросы.

* * *

— Вот и все, Сашок, — аккуратно положив трубку, тихо сказал Юрий Борисович. — Послезавтра все закончится.

— Все ли? — насупился Макаров.

— Может быть, мне так кажется, может быть… Но я его не должен бояться. Пусть он боится. А мою безопасность изволь обеспечить! Считай, что приказ подписан: «Назначить начальником службы безопасности. Филимонов». Да! — Юрий Борисович хлопнул себя по лбу. — Кто аппаратуру в кабинете снимал?

— Федор ставил, он и снимал, — удивился Саша. — А что?

— Я ему башку оторву! Ковров наш с тобой вчерашний разговор от и до прослушал.

Юрий Борисович еще не знал, что Федор не виноват. Он поставил ровно восемь «жучков» и столько же снял. Филимонов же сунул привезенный из Англии в ящик стола. Его-то и вытащил Федор вместо похожего, установленного рядом.

* * *

С раннего утра Макаров и с ним еще сорок человек обшаривали окрестности дачи. Эти действия были налажены и отработаны Корчагиным до мелочей, каждый из группы «знал свой маневр». Хотя Ковров в одночасье потерял всех боевиков и почти всех охранников, успокаиваться было бы наивно. Осталась его личная охрана, пусть совсем малочисленная, но вовсе не безопасная. А Ковров — великий мастер пакости. С него сталось бы устроить «несчастный случай», а он и есть случай — невезуха!

Поэтому Макаров, заменивший Корчагина и чувствующий особый мандраж ответственности, не давал поблажки ни себе, ни людям.

Хотя Саша не имел опыта ни Корчагина, ни Никольского, он представлял себе основные приемы охраны подопечного лица. Не давать приближаться посторонним, проверять все потенциально опасные объекты, в которых можно затаиться или заложить в них взрывчатку. Наконец, телохранители должны перекрывать собой все возможные направления стрельбы.

Самым опасным в этом смысле был лес, начинающийся за участком. Забравшись на сосну, можно было наблюдать все, что делается у дома. Идеальное место для снайпера! Лес постоянно был главной заботой, вернее, не лес, а два десятка сосен, с которых можно было вести прицельный огонь. Корчагин в свое время носился с идеей перекрыть двор каким-нибудь тентом, но Филимонов идею отверг: «Тебе дай волю, ты меня под землю загонишь!»

Прекрасным «гнездом кукушки» — снайперской позицией — могла служить старая водонапорная башня, доживающая последние месяцы, поскольку за поселком строилась новая. Башня — двадцатиметровая опора диаметром около четырех метров с резервуаром наверху. Прежде на нее взбирались при необходимости по железным скобам, приваренным снаружи к опоре. Но — время разрушает скалы, и «ржа ест железо». Два года назад последний «альпинист» сорвался, оторвав сгнившую скобу, с десятиметровой высоты; падая, хватался за скобы, вырывал их одну за другой, но этим и спасся, погасив скорость полета.

* * *

Получив заказ, Снайпер тут же отправился осмотреть место. Беззаботно прогуливаясь, обошел окрестности, отметив и высокие сосны, и водонапорную башню.

Башня — замечательное место, хотя уйти оттуда после выстрела будет сложно, одна надежда на суматоху и растерянность охраны.

Подойдя к башне, Снайпер понял, что эту точку придется исключить, — подняться наверх было невозможно. И слава богу, ползти вниз по скобам на виду у всего поселка значило лишиться и гонорара и свободы одним разом.

Скорее в силу природной дотошности, чем целесообразности, Снайпер зашел на кое-как огороженную территорию водозабора и заглянул в полуразрушенную бетонную коробку без дверей — насосную. Ржавый железный лист закрывал приямок, откуда выходила толстая труба. Под ней была артезианская скважина с насосом, который и гнал воду в трубу. Эта труба, изогнувшись коленом, уходила в некое подобие туннеля, идущего к основанию башни.

Не долго думая, Снайпер достал из сумки фонарик и комбинезон. Облачившись, он полез в тесную щель, всем телом прижимаясь к холодной трубе.

В основании башни было просторно и сумрачно. Свет падал из люка далеко наверху и слабо освещал конструкцию в виде ажурного металлического каркаса из прочных балок, на которые опирался резервуар.

Снайпер попробовал подтянуться, ухватившись за балку, и понял, что поймал удачу.

* * *

К дому Коврова подъехали ровно в девять, и Анатолий Леонидович в ослепительно белом костюме вышел из подъезда минута в минуту. С ним были два обозленных на весь свет типа.

Ковров молча забрался в машину и сел справа на заднее сиденье. Филимонов сидел там же слева, рядом с ним охранник. Ковровские расположились в просторном салоне напротив.

Саша скомандовал сопровождению и привычно рванул за лидирующей машиной.

Сегодня он в последний раз вел эту машину. Уже завтра за руль сядет новый водитель, а его место будет справа, там, где всегда сидел Пал Палыч.

* * *

Снайпер с ночи удобно устроился на галерее, окружающей бак. Без труда продырявив ржавое железо ограждения, убедился, что сектор обстрела обеспечен в самый раз, и позволил себе откусить от шоколадки и расслабить мышцы.

Перебирая в памяти стремительно накатившие события последних суток, Снайпер размышлял о том, как иногда странно поворачивается судьба…

В тот день в тире они тренировались с Оксанкой в паре. Вообще они были давними «врагами» на соревнованиях, стреляли почти одинаково здорово, и призов у них было поровну.

В первой серии Оксана стреляла скверно, во второй и того хуже. Она сначала кусала губы, шепотом ругала себя, винтовку и того, кто ее придумал. Потом расплакалась и убежала в раздевалку.

Вечером Оксана позвонила Снайперу и попросила о встрече.

В восемь часов они одновременно подошли к Исаакиевскому собору и не спеша побрели по городу, избегая оживленных улиц. От предложения, которое без всяких подходов сделала Оксана, Снайпер аж рот раскрыл от изумления. Надо было всего лишь пристрелить двух мерзавцев. Всего дела на пару часов, зато деньги немалые.

— Сломалась я, — говорила Оксана, — дай мне сейчас винтовку, я в коня не попаду, — она ткнула пальцем в одного из чугунных клодтовских коней на Аничковом мосту. — Отказываться поздно, я уже и аванс взяла. Подумай, весь риск на мне, никто не узнает про подмену. А мы, исполнители, по жердочке ходим. Самое простое — уйти после выстрела. На месте еще никого не поймали. А потом, глядишь, твой же заказчик тебя «закажет», следы подотрет… Исполнителем останусь я, так что мне потом вертеться… Соглашайся, и деньги пополам. Всего за работу пятьдесят штук «зеленых», авансом — пятнадцать. Вот, здесь ровно семь с половиной, бери и не сомневайся. У тебя получится.

Странно, но при виде белого конверта Снайпер передумал. Сначала он готов был расхохотаться в лицо этой дурочке, но конверт как-то сразу все поставил на место. Деньги были очень кстати, и то, что в самом деле еще ни одного снайпера не поймали, что называется, по горячим следам, успокаивало. А главное, он вообще в стороне, чего ради Оксанка будет рассказывать, как по своей инициативе привлекла постороннего человека? Кто ж такое простит?

Потом они подошли к месту операции, поднялись на чердак, и Оксана подробно объяснила, что и как предстояло сделать.

— Черный «Мерседес» выползет на Желябова из этого переулка, машин здесь по утрам чертова уйма — не разгонишься, еще и светофор может помочь. Если загорится красный, тогда совсем лафа! Главное — правильно определить точки. Один всегда сидит на заднем сиденье справа от шофера, второй — тоже справа, но впереди. Гляди, вот здесь нарисована крыша его машины, — Оксана достала бумажку с планом и указала на крестики. — Лупить будешь точно в эти точки — какие-то баллистики, что ли, рассчитали, чтобы наверняка.

Они еще долго наблюдали за улицей, дожидаясь нередких ныне «Мерседесов», и Снайпер мысленно переводил крестики с плана на крыши настоящих машин. Особенно ему нравилось, что не будет видно жертвы, будто бы стрелять придется по мишени.

Все получилось так легко, гладко и быстро, что Снайпер про себя удивился и подумал, что «гонорар» для простой работы великоват.

Когда газеты, радио и телевидение дружно завопили кто о разгуле преступности, кто о мафиозных заказчиках убийства, а кто и о том, что, мол, и сам убиенный не без греха, — и все это после того, как был убит сам вице-губернатор, Снайпер даже некоторую гордость почувствовал и уже не дивился размеру гонорара.

Немного царапнула по сердцу последняя встреча с Оксаной. Та молча сунула Снайперу конверт с двадцатью двумя с половиной тысячами, поблагодарила за помощь и, горько усмехнувшись, добавила, что, как только узнала, кого «заказали», поняла: ей теперь бежать за тридевять земель и еще дальше.

— Ты хоть позвони или черкни, как устроишься, — попросил Снайпер.

— Черкну, если только с оказией, чтобы письмо здесь или в Москве в ящик бросили, чтобы почтовые печатки не выдали, где я. Соображаешь?

…Вчера утром в тире Снайпер вспомнил Оксану и подумал: не забыла ли она прислать весточку? Тогда-то и появился улыбчивый парень с торчащими непокорными волосами и сказал, что страшно рад снова встретиться. Снайпер решительно не узнал парня, но вида не подал, решив, что приличнее будет улыбаться и поддакивать.

Парень, назвавший себя «Василь — типичный представитель среднего класса», рассыпался в комплиментах профессиональному мастерству Снайпера и без обиняков предложил пообедать, соблазняя особенной кухней в ресторане, владелец которого его закадычный друг, и намекнул, что за обедом намерен сделать интересное предложение.

Ресторан оказался хоть и маленьким, но достаточно респектабельным, а кормили там просто здорово.

Снайпер, поддерживая за закуской необязательный разговор, польстил Василю, порадовавшись за его красивое украинское имя, и добавил, что знаком с девушкой, которую тоже прелестно зовут — Оксаной.

Василь в ответ лучезарно заулыбался, торопливо закивал, полностью разделяя вкус Снайпера.

Когда приступили к жаркому из телятины, Василь взглянул на часы, спохватился и, приманив официанта, потребовал телефон. Разговор оказался коротким и деловым: о благополучном прибытии груза и о том, как бы его побыстрее «растаможить». Выслушав последнюю фразу собеседника, Василь помрачнел и, буркнув «привет», отключился.

— Вот жизнь, — вздохнул Василь и глотнул вина, — передохнуть не дают!

— Проблемы? — участливо поинтересовался Снайпер.

— Таможня, будь она неладна, совсем оборзела! Раньше хоть по-божески брали, теперь процент требуют. Мало мне своего рэкета, еще и эти на холку садятся!

— Заявите в милицию или куда там, в прокуратуру?

— Да ведь одна шайка! — простонал Василь. — Милиция! Первым делом карман оттопырят — клади! И ни черта не сделают, только задергают… А-а! — Он махнул рукой, залпом осушил бокал, насупился и замолчал.

Принесли кофе. Василь продолжал молчать и теребил салфетку. Снайпер чувствовал — тот собирается высказать главное, ради чего устроил этот обед, но не решается. Вдруг все стало ясно. Телефонный разговор, которого скорее всего не было — Василь обращался не к коллеге по бизнесу, он просто не до конца набрал номер и устроил сотрапезнику спектакль. Осталось дождаться предложения. Интересно, подумал Снайпер, как это делается? Не темни, вперед!

Василь и впрямь соображал, пора или еще рановато? Ошибиться было нельзя. Этот стрелок показался ему совсем не простым, но чутье, обычно не подводившее, подсказывало, что все получится.

Василь отхлебнул кофе и пристально посмотрел прямо в глаза Снайперу.

— Вот какие дела поганые, а делать что-то надо. Надеюсь, вы мне поможете… по специальности? Исполните справедливый приговор, уничтожите гада, пахана таможенного, и получите шестьдесят тысяч. Не рублями, понятно.

Слово было сказано. Василь ждал чего угодно — резкого отказа, оскорбительного смеха, угрозы сообщить кому следует, наконец, торговли, что было бы для него самым приятным. Ответ ошеломил.

— Когда? — просто спросил Снайпер.

— Завтра, — машинально сказал Василь.

— Тридцать задатку.

— Двадцать, — придя в себя, отрезал Василь. — Остальное — по исполнении.

— Где?

— А вот мы прямо сейчас и поедем. На месте все обсудим.

* * *

С первыми лучами солнца Снайпер открыл глаза и увидел птичку, сидящую на перильцах ограждения. Птичка с удивлением смотрела на человека, оказавшегося на ее территории, прочирикала недовольно и упала вниз.

Снайпер заполз в люк, ведущий в основание башни, встал на балку опоры и не спеша, основательно размял затекшие мышцы.

Вернувшись к бойнице, заглянул в нее и осмотрелся. Место — лучше не придумать! Двор дачи как на ладони, и лес чуть сбоку, так что с ходу решат, что выстрел был именно оттуда. Ага, вон они — с биноклями! Оглядывают сосны, а на башню — ноль внимания.

Время тянулось изнурительно, но все же стрелки часов наконец-то показали девять. Снайпер аккуратно собрал винтовку и вложил два специальных патрона для точной стрельбы. Приладившись, еще раз проверил сектор, но без прицела, чтобы невзначай не выдало стекло оптики.

Без четверти десять. Пора ставить прицел и расслабить мышцы.

Без пяти. Едут. Во дворе засуетились, распахнули ворота. Первая машина. Это охрана. Лимузин. Он там. Еще машина. Опять охрана. Пора!

В прицеле все видно, будто рядом. Вот телохранители высыпали, стали у задней дверцы. Ясно, будут блокировать опасную сторону, где лес. Спокойно! Пошел первый. Он в белом костюме — не дай бог напутать и свалить его! А вот и он. Фигура, лицо — сходится!

Снайпер хищно прищурился и поймал в перекрестье прицела крупную голову. На секунду другая голова перекрыла траекторию. Крупноголовый что-то сказал, улыбнулся и потрепал вихор на затылке того, кто появился в прицеле. Стоп — лицо… Бог мой, лицо! Что делать? Быстро! Белый костюм не трогать. Он, что ли, платит? Осталась секунда — решай! Выстрел!

* * *

Ковров рухнул молча. Из черной дырочки на виске бежал красный ручеек, стекал на шею и под воротник ослепительно белого костюма, надетого в первый раз и, как оказалось, — в последний.

* * *

Снайпер быстро шел лесом к месту встречи с улыбчивым Василем. Он был готов к тому, что могло случиться на заросшей, давно не хоженой тропинке.

Исполнителей убирают, говорила Оксана. А почему бы не наоборот, почему не заказчиков? Ведь если тот, в белом, главный, то один уже не в счет.

Вот здесь, у старой сосны, тропинка резко сворачивает вправо и ныряет в редкий кустарник и высокую, по пояс, траву. До встречи ровно час. Скорее всего он придет заранее, затаится и будет поджидать. Или подойдет как ни в чем не бывало, поздравит и полезет в карман за деньгами, а вместо них возьмет да и вынет, скажем, пистолет.

Снайпер спрятался в траве, прислушался. Потом не спеша собрал винтовку и, стараясь не шуметь, сделал порядочный круг. В глухом углу обширного леса не было ни души.

Вернувшись на место, Снайпер прислонился к сосне и застыл.

Василь появился минута в минуту. Шел не таясь — сухие ветки трещали под ногами, — жевал травинку.

Снайпер выпрямился, держа винтовку в траве у колена. Василь улыбнулся, увидев Снайпера, и махнул рукой. Взмах будто послужил сигналом. Не подняв винтовки и не поменяв позы, Снайпер нажал на спуск. Пружина послушно толкнула механизм бойка, тот сплющил мягкую головку капсюля, вызвав маленький взрыв, запаливший порох. Газ, ища выхода, толкнул пулю, и она, набирая скорость, ввинтилась в направляющие канавки и вынырнула из ствола. Пролетев с десяток метров, пуля легко пробила податливую плоть у пятого ребра грудной клетки…

Снайпер разобрал и упаковал винтовку и только потом подошел к Василю, с лица которого так и не сошла улыбка. Денег в карманах заказчика не было, но в наплечной кобуре под легкой курткой уютно лежал «браунинг» с глушителем.

Сорок тысяч долларов Снайпер обменял на жизнь. Впрочем, двадцать тысяч остались при нем.

* * *

Выводя лимузин из ворот дачи, Александр Петрович Макаров думал о том, что провалил первое же дело на новом посту, и о том, что не сможет работать с Филимоновым. Пригласить человека, пускай и мерзавца, чтобы убить?! Да еще скрыв такое дело от начальника собственной службы безопасности!

О чем думал Филимонов, не мог знать никто. Лицо его выражало растерянность и недоумение. Впрочем, и облегчение тоже.

У поворота на шоссе снизили скорость. Впереди, по обочине, шагала девушка, беззаботно размахивающая скрипичным футляром. Непонятно почему Саша вспомнил день, когда убили вице-губернатора. Охрана металась по дворам вокруг дома, с чердака которого прозвучали выстрелы снайпера. А по улице шла себе девушка со скрипичным футляром. И в тот раз он видел ее со спины, но сейчас сразу узнал беспечную походку.

Проезжая мимо, Саша боялся посмотреть направо и не смог взглянуть в зеркало, отразившее ее лицо.

Версия

1

Весь апрель стояла небывалая жара, май обрушил на горожан едва ли не годовую норму осадков, в июне же погода напоминала бекон — дождливые дни сменялись тропической жарой, и только в июле стихия позволила немного передохнуть.

Николай Гринько с наслаждением потянулся, зевнул и взглянул в зеркало. Вид был нелепый — голый человек с наплечной кобурой и в стоптанных тапочках. Со своим «стечкиным» Николай не расставался даже ночью. Как говорится, «по штату не положено».

Телохранитель остается телохранителем и во время сна. Это обычные смертные могут расслабиться в наше сумасшедшее время хотя бы ночью. Надо сказать, вчерашний день был — хуже не придумаешь. Сплошные официальные встречи и протокольные церемонии, а поскольку генерал Пронин был отнюдь не свадебным, его телохранителям не приходилось скучать. Десять часов — рабочий день шефа не укладывался в предусмотренные КЗОТом — пришлось изнывать от тридцатиградусной жары в парадных костюмах. Конечно, на хозяйской даче можно было бы и передохнуть, перевести дыхание — участок под охраной, возле дома в конуре огромный и злобный ротвейлер, и все же с оружием спокойней. Обычно на ночь Гринько устраивался в маленькой комнатке рядом с кабинетом генерала, но накануне звезды легли иначе. За праздничным столом отмечали день рождения пятнадцатилетней дочери хозяина, стояла напряженная атмосфера…

Десять лет назад генерал командовал соединением в Афгане. Брать с собой семью он не собирался, но Екатерина Иосифовна, тогда ее все звали просто Катенькой — настояла. Действительно, где место офицерской жены — конечно, рядом с мужем. Все попытки Льва Ивановича отговорить ее от этой безумной затеи — ехать в самое пекло кровопролитной войны, да еще с маленьким ребенком — ни к чему не привели. Жена непоколебимо стояла на своем. В конце концов, говорила она, «мы познакомились в военном госпитале, так что к передовой нам не привыкать».

В этом жена была права. Впервые они встретились в хирургической палате госпиталя, куда генерал попал после тяжелейшего ранения, а Катя Соломатина работала в отделении сестрой и совершила нередкое в медицинском мире чудо, вытащив молодого командира, в то время еще носившего на погонах майорскую звезду, с того света — во всяком случае, таково было единодушное мнение врачей.

В конце концов Лев Иванович уступил, за что уже много лет денно и нощно проклинал себя. Но кто мог подумать, что беда придет совсем не с той стороны, откуда ее ждали? Разве можно представить, пройдя весь ад, именуемый в народе Афганом, что есть вещи пострашнее душманских гранат, минометного обстрела и коварной пули, и принесет беду в твой дом ничтожный вирус и вся медицина мира не сможет вернуть твоего ребенка к нормальной жизни? Но так случилось, и с тех пор вся жизнь прославленного бесстрашного генерала, который не побоялся отказаться от Золотой звезды Героя во время августовских событий, сказав ставшие знаменитыми слова: «Нельзя получать награду за войну со своим народом», разделилась на две части — до и после заболевания дочки.

После возвращения в Москву генерал продолжал службу, потом ушел в отставку, был избран в Госдуму, организовал движение «Свободная Россия», в которое вошли не только тысячи офицеров и генералов, но и тысячи гражданских. И эта работа, на которую не хватало суток, компенсировала отсутствие семейной жизни. Прошло время, и теперь Катерина Иосифовна считала, что во всех бедах их семьи виноват муж, — его проклятая служба заставила их отправиться в страну, где смертельная опасность таилась за каждым кустом. Давно было забыто, что именно она настояла на поездке в Афганистан. Что поделаешь, такое нередко случается с женщинами, и чем чаще она говорила на больную для нее тему, тем тверже становилась ее уверенность в своей правоте. Спорить с ней стало невозможно, да генерал и не пытался. Постепенно жизнь дома стала невыносимой. Если разговор на больную тему и не велся, то генерал ловил на себе осуждающие, гневные взгляды супруги.

Так было и вчера во время юбилейного застолья. Посверкивали молнии, к счастью, гром не грянул. Лев Иванович умело обходил подводные рифы назревающего скандала и, едва разговор сворачивал на опасный участок, произносил очередной тост. Пили чисто символически — пара бутылок сухого вина на пять человек. Это нормальному мужику, что называется, на один зубок. Генерал в шелковой тенниске и давно не глаженных спортивных брюках, на которых красовалось неизменное «Адидас», совсем не походил на всегда подтянутого, официального политического деятеля. Впрочем, его крупной лепки лицо и дома казалось озабоченным и даже суровым, последние годы он словно разучился улыбаться. Настроение генерала передавалось и окружающим. Раньше журналисты любили брать у остроумного и всегда доброжелательного генерала интервью, теперь желающих заметно поубавилось. Беседы с ним появлялись разве что во время очередных съездов «Свободной России». Он стал раздражительным, и порой было заметно, с каким трудом он сдерживается, чтобы не нагрубить дотошному журналисту. И это человек, который славился невозмутимостью и непроницаемостью сфинкса.

Как всегда на семейных торжествах, в роли тамады выступал зять генерала, муж старшей дочери, служивший в Центральной клинической больнице, более известной под аббревиатурой ЦКБ. Несмотря на молодые годы, зять, коего звали Василием Ивановичем, успел защитить докторскую, стать заведующим отделением. Причем осуществил все это еще до женитьбы, что начисто отвергало подозрения в протекции.

Разговор за столом напоминал прогулку по минному полю. Дочка, зять и сам генерал старались идти, как говорят саперы, «след в след». Не дай бог свернуть в сторону. Особенно тяжко доставалось зятю: будучи врачом, он уже представлял изрядный раздражитель. Приходилось следить за каждым словом, чтобы не коснуться больной темы. Да, нелегкая работа выпала на долю Василию Ивановичу, которого, впрочем, в семейном кругу никто иначе, как «наш Вася», не называл. Тем не менее ему удавалось время от времени вызвать на угрюмом лице тещи улыбку…

Застолье продолжалось недолго, особенно если учесть сам повод — день рождения, — всего часа три. После того как спиртное было уничтожено и покончено с традиционным чаепитием, все с явным облегчением разбрелись по своим комнатам. Гринько перестраховался и заночевал на первом этаже: кому охота слушать обвинения супружеской четы друг друга, а без обычного скандала не обойдется — уж в этом-то Николай был уверен на все сто.

Спал он паршиво, невольно прислушиваясь к разговорам на «хозяйской половине». Его комнатушка соседствовала с комнатой «молодых». Звукопроницаемость была не хуже, чем в «хрущобах». Поцелуи сменялись сдавленными страстными стонами, невнятными словами, снова поцелуями. Доктор показал неплохую форму и не опозорил этой ночью мужскую часть человечества. Может, стресс после семейного торжества сказался. Так или иначе, но молодые утихомирились лишь под утро, и Николай Гринько забылся тяжелым сном. И хотя на сон оставалось лишь каких-то пару часов, в семь утра сработал биологический будильник, и он привычно выскочил из кровати.

Он стоял одетый лишь в наплечную кобуру с верным «стечкиным», когда в его убежище ворвалась хозяйка. Глаза Катерины Иосифовны блестели, такие Гринько видел у наркоманов, когда работал в милиции.

— Я убила его! Это я его застрелила! — Женщина кричала исступленно и, казалось, вовсе не замечала ошеломленного телохранителя.

— Кого вы убили? — Николай, не дожидаясь ответа, выскочил из комнаты и, перепрыгивая через три ступеньки, помчался на второй этаж.

Дверь спальни была распахнута. Генерал лежал на кровати, натянув до подбородка суконное зеленое одеяло. Николай остановился — никогда раньше он не осмеливался заходить в спальню шефа и вот теперь из-за крика истерички нарушил табу. Он уже хотел на цыпочках, дабы не нарушить сон, удалиться из хозяйских апартаментов, но вдруг заметил в одеяле на уровне груди генерала крошечное отверстие с порыжевшими краями. Он всмотрелся в восковое лицо и с подступившим к горлу комком понял, что Пронин не спит. Он был мертв.

2

Такого столпотворения Кондратьеву еще не доводилось видеть. Правда, и стаж его пребывания в рядах доблестной московской милиции насчитывал всего три года. Как и каждому оперативнику, независимо от чинов и регалий, ему пришлось увидеть немало, участвовать в расследовании десятка нашумевших преступлений, о которых можно было прочитать не только в рубрике «Срочно в номер» раскрученной столичной газетки, но и в солидных юридических изданиях.

Двухэтажная дача генерала никогда не видала такого количества гостей. К сожалению, повод был не радостный. Даже на лицах людей, повидавших в силу своей профессии немало такого, что простому смертному доводится видеть разве что в страшилках голливудского кино, можно было заметить неподдельное горе и растерянность, а это вообще как-то не вязалось с их профессиональной принадлежностью. Такое нашествие начальства разных ведомств Кондратьеву довелось наблюдать лишь в тот день, когда умер академик Бородин. Впрочем, тогда это было вызвано обычной перестраховкой — умер крупнейший ученый, так сказать, «основоположник», «родоначальник» и прочая. Преступление, в раскрытии которого удалось поучаствовать молодому оперативнику Кондратьеву, не было связано с «фактом смерти». Просто так случилось, что ценнейшая филателистическая редкость — желтая трехшиллинговая марка — была похищена именно в доме академика…

А пока следователи под бдительным присмотром прокурорских чинов составляли протокол осмотра места происшествия, искоса поглядывая на мешковатую фигуру самого министра в неизменных очках, с сосредоточенным выражением на физиономии, словно именно он ведет расследование и только от него зависит, будет ли оно успешным или закончится очередным висяком. Кондратьеву министр не нравился, он помнил его беспомощное бормотание во время чеченских событий, когда тот волей президента командовал ФСБ, помнил о его скоротечной отставке. И вот, пожалуйста, снова выплыл на поверхность. Теперь он клянется покончить с организованной преступностью и дает многозначительные интервью о неких таинственных операциях по освобождению заложников.

Кондратьев телепатически чувствовал облегчение, испытанное министром и высшими чинами, когда им доложили о признательных показаниях вдовы покойного. Какой-то генерал даже не удержался и небрежно бросил подвернувшемуся журналисту, что дело ясное: убийца — жена, предстоит лишь разобраться в мотивах рокового выстрела. Свою реплику он бросил, подъезжая на машине к окраине дачного поселка, — ближе журналистов не подпускали, и они толпились кричащей группой с микрофонами в руках в надежде узнать хоть какие-нибудь подробности.

Похоже, такая версия устраивала всех участников расследования. Все были крепкими профессионалами и, конечно, делали все, что положено в таких случаях, но у каждого упал с души камень, когда стало известно о признательных показаниях. Их можно было понять, надоело каждый день читать в газетах о нераскрытых заказных убийствах, об этих чертовых висяках, об очередных оправданиях Генерального прокурора. И угораздило же грамотного и вполне преуспевающего профессора согласиться на такую должность! Мысли о Скуратове возникли и ушли, а Кондратьев вновь начал размышлять о происшедшем.

Убит известный военачальник, крупный политический деятель. Приплюсуем к этому оппозицию стареющему и немощному президенту, добавим, что до последнего времени он был его сторонником. Не Коржаковым, который, лишившись места у кормушки, начал на каждом углу поливать грязью бывшего шефа. Нет, Пронин шел к неприятию существующей власти иным путем, путем разочарований, сомнений и мучительных размышлений. Господи, сколько еще разочаровавшихся породила новая история российская! Все они ждут, когда снова пройдут выборы высшей власти, но какой Нострадамус может предсказать будущее, не будет ли снова ошибки? А скорей всего будет, недаром все шарахаются от правительства. Понимают, что любое его нормальное действие в обстановке кризиса вызовет недовольство, и если ты член правительства, то на любых выборах провал тебе обеспечен. Критиковать всегда проще.

— Ну, коллега, что скажешь оптимистического и вселяющего в душу надежду? — Следователь Сергеев отодвинул в сторону исписанные мелким почерком листки допроса — пишущую машинку, а тем более компьютер он не признавал. — Чувствую, что неприятностей нам с тобой и твоими ребятками не избежать.

Степан Митрофанович потер виски тонкими пальцами и тяжело вздохнул. Сергеев считался одним из лучших профессионалов в управлении. У него было меньше всех нераскрытых преступлений, но, начиная очередное дело, он неизменно впадал в глубокую депрессию. Сергеев был твердо уверен, что на этот раз его бригада и он лично потерпит полное поражение.

— Ну, нынче вроде не тот случай, господин следователь. Даже версии изобретать не придется…

— Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Ты посмотри, как министр желваками играет. Ему надо журналистам показать кипучую работу вверенного ведомства. У начальства, как тебе ведомо, есть железный штамп: «следственной группой отрабатываются все версии». К тому же он поклялся перед телекамерами, что убийство будет непременно раскрыто. Так что попотеть нам придется. И не дай бог, чтобы из бытовухи вылезли уши заказного…

Кондратьев едва не вздрогнул, следователь словно его мысли прочитал.

— Заказные тоже раскрывают. В прошлом году 134 раскрыли, на 14 процентов больше, чем в предыдущем.

— Так то статистика, она дама коварная! Дала баба бутылку бомжам, чтобы ее от супруга избавили, — вот тебе и заказняк. Таких горе-киллеров отыскать — это не тот сюжет. А где гуляют убийцы Меня, Листьева, Холодова? Сие известно разве что Скуратову да нашему предводителю. Они журналистов по всем телеканалам уверяют, что завтра все фигуранты будут сидеть. Только что-то не заметно, чтобы те спешили. Знаешь, как говорит режиссер молодым актрисам: «Поживем — увидим!» Давай и мы погодим. Так что действуй…

Подворный опрос ничего нового не принес. В дачном поселке, как правило, общались редко. Обитали в здешних местах в основном люди государственные, чаи распивать по вечерам с соседями не привыкшие. Кондратьев с сожалением помянул московских старушек, что с утра до ночи несли на общественных началах вахту на скамеечках возле подъездов. Уж они бы без полезной информации его не оставили. Пять оперативников из следственной группы упрямо ходили по домам, пытаясь отыскать пресловутую иголку в стоге сена. Все в глубине души понимали, что делают зряшную работу, нужную высшему начальству для галочки, у каждого в Москве было невпроворот незавершенных дел. И все это не улучшало настроения. Понятно, никого из хозяев увидеть Кондратьеву не удалось и беседовать пришлось со сторожами, поварихами, домработницами. Впрочем, «служивые люди», как правило, более наблюдательны, так что Кондратьев не особо горевал, что не познакомился с очередной партией государственных чиновников.

— Знаете, мы вчера очень поздно легли спать. Геннадий Семенович приехал с заседания Думы часов в одиннадцать. Привез с собой несколько товарищей по фракции, и часов до двух они обсуждали свои дела. Сами понимаете, никто из домашних спать не ложился. Но ничего подозрительного мы не слышали…

Собственно, Кондратьев ничего иного и не ждал от очередного потенциального свидетеля. Во всех коттеджах, где он с коллегами-сыщиками проводил расспросы, было одно общее. Обслуживающий персонал старался походить на хозяев. Вот и сейчас, беседуя с экономкой популярного депутата Госдумы, худенькой блондинкой с фигурой топ-модели, он думал, что, наверно, и сам депутат вечерами восседает у камина, прикрыв ноги толстым английским пледом и лениво листая последний номер американского журнала. Коттедж, в который забрел Кондратьев, находился на самом краю дачного поселка, и, разумеется, приход сюда сыщика был чистой формальностью. Обитель депутата отделяли от дачи генерала десятка три домов.

— Как вы заметили, отсюда до дома генерала Пронина почти километр. Даже если там что и происходило, то не услышишь, не увидишь. Правда, есть у них ротвейлер — Альмой кличут, она такая голосистая. Тут многие собак держат, но Альма эта всех за пояс заткнет. Ее, по-моему, и в Москве услышать можно. Ее в поселке собакой Баскервилей зовут. С доброго теленка ростом вымахала.

— Должно быть, бесконечный лай надоедает…

— Привыкли. Мне приятель рассказывал — он возле Быковского аэропорта живет, — первое время, когда он там поселился, ночами не спал. А потом замечать перестал. Ой, совсем забыла! Как раз позавчера я удивилась, что Альмы не слышно.

— Как это «не слышно», голос она потеряла, что ли? — насторожился Кондратьев.

— Кто знает, может, не в настроении была, — улыбнулась девушка. — Собачья душа потемки.

— Так и запишем. Больше ничего необычного?

— Ну что еще? Ага, еще машина какая-то ночью тарахтела. Обычно так поздно сюда не возвращаются, остаются ночевать в московских квартирах. И вот еще что непонятно: в поселок машина не заезжала. Поселок забором с колючей проволокой окружен, как в концлагере. Одни ворота, и возле них в будке круглосуточно охрана, любая машина непременно мимо нас проезжает.

— Может, какой дальнобойщик заночевал? Ведь рядом охрана, безопасно. — Сыщик и сам понимал глупость такого предположения. Какой дальнобойщик рискнет припарковаться возле правительственных дач? Но уж больно неожиданно появились кончики ушей, упомянутых следователем.

— Что я, грузовик от легковой тачки отличить не смогу? — обиделась девушка. — Но, кажется, иномарка. У них мотор потише. Все! Больше ничего необычного. Да и чего я такого уж необычного рассказала?

И правда, что странного, если к поселку ночью подъезжала легковушка, а собака не лаяла — так, может, ее перекормили, или пустили переночевать в хозяйские хоромы, или луны на небе не было? А без луны какой собачий лай. Недаром еще поэт предлагал: «Давай полаем вместе при луне на тихую и добрую погоду…»

Кондратьев с тоской подумал, что насчет собаки вопрос решить просто, а вот разбираться с любителями ночных прогулок придется вызывать экспертов. И тут он вспомнил, что в его группе есть отличный специалист по машинам Сашка Макаров. Парень приехал из города на стажировку. Там он долго работал сначала личным шофером вице-губернатора, а после его гибели перешел на службу к президенту пароходства «Посейдон». Вкалывал его персональным шофером, в связи, как говорят нынешние бизнесмены, с форсмажорными обстоятельствами выдвинули его в службу безопасности, командировали в Москву набираться опыта, и вот уже неделю уважаемый Александр Петрович Макаров набирается ума-разума в отделе Кондратьева. Понятно, когда произошло убийство генерала, он чуть ли не на коленях вымолил разрешение поучаствовать в оперативно-розыскных мероприятиях и вместе с капитаном Загоруйко терпеливо ищет свидетелей.

3

Сашке Макарову в страшном сне не могло привидеться, что его трудовая биография пересечется с милицией. Пословица не рекомендует зарекаться от сумы и тюрьмы, а Макаров никогда не пытался спорить с судьбой. Все равно дело это безнадежное. Надо сказать, что, испытывая Макарова на прочность, она оставляла его в живых. Так было в Афганистане, где из его взвода разведчиков возвратился на родину он один, так было, когда снайпер-киллер убил вице-губернатора и промахнулся в сидящего за рулем Сашку. Не единожды он мог погибнуть и на службе в «Посейдоне», но снова пронесло. Когда волей судьбы он стал руководителем службы безопасности, Макаров понял, что на бога надейся, а сам не плошай. Одним словом, как сказал классик, учиться, учиться и учиться. Президент ЗАО «Посейдон» использовал свои связи, и Макаров попал на стажировку на знаменитую Петровку, 38. Причем попал в тот момент, когда страну потрясли сразу несколько заказных убийств. Понятно, поучаствовать в розыске — что может быть лучшей школой для начинающего сыщика? Но тут ему пришлось столкнуться с прозой сыскной работы, и Макаров уныло ходил по дачам в поисках свидетелей, понимая по кислой физиономии капитана Загоруйко, что занятие сие бесперспективное и нужно лишь для галочки начальству. Поэтому, когда Кондратьев попросил его помочь разобраться с таинственной машиной, он обрадовался — представилась возможность показать, что и он не лыком шит. В чем, в чем, а в тачках он разбирался отлично. Задача оказалась простенькой — «наследил» «жигуленок» пятой модели. Свидетельница уверяла, что шум от мотора был как у иномарки, стало быть, скорей всего мотор был чужой.

— Левое переднее колесо «лысое». Наверное, поставили запаску.

— Почему так думаешь? — заинтересовался Кондратьев.

— А чего тут думать? Такого не бывает, чтобы три колеса, будто только что с фабрики, а четвертое — пора на помойку. К тому же понюхайте, — Макаров наклонился к примятой траве, — как бензином несет. Не иначе, лежало колесо в багажнике рядом с канистрой.

— Логично. Что еще?

— Запах бензина довольно сильный. Значит, меняли колесо недавно. Наверняка кто-нибудь машину эту засек, когда водила колесо менял. Конечно, если тачка действительно вас интересует.

— Ну, это жизнь покажет. А вот и сигаретка. «Мальборо», стало быть, богатенький Буратино. Сигаретку едва прикурил и сразу выбросил, волновался должно быть.

— Да тут в кустах их штук восемь валяется.

— Соберем, люди мы не гордые, в хозяйстве пригодится…

Преступный мир не случайно побаивается, когда милиция берется за расследование крупных заказных убийств. Киллеров находят редко, зато в сети попадает много мелкоты, да и тех, кто давно находится в розыске. То, что любители ночных автопрогулок окажутся причастными к убийству Пронина, шансов практически не было, но мелочей в розыске не бывает. Кто знает, что за люди побывали в этих местах, что им понадобилось в неурочное время и отчего это они так волновались, что выкурили почти пачку дорогих сигарет?

— А собачка наша умерла в одночасье. Аккурат накануне смерти хозяина, царство ему небесное. — Сторож перекрестился и зачем-то посмотрел на часы. — Мы ее похоронили под жасмином. Очень уважала этот куст, когда цветы опадали, а цветет жасмин всего пару-тройку дней, так она любила на цветах кататься. Прямо как щенок малый.

— И отчего же Альма скончалась? — Кондратьева утомил словоохотливый сторож генеральской дачи.

— Так ведь у собачек те же болячки, что и у нас, грешных. Даже насморком маются. А у людей, я где-то прочел, недугов бесчисленные тыщи. Врачи и то диагноз правильный поставить не могут. Куда уж мне! Скулила, скулила — всю землю под любимым жасмином изрыла, а после задергалась вся и померла. Царствие ей небесное…

Что ж, все мы смертны, это у кошки, говорят, девять жизней. Преставилась собака накануне гибели своего хозяина, так что вроде с его смертью никаких связей не наблюдается. И все же придется призвать на помощь науку. Кондратьев не сдержал улыбки, представив, как вытянется физиономия эксперта Александра Львовича Овсянникова — ставить диагноз собаке ему, должно быть, еще не приходилось…

4

— Не, толковища не было. — Витька Филинов, по кличке Филин, достался Кондратьеву по наследству от полковника Сыромятникова, когда тот уходил на пенсию. Каждый оперативник дорожит своими агентами, и даже высшее руководство зачастую знает их лишь по псевдонимам. Это и понятно, агент — уши и глаза оперативника в уголовном мире. Филин к тому же всегда был в курсе всех войн, стычек и самых мелких конфликтов в криминальной Москве. Ничто не проходило мимо его ушей и глаз. — Базара не было, я б знал, Иван Петрович. Да и о чем базарить, когда все ваши талдычат — баба замочила.

— Грамотный ты человек, Филин, сам знаешь, что такое версии, каждую отрабатывать положено, чтоб никаких вопросов в суде не возникло.

— Без вопросов какой суд? На то и адвокат-защитничек придуман, чтоб сыскарь не зевал. Шухера вы навели, вся братва на дно залегла, пережидает, когда аврал отменят. Так, глядишь, и с преступностью покончите, только надолго у ментовки пороха не хватит.

Филин засмеялся-загукал, словно его тезка в ночном лесу, обнажив желтые зубы заядлого курильщика.

Какой-нибудь слушок, ежели убийство было заказным, среди братвы наверняка бы пронесся, а раз его не было, стало быть, действительно Екатерина Иосифовна себя вдовой сделала. Как в старом анекдоте. Армянское радио спрашивают, кто такой круглый сирота? «Человек, который убил мать и отца», — отвечают журналисты кавказской республики.

— Ты говоришь, какой-то «жигуленок» у дачного поселка заночевал? Так тут сразу две неувязочки получаются. Во-первых, серьезная братва на таком старье не катается. Во-вторых, «Мальборо» тоже с этой рухлядью не стыкуется. Вот тебе информация к размышлению.

Надо сказать, что и сам Кондратьев, и Макаров Сашка об этом подумали, а теперь и сам знаток криминального мира Филин их подозрения подтвердил. Выходит, придется эту тачку всерьез искать, с тоской подумал Кондратьев…

В ночном лесу Степанкову доводилось бродить последний раз в далеком детстве. Как водится, было это на спор. Кто в детстве не спорил со сверстниками, что запросто прогуляется ночью по кладбищу или по другому страшному месту?

Брести по безлюдному ночному лесу, спотыкаясь на каждом шагу о коряги, которые издалека можно было принять за таинственных леших, ведьму или другую нечисть, удовольствие не из приятных. И теперь, продираясь к лесному озерку, майор спецподразделения ВДВ, знаток восточных единоборств, прошедший огни, воды и медные трубы, Владимир Степанков вспоминал давние страхи без ироничной усмешки над наивным детством. Нынче страхи были куда более прозаичными, но намного реальнее. Он уже неделю чувствовал слежку. Как полагается, «проверялся» Степанков много раз, но безуспешно. Наблюдение велось — он чувствовал это всей шкурой опытного оперативника, но велось оно профессионалами его класса, и это настораживало. Участвовал он в слишком крутом деле, и выйти из него, не потеряв головы, — задача такой сложности, что требовала напряжения всех сил и опыта.

Степанков шел пружинистым шагом хорошо тренированного человека, чутко замирая при каждом подозрительном звуке: испуганном вскрике птицы, хрусте сухой ветки, шорохе легкого бега какой-то лесной живности. Но ничего, что говорило бы о присутствии человека, не замечал. Наконец Степанков добрался до цели, и в этот самый момент из-за туч выскользнула луна, проложив серебристую дорожку по озеру. Он невольно залюбовался открывшимся видом, ивами, опустившими ветви до самой воды, танцем мелкой рыбешки, выпрыгивающей из родной стихии, чтобы изловить вьющуюся над водой мошкару.

Очнулся, когда сигарета «Мальборо» обожгла палец. Прогулка по лесу не испугала его, но лучше было бы обойтись без нее. Нет, непростительно было для «гения террора», как Степанкова то ли в шутку, то ли всерьез прозвали сотрудники отдела, не уничтожить главную и, наверно, единственную улику — повидавший виды «жигуленок». Оправданием могло служить разве что нервное напряжение той ночи. Оно оказалось слишком сильным даже для него. Вот почему, загнав машину в глухомань, проверив все ее содержимое, Степанков не сделал самого элементарного — не утопил ее в озере, которого не найти ни на одной карте. А может, в глубине души он не верил, что ментовка докопается до этого следа. Ведь он даже не заезжал на территорию дачного поселка. Но береженого бог бережет, и сейчас предстояло исправить упущение.

Он решительно подошел к машине, открыл дверцу, снял ручной тормоз, и в эту минуту острый тонкий шнурок впился в его горло. Убийца был недюжинной силы, к тому же на его стороне был эффект неожиданности. Но для Степанкова понятия «неожиданность» не существовало. Натренированное тело мгновенно среагировало на смертельную угрозу, всего секунда потребовалась, чтобы в руке Владимира оказался кинжал с бритвенной остроты лезвием. Шнурок с тихим шелестом лопнул, и киллер невольно откинулся на заднем сиденье. Степанков, словно на тренировке, ударил незнакомца ребром ладони по шее и, когда тот обмяк, резким движением вывернул его голову. Раздался хруст шейных позвонков. «Черт, надо было оставить в живых и побеседовать. Совеем сдают нервы», — вновь разозлился на себя Степанков, и это была его последняя мысль.

Лезвие ножа попало точно в сердце. Человек не спеша вытер о траву свое оружие и с сожалением посмотрел на два тела, громоздящихся в машине. «Неосмотрительно, Муромец, неосмотрительно. Говорил дураку, что надо с десантником поосторожней. Они там у себя всяким хитростям обучены, их просто так не замочишь. Ну, на каждую хитрую…» Человек, поднатужившись, перекинул тело Степанкова на заднее сиденье. Завел машину, включил газ, закрепил бечевкой сцепление и направил ее в озеро.

Через минуту крыша злополучного «жигуленка» скрылась под водой, еще некоторое время о нем напоминали лишь широкие круги да пузыри воздуха, с бульканьем лопавшиеся на поверхности озера. Человек дождался, пока гладь воды вновь задремлет под убаюкивающим лунным светом, и побрел по ведомой лишь ему лесной тропке.

5

Вызов к начальству — удовольствие не из приятных. Благодарность — сие из области не очень научной фантастики, а читать нравоучения — любимое развлечение шефов всех рангов. Причем большинство обитателей руководящих кабинетов искренне считает, что, вещая прописные истины, оно открывает подчиненному Америку. И надо делать вид, что дело обстоит именно таким образом. Как говорят в народе: «Ты начальник — я дурак, я начальник — ты дурак».

Обо всем этом размышлял Кондратьев, шагая к кабинету генерала Старожилова. Надо сказать, что начальник УГРО не совсем подходил под начальственный стандарт: по пустякам или только для того, чтобы прочитать очередную проповедь, как правило, он не вызывал. Но тем неприятнее был звонок его секретарши, тем более что по ее щебетанью ни один Мегрэ или Пуаро не смог бы догадаться о причинах аудиенции. Работа на Петровке приучила выпускницу высшей школы милиции в совершенстве управлять своими эмоциями. Так что сотрудникам оставалось лишь гадать, каков повод вызова к начальству: разгон или деловой разговор-инструктаж.

В огромном кабинете Старожилова стоял неистребимый самыми современными освежителями воздуха застарелый табачный запах — сам хозяин давно завязал с курением, но не запрещал участникам совещаний предаваться пороку, поэтому никаким кондиционерам не под силу было справиться с экологическим бедствием.

— Здравствуйте, здравствуйте, майор. — Старожилов кивнул в сторону подноса с дымящимися чашками кофе. — Тут созрела тема для небольшого разговора.

Кондратьев заметил еще одного человека. Хотя тот был в штатском, но даже не очень внимательный наблюдатель сразу бы определил его принадлежность к клану бывшего КГБ. Кондратьев невольно усмехнулся, вспомнив старый анекдот: «Шел писатель, а следом два критика в штатском».

Старожилов перехватил усмешку подчиненного и недовольно поморщился. Как и любой начальник, он предпочитал, чтобы улыбки вызывали лишь его шутки. Впрочем, недовольство промелькнуло только в уголках прищуренных глаз. Генерал отхлебнул кофе и по старой привычке разгладил пышные усы, которые делали его похожим на популярного Никиту Михалкова.

— Товарищи из дружественных нам органов выражают недовольство. Вот познакомься, полковник Вельяминов Николай Егорович. Руководит в ФСБ следствием по делу убийства генерала Пронина…

— Мы уже знакомы. — На тонких губах полковника проскользнула тень улыбки. — Виделись на даче потерпевшего. Правда, нас тогда не представляли. Что ж, теперь будем знакомы официально.

Рука Вельяминова как бы нехотя протянулась по направлению к новому знакомому. Кондратьеву не понравились влажные ладони полковника, как и слово «потерпевшего», которым тот назвал генерала Пронина. Не понравился исходящий от него запах дорогого одеколона и цепкий взгляд глубоко посаженных серых глаз.

— Господин генерал не совсем точно заметил, что тема для небольшого разговора. На наш взгляд, разговор очень даже принципиальный. Как известно, следствие по делу об убийстве Пронина президентом поручено вести ФСБ. Вашему ведомству отведена роль, так сказать, верных и добросовестных помощников — поддержка оперативно-розыскными мероприятиями, профессиональными сыщиками и т. д.

Всю эту вступительную речь Вельяминов произнес, не поднимая глаз от стола, словно там лежали листки с заранее написанным текстом. Теперь он оторвал взгляд от стола, и в Кондратьева будто выстрелили две серые льдинки.

— Вместо этого без согласования с нашими следователями вы затеяли самостоятельное расследование. Я не знаю о существующих в ваших головах версиях, но о конкретных действиях нам известно. Кто вас просил искать каких-то мифических убийц, когда есть конкретный человек, давший признательные показания? Есть прямые улики, в частности отпечатки на пистолете.

— Ну, все не так просто, — вмешался в гневный монолог Старожилов. — Существует прецедент. Во Франции два года назад была убита семья российского предпринимателя. Обвинили в преступлении пятнадцатилетнего сына предпринимателя. Было и его признание, и отпечатки, и следственные эксперименты. А через год выяснилось, что парня просто запугали наемные убийцы и он все взял на себя. Впрочем, что я вам рассказываю? Об этом во всех газетах сообщалось…

— Газеты мы тоже почитываем. Однако я говорю не о прецедентах, а об элементарной дисциплине. По-старинному, о субординации. В вашем ведомстве о таких словах слыхали?

Гэбэшник откровенно хамил, и если это можно было бы понять лет десять назад, когда Лубянка олицетворяла высшую власть в стране, то нынче времена совсем другие, и немало даже самых правоверных рыцарей из ведомства «железного Феликса» давно перекочевало в охранные службы коммерческих банков. Стало быть, задачу гость ставил иную — не показать свою власть, а скорее — вывести милицейских из себя. Уж пользоваться человеческими слабостями, например гневом, чтобы человек в запальчивости наговорил лишнего, в КГБ всегда умели.

Но, как говорится, нашла коса на камень. Анатолий Александрович тоже в этих играх поднаторел. Он лишь ущипнул ус, словно желая удостовериться в реальности происходящего, и улыбнулся, демонстрируя доброжелательность и радость по поводу того, что и на фирме гостя знакомятся со средствами массовой информации.

— Так разве у нас сомнения были, что вы в курсе? Но согласно всем учебникам криминалистики должны отрабатываться все версии. Тем более что и прокуратура пока не считает дело таким уж «чистым»…

— С прокуратурой разберемся. Просто слишком много перестраховщиков там развелось. — Полковник криво усмехнулся, явив миру ослепительно белые зубы, словно в рекламе пасты. Пожалуй, слишком белые, чтобы быть натуральными. — Генеральный ни одного телодвижения не сделает без оглядки на Кремль. Его понять можно — дело под контролем самого «гаранта Конституции». Только у старика этого добра накопилось, что в городском суде. Тут не одна кровоточащая язва заведется…

Вельяминов снова усмехнулся.

— Так что хватит волну гнать. Кончаем шустренько производство и, как положено, в суд. Там признают вдову действовавшей в состоянии аффекта, дадут что-нибудь условное. И все довольны!

— Мы что, разве против? Мы, как вы изволили заметить, только на подхвате. Что прикажете, то и сделаем. Что касается оперативно-розыскной самодеятельности майора Кондратьева, так разве я могу наказывать сотрудника за добросовестную работу?

Иван вполуха слушал перепалку начальства. У каждого была своя задача. И о ней нетрудно догадаться — Старожилов пытался понять истинную причину визита представителя смежного силового ведомства, полковник хотел выведать, что нарыли милицейские сыскари. Но это было на поверхности. А какой еще «скелет в шкафу» припас гость — вот что интересно бы разузнать. Но разговор, напоминающий фехтование, когда ни один из дуэлянтов не спешит нанести решающий удар, продолжался. Старожилов перехватил тоскующий взгляд своего подчиненного и смилостивился:

— Теперь, майор, вы в курсе претензий, которые нам предъявляют коллеги. Конечно, раз они считают, что копать дальше излишне, то пусть так и будет… Возвращайтесь с вашей группой к делу об ограблении обменного пункта валюты на Грузинской. Свободны, майор.

Кондратьев шагал по пустым коридорам в свой кабинет, заваленный японскими телевизорами, магнитофонами, видиками и прочими предметами ширпотреба, именуемыми «вещдоками», и продолжал размышлять: какова же истинная причина прихода полковника Вельяминова? Обижаться на то, что «менты поганые» слишком много работают, — глупо; показать свою власть над ними — еще глупее.

Нет, наверняка была какая-то подспудная причина, заставившая полковника покинуть свою контору и вести пустые разговоры на Петровке.

Кондратьеву и в голову не могло прийти, что ответ на этот вопрос он получит через несколько шагов, отделявших его от кабинета. Впрочем, и после телефонного разговора пройдет немало дней, прежде чем начнут выстраиваться кубики фактов в стройную систему причин и следствий…

Надо заметить, что и полковник Вельяминов, развалясь на заднем сиденье своего «Вольво», — за шофера был капитан Синцов, которого полковник захватил с собой, — тоже размышлял над вопросами. Их было немало, но, в отличие от милицейского коллеги, на некоторые он ответы знал. Все началось накануне, когда его вызвал к себе начальник следственного отдела ФСБ.

— Послушай, Вельяминов, — после приветствия приступил к делу генерал. — Надо бы переговорить с милицейским руководством, чтобы оно укоротило руки у своих джигитов. Задача, понятно, общая, но все же мы должны решать, где копаться, а когда и просто отойти в сторонку.

Генерал откинулся в кресле и впервые за время разговора взглянул на Вельяминова, словно желая удостовериться, что до того дошел смысл сказанного. Визуальный осмотр подчиненного не удовлетворил хозяина кабинета, и он еще раз повторил всю фразу, выделив «просто отойти в сторонку». Но полковник, слава богу, работал в органах не первый десяток лет и наукой читать между строк владел в совершенстве. Думал он уже о другом — «в сторонку» от каких именно вещей следует отойти и, как полагается, забыть? Он знал, что генерал свои слова не конкретизирует и предоставит о деталях догадываться ему самому. В лучшем случае будет сделан еще один намек, сущность которого невозможно будет расшифровать, даже если их разговор какой-нибудь умелец записывает на пленку. Предосторожность не лишняя. И хотя лицо Вельяминова продолжало оставаться непроницаемым, про себя он улыбнулся, припомнив, как во времена краткого правления Бакатина так и не разоблаченные злоумышленники украли из кабинета главы всемогущего КГБ новые кресла. После такого святотатства режим стал еще строже, но газеты как ни в чем не бывало продолжали печатать сверхсекретные материалы. «Пятая колонна» действовала, так что подслушивание самых конфиденциальных разговоров не исключалось.

— Между прочим, в районе происшествия совершал ночной моцион майор Степанков. Бывает, у людей в доме неприятности или на службе, вот они и стараются успокоить нервную систему ночными прогулками. Стоит посоветоваться с молодцами генерала Старожилова, не встречались ли они с майором?

Генерал придвинул к себе ежедневник в переплете из крокодиловой кожи, давая понять, что высочайшая аудиенция закончена и пора заниматься служебными делами.

Договариваясь о встрече со Старожиловым, полковник продолжал переводить услышанное в кабинете шефа на русский язык. Майор Степанков числился в спецподразделении ВДВ, занимавшемся самыми деликатными поручениями — диверсиями, устранением опасных свидетелей, убийствами по заказам высшего руководства. Об этой стороне деятельности подразделения никто вслух, разумеется, не говорил, но догадывались многие. Особенно с тех пор, когда было совершено покушение на всесильного финансового советника президента Бердянского.

Впрочем, тогда он только начинал свою коммерческую деятельность. Его империя еще не поглотила авиалинии, крупнейшие нефтяные компании, телевидение и газеты, ограничиваясь всего лишь ВАЗом. Сам будущий олигарх отделался легким испугом — его «Мерседес» взорвали, когда он его покинул, и пострадали шофер и телохранитель. Сообщение о покушении не вызвало особого шума — это через пару лет газеты стали отслеживать каждый шаг всемогущего финансового гения, мастера самых хитроумных интриг. Но потом случилось невероятное: Бердянский на одной из многочисленных пресс-конференций представил документы, по которым выходило, что покушение на него организовала служба разведки! В подтверждение сенсационного заявления по телевидению выступили пять человек из спецподразделения ВДВ. Среди тех, кто отвечал на вопросы журналистов, был и майор Степанков. Правда, все участники старательно для камуфляжа прикрывались темными очками и масками. Но спортивную фигуру майора и его слегка осипший на афганских ветрах голос Вельяминов узнал сразу. Встречались они довольно часто — отделу полковника было поручено обеспечивать прикрытие группы Ковалевского, в которую входил и Степанков, документами, а также улаживать конфликты, время от времени возникавшие у группы с силами охраны правопорядка.

Значит, размышлял полковник, в убийстве Пронина каким-то боком участвовал и Степанков.

Вельяминову ненавязчиво поручалось разузнать в милиции, что именно оперативникам удалось нарыть и не засветилась ли где-нибудь фигура «госкиллера», как между собой называли членов группы Ковалевского в отделе Вельяминова.

Беседа в кабинете Старожилова ничего не дала. Похоже, «засветки» не произошло. С другой стороны, это не исключалось, поэтому пришлось внаглую качать милицейским права, прикрываясь тем, что дело поручено вести не им, а его ведомству. Главное, любыми способами умерить трудовой энтузиазм милицейских. Медики утверждают, и справедливо, что надежней вести профилактику болезни, чем ее лечение. Но, как понял Вельяминов из намеков шефа, Степанков исчез, стало быть, вторая задача — найти его след. Такие люди, как он, отправляясь на задание, паспортов и удостоверений личности с собой не берут. Но профессионал такого класса вряд ли стал бы жертвой несчастного случая, и искать его в больницах и моргах — зря время терять.

Настроение полковника ухудшилось. Предстояла тяжелая и нудная работа из тех, что он люто ненавидел. Вельяминов зябко передернул плечами и поудобней устроился в беззвучно скользящем по улицам Москвы шведском лимузине «Вольво».

Кондратьев добрался до кабинета в тот момент, когда телефон раскалился от звонков.

— Это Сашка Макаров, — отрапортовал практикант, игнорируя официальный статус учреждения, в которое он звонил. — Собирайся, командир, в дорогу. «Жигуленка» мы все-таки нашли. Не поверишь, в какую он глухомань забрался! К тому же припарковался на дне лесного озера…

Если бы сообщение застало Кондратьева часа два назад, он здорово бы обрадовался, но после разговора в кабинете руководства и недвусмысленной рекомендации, так сказать, не соваться свиным рылом в калашный ряд он и не знал: радоваться или расстраиваться. Во всяком случае, похоже, осложнений избежать никак не удастся. Вести самостоятельное расследование — наверняка нарвешься на неприятности. К тому же не хотелось вовлекать в эту авантюру следователя Сергеева, радующегося, что дело забрал в производство следовательский комитет ФСБ. Но «забыть» о злополучном «жигуленке» — вступить в конфликт с собственной совестью сыщика. Короче говоря, как гласит народная мудрость: куда не кинь — всюду клин.

Кондратьев тяжело вздохнул, дунул в трубку, словно желая ее хорошенько прочистить, и рявкнул:

— И где же ты находишься, Сашка Макаров?

Выскакивая из подъезда управления, он успел вспомнить, что в доме шаром покати и на обратном пути надо не забыть купить хотя бы пачку пельменей.

6

Человечество любопытно. Чтобы удовлетворить эту слабость, люди способны совершать подвиги. Причем если любое телодвижение, связанное с полезной деятельностью, человек склонен совершать лишь в случае соответствующего денежного вознаграждения, то ради удовлетворения любопытства он готов сам приплачивать. Необъяснимый феномен.

Об этом Кондратьев подумал, добравшись наконец до затерянного в глухомани озерца. На берегу, поросшем осокой, толпилось десятка два зевак. И появление их в десяти километрах от ближайшего населенного пункта казалось таким же загадочным и труднообъяснимым, как НЛО в подмосковном небе. Сам Сашка Макаров возвышался метрах в трех от берега, иллюстрируя библейскую легенду о хождении Иисуса Христа по воде, аки по суху. Кондратьев даже глаза протер, уж не привиделось ли. Но оказалось, никакой мистики — просто практикант стоит на крыше злополучного «жигуленка», который отощавшая гнедая лошаденка пыталась извлечь из озера.

— Н-но, дистрофик окаянный, на том свете отдыхать будешь, — мужик в спортивном костюме и кроссовках ядовитых цветов с преобладанием зеленого отчаянно размахивал кнутом. Лошадь чуть не ложилась от непосильного напряжения на землю, но машина упорно сопротивлялась, не желая возвращаться на сушу. Лошаденке в меру сил помогали трое представителей местного РОВД и пятеро «болельщиков», напоминая известную картину Репина «Бурлаки на Волге».

— Трактор надо было пригнать, — критиковал местных коллег Макаров.

— Лучше помог бы, тоже мне Ленин на броневике, — беззлобно огрызнулся вспотевший лейтенант.

В конце концов объединенными усилиями машину вытащили на берег. На колесах запутались студенистые гирлянды водорослей, из которых серебряной копейкой вывалилась рыбешка и пошлепала к воде в сопровождении черного жука с коричневыми надкрыльями.

— Обжились, — прокомментировал лейтенант. — Ну, чего столпились? Что, машины не видали, так их на улицах-площадях — косой коси! Ну абсолютно ничего интересного…

В этом любивший порядок представитель районной милиции здорово ошибся. Когда Макаров, изрядно повозившись с замком — дверь заклинило, — открыл машину, с водительского места вместе с потоком воды вывалился человек богатырского сложения. От долгого пребывания в воде лицо распухло, и Кондратьев с тоской подумал, что на его голову свалилась новая беда — придется покорячиться, прежде чем удастся опознать погибшего. В отсутствии документов он нисколько не сомневался.

— Послушай, майор, а ведь в кабине еще один мертвяк…

— Экипаж машины боевой, — не удержался практикант Макаров.

— Бога на этих ментов нет, — сразу же отреагировала старушка, черным своим одеянием напоминавшая монахиню.

— На бога надейся, только больше пользы тут от научной экспертизы, а ее мы как раз и не захватили. — Лейтенант с укоризной глянул на подчиненных, словно это они отговорили его привезти на место происшествия экспертов. — Понимаете, какая штука получилась. Нам о затонувшем транспортном средстве доложил Иван Кузяев, почтальон. Он на это озеро рыбачить с острогой по ночам приезжает. Фонарь на носу лодки повесит и зазевавшихся щук высматривает. Щуки тут знатные, одна в прошлом году козленка в воду утащила. Мы как узнали о находке, товарища практиканта захватили с собой, он как раз в тот день в наш райотдел приехал, и ноги в руки. Да у нас тут и экспертов нужных нету. Надо из города вызывать. Поначалу думали, обычное ДТП.

— Ничего себе обычное, — фыркнул Макаров. — Тут и дорог-то путевых днем с огнем не найдешь…

Ребята из НТО управления прибыли часа через два, щедро используя ненормативную лексику для характеристики местных «подъездных путей». И, понятное дело, сразу «успокоили» Кондратьева.

— Двойное убийство, господин майор. За рулем находился человек сорока с небольшим лет, смерть наступила от удара ножом в область сердца. Ранение несовместимо с жизнью. У второго сломаны шейные позвонки. Такое под силу только профессионалу высокого класса. Смотрел кино про Рембо, там он своих врагов таким способом мочил. Смерть обоих наступила, судя по окоченению кожи и трупным пятнам, примерно двое суток назад. Учитывая среду пребывания тел, возможно, при лабораторном исследовании уточним. Но пока ясно одно — оба погибли еще до того, как машина утонула. Как говорится, жили счастливо и умерли в один день.

— Шуточки у вас, наука. Обхохочешься.

— Чем богаты… Думаешь, старик, связь с убийством Пронина есть?

— Хотелось бы, чтобы не было.

— Хотеть не вредно, а почему, господин сыщик, такое нежелание этой самой связи?

— А потому, что президент поручил вести дело ФСБ, а это ведомство считает, что нечего огород городить, — есть подозреваемая, есть ее признательные показания, есть орудие убийства. Как говорили мы в далеком детстве на пионерской линейке: рапорт сдан!

— Наверху еще не сказали, что он принят.

— Беда в том, что рапорт принимают не от нас.

Пока по привычке паникующий следователь Сергеев своим каллиграфическим почерком писал протокол осмотра местности, Кондратьев с экспертом упражнялись в остроумии, прекрасно понимая в глубине души, что ничего хорошего находка в озере в их суматошную жизнь не принесет.

В одежде убитого, которого обнаружили на заднем сиденье, нашли удостоверение помощника депутата Госдумы Муромцева Павла Николаевича, 1970 года рождения, что сыщиков нисколько не удивило, ибо такие «корочки» стало привычным находить у самых неподходящих для такой должности субъектов. Поговаривали, что даже существует такса — тысяч пять американских долларов. Заплати — и получи соответствующий статус. Впрочем, в пиджаке убитого нашлось еще три удостоверения, согласно которым он исполнял обязанности зама генерального директора фирмы «Интерфейс», заместителя начальника службы безопасности банка «Азия-кредит» и вице-президента благотворительного фонда «Друг человека».

— Какого работоспособного человека страна потеряла, — не преминул прокомментировать такое обилие руководящих должностей генерал Старожилов.

— Кстати, наши компьютерщики откопали еще одну службу покойного. — Кондратьеву и в блокнот заглядывать не пришлось, настолько он выучил биографию своего «героя». — Оказывается, Павел Николаевич числится у них еще и как член кунцевской группировки по кличке Муромец. Дважды судим за разбои, причем оба дела адвокаты сумели развалить. Следователи схалтурили, доказательная база оказалась хлипкой. Ну, а все недоказанное, известно, трактуется в пользу обвиняемого. Вот и освободили Муромца прямо в зале суда.

— Вопрос о привлечении к суду гражданина Муромцева нынче отпал, — улыбнулся Старожилов. — А что слышно насчет второго убитого?

— Фотографии помещали в «МК», показали дважды по телевидению. Звонков много, но опознание при проверке оказалось ошибочным. Неудивительно, долго был в воде, родная мать не узнает… Поиск знавших убитого продолжаем.

— По-прежнему думаешь, что эти утопленники причастны к гибели Пронина?

— Прямых доказательств нет, но очень похоже, хотя сплошные загадки. Зачем они приезжали в ночь убийства генерала в дачный поселок, почему прятали машину, кому потребовалось их ликвидировать, кому они помешали? И еще одна закавыка: Муромец был убит первым, потому как со сломанными позвонками ножом не помашешь. Но если не он, то, значит, был еще и третий…

— Да, тут, конечно, не бытовуха. Таким образом избавляются от киллеров и лишних свидетелей, но ФСБ зациклилась на единственной версии — убийца вдова, ты же сам при разговоре с их полпредом присутствовал. При этом раскладе для разработки твоей версии нужна такая доказательная база, что мне всех сотрудников не хватит! Так что, майор, копай дальше самостоятельно. Дело об убийстве Пронина у нас забрали, но Муромец и его неизвестный попутчик висят на нашем управлении. Следователь уже возбудил дело по сто третьей статье. Вот и будем соответственно действовать…

Мать Степанкова не могла опознать сына по той причине, что погибла три года назад с мужем в авиакатастрофе, когда летела из Афганистана. Но зато Вельяминов узнал майора из группы Ковалевского мгновенно. Еще с экрана телевизора не исчезла фотография, еще ведущий повторял телефоны, по которым опознавшие погибшего должны звонить, а Вельяминов уже набирал номер генерала.

Хозяин начальственного кабинета сам поднял трубку, что было неожиданно. Всегда трубку брала секретарша, подобно мифическому Церберу охранявшая покой шефа. «Волнуется», — не без злорадства подумал Вельяминов.

— Что, узнал?

— Только что по «ящику» показывали. Просят опознать погибшего. Думаю, я первый, кто узнал Степанкова…

— Подними в ружье всех верных людей. Мне срочно всю информацию по делу об убийстве майора, материалы экспертизы, под контроль морг, в котором находится тело. И еще, любой ценой избежать огласки. Зажми ментов, чтоб ни звука, молчали в тряпочку, а то повадились пресс-конференции устраивать. Пусть числится Степанков, царствие ему небесное, без вести пропавшим. Ему все равно, а нам спокойней. За любую утечку отвечаешь головой…

Что ж, пришло время действовать, как нынче любят говорить политики, адекватно ситуации.

Генерал взглянул в окно. В сквере возле Политехнического музея кучковалось человек тридцать с плакатами и флагами — пейзаж, которым в наше время никого не удивишь. Правда, за последнее время митинги стали пожиже. Невольно вспомнилась орущая толпа, осаждавшая в самом начале перестроечного бума серое, насупившееся зарешеченными окнами-бойницами здание всемогущего КГБ, подонки, улюлюкавшие вслед бульдозерам, выволакивавшим с площади многотонную скульптуру «железного Феликса». Сколько времени прошло, а тот день он запомнил по минутам. Тогда ему казалось, что все рушится, жизнь кончилась. Он несколько раз доставал из письменного стола пистолет с дарственной надписью самого Андропова. Доставал, но так и не решился взвести курок. А ведь были и посмелее, они не остановились и нажимали на курок, лезли в петлю, сигали с балконов! Повесился прошедший всю войну генерал Ахромеев, главный цековский казначей Кручина выпрыгнул в окно, главный милиционер страны Пуго застрелился вслед за своим всесильным предшественником Щелоковым. Грустно и смешно вспоминать. Смешно, когда попробуешь представить: а кто из нынешних владельцев высоких кабинетов мог бы решиться на такое? Скажем, тот же косноязычный Степашин после Чечни, когда с его подачи дряхлеющий президент смешил мир, изображая снайперов. Или притча во языцех Чубайс, сделавший за год нищей всю страну. Почему бы им не достать пистолеты? Ан нет! Газеты печатают такие компроматы, а они только вытирают плевки да улыбаются каждый день из «ящика».

Другая цена жизни! Вот и его обломала, а как не сломаться, когда даже всемогущее прославленное управление Судоплатова, казнившее врагов народа за тысячи километров от Союза, вспомнить хотя бы Троцкого или Бандеру, расформировали в одночасье. Главный террорист страны загремел тогда за решетку на пятнадцать лет. И просидел как миленький в зоне от звонка до звонка.

Сам хозяин кабинета в то время пребывал в звании полковника, но по штату должность, занимаемая им, была генеральской, и, чтобы удержаться на достигнутой высоте, требовалось не ошибиться в анализе и точно определить «группу поддержки». Он поставил на деловых людей, которые, словно грибы после дождя, начали пробиваться на все вершины. Многие коллеги еще судорожно цеплялись за привычную власть ЦК, а он почувствовал, что небожители со Старой площади доживают последние годы. Подружился с десятком самых перспективных, тех, кого в недалеком будущем стали называть олигархами, и не ошибся.

Генерал быстро вошел во вкус подковерных сражений. Услуги новым хозяевам страны он оказывал различные, но всегда на грани фола, как любил говорить полковник Вельяминов — отчаянный футбольный болельщик. Порой грань была весьма тонкой, а порой вообще невидимой, но надо быть оч-чень принципиальным и, главное, независимым прокурором, чтобы заинтересоваться такой мелочью. Независимых в Военной прокуратуре пока не наблюдалось, в прочих аналогичных учреждениях тоже. Но убийство генерала Пронина мгновенно обострило ситуацию.

Конечно, сам генерал и его люди были в этом деле кристально чисты. Но владеть информацией нередко опаснее, чем быть участником преступления. Да было ли оно — это тоже вопрос. Пока все завязано на вдове. Только в причастности Степанкова он ничуть не сомневался. Не надо быть ясновидящей Вангой.

С тех пор, как известный олигарх и политик Сергей Моисеевич Бердянский организовал шум вокруг покушения на свою особу и обвинил в его подготовке не кого-нибудь, а спецслужбы, Степанков как с цепи сорвался. Принялся «разоблачать» УРПО — Управление по разработке и пресечению деятельности преступных группировок ФСБ, наехал на собственного начальника генерала Хоботкова, дескать, тот лично отдал приказ убрать олигарха.

Ларчик открывался просто — Степанков со своими корешками крепко засветился на многих шалостях и прочно сидел под «колпаком» Управления собственной безопасности ФСБ. Защитить их мог только всесильный Бердянский, которого опасался даже президент. Сам гарант придуманной им же самим Конституции сто раз подумал бы, прежде чем тронуть олигарха.

Генерал начертил в ежедневнике «паркеровской» ручкой загадочную пирамиду, направил на себя струю вентилятора — кондиционер не справлялся с московской жарой — и снова задумался.

Президент бы олигарха не тронул, но сколотилась крепкая команда во главе с новым премьером, которая спит и видит, как бы сожрать опостылевшего царедворца. Генерал Пронин был одним из тех, кто на каждом углу кричал о необходимости убрать олигарха с политической арены. Но власть затягивает посильней наркотика, и наступил момент, когда расстаться со своими деньгами для Бердянского было бы легче, чем с ниточками, на которых он водил политических марионеток. Вот почему он так ненавидел генерала, создавшего движение, чуть ли не главной задачей которого было: «Россия без олигархов!»

Гибель генерала была дорогим подарком, но Бердянский привык не надеяться на других и подарки себе делал, как правило, сам.

Валерий Осипович Фатьянов — так звали начальника Вельяминова — два года следил за людьми Бердянского в ФСБ. Это было не так уж трудно — именно его отделу руководство поручило прикрывать в случае необходимости группу Степанкова. Группа занималась многими деликатными поручениями высшей власти, и Фатьянов нисколько не удивился бы, если бы именно она организовала убийство Пронина. Но вдова, признавшая свою вину и твердившая об этом в кабинете следователей уже неделю, путала все карты. С другой стороны, Фатьянову было известно, что в ночь убийства Степанков выезжал в дачный поселок, в котором проживал Пронин. Затем последовало исчезновение Степанкова, и наконец появление его трупа. Совокупность случайностей — закономерность, кажется, так учил какой-то классик-философ. Если удастся найти доказательства причастности господина олигарха к убийству Пронина, у нас будут полные руки козырей.

— В общем, — подытожил Фатьянов свои размышления, — не будем гнать коней. Пусть ментура повозится с опознанием, а мы сделаем все, чтобы оттянуть это событие. И надо бы еще время от времени запугивать их светлым именем дедушки президента, чтоб не лезли со своими версиями.

Генерал нарисовал в ежедневнике еще одну пирамиду и позвонил секретарше:

— Лидочка, чашечку кофе, и не забудь кинуть в него ломтик лимона…

7

— Я же говорил, что одно колесо заменено запаской! — торжествовал Макаров. Он пребывал на том этапе биографии каждого сыскаря, когда радуются каждому подтверждению своей проницательности и наблюдательности.

— Ежели бы ты еще предсказал, что мы в «жигуле» найдем пару жмуриков — цены бы тебе не было, — охладил радость товарища Кондратьев.

— И еще имена-отчества или кликухи, а заодно, кто убил, — обиделся стажер. — Кстати, мне кажется, что второй не был связан с криминалом.

— Тут ты, Александр, опять прав. Мои агенты Муромца опознали сразу, а по поводу второго — полное недоумение. Кунцевская группировка не из крупных, пока ее «быки» только бьются за место под солнцем. В большой бизнес группировку просто не пустят. Это не люберецкая или солнцевская братва. Эти собирают налог с торговых палаток, контролируют один вещевой рынок. Сам Муромец начинал с примитивного кидалы, но парень был с головой, а в их мире это качество нынче выходит на первый план. Вот и вылез наверх. А поскольку с мозгами, то на прошлых выборах полез в Госдуму. Не получилось, но связи образовались, так что помощник депутата — может, ксива и не фальшивая. А теперь вопросики на засыпку: оба пассажира были в «жигуленке» около дачи Пронина или нет? Если были, то что они там потеряли, как заехали в такую глушь? К тому же был кто-то третий. Он и подвел итоги. И чего это они организовали «битву под Калкой»? Чего не поделили?

— Заморочек хватает, — важно вставил Макаров. — Типичный «глухарь». Но ОПД — оперативно-поисковое дело — завели, стало быть, не открутиться. Будем дружно гробить процент раскрываемости.

Кажется, стажер вошел во вкус и предвкушал будущие погони и лихие перестрелки. Но Кондратьев быстро охладил его энтузиазм:

— Для начала стоит еще раз пошастать по дачному поселку. Люди там в основном государственные, телевизор смотреть некогда. Может, пропустили, когда фотку убитого по «ящику» показывали. Походим, поспрашиваем…

Что может быть скучнее поиска свидетеля? К тому же когда на 90 процентов уверен, что работа сия бессмысленна. В лучшем случае позволит поставить галочку в отчете об оперативно-розыскных мероприятиях. В нарядных коттеджах, которые, разумеется, уступали в монументальности и богатстве усадьбам «новых русских», Кондратьева и Макарова встречали уже как старых знакомых, так сказать, друзей семьи. Да и тема разговоров сузилась в основном до глубокомысленного обсуждения капризного климата Подмосковья. Трудно определить силу, которая заставляла Кондратьева и Макарова совершать магические круги вокруг дачи убитого генерала. Штатный некомплект милицейских сыскарей, «висяки», требовавшие сочинения убедительных рапортов, вызовы на происшествия — кажется, пора бы отступиться, тем более что ничего, кроме синяков и шишек, дело не могло принести «по определению», как любил говаривать Старожилов. Ну ладно Макаров — этот доморощенный волонтер трудится за справку о прохождении практики, и за какие подвиги она будет выдана высоким начальством, ему плевать. Но он, Кондратьев, какого черта он пашет на каменистой ниве бесплодия и полной безнадеги? Этого он не мог и сам объяснить. Разве что банальной пословицей: «Была бы шея, хомут найдется».

— Па-а-нимаешь, — эксперт гордился способностью пародировать президента, — собачка Альма отдала своему собачьему богу душу не по своей воле. Накормили ее, грешную, цианидами вдоволь. Вот тебе официальное заключение экспертизы, и гуляй, Вася!

Эксперт НТО Овсянников стряхнул со стола крошки от бутерброда и на освободившееся место швырнул напечатанное на машинке заключение, из коего явствовало, что головной боли у Кондратьева прибавилось и, соответственно, убавилось у самого эксперта.

— Вы, милицейские, что в собачках понимаете? — Сторож дачи генерала Пронина ничуть не изменился со времени последнего разговора с Кондратьевым. — Вот ты говоришь — отравили нашу Альмушку. С наукой мне спорить несподручно — у меня с образованием негусто. Но тогда объясни, кто это сделал? Она ж чужого живьем сожрет. Ротвейлер — порода серьезная. В Германии вывели, и называлась она там «собака мясника», поскольку, как правило, охраняла бакалейные лавки. Ростом она с упитанного немецкого бюргера, а эти бюргеры на пиве с добрую бочку вымахивают. Так что ротвейлер запросто с заморским питбулем расправится. К тому же покойный хозяин времени не жалел и воспитал Альму в строгости. Она из чужих рук еду ни-ни. С голоду помрет, а не возьмет.

— Намек, отец, понял. Давай разбираться, кого она своим считала.

— Понятное дело, хозяина. Его со счетов сбрасываем. Катерину Иосифовну, зятя и дочку — само собой. Меня покойница терпела, но признавать не признавала. Телохранителя генеральского уважала. Вот и все. А теперь сам подумай, кому ее травить резон был. Не вижу я такого…

Нет, положительно, чем дальше, тем больше появлялось кроссвордов-ребусов. Отравили собаку, чтобы без препятствий забраться в дом? Но с целью простого грабежа в такие дома не лезут — себе дороже. К тому же ничего похищено не было. Погиб генерал от руки собственной жены, а ей для того, чтобы войти в дом, убивать Альму совсем не обязательно. Чертовщина какая-то! Но Кондратьев твердо верил в причинно-следственную связь всего происходящего в грешной земной жизни. А эту самую проклятую связь он никак и не мог обнаружить в смерти «собаки мясников».

Классический закон криминалистики — ищи, кому это выгодно. Но кому мешала жить покойная Альма?

Кондратьев закурил, отложил в сторону папки со свалившимися на него вчера тремя «глухарями» и задумался. Но в голову приходила лишь какая-то чепуха: вопросы в последней передаче «Что? Где? Когда?», лезвия для безопасной бритвы, которые он забыл купить, а это значит, завтра порезы неминуемы. Потом он попытался вспомнить содержимое холодильника. Кажется, в нем, как пелось в некогда популярной песенке, «а там зима, пустынная зима». Мысли совершили круг и плавно вернулись к главной теме — а интересно, в какую еду засунули эти самые цианиды? Кондратьев сделал два круга по кабинету — четыре шага до окна и столько же от стены до стены.

Камера в Шлиссельбургской крепости, а не кабинет в УГРО. И все же любопытно, от какого такого лакомства благовоспитанная псина не смогла отказаться?

— Счастлива мать — уроды дети. У вас, оперов, крыша поехала, что ли? Тебе, Кондратьев, не требуется заодно справка о болезнях, которые перенесла в щенячестве эта сука? — Эксперта Овсянникова звонок дотошного майора застал врасплох, когда он и думать забыл о злополучной генеральской собаке.

— Не гони тюльку, эксперт. Зуб даю, больше ни единого вопроса о собаке.

— Лады, только на слово не верю, не забудь занести расписку. Так, дай вспомнить… Ага, в желудке имелись непереваренные остатки французской колбасы салями. Мы еще с лаборантом посмеялись: нам бы такую собачью жизнь. Ну все, конец связи, жду расписку…

Почему-то, когда первая пуля просверлила в кабине лифта аккуратную дырочку, Кондратьев, падая на пол, подумал о своем последнем разговоре с экспертом. Может, именно из-за проклятой жвачки — размышлений о жизни и смерти генеральской псины он так нелепо подставился.

Первые заповеди опера гласят: никому не доверяй и никого не оставляй за спиной без наблюдения. Вторую он нарушил, входя в свой подъезд. Пока возился с кодовым замком, Кондратьев упустил из виду неприметного мужичка, который дождался, когда он откроет дверь, и нырнул вслед за ним в темный подъезд. Только вызвав лифт, Кондратьев заметил незваного попутчика и на считанные секунды сумел опередить его, когда тот выхватил из-за пазухи тонкое, серебром блеснувшее лезвие ножа. Ребром ладони Кондратьев, как на занятиях по боевому самбо, успел выбить нож, но мужичок тоже оказался грамотным и отскочил от противника.

Должно быть, киллер немало часов провел в спортивном зале. Это только в американских боевиках злодеи, перед тем как выпустить пулю в главного героя, читают длинный монолог — исповедь в своих преступлениях. В реальной жизни, к сожалению, стреляют без объяснений. Поэтому, когда в руке незнакомца появился пистолет, Кондратьев вскочил в лифт, нажал на кнопку одиннадцатого этажа и бросился на пол. Майору повезло: если бы он этого не сделал, пуля вошла бы точно в сердце, поставив точку в трудовой биографии.

— Красиво жить не запретишь, покатаюсь сегодня вволю, с ветерком…

Езда в лифте под угрозой пистолета — такого, наверно, не предусмотрела даже книга всезнайки Гиннесса. Но острить на эту тему не хотелось. Конечно, сомнительно, чтобы на дистанции в одиннадцать этажей киллер опередил лифт. Но каковы его дальнейшие действия? Устроит засаду на третьем этаже — у квартиры Кондратьева или попытается перехватить его, так сказать, «по дороге к дому родному»? Перспектива поиграть в прятки с вооруженным убийцей, когда у тебя лишь связка ключей да авторучка, не радовала. Нынче российские левши научились делать «стреляющие» ручки, но у Кондратьева, как назло, была обычная.

— Ах, черт! — Иван даже похолодел от своей мысли. Что будет, ежели стервец с пушкой догадается вырубить рубильник? Лифт остановится, и ему останется лишь не спеша прогуляться по лестнице и выполнить чей-то заказ.

Кондратьев был уверен, что киллер работает по заказу, но коллеги, которые займутся расследованием «дела», скорей всего решат, что доблестного майора грохнули, дабы овладеть его «макаровым». А он, любимец московской милиции, между прочим, спокойненько покоится в сейфе.

Между тем кабина добралась до места назначения, двери с противным шипением и скрипом открылись. Кондратьев вышел на лестничную площадку и прислушался. Стояла гулкая тишина, что было неудивительно — Кондратьев добирался домой в тот час, когда остальные жильцы давно кайфовали у своих «ящиков» или собирались отправиться на боковую. Что ж, придется пренебречь правилами хорошего тона, и Кондратьев решительно нажал на дверной звонок. В квартире раздалась переливчатая соловьиная трель, щелканье хитроумных засовов, и наконец дверь приоткрылась, насколько позволяла массивная цепочка.

— Вы, молодой человек, к кому? — Лысый толстяк, похожий на покойного генсека Никиту Сергеевича Хрущева, близоруко щурился на неожиданного гостя. Прежде чем впустить представителя доблестной милиции, бдительный толстяк минут пять изучал удостоверение, доведя Кондратьева до холодного пота — в конце концов убийца мог запросто добраться до одиннадцатого этажа и без лифта.

Через пятнадцать минут извещенные по телефону о ЧП сыскари и, конечно, практикант Макаров докладывали, что в подъезде «чисто», обнаружена гильза от модного у киллеров иноземного пистолета «беретта», а поисками возможных вещдоков занимаются ребята из НТО во главе с бедным Овсянниковым. Впрочем, занятие сие, подумал Кондратьев, безнадежно по определению.

Напиток под скромным названием «водка» — страшная сила. Даже если она куплена из-под полы на улицах славного города Москвы и не отвечает строгим требования ГОСТа. Более того, в этом случае сила становится еще страшнее из-за обилия сивушных масел и прочих ядовитых примесей.

Такими глубокими размышлениями провожал Кондратьев первый стакан. Точнее, первым опорожнил его старинный друг Пашка Колокольцев — вместе кончали Высшую школу милиции, заочный юридический, а затем Пашка перешел в «девятку» (охрана особо важных персон) КГБ, и дальнейшая служба протекала в разных ведомствах, но, как известно, дружба и любовь проверяются расстоянием и разлукой. Посему каждая встреча приятелей приравнивалась к государственным праздникам и сопровождалась скромным банкетом. На этот раз устроителем был Кондратьев. До зарплаты оставалась еще целая неделя, а деньги у Ивана кончались через неделю после ее получения. Так что финансовое положение заставило покупать алкоголь у какой-то старушки, заверившей, что ее товар высшего качества и ничуть не уступает знаменитому «Абсолюту» по очистке, отсутствию похмельного синдрома и прочим положительным качествам.

Разумеется, начало беседы носило ностальгический характер.

— В старые времена одна моя любимая служила в «Московской правде» и делала репортаж со знаменитого «Кристалла». Там было больше десяти очистных фильтров, а работало всего два. Даже водку для правительства очищали тремя.

Если Павел демонстрировал теоретические познания, то Кондратьева служба в бедной, как церковная мышь милиции приучила к холодному прагматизму.

— На черта вся эта хитроумная очистка и цены фирменных напитков! Запускаешь в бутылку уличной пиратской водки пол чайной ложки марганцовки, пару часов смотришь «ящик». На дне бутылки к этому времени, словно толстый слой ила, скапливаются все сивушные масла. Фильтруешь содержимое через марлю в хрустальный графинчик и получаешь нектар, чистый, как слеза ребенка. Ну, а ежели туда запустить еще активированного угля… Не напиток, а райская песня!

— И настоять его на зубчиках молодого чесночка, да на подмогу ему бросить в графинчик пару стручков красного жгучего перца! Жаль, что на нашем пиршественном столе нет таких слез Христовых.

— Эт-то точно. Встречи наши спланировать не можем, вот и пьем примитивный «сучок», не ведая, где окажемся в конце вечера: под столом, как заведено в России, или в морге. Кстати, если бы вчера один ворошиловский стрелок не промазал, то повод для возлияния был бы другой. И что обидно, пришлось бы тебе принять на грудь без моего участия…

— Задержание?

— Если бы! Похоже, кому-то я перешел дорогу. Думал всю ночь, не могу вычислить. Наш клиент, сам знаешь, сыскарей не трогает. Правила игры такие — мы ловим, он убегает. А тут…

— Дело Пронина?

— Нам туда совать свой нос запрещено.

— Запрещено, но суете. Понаслышаны, наш Вельяминов на стенку лезет при упоминании твоей фамилии. Кстати, поскольку после второго стакана чувствую львиную смелость, могу сделать правительственное сообщение. — Колокольцев передразнил телеведущего Осокина: — Я знаю человека, которого вы по «ящику» честному народу показали. Правда, о вознаграждении сказано не было.

— Так чего ж молчал, тоже мне дружбан, — мгновенно отрезвел Кондратьев.

— А потому, что вознаграждения не обещали, а неприятности — и к гадалке наведываться не надо. Наш это человек, Ванюша! Володька Степанков, и чин имеет наш — тоже майор.

— Разыгрываешь? — Ошеломленный Кондратьев застыл со стаканом в руке.

— За такие розыгрыши, старик, можно запросто схлопотать служебное несоответствие. А мне на пенсию неохота. Поэтому разговор сугубо между нами. И никаких утечек.

— Это как водится. Ну, раз вякнул «а», давай дальше по алфавиту.

— Для стимуляции бесстрашия еще по стаканчику — и под танк. Значитца, так. Степанков Владимир Константинович, царствие ему небесное, служил в УРПО. Расшифровка такая — Управление по разработке и пресечению деятельности преступных организаций. Серьезное ведомство! И ребятишки там собрались решительные. Исповедовали принцип Макиавелли: «Формы и методы борьбы должны быть адекватными». Просек, о чем речь? Между прочим, не особо мудрствуя они так и записали в проекте новой структуры. «И если мы будем придерживаться законов и положений, никакая силовая структура преступность на колени не поставит».

— Если перевести на русский язык: ни суда, ни следствия и никакого постановления прокуратуры…

— Правильно понимаешь, мент. Короче, чтобы отправить человека на тот свет, хватит одной внутренней убежденности исполнителя казни. У них такая мудрая формулировочка имелась: убийство — это значит «довести операцию до конца».

— Круто. Как же этот Степанков позволил, чтоб его самого грохнули? Причем на пару с бандитом.

— Сдается, что тебе вчера в лифте задали знаменитый русский вопрос: «Третьим будешь?»

— С какой стати?

Элементарно, Ватсон! Слишком близко ты к кому-то или к чему-то подошел. Знаешь, как в детской игре: «холодно», «тепло», «горячо». Похоже, схватился ты за раскаленный утюг. Так что на всякий пожарный «ствол» из сейфа в карман переложи и постарайся поменьше в одиночку по Москве шастать. Береженого бог бережет.

— И все же любопытно, что ваш майор с бандитом не поделили? Ясно, что-то их связывало, и это «что-то» накануне их гибели привело эту пару в дачный поселок, где жил генерал Пронин, затем занесло к черту на рога к лесному озеру. И наконец, это «что-то» заставило кого-то их ликвидировать. Выражаясь языком покойного Степанкова со товарищи, «довести операцию до конца».

— Думаешь, это конец?

— Надежда умирает последней.

— Но только надежды, что смертей больше не будет, маловато. С гулькин нос. Мне сдается, что убийство генерала далеко не случайно, об этом, старик, думаю, ты и сам догадываешься. Взять вашу, криминалистов, любимую цацку — дактилоскопию. Сколько думали, анализировали, пока не пришли к выводу, что нет двух одинаковых капиллярных узоров на пальцах в мире. Сейчас считают, что и полностью совпадающих двух голосов не бывает. Скоро будут принимать в качестве доказательств магнитофонную запись. Но я думаю, что двух одинаковых людей на земном шарике тоже не отыщешь. Даже среди, как выражаются уважаемые медики, однояйцовых близнецов. К чему я все это гутарю? Во-первых, алкоголь, само собой, а во-вторых, на нашу политическую новейшую историю потянуло. Политика — дело грязное, об этом только самый ленивый не болтал. И мало кто знает, что автором идеи о нашумевшем импичменте был наш генерал Пронин. Именно он начал движение организовывать за отстранение президента от власти, армию агитировать. Такое мало кому понравится. Понял намек? Но «заказать» его — это не бизнесмена-ворюгу убрать. Ежели его действительно не супруга во время нервного срыва застрелила, то ниточки тянутся вверх. А отсюда вывод — не высовывайся. На что тебе недвусмысленно намекнули. Сначала мои сослуживцы, а затем и мужичок с пистолетом.

Друзья отмечали свою встречу, радуясь, что она все же состоялась, ибо ничто так не разделяет людей, как большой город. Это в маленьких провинциальных городках люди встречаются, как повелось испокон века, за чашкой чая, ведут неторопливые беседы за жизнь, приходят на дни рождения, свадьбы и похороны. Словом, отмечают все семейные события. Ну а в мегаполисах даже самые близкие родственники, как правило, свели общение к редким телефонным звонкам да скупым поздравительным открыткам.

Кондратьев принял очередные сто граммов и пообещал больше «не высовываться», понимая, что вряд ли выполнит это обещание. Но сам он, понятное дело, и думать не думал, что именно в эту минуту о нем, грешном, вспоминают нехорошими словами два очень непохожих человека.

Одним из них был гремевший в криминальном мире Игорь Юрьевич Савенков. Впрочем, в криминальном мире и УГРО он был больше известен по кличке Сова, поскольку обладал огромной коллекцией паспортов, естественно, с разными фамилиями.

Сова, попарившись в сауне, поплескавшись в бассейне и заглотив тройку баночек «Холдера» из холодильника, отдыхал в обществе длинноногой блондинки. Несмотря на юный возраст, профессионально девочка была подготовлена весьма недурно — и стонала, когда положено, и оглашала стены загородного дома, где происходило дело, истошными криками, имитируя дикой силы оргазм, и всяким хитростям, нравящимся мужикам, была обучена.

Но Сова вряд ли оценил старания юной подруги, так как все еще не мог успокоиться после своей промашки с ментом. Таких накладок в его жизни профессионального киллера высочайшего класса до сих пор не случалось, и это настораживало. «Я его, конечно, урою, но как этот мусор успел в лифт заскочить?» — негодовал Сова, привычно массируя набухшие от страсти соски блондинки. Не для того он покинул безопасную Швейцарию и вернулся в страну, где был объявлен в розыск, чтобы допускать такие ошибки.

Надо сказать, что Савенков был для российской милиции хуже занозы, и тому было много причин. Отлично обученный в школе элитного подразделения спецназа, прекрасно стрелявший с обеих рук из пистолета и снайперской винтовки, владевший черным поясом по восточным единоборствам, он, из-за чепухи поссорившись с начальством, ушел в криминал. Сова с детства был обидчивым и свободолюбивым. Недаром всегда работал в одиночку, никогда его имя не упоминалось в связи с какой-нибудь группировкой. Одинокий волк, самый высокооплачиваемый убийца.

Подруга задремала, совсем по-детски приоткрыв рот и обнажив ряд острых, слегка подернутых желтизной — кто в их профессии не курит — зубов. Сова перевернулся на спину, и перед его мысленным взором поползли кадры собственной жизни.

Странно, он никогда не смотрел в лицо очередной жертвы, видел человека лишь на мушке прицела да на фотографии, которые ему давали заказчики, а сейчас почему-то ему вспоминались лица. Как будто выстроились в бесконечный ряд паспорта с однотипными, официальными благостными лицами, без тени улыбки или какого-нибудь человеческого чувства. Разве что не было милицейской печати, удостоверяющей личность.

Первый в ряду знаменитый Сосо Квасирашвили. Сколько часов потратил Сова, прежде чем до тонкостей изучил распорядок дня самого знаменитого мафиози Москвы! Сосо появлялся лишь в окружении толпы телохранителей, вокруг всегда кучковались люди, лицо Квасирашвили вечно было заслонено чьими-то другими. Прицелиться трудно, к тому же Сова не причислял себя к камикадзе: надо было разработать отход после выполнения заказа, а уйти было, пожалуй, не легче, чем «привести приговор в исполнение». Но все удалось отлично. Пуля из снайперской винтовки с оптическим прицелом вошла точно в сердце криминального короля в тот момент, когда он поднимал бокал за дорогого гостя — федерального министра. Охрана высокого правительственного чиновника и телохранители Сосо только мешали друг другу. Сова воспользовался возникшей паникой и благополучно покинул место засады — чердак хрущевской пятиэтажки. Депутат Госдумы Скворченко, авторитет из Армении Геворкян, руководитель гольяновской группировки Костя Сизый, директор казино Алмазов и десятки других, менее известных. Как все-таки получилось, что их лица запечатлелись в его памяти? В разделах криминальной хроники фотографий не печатают, а те снимки, которые он получал и тут же уничтожал, были у него в руках от силы несколько секунд. Для его профессиональной работы этого вполне хватало.

Как ни странно, а лица заказчиков ему не запомнились, они оставили след лишь в банках разных стран, где открывали счета на его имя. Может, это оттого, что держать в памяти имена тех, кто приговаривал своих конкурентов, врагов или должников к смерти, намного опасней. Они-то оставались живыми и сами могли вынести ему смертный приговор, а такое случалось нередко. Сова знал множество киллеров, последовавших за убитыми ими людьми. Таковы законы его профессии — не оставлять свидетелей. Сам он продержался так долго только благодаря поразительному чутью к опасности. Как у хищного зверя, его мозг постоянно был настроен на волну угрозы. Он словно чувствовал пулю, которую его убийца загонял в патронник пистолета. Пару раз он жестоко отомстил неблагодарным работодателям и постарался, чтобы об этом узнало как можно больше людей в том мире, где он вращался. И это возымело желаемое действие: заказов не стало меньше, потому что он оставался лучшим в профессии, но попытки отделаться от Совы прекратились. Хотя он по-прежнему работал в одиночку, братва охотно приглашала его на всякие разборки, «стрелки», и, поскольку он никогда не отказывался, авторитет его неизменно рос. Любая группировка считала за честь оказать ему услугу…

Сова спрыгнул с кровати и пошлепал по ворсу персидского ковра ручной работы к столику, на котором выстроилась череда бутылок самой замысловатой конфигурации и тарелки с изысканными закусками, доставленными из престижного ресторана. Он налил в бокал золотистого мартини и выдавил в него капельку лимонного сока. Терпкая жидкость нежно обласкала горло. И почему нельзя завязать со своими делами и удалиться на заслуженный отдых куда-нибудь, скажем, на благодатную родину богов — в солнечную Грецию? «Зелени» вполне хватит, чтобы прикупить приличную виллу и открыть ресторанчик, который будет исправно приносить маленький доход и надежно прикрывать нелегальные прибыли. Так нет же, его вновь и вновь тянет крутануть колесо рулетки, ставка в которой — собственная жизнь.

Ему вспомнилось, как он добровольно взялся прикрывать братву, контролировавшую Киевский рынок. День был солнечный, недавно выпал первый снег, и глянцево поблескивавшие лужи напоминали о летнем, с грозами, дожде. Рынок, пожалуй, один из самых многолюдных в столице, жил своей повседневной шумливой жизнью, а его посетители и не подозревали, какая опасность нависла над ними в эти минуты. Об опасности не думали и участники «стрелки». Поначалу мирно шел «базар» о сферах влияния, о нехорошем поведении Вани Тульского, попытавшегося вопреки неписаным законам навязать свою «крышу» черножопым, торговавшим дарами юга. И неожиданно этот гастролер-отморозок со своей братвой выхватили «стволы» и принялись размахивать ими перед опешившими от такой неслыханной наглости солнцевскими братками.

— Всех пидоров вонючих уроем, — вопил гнусавым фальцетом Ваня.

Защелкали курки затворов, и в дело пришлось вмешаться Сове. Пара выстрелов из «беретты» мгновенно охладила воинственный задор залетных отморозков, схватившихся за пробитые кисти рук. Братки оказались, несмотря на свою приблатненность, понятливыми — сразу разобрались, кто главный в «базаре». Но на общую беду, откуда не возьмись возле склада заморских консервов, где была забита «стрелка», возникли четыре мента. И понятное дело, не те, которым регулярно отстегивалось братвой с барского плеча, а сопливые новобранцы, не знавшие ни местных законов, ни местных авторитетов. Наставили автоматы и давай нудеть: «Предъявите документы, кто такие, почему базар?» Хорошо еще все «стволы» братва успела рассовать по карманам. Но Сову такой расклад не устраивал, поскольку был он в розыске, а менты уже подозрительно внимательно начали посматривать именно в его сторону — ориентировок, сучьи дети, насмотрелись в своих отделениях. Сова попытался незаметно слинять, но не тут-то было, один наиболее бдительный мент сразу это дело просек и грозно наставил свою «погремушку»:

— Лицом к стене и медленно руки из карманов. Шустренько и без шуточек!

Пришлось стрелять из кармана. Парнишка с побелевшим мгновенно лицом плавно, как в замедленном кино, осел на землю, и, пока его товарищи по оружию с ужасом смотрели на эту впервые увиденную картину смерти, Сова перемахнул через оставленный кем-то мотоцикл и попытался смешаться с толпой покупателей. Но менты оправились от первой неожиданности и кинулись в погоню. Пришлось отстреливаться, а что такое стрельба в перенаселенном пространстве рынка? Упал старик с тяжело груженной сумкой на колесиках, заголосила мамаша с малышом в коляске — нашла, дура, куда с дитем таскаться. На открытом месте попасть по бегущим ментам — раз плюнуть, но тут все кричат, толкают под руку, как тут прицелиться? Вдобавок еще десяток ментов возникли, с «матюгальниками» наперевес. Эти козлы хотя и купленные с потрохами, но служебное рвение показывать перед начальством необходимо. Двоих он еще успел завалить, пока его не грохнули…

Очнулся только через три недели в тюремном лазарете. И притом не куда-нибудь его отвезли, а в Лефортово, откуда сроду никто не убегал. Да и кто побежит? Гэкачеписты, что ли, или «враги народа», которым и передвигаться-то тяжело после допросов с пристрастием?

Сова помнил, как впервые осторожно пошевелил ногой. Почему-то еще в детстве его больше всего пугало, что когда-нибудь он может потерять ногу. Наверно, насмотрелся на сумасшедшего Ваню-инвалида, который весь день сновал на своей колясочке, сноровисто отталкиваясь от асфальта деревянными плашками. За ним вслед бежала гурьбой детвора и вопила:

— Ваня-Ванюша, дай прокатиться, не будь жидом. Жалко, да?

А Ванюша обиженно кривил губы и тоже почему-то кричал:

— А я что, буду на дороге валяться, пока вы накатаетесь?

Все, что угодно, лишь бы не остаться беззащитным инвалидом. И вот теперь, очнувшись после трех операций — ох уж эти тюремные эскулапы, для них главное, чтобы пациент предстал перед судом здоровым человеком, а что светит ему только вышка, их не волнует, — Сова с удовлетворением отметил, что их усилия не оказались тщетными: руки-ноги целы, а стало быть, жизнь продолжается.

С тех пор немало воды утекло, но свою радость он хорошо помнит. Он ни секунды не сомневался, что все обойдется и тюрьма не окажется его последним домом. Камера смертников не для таких, как он. И Савенков, едва встав на ноги, начал до седьмого пота, до нечеловеческой боли во всем теле восстанавливать силы. Десять приседаний и два раза отжаться от вечно сырого цементного пола камеры — все, что ему удавалось в первые дни после больничной палаты. Но вскоре он уже мог отжаться до сорока раз и с удовлетворением чувствовал, как наливаются былой силой опавшие после ранения мышцы.

Следователь, перед тем как вызвать обвиняемого на допрос, долго в глазок наблюдал эту гимнастику и недоуменно покачивал головой: зачем смертнику — а в приговоре сомневаться не приходилось — такая отличная спортивная форма? Допросы напоминали журналистское интервью. Следак интересовался фактами дела, связями, участниками происшествия на Киевском рынке, а Сова, уклоняясь от конкретных ответов, излагал свою точку зрения на смысл жизни, полемизировал с философскими концепциями Бердяева и Розанова на роль российского самосознания. Следователь терпеливо ждал, пока допрашиваемый выговорится, а затем вновь задавал свои вопросы. Тогда Сова ошеломлял его, переходя на английский, — в камере он начал усиленно изучать язык и для тренировки практиковался таким своеобразным способом.

И он дождался. Однажды в камере появился новый дежурный охранник. Молодой сержант деловито оглядел помещение, потрогал зачем-то кровать, приподнял и бросил на место подушку и, глядя в сторону, прошептал, едва шевеля губами:

— Сегодня ночью будь готов…

Историю побега — как они крались по бесконечным переходам тюрьмы, как сержант вел таинственные переговоры с другими охранниками, как в конце концов они оказались на пустынной ночной улице — Сова не любил вспоминать. Нет, не потому, что с тюрьмой мало у кого связаны светлые воспоминания, а потому что через пару дней после того, как оказался на свободе, прочитал в массовой полубульварной газетенке о том, что в Яузе «найдено тело неизвестного, который по предварительным предположениям является сержантом Малашенко — пособником дерзкого побега известного рецидивиста Савенкова по кличке Сова». Братва, на взгляд Совы, перестаралась. Хотя, конечно, оставлять в живых свидетеля побега, знавшего «своих» в тюрьме, было опасно — добраться до молоденького сержанта-двурушника ментовка смогла бы без труда и вышибить у него нужные данные тоже сумела бы. Но можно было переселить его в какое-нибудь зарубежье, а там свои законы и свои возможности у братвы.

Одним словом, такой «благодарности» своему спасителю Сова не одобрял. Правда, сам исповедовал то же правило — свидетелей не оставлять…

Через неделю после побега Сова уже шагал по улицам Мюнхена и удивлялся: надо же, столько раз думал о том, чтобы перекочевать на Запад, тихо слинять из ставшей опасной России куда-нибудь в безопасное райское местечко, отойти от мирских забот и жить припеваючи на дивиденды, коих с лихвой хватит и на хлеб с икрой, и на девочек-манекенщиц. Думать-то думал, но и предположить не мог, что все произойдет так стремительно.

Двухэтажный особняк, в который его привезли с вокзала в новеньком «Мерседесе» нежной голубой окраски, был словно вывезен и доставлен в живописное предместье города со строительной выставки. В ванных комнатах, а их было четыре, по две на каждом этаже, первозданно сверкала красками плитка, напоминавшая старинные гобелены с изображением рыцарской охоты на дикого вепря, поблескивали золотом многочисленные краны, через которые ванна, похожая по размерам на бассейн, наполнялась благоухающей ароматными снадобьями морской водой. В столовой был накрыт праздничный обед на три персоны. Братва, устроившая переезд Совы, работала на уровне кремлевских церемониймейстеров. Правда, в излишней роскоши чувствовался провинциализм, но все вещи, доставленные в особняк, были, бесспорно, высшего качества.

Стоило Сове принять ванну и пройти в столовую, как в ней появился его знакомый по Москве заказчик в сопровождении жгучей брюнетки. Он тепло поздоровался с прославленным киллером, познакомил его со спутницей, которую звали Наташей, и удалился, лукаво подмигнув новому владельцу роскошного особняка. На пороге на секунду остановился:

— Мы тебе на всякий случай выделили трех «быков». Вообще-то им приказано не мозолить тебе глаза, так что, ежели наткнешься, не вздумай сразу мочить — свои люди.

И бывший «заказчик», а теперь гостеприимный хозяин гулко расхохотался.

— А Наташа у нас универсал: и по хозяйству поможет, и дурную кровь успокоит. Не понравится, подберем еще хоть сотню.

Но Наташа понравилась. Она и вправду оказалась мастером на все руки: и отличной хозяйкой, и экономкой, и поболтать с ней можно было на все темы, и оттянуться по полной программе в кровати. Как определяется идеальная жена в старой присказке: должна быть на улице барыня, в кухне — кухарка, в кровати — проститутка. В жизни чаще случается наоборот: на улице — проститутка, в кухне — барыня, а в кровати — кухарка.

Медовый месяц в Мюнхене продлился недолго. Интерпол слишком пристально начал приглядываться к русским новоселам, и пришлось перебазироваться во Францию. Там девушку, которую подготовила для дорогого гостя местная братва, звали Жюли. Хотя на самом деле все обстояло несколько иначе — в снятую для Совы квартиру привели четырех парижанок «белорусского розлива», предоставив гостю самому выбирать достойную. Потом была Дания, опять Германия, и именно здесь его застал телефонный звонок из Москвы. Сова даже обрадовался ему, хотя жизнь за «бугром» была намного безопасней, чем в родных местах, но уж слишком пресной и благополучной.

— Гутен морген, Сова, — голос старого кореша Муромца звучал так, словно он находился в метре от телефонной трубки. — Есть заказ — работа пустяк, гонорар — о таком и не слышал. Жду на Белорусском через два дня. О номере поезда сообщи телеграммой. Все…

Муромец был немногословен, да и не все скажешь по телефону. Сова понимал, что ничем особенно не рискует: ментовка уже забыла о его существовании. Каждый день в родной матушке-России такое происходит, что ментам о делах недельной давности некогда вспоминать, а чего тут говорить об архивных. Документы все в полном ажуре — не какие-то фальшивки, а настоящие, разве что фотографии переклеены, но печати подлинные. Гнездо Муромец подыщет не хуже зарубежной братвы, ну а девочек в Москве тоже навалом. Одним словом, решение принял, еще не положив на место трубку радиотелефона.

Двести тысяч «зеленых» — прав был Муромец — такого гонорара Сове еще никто не предлагал. Но и «заказ» был странный и непонятный. Про такой Муромец любил говорить: «без поллитры не разберешься». Сам заказчик показался странным. Обычно работу предлагали коммерсанты, братва, не поделившая, как нынче говорят, «сферы влияния». Но этот заказчик не подходил ни под одну известную Савенкову до сих пор категорию: в черном костюме — в таком на дипломатические приемы ходить, а в нынешнюю жару и политики сменили смокинги на рубашки, в галстуке с золотистой искрой, должно быть, от Кардена или Армани, в модных туфлях, — он назначил свидание возле «Националя», что само по себе было странным. Всем известно, что Центр под плотным колпаком органов, а кто захочет светиться, тем более в таком деликатном деле?

Отсюда, сделал вывод Сова, «заказчик» органов не опасался, знал, что не тронут, да и следить за ним не будут. Стало быть, человек он для них свой и, конечно, не из рядовых — по прикиду и ежик поймет, откуда тут ноги растут. Разговор тоже шел какой-то странный, клочковатый, обиняками. Нет, чтобы сразу говорить о конкретном, показать фотку, дать адрес, побазарить о привычках, когда появляется «заказанный» на хате, один или с «быками». Так нет, начал допытываться, как он, Сова, относится к Ельцину, Зюганову, Явлинскому, политическим партиям и движениям. Прямо экзамен по новейшей истории. Сова подумал: уж не на президента ли его подряжают?

А что, даже любопытно, какие «бабки» за такой заказ выставят? Если американского грохнули вместе с братом Робертом, то нашего, наверно, проще убрать — охрана не того качества: много шумят, мало делают. Он так задумался о предполагаемом заказе, что даже не уловил, когда странный собеседник перевел разговор на другую тему:

— Это предварительная беседа, и я говорил о ситуации в стране не случайно. Сами понимаете, надо точно знать людей, с которыми собираешься работать. Особенно о людях такой специфической профессии, как ваша. Думаю, что наше сотрудничество может продлиться неопределенное время, хотя, как говорится, человек предполагает, а бог располагает… Правильно, гражданин Савенков?

Сова хорошо помнил свой тогдашний испуг: его настоящая фамилия светилась лишь в соответствующих органах, а значит, его догадка о принадлежности к ним «заказчика» оправдывалась, что не вселяло в душу особого оптимизма. В ту минуту он готов был разорвать Муромца — затащил, козел, в западню. И он тоже хорош, соскучился, видите ли, по отечеству, из европейского «забугорья» прямиком за родную решетку! Сова осторожно скосил глаз на руки незнакомца и немного успокоился — вроде держит их на расстоянии от кармана или от плечевой кобуры. При таком раскладе Сова был уверен, что успеет первым выхватить из-за пояса свою любимую «беретту».

— Да не бойтесь, оружие держу в сейфе, — словно угадал мысли киллера «заказчик» и усмехнулся, хищно обнажив зубы. — Была бы необходимость, мы вас и в Гамбурге сумели бы взять, да и из Лефортова вряд ли удалось бы сбежать. Так что понимаете, вы нам нужны не срок мотать в зоне, тем более нет у нас интереса ставить вас к стенке. Пока…

И незнакомец снова хищно ухмыльнулся. Это «пока» совсем не понравилось Сове, он не любил, когда ему пытались угрожать, а тут намек был достаточно прозрачный: дескать, гуляй, парнишка, на свободе, пока нам нужен… Но, как говорится, «покупатель всегда прав», и Сова сдержался.

Воспоминания о бесконечных коридорах Лефортова, металлических дверях с замками, открывающимися от сигнала зуммера охранников, кабинеты следователей со следами былой роскоши — ковров, огромных письменных столов — как-никак раньше тюрьма принадлежала ведомству всесильного КГБ, а не задрипанной ментовке, где в одном кабинете кучкуются четверо, а то и больше человек и допросы напоминают какую-то пресс-конференцию — да, такие воспоминания вряд ли кого обрадуют и наполнят ностальгической грустью. Что поделаешь, все тузы были в колоде «заказчика».

— Значит, договоримся на берегу. Задача у вас, Савенков, простая, но ответственная. Вы вступаете, когда операция будет завершена… Благополучно завершена, потому что в случае неудачи она ляжет на ваши плечи. Ну, да не будем о неприятном. Даст бог, все образуется, и тогда вам предстоит всего-навсего произвести зачистку. Сами понимаете, после такой громкой операции — уж поверьте, о ней вдоволь пошумят все наши и забугорные газеты — предстоит изрядная шлифовочка.

Предложение сразу улучшило настроение Совы. Одно дело выполнять «главный заказ», и совсем другое — «зачистка» — уничтожение улик. Конечно, это могут быть и другие киллеры, могут быть и случайные свидетели. Когда речь идет о громком убийстве, с количеством «убранных» не считаются. Как было у тех же американцев. Схватили Освальда, и тут же подоспел владелец ресторана Руби, застреливший его прямо на глазах всего тюремного начальства и журналистов. Только начали допрашивать забулдыгу Руби, как он сразу отправился к праотцам — скоротечный рак. Только кто в такие сказки поверит! Конечно, отравили. В Соединенных Штатах с наукой дела обстоят хорошо. Ядов, должно быть, изобретено столько, что смерть по всем медицинским симптомам от настоящей болезни и не отличишь. А потом начался «падеж» свидетелей. Стоило только окружному прокурору Гаррисону выйти на что-нибудь знающего человека, как тот сразу под машину попадает или в самолете взрывается, причем гибнет заодно еще сотня пассажиров. Одним словом, угрохали там кучу свидетелей. Вот что такое зачистка! И все же помнят только об основном — Освальде. Доживи он до суда, именно его на электрический стул посадили бы.

Мысль невольно перенеслась от заморских дел к бедняге сержанту Малашенко, вытащившему Сову из лефортовского СИЗО, — эта жертва зачистки долго не давала покоя, да и сейчас стоило ему вспомнить своего спасителя, как рука невольно потянулась к стакану водки. Блондинка сладко выгнулась, открыла глаза и, должно быть, не сразу вспомнила, кто с ней рядом. Наверно, девочка тоже не помнит всех заказчиков своего тела, но Сову-то она наверняка запомнит надолго, хотя бы по царскому гонорару, всего за одну ночь…

— Может, лучше глоток любви, милый? — пропела девушка.

Судя по такому необычному тексту из уст проститутки, Сова решил, что ночная бабочка — любительница литературы для женщин, заполнившей нынче книжные развалы Москвы.

8

И еще один человек вспоминал Кондратьева в то самое время, когда майор отмечал скромным банкетом встречу со своим дружбаном из ФСБ.

Бывший телохранитель генерала Пронина Николай Гринько находился на заслуженном отдыхе в республике с экзотическим названием — Марий Эл, но все его мысли были о Москве и неугомонном майоре Кондратьеве.

Надо же было так проколоться человеку, прослужившему двадцать лет в органах, профессионалу! Что делать? Куда скрыться от назойливого мента? Мысли Гринько с того самого дня, когда он проснулся и узнал об убийстве генерала, изобиловали восклицательными и вопросительными знаками. И немудрено: уже через пару дней, едва оклемавшись, он неожиданно для самого себя пришел к выводу, что к гибели шефа причастен и он, его телохранитель. Пришел он к этому в тот момент, когда милицейский майор беседовал со сторожем о странной смерти хозяйского ротвейлера. Черт побери, ведь он сам лично, не подозревая ничего дурного, отравил свою любимицу Альму! Теперь он в этом нисколько не сомневался, а тот день вспоминал во всех подробностях, словно все произошло только вчера.

В тот вечер к нему на огонек забрел бывший сослуживец Володька Степанков. Жизненные их дороги пересекались не раз. Вместе занимались в спецшколе, овладевали премудростями восточных единоборств, стрельбой из всех известных видов оружия, даже из американского «стингера» в азарте учебы чуть не подбили безобидный пассажирский «Як-40». Потом разбежались и снова встретились во время службы в спецподразделении ВДВ. Но «работа» не пришлась по душе Гринько, и он уволился, перешел в частное охранное агентство и уже из него, с помощью своего давнего друга из знаменитой «девятки», устроился охранником к генералу Пронину. Одним словом, было что вспомнить. Степанков нередко забегал к приятелю, в тот раз засиделись за полночь, уговорили, как положено, пару «банок» «Столичной» специальной очистки. И потом, уже уходя, гость между прочим предложил:

— А давай Альме тоже праздник устроим. Смотри, какая закуска остается, пить она, конечно, не станет. Это человеческая болезнь, но от такой знатной колбаски не откажется, чего добру пропадать? Хозяин в думском буфете кушает, так почему и верному сторожу французскую салями не продегустировать? Из моих рук она, понятное дело, кушать не станет, так что угощай сам…

Володька Степанков пьяно расхохотался, будто выдал замечательную шутку, и сунул в руки приятелю полбатона колбасы в красочной упаковке.

А наутро в доме началось такое, что Гринько некогда было вспоминать о пьянке с приятелем, ну а о том, что угостил собаку заморским деликатесом, тем более. Он даже следователю не рассказал. А чего рассказывать, когда к делу не относится? И только когда по телевизору начали показывать фотографию Степанкова, Гринько впервые по-настоящему испугался. Только тогда он понял, в какую заварушку попал. Из ловушки, куда он сам себя загнал своим молчанием, бывший телохранитель, как ни старался, выхода не видел. Рассказать — это значило превратиться из безобидного свидетеля в подозреваемого, продолжать отмалчиваться — усугубить свою вину, если эти настырные менты все же выйдут на него. Положение хуже губернаторского, и Гринько, подобно знаменитой австралийской птице, спрятал голову в песок. Иными словами, забрался в Тмутаракань и там решил отсидеться до лучших времен, пока все устаканится.

Но Гринько понимал, что устаканится не скоро. А еще больше его пугало, что отыщут не менты — это полбеды, хуже, если от него решат избавиться настоящие убийцы, а в том, что это не жена генерала, он уже ни капли не сомневался. Хотя, пытался он себя успокоить, кто знает о его дружбе с убитым Степанковым? Вряд ли тот стал делиться, так сказать, техническими подробностями устранения собаки. А о его, Гринько, существовании они вряд ли подозревали. Конечно, такое предположение утешает, но все могло оказаться совсем иначе, и жить ему тогда остались считанные дни, а может, и часы.

Умирать совсем не хотелось.

— Эй, Николай, айда в лес. Земляника поспела, такой в саде-огороде не вырастишь. В каждой ягодке сплошной витамин и вся таблица Менделеева. — Василий Бугаев — сосед, проживающий этажом ниже, стоял на своем балконе и размахивал руками, словно гонял голубей. В другое время Гринько, не задумываясь, согласился бы: лес начинался почти возле подъезда их дома, грибы можно, как говорится, косить косой, а что касается ягод, то в зарослях дикой малины можно было запросто всего за час-другой собрать ведро. Бугаев знал несколько земляничных и черничных полян, но сегодня бывшему телохранителю было не до ягод.

— Собери баночку на мою долю.

— В чай для аромату бросить — милое дело. Ну, как знаешь, придется Мишке отзвонить. Он, беда, долго собирается. В солдатах, должно быть, не служил. А баночку по-соседски для тебя вечерком занесу. — И Бугаев исчез за тюлевой занавеской, оставив приятеля за тяжелыми раздумьями.

Мрачные мысли подобны жвачке, словно корова, пережевываешь одно и то же сотни раз и ничего не можешь придумать. И вдруг будто обожгло — зять генерала!

Черт побери, он же видел, как Гринько давал Альме кусок проклятой колбасы! Опасней свидетеля трудно и придумать. Слава богу, пока до него не дошло, что к чему. А может, уже сообразил? Не-ет, если бы догадался, его, Гринько, давно бы повязали. Хотя еще не факт, а если за ним наблюдение установили, прослушку телефона, наружку под окном и все такое прочее? Гринько выглянул в окно. Возле подъезда паслась стайка голубей, которых прикармливали местные старушки, лениво валялась возле лавочки дворовая любимица беспородная Найда, трое пенсионерок вели неспешные, бесконечные разговоры о своем житье. Ничего подозрительного… Что ж, будем считать, что уважаемый Василий Иванович еще ни о чем не догадался и не доложил о плодах своих подозрений Кондратьеву. Но тогда надо спешить. Придется воспользоваться самолетом, поездом — терять драгоценные часы. И Гринько решительно набрал телефон справочной аэропорта…

9

Василий Иванович вчитывался в строчки истории болезни и никак не мог сосредоточиться. События последних дней выбили из колеи обычно немного флегматичного заведующего отделением. Он никогда не чурался нагрузок. Будучи еще студентом, брал дополнительно ставку на «Скорой», на стипендию, понятное дело, не протянешь. В поликлинике приходилось вкалывать на трех ставках, плюс ночные дежурства. Сутки удлинялись до 25 часов. И все же такой, как сейчас, нагрузки у него никогда не было. Как ни удивительно, руководить отделением было самым легким делом. Жена после смерти отца литрами пила валерьянку, часами вела беседы с адвокатами, бесконечные вызовы к следователям, слезные ходатайства, чтобы разрешили свидание с тещей. По совету защитников он добился медицинской экспертизы в институте Сербского. Вряд ли, конечно, психиатры признают Екатерину Иосифовну душевнобольной, но признание, что преступление совершено в состоянии аффекта, — это уже кое-что. Сам Василий Иванович с женой были убеждены, что произошла ошибка, не таким человеком была теща, чтобы убить собственного мужа. Но сомнения к делу не подошьешь, приходилось делать все, чтобы смягчить возможное наказание, а там посмотрим…

— Василий Иванович, вас просит главный врач на консультацию. — Миловидная сестричка, которую и больные и коллеги звали не иначе как Ниночка, покраснела, словно стесняясь, что оторвала заведующего от важных дел.

— Что ж, удовлетворим это желание уважаемого Павла Васильевича, — ободряюще улыбнулся хозяин кабинета и встал из-за стола.

Паркетные полы престижного медицинского учреждения невольно навевали на память знаменитые строчки о владениях Четвертого управления: «полы паркетные, врачи анкетные». Нынче попасть сюда было, пожалуй, легче, чем в какую-нибудь раскрученную частную клинику. Коридор был пустынен, пациенты отлеживались после обеда в палатах, рассчитанных на одного, в худшем случае на двух человек. В раскрытую дверь ординаторской Василий Иванович увидел трех своих помощников, поглощавших кофе. Употребляли они его в таких количествах, что заведующий отделением был уверен: они сами пополнят ряды сердечников. Только вряд ли попадут на лечение в собственную клинику — по штату не положено.

Кабинет главного размещался на втором этаже. Ниночка упорхнула, захватив со стола дежурной охапку бумаг. Возле телефона на лестнице — почти во всех палатах были телефоны — стоял здоровяк, на котором халат был явно размера на три меньше. Василий Иванович удивился — за подбором одежды в его отделении следили весьма тщательно, но вступать в беседу было некогда, и он шагнул на очередную ступеньку.

И тут же его тело пронзила острая боль, он хотел закричать, но лишь беззвучно открывал рот. Прежде чем потерять сознание, он успел увидеть расплывающуюся фигуру человека возле телефона. Правда, теперь тот неожиданно оказался прямо над ним, и в его руке тускло сверкало лезвие ножа.

«Неужели это все?» — подумал врач и закрыл глаза.

10

Если от дела Пронина Кондратьева, как принято выражаться в дипломатических кругах, вежливо отшили, то по поводу покушения на убийство заведующего отделением Центральной клинической больницы никто из ФСБ и не подумал ехать. Дескать, пусть в этой мелочевке копаются «братья меньшие». О том, что все это может иметь отношение к убийству генерала Пронина, разумеется, никому и в голову не пришло. Дело уже готовилось для передачи в суд, хотя высокое начальство, возбужденное очередной публикацией, время от времени задавало грозным голосом по телефону сакраментальный вопрос: «Когда наконец будут арестованы заказчики и исполнители убийства?» На что руководитель соответствующего управления ФСБ терпеливо в сотый раз пояснял, что убийство совершено на чисто бытовой почве, естественно, никаких «заказчиков» и исполнителей в природе не существует, следствие закончено, и все тома уголовного дела, как положено, скоро получат в суде.

«А как же журналистское расследование «Независимой газеты», в котором утверждается, что убийство носит явно заказной характер?» — не успокаивался грозный голос.

«Так на то она и «Независимая», что от нее ничего не зависит. Особенно факты, которые вещь упрямая», — мягко увещевал фээсбовский деятель.

«Будем надеяться, что правда на вашей стороне. Для перестраховки все-таки напишите в редакцию опровержение. С этими СМИ лучше жить в мире. Во время выборной кампании пригодятся», — выдавали директиву на другом конце телефона и замолкали до следующего газетного материала.

Кондратьев понимал, что собранная в больнице информация может только натолкнуть на мысль, подсказать, где находится ниточка, которая может привести к убийце. В отличие от Макарова, добровольного помощника, Кондратьев не верил, что преступление мог совершить психически неуравновешенный пациент клинической больницы, недовольный исходом операции или мстящий за неправильный диагноз, поставленный близкому человеку. Что и говорить, в судах такие дела в последнее время встречаются все чаще, но в элитных медицинских учреждениях о таких разборках пока не слышно.

— Похоже, с ножичком упражнялся профессионал. Удар нанесен снизу вверх — классика! Чтобы поразить больше жизненно важных органов. Уголовники чаще бьют сверху вниз, как в кино. — Эксперт Овсянников выглядел необычно. В галстуке вместо привычного джинсового костюма и кроссовок. Да и то сказать, сегодня он представлял милицию на заседании консилиума медицинских светил в Центральной клинической больнице и вел разговор о тяжело раненном коллеге, только что перенесшем четырехчасовую операцию и подключенном в настоящее время к разной хитрой технике. Судя по сосредоточенным лицам хирургов, вопрос, оставаться ли ему на грешной земле, их пациент еще не решил. — Насмотрелись американских боевиков, паразиты.

— Лезвие прошло в нескольких миллиметрах от сердца. Конечно, и в этом случае мы при везении могли бы его спасти. Все новейшее оборудование имеется. — Бородатый эскулап тщательно мыл руки, бросив перчатки в корзину для мусора, чем поверг Овсянникова в некоторый шок. Он в своей прозекторской пользовался комплектом перчаток не меньше месяца. — К тому же обнаружили его через несколько минут после покушения. Случись такое на улице… — Бородатый хирург не договорил, но было понятно, что простому смертному при таком раскладе можно было рассчитывать лишь на скорое погребение.

Все полагающиеся в таких случаях вопросы потерпевшему можно было задать в лучшем случае через неделю-другую, так что Сашка Макаров, который чувствовал себя чуть ли не главным в милицейской бригаде, рыскал по больнице, пытаясь отыскать человека, видевшего или разговаривавшего с завотделением в последние часы перед покушением.

Последней, кто видел потерпевшего, была миловидная сестричка Ниночка. Она передала своему шефу вызов главврача, проводила почти до его кабинета, но ей нужно было передать сменщице истории болезней, и она рассталась с Василием Ивановичем перед кабинетом ординаторов. Нет, ничего подозрительного не видела, никого из посторонних не встречала, ни о чем ей Василий Иванович не рассказывал. Сашке Макарову и без ее заверений было ясно, что ничего девушка не знает, просто ему было приятно смотреть на ее зарумянившееся от волнение личико, широко раскрытые голубые глаза, опушенные настоящими, не приклеенными, как у современных красавиц, ресницами.

— Василий Иванович замечательный человек и специалист, он знаете сколько людей от смерти спас! Ну не может быть у него врагов. Какая медицинская ошибка, о чем вы говорите? Наше отделение не хирургическое, в крайнем случае, можем дать не ту таблетку. От этого не умирают…

Ну, очень не хотелось Макарову заканчивать разговор с понравившейся ему девушкой. Он даже, как водится, хотел поинтересоваться ее телефончиком, но вспомнил грозную жену, правда, оставшуюся в городе, но обладающую сверхъестественной способностью следить за влюбчивым супругом и на расстоянии в несколько сотен километров. Эта ее способность обошлась Сашке весьма дорого — десятком крупных разборок, вплоть до традиционного ухода благоверной к маме. Так что рисковать он не решился и с сожалением распростился с обворожительной свидетельницей.

Ничего дельного не смогли добавить и сотрудники охраны. Никто посторонний просто по определению не мог проникнуть на территорию больницы, охранявшуюся не хуже Кремля.

11

— Пора кончать с этой самодеятельностью. — Таинственный «заказчик» был, по обыкновению, в темном официальном костюме, сменил только галстук. На первой встрече тот был с золотой искрой, на этот раз — голубой, перечеркнутый серебряными полосками. Но, как и прежний, был изготовлен самой дорогой фирмой.

Он так и не представился («Знаете, Савенков, достаточно, что я о вас все знаю. Мои анкетные данные лишь усложнят вашу жизнь. Так что лучше обращайтесь ко мне просто на «вы», без всяких там формальностей вроде имени и отчества. Вы же не спрашиваете фамилию мастера, изготовившего в Гознаке купюры, которыми я с вами расплачиваюсь»). По правде, Сову не очень-то интересовало имя шефа. Нравится, пускай играет в капитана Немо, лишь бы не нарушал финансовые обязательства, а такого пока не наблюдалось.

— Так вот, Савенков, самодеятельность всегда действует на нервы профессионалам. Не знаю, как вам, а мне всегда. Я не знаю, какого лешего понадобилось этому дебильному Гринько кидаться с ножом на зятя генерала Пронина, но раз понадобилось, значит, эскулап владеет какой-то ценной и опасной для бывшего телохранителя информацией. Судя по всему, уважаемый Василий Иванович и сам не подозревает об этой информации. Иначе я бы непременно был в курсе. Рассуждаем дальше: как только Гринько узнает, что покушение оказалось неудачным и врачи спасли своего коллегу, так сразу же предпримет вторую попытку. Логично? Мне удалось сбить со следа излишне любопытного милиционера Кондратьева. Он со своими товарищами напоминает мне свору собак, что скулят возле оборвавшегося следа зайца. Охрана больницы — мои люди, и милиция, разумеется, не узнает о проникновении на территорию постороннего. Но сами медики утверждают, что лучше профилактика болезни, чем ее лечение. Так что пускай Гринько обретет вечный покой…

И «заказчик» усмехнулся, похлопав панибратски Сову по плечу:

— Мы не позволим, чтобы такой крупный в своем деле специалист дисквалифицировался.

Киллеру все меньше нравилась его работа. Убирать лишних свидетелей — это, понятно, входит в правила игры, но не ждет ли и его, Савенкова, их судьба? С одной стороны, вроде для этого нет причины — вся его профессиональная биография свидетельствует, что тайны он хранить умеет. С другой стороны, слишком серьезная организация проглядывала за спиной «заказчика». Она семьдесят лет тем и занималась, что устраняла своих же, слишком много знавших сотрудников. Времена другие, но почерк даже у человека не меняется всю жизнь. Надо быть поосторожней, зачистим Гринько, любопытного мента и пора сваливать за «бугор». Дома хорошо, а в гостях — спокойнее.

12

Что поделаешь, прорицательницы типа Ванги явление нечастое. Может, это и к лучшему. Только представьте себе, что было бы, если бы каждый человек знал свою судьбу — что его ждет за ближайшим поворотом, к чему приведет ненароком сказанное слово и самый малый поступок, знал, наконец, день своего ухода из жизни? Страшная картина, не правда ли? Так пускай же все это останется прерогативой господа бога. И все же любому из нас хочется покопаться в своем будущем. Недаром даже президенты и прочие сильные мира сего пользуются услугами персональных астрологов, а газеты пестрят объявлениями процветающих гадалок и прочих мастеров оккультных наук.

Много бы отдал бывший телохранитель генерала Пронина, чтобы знать содержание вышеописанного разговора. Но все его мысли были заняты неудачным покушением. О том, что оно было неудачным, он узнал из сообщения по радио. По старой привычке слушал «Маяк».

— Как же это могло случиться? — недоумевал Гринько.

Что говорить, отсутствие практики не заменит ни ежедневная изнуряющая, до седьмого пота гимнастика, ни просмотр учебных фильмов на курсах усовершенствования. И все же удивительно, как этот проклятый врачишка уцелел? Было время, Гринько своим коронным ударом заваливал обученных хитростям кинжальной драки чеченских боевиков, а тут такая досадная накладка! Планируя акцию, он больше всего думал, как пробраться незаметно на территорию больницы, где искать кабинет жертвы. Казалось бы, все прошло замечательно, и на тебе! Оставлять врача живым теперь уж точно нельзя, пока он будет возвращаться к жизни, наверняка поймет, что к чему…

Гринько выругался и даже плюнул с досады в окно своей новенькой «Мазды». Теперь уж точно охрану утроят, и старые знакомцы по работе в «девятке» испугаются прикрыть. Придется действовать самостоятельно, на свой страх и риск. Такая перспектива не внушала оптимизма.

Гринько снова выругался и резко затормозил: за своими раздумьями чуть не вылетел на красный свет светофора. Это уже совсем никуда не годится! Еще год назад он славился умением ничего не упускать из виду. Скажем, читать газету и одновременно видеть, чем заняты окружающие: вот к женщине подошел мужчина и протянул собачке, вертевшейся у ее ног, кусочек печенья, чудак в камуфляже не может попасть в замок зажигания своего «жигуленка», должно быть, перебрал на тусовке, какой-то тип слишком подозрительно рассматривает витрину супермаркета — не иначе, за кем-то наблюдает. В его мозгу отпечатывались сотни деталей, о которых обычный человек и не подозревает, переходя улицу.

С досады на такую промашку Гринько вытащил из кармана пачку «Мальборо», хотя уже почти месяц бросил курить, и хотел было засунуть сигарету в рот, как что-то заставило его насторожиться. Он явственно почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Не поворачиваясь, в зеркальце заднего обзора осмотрелся. Молодая парочка в серебристом «Фольксвагене», воспользовавшись остановкой у светофора, самозабвенно целовалась, не желая терять зря время, пенсионер в потрепанном «Запорожце» листал воскресный номер «МК».

— На финише жизни людей больше интересует положение в Кремле, чем в собственной семье, — пробормотал Гринько.

Но где же человек, чей взгляд он почувствовал? Он осторожно рассматривал лица водителей остановившихся рядом машин. Но ничего подозрительного не заметил. Неужели показалось? Если так, значит, форму потерял, нервы ни к черту. Он еще раз скользнул взглядом по машинам и включил первую скорость. Зажегся зеленый свет, и водители рванули, словно застоявшиеся на старте кони.

Перед тем как вырваться на скоростную Кольцевую, Гринько на всякий случай пару раз нырял в переулки, заходил в магазины, но наблюдения за собой не обнаружил. Наверное, показалось. Профессионал обязан уметь вычислить «наружку», а если не получается, значит, работает целая группа специалистов своего дела или ее просто нет. Конечно, так считать приятнее, но ощущение опасности не исчезало даже тогда, когда он на бешеной скорости мчался по Кольцевой — любимому детищу московского мэра. Остались позади вечно дымящие трубы Капотни, промелькнул пост ГИБДД, возле которого раньше все водители старательно снижали скорость. Гринько не хотелось участвовать в гонках, которые устраивали любители острых ощущений в левых рядах, и он держался ближе к обочине, хотя скорость машин и здесь зашкаливала за сто километров в час.

Неожиданно возле выезда на дорогу, ведущую в Домодедово, показалась кавалькада «КамАЗов». Она не спеша выруливала к обочине, повинуясь знаку инспектора ГИБДД. «Черт побери, приспичило же ему проверять документы!» — подумал Гринько. Он нажал на тормоз, нога утонула до самого пола, но машина продолжала мчаться к стоявшим впереди грузовикам. Инспектор почуял неладное, выскочил на проезжую часть дороги и замахал полосатым жезлом, желая привлечь внимание зазевавшегося, как он думал, водителя.

Гринько впервые в жизни растерялся. Стремительно надвигалась на его хрупкую «Мазду» груда металла. В последнюю секунду он попытался вывернуть в сторону, избежать лобового столкновения, но тщетно — руль тоже заклинило. Перед тем как врезаться с оглушительным грохотом в многотонный «КамАЗ», Гринько увидел в мчавшемся слева от него синем «БМВ» улыбающегося человека, приветственно махнувшего ему рукой. Увидел и догадался, чей взгляд он перехватил возле светофора.

И это была последняя мысль бывшего телохранителя генерала Пронина…

13

— На дорогах гибнет ежегодно больше народа, чем в Отечественной войне. — Тучный майор ГИБДД («Надо же, какое неуклюжее название изобрели милицейские чиновники вместо давно ставшего привычным ГАИ», — подумали одновременно Кондратьев с Макаровым) вертел в руках какой-то служебный документ и напоминал лектора, как в старые добрые времена, читающего свой текст по бумажке. — Ваш, как его там, Гринько Николай Павлович, 53-го года рождения, проживавший при жизни по адресу: Самаркандский бульвар, дом 15, квартира 72, погиб в автодорожной катастрофе в результате отказа тормозной системы.

Макаров смотрел на лениво шевелящиеся толстые губы майора и думал: «Отчего же эти гаишники все похожи на преподавателей кружков по изучению Правил уличного движения? Будто их делают на конвейере». Во всяком случае, только такие ему попадались в его шоферской биографии, правда, оставшейся в далеком прошлом. Майор, словно прочитав мысли гостя, закончил совсем неожиданно:

— Одним словом, дорогие коллеги, пришли вашему Гринько кранты! Машина — в металлолом, водила — в морг. Вот и вся любовь.

Майор бросил надоевшую бумажку в пепельницу и вопросительно посмотрел на посетителей, свалившихся как снег на голову: дескать, чего еще знать желаете? Не пора ли расстаться? Но гости тоже были ушлые и не желали ограничиваться информацией насчет земного адреса погибшего, который сами могли узнать в муровской картотеке.

— А что показало исследование тормозной системы?

— У нас, как у авиаторов, «черных ящиков» не имеется. Да и происшествий дорожных столько, что и регистрировать их едва успеваем. Сами понимаете, у вас небось тоже хроническая запарка и штатный недокомплект.

— И все же, командир, для данного происшествия сделай исключение. Нужно для дела…

— Запрос ваша контора сделает, тогда посмотрим.

— А без бумажек нельзя?

— Почему нельзя? — Майор оценивающе посмотрел на посетителей и с огорчением констатировал: — Что с вас, голодранцев, взять? Ну, лады, может, когда пригодитесь. Нынче времена смурные, в любую минуту могут ограбить или хату обчистить. Так что придется нашим технарям бутылку поставить частным образом. Понюхают они эту тормозную систему.

«Исследование показало, что тормозной трос машины пострадавшего был подпилен. На скоростном участке дороги трос не выдержал физических нагрузок и лопнул, что привело к дорожно-транспортному происшествию».

— Эксперты у них не слишком с русским языком ладят, но суть не в том. Кто-то шибко недолюбливал нашего господина Гринько.

Кондратьев передал акт технической экспертизы Сашке Макарову — пусть младое поколение тоже приучается к стилю официальных бумаг, пригодится в жизни.

— Выстраивается следующая версия. Немного сумасшедшая. Какой-то гений сказал про теорию другого гения: она не настолько безумная, чтобы быть правильной.

— Ну, кажется, не совсем так сказал.

— Точность цитаты, практикант, значения не имеет. Главное суть, а мысль правильная. Если принять мою версию за основу, то все события выстраиваются в железную цепочку, каждое звено подтверждает предыдущее.

Посмотри, что у меня вырисовывается. Генерала убила не жена, не маши ручонками, согласен — некоторые факты против моего предположения. Подчеркиваю — НЕКОТОРЫЕ. Но все же давай смягчим жесткость моего утверждения. Не только Катерина Иосифовна была убийцей. Она могла выстрелить в состоянии отравления каким-нибудь психотропным препаратом, нынче такой химии хватает, могла это сделать под давлением кого-то, и угроза была настолько сильна, что отказаться она не смогла. Или генерала убил некто, а пистолет подбросил ей и заставил взять на себя убийство. В конце концов, могло быть и так: ей подсыпали психотропный препарат и, когда она была без сознания, убили генерала, вложив ей в руки оружие. Доказательства? Были бы, так мы бы с тобой тут не разговаривали. Нет их, но многое выстраивается в эту версию железно. «Жигуленок», в котором неизвестные коротали ночь в дачном поселке, где жил Пронин, и который потом оказался затопленным у черта на куличках, загруженный двумя трупами. А утопленники? Один бандит, а второй майор спецподразделения! Тоже мне сладкая парочка! Отравление собаки — в этой же цепочке. Конечно, проверили всех, кто пользовался доверием псины, из чьих рук она могла взять отравленную еду. Никто вроде не мог это сделать, но факт есть факт. Стало быть, угостил Альму свой человек, не подозревавший, что дает любимой собаке яд. Покушение на зятя генерала. Не может ли быть, что человек начал подозревать, что его использовали для убийства, и перепугался? Перепугался и вспомнил, что был свидетель…

— Василий Иванович?

— Так точно. А затем эта катастрофа на Кольцевой дороге, в которой погибает бывший телохранитель генерала.

— И покушение на тебя!

— Оно тоже в этом ряду. Как говорится, лес рубят — щепки летят. Я, понятное дело, для убийц не подарочек. Какой-то мент поганый лезет не в свое дело, несмотря на то, что начальство приказало все забыть. Кому сие понравится?

— Так-то так, но они же не успокоятся…

— И прекрасно. Знаешь, как охотятся на тигра? Привязывают к дереву козленка, он, понятно, блеет. Тигр слышит такой аппетитный шум в лесу, подкрадывается, чтобы не торопясь поужинать, и попадает в засаду.

— Стало быть, хочешь, командир, побывать в шкуре козленка?

— А что, есть другое предложение?

Других предложений у стажера Макарова не нашлось.

14

Сова расслаблялся. Вообще-то алкоголем он не баловался. Еще в детстве на семейной вечеринке он, желая посмешить взрослых, хватанул рюмку самогона. Может, кому и показался героический его поступок смешным, но только не самому исполнителю рискованного трюка. Пришлось ему заглотать целый стакан марганцовки и мучиться в туалете, дабы исторгнуть из себя остатки дьявольского зелья. С тех пор утекло немало лет, но испытанные в детстве ощущения позволяли ему даже в самой веселой компании воздерживаться от лишнего стакана водки. Иногда он даже завидовал способности приятелей опорожнить залпом поллитру.

Другое дело бутылочка неподдельного грузинского вина под шашлычок из молоденького барашка, сациви из специально откормленной индейки в компании соответствующей праздничному столу фотомодельки, хотя и не занявшей первое место в конкурсе, но входящей в пятерку призерш. Да, такая расслабуха Сову вполне устраивала. Устраивало его и все сопутствующее мероприятию: комфортабельный загородный коттедж, предоставленный старым корешем, вышколенный официант из фешенебельного ресторана, специально доставленный из Москвы вместе со всеми закусками и блюдами пиршества, и фотомоделька, ласково прижимающаяся к его плечу и многозначительно поглаживающая коленку «заказчика».

Во все это благолепие диссонанс вносили проклятые мысли. Отдыхая глазом на тлеющих сосновых поленьях в камине, Сова размышлял о событиях последних дней. С телохранителем вроде все обошлось тип-топ. Никто разбираться в причинах аварии не станет — не такое время, чтобы исследовать досконально каждое ДТП, машины бьются так часто, словно их владельцы участвуют в соревновании, кто больше произведет металлолома. С ментом сложней, после покушения он станет еще осторожней, машины у него пока нет, не устраивать же аварию троллейбуса, в котором он едет на свою Петровку? Впрочем, телохранителей у него тоже не имеется, так что попробовать разве «подъездный вариант». На днях Сова прочитал, что американские спецслужбы, охраняющие президента, говорят, что гарантировать можно только от второй пули, от первой никто спасти не может. Но сомнительно и это — в Кеннеди успели три раза выстрелить. Так что менту повезло больше, чем президенту Америки.

Сова отпил глоток терпкого саперави и продолжил мыслительный процесс. Все-таки интересно, чем не угодил бывшему телохранителю, царствие ему небесное, зять генерала? Каждое крупное преступление порождает известный принцип «домино» — стоит тронуть одну костяшку, и рушится весь ряд. Скоро для жертв «зачистки» можно будет новое кладбище открывать. Жаль ему только бедолагу Муромца. Тут он, Сова, не виноват. Советовал ведь дураку поосторожней со Степанковым. Так нет, решил сам замочить, чтобы, значит, отработать гонорар по-честному. Тоже мне супермен — с удавкой на спецназовца полез. Насмотрелся американских боевиков. Говорил же дураку, действуй проще. Пальнул из кустов, контроль в голову — и за премиальными. Хорошо еще, что Сова всю операцию держал под контролем. Пришлось действовать по обстановке и самому прятать концы в глубоком лесном озере, но не таким уж оно оказалось глубоким. Вот и приходится теперь снова обрубать концы. Все же что мог знать врач, если Гринько пошел на риск? Кажется, все сработали чисто, нигде не засветились.

— Послушай, может, хотя бы «ящик» врубить? — Фотомоделька загрустила, в одиночестве дегустируя грузинские вина.

— Что, слабо «лентяйкой» щелкнуть?

Девушка послушно нажала кнопку дистанционного управления, прозванную в народе «лентяйкой», и пробежалась по каналам. На шестом неостроумно шутила группа ОСП, второй заполнил табун лошадей, предваряющий очередной выпуск «Вестей», третий — показывал очередную серию очередной «мыльной оперы».

— Тоска. Денег, наверно, не хватает на приличные передачи, — недовольно зевнула фотомоделька.

— Стоп, тормозни. — Сова впился глазами в экран.

На фоне логотипов радиостанции «Эхо Москвы» ее ведущий беседовал не с кем-нибудь, а с «заказчиком». Работодатель Совы был в том же костюме, в котором он встречался с ним в первый раз.

— Значит, Николай Егорович, вы считаете, что дело об убийстве генерала Пронина можно считать завершенным?

— Точнее сказать, материалы следствия убедительно подтвердили справедливость первой версии — убийство совершено на бытовой почве женой генерала. К сожалению, в практике такое случается нередко. Правда, в большинстве случаев такие преступления совершаются в результате алкогольных разборок. Мы же имеем дело с нервным срывом женщины, пережившей тяжелую психологическую драму в связи с заболеванием ребенка. Это служит ей в какой-то мере оправданием. Хотя такому преступлению, вы сами понимаете, оправдания быть не может. Впрочем, все точки должны быть расставлены в суде, куда в ближайшее время будут переданы все материалы. Вот что я могу сказать по интересующему вас вопросу. Главное внимание нашего управления сейчас сосредоточено на выявлении бандитских формирований в Дагестане. Ведь профилактика, превентивные действия являются главным оружием наших силовых ведомств…

Улыбка Николая Егоровича — вот, оказывается, как величают незнакомца — была доброжелательной и совсем не напоминала ту, с хищным оскалом, к которой Сова привык во время разговоров с «заказчиком».

— Сегодня гостем нашей студии был представитель Следственного управления ФСБ полковник Николай Вельяминов.

— Как славненько, — усмехнулся Сова. — Все анкетные данные на блюдечке. Великая сила — телевидение, источник точной информации.

Но одно дело — владеть информацией, и совсем другое — попробовать ею воспользоваться. В его случае владение информации опасней, чем ее отсутствие. Выступив по телевидению, уважаемый представитель Следственного управления засветился на всю страну, и отныне каждый, с кем он имел дело, кроме, разумеется, официального служебного, становился для него опасным.

— Да, становится очень горячо. Пора линять из России, пора линять, и поскорей…

— А не пора ли, любимый, бай-бай, — нежно проворковала вконец заскучавшая фотомоделька, о существовании которой, правду сказать, Сова совсем забыл.

15

Быть «козленком» оказалось совсем не простым делом. С одной стороны, надо, чтобы встреча с «тигром» для самих охотников не была неожиданной. Ведь не было ни фотографий, ни хотя бы словесного портрета, и вычислить киллера предстояло лишь в тот момент, когда он сам нападет. У кого такая перспектива вызовет энтузиазм? С другой стороны — излишней подозрительностью можно было его насторожить, и тогда он мог догадаться о ловушке.

Уже через несколько дней в новой роли нервы Кондратьева были напряжены до предела. Шагая по московским улицам, майор милиции завидовал своим безобидным четвероногим коллегам. Хорошо им, беззащитным козлятам. Они хотя бы не подозревают о своем кулинарном предназначении. Одно успокаивало — ежеминутно, незаметно даже для очень внимательного взгляда, страховал друга Макаров. Конечно, «тигр» был профессионалом такого уровня, что чувствовать себя в безопасности можно было разве что на его похоронах, и все же незримое присутствие стажера вселяло пусть весьма слабую, но все же надежду на благополучное завершение опасной охоты.

Говорят, что, по статистике, чаще всего гибнут опытные, с многолетним стажем взрывники и саперы. Дело в том, что они настолько привыкают к опасности, что порой забывают о ней, и тогда приходит беда. Как известно, люди этих профессий ошибаются в жизни лишь один раз.

Прошло три дня, затем еще три — Кондратьев с детства считал цифру «3» счастливой и старался даже месяц делить не на недели, а на трехдневки. Если событие происходило в одну из таких укороченных «недель» — оно непременно должно было закончиться успешно.

Начиналась четвертая кондратьевская «неделя». После работы майор, как всегда, заскочил в магазин за традиционной пачкой пельменей и буханкой «Дарницкого». По дороге он произвел довольно сложные арифметические подсчеты и — где наша не пропадала, все равно до зарплаты придется перехватывать в долг сотни две — взял в ларьке бутылку «Очаковского» пива. За время короткой поездки в метро Кондратьев слегка отошел от сумасшедшего ритма жизни московской милиции и постарался привести мысли в относительный порядок. Наступили дни, когда только на службе он чувствовал себя в безопасности. Впрочем, криминал обнаглел и совсем недавно взорвал машину предпринимателя возле святая святых — здания милиции на Петровке. Все же вряд ли убийца будет так рисковать, вряд ли покушение произойдет и в метро — слишком много свидетелей. Правда, народ нынче пошел такой запуганный, что в свидетели идет неохотно, и распоясавшиеся бандиты устраивают кровавые разборки в центре столицы, на самых ее людных улицах, причем в дневное время.

Выскочив из метро, Кондратьев перешел на степенный шаг — на этом отрезке спешить не следовало, надо дать Макарову, который должен поджидать друга возле магазина компьютерной техники, осмотреться и постараться вычислить всех подозрительных. Кондратьев бросил мимолетный взгляд на магазин и почувствовал, как учащенно забилось сердце — стажера нигде не было видно. Что могло случиться? По разработанному плану Сашка провожал приятеля по противоположной стороне узкой улочки, готовый в любую секунду броситься на помощь. Перед входом в дом он опережал Кондратьева и первым забегал в подъезд, чтобы убедиться — засады нет. Кондратьев невольно ускорил шаг, поскорей бы добраться до квартиры, которая в этот момент казалась самым безопасным местом на земле. Ну, чертов Сашка, погоди!

Он почувствовал, как по лицу потекла горячая струйка пота — такое всегда случалось в минуты смертельной опасности, когда ему приходилось участвовать в задержании особо опасного бандита. Теперь речь шла о собственной жизни, и каждый шаг мог оказаться последним. «От такого любой Рембо вспотеет», — подумал Кондратьев, снова помянув нехорошим словом своего нерадивого телохранителя. Он уже подходил к подъезду, когда дверца шедшего рядом с тротуаром «БМВ» распахнулась и на мостовую выскочил незнакомый человек в джинсовом костюме. Как при замедленной съемке, когда каждая секунда превращается в тягучие минуты, Кондратьев видел, как рука человека вырывает из кармана «беретту», раздается выстрел. Но за мгновение до этого происходит невероятное: шедший за «БМВ» «жигуленок» вылетает на тротуар и бампером сбивает убийцу на землю.

Но недаром Сова прошел отличную школу. Сделав головокружительный акробатический кульбит и превозмогая адскую боль, он сумел приподняться с асфальта и подхватить выпавший из руки пистолет. Внезапно раздалось два выстрела, и он почувствовал, как невероятной силы удар снова бросает его тело на тротуар. И все же перед тем, как погрузиться в небытие, Сова успел нажать на курок. В последний миг он помутневшим взглядом увидел, как ненавистный мент тоже тяжело падает на асфальт.

— Заказ выполнен, — шепчут мертвые губы. А может, ему только кажется, что он произносит эти слова? Скорей они проносятся в его умирающем мозгу.

А выскочивший из «жигуленка» Макаров склоняется над телом друга, нащупывает слабый пульс и бросается к телефонной будке, расталкивая мгновенно возникшую толпу зевак.

16

Вельяминов пребывал в отличном расположении духа. Все обошлось — удачней не бывает. Савенков убит, строптивый майор милиции в больнице, и неизвестно, когда он появится на своем боевом посту. Да это и не имеет никакого значения — к его выходу из больничной палаты суд уже состоится, и дело об убийстве генерала Пронина будет закончено производством. «Дело закончено, забудьте», — вспомнилось название старого итальянского фильма. Николай Егорович налил рюмку «Двина» — отличного коньяка, привезенного другом с солнечного Кавказа, и, мягко перекатывая напиток во рту, наслаждался его согревающим ароматом.

Дверной звонок разлился по квартире соловьиной трелью, и тут же домофон пробасил голосом старинного приятеля полковника Сычева:

— Хозяин дома? Не отпирайтесь, сударь, ваша мама пришла, коньячку принесла…

— Хватит места и для твоего, мамочка! А то я тут стартовал в одиночестве.

— Нехорошо-с, питие без компании прямой путь в алкаши.

Заядлый острослов, постоянный тамада на всех праздничных застольях полковник Сычев являл собой тип никогда не унывающего толстяка, какие в армии, особенно в ведомстве, где служили приятели, изрядная редкость. Впрочем, военная форма на нем была еще большей редкостью, а в штатском ладно скроенном костюме он походил на чиновника средней руки, еще не успевшего завести счета в швейцарском банке, но уже сделавшего в этом направлении несколько шагов. Если справедливо утверждение, что контрразведчик не должен выделяться в толпе, то Петр Никодимович Сычев полностью отвечал этому требованию. Такими веселыми, чуть больше меры упитанными гражданами заполнены улицы всех городов мира, и, уж конечно, глядя на такого, мало кто может заподозрить, что это идет владелец полковничьих погон самой секретной в стране организации.

— Для пьянства есть такие поводы: поминки, свадьба, именины, проводы, получка, встреча, новый чин и просто пьянка без причин. Так что, хозяин, отмечаем? Какой такой праздник, юбилей?

— Благополучное окончание операции, коллега. Материалы следствия завтра доставляем в суд, фигурант в деле один — вдова, все лишнее зачищено. Одним словом, спи спокойно, дорогой товарищ.

— Как говорили в прежние времена на пионерских линейках: «Рапорт сдан, рапорт принят…»

Рюмки у Вельяминова были серебряные, покрытые грузинскими мастерами эмалью и напоминавшие гаммой красок картины великого Пиросмани. Одна беда — вместимость не больше наперстка. Известно, что такими дозами и полагается наслаждаться дорогими коллекционными коньяками, это водку можно глушить стаканами. И все же русским людям в питье присущ размах, а поэтому друзья после четвертой рюмки поменяли их на хрустальные фужеры.

— Каждая операция — это шахматная партия, у любой фигуры свое предназначение.

— И каждая подлежит зачистке. Нынче прочитал в газете заголовок: «Хороший ваххабит — зачищенный ваххабит…»

— Все новое — хорошо забытое старое. Иосиф Виссарионович за пятьдесят лет до Дагестана говаривал: «Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы…»

Вельяминов широко улыбнулся. Прекрасная вещь — сидеть за дружеским застольем, радоваться незамысловатым шуткам и хотя бы ненадолго забыть о хитроумных операциях, зачистках, подковерной борьбе — любимом развлечении начальства, в котором приходится вопреки желанию и самому принимать участие. Алкоголь делал свое дело, и он не замечал, что друг-весельчак пропускает один фужер за другим, а сыплющиеся с языка шутки маскируют трезвые оценивающие взгляды, которые он бросал на хозяина квартиры. Как бы случайно он перевел разговор на тему об оружии — слабости Вельяминова, у которого на огромном персидском ковре ручной работы красовались турецкие ятаганы, кинжалы с инкрустированными рукоятками, мечи древних римлян — подарок археологов.

— Да, только подумать — с нашим простым «макаровым» мы могли бы захватить великую Римскую империю! Ну а с парой «калашей» запросто выиграть Куликовскую битву. Без всяких потерь…

— А я предпочитаю свой «стечкин». За пятьдесят шагов муху на стене припечатаю.

Нетвердыми шагами Вельяминов добрался до замаскированного за книжными стеллажами настенного сейфа и извлек из него пистолет, покачал в ладони, словно прикидывая вес любимого оружия.

— Красавец, а? Только полюбуйся. — И он перекинул пистолет другу.

— Действительно, удобная вещичка, хотя я предпочитаю свой древний «вальтер».

Сычев шутливо подмигнул и направил черное дуло прямо в лоб другу.

— Ну-ну, без таких шуточек. Знаешь, и незаряженное ружье может выстрелить

— А заряженное — обязано. — И Сычев нажал на курок.

Потом он тщательно вытер кухонным полотенцем оружие, натянул принесенные резиновые перчатки и вложил его в холодеющую руку Вельяминова.

— Нет человека — нет проблемы. Зачищать так зачищать… — И, уже натянув на себя привычную доброжелательную улыбку, добавил: — Джон был хорошим парнем, но слишком много знал.

…Кондратьев, изображая улыбку удовольствия, давился пирожными, которые притащил сладкоежка Макаров. В палате было еще трое выздоравливающих, и все они не скрывали насмешливых улыбок, наблюдая за мучениями товарища по несчастью.

— Принес бы пачку «Беломора», — слизывая крем с пальца, ворчал Кондратьев. — Кстати, как это у тебя оказалась машина?

— Витька Сорокин из УГРО попросил обкатать. Все-таки в прошлом я водила первого класса. С техникой на «ты». «Жигуленок» оказался в масть.

— Оно, понятно, хорошо, что хорошо кончается. Но в следующий раз…

— А следующий раз будет нескоро, Иван. Практика окончена, пора домой. Справку о стажировке напишешь?

— Сам сочинишь, а я подмахну.

— И что это за страна! То магазины взрываются, то полковники стреляются, — подал голос сосед справа. Он прибавил звук в портативном приемничке.

«Сегодня утром у себя дома обнаружено тело подполковника Вельяминова, руководителя одного из подразделений ФСБ. На вопрос, наступила ли смерть в результате несчастного случая или это было самоубийство, предстоит ответить следствию».

— А я этого Вельяминова вроде знаю. По-моему, он приходил к нам. Меня генерал на ковер вызывал, что я лезу в дело об убийстве Пронина. Такой заносчивый фээсбовец. Вряд ли такие кончают самоубийством…

— Послушай, Иван, ты меня своими версиями уже достал. Лучше доедай пирожные, что я, зря за ними на другой конец Москвы катал?

Глаза напротив

Эту женщину увижу и немею…

Окуджава

Нагадают: «Не люби ее такую».

Напророчат: «До рассвета заживет»…

Нагадают, напророчат, накукуют,

А она на нашей улице живет…

Окуджава

1

Если не везет, то хоть выворачивайся наизнанку, а черная полоса будет преследовать тебя, словно прикованная цепями. Недаром народная мудрость гласит — «пришла беда, отворяй ворота». Есть и множество других, менее приличных пословиц и поговорок. Например, «если не повезет, то и на родной сестре можешь запросто подхватить скверную болезнь».

Сегодня день выдался — хуже не придумаешь. Утром вызов на Жигулевскую, где ночью застрелили очередного бедолагу бизнесмена. Несколько часов ушло на оперативно-розыскные мероприятия. Если перевести на русский язык, это означало хождение по квартирам восемнадцатиэтажной башни в тщетной попытке найти хоть какого-нибудь свидетеля. Причем не факт, что в самый неподходящий момент он не откажется от своих показаний. Но зато непреложный факт, что именно в день преступления лифт взял незапланированный отпуск.

Понятно, что возвращались мы на родимую Петровку, как говорится, без задних ног. Но стоило нам опуститься на продранные сиденья милицейского драндулета, который можно с полным основанием экспонировать на выставке отечественного машиностроения первых пятилеток, как рация голосом Луи Армстронга прохрипела, что об отдыхе думать рано, а надо развернуться и лететь на Волгоградский проспект, где сотрудники ГИБДД (язык сломаешь, пока выговоришь это новое словообразование) затормозили какой-то долбаный джип, а его водитель вместо документов выхватил «макаров» и открыл пальбу.

Потом, когда удалось вернуться на базу, я разбирался в конторе с накопившимися за неделю бумажками. Если наш бывший всенародно избранный обожал «работу с документами», то я, поверьте, никакого оргазма от оформления протоколов и прочей милицейской макулатуры не получаю.

Одним словом, я, Иван Кондратьев, майор милиции, добирался до дома ближе к полуночи, когда для всего муниципального транспорта далеко позади остались все часы пик. Казалось бы, на эскалаторе метро я должен был, подобно герою известной картины, в гордом одиночестве распевать незатейливую песенку: «А я иду, шагаю по Москве»… Черта с два! На лестнице-чудеснице были забиты и правый ряд и левый. Для футбольного матча время было вроде не самое подходящее, скорей всего народ спешил с какой-нибудь гастрольной премьеры Киркорова или его Зайки. И вот вместо того, чтобы рухнуть на сиденье и шесть остановок провести в блаженной полудреме, я вынужден был висеть, вцепившись в поручень, проклиная черную полосу в жизни.

Чтобы не заснуть, наподобие летучей мыши, я принялся рассматривать невольных попутчиков. Прошло всего десять лет с начала горбачевской перестройки, а как изменилось все вокруг. Раньше как было: все настоящие мужчины, захватив вожделенное сиденье, принимались свирепо изучать газеты и художественную литературу, стараясь не встретиться взглядом со стоявшей рядом женщиной. А если такое все же, не дай бог, случалось, то приходилось вскакивать и уступать место, неумело делая вид, что ты и не подозревал о наличии в вагоне представительниц слабого пола. Сейчас такого не увидишь. Нынешнему мужику плюнь в глаза — божья роса. Он запросто может и небрежно пошутить над попутчицей, возвышающейся над ним подобно памятнику Командору в «Дон Жуане». Сейчас в «моем» вагоне, словно иллюстрация к моим размышлениям, сидели в основном мужики, а женщины разного возраста и внешних достоинств составляли мне компанию. Как и я, на жизнь они жаловаться не собирались, ибо, как известно, русская женщина жаловаться вообще не любит, а предпочитает останавливать коня на скаку и разгуливать по горящим избам.

Впрочем, роскошную девушку, скучавшую на противоположной стороне вагона, трудно было представить себе за таким занятием. Судя по прикиду и дорогим безделушкам, украшавшим ее нежные пальчики, едва ли знакомые с процессом чистки картошки и стиркой, ей полагалось разъезжать по столице в «шестисотом» «мерсе», а не в подземном транспорте пролетариата. Еще с детства я обнаружил в себе задатки пророка. Скажем, начинает что-то в очередной раз выговаривать мне школьное начальство, а я про себя загадываю, каким будет продолжение обличительной речи. Такая мистика продолжалась всю жизнь. Удивляться я перестал, рассказывать приятелям об этом феномене бесполезно, все равно никто не поверит. Так что оставалось принимать сие чудо как данность. Раскачиваясь в такт движению поезда, я попытался пробудить дремлющий во мне дар телепата. Первое, что приходило в голову: красавица поссорилась с мужем, нет, с любовником — обручального кольца не наблюдалось, не рискнула тормозить частника — нынче частники и бандиты на одно лицо — и решила добираться домой «сабвеем». Ах, какая роскошная рыжая копна венчала ее красивое, стройное тело! В голове невольно завертелась веселая студенческая песенка, утверждавшая, что жениться необходимо только на рыжей.

Блондиночки, брюнеточки хороши, пока юны.

Стареют, дурнеют, ни к черту не годны.

А рыжая такая, вечно молодая,

Когда ее ни тронь, всегда она огонь…

Я невольно чуть-чуть приблизился к незнакомке и втянул в себя воздух. Так и есть — меня обдал тонкий запах дорогих духов, должно быть «Шанель номер пять» — названий других аристократических благовоний я просто не знал. Интересно бы посмотреть на ее личико. Если оно гармонирует с фигурой, то, значит, я повстречал совершенство женской красоты. Наверное, она и сама себе нравилась, поэтому и любовалась не отрываясь своим отражением в оконном стекле. Я подобрался совсем близко и из-за ее плеча глянул в окно. Точно — лицо женщины полностью соответствовало совершенству фигуры: точеный носик, влажные, чуть припухшие губы — свидетельство страстной натуры — и неправдоподобно голубые глаза — редчайшая принадлежность лица рыжеволосых. Обычно господь бог наделяет их карими или, на худой конец, черными колдовскими глазами, а тут — небесная голубизна. Они отражались в стекле прямо напротив меня, «эти глаза напротив» — снова выбросила память модную песенную строчку, которую мой питерский кореш Сашка Макаров переделал в «эти глаза не против». Но тут неожиданно я обнаружил, что женщина отнюдь не любуется своим отражением, а изучающе смотрит на меня. Она перехватила мой взгляд, и я понял, что наблюдает она за мной уже давно. Знаете, непрофессионал сразу теряется, когда обнаруживает, что засветился. Моя незнакомка смущенно улыбнулась, и мне показалось, что даже на ее щеках выступил такой редкий в наше время румянец. Впрочем, скорей всего это мне только показалось. Интересно, что она нашла заслуживающего внимания в обычном менте?

— Жарко, не правда ли?

Видимо, такая королева не привыкла начинать разговор первой. Можно было бы найти в великом и могучем более оригинальное начало для знакомства. Но что поделаешь, разговор о погоде — особенность национального характера.

— Да, синоптики обещают тепло выше нормы, магнитные бури раз в месяц, дожди в мае с грозами. Поскольку русский народ обожает грозу в начале мая…

Незнакомка улыбнулась, продемонстрировав белоснежные зубки, которые можно с успехом показывать в рекламе «Дирола». Впрочем, кариес ей пока и без прославленной жевательной резинки явно не грозил.

— Теперь вам осталось спросить: где мы с вами встречались?

— Нет, до этого, по-моему, я еще не созрел, хотя если учитывать все «разнообразие» вопросов, которые приходится задавать во время допросов, то вполне мог бы. Чтобы его задать, надо бы по этикету узнать хотя бы ваше имя.

— Очень простое — Диана.

— Ну, не совсем простое. Богиня, так сказать, шеф общества рыболовов и охотников…

— Ну, это в Древней Греции, а в нашей реальности всего-навсего скромный нотариус. Так что сослуживцы переделали в Дину, больше соответствует.

Мы обменивались ничего не значащими репликами, как нынче принято говорить, стебались. Я бросал свои реплики, а сам все не мог поверить, как простой мент, пусть и в майорском звании, мог заинтересовать, а в этом сомнений не было, такую роскошную женщину. Мой скромный опыт подсказывал, что такое может быть лишь в женских романах и в советском кино. Что-то здесь не совпадало, не стыковалось. Наш удел — бухгалтерша-расчетчик, скромный инженер из бедствующей оборонки да скромные радости плоти на «субботниках», когда за милицейскую «крышу» нас безвозмездно обслуживают девицы с Тверской. Причем, пару раз участвуя в этом мероприятии, я понимал, что девицы исполняют свою работу из жалости — чувствуют нашу ментовскую ущербность, дескать, кто из порядочных женщин добровольно захочет с такими связать свою судьбу: зарплата с гулькин нос, перспектив — ноль (по утверждению рекламы — «ноль калорий»). Брать взятки — так кто их даст простому оперативнику? Надо такого чудака еще найти, а потом дрожать, что это рано или поздно вскроется. К тому же свистящие вокруг бандитские пули далеко не всегда пролетают мимо.

Вот такими мыслями была нашпигована моя голова, пока мы вели скоростную перестрелку репликами.

И все же не хотелось в этот вечер думать о том, что все происходящее имеет какой-то второй смысл, искать во всем подтекст — это профессия оперативника, и мечта каждого моего коллеги — оставить свою подозрительность на работе. Но вряд ли кому такое удавалось, как говорил мой приятель судмедэксперт: «найди мне мельника, который бы не был испачкан в муке». «Что-то будет дальше?» — подумал я, когда выяснилось, что выходить нам на одной станции. Мы шли по темной улице мимо населивших Москву коммерческих палаток.

— Как ни жаль, а мне налево, — с надеждой, что Дине и теперь окажется со мной по пути, вздохнул я.

— Знаете, Ваня, мне тоже жаль, но телефон ваш я записала, так что ждите звонка. — Мы простились возле мебельного магазина, проходя мимо которого, я всегда задавал себе вопрос — откуда берутся покупатели с такими деньгами? Сдается, что каждый из них был потенциальным клиентом моей родной Петровки, 38.

Витрина с образцами мягкой итальянской мебели была ярко освещена, и казалось, что Диана всего минуту назад покинула элегантную тахту с небрежно наброшенной на нее шкурой леопарда. Чтобы приобрести такую мебель, мне, наверно, пришлось бы работать не менее десяти лет, питаясь хлебом и водой. Нет, девушка мне была явно не по карману, и, хотя она смотрела на меня весьма вызывающе, совсем как в американском кино, когда героиня прощается с любимым, на прощальный поцелуй я все же не решился. Майору Кондратьеву было не до зажравшихся киногероев, он с тоской вспомнил, что забыл купить пачку пельменей и традиционный нарезной батон. Предстояла голодная ночь, и какие, на фиг, ландыши?

С этой мыслью я соскочил с тротуара на мостовую, прошлепал по «зебре» и, лишь оказавшись на противоположном берегу, оглянулся. Она стояла возле светофора, который перешел на работу в ночном режиме и насмешливо подмигивал мне желтым глазом. Дина, не отрываясь, смотрела в мою сторону, хотя, даю рупь за сто, меня она не могла видеть: улица на моей стороне была погружена в кромешный мрак — ни одного освещенного окна и захудалой рекламы, которые заменяют во многих районах Москвы ночные фонари.

И тут я вспомнил, где впервые встретил мою попутчицу. Причем всего несколько часов назад. Я выскакивал из управления и напротив, возле рекламных тумб сада «Эрмитаж», успел боковым зрением заметить женщину: на одном конце изящного поводка была она, моя Дина, на втором — крошечный черный пудель с белым бантом. Псина откровенно тосковал — пятачок, на котором ему приходилось томиться, был уже досконально изучен, и ему не терпелось продолжить прогулку, что не сочеталось с намерением хозяйки, разглядывавшей проходную моей конторы. Она была отнюдь не в теперешнем дорогом прикиде от какого-то знаменитого кутюрье, а щеголяла в простецком джинсовом костюме. Но копна роскошных рыжих волос, на мой взгляд, в столице была в единственном числе.

В первую минуту это воспоминание так меня ошеломило, что я заскочил в первый попавшийся подъезд и начал лихорадочно соображать, что бы сегодняшнее свидание могло означать? Какой все же у Дины или у того, кто ее командировал, интерес к моей скромной особе? Я выглянул из своего укрытия. Дина все так же стояла у светофора и смотрела в сторону «моего» подъезда. Видеть меня она не могла, значит, она ожидала чего-то, что должно произойти. Я плюнул на свои маскировочные ухищрения, выскочил на тротуар и зашагал к своему подъезду.

И вдруг раздался страшный грохот. Мой дом словно переломился надвое, и верхняя половина накрыла нижнюю. Такое я видел в фильмах о Великой Отечественной, когда от многотонной бомбы в считанные секунды рассыпались, наподобие карточных домиков, многоэтажки. Боковым зрением я заметил, как из моего подъезда выскочил какой-то человек и тут же упал, придавленный бетонной плитой. «Кто бы это мог быть?» — пронеслось в голове, но тут пришла моя очередь, что-то неимоверно тяжелое обрушилось мне на плечо, и от дикой боли я потерял сознание, успев обхватить руками голову. Хотя вряд ли этот жест входил в инструкции по технике безопасности во время взрывов…

2

Если вы выходите на улицу из темной квартиры, то от солнечного света непременно зажмурите глаза. И это не вызывает удивления. Однако когда я впервые открыл глаза в больничной палате, где покоилось мое бренное тело (как известно, во время беспамятства дух отдыхает), то меня ослепила скромная шестидесятиваттная лампочка, подтвердив утверждение, что все в мире относительно. Плафонов на потолке было штук шесть, но лампочка горела лишь одна.

— Ну, вот мы и проснулись, — с удовлетворением произнесло бесформенное существо в белом халате, напоминающее пришельца с дальних неведомых планет.

Я поморгал глазами, скудный свет в палате не стал мне казаться таким уж ослепительным, а существо из инопланетянина превратилось во вполне реального Сашку Макарова. Но это было не менее странно — Сашка после окончания дела об убийстве генерала Пронина отбыл в свой город, и, по моим сведениям, никаких командировок в столицу у него вроде не предвиделось.

— А ты, ей-богу, в рубашке родился, — продолжал мой гость, не обращая внимания на мое удивление. — Еще несколько минут, и пришлось бы нам опознавать тебя, как императорскую семью, по идентификации генов близких родственников…

— Юмор у тебя, как у утопленника. — Я улыбнулся и чуть не взвыл от острой боли.

— Ты, командир, лучше обходись без мимики и разговоров, пока швы не зажили.

Ага, только этого не хватало, значит, и физиономия моя не годится для внешнего употребления. Хотелось бы взглянуть в зеркало. Наверно, лицо майора Кондратьева нынче напоминает физиономию канадского хоккейного профессионала с тридцатилетним стажем.

— Как в старой песне, «до тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага». Успел бы войти в подъезд, и кранты. — Сашка никак не желал переходить к более приятной теме. — Конечно, полторы недели без сознания — это тоже не подарок судьбы, но теперь хотя бы жизнь вне опасности.

Ничего себе, оказывается, я полторы недели провалялся в госпитале. Час от часу не легче!

— Сколько же погибло людей после этого кошмара?

— Сам прочитаешь в газетах. Сейчас тебе главное — поскорее сил набраться, так что волнения противопоказаны. Кстати, пока я разгребался с криминалом в своем городе, ты времени зря не терял, приятными знакомствами обзавелся. Уже несколько раз какая-то девушка справлялась о твоем самочувствии.

Неужели Диана? Как она узнала адрес госпиталя, в котором я зализывал раны, хотя, наверно, после взрыва была создана справочная служба. Но тогда откуда она узнала мою фамилию, обычно при уличном знакомстве ограничиваются одними именами, да и то мужики нередко предпочитают скрываться под псевдонимами. Одним словом, моя новая знакомая вся состояла из загадок, и, подозреваю, на отгадки их уйдет немало времени. Впрочем, возможно, ларчик открывается просто — все объясняется моей профессиональной тягой к ясности. Есть несколько незыблемых правил оперативника. Например, даже в гостях у близких друзей он никогда не сядет спиной к двери. Подозрительность — это еще одна обязательная фишка…

— И что, она приходила в палату?

— Ну что ты, я первый, кому это позволили. Даже генерала не пустили. Но ему сейчас не до посещений раненых сотрудников. Дело о взрыве под контролем президента. Каждый день совещания, даже оперативников-пенсионеров привлекли к розыскным мероприятиям. Вообще-то все очень похоже на предыдущие теракты. Тоже снимали под склад нежилой подвал, тоже завозили взрывчатку под видом мешков с сахаром, та же беспечность жильцов…

— У нас в России надо каждый день взрывы устраивать, чтобы научить народ бдительности.

— Вот-вот, но есть в этом взрыве и особенность. Очень важная. Раньше взрывы можно было объяснить попыткой сорвать избрание президента или, наоборот, — объединить людей общей идеей — покончить с вероломными чеченцами и дружно проголосовать за сильного и решительного президента. Сейчас предвыборная кампания позади, народ устал от кавказской войны, гробы каждый день в Россию везут: то в Челябинск, то в Омск, то в Екатеринбург. Уже на карте и места не осталось, куда бы похоронки не приходили. Главная заповедь сыщика: кому выгодно? Так вот я никак не пойму — кому? Между прочим, меня тоже мобилизовали. Провожу поквартирный опрос. Уже три дома обошел. Понимаешь, в чем трудность: скорее всего подозреваемых видели жители того здания, которого уже не существует, а сам понимаешь, если искать в соседних домах, так можно всю Москву обойти. Словом, жди очередных рапортов…

— Послушай, разговаривать, как ты заметил, я не очень. Но думать-то могу. Принеси мне информацию о терактах последних лет. Может, какая путевая мысль в голову залетит… Да, еще, перед тем как вырубиться, я заметил, как из моего подъезда выскочил мужик. Его тоже накрыло. Случайно не знаешь — уцелел?

— О, это тоже ребус-кроссворд. Повезло ему меньше тебя — откачать не удалось. Но ребус в другом. При нем обнаружили «макаров» с глушаком. Пистолет в наше время, если как следует поискать, почти у каждого найдешь. Но глушитель навинчивают не для прогулок по улицам и площадям, а перед самым употреблением. Значит, кого-то он поджидал. Я в ДЭЗе список жильцов твоего подъезда проверил — никого, кого можно было бы заказать, — одни пенсионеры да многодетные семьи, никаких тебе фирмачей, президентов акционерных компаний и прочих «новых русских». Ревнивые мужья нанимают киллеров попроще, в лучшем случае с ножами, а пенсионерам торопить события ни к чему.

— Намекаешь, что, кроме холостого мента, охотиться не на кого?

— Тут и намекать нечего. Кому ты снова дорогу переступил? Так что со взрывом, может, тебе повезло. «Человек предполагает…»

Через неделю я уже бодро ковыляю по палате, добираюсь до холла и сражаюсь с выздоравливающими в неизменного больничного «козла». Пока я залихватски, вызывая недовольство медперсонала, стучу костяшками домино, мысли мои, как говаривали в старинных романах, витают далеко от госпиталя. Сашка выполнил мою просьбу, и я, подобно историку, копаюсь в событиях последних лет. Пытаюсь найти причинно-следственные связи. Что мы имеем? Во-первых, как всегда, ФСБ уверяет, что ситуация под контролем, но… Три года назад громыхнуло у двух московских военкоматов, у перуанского посольства, профсоюзного Дворца труда, обезврежен «мячик» с тротилом у Главной военной прокуратуры. Ответственность за эти шалости берет левацкая группировка НРА («Новая революционная альтернатива»). Потом нашумевший в буквальном и во всех остальных смыслах взрыв памятника Николаю Второму в селе Тайнинском, обезврежена мина у памятника Петру Великому, творения всенародно нелюбимого Зураба Церетели. «Это наши ребятки», — ликует та же НРА и свежая, доселе неизвестная организация «Реввоенсовет» (РВС). Засим следует подрыв мемориальной плиты Романовым на Ваганьковском кладбище. Тут гэбисты подсуетились и даже арестовали члена РВС Андрея Соколова и его приятелей. Что поделаешь, не нравится нынешнему поколению память об императорах и их семьях.

В августе 98-го — взрыв у приемной ФСБ (на месте обнаружена листовка НРА).

Через полгода рвануло у приемной ФСБ на Кузнецком мосту.

Июнь 99-го — гостиница «Интурист» на Тверской. Эксперты считают, что работа подрывника высочайшего класса — заряд был рассчитан очень точно, чтобы только напугать и поднять шум. Обнаружена закладка у здания МВД на Житной.

Конец августа — взрыв на Манежной (две версии — левые и чеченцы).

Сентябрь — жилые дома в Буйнакске, Москве и Волгодонске. Это, понятное дело, другой масштаб. Сыщики со всей России в столицу понаехали. Посыпались как из рога изобилия версии, одна за другой. Заклеили всю Москву фотороботами террористов. Наконец, поймали «террористов». Оказалось — не имеют никакого отношения к взрывам. Несколько месяцев назад пресс-служба ФСБ заявила, что нашли следы организаторов взрывов. Назвали даже фамилии. А затем снова многозначительное молчание.

Что же мы имеем в сухом остатке? Организаторы чеченцы — это ох как модно. На базаре скандал — непременно чеченец. Только к чему им эти взрывы? Чтобы восстановить против себя весь мир? Получить вторую войну, так они от первой еще не отдышались. Невольно лезет в голову крамольная мысль: а не постарались ли сами спецслужбы? Уж очень выгодно, в самый разгар предвыборной кампании рвануло, сотни жертв. Главный кандидат обещает бандитов «мочить» в сортире. Кто еще такое может проделать? Остальные претенденты в глубоком нокдауне, и молодой дзюдоист въезжает на белом коне в Кремль. И, разумеется, тут же старается забыть о проклятой Чечне, поскольку военные действия вроде закончились, но «замочить» бандитов не удается. Как было по военным сводкам две тысячи боевиков, так после их «полного разгрома» столько же и осталось. Мистика какая-то! Трижды прав Сашка Макаров: и чеченцам, и спецслужбам, если это их проделки, нынче взрывы хуже горького похмелья. Может, левые? Эти всю историю российскую всегда шли на громкие эпатажные акции. Их медом не корми, дай только засветиться, выделиться, так сказать, кинуть себя на алтарь революционной борьбы. Если бы левых не было, их следовало бы выдумать.

«Выдумать… Выдумать… Выдумать…» — эта мысль, словно осенняя муха, назойливо жужжит в голове. И жужжит до тех пор, пока я не погружаюсь в беспокойный больничный сон…

3

Солнце светило так, словно хотело компенсировать обитателям столицы три недели сплошных дождей. Если бы просто дождей: на столицу обрушились настоящие тропические ливни, с грозами, ураганными ветрами, сотнями поваленных деревьев, порванными электропроводами. Такая погода могла устроить разве что пожарников, и действительно, загораний в эти дни было меньше обычного…

Сзади послышалось тарахтенье, напоминающее кашель безнадежно больного туберкулезника, Николай Евдокимов покосился в боковое зеркальце — так и есть, по левому ряду мчался мотоциклист в красном шлеме, на котором гордо красовалось — «Формула-1». На такой развалюхе только и выступать в компании с Мустером и прочими королями гоночных трасс. Николай сильнее надавил на педаль газа, и тарахтенье допотопного механизма стихло.

Забавная штука жизнь. Почти десять лет протрубил Николай на государственной автобазе, из них лет пять его портрет висел на Доске почета, и на тебе — пришлось переквалифицироваться в частника. Все перевернулось с того дня, когда в газете «Из рук в руки» появилось его объявление: «Газель»-тент, город-межгород, грузчики, недорого». Ну и дальше, как положено, домашний телефон. На государственной службе думать о заказчиках водиле не приходилось, куда диспетчер пошлет, туда и катишь, а частный извоз совсем иной коленкор. Объявлений о грузоперевозках в любой газетенке полным-полно. Предлагают и «ЗИЛы», и «КамАЗы», и лужковские «бычки», все, что душа пожелает, вплоть до самолета. Так что приходится о репутации беспокоиться…

Николай закурил и снова бросил взгляд в боковое зеркальце. Настырный мотоциклист превратился в крошечную точку, зато машин на шоссе прибавилось. Он даже пожалел, что вылез в левый ряд. Хотя в такой час — было около восьми утра — «новые русские» еще почивают, но все равно боязно. Появится лихач с толстым кошельком, и в случае чего — правда всегда на его стороне. Гаишникам семью кормить тоже надо. Николай даже вспомнил старый анекдот: «Запорожец» на светофоре въезжает в «шестисотый» «Мерседес». Из него вылезает комод весь в золотых цепях и кольцах с бриллиантами, подходит к перепуганному водиле и спрашивает: «Ну что, мужик, поедем квартиру смотреть?»

А вообще-то на дорогах полный беспредел. Так что не до смеха.

Николай выплюнул сигарету в окно. До Малаховки еще пилить и пилить. Он проехал будку ГИБДД, далее дорога раздваивалась — боковая на Каширу, а главная шла на Рязань. Несколько лет назад недалеко от Кольцевой установили дополнительный светофор. И сие обстоятельство у шоферов вызывало комментарий, который даже в нашей свободной печати называют по-научному «ненормативной лексикой». Да и как не материться — перед постом ГИБДД приходилось снижать скорость, чтобы не раздражать инспектора с его волшебной палочкой, а тут проедешь пару километров и снова тормози. Зато следующий светофор только у самой Малаховки. Так что есть где разогнаться и забыть о городских скоростных ограничениях. Вообще-то Николай Новорязанку недолюбливал. Поток машин такой, что не протиснешься, приходится все время маневрировать, тормозить, а случись какое-нибудь ДТП — так приходится час ожидать, пока гаишники разберутся. Задние напирают, не поймут, в чем дело, сигналят — уши закладывает. А возле Пехорки по утрам летом на шоссе падают такие туманы, что в двух шагах ни зги не видать. Даже фары не помогают. Нет, хреновая дорога!

Новая работа, кроме приличных бабок, о которых на автобазе Николай и думать не мог, принесла еще массу перемен. Приходилось вкалывать, не надеясь на пресловутые плановые показатели, когда один горбатится, а другой сачкует, не забывая, впрочем, получать такую же зарплату, что и первый. Он вспомнил, как пару недель назад пришлось таскать мешки с солью в подвальный склад какой-то зачуханной фирмы. Как говорится, назвался груздем… Ведь в своем объявлении о грузоперевозках он упомянул наличие грузчиков. Только были они лишь на бумаге. Хорошо еще, что заказчик, сноровистый мужичок, совсем не похожий на солидного бизнесмена, коих Евдокимов за время труда на вольных хлебах навидался немало, сам помог таскать неподъемные мешки. Интересно, подумал Николай, а ведь рвануло именно в том доме, куда он завозил свой груз. Понятное дело, мужичок работал без страховки, так что убытки у него после этого взрыва ой-ой-ой!

От этих размышлений Николая отвлек показавшийся вдалеке тот самый дополнительный светофор, и, понятное дело, желтый сигнал издевательски подмигнул, и зажегся красный.

Говорят, искусство шофера определяется тем, как он подъезжает к светофору при желтом свете. Николай считался опытным водилой, настоящим профессионалом, мог, так сказать, гонять «на автопилоте» с завязанными глазами, но на этот раз размышления о событиях последних дней слишком отвлекли, и скорость его видавшая виды полуторка набрала приличную. Километров под восемьдесят.

Евдокимов резко затормозил, но не почувствовал привычного сопротивления педали тормоза. Она словно провалилась в пустоту. Стремительно приближался кузов «Мерседеса». Его водитель, заподозрив неладное, попытался перестроиться в соседний ряд, но теснота была такой, что он лишь со страшным скрежетом протаранил багажник скромного отечественного «жигуленка». Инспектору ГИБДД, стоявшему возле светофора, оставалось лишь ошеломленно взирать на происходящее.

Из столпившихся у светофора машин выскакивали шоферы и бежали на казавшуюся спасительной обочину дороги.

Николай резко вывернул руль, «Газель» перелетела через разделяющий бордюр и выскочила на полосу встречного движения. От удара страшной силы в цистерну бензовоза машина Евдокимова сложилась гармошкой, превратившись в огромный кусок гофрированного металла. Бензовоз развернуло, и он теперь походил на непреодолимую баррикаду на пути потока машин, спешащих в Москву. Завертелся волчком хрупкий «Запорожец», в него врезался мощный «Чероки», шофер «Икаруса» с мирно дремлющими туристами успел избежать столкновения, но, выскочив на бордюр, наехал на злополучный светофор, от которого лишь в последнюю секунду успел отскочить инспектор ГИБДД. Через мгновение вся дорога напоминала гигантскую свалку машин.

Лишь неприметный мотоциклист потихоньку отыскивал тропинку, пока не добрался вплотную до «Газели». Мотоциклист снял огромные темные очки и, прищурившись, внимательно вгляделся в безжизненное тело Евдокимова. Когда к месту аварии сбежались перепуганные свидетели и участники страшного происшествия, мотоциклист безмятежно продолжил свой путь.

4

В этот день полковника Петра Никодимовича Сычева раздражало все. Например, кот Васисуалий, который после ночных донжуанских похождений влез в форточку и рухнул в горшок с любимым кактусом жены. Кот вновь взвился на форточку, кактус, естественно, в силу земного притяжения свалился с подоконника, а горшок разбился вдребезги.

Грохот разбудил все население квартиры. Жена запричитала, что этим и должно было кончиться, ибо она проела всю плешь своему благоверному, чтобы он закрывал на ночь форточку, а тот ноль внимания. Эх, лучше бы в свое время она связала свою судьбу с Колей Никоновым. Тот уже генерал-лейтенант, а после работы смастерил всю мебель в доме, не уступающую самой шикарной фирменной.

Дочь заявила, что «шнурки» (ничего себе прозвище придумала нынешняя молодежь для родных отцов и матерей!) нарочно выпустили Васисуалия на ночь, чтобы он не дал ей выспаться в день экзамена. И вообще ночью невозможно заснуть из-за кошачьего крика, а истошно вопит не иначе как неисчислимая армия Васисуалиных отпрысков.

Полковник старался не пользоваться лифтом, и вниз с седьмого этажа непременно спускался пешком, так сказать, вместо утренней зарядки. Эта многолетняя привычка тоже сегодня чуть не обернулась серьезной неприятностью: нерадивая уборщица оставила на лестнице ведро, и Сычев едва успел зацепиться за перила. Иначе больницы было бы не миновать:

— Козлы нерадивые… — не удержался полковник, на минуту скинув привычную маску вечного балагура и записного шутника.

В довершение всех бед перед выездом на родную Лубянку какой-то лихач, коих в Москве развелось видимо-невидимо, так подрезал его «БМВ», что пришлось круто вывернуть руль направо и «поцеловаться» с чугунным столбом. Хорошо еще, «поцелуй» был умеренно крепким, и в мастерскую можно было не обращаться…

В кабинете, где над столом много лет висел портрет «железного Феликса», приторно пахло духами «Белая сирень» — уборщица признавала только их, с презрением фыркая, когда речь заходила о новомодных «Шанель» или об ароматах фирмы «Диор». И запах доисторических духов невольно напомнил старые времена, когда все было ясно и не надо было лавировать между противоборствующими силами, пытаясь угадать, кто удержится в ближнем круге Кремля, а кто вылетит на обочину. Дряхлый президент бесконечно тасовал колоду, но надо отдать ему должное: слетая с самого высокого поста, никто не загремел на самое дно или, не дай бог, за колючую проволоку. Вчерашние фавориты получали президентство в хорошо оплачиваемых фондах, перебирались из министерских кабинетов в Думу и, к огорчению коммунистов, не желали обливать помоями бывшего шефа. Разве что главный телохранитель облаял в своей книжке, да некоторые второстепенные фигуры на шахматной доске позволяли себе разок-другой гавкнуть в сторону бывшего. Но лай тут же смолкал — никто не мог предвидеть, как на это отреагирует нынешний.

Сычев отлично понимал, что высовываться в это смутное время для здоровья и карьеры противопоказано. С другой стороны, никто не отменял старые мудрые пословицы: «Время — деньги» и «Куй железо, пока горячо». А это означало, что к часу «X» надо прийти в белоснежном фраке без единого пятнышка. Но как обойтись без этих самых пятнышек в его профессии? Кое-как удалось отмыться после разбирательства с делом об убийстве генерала Пронина. Казалось, после «самоубийства» бедолаги Вельяминова с «зачисткой» покончено. Ан нет! Пока ходит по улицам поганый мент Кондратьев — о спокойствии ему, полковнику Сычеву, да и кое-кому повыше, можно только мечтать. Этого милицейского майоришку будто заколдовали! Уж на что хитроумным был Сова, царство ему небесное, однако вместо «клиента» в Митинском крематории превратилось в невесомый пепел его собственное тело.

К смерти полковник относился спокойно. В конце концов все там будем, только в разное время. Мы на земле вроде туристов, но у каждой туристической группы своя программа. Выполнили все пункты — и пожалуйте на постоянное местожительство — на небеса. Впрочем, в загробную жизнь, во всякие там раи, ады и прочие чистилища полковник Сычев не очень верил. Но с другой стороны, если во все это не верить, то в сухом остатке будет лишь животное существование, где каждому надлежит поглотить двадцать пять тонн еды да осуществить несколько тысяч соитий — эти цифры он вычитал в каком-то популярном журнальчике, и они намертво запали в память. Это «биологическое существование» не устраивало уже древнего человека, вот и возникли все религии. Такая теория вполне устраивала полковника во время выполнения служебных обязанностей, когда надо было организовать диверсию со взрывами, жертвами и воплями журналистов или «устранить» опасного свидетеля, но, если дело касалось хорошо знакомого человека, теория давала сбой. Он вспомнил удивленные глаза своего старого сослуживца Вельяминова, когда пуля, выпущенная из пистолета Сычева, разорвала его грудную клетку и вошла в сердце. Он невольно поморщился — воспоминание было не из приятных, — плеснул в стакан минералки из пластиковой бутылки. Вода из холодильника была ледяная, но газ из бутылки вышел, и пить было противно. Вода казалась пресной с привкусом какого-то лекарства. И это тоже не способствовало улучшению настроения.

Сычев снял трубку местного телефона, и мгновенно лицо его приобрело обычные черты добродушного весельчака, неизвестно каким образом оказавшегося на службе в таком страшном учреждении, к тому же много лет трудившегося в ведомстве «главного наемного убийцы» Судоплатова.

— Послушай, Тихонов, притащи-ка мне сводки наружного наблюдения и оперативную разработку на Кондратьева. Ежели помнишь, мы ему присвоили псевдоним Живучий.

Сычев заливисто расхохотался — как метко нашли псевдоним — и тут же, бросив трубку на рычажок аппарата, стер с лица улыбку. Мало кто из его подчиненных, а тем более из начальства видел эти стальные, ледяные глаза. А поводов для бешенства сегодня у него было более чем достаточно. Понятно, всякие бытовые раздражители вроде донжуанистого кота или автомобильного лихача в расчет не принимались. К бесконечному жужжанию жены и дочери у него уже давно выработался иммунитет. Гораздо хуже было то, что стали происходить события, никак не вписывающиеся в разряд прогнозируемых, которые можно было ожидать на основании агентурных донесений. И первым в этом ряду был недавний взрыв.

Петр Никодимович, еще начав восхождение по ступенькам служебной иерархии, уверовал в незыблемость того, что человек просто не может не доносить на другого. Это, говоря по-научному, заложено в его геноме. И не 37-й год доказал это, как любят утверждать демократы. Кидали в пасть бронзовых львов доносы на богатого соседа благодушные жители Венеции, а сколько еретиков сожгла святая инквизиция по наветам добропорядочных горожан, искренне верующих в божеские заветы! Причинами были и корысть, и зависть, и религиозные убеждения, и партийные принципы… Без слухов, сплетен и элементарных доносов человек просто бы вымер, считал Петр Никодимович. Совсем недавно, лет двадцать назад, КГБ брал со своих сексотов грозные расписки, в которых те клялись под страхом смерти не разглашать сведений о сотрудничестве со всесильным ведомством и свято сообщать шефу-куратору обо всем, что может насторожить и казаться подозрительным истинному патриоту и гражданину великой страны. Теперь другие времена, и происходит то, что еще вчера казалось бы диким. Вот недавно в Питере замухрышка студент начал повсюду жаловаться на сотрудников ФСБ, которые заставляли его доносить на друзей, грозя отчислить из института. Уж о зарубежных агентах и говорить не приходится. Эпоха «Красных бригад», Филби, Эймса и прочих, так сказать, идеологических шпионов закончилась. Нынче так: утром деньги, вечером военные секреты! Прямо как у Ильфа и Петрова.

Сычев встал из-за стола, подошел к окну и закурил. Сизый дымок потянулся сквозь забранное в крепкую металлическую решетку окно на волю. Решетка на окнах кабинетов мрачной Лубянки также напоминала полковнику о других временах, когда обвиняемый, не выдержав допросов с пристрастием, мог воспользоваться рассеянностью следователя и сигануть в открытое окно, как в свое время проделал знаменитый террорист Савинков. Правда, он выбросился после суда, и еще неизвестно, не помогли ли ему сердобольные чекисты. Но с тех пор на все окна наварили мощные решетки…

Из дальних времен мысли Сычева возвратились в день нынешний. Кто же все-таки организовал этот проклятый взрыв? О прежних — в Москве, Буйнакске, Волгодонске — оперативные сообщения были. Просто не сработали в одном случае бестолковый участковый, в другом собственная фирма. А тут…

Полковник вспомнил ту ночь. Он тогда ждал условленного сигнала по телефону об успешном завершении акции. Жить милицейскому майору, по его расчетам, оставалось от силы несколько минут, когда раздался долгожданный звонок. Он схватил трубку. Звонили из управления.

— Товарищ полковник, взрыв дома. — Дежурный назвал адрес, заставивший Сычева вздрогнуть — дом был тот самый, где проживал Кондратьев.

Звонок дежурного носил лишь информационный характер — на место происшествия он мог и не выезжать. Там наверняка уже работали оперативные группы милиции и ФСБ. Но Сычев не мог удержаться, сказался характер «чистильщика», хотелось лично убедиться, что никаких следов готовящегося убийства не осталось. Конечно, капитан Лазарев человек суперопытный, принимал участие в стольких операциях и такого рода, что наследить не должен. Однако на каждую старуху бывает проруха…

Как он и предполагал, возле разрушенного дома то и дело тормозили машины начальства. Едва выбравшись из них, генералы начинали давать распоряжения работавшим сотрудникам. В завалах уже копались эмчеэсовцы, надрывно ревел бульдозер, резали глаза мигалки машин «Скорой помощи».

Незамеченный никем полковник подошел к «тому» подъезду. На его месте высились бугры из бетонных перекрытий, искореженной арматуры, обломков кирпича. Наверное, так бывает после крупных землетрясений. Неожиданно взгляд полковника остановился на груде щебня, из-под которой выглядывал металлический предмет. Сычев мгновенно узнал глушитель от пистолета Макарова — любимого оружия Лазарева. Полковник осторожно нагнулся и с трудом приподнял массивный кирпичный блок. Из-под завала показалась неестественно загнутая рука. Пальцы капитана намертво сжали пистолет. Сычев оглянулся по сторонам и попытался резко вырвать из мертвой руки грозное оружие. Но окоченевшие пальцы не выпускали пистолет. Сычев еще раз оглянулся и увидел приближающегося генерала Самойлова. Ничего не поделаешь, приходилось оставлять все как есть. Настоящий профессионал следов не оставляет, но на этот раз «зачистка» не удалась. Воистину, все, что было связано с милицейским оперативником, неизменно приводило к нежелательным осложнениям. Бедолагу капитана, конечно, жалко, но что поделаешь — такая служба. Полковника больше интересовала судьба мента.

В кабинет неслышно вошел Тихонов с толстой папкой в руках:

— Просили материалы на Живучего, товарищ полковник?

— Хорошо, сам разберусь. Свободен…

С чего все началось? Ага, вот эта злополучная пленка. Полковник вставил в магнитофон нужную кассету. Послышался хрипловатый голос Тихонова: «Настоящая запись сделана 7 июля в палате, где проходил лечение после огнестрельного ранения объект «Живучий». Собеседник — Александр Макаров, в то время проходивший стажировку в УГРО». Запись была некачественной, лезли посторонние шумы.

«Живучий. Все хорошо, что хорошо кончается. Но в следующий раз…

Макаров. А следующий раз будет нескоро, Иван. Практика закончена, пора домой. Справку о стажировке напишешь?

Живучий. Сам сочинишь, а я подмахну.

Незнакомый голос, должно быть, соседа по палате. И что это за страна! То магазины взрываются, то полковники стреляются».

Наверное, он слушал сообщение по радио или телевизору, потому что в запись неожиданно ворвался голос диктора: «Сегодня утром у себя дома обнаружено тело полковника Вельяминова, руководителя одного из подразделений ФСБ. На вопрос, наступила ли смерть в результате несчастного случая или это было самоубийство, предстоит ответить следствию…»

«Живучий. А я этого Вельяминова вроде знаю. По-моему, он приходил к нам. Меня генерал на ковер вызывал, что я лезу в дело об убийстве Пронина. Такой заносчивый эфэсбовец. Вряд ли такие кончают самоубийством…»

Да, эта во многом случайная запись в свое время привлекла внимание полковника. Скорее всего потому, что все материалы, относящиеся к «акциям», которые он проводил лично, Сычев изучал, как он выражался, «под электронным микроскопом». Недаром весь отдел знал его любимое выражение: «Не надо грязи, господа!» Под «грязью» подразумевались оставленные на месте нежелательные улики, свидетели, оказавшиеся некстати на месте операции. Все это подлежало немедленной «зачистке». Дальше в «досье» Живучего была сводка наружного наблюдения за объектом.

«20 июля. С 14.30 объект посетил кабинет судебного эксперта, где интересовался результатами вскрытия полковника Вельяминова.

21 июля. Выйдя из здания Петровки, 38, в течение получаса беседовал с генералом Старожиловым…»

Именно после этого донесения «наружки» полковник Сычев принял решение о ликвидации настырного майора. Это решение еще более окрепло, когда через несколько дней генерал Старожилов, беседуя со своим другом из ФСБ, будто невзначай осведомился, как идут дела в расследовании причин смерти Вельяминова.

Капитан Лазарев, с которым полковника связывали давние приятельские отношения, сам вызвался провести «операцию». Сычев подозревал, что у его подчиненного были нелады с психикой. Он места себе не находил, когда приходилось несколько месяцев «простаивать». Капитан становился угрюмым, неожиданно зверел, разговаривая с коллегами на самые мирные темы, или замыкался в себе. Все это относил полковник к последствиям службы в армейской разведке во время первой чеченской войны. Но службе в отделе такие перепады в настроении капитана не мешали, и посему смотрел на них полковник сквозь пальцы, хотя и подозревал, что добром это может не кончиться: человек с неуравновешенной психикой, отлично владеющий всеми видами оружия, всегда опасен. Но работают же десятилетиями дрессировщики с тиграми и львами!

Одним словом, может, его гибель и к лучшему. Но что случилось с Кондратьевым — это следовало как можно скорей узнать.

5

Смерть высокопрофессионального киллера не очень огорчила полковника. Самое паршивое в другом: происшествие было из тех, когда даже ему, полковнику Сычеву, возглавлявшему отдел во всемогущем ведомстве, узнать о судьбе назойливого майора было совсем непросто. Понятно, списки жильцов ничего не стоило добыть в РЭУ, но идентифицировать тела погибших требовало уйму времени. Вон тело погибшего в подземном переходе на Пушкинской несколько месяцев не могут опознать.

Полковник всегда руководствовался сталинским принципом: главное — контроль за исполнением. И черт его дернул поручить такое ответственное дело женщине! Тысячу лет известно, что никогда нельзя предвидеть, что может в любую минуту произойти в душе представительницы прекрасного пола, куда ее может занести, а в результате тщательно продуманное, спланированное дело полетит в тартарары. Правильно сказал герой какого-то сериала: «Все женщины дуры, только есть умные дуры, есть глупые». Женщина-агент, по представлению Сычева, была этаким усовершенствованным магнитофоном. Обычный с помощью «жучка» бесстрастно записывал все сказанное «объектом». Но женщина не только запоминала все представляющее ценность, но могла, как правило, без труда «раскрутить» человека, за которым ведется наблюдение, на откровенный разговор. Средство, известное еще на заре человечества, древнее, но эффективное и в наши дни — койка. В конце концов, кем была прославленная Мата Хари? Рядовой танцовщицей, а еще точнее — шикарной проституткой, умевшей лихо разговорить самых высокопоставленных офицеров. Беда лишь в одном: постель — оружие обоюдоострое. Любовные утехи могут запросто трансформироваться у женщины в сильные чувства. С этим всегда надо считаться и помнить о такой опасности.

Но что теперь поделаешь, агент, которому было поручено проследить за исполнением «акции» капитана Лазарева, был женщиной. Как говорится, знать бы, где соломки подстелить. Разумеется, о самой «акции» не было сказано ни слова, от нее требовалось лишь проследить за майором Кондратьевым, при возможности не мешало бы познакомиться, дабы избежать подозрений, и проводить его до дома. И понятное дело, ни малейшего намека на то, что при входе в родной подъезд с ним произойдет. Но раз она так и не позвонила, то вполне возможно, что случилась «накладка» и она сама, не дай бог, ничего не знает о судьбе своего «подопечного».

Обо всем этом Сычев думал, направляясь к Рижскому вокзалу, где в одной из восемнадцатиэтажных башен находилась явочная квартира. Раньше встречи с агентурой происходили в номере гостиницы «Бухарест», но в казенном полулюксе он сам себя чувствовал под стеклянным колпаком. Это раздражало: секретные агенты — самая ценная собственность оперативника. Их берегут как зеницу ока, передавая по наследству и заботясь об их безопасности порой больше, чем о собственной. В гостинице он физически ощущал присутствие хитро замаскированных «жучков», и невозможность отыскать их в стенных панелях, оконных переплетах, подвесных потолках и множестве других мест приводила его в бешенство. Да и кого могла согревать мысль, что каждое твое слово становится известным начальству? Квартирка в тихом переулке на пятом этаже казалась в этом смысле куда надежней. Здесь можно не спеша тщательно обыскать все места, в которые могли бы засунуть подслушивающую и подсматривающую технику. Спрятать ее в стандартном московском жилье даже самым продвинутым технарям было куда сложней, чем в «Бухаресте». Впрочем, береженого бог бережет, и на всякий случай Сычев раз в два месяца менял замки, приклеивал к дверным створкам тонкие нитки, чтобы можно было определить: не приходил ли в отсутствие хозяина чужой?

Два коротких звонка и один длинный прервали его размышления. Стрелки старинных настенных часов встретились на цифре 12 — в его жизни женщины не отличались особой аккуратностью. Нынешний агент, как видно, была счастливым исключением. Несмотря на условный звонок-пароль, открыл Сычев не сразу, сначала на секунду прильнул к дверному глазку и, только не обнаружив ничего подозрительного, принялся возиться с многочисленными запорами.

Диана вошла в крошечную прихожую и осторожно заглянула в комнату, словно опасаясь увидеть там кого-нибудь постороннего.

— Бонжур, красавица. — Лицо полковника расплылось в широкой, ослепительной улыбке. — Что хорошего и прекрасного происходит в нашей жизни?

На мгновение глаза Сычева превратились в крошечные кусочки льда и тут же вновь заискрились неподдельным дружелюбием.

— Вы же сами знаете, Петр Никодимович, что произошло.

— Знаю, да не все. Взрыв, конечно, происшествие чрезвычайное. Им вплотную занимаются наши соответствующие отделы. Сам президент взял расследование под свой личный контроль. Но у тебя-то работа была крошечной — познакомиться с интересующим нас милицейским майором и эдак ненавязчиво проводить его домой…

— Целый день дежурила возле сада «Эрмитаж», ждала, когда Иван отправится с работы домой.

Сычева резануло это фамильярное «Иван», словечко, низводившее задание до уровня бытовой интрижки, этакого легкомысленного флирта. Ох эти женщины! Но он поспешил скрыть свое недовольство за привычной маской балагура:

— С твоей внешностью, Диночка, познакомиться — не проблема, любой мужик с первого взгляда западет.

Полковник вспомнил, что и сам поддался ее чарам, впервые увидев среди выпускников МГУ. Он мгновенно выделил ее в толпе дипломников. Может, потому и был так красноречив при вербовке. Обычно он пользовался в этом деликатном деле, как и предписывала инструкция, методом кнута и пряника. Но в тот раз его речь была напоена лишь медом и амброзией. Да и как иначе назвать предложение работы в престижнейшей российско-американской фирме, позволявшей в первый же год обзавестись элитной квартирой в центре Москвы («Доколе такой красавице ютиться вместе с родителями?»), приобрести как минимум «жигуленка» и регулярно навещать такой крутой зарубеж, о котором простому смертному можно лишь мечтать. И все же, суля золотые горы, он не был уверен в успехе своего предприятия до тех пор, пока девушка не поставила под типовой распиской о согласии сотрудничать свою подпись.

Конечно, толку от нее было мало, как и от большинства представительниц прекрасного пола, но полковник надеялся, что во время зарубежных поездок Диана обрастет нужными для его ведомства связями и полезными знакомствами. Что и говорить, еще КГБ славился своим умением годами ждать того момента, когда придет время «оживить» агента. Впрочем, такая перспектива не огорчала Сычева, огорчало лишь то, что из-за строгой конспирации нельзя было ни перед кем похвастаться такой красавицей…

— Ну хорошо, знакомство состоялось. И что же с ним произошло?

— Но я же не могла в первый же вечер напроситься в гости. Я стояла у светофора — это метров триста от дома, где жил майор. По-моему, он еще не вошел в подъезд, когда раздался взрыв и все начало рушиться. Во всех зданиях на улице разом зажегся свет. Кошмар, апокалипсис…

Той ночью Диана впервые встретилась со смертью, ощутив хрупкую грань между повседневными мелочами, бытом, оплатой жировок за квартиру и электричество, ни к чему не обязывающими романтическими приключениями, именуемыми в просторечии флиртом, и небытием, когда в считанные мгновения все предыдущее, все пережитое тобой превращается в ничтожный пустяк, в ничто. Перед ее глазами снова и снова вставала страшная картина разрушения, сотни перепуганных насмерть людей, мрачное скопище машин, плач женщин. Ей казалось, что она слышит стоны раненых, похороненных заживо под руинами еще минуту назад вполне благополучного дома.

Непонятно почему, но ей казалось, что во всем происшедшем есть и ее вина. В голове крутились вопросы, ответов на которые у нее не было. Как могло случиться, что задание (полковник дипломатично назвал его по-другому: «У руководства, Диночка, есть маленькая просьба») познакомиться с безвестным майором милиции Кондратьевым совпало со взрывом? «Допустим, — размышляла женщина, — Иван оказался в «разработке» (еще одно любимое словечко Сычева) и его хотели нейтрализовать, но не могли же из-за одного человека заплатить жизнью десятков ни в чем не повинных людей! А если это не так, то чей дьявольски изощренный мозг мог изобрести такую цепь случайностей?» И еще она знала, что задавать все эти вопросы человеку, пригласившему ее на явочную квартиру, бесполезно и даже опасно. И тут же из небытия выплыл голос полковника:

— Что же ты не могла подбежать вместе с толпой к месту происшествия? Толпа наверняка была — людей смерть как магнитом притягивает. Вон когда Останкинская башня полыхала, пол-Москвы сбежалось полюбоваться!

— Да не могу я на кровь смотреть, с детства не могу!

— Короче, жив или нет твой объект — информацией не владеешь. Вот и поручай девицам-красавицам серьезное дело. — Полковник едва сумел скрыть досаду за добродушной улыбкой, подумав про себя, а что, если бы эта чистюля увидела, как Лазарев грохнет ее нового знакомого? Не говоря уже о том, что киллер слыл аккуратистом, свидетелей приучен не оставлять. Так что запросто мог и девушку за компанию замочить. Откуда ему знать, что она тоже из его, так сказать, «фирмы».

— Ну, что поделаешь, садись на телефон и обзванивай все госпитали. Твой «объект» человек военный. В случае, ежели жив, не должны его в обычную больницу транспортировать…

И он оказался прав. Диана в конце концов обнаружила Кондратьева в травматологическом отделении госпиталя.

6

К своему сожалению, полковник оказался прав и в другом — и после взрыва Кондратьев оставался бомбой замедленного действия. Этот проклятый мент напоминал Сычеву фугас, хитроумно замаскированный чеченскими боевиками и терпеливо дожидающийся своего часа.

Возвратившись в свой рабочий кабинет после встречи с агентом, кстати, красавица тоже внушала неосознанное беспокойство, полковник закурил, походил по кабинету и наконец тяжело опустился в кожаное кресло. Кнопка пуска мягко утонула в панели магнитофона. Запись разговора неразлучной парочки — бывшего стажера Макарова и непотопляемого майора звучала слегка приглушенно — специалистам пришлось немало потрудиться, чтобы проникнуть в травматологическое отделение госпиталя и установить «жучок» в палате, где выздоравливал Кондратьев. Петр Никодимович недовольно поморщился, услышав ставший таким знакомым голос Живучего:

«— Да еще, перед тем как вырубиться, я заметил, как из моего подъезда выскочил мужик. Его тоже накрыло. Случайно не знаешь — уцелел?

— О, это тоже ребус-кроссворд. Повезло ему меньше тебя — откачать не удалось. Но ребус в другом. При нем обнаружили «макаров» с глушаком. Пистолет в наше время, если как следует поискать, почти у каждого найдешь. Но глушитель навинчивают не для прогулок по улицам и площадям, а перед самым употреблением. Значит, кого-то он поджидал. Я в ДЭЗе список жильцов твоего подъезда проверил — никого, кого можно было бы заказать.

— Намекаешь, что, кроме холостого мента, охотиться не на кого?

— Тут и намекать нечего. Кому ты снова дорогу переступил? Так что со взрывом, может, тебе повезло. Человек предполагает…»

Пленка крутилась вхолостую в магнитофоне — мысли полковника были заняты тем, что он услышал. То, что задачу Лазарева эта парочка вычислит за пару минут, он не сомневался и раньше. Сычев вновь принялся мерить шагами кабинет. Яснее ясного, что опасность лично для него усилилась. Правда, ниточек, связывающих его с киллером, вроде никаких нет, но, как поется в популярной песенке: «кто ищет, тот всегда найдет».

7

На самом деле мысли Кондратьева после ухода Сашки Макарова напоминали не столько размышления следопыта, сколько мысли боксера перед началом последнего раунда. Что предпринять, чтобы завоевать победу, — сделать ставку на один нокаутирующий удар, предпочесть ближний бой или держать соперника на дистанции, нанося не сильные, но точные удары, изматывающие противника и заставляющие ошибаться? Два раунда закончились в его пользу. После выхода из госпиталя, а может, и раньше, гонг возвестит о начале третьего. Но он знал, что участвует не в поединке боксеров-любителей и даже двенадцать раундов, как положено у профессионалов, не предел. И к гадалкам не стоит обращаться — свисток рефери возвестит не о нокауте, а о смерти одного из соперников.

Чем же и у кого он мог вызвать такую ненависть?

Иван, словно пианист, пробежал по клавишам памяти. Сколько же накопилось событий за последнее время! Какие из них отбросить, какие проанализировать?

Кондратьев потянулся к тумбочке и достал банку с вишневым компотом, который доставил хозяйственный капитан Савельев из отдела по борьбе с организованной преступностью.

— Из настоящей «владимирки» — лучший сорт в Подмосковье, жена знатная мастерица. Мне только крышки заворачивать доверяют. Вишня для меня лучше всякого женьшеня. Мертвого на ноги поставит!

Иван усмехнулся, вспомнив браваду хвастливого капитана, но компот, а он уже не раз приложился к банке, действительно бодрил и заставлял голову лучше работать.

И все же мысли никак не хотели выстраиваться в стройную цепочку. За что ухватиться, где спряталось нужное звено, где можно потянуть? Как в учебнике, дано: два покушения на его драгоценную и, к сожалению, единственную жизнь. Требуется найти причину такой назойливости.

Некстати вспомнились размышления доморощенного философа капитана Савельева:

— Мы, Ваня, живем в таком бардаке, что вчистую отупели. Ничего вокруг не замечаем. Русскому мужику завсегда гром нужен, чтобы он перекрестился!

Прав капитан — все перевернулось с ног на голову. Вместо того чтобы охотиться за преступником, ведут охоту на майора милиции. Среди бела дня и не особо скрываясь.

В тот день космические каналы связи между людьми трудились исправно, и, конечно, далеко не одну трудно выздоравливающую голову Кондратьева навещали мысли о сумасшедшем мире, в котором приходится жить.

Одним из единомышленников Ивана был Тимур Навасадов, по национальности чеченец, по образованию экономист, по служебному статусу — зам генерального директора небезызвестного «Лукойла». Последнее обстоятельство позволяло ему не считать каждую копейку, как большинству соотечественников, обустроив свой московский быт по высшему классу. Приобрел он двухэтажную квартиру с пентхаусом в элитном доме на улице Климашкина и, отдавая дань памяти о родном Кавказе, устлал ее драгоценными коврами ручной работы, на стенах красовалось грозное оружие дагестанской чеканки, на полах высились бронзовые кувшины, дом населяло еще множество мелочей, без которых хозяин не представлял себе комфортного существования.

Надо сказать, что Навасадов настолько вжился в столичный быт, что не сразу понимал, о ком идет речь, когда его ученый друг, завкафедрой экономики МГУ, в разговоре употреблял словосочетание: «чеченская диаспора». Несмотря на кавказское убранство квартиры, он с трудом вспоминал далекие детские годы в родных краях. Да и что вспоминать, если, переехав в Грозный из Казахстана, куда в свое время переселили всех его родных, он через пару месяцев вместе с дядей откочевал в Москву, окончил десятилетку, затем Плехановский институт народного хозяйства, более известный под не очень благозвучным именем «Плешка». Он еще не успел распределиться, когда началась горбачевская перестройка. Тимур сразу правильно понял брошенный генсеком лозунг: «Позволено все, что не запрещено». Так возникло сразу четыре кооператива, рабочий день молодого чеченца дошел до двадцати часов в сутки, зато, как он любил шутить, Тимуру удалось стать первым «новым русским чеченцем». Его авторитет рос одновременно с ростом благосостояния. Навасадова даже несколько раз приглашали в правительство Доки Завгаева, но он неизменно отказывался от такой сомнительной чести. Предлог был достаточно благовидный — занятость на работе. На самом деле он отлично понимал, что правительство марионеточное, король-то голый, и ничего решить люди, в него вошедшие, не смогут. Разве что своруют пару-другую миллионов долларов. Дальнейшее подтвердило прогнозы.

А жизнь продолжалась. Знаменитый Артем Тарасов, прославившийся не только талантом бизнесмена, но и тем, что заплатил партвзносы в размере нескольких миллионов рублей, о чем взахлеб сообщили все газеты, придумал сразу ставшее безумно популярным «Русское лото», поставив его руководителем чеченца. Хасбулатов стал председателем Верховного Совета. Президентом «Лукойла» стал также кавказец.

Так, не спеша, образовалась законопослушная чеченская элита. Правда, общественное мнение предпочитало кричать лишь о пресловутых чеченских группировках, которые, разумеется, тоже можно было без микроскопа обнаружить в российских городах и селах. Что тут поделаешь, у каждого народа есть и свои Ломоносовы, и свои бандиты! Но Навасадова раздражало не это, а то, что у его народа замечали лишь плохое. Вот и теперь, после очередного взрыва, все сами собой закричали о «чеченском следе», о террористах Хаттаба и Басаева, Москву снова обклеили фотороботами возможных преступников. В них сквозь приблизительность рисунка явственно проглядывали черты «лиц кавказской национальности».

Эта новая кампания взбесила Навасадова. Если иметь хоть какое-то подобие головы на плечах, было ясно, что взрыв меньше всего был выгоден его родине. В условиях изнурительной партизанской войны взрыв в столице России с многочисленными человеческими жертвами давал новый козырь Москве в ее попытках привлечь Запад на свою сторону в борьбе с террористами. С другой стороны, население, уже начавшее роптать против политики президента «мочить террористов в нужниках», потерявшее тысячи своих сыновей, получало новый стимул верить в «правильность» этой войны. Короче, с какой стороны ни посмотри, взрыв был не нужен в первую очередь его маленькой горной стране. Вот почему сразу же после информации о новом террористическом акте Тимур настоял на том, чтобы чеченцами была объявлена награда в 200 тысяч долларов за помощь в поиске преступников. Это, считал он, единственное правильное решение в создавшейся ситуации.

Организовали круглосуточную телефонную линию, так сказать, «диспетчерскую». Звонили много, стенографистки нескольких дочерних фирм могущественного «Лукойла», переквалифицировавшиеся на время в «барышень на телефоне», покрывали своими таинственными значками килограммы бумаги, но после тщательной фильтрации оставалось всего несколько строчек, представлявших хоть какой-то интерес. Знакомясь с очередным «поступлением», Навасадов невольно вспоминал знаменитые строчки Маяковского: «…изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды».

Соловьиная трель звонка прервала его размышления и заставила насторожиться. Гости приходили редко — все нужные и дружеские встречи хозяин квартиры предпочитал проводить в дорогих ресторанах, кроме того, любой визит предварялся сообщением охраны по домофону и вопросом, допускать ли посетителя в элитные хоромы. Навасадов хотел было вызвать охранника, чтобы выяснить, какой такой Копперфильд смог проникнуть в тщательно охраняемое здание, но для начала все же решил посмотреть на незнакомца в «глазок». На лестничной площадке нетерпеливо переминался с ноги на ногу долговязый детина явно кавказской наружности в камуфляжной куртке, что уж совсем не сочеталось с правилами хорошего тона приходивших гостей. Однако, разглядев внимательней позднего визитера, Тимур радостно принялся отпирать замки.

— Привет, Руслан! Каким ветром в наши края занесло? Тут даже у меня, если я без машины, на каждом шагу документы проверяют, а ты наверняка на общественном транспорте ко мне добирался.

— Лесами и оврагами. У вас тут, правда, в Москве «зеленки» маловато, но мы же разведчики…

Руслан Валиев был школьным другом Тимура. Правда, совсем недолго — заканчивать среднее образование он уехал из Москвы в Грозный, но и после школы им доводилось несколько раз встречаться. Началась первая чеченская война, и имя Валиева замелькало в сообщениях газетчиков как имя одного из самых известных полевых командиров. Впрочем, его отряд ни в каких захватах заложников не участвовал, но война есть война, и стреляли там не из игрушечных автоматов.

— Понимаешь, узнали о твоих премиальных и отправили меня в командировку. — Руслан улыбнулся одними глазами и стал похож на того, из далеких школьных лет, Русланчика. — Двести тысяч долларов — деньги немалые. А если серьезно, дорогой, то на хрен нам твои деньги. Мы этих долбаных террористов и за бесплатно поймаем. Ваша милиция только психов вроде Радуева ловить может…

Навасадов не считал себя трусом, но дать приют в самом центре Москвы чеченскому бандиту — а можно не сомневаться, Руслана все силовые ведомства держат за «кровавого террориста», которого надо немедленно «мочить», — это развлечение не для слабонервных.

Руслан словно прочитал мысли бывшего друга.

— Не бойся, дорогой, если поймают, скажу, что захватил тебя в заложники. Еще национальным героем станешь. — В глазах Валиева снова засветилась улыбка и тотчас погасла. — Только поймать меня — это вряд ли…

Отказывать в гостеприимстве на Кавказе грех похуже убийства, и Навасадов широким жестом пригласил Тимура в столовую.

8

Ох уж эти оперативно-розыскные мероприятия! Кажется, любому читателю детективов ведомо, что это самая нудная, но, к сожалению, и самая необходимая работа оперативника. И правда, кому понравится являться незваным гостем во все квартиры, расположенные в радиусе пары километров от места взрыва, и задавать тысячи раз одни и те же вопросы в тщетной, как правило, попытке найти хоть какого-нибудь захудалого свидетеля? И поверьте на слово, подозрительным вашим собеседникам будет казаться отнюдь не настоящий преступник, а вполне безобидный прохожий, спешивший за вполне безобидными покупками в ближайший магазин. Преступники, наоборот, выглядят законопослушными гражданами, не способными и муравья раздавить.

Вся эта тягомотина не грозила Сашке Макарову — он был на милицейском празднике суеты сторонним наблюдателем. Его нынешний статус не позволял даже задавать вопросы вспотевшим от служебного усердия столичным сыщикам. И все же оставаться в стороне, когда едва не погиб лучший друг, а руководство вызывает на помощь ментов чуть ли не с Чукотки, Сашка не мог. А посему после очередного посещения госпиталя Макаров отправился на Петровку, 38, где в свое время проходил стажировку, принимал участие в расследовании убийства генерала Пронина и потому числился своим человеком. Правда, все эти прошлые заслуги вряд ли помогли бы ему прорваться в святая святых российской милиции, если бы не знакомый «следак», который начальственно буркнул часовому: «Со мной… Пропуск выпишу!»

Сашка шел по знакомым коридорам, разыскивая кабинет генерала Старожилова. Надежда найти его на рабочем месте была эфемерной — в больших кабинетах начальство проводило совещание за совещанием, и генерал везде обязан был доложить оперативную информацию. Но удача, к счастью, тоже навещает человека, кого-то чаще, кого-то реже. Главное, не упустить свой шанс. В этот день шанс возник в облике самого генерала Старожилова, поспешавшего по коридору в полном парадном одеянии со сверкающим иконостасом орденов и медалей на груди. Видимо, предстоял визит к высшему начальству — в обычные дни генерал предпочитал штатский костюм чиновника средней руки. За начальником почти бежали два полковника, на ходу зачитывая что-то из вместительных кожаных папок. Анатолий Александрович на память не жаловался и не терпел всяческих «листочков для справки».

— Товарищ генерал, разрешите обратиться.

Старожилов резко затормозил и недовольно воззрился на наглеца, преградившего ему дорогу. Но Сашке терять было нечего.

— Помните, я у вас проходил стажировку во время расследования убийства генерала Пронина? Очень прошу дать указание о включении в оперативную группу. Взорван дом, в котором жил мой друг майор Кондратьев, и есть подозрение, что в тот день на него готовилось покушение…

Скорей всего генерал так и не вспомнил нахального самозванца, но имя Кондратьева ему было отлично знакомо, к тому же лишние помощники не помешают.

— Обратитесь к полковнику Сельскому. Скажете, что вопрос со мной согласован.

Генеральский кортеж продолжил свой путь в кремлевский кабинет, а Сашка Макаров — в кабинет милицейского кадровика, благословляя нечаянную удачу. За свою короткую биографию блюстителя правопорядка он крепко усвоил банальную истину, что с генералами всегда проще договариваться, чем с ефрейторами. Это получило очередное подтверждение, когда в считанные минуты ему были выписаны все соответствующие мандаты и вожделенный пропуск в главное милицейское гнездо на Петровке. А еще через час он влился в дружный коллектив мечущихся по столице оперативников. Полковник Сельский был мудр и, поразмыслив, пришел к выводу, что начальству видней и оно само, видимо, решило, как использовать добровольца-волонтера. Посему он ограничился выпиской документов и пожеланием успехов хороших и разных.

Статья 6 Закона об оперативно-розыскной деятельности от 1992 года предусматривала 12 видов оперативно-розыскных мероприятий (ОРМ). Направляясь к своим новым сослуживцам, Макаров вспоминал, как под руководством Ивана осваивал эти заповеди оперативника. Самым коварным у них по праву считался вид ОРМ с вполне благозвучным названием «следственный эксперимент». Беда в том, что для тех подразделений, которые борются с экономическими преступлениями и в милицейском обиходе именуются «обэновцами», следственный эксперимент единственный способ разоблачить взяточника. Заключается он в том, что к человеку, которого подозревают во взяточничестве, приходит, скажем, нуждающийся в определенной услуге предприниматель и предлагает за нее определенную сумму денег. Разумеется, все купюры соответствующим образом помечены. Казалось бы, осталось лишь схватить подлого мздоимца на месте преступления. Но тут-то и оказывалось, что вся операция напоминала прогулку по лезвию ножа, ибо этот злополучный «следственный эксперимент» подпадал под статью 33, часть 4 Уголовного кодекса, объясняющую тупым обэновцам, что подстрекатель считается соучастником преступления. А в комментариях к УПК «эксперимент» и вовсе именуется провокацией. Вот и лови после этой юридической казуистики взяточников!

Мимо Сашки промелькнул тезка Кондратьева — баскетбольного роста капитан Савельев из отдела по борьбе с организованной преступностью. Кстати, он как раз и был одним из потерпевших: схватил чиновника префектуры с пачкой вожделенных зеленых купюр, а златоуст адвокат сумел убедить суд, что виноват сам ретивый капитан Савельев, спровоцировавший взятку. Бедняга Иван Андреевич целый год работу адвокатов характеризовал лишь с помощью ненормативной лексики. Хорошо еще, что начальство, учитывая его прошлые заслуги, ограничилось переводом излишне ретивого капитана в «убойный отдел». Ну, а все сотрудники, встречая его, неизменно пели: «никогда ты не будешь майором»… Сашка невольно промурлыкал пару нот из популярной песенки Высоцкого, чем вызвал полный ненависти взгляд капитана, впрочем, через секунду он исчез за дверью какого-то кабинета, а Макаров задумался, на каком из двенадцати видов ОРМ ему остановиться.

«Подворовый обход» в поисках свидетелей он для себя сразу исключил, но зато не мешало бы для начала разыскать машину, перевозившую взрывчатку. Судя по заключению экспертов, для взрыва такой мощности ее потребовалось немало — в руках не перенесешь. Гексогена использовали немного — слишком дорогой. Аммиачная селитра мощностью уступает тротилу, но зато дает более протяженное действие.

— Наверное, возили в мешках из-под сахара. — Сашка захотел показать свою осведомленность эксперту и неожиданно был при изрядном стечении милицейского народа поставлен на место.

— Вы, уважаемый господин стажер, — усмехнулся эксперт, — насмотрелись телевизионных передач. Это из «ящика» только и слышишь: «Взрывчатка доставлена в мешках из-под сахара…» А на самом деле мешки не были маскировкой. Сахар, дорогой мой, нужен, чтобы эффективней проходил процесс горения. Вот так-то!

Но Макаров тогда не обиделся — ведь в основном ученый муж подтвердил его предположение: нужное количество взрывчатки можно было привезти лишь на автотранспорте. Это в переходе на Пушкинской взрывное устройство равнялось всего 800 граммам, и его запросто можно было пронести в кейсе или хозяйственной сумке. Для взрыва дома потребовалось бы несколько десятков килограммов.

К тому времени, когда Макаров подключился к делу, оперативники уже нарыли немало. Эпицентр взрыва пришелся на подвал второго корпуса дома, в котором размещался склад ООО «Успех». Разумеется, общество с ограниченной ответственностью, занимавшееся согласно уставным документам заготовкой и продажей продуктов питания, испарилось задолго до взрыва, и склад существовал как бы суверенно. Исправно заготавливал продукты питания, но, понятное дело, документы о его активной и полезной для общества деятельности искать было бесполезно, как не удалось обнаружить и ни одного сотрудника. Миронов Валерий Андреевич, который числился руководителем ООО «Успех», в данный исторический период в природе не существовал, закончив свое земное существование два года назад от инфаркта.

«Интересно, — подумал Макаров, — сколько в Москве существует ТОО, ООО, ЗАО и прочих аналогичных организаций и предприятий, в которых все чисто?» Вопрос был откровенно риторический, и, само собой, отвечать на него не требовалось. Да и вообще отвечать на вопросы газетчиков высшее руководство предпочитало рапортами о трудовых победах на поприще профилактики преступлений. Например, после взрыва на Каширке президенту отрапортовали, что только в столице предотвращено еще 13 аналогичных терактов, обнаружено шесть тонн взрывчатки, 5 складов оружия, в ходе рейдов найдено 20 машин, числящихся в угоне, почти закончена активная проверка всех нежилых помещений. Таким успехам родной милиции оставалось только изумляться, когда раздавался очередной взрыв или падали под пулями наемных киллеров бизнесмены.

Впрочем, о кипучей жизни криминала Макаров узнавал последним — «ящик» он не смотрел, радио слушал урывками, и на чтение газет времени тоже не было. С утра до позднего вечера он бегал по гаражам и автобазам, пытаясь найти подозрительную машину, а ночами пытался привести в жилой вид однокомнатную комнатушку, ордер на которую руководство выбило для Кондратьева. По сравнению с предыдущими коммунальными метрами квартира казалась царским дворцом, но, как повелось с давних пор, сразу же после сдачи вздыбились, подобно клодтовским коням в Санкт-Петербурге, паркетные полы, отклеились и грустно обвисли обои, напоминая флаги, приспущенные в знак капитуляции, на потолках выступили подозрительные желтые пятна, словно прорвало канализацию. Диспетчер РЭУ, телефон которого Сашка знал уже наизусть, механическим голосом обещал: «Ждите бригаду…» Главный инженер советовал обратиться к диспетчеру, в свою очередь, начальник РЭУ возмущался и требовал сначала узнать, в чем дело, у главного инженера, а уже потом двигаться по инстанциям. В конце концов Макаров, как и большинство здравомыслящих квартиросъемщиков страны, понял, что соломинкой бюрократическую оглоблю не перешибешь и спасение утопающих дело рук самих утопающих, вооружился увесистой книгой «Советы начинающему мастеру» и стал, надо сказать, не без успеха, осваивать все строительные специальности.

Обучение шло такими темпами, что ко дню предполагаемого выхода друга из госпиталя квартира сверкала, словно после евроремонта.

Оставалось лишь повесить традиционный плакат на кумаче: «Добро пожаловать!», приспособить ленточку, чтобы ее перерезать, и раздобыть кошку, которая первой, согласно старинной традиции, переступила бы порог нового жилья…

Дознаватель капитан Петров оценивал Сашку цепким взглядом. По всему было видно, что капитан отчаянно завидовал своим коллегам из ГИБДД, собирающим богатую дань на улицах и площадях города с беззащитных автовладельцев.

— Понимаешь, друг, снова разбираться с тем делом — уйма времени. И зачем тебе это мочало? Все понятно и ежу — следов алкоголя или наркотиков в теле водилы не обнаружено, но выскочить на встречную полосу запросто может любой трезвенник! На то она и дорога, чтобы было полно неожиданностей…

И капитан вновь выжидающе посмотрел на незваного гостя. Его округлые, слегка навыкате глаза излучали доброжелательность и искреннее желание помочь. В глазах не была обозначена разве что цена за предлагаемую услугу.

— Будем считать, что медики не ошиблись, но шофер Николай Евдокимов с детства за рулем, даже в ралли участвовал. Не мог он так облажаться, ну никак не мог! Короче, Ватсон, тачку вы, конечно, не нюхали?

— А что, она какой-нибудь «Конкорд», чтобы техническую экспертизу год проводить? Обычная «Газель», ей бы еще пахать и пахать… Раздолбало ее основательно, можно сразу на металлолом отправлять. Мы ее в качестве наглядной иллюстрации на пост ГИБДД отволокли. Пусть водилы лучше на чужих ошибках учатся, чем в собственных похоронах участвуют.

Капитан раскатисто захохотал, вытирая сразу вспотевший лоб огромным цветастым платком.

— Как у нас говорят: «Быстро едешь — медленно понесут»…

— Значит, посмотреть машину можно?

— Поспешите, а то скоро из нее новую начнут клепать. Надеюсь, мы не потребуемся. Кстати, а чего это ваше ведомство этой тачкой заинтересовалось, в угоне, что ли?

В глазах капитана уже не было никакой материальной заинтересованности, вместе с ней пропал и всякий интерес к посетителю.

«Исследование материально-технической части предложенной на экспертизу машины марки «Газель», МО 68–76, 96-го года выпуска показало, что авария произошла из-за подпила тормозного троса, это и повлекло его разрыв…»

Макаров в третий раз перечитал заключение экспертизы — не пропустил ли чего? Но новой информации обнаружить не удалось, хотя и прочитанного было достаточно — «зачистка» началась. Убрали вольного или невольного участника подготовки взрыва и теперь примутся за свидетелей, сомнений в этом у Сашки не было.

Он не догадывался лишь, что и его поставили в очередь, и она была далеко не последней.

9

Стул, который предложил Дине Кондратьев, хранил тепло многочисленных посетителей. Поскольку Иван оказался единственным сотрудником милиции, проживавшим во взорванном доме, забота руководства носила характер стихийного бедствия. Щедрые подношения и официальные знаки внимания следовали один за другим (даже фотографию повесили на Доске почета. Оказывается, порой быть рядовым квартиросъемщиком уже героический подвиг).

Если бы художник решил изобразить мифический рог изобилия, то лучше всего рисовать его было с тумбочки Кондратьева. Удивительно, сколько могло вместить примитивное изделие безвестного цеха по изготовлению мебельного ширпотреба! Ветчины и колбасы Черкизовского мясокомбината, черная икра из Астрахани и красная с далекой Камчатки, апельсины из Марокко соседствовали с крымским виноградом и душистой «антоновкой» из Подмосковья, нижний этаж тумбочки заполняли банки с домашними соленьями домовитых милицейских жен. Иван поставил на довольствие всех обитателей травматологического отделения, включая медперсонал. Но рука дающая не скудела, и пришлось оккупировать заодно все холодильники, имевшиеся на этаже, перепадало кое-что и тумбочкам соседей.

— И скоро мы станем на крыло? — одними глазами улыбнулась Дина, наблюдая, как Иван, болезненно скривившись, пытался достать из тумбочки румяное чуть ли не килограммовое яблоко.

Догадывается она или не догадывается, что «нестерпимая боль» симуляция чистой воды, думал Иван. Ее прихода он всегда ждал с особым нетерпением. Он давно свободно передвигался по палате и дефилировал по коридору, именуемому больными «Бродвеем», однако, заприметив стройную фигуру женщины, мгновенно нырял в кровать — вдруг, увидев его здоровым, Дина прекратит свои визиты? Иван все еще боялся зыбкости и недолговечности их отношений и, пугаясь этого, старался насколько возможно их продлить.

Иван наконец дотянулся до яблока и протянул гостье. Он понимал, что их первая встреча не была случайностью, но думать об этом, а тем более заговорить о своих подозрениях — да не дай бог! Ему даже хотелось поблагодарить того неизвестного человека, кто дал такое задание, ведь, может, благодаря ему она и обратила внимание на скромного майора милиции. Так пускай все остается как есть. Главное, чтобы неловким словом не нарушить зыбкое счастье недолгих встреч. И, конечно, он не подозревал, что похожие мысли не выходят из головы Дины.

Как и многим женщинам, ей казалось, что все важные решения она принимает сама, ее уверенность в этом передавалась подругам, и они считали ее одной из тех, кого в народе называют «кузнец своего счастья». Так сказать, «железная леди», которая, не задумываясь, коня на скаку остановит и не побоится войти в полыхающую избу. Но на самом деле все обстояло иначе. Она, подобно большинству людей, плыла по течению, просто тот самый «миг между прошлым и будущим», называемый жизнью, был благосклонен к ней. И спокойствие ее жизни не поколебало даже рождение Петьки. Она не любила его отца Валеру, да и какая настоящая любовь на четвертом курсе? Игры обезумевших гормонов! Выскочила замуж, чтобы не нервировать мать, воспитывавшую ее в гордом одиночестве и совсем не собиравшуюся становиться еще и бабушкой-одиночкой. «И вообще, кто сказал, что для счастливой семейной жизни необходима любовь? — размышляла Дина. — Стерпится — слюбится».

И только после рождения Петьки она поняла неправоту народной мудрости, тем более что молодой супруг взвалил на ее плечи не только заботу о воспитании сына, но даже сугубо мужскую обязанность кормильца, добывающего для семьи в поте лица хлеб насущный. Сейчас она думала, что именно это обстоятельство и заставило ее расписаться на бумажке, которую ей подсунул на выпускном вечере полковник ФСБ. Работа в престижной фирме позволяла не думать о деньгах и без сожаления разорвать узы Гименея, к безграничной радости матушки. А что касается сомнительной чести быть секретным агентом, так никакой работы от нее до сих пор и не требовали. Она невольно вспомнила однокурсника Славку Лебедева, который в свое время неожиданно для всех решил вступать в партию. Оправдывал он это весьма оригинально: «Ребята, ну кто у нас в факультетской партгруппе? Сплошные карьеристы и мелкие подонки. Так должен же быть хоть один приличный человек». Разумеется, кто-то «стукнул» о такой странной причине вступления в КПСС, и его не приняли. Впрочем, через полгода все начали поспешно сдавать свои партбилеты.

Приказ познакомиться с майором милиции был неожиданным, но еще более неожиданным было все последовавшее за этим. И хотя она никоим образом не была связана с кошмарным взрывом, унесшим больше сотни человеческих жизней, Дина невольно чувствовала себя причастной к трагедии, и это заставило внимательней присмотреться к человеку, с которым связала ее судьба. Теперь та злосчастная бумажка, подписанная ею много лет назад, поставила ее в положение «подсадной утки». Сделала предательницей в отношении человека, становившегося ей с каждым днем все более близким. Признаться во всем значило потерять Ивана навсегда — в этом не было сомнений; случись такое несколько дней назад, она почувствовала бы лишь облегчение, но теперь все внезапно изменилось, и от одной мысли, что такое может произойти, у нее перехватило дыхание.

Продолжать скрывать свою роль — это неизбежно приведет к новой лжи, новому предательству. Дина чувствовала себя крошечным зверьком, угодившим в коварную ловушку.

Вот так они и играли в детскую игру, правила которой требовали: «да» и «нет» не говорить…

— Что нового на воле? — Иван даже покраснел, задав такой банальный вопрос.

XX век наводнил потоком информации даже камеры смертников. Более того, люди, прикованные к больничным койкам, поглощали телевизионных новостей намного больше, чем толкающиеся в дебрях рыночной экономики горожане. В палате Кондратьева плоский экран японского «ящика» не угасал и во время «тихого часа». После взрыва, разрушившего жилье Ивана, мэр, как и два года назад, сразу заговорил о «чеченском следе», заверил, что меры по укреплению охраны зданий уже приняты, но надо и самим жильцам усилить бдительность. Президент, в свою очередь, выступая перед журналистами, потребовал не объявлять террористами весь народ, терроризм не имеет национальности. И заявил, что необходимо закончить в ближайшее время войну на Северном Кавказе, разгромив «гнездо бандитов», и признал таким образом, что «гнездо» все же принадлежит одному народу. МВД обклеило Россию фотороботами предполагаемых организаторов взрывов. Силовые министры клялись, что в кратчайшие сроки все они будут найдены и предстанут перед судом, поскольку расследование находится под личным контролем главы государства. Если так пойдет дело, думал Иван, то скоро под контролем президента окажется не меньше «висяков», чем у какого-нибудь бедняги начальника УГРО.

— Сообщаю главную новость, — прервала его размышления Дина. — Лечащий врач обещал завтра отправить тебя домой. Я, наверное, пришла кстати — на твоей сорочке не хватает пары пуговиц. Давай разоблачайся, у современной женщины всегда иголка и нитка наготове, так сказать, на боевом дежурстве…

Иван, с тоской понимая, что его рубашка отнюдь не такой белизны, как на рекламах знаменитого «Ариеля», принялся покорно раздеваться.

— Слушай, подорванный, — в самый щекотливый момент стриптиза в беседу вмешался сосед по палате капитан Трефилов. Бедняга в погоне за грабителем прыгнул с третьего этажа, и в результате оба «каскадера поневоле» оказались на больничных койках. Правда, в разных больницах. Загипсованная нога Трефилова не мешала ему подсмеиваться над старшим по званию. — Наша гостья принесла тебе радостную весточку: завтра на выход с вещами. Ты свой срок отмотал, а мне еще до звонка здесь проживать. Деловое предложение — махнемся койками! Мне у двери валяться уже невмоготу: сквозняки гуляют, и выздоравливающие в коридоре шумят, как танки на параде! Сам знаешь, у нас бюрократия процветает: тебя выпишут, а койку новенькому отдадут.

— Не темни, Баба-яга, костяная нога, насчет сквозняков. Признайся лучше, что глаз положил на мою тумбочку! Впрочем, я не возражаю, не машину же заказывать для перевозки.

— При чем тут тумбочка, я же говорю — сквозняки! Соплями исхожу… — снова затянул свое Трефилов.

— Ну чего зря стараешься, и так уже уговорил.

Капитан радостно запричитал и запрыгал по палате, перетаскивая свои постельные принадлежности на кровать благодетеля. Дина тоже не осталась в стороне, ловко застелила постель и даже украсила легендарную тумбочку букетиком невесть откуда появившихся голубеньких васильков. С ее приходом скромная казенная палата травматологического отделения сказочно преобразилась в уютную жилую квартиру.

— Сорняки, а смотрятся миленько, — оценила Дина цветы, и глаза ее сменили цвет, превратившись из светло-зеленых в голубые. Она еще раз критически осмотрела проделанную работу, положила на новую кровать Кондратьева его реанимированную рубашку и заспешила:

— У меня еще сегодня три деловые встречи.

— Дина, не забудь: завтра мне на выход. Так что сразу два повода — выздоровление и новоселье. Макаров в новой квартире холодильник продуктами забил. Поможешь разобраться?

— А лишней не буду? У тебя ж, наверно, половина Петровки соберется.

— Утечки информации не допустим. Будем только втроем.

— Тогда договорились!

Ночью Кондратьев спал плохо. Он ворочался с боку на бок, пробовал спать на спине, считал до тысячи — ничего не помогало. Отчаявшись, он лежал часа три с открытыми глазами, наблюдая за игрой теней на потолке.

В конце концов он влез в тапочки и пошлепал к дежурной сестре выпрашивать снотворное.

— «Не спится, няня, здесь так душно…»

— Чего-чего? — Девушка тяжело подняла голову с толстенного кондуита, который использовала в качестве подушки. Она-то не страдала бессонницей.

— Александр Сергеевич Пушкин. «Евгений Онегин». Глава не помню какая. А пришел к тебе, красавица, поскольку заснуть не получается… — неожиданно для себя стихами заговорил Иван.

— Как же — не получается, когда к вам в палату приходил врач, какой-то укол вам делал.

— Мне? Не стыкуется, совсем не стыкуется! Допускаю, что мог на полчаса задремать, так сказать, вырубиться, но когда в тебя шприц всаживают, тут, извините, любой проснется…

— Значит, здорово вырубились. — Сестра разгладила лицо и уже казалась весьма бодрой. Это старикам приходится тратить много времени, чтобы разгладить свои морщины. — Он с вами о чем-то говорил, прежде чем сделать инъекцию.

— Постой, постой… Уж не Трефилову ли он удружил?

— Так вы же возле окна спите?

— Никак нет. Мы с капитаном поменялись, я переселился к дверям, поближе к выходу.

— А я, дура, об этом не знала! Показала врачу на вашу койку и побежала на свой пост. Там как раз телефон зазвонил, должно быть, ошиблись номером. Я трубку подняла, а там уже гудки…

— Забавно, будем считать, что Трефилов расплатился за более приличное место в палате, — улыбнулся Иван.

Получив упаковку снотворного, он, не обращая внимания на протест окончательно проснувшейся сестры, заглотил разом три таблетки, на ватных ногах дотащился до постели и рухнул на нее, едва успев скинуть тапочки.

Под утро ему приснилось, что они с Макаровым и Диной переставляют мебель в новой квартире. Понятно, командовала операцией Дина. Она распоряжалась, куда поставить торшер, где установить книжный шкаф, и даже во сне Ивану стало стыдно за скудность своей библиотеки. Недостаток книг он компенсировал тем, что расставил на полках шкафа наиболее часто употребляемую посуду — стаканы, тарелки с эмблемами вагона-ресторана Ярославской ж. д. и целую коллекцию штопоров.

— Придвиньте носилки ближе к кровати, — командовала Дина голосом дежурной сестры. Это удивило Ивана, и он открыл глаза.

Палата была забита народом, как во время утреннего обхода главного врача. Кондратьев взглянул на часы — не было еще и семи, для обхода рановато.

— Я хотела измерить температуру, и вот… — Сестра вытерла выступивший на лбу пот и взглянула на растерянное лицо лечащего врача. — Пока рано еще делать выводы. Смерть, видимо, наступила где-то часа два назад.

Только теперь Иван увидел носилки возле своей бывшей кровати и тело Трефилова, которое санитары накрывали белой простыней.

— Как это случилось? Мы же с ним разговаривали несколько часов назад. Трефилов ни на что не жаловался!

— Конечно, смерть неожиданная, но даже у смертельно больных людей она наступает, когда ее не ждут… На улицах городов мира ежегодно умирают от остановки сердца десятки тысяч абсолютно здоровых людей. Этот феномен так и называют — «внезапная смерть». Не исключено, что мы имеем дело именно с таким случаем.

И врач снова склонился над телом Трефилова.

Дина стремительно ворвалась в палату и бросилась к носилкам. Санитар пытался остановить взволнованную женщину, но тщетно. И в этот момент боковым зрением она заметила Кондратьева.

— Ваня, слава богу, ты жив! Я собиралась ехать в госпиталь. На всякий случай позвонила, а меня дежурная как обухом по голове: «В палате ЧП, больной умер!»

— Черт знает что! — возмутился врач. Снял зачем-то очки и начал их тщательно протирать. — Кто дал право давать ей такую информацию?

— Это же мог быть ты, — все не могла успокоиться Дина. — Должен быть ты!

И неожиданно Иван понял, что Дина права — охота на него продолжается. Правда, таких слов не было сказано, но как она догадалась, что бедняга Трефилов принял смерть за него, Кондратьева?

И словно прочитав его мысли, Дина кивнула на дверь, ведущую в коридор, приглашая выйти, чтобы поговорить без свидетелей. Их разговор затянулся. Начали они его, прогуливаясь по пустынному в ранний час «Бродвею», а затем, когда санитары и врач ушли, возвратились в палату.

— Теперь ты, Ваня, все знаешь. Если можешь простить — прости. Главное, поверь — я ничего не сделала. Я ничего не могу сделать такого, что могло бы принести тебе вред…

— Ну, не волнуйся так, мы живы, значит, прорвемся. — Иван прижал Дину к груди и чуть не задохнулся от внезапно нахлынувшей нежности к этому беззащитному и самому родному человеку.

Он понимал, что после ее рассказа опасность грозит уже им обоим. Ну что ж, как говорится, обстоятельства выше нас, но судьба пока благосклонна к нему, и важней всего не допустить ошибки. Враг оказался не только сильным, но и коварным. Пытаться достать Кондратьева на больничной койке мог только безумец или человек, уверенный на сто процентов в своей безнаказанности. Теперь Иван знал, что безопасность ему никто и нигде не может гарантировать, да и кому он мог открыться, разве что Сашке Макарову? И в какой же момент он перешел дорогу такому могучему ведомству? Конечно, полковник Сычев — это еще не вся ФСБ и даже не отдельное ее подразделение, но от этого опасность не становилась меньше. Даже наоборот, увеличивалась.

— Еще доживем до понедельника, а пока давай собирать пожитки и гоним отмечать мои праздники.

— И поминки по капитану…

Да, грустно начинался день выписки майора Кондратьева из госпиталя.

— Что там за радостные крики? — Дина высунулась из окна.

На асфальте пританцовывал, размахивая руками, Сашка Макаров, а рядом с пешеходной дорожкой, по которой не раз прогуливался за время болезни Иван, гостеприимно распахнул дверцы «жигуленок».

10

— Нет, вы не поняли. — Девица в кожаной куртке походила на одну из столичных фанаток Земфиры, но раскатистое «г» и скороговорка выдавали ее украинское происхождение. — Я что, совсем у мамы дурочка! Конечно, я к вам прибежала бы сразу же, тильки меня предки увезли к родственникам в Харькив.

— Так тебя же никто и не обвиняет. Свой гражданский долг ты выполнила гарно. — Макаров улыбнулся. — В милицию пришла, поскольку владеешь информацией. Вот и излагай свою информацию.

— Я уже пояснила вашим товарищам, что горбатилась в этом самом «Успехе» уборщицей. Поступила в техникум, а грошей нема. Еще и за хату надо платить, а у вас, москалей, за каждый метр бакс надо выкладывать. Вот и устроилась. Они объявлений не вывешивали, я сама к ним заскочила, чтобы, значит, предложить свои услуги. Ну, подумали-подумали и назначили меня уборщицей.

— А чего это они так долго думали?

— До меня у них убиралась бухгалтерша. Я так бачу — не хотели они лишнего человека принимать. Так это любой на их месте тоже сто раз бы подумал, прежде чем из своего кармана гроши отдавать! Правильно?

— Правильно, правильно… И сколько же людей всего в этой фирме работало?

— Двое: бухгалтерша, моя тезка — тоже Мария. Только меня звали Машей, а ее Марией Васильевной, и заведующий складом Виталий Сергеевич.

— Фамилий не знаешь?

— Какие фамилии! Я в шесть утра приходила, убиралась — и привет.

— Ну, может, в ведомостях на зарплату видела?

— Вот еще — ведомости! Мне Мария Васильевна наличными выдавала. Да еще главный иногда наведывался. Странный мужик! Высоченный, прям коломенская верста, и все на мотоцикле. Представляете, президент компании — так его звали — и на тарахтелке. Я так понимаю, ему по штату «мерс» полагался какой-нибудь, а он… Я его в лицо и не видела, всегда в черных очках.

Да, информация у Маши была скудноватой. Но сотни опрошенных и такой не обладали. Что поделаешь, на безрыбье и рак рыба. Понятное дело, все эти имена-фамилии — липа. Можно себя хоть Путиным обозвать и даже паспорт соответствующий организовать. Про бухгалтершу и завскладом знали только одно — они испарились еще до взрыва. Вполне вероятно, что они и не знали о готовящемся акте. Нынче рекламами с приглашением на работу вся Москва обклеена сверху донизу. Устроились на фирму, оклад устраивал, а потом это ЗАО обанкротилось к чертовой матери. Сотрудникам — выходное пособие и прости-прощай! То, что потом произошло, они никак не связывали с родным «Успехом», а если что и заподозрили — их тем более теперь днем с огнем не найдешь. Кому хочется по доброй воле в милицию идти? Одним словом, иголку в стоге сена легче отыскать…

— А знаете, я однажды у нашего президента спросила, чего это он на мотоцикле катается. А он засмеялся и говорит: нынче по Москве до нужного места быстрее пешком дойти, чем на машине. Ну, а мотоцикл всегда преимущество имеет.

Сашка представил себе, как будут выглядеть развешанные по Москве фотороботы президента ООО «Успех»: черные очки в пол-лица и мотоцикл. Хотя бы марку этой тарахтелки знать. Но что поделаешь, для большинства женщин и автомобилестроение также остановилось на «Запорожцах» и «Жигулях». К счастью, племянник Маши, который провожал ее в милицию на предмет выполнения гражданского долга, был не в пример тетке продвинут в технике.

— Он на «Харлее» ездил. Машина клевая! Конечно, Шумахер бы на нее и за миллион баксов не сел, но для Москвы вполне уровень. — Парнишка, которому минуло лет пятнадцать, тяжело вздохнул. Видимо, для него «Харлей» тоже был пределом мечтаний.

Все-таки интересное существо человек. Только что Макаров считал, что загнан в тупик — подумаешь, узнал марку мотоцикла, этих «Харлеев» тысячи, а все же полегчало. Какой-никакой, а лучик света в конце туннеля.

— Раз ты такой наблюдательный, может, и номер запомнил?

1

Художники-пейзажисты XVII в.

Content

Ребров Юрий Нестерович Пуля не дура

Три пули для вице-губернатора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Посейдон

Версия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Глаза напротив

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

1