Ратникова Дарья

Родная

ЧАСТЬ 1. Чужой дом. (начало)

Наталья (лат.) — родная

I

Ишмак шёл по лесной тропинке тёмным холодным вечером. Моросил мелкий весенний дождик, небо затянуло серыми тучами, а он, наконец-то, вынужден был признаться самому себе, что заблудился. Видимо, свернул не на ту тропку, когда начало темнеть. Вообще, он рассчитывал попасть в Рогод засветло, но теперь ничего не поделаешь — придётся ночевать в лесу. Если повезёт и он, наконец, выберется отсюда, то, может, и в какой-нибудь деревне. Если же нет, то надо будет искать сухое место где-нибудь под ёлкой.

Он шёл молча, меся ногами прелые прошлогодние листья и подтаявший снег. Вот так же когда-то давно, только в осеннюю грязь он уходил в поход против сердов. Знать бы ему тогда, чем он закончится… Сколько он обрёл и как много потерял. Тринадцать лет прошло, а он всё не может забыть…

Ишмак вздохнул и поднял голову. Между деревьями мелькнул слабый свет. «Может быть там, деревня?» — подумал он и ускорил шаг. И правда, вскоре он вышел к небольшому поселению. Он не знал названия, не знал, где находится сам, но надо было где-то ночевать, и он решительно постучался в один из домов.

На стук ему открыл мужчина. Осмотрев его, он тут же захлопнул дверь. Но за этот короткий миг ошеломлённый Ишмак успел его рассмотреть. Это был серд! Значит, он случайно перешёл границу. И вместо Рогода, в который он отправился в этот раз другой дорогой, попал в Сердию. Ишмак не знал, что граница так близко. Хотя, вспомнил он, в Рогоде стояли воины всегда, когда он приезжал туда. Оказывается, они охраняли границу.

Но что же ему делать? Может быть кто-нибудь пустит его переночевать? Нет, вряд ли. Бара, да к тому же мужчину и накануне войны. Но всё же, пройдя ещё чуть-чуть, Ишмак, открыв калитку, постучал в дверь одного из домов. На стук открыла женщина. Уже немолодая, она выглядела ещё старше из-за морщин, которые говорили о тяготах горя и одиночества, перенесённых ею.

— Да? — полувопросительно, полувыжидательно сказала она.

— Не могли бы Вы пустить меня переночевать? Я очень устал и, кажется, заблудился. Что это за деревня?

— Распутье. А куда же Вы направлялись в такую погоду? — Недоверчиво спросила женщина. Видимо она ещё не успела разглядеть, что он бар.

— Я шёл в Рагод — это в Барии.

— Так Вы бар! Понятно… — женщина вздохнула, наконец рассмотрев его. Ишмак подумал, что вот сейчас его точно прогонят. И когда последовало приглашение войти, он оробел, не ожидая его.

II

Через полчаса он сидел в уютной кухоньке у печи и пил горячий чай, благодаря Создателя и Ирину Григорьевну (ту женщину, что открыла ему). Она же устроилась напротив и внимательно рассматривала его.

Ишмак не был красив, даже по меркам баров, а уж для сердов тем более, однако была в нём какая-то иная красота, внутренняя. Он выглядел, пожалуй, как и все бары: рыжие волосы собраны в хвост; зелёные глаза, тёмная кожа. Лицо худое с тонкими губами и нос с горбинкой. Не самая лучшая, конечно, картина. Однако он казался существом из другого мира благодаря какому-то неземному благородству, а ещё усталости, которые отражались, как в зеркале, на его лице. И, несмотря на тёмную кожу, он был очень бледен. А появлявшаяся иногда на его губах улыбка делала его по-своему красивым и даже одухотворённым, словно светившимся иным светом.

— Вы в Распутье впервые? — спросила Ирина Григорьевна, прерывая затянувшееся молчание.

— Да. — Ишмак мучительно пытался вспомнить, откуда ему знакомо название «Распутье». Да. Это было тринадцать лет назад.

«Моя жена и сын живут в Распутье, на границе Барии и Сердии, — эхом в голове отдались слова Арсения, — Дышаковы их фамилия».

— А Вы не знаете Дышаковых? — спросил он у Ирины Григорьевны и не удивился, услышав ответ: он ожидал его.

— Я — Ирина Дышакова. А кто Вам нужен?

Ну как ей сказать, кем её муж был для него?

— Я знал Вашего мужа, я знал Арсения, — уже тише повторил он.

В комнате повисла неловкая тишина.

— Что Вы знаете о нём? — нарушила молчание Ирина Григорьевна. — И откуда?

— Он был моим другом. Слушайте…

Ему надо было всё это вспомнить и рассказать. Постоянно сбиваясь, перескакивая с одной мысли на другую, он всё-таки рассказал Ирине Григорьевне то, что знал.

…Это было в Третью войну. Он тогда находился в одном из отрядов баров и сражался вместе с ним против сердов. И вместе со своим же отрядом попал в плен к Саше. Саша тогда командовал где-то четвертью армии сердов — должность весьма почётная… Их поселили к воинам под охрану. Его с Мареком — к Арсению. Так они и познакомились. Потом сдружились. Когда на Сашину армию напали, Ишмак не знал, на какой ему быть стороне. Но всё разрешилось без его участия. Сашина армия была разбита. Арсения и ещё нескольких «непокорных» Дарк (военачальник баров) приговорил к смерти. Арсения пытали, в надежде узнать местонахождение чертежей смертельно опасного оружия, но тот ничего не сказал. Его казнили, а он, Ишмак, стоял и смотрел, будучи не в силах ничем помочь. А потом была эта отвратительная комедия Дарка с чистыми листами, которая ему почти на сто процентов удалась. И вот он изгой, и Дарк следит за каждым его шагом…

Он закончил. Ирина Григорьевна сидела, уронив голову на руки. Наверное, она плакала. Он смущённо отвернулся. Через какое-то время она успокоилась и продолжила разговор.

— Я Вам верю. Мне хочется Вам верить. Но было ли всё так, как Вы рассказываете — это вопрос, ведь я о Вас много слышала и только плохое.

— Я понимаю, — сказал Ишмак. Он видел, что измученной болью душе Ирины Григорьевны хочется верить его рассказу. И он вытащил из внутреннего кармана на груди медальон в виде сердца и кольцо, похоже на обручальное и положил их на стол. — Вот подтверждение моим словам, если можно так сказать. Узнаёте? — Он обернулся к Ирине Григорьевне. Она с изумлением и радостью смотрела на эти вещи, как на что-то очень ценное.

Наконец, она заговорила, и голос её дрожал.

— Значит Вы и правда были его другом. Я возьму их?

— Конечно. Берите. Они Ваши по праву.

Ему было очень тяжело расставаться с вещами Арсения. Наверное, Ирина Григорьевна это поняла.

— Возьмите себе что-нибудь на память о нём, — предложила она.

— Если позволите, я возьму этот медальон.

Ирина Григорьевна открыла его. На неё смотрели два миниатюрных портрета — она молодая и молодой Арсений. А над ними переплетённые лежали их волосы. Какие они были тогда молодые и счастливые… Как это было давно…

— Вы открывали его? — Спросила она.

— Давно, после самой его смерти.

— И Вы не узнали меня?

— Поначалу нет. Хотя потом мне показалось, что я Вас где-то уже видел.

— Что ж, возьмите медальон. Это будет лучшая память о нём. У меня есть ещё один такой же. Один был у него, один — у меня. Мы сделали их перед расставанием. — Ирина Григорьевна помолчала немного, пытаясь справиться с собой, а потом добавила. — Я вижу, чувствую, что Вы действительно были ему другом… А сейчас — спать. Мой сын пока в отъезде, будете спать в его комнате.

Ишмак с удовольствием согласился. Он устал, а завтра его ждала долгая дорога — в Рогод и обратно домой. Лёжа в постели он долго не мог уснуть, перебирая в голове картины прошедшего дня. Ему было радостно и как-то странно, что всё случилось именно так. Не иначе как Создатель привёл его именно в этот дом, где он встретил ту, кого не ожидал увидеть и вспомнил то, о чём хотел забыть.

III

Утром он проснулся, когда за окном было уже светло, а встав, почувствовал сильную слабость, голова горела огнём.

«Ну вот, только заболеть не хватало», — подумал обречённо Ишмак. Он хотел купить всё, что ему надо в Рогоде, узнать последние новости, навестить Марека и вернуться домой непременно до начала войны. А теперь… Война на пороге, а он болен. Как всё некстати!

В дверь постучали. Вошла Ирина Григорьевна.

— Доброе утро, Ишмак. Пойдёмте завтракать.

Ишмак двинулся было вслед за ней, но, не сделав и двух шагов от кровати, почувствовал, что теряет сознание. Он, казалось, летел в бездну, и конца этому не было.

Он очнулся на кровати в какой-то комнате. Воспоминания о случившемся возвращались медленно, слишком медленно. Мысли путались. Наконец, он понял, где он находится. Та же комната, та же кровать. Наверное, он упал на неё, потеряв сознание. Ирина Григорьевна только подоткнула под него одеяло. Интересно, сколько времени прошло, пока он был в беспамятстве? Он попытался сесть, но не смог даже поднять голову. Все мышцы ныли, а перед глазами плыли чёрные точки, когда он пытался их открыть.

— Лежи, лежи! Куда ты? — Вдруг услышал Ишмак голос Ирины Григорьевны. Он не знал, давно ли она тут находится, и сколько он уже лежит так без сознания. С трудом открыв глаза, он увидел неясный силуэт рядом с постелью.

— Но как же я пойду? Мне же идти надо! — Он попытался чётко выговорить эти слова, но вырвался только тихий хрип.

— Куда ты пойдёшь в таком состоянии? Лежи! Пока не выздоровеешь, никуда тебя не отпущу. На лучше, выпей! — И Ирина Григорьевна протянула ему что-то обжигающе горячее. Ишмак взял кружку и глотнул — это был чай с малиной. Он вдруг вспомнил тепло маминых рук и вкус малинового варенья и почувствовал, что по щекам текут слёзы. Он отставил кружку и неловко отвернулся.

Эти воспоминания ошеломили его. Ведь ему было, наверное, года три, когда его забрали у матери и поместили в специальную школу будущих воинов, где его никто и никогда не приходил навещать. Он не знал, что стало с матерью. Он никогда её больше не видел.

…Ишмак не заметил, как Ирина Григорьевна тихо ушла, оставив на столе кружку с недопитой малиной. Потом он погрузился в зыбкий болезненный сон, сквозь который он слышал чьи-то шаги и голоса. Очнулся он, лишь когда дверь тихо приоткрылась. Снова вошла Ирина Григорьевна.

— Я принесла тебе питьё и немного еды.

— Спасибо, — прохрипел он.

Она поставила поднос с едой на стол и собралась уходить. Тут Ишмак заметил, что из проёма двери выглядывает любопытное личико.

— Наташа, хватит дурачиться! — Резко сказала Ирина Григорьевна, перехватив взгляд Ишмака.

Тут же на пороге комнаты появилась девочка. На вид её было лет двенадцать-тринадцать.

— Моя дочь — Наташа, — сказала Ирина Григорьевна, — Арсений не успел увидеть её.

Девочка настороженно и, вместе с тем, с любопытством рассматривала Ишмака. Она словно хотела что-то сказать, но не решалась. Дождавшись, пока выйдет мать, Наташа тихо выскользнула вслед за ней. И до Ишмака донёсся её смех.

Вот, значит, как! Ишмак был ошеломлён. Оказывается, у Арсения была и дочь, только он уже никогда об этом не узнает.

Часть 1 Чужой дом (06.06)

IV

И вскоре Ишмаку представился случай познакомиться с Наташей. В дверь тихо постучали, и он увидел девочку. На этот раз она пришла одна. Получив разрешение, девочка неловко вошла в комнату и остановилась. Видно было, что её снедало любопытство и вместе с тем она боялась чужого человека.

— Садись, Наташа, — улыбнулся ей Ишмак.

Она села. Пока длилось молчание, он успел рассмотреть её. Девочка, как девочка. Пожалуй, отличало её от остальных девочек этого возраста слишком умное выражение на лице, а ещё какая-то совсем детская открытость. Все мысли и чувства, вспыхивавшие в душе у Наташи, сразу отражались на её лице.

— А… А как Вас зовут? — нарушила вдруг она молчание, преодолев свою робость.

— Ишмак.

— Какое странное имя! Оно барское?

— Да. Правда я не знаю, кто мне его дал, но меня так все называли, сколько я себя помню.

— Как это — не знаете? — уже осмелев спросила Наташа, — Разве Вам не мама его дала?

— Нет. Свою маму я почти не помню. В три года меня забрали в школу воинов, и я её больше никогда не видел. — Ишмак замолчал.

— А что Вы там в этой школе делали? — спросила Наташа, беспокойно вертясь на стуле. Ишмак видел, что ей было интересно.

— Нас учили немного писать, читать и считать. Но больше — воевать. С детства мы должны были уметь обращаться с оружием. Никаких игр — только тренировки и тренировки. Потом в тринадцать лет нам давали личного наставника, который в зависимости от возможностей каждого, обучал нас дополнительным премудростям. Моего наставника звали Дарк…

— Дарк?! — встрепенулась Наташа, — Это тот, что сейчас управляет войсками баров?

— Да, тот самый.

— И он Вас учил сражаться, чтобы потом убивать сердов?

— Нас всех этому учили, Наташа. — Мягко сказал Ишмак.

— Но почему? — Она вскочила со стула. — Почему Вы тогда не там, не с ними?

— Потому что после встречи с твоим отцом я многое понял.

— А Вы правда были ему другом? — Расскажите мне про отца, я его совсем не знаю.

— Что тебе сказать? Да, я был ему другом. Я попробую тебе рассказать о нём. Он вообще был лучшим из всех, кого я когда-либо знал. Он научил меня всему, что я сейчас знаю, привил любовь к древним книгам, он помог мне стать таким, какой я сейчас есть. — Ишмак видел, как при этих словах загорелись глаза у Наташи, как появилась в них гордость за отца. Эта девочка — истинно дочь Арсения. Она была умна. Ей нравилось, что он говорил с ней, как со взрослой. Недостаток жизненного опыта ей заменяла интуиция, уже в этом возрасте подсказывавшая что и кому говорить. Они проговорили довольно долго. Ишмак рассказал ей всё, что знал, а в ответ услышал:

— Ну почему люди такие злые? Почему? Зачем надо было убивать моего отца? Зачем вообще нужна была эта война?

Ишмак посмотрел на её беспомощное лицо. Ну как, как он мог объяснить этой девочке — что такое жизнь, и почему в ней случаются предательства? Почему в ней часто нет героев?

Он вздохнул и ответил:

— Это жизнь, Наташа. Это трудно понять.

— Да, Вы правы. Я пока ещё не понимаю жизни и мало о ней знаю. Хотя много читаю. Иногда я сама себе кажусь очень взрослой, а иногда совсем маленькой.

Ишмак улыбнулся этой Наташиной фразе и той важности, с которой она её произнесла.

Было в этой девочке что-то взрослое, хотя жизни она не знала совсем. Наташа была цельная, неиспорченная с доверчивой, открытой душой. Её искренность и пылкость часто смешили, но всегда вызывали тёплое чувство. Она была ребёнком, хотя и пыталась понять взрослых. И в то же время в ней самой было много того, чему можно было поучиться и взрослому.

Конечно всё это он понял и узнал о Наташе не сразу. Но и с первой встречи эта девочка вызвала в нём радость, которую он не испытывал со времени дружбы с Арсением. Ишмак рядом с ней оттаивал душой после многолетних кошмаров одиночества и боли.

V

После первого разговора Наташа стала часто заглядывать к гостю. Ишмак пока ещё не мог вставать с постели, но мог разговаривать. И они разговаривали. Он рассказывал Наташе про свою жизнь, а она слушала, усевшись в кресле у окна. Он открывал перед ней мир, но никогда не акцентировал внимание на жестокости этого мира. Пока достаточно и знания о том, что она есть. Да, в жизни всё не так, как в старинных рассказах или мечтах. Но, чтобы жить, мало рассказов о жизни, нужно самой делать шаги. А Наташа была домашним, «тепличным» ребёнком. И Ирина Григорьевна оберегала её как могла. По её рассказам выходило, что Женя — сын Арсения — был совсем другим. Он весь в отца — решительный, смелый, гордый и честный. Он вырос без особых проблем. А вот с Наташей, жаловалась она, ей приходилось тратить много нервов. Но тем больше она её любила.

Сначала (и Ишмак это замечал), Ирине Григорьевне не нравилось, что Наташа разговаривает с ним. Но постепенно она успокоилась, увидев, как его добрые и насмешливые реплики отрезвляют девочку.

«Её не научишь плохому. К ней не прилипает грязь этого мира. Так что не бойтесь — если бы я говорил что-нибудь плохое, разве она бы общалась со мной?» — как-то сказал Ишмак. И Ирина Григорьевна поверила ему.

VI

В один из дней, когда Ишмак, уже выздоравливая, сидел у окна и с легкой грустью думал о том, что скоро придётся уходить из этого гостеприимного дома, в дверь постучала Наташа.

— Можно?

— Конечно! Входи!

Она вошла, и Ишмак увидел, что она еле сдерживает слёзы.

— Что случилось, Наташа?

— Почему, ну почему они такие? — с дрожью в голосе спросила она.

— Кто они?

— Одноклассники, вообще ребята, девчонки. В школе меня все ненавидят, мама ругает — я никому здесь не нужна.

Ишмак вздохнул. Он очень хотел ей помочь, но не знал, как — он не умел утешать.

— Ну что ты говоришь, Наташа! Ведь мама любит тебя, очень любит. Разве это не главное?

— Не знаю…Может и главное… Но ведь она всё равно не хочет меня понять. Говорит, что я во всём виновата, что я плохая. Конечно, всегда я! — Наташа заплакала навзрыд, но и сквозь слёзы продолжала говорить о своей боли и обиде. — Они сегодня кидали мою сумку, все вещи поломали и испачкали. А всем хоть бы что — только я во всём виновата. Почему они так со мной? За что?

Ишмак помолчал, собираясь с мыслями, а потом предложил, чтобы утешить девочку:

— Наташа, хочешь я расскажу тебе о своей школе и о своём детстве?

— Да, — кивнула она сквозь слёзы.

Только так он мог попытаться её утешить. И Ишмак начал рассказ.

— В нашей школе был прав тот, кто жесток, кто умел и ударить и постоять за себя. И наставники это лишь поощряли. Я в детстве был довольно слабым, не умел отвечать ударом на удар. Поэтому мне всегда доставалось. Но сейчас я благодарю Создателя за то, что было так. Потому что именно тогда я начал понимать, что если мне не нравится, когда меня бьют, то и другим, наверное, тоже. Я испытал боль на себе и не хотел её причинять другим. Там же, в школе, я нашёл себе друга. Он был такой же слабый, как и я и тоже не умел отвечать на удар. Наверное, поэтому мы и подружились. Его звали Марек. Мы с ним были очень разными — как огонь и вода. Я и до сих пор не могу полностью понять его характер. Он был очень скрытным, всё держал в себе и почти ничего мне не рассказывал о себе даже в детстве. После той войны, где я встретил твоего отца, наши с ним пути разошлись. Я больше не видел его.

Наташа слушала Ишмака с интересом, забыв о своих бедах.

«Хвала Создателю, — подумалось Ишмаку, — что она ещё не знает, над чем по-настоящему надо плакать. Жизнь щадила её.»

Когда она ушла, Ишмак вспомнил Арсения. Как вживую встал он перед ним — высокий, красивый, со светлыми короткими волосами и с глубокими глазами, словно отражавшими душу. Разве знал Ишмак тогда, ступая по грязи в промозглый осенний день, что вся его жизнь изменится через какие-то несколько месяцев?

VII

Это был отнюдь не первый, но и не последний разговор с Наташей. Как-то раз он сидел в Жениной комнате, перебирая в голове обрывки своих невесёлых мыслей. Ирина Григорьевна ушла на рынок за покупками. Вдруг в дверь тихонько постучали и показалась Наташа.

— Заходи. — Пригласил он её.

Она прошла и села на стул. Было видно, что она напряжена.

— Что случилось? — спросил Ишмак?

— Там гроза. — Она показала рукой на окно и голос её дрожал.

Ишмак повернулся к окну. Действительно, надвигалась гроза и, судя по всему, сильная. От порыва ветра закачалась старая липа за окном, а в комнате потеменело настолько, что пришлось зажечь свечу.

— Ты боишься грозы? — Она не отвечала, только молча всхлипывала. Её била дрожь. — Посмотри сюда, Наташа! Хочешь, я покажу тебе, что грозы совсем не надо бояться?

Она кивнула и, подняв голову, посмотрела заплаканными глазами на Ишмака. Он подошёл к окну и раскрыл его.

— Накинь одеяло, а то мне твоя мама не простит, если простужу тебя. — Он подал одеяло девочке, а сам погасил свечу.

А гроза разыгралась не на шутку. За окном полыхали молнии, озаряя комнату каким-то сверхъестественным светом. От раскатов грома сотрясался дом. А Ишмак стоял у окна и увлечённо рассказывал:

— Посмотри, Наташа, как красива гроза, сколько в ней мощи и свободы. Для меня она была как бы напоминанием о том, что есть такие вещи, которые не подвластны никому, кроме своего Создателя. Что зло не может править вечно. Ещё в школе гроза для меня была символом освобождения, прежде всего от одиночества. Когда за окнами безумствовала буря, я чувствовал своё единство с ней и сознавал, что есть сила больше этой. И что власть Дарка не вечна…

Ишмак замолчал. Наташа больше не плакала и смотрела в окно почти без страха. Он улыбнулся, а после некоторого молчания спросил:

— А ты знаешь историю Мира?

— Ну кое-что нам рассказывали в школе, но не всё.

— Тогда хочешь я расскажу её так, как слышал от твоего отца?

Наташа молча кивнула, украдкой вытирая заплаканное лицо.

— До Катаклизма было несколько материков, — начал Ишмак, — и государств. Они начали кровопролитную войну между собой. Гибли сотни и тысячи, и тысячи тысяч людей. Такой войны ещё не знала история. Потом одно из государств применило какое-то оружие, и случился Катаклизм. После него вся суша, кроме небольшой части на которой мы сейчас живём, ушла под воду. Уцелевшие начали стекаться на неё отовсюду. Долгое время все они жили в мире. Но потом случилось Разделение. Одни из них предпочитали мирную жизнь и увлекались наукой и древними знаниями, сохранившимися после Катаклизма. Другие же любили власть и хотели жить в своё удовольствие за счёт первых. Так образовались два народа — серды и бары. Почему они так себя назвали — трудно сказать — слишком много веков прошло с тех пор. Но, возможно, по именам первых правителей. Наши народы враждовали всегда. Но бары никогда не осмеливались нападать в открытую — сердов было больше, а оружие у них — лучше, благодаря древним знаниям. Но сменилось много поколений. И вот, наконец, правитель Дарк объявил сердам войну. Это было тринадцать лет назад. Он мобилизовал всю страну на борьбу с сердами. Это случилось так давно, но я помню всё, как будто оно происходило вчера. — Совсем тихо добавил Ишмак.

— Вы помните?! Вы участвовали в этой войне! — Изумилась Наташа. Для неё это словно было откровением, хотя Ишмак и не скрывал этого. — Значит вы сражались против нас, против моего отца? Но как же так?!!

Ишмаку стало жалко девочку, когда он увидел, как она пытается понять, как можно было воевать против сердов и одновременно быть другом её отца. В её возрасте всё представлялось только чёрным или белым, другое было невозможно. А он сам… У него уже давно всё смешалось. Он смотрел на Наташу и видел, как в ней боролся интерес к нему и фамильная гордость, последовав которой, она не стала бы с ним больше общаться. Она колебалась и он, пожалев её, решил помочь ей выбрать.

— Наташа, нас заставляли сражаться. Мы были управляемой толпой, без своих интересов и мыслей. Нам приказывали, и мы подчинялись. Да, я поднимал оружие на тех, кого считала тогда врагами, даже убивал. Но за это я уже тринадцать лет расплачиваюсь.

— Я верю вам. — Серьёзно ответила Наташа, помолчав какое-то время. Ишмак не удержался от улыбки, а на душе потеплело. Для него почему-то имело значение мнение этой девочки

— А правда, что до Катаклизма у людей были разные механические вещи, самозажигающийся свет, говорящие коробочки и всё такое? Нам говорили об этом в школе, но мало и совсем вкратце.

— Правда. Но только было ещё и страшное оружие. Попади его чертежи к барам, и они вмиг бы вернулись к прошлому, к тому, что было до Катаклизма и сохранилось теперь только в книгах. Сейчас это всё кажется выдумкой. Но стоит барским учёным только взглянуть на чертежи, которые они столько лет безуспешно искали, и главный секрет не только страшного оружия, но и самозажигающегося света и многих других вещей будет раскрыт. Но приведёт ли это к чему-то хорошему — вот вопрос. Твой отец считал, что нет. Бары извратят всё и используют только во вред. Поэтому он так и не сказал Дарку, где скрыты чертежи. Об этом знал только сам Арсений, а после его смерти — я.

Наташа затаила дыхание, слушая Ишмака. А он, глядя на неё подумал, что ей можно было бы без опаски доверить местонахождение самых ценных чертежей. Она бы сберегла этот секрет. Чего-чего, а предательства от Наташи он мог бы не опасаться — настолько искренна, открыта и правдива она была. Эх. Как бы было хорошо, если бы он смог кому-нибудь передать эту ношу. Но рисковать жизнью Наташи Ишмак не мог. А ведь он устал столько лет хранить тайну. Да и вообще устал, устал жить. Его жизнь словно была пресна и пуста, в ней не хватало самой жизни. Ему иногда казалось, что для всех жизнь идёт, и лишь для него она словно остановилась, тогда, тринадцать лет назад, в тот день, когда он своими глазами увидел, как вели на плаху его друга. Тогда он просто стоял и смотрел, как слетела с плеч голова Арсения, и ничем не мог ему помочь. Он пытался проникнуть в самую страшную тайну на земле — тайну смерти и понять, как это — был человек, жил, любил, смотрел на небо, на мир и в один миг его не стало. А ведь Ишмак тоже хотел иметь свой дом, семью, уютный уголок, чтобы было, куда возвращаться из далёких странствий.

Часть 2 Марек (07.06)

ЧАСТЬ 2. Марек

I

Уже почти месяц Ишмак жил у Ирины Григорьевны. Она не гнала его, а он всё порывался уйти и никак не мог расстаться с этим гостеприимным домом. Выздоровев, он помогал по хозяйству и так старался, что Ирина Григорьевна часто ловила себя на желании, чтобы Ишмак остался подольше, хотя бы пока не вернётся Женя. К тому же Наташа при баре вела себя совсем по-другому. Она словно стала мягче и взрослее. Ирина Григорьевна видела в этом влияние Ишмака и была благодарна ему. Но видела она и другое — как бар смотрел на Наташу, и как всё чаще при её появлении, возникала у него на лице улыбка. Она была уверена в баре. Но вот Наташа… Не пришло ещё её время. А Ишмак и сам чувствовал что-то смутное, что зарождалось в его душе. Но он не понимал, да и не старался понять, почему ему так нравилась Наташа.

Как-то раз он пришёл и застал её за столом, прилежно пишущую что-то.

— Можно, Наташа? Или ты занята?

— Нет. Нет. Заходите. Я рассказ пишу. Уже почти закончила. Вот только не знаю, как он. Маме даже боюсь показывать — она всё равно не поймёт. Она видит во всём только красоту слога, но я ведь не писатель.

— А о чём рассказ?

— Обо всём. Но, в основном, о дружбе. Знаете, есть такой странный мир, где живут совсем иные люди. Вот про него я и писала.

— Дашь мне почитать? — спросил Ишмак, улыбаясь Наташе и яркому солнцу за окном. Грусть и усталость почти отступили. Может быть, виновата весна?

— Ну хорошо, только не смейтесь, ладно?

— Что ты! Конечно, не буду. — Уверил её Ишмак. И, получив тетрадь, взялся за чтение. Наташа села рядом, и изредка комментировала, поясняя непонятное слово или имя. Скоро он дочитал последнюю страницу и отложил тетрадь.

— Ну как? — Спросила Наташа, с волнением глядя на него.

Ишмак молчал. Он не знал, что ей ответить, чтобы не обидеть. Она ведь так ждала от него именно похвалы. Рассказ был интересным, но немного пустым, неживым, словно не принадлежавшим ей. Ничего, у неё ещё всё впереди. И вместо ответа он спросил:

— А что потом?

— А что потом?

Потом шагнём за окоём.

Тропинка убегает прочь,

Уходит в ночь, глухую ночь,

В безумство тени и огня,

Где звёзды смотрят на меня,

Где люди добротой полны,

И видят сны, прекрасны сны.

Уйти! По тропке убежать.

И жить в любви, и бед не знать.

Не видеть ненависть в глазах,

Усмешку злую на устах,

Не слышать слов, как игл острых,

Не видеть чуждости других…

В том мире жить, страдать, любить.

Жаль этому, увы, не быть! — Вместо ответа продекламировала Наташа.

— Твои стихи? — Спросил Ишмак.

— Конечно! Нравятся?

— Очень! Только слишком уж они грустные. Неужели всё действительно так, как в твоих стихах?

— Не знаю. — Девочка погрустнела. — Мне кажется со мной не хотят общаться. Я, наверное, одинока, и, хотя, многого не понимаю, но одинокой быть не хочу. Я надеюсь и верю, что там, в будущем, у меня всё будет хорошо. Но иногда всё же унываю.

— Я понимаю тебя, Наташа. — Ему было бесконечно её жалко. Она повзрослеет и поймёт, что зря так страдала в детстве, что прожить можно и одной, а одиночество не так уж и страшно. И всё у неё обязательно будет хорошо. Это вот ему ждать уже нечего…

II

Через несколько дней Ишмак встал рано утром. И как всегда Ирина Григорьевна была уже на ногах — готовила, мыла, что-то стирала. Когда он пришёл на кухню, завтрак — большая тарелка каши, хлеб и молоко, уже ждали его на столе. И только он принялся за еду, как вдруг услышал стук в дверь. Ирина Григорьевна пробормотала: «Наверное, соседи» и кинулась открывать. Потом Ишмак услышал голоса, и громкий и, как показалось ему, испуганный — Ирины Григорьевны. Он встал и направился к ней. Может быть он, конечно, и не нужен, но всё-таки лучше подойти узнать, в чём дело. Он уже не раз выпроваживал незваных гостей, нагло пытавшихся в это смутное время найти здесь приют. Но, подойдя к двери, Ишмак увидел рядом с Ириной Григорьевной юношу очень похожего на Арсения. Ему даже на секунду показалось, что это сам Арсений стоит в дверях, живой и невредимый. А мгновением позже Ишмак догадался, что это, наверное, Женя, брат Наташи.

А юноша отвернулся от матери и вдруг увидел Ишмака. Вопросительно посмотрев на него, он повернулся к матери.

— Женя, это Ишмак, наш друг.

— Ишмак — это Женя, мой сын. — Ирина Григорьевна познакомила их, даже не подозревая, какая буря за этим последует.

— Ишмак! — Воскликнул Женя. — Предатель, из-за которого погиб отец. Мам, как ты могла?

Ирина Григорьевна говорила что-то в оправдание Ишмака, Женя не верил. Он положил руку на рукоять меча и приказал Ишмаку следовать за ним. Сегодня с ним не могла справиться даже мать. Ишмак видел, что она побаивалась своего сына, а точнее той его части, которая напоминала ей горячую кровь отца, его смелость, быстроту, вспыльчивость, гордость, которые в Арсении, однако, соединялись с мужеством прожитых лет и которые он умел сдерживать, как бы тяжело ему не было. И, порой, видя его, ещё по-детски вспыльчивого, с душой, умевшей долго ненавидеть и раз и навсегда любить, Ирина Григорьевна с тревогой думала о будущем сына, направляя его и мудро стараясь не мешать. Но сейчас все её разговоры были напрасны. И она беспомощно стояла и смотрела на Женю и Ишмака, а рядом с ней за рукав испуганно цеплялась Наташа. И обе они с напряжением и со страхом ждали окончания этой встречи.

А Женя и Ишмак стояли за домом, в огороде, у самой кромки леса. Женя вытащил меч и Ишмак почувствовал холодную сталь у своей шеи. Он видел ненависть в глазах Жени и спокойно, с лёгкой грустью, подумал о том, что, наверное, сегодня встретит свою смерть. Он давно уже не боялся смерти и был даже равнодушен к ней, но почему-то, именно сегодня, ему не хотелось умирать. Его впервые за многие годы так радовала жизнь. Яркое солнышко, холодный весенний ветерок, первые грозы — всё было каким-то новым, словно впервые увиденным. Но он встретит смерть достойно. Женя не виноват в той лжи, в которую его заставили поверить. И если он убьёт его, то будет думать, что всего лишь отомстил за отца, которого, наверное, сильно любил. Ишмак вспомнил Арсения и, улыбнувшись, поднял глаза на Женю. А тот стоял со странным выражением на лице. В нём смешались ненависть и боль и что-то, что Ишмак назвал бы честью. И вдруг он понял, что Женя не убьёт его — не сможет, и почувствовал к нему острую благодарность, и улыбнулся ещё сильнее чистому голубому небу и солнцу, что слепило глаза.

А Женя ненавидел Ишмака. Он понимал, что должен убить его, должен отомстить за отца, но он не мог. А этот странный бар смотрел на него и улыбался чисто и доверчиво. И Женя вдруг понял, что он всё знает про него и почувствовал, как ненависть его, вопреки всем доводам разума, испаряется, и ему хочется улыбнуться в ответ. Боясь показать свою слабость, Женя со всей строгостью, на какую был способен, опуская меч, приказал:

— Вон из нашего дома! И больше не попадайся мне на глаза!

Ишмак улыбнулся в ответ и пошёл прочь — собирать свои вещи.

III

Он уходил прочь, оставляя Женю, который сейчас, должно быть, ненавидел себя за то, что не убил его, расстроенного поведением сына Ирину Григорьевну и Наташу спросившую, вернётся ли он. Ишмак оставлял ставший уже почти родным дом. А на сердце было почему-то и больно, и радостно. Он вспоминал дни, проведённые в доме Арсения, самые счастливые дни за многие годы, и в памяти почему-то вставал образ Наташи. Ишмак невольно улыбался, вспоминая её детские, непосредственные манеры, её искренность и доброту, её смешные порывистые движения. И внезапно поймал себя на мысли о том, что ему хотелось бы ещё вернуться в этот дом и увидеть Наташу.

Но почему он так много думает о ней? Неужели? Сердце в груди забилось сильно-сильно, не в такт, выстукивая новое радостное чувство. Это было как озарение. Ишмак почувствовал тепло и боль одновременно и не мог сказать, чего было больше. Наташа — ребёнок. Да, но ведь она вырастет! Но что даже тогда он сможет предложить ей? Он посмотрел на себя со стороны — тридцатитрёхлетний бар, у которого за душой нет ничего, предатель и изгой. И она — весёлая и счастливая. Ишмаку стало грустно. Нет, пусть она никогда не почувствует к нему ничего, он всё равно благодарен Наташе. И если он больше никогда не вернётся в дом Арсения и не увидит его дочь, то, что он испытывал было прекрасно, даже безответное и молчаливое. Это чувство тихо выросло в нём, как цветок на пепелище, когда он уже и не думал уйти от своего одиночества. И, спокойно улыбнувшись, Ишмак зашагал дальше, как и направлялся, к Мареку.

IV

Он стоял на левом берегу Сикхры — реки, которая протекала по границе Барии и Сердии. Ишмак много раз проходил её, направляясь в Рогод, к Мареку. Но это было очень давно. Сейчас мост на реке был сломан, и он задумался, где лучше переплывать реку. Брода здесь он не знал. Найдя удобное, как ему показалось место, Ишмак разделся и связал вещи в узел, который приладил на голове, а потом вошёл в реку. Вода была ледяная. Доплыв до середины Сикхры, он почувствовал, как холод пронизывает его насквозь, проникая почти в самое сердце. После пережитой болезни, переохлаждение было смертельно опасно, поэтому Ишмак поплыл быстрей, надеясь, что никакая судорога не сведёт ему ноги, как раньше часто бывало. Только тогда рядом всегда оказывался Марек. Течение сносило пловца вниз, к небольшим порогам, силы иссякали. «Слишком стар я стал» — с грустью подумал Ишмак. Последний раз он без усилий переплывал Сикхру. Правда это было ещё перед войной. Тогда Марека отпустили домой, к многочисленным родственникам. В отличии от Ишмака, родители которого не захотели его отпускать в школу, отец и мать Марека отправили его в туда по доброй воле, и за это им разрешалось видеть сына раз в пять лет. Один раз разрешили и Мареку их навестить. Ишмака тогда отпустили с ним. Давно это было…

Он, с усилием хватая воздух, выбрался на берег, попрыгал немного, чтобы согреться, потом оделся и сел, задумчиво глядя на водную гладь. Куда ему теперь идти? Где искать Марека? Вдруг где-то, на пределе слуха, хрустнула ветка. Ишмак бросил взгляд на воду. В ней отразился неясный силуэт у него за спиной. Он мгновенно вскочил и повернулся лицом к человеку, готовый защищаться. Это его многолетняя выучка в барской школе действовала на уровне инстинктов и выручала в нужную минуту. Человек растерялся и застыл на месте. Ишмак поднял голову.

— Марек!

— Ишмак!

Они обнялись. Ишмак смотрел на друга радостно, хотя и не без тревоги — столько лет всё-таки прошло. Но радость поутихла, когда он увидел, как пытливо и настороженно рассматривал его Марек. Они не виделись почти с самой войны и расстались в не совсем дружеских отношениях. Ишмаку было не по себе под этим испытующим взглядом бывшего друга. Марек очень изменился, повзрослел, и ничем теперь не напоминал того девятнадцатилетнего юношу, который воевал вместе с ним. Тогда, после той отвратительной комедии Дарка, Марек, наверное, возненавидел его. Или, по крайней мере, стал сомневаться.

— А ты изменился, Ишмак. — Сказал Марек. И Ишмак не понял, что прозвучало в его голосе — то ли боль, то ли удивление.

— Ты тоже. — И Ишмак улыбнулся ему. Но Марек смотрел на него без улыбки, исподлобья, смотрел долго, и, наконец, заговорил:

— Ты знаешь, что Дарк следил за тобой, и когда, около двух месяцев назад, ты пропал, он начал выяснять, куда ты делся? И узнал, что ты ушёл в Сердию. Тогда он объявил награду за твою голову. Всех мужчин уже мобилизовали на войну, а перед этим дали приказ — найти тебя. Тот, кто доставит тебя, живым или мёртвым, получит большую награду. Тот, кто спрячет тебя — умрёт. — Марек говорил тихо, ровным голосом, не поднимая глаз, и Ишмак подумал, что его друг действительно изменился. Что-ж, видимо от смерти он всё-таки не уйдёт. Он даже не сомневался в том, что Марек сейчас поведёт его к Дарку, поэтому с какой-то обречённостью сказал:

— Пойдём, Марек. Я понял, зачем ты это рассказал. Веди меня к Дарку.

— А ведь ты стал другим, совсем другим. Ты разучился доверять, — услышал Ишмак вместо ответа. — Ты что думал, что я предатель? Вот так просто я возьму и отведу тебя к Дарку? Плохого же ты обо мне мнения! — Ишмак от удивления словно потерял дар речи, а Марек продолжал, — Не знаю, что ты нашёл у своих сердов, но я не предаю друзей, даже переметнувшихся на другую сторону.

Ишмак заметил, что Марек сделал небольшую паузу, но всё же не назвал сердов врагами. В этом был весь Марек, его прежний друг.

— Я не переметнулся к сердам. Ты ничего не знаешь. — Ответил он.

— Ну так расскажи! — И Марек улыбнулся. Ишмак очень редко видел улыбку на его лице.

Вечером они сидели в землянке Марека и мирно беседовали. Первое удивление Ишмака, когда он понял, что совсем не знал своего друга, прошло, и он никак не мог наговориться. Они рассказывали друг другу всё, что накопилось за те годы, что они не виделись. И Ишмак вдруг словно заново увидел Марека и понял, что чем-то неуловимым он до боли напоминает Арсения. Они проговорили до полуночи и Ишмак, заснул, обрадованный, что снова обрёл друга.

Часть 2 Марек (09.06)

V

Шли дни. Он прятался у Марека в землянке. Днём тот уходил с отрядом баров на разведку — война всё-таки началась. Марек никогда ничего не рассказывал ему о войне, но иногда он видел, как друг точит меч, и ему становилось жутко. Он не мог себе представить, чтобы тот смог поднять меч на сердов. Ведь Ишмак только недавно гостил у них, сроднился с ними и чувствовал, что более принадлежит им, чем своему народу. И лишь один раз, когда Марек вернулся с разведки раньше, чем обычно, усталый, измотанный и грустный, они заговорили об этом. Начал разговор сам Марек.

— Ишмак, ты общался с Арсением, ты общался с другими сердами, скажи мне, помоги, что мне делать? Я… я больше так не могу!

— Что случилось? — Спросил Ишмак. Он догадывался и раньше, что смущает Марека, но не хотел думать об этом. Он видел, как друг разрывается между верностью народу, которому он принадлежит по праву рождения и который через боль, но любит и благородством, честью, понятием о справедливости. Ведь они оба после встречи с Арсением поняли, что эта война — самое несправедливое и неправильное из того, что может случиться. Ишмаку было искренне жаль друга, но он не знал, чем ему помочь. Марек мог решить это только сам, внутри себя.

— Я не знаю, как объяснить тебе то, что я чувствую, — Продолжал его друг. — Я не вижу впереди ничего, и всё чаще начинаю думать, что выбрал неверный путь. У тебя ведь хватило сил пойти против Дарка. А я просто не смог. Я ненавижу войну, я не хочу воевать. Но когда нас позвали на войну, я подчинился. Я мог бы уйти как ты, пусть стать изгоем. Но я не сделал этого, потому что испугался Дарка и того, что последует за этим моим поступком. Я трус! И что мне теперь с этим делать? Моя жизнь прожита ненужно, бесполезно. И в ней нет ничего — ни надежды, ни любви, ни радости… Ничего.

Марек замолчал. Ишмак видел, что ему больно и тяжело жаловаться даже другу. Марек считал жалобы тоже признаком своей несчастной трусости. Одинокий, гордый и несчастный.

— Ишмак, передай это моим родителям, когда меня не станет. — И Марек сорвал и протянул ему свою воинскую бирку — железную пластину с номером. А сзади были выцарапаны ножом цветы сирени и его имя. Ишмак даже помнил, как Марек сидел в лагере у сердов, и от нечего делать вырезал своё имя. Как это было давно! Он свою бирку сорвал и выкинул ещё тогда, после встречи с Арсением. А Марек значит носил. Вот как!

— Я передам, конечно, но, послушай, ты сейчас не в большей опасности, чем раньше. Кончится война, ты обязательно вернёшься к своим родителям. У тебя, можно сказать, вся жизнь ещё впереди. — Ишмак попытался улыбнуться, но сам чувствовал, что говорит фальшиво. Его утешения были бессмысленны. И он почти не удивился, услышав ответ Марека:

— Я умру, скоро. Я это чувствую. — И в его глазах было это странное дыхание, или, точнее, предчувствие смерти.

Ишмак не стал спорить. Они оба понимали, что это было бы ложью.

VI

Через несколько дней, днём, Ишмак почувствовал беспричинную тревогу. Марек с утра как всегда ушёл на разведку. Возвращался он обычно вечером и причин для беспокойства ещё вроде бы не было. Тем не менее скоро Ишмак начал нервничать так сильно, что не смог усидеть на месте и стал мерить шагами их маленькую землянку. Он пытался успокоить себя, ведь причин для беспокойства не было, но ничего не помогало. И в конце-концов он вышел из землянки. Тревога гнала его на поиски Марека, и он, не скрываясь, и совсем не думая об опасности бегом направился в ту сторону, куда утром ушёл Марек.

Через несколько минут, он услышал шум сражения, крики, лязг мечей, и кинулся туда. Бой шёл на прогалине, за деревьями. Но пока Ишмак добежал до неё, всё было кончено, крики стихли. Он осторожно выглянул из-за деревьев и увидел тела людей. Там лежали вперемешку серды и бары. А у самой кромки леса одиноко стоял Марек с мечом в руке. В его глазах была усталость и боль. Он сжимал меч так слабо, что Ишмак даже удивился, как тот не выпал у него из рук. Он посмотрел в другую сторону и, увидел там, в конце прогалины, у большой разлапистой ели, двух сердов. Один из них натягивал лук, а второй… второй был Женя. От удивления и желания получше рассмотреть его, Ишмак подался вперёд, неудачно зацепился за ветку и упал на прогалину, прямо на тело какого-то бара. Он тут же вскочил на ноги, поднял глаза и увидел, как задрожала стрела на тетиве того, первого серда. Ещё секунда, и всё будет кончено. Ишмак стоял, как зачарованный, не в силах сдвинуться с места. Он слышал резкий окрик Жени «Не надо!», видел полёт стрелы. Время словно остановилось для него. Вот сейчас, сейчас в его тело войдёт стрела, взрезая своим железным наконечником его плоть. Он уже почти чувствовал боль, когда кто-то толкнул его. Не удержавшись, он упал назад. И, падая, краем глаза заметил до боли знакомый силуэт, оседавший на траву. Ишмак вскочил на ноги и бросился к другу, принявшему удар на себя.

Марек лежал, раскинув руки. В его открытых глазах отражалось небо. Он хрипло и тяжело дышал, в груди торчала стрела. Он был ещё жив, доживал свои последние мгновения. Это Ишмак понял сразу, как только взглянул на его бледно обескровленное лицо — лицо мертвеца.

— Марек, зачем? — Беспомощно прошептал он. Ишмак не мог вынести этой пытки — смотреть на умирающего друга, не в силах помочь. Наверное, легче было бы лежать вот так самому, раскинув руки и глядя в огромное бесконечное небо. А потом он услышал ответ Марека:

— У тебя ещё всё впереди — и любовь, и надежда. А я уже своё отжил. Ничего уже не вернуть, ничего не исправить. Жизнь прожита зря. — И Марек замолчал.

Ишмак сидел, смотрел в его открытые глаза и ждал, что Марек вот-вот скажет что-нибудь ещё. Но тот молчал. И Ишмак, наконец, понял, что он умер. Умер, с уверенностью, что жизнь прожита зря и ничего нельзя исправить. И он, его друг, не смог эту уверенность поколебать. А сейчас уже поздно, слишком поздно.

И он почувствовал вдруг страшное всеобъемлющее одиночество. Казалось, что во всём большом мире остался он один. И не было более ни одного места, где его бы ждали и ни одного человека, которому он был бы нужен. Боль была настолько нестерпимой, что ему казалось — он сойдёт с ума. Он плакал и не отдавал себе в этом отчёта. Ишмак так бы и сидел на коленях у тела Марека, если бы не услышал голоса, звавшего его по имени, и не почувствовал бы руки на своём плече.

— Ишмак! — Он обернулся. Над ним стоял Женя. — Надо выкопать могилу.

— Да. — Только и смог ответить он. Голос его дрожал, руки и ноги отказывались слушаться, а в голове гудело.

Пока они копали могилу, в голове крутились обрывки разговора с Мареком. Тогда, после встречи у реки, он рассказал другу о Наташе и своих чувствах. И он бы не вспомнил об этом разговоре, если бы не последние слова Марека. Получается, что его друг подарил ему возможность любить, купил своей жизнью. А он опять ничего не мог сделать, ничем не мог помочь.

На свежий холм, над могилой Марека, он положил незабудки, в изобилии росшие здесь, на прогалине.

— Прощай, Марек! — Ишмак сжал в руке его воинскую бирку. Заходящее солнце слепило глаза, освещая маленький холмик и букет незабудок на нём. Ишмак встал с колен, медленно отвернулся от могилы, и побрёл прочь.

Часть 3 Война (10.06)

ЧАСТЬ 3. Война

I

Ишмак не знал, куда ему теперь идти. Дома его ждала смерть от рук Дарка, а в Сердию вернуться он не мог, да и не хотел — зачем подставлять Ирину Григорьевну. Оставалось одно — прятаться. Но прятаться вечно он не мог. Тогда он остановился, в надежде решить, что дальше делать, но мысли не слушались его, разбегаясь. Ему было настолько всё равно, он так устал бороться и прятаться, что хотелось сейчас лечь на эту землю и умереть. Неужто в его жизни было мало боли? Зачем ему ещё одна? Он молил о помощи и не слышал ответа. Он настолько был увлечён своими мыслями и своей болью, что чей-то голос, зовущий его, прозвучал словно издалека, и Ишмак не сразу понял, что он говорит.

— Ишмак, пошли с нами! — Голос принадлежал Жене. Ну что-ж! Это был выход. Не надо думать, не надо решать. Что будет потом, его волновало мало, ему просто как-то надо было пережить «сейчас». И он согласился, и побрёл за Женей и его другом.

До ночи они прошли немало лиг по лесу. Когда разбили привал и стали готовиться ко сну, Ишмак не сел, а свалился на землю. Ему было плохо, голова кружилась, в глазах темнело, всё тело горело, а окружающий мир словно был подёрнут дымкой. Наверное, сказалась и переправа через реку и невиданное напряжение этого дня. Вечером он лёг, а встать утром уже не смог.

Может быть, он бредил, Ишмак не помнил. Очнулся он, судя по всему, в каком-то помещении. Темнота вокруг была такая, что хоть глаз выколи. А может быть он просто ослеп? Он пошевелился, напрягая изо всех сил глаза, чтобы разглядеть хоть что-то. Тут же послышался какой-то шорох и, вдруг, загорелся свет. На столе, в подсвечнике, стояла свеча, роняя зыбкий неверный свет. Возле неё, наполовину скрытый темнотой, сидел Женя.

— Очнулся, наконец-то. — Улыбнувшись, сказал он. И все ночные мороки рассеялись без следа. Ишмак снова почувствовал себя цельным и здоровым, только словно очнувшимся от длинного сна.

— Долго я болел? — спросил он.

— Неделю.

— Неделю? — Ишмак с изумлением огляделся по сторонам. Он лежал на кровати в небольшой комнате, которая скорее напоминала тюрьму или подземелье.

— Где я?

— В заброшенных подземельях под нашим лагерем.

— Я в плену? — Спросил Ишмак. Ничего другого ему просто в голову не приходило.

— Нет. Что ты! — Удивлённо ответил Женя. И Ишмак был рад услышать такой ответ. После долгой и тяжёлой болезни, после пребывания на грани яви и сна, ему было просто хорошо увидеть что-то настоящее, реальное. Он с радостью смотрел на Женю и слушал его речь. Только Ишмаку было странно, что Женя, который ненавидел его, вдруг изменился. Может это ловушка? «Да и пусть!» — подумал Ишмак. Он устал от вечных опасений, от тринадцатилетней игры в прятки со всем миром. Нет уж, пусть будет так, как должно быть.

А Женя что-то говорил про лагерь, про сердов, про войну. Ишмак его почти не слушал. Он вслушивался в себя, искал в своём сердце рану, но нашёл лишь только шрам. Рана затянулась. Он уже не чувствовал той всеобъемлющей боли, как в тот день. Он словно смог посмотреть на себя со стороны и вспомнил как когда-то говорил Наташе: «Книга только тогда Книга, когда в ней есть и смешное и грустное, есть и боль и радость, и смерть и надежда, когда герои умирают, но остаются вечно жить в памяти и сердцах других людей». А что такое день? Всего лишь страница Книги Жизни. И Ишмаку вдруг стало легко, как будто что-то отпустило его. Он почувствовал, понял и прожил за мгновенье душой, что жизнь это всего лишь книга, которую пишет кто-то сильный и могущественный, заставляя людей плакать и смеяться. А потом Он закроет книгу, и эта написанная жизнь кончится, и начнётся настоящая. И Ишмак улыбнулся своим мыслям, своему пониманию, потом перевернулся на другой бок. Он ещё услышал, как Женя тихонько вышел, закрыв за собой дверь, а потом провалился в сон.

II

Он проспал весь вечер, ночь и утро, а, проснувшись, обнаружил, что в помещении вдруг стало светлее. Сверху, через маленькое отверстие, которое он не заметил вчера, проникал луч света. В нём, смешно кружась, играли пылинки, взлетая и садясь на тяжёлый дубовый стол. Ишмак попытался встать. На удивление, ему это удалось. Он даже не чувствовал усталости, как будто и не метался неделю в беспамятстве. Одежда его висела на спинке стула, что стоял рядом с кроватью. Он оделся и принялся подробно осматривать своё жилище. Это была старинная комната, а вовсе не тюрьма, как почудилось ему вчера. Только и стены и пол и потолок были сложены из старого кирпича, чуть ли не времён Катаклизма. Слева от него стояла кровать, рядом стол и стул. Видно было, что они принадлежат этой комнате и являются её неотъемлемой частью. Кровать была массивная, деревянная, с затейливой резьбой, и, казалось, вросшая в пол. Окон в комнате не было. Только один источник света — зарешеченное отверстие в потолке комнаты, скорее всего вентиляционное. Свет из него падал лишь на середину комнаты, оставляя углы тонуть в темноте. Ишмак поискал глазами дверь. Не через оконце же величиной с голову, к нему приходил Женя. И дверь обнаружилась, на границе света и тьмы, за столом.

Он подошёл к ней и тронул рукой. Дверь была не заперта, и со скрипом распахнулась. Он осторожно вышел из комнаты, и сразу очутился в непроглядной темноте. Она обступила его со всех сторон. Двигаться куда-то без света было невозможно. И Ишмак вернулся в комнату, зажёг свечу, и, держа в руке подсвечник, двинулся по коридору, освещая себе путь и, стараясь запомнить все повороты и развилки. Ему встречались странные пустые комнаты, мрачные огромные залы, тюремные зарешеченные подвалы и пыточные камеры. Он так увлёкся, что почти забыл, где находится. Существовал только этот странный тёмный коридор и луч света в нём. И только, когда этих лучей стало два, он вдруг опомнился, и, затушив свечу, спрятался в одной из комнат. Он притворил за собой дверь, оставив лишь маленькую щель. Вскоре послышались голоса. Ишмак узнал Женю. Уйти незамеченным он не мог, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как подслушать разговор.

— Что ты собираешься делать с этим баром? — Спрашивал один голос.

— Ничего. Спрячу пока, а там видно будет. — Ответил Женин голос.

— Женя, при всём моём уважении к тебе, я ему не доверяю. Да и почему ты так быстро поменял своё отношение к нему? Ты же его ненавидел.

— Я не знаю. Просто я доверяю ему сейчас. Я ненавидел его, это да, но в какой-то момент понял, что ненависть исчезла. А после того, что матушка рассказала о нём, я почувствовал к Ишмаку даже симпатию.

— А если он потом переметнётся к своим и расскажет про эти подземелья?

— Не переметнётся. Ему просто некуда идти.

— Ну как знаешь.

Голоса замолчали. Свет приближался. Они прошли мимо него. Ишмак, подождав чуть-чуть, бегом бросился в свою комнату. Ему было неловко подслушивать чужой разговор, но нет худа без добра. Зато он узнал Женю с другой стороны. Сын Арсения был вылитой его копией, и Ишмаку было бы тяжело, если бы тот не оправдал его надежд.

Когда серды, где-то задержавшись, не спеша вошли в комнату Ишмака, он уже сидел на стуле и ждал их.

— Я смотрю ты уже очнулся. — Дружелюбно улыбнулся ему Женя. — Это мой друг — Алексей. — И он указал Ишмаку на человека, стоявшего за ним и настороженно рассматривавшего бара. — А это — Ишмак.

Они посмотрели друг на друга и Ишмак вспомнил вдруг фигуру человека, натягивающего лук и смерть Марека. Вздрогнув, он пристальней вгляделся в Алексея. Да, это был он. Ишмак искал в себе ненависть, но не нашёл ничего, кроме боли. Разве Алексей виноват, что стрелял в человека, которого считал врагом? И Ишмак, отвернувшись, сморгнул слезу. Он не видел, что Женя кивнул другу, и они оба вышли. А вернулся он уже один.

— Прости, — Произнёс он.

— Да нет, ничего. — Откликнулся Ишмак. Он уже подавил этот мгновенный порыв боли и снова чувствовал себя здоровым. Потом, помолчав, добавил, — Мне не за что тебя прощать.

— Не меня, — почти прошептал Женя, — его прости.

— Зачем ему моё прощение? Я слышал ваш разговор. Спасибо тебе за доверие. А простить… Я уже почти ничего не помню и не держу зла. Мне только больно… — Они помолчали.

— Я понимаю, может быть, не стоит спрашивать, но расскажи мне про своего друга, — Начал Женя, и потом чуть тише добавил, — И про отца.

Они разговаривали долго. И Ишмак с удивлением чувствовал, что та тяжесть, с которой он жил после смерти Арсения, постепенно спадает с его души. Ему жизненно необходимо было кому-то выговориться, рассказать свою боль и почувствовать, что его понимают. И то возрождение, которое начала Наташа, завершил Женя.

III

После этого разговора они виделись часто. Женя забегал к нему почти каждый день, приносил еду и питьё. Из его слов Ишмак понял, что крепость в осаде, и что следует ждать решающего сражения со дня на день. Самое главное было удержать баров и не дать им взять крепость, а если возможно, то и заставить отступить. Ишмак видел, что чем неотвратимее и ближе становилось сражение, тем больше Женя волновался. Он старался помочь другу, но как тут поможешь?

Наконец, в один из дней, когда Ишмак сидел за столом и рассеянно смотрел на луч света, медленно двигавшийся по комнате, скрипнула дверь, и вошёл Женя. Он был одет о походному. На бедре висел меч. За ним в двери Ишмак увидел силуэт Алексея с луком на плече. Женя подошёл к нему, а его друг остался за дверью.

— Всё. Сегодня. — Произнёс Женя, и вдруг порывисто обнял Ишмака. — Прощай. Может больше не увидимся.

— Как так? Должны увидеться. — А по-иному и быть не может. Слишком много друзей он потерял.

— Где выход ты знаешь, да?

— Да. — Кивнул Ишмак. Он знал один выход, тот, который вёл в лес.

— Ну что ж, прощай!

— Женя, я хочу пойти с вами, помочь. — Опомнился Ишмак. Он решил. Он сможет пойти против своих защищать то, что ему дорого и в них в том числе. Но Женя перебил его.

— Это исключено. Ты вызовешь суматоху. Ты ведь бар. — Услышал Ишмак жёсткие слова. А потом, уже тише добавил. — Ведь кто-то должен будет сказать матери и Наташе, если я умру. — Женя замолчал, потом отвернулся и вышел из комнаты.

А Ишмак сидел и задумчиво наблюдал за игрой солнечных лучей. Он нервничал, но мысли его блуждали далеко. Женя снова всколыхнул все воспоминания.

Часть 3. Война (11.06)

IV

Узкая грязная улица, и вдруг непонятный ласковый запах цветов. Откуда здесь могли быть цветы? Он поднял голову. Просто одетый бар поливал на балконе цветы, которые источали дивный запах. Он запомнил его и тут же узнал, когда его дали в Наставники Мареку. Наставник был очень добрым, но продержался на месте недолго — всего лишь полгода, но эти полгода показались ему тогда раем. В его доме он нашёл много старинных книг, даже ещё сердских. Тогда он забирался на кровать и читал. А в другой комнате разговаривали Марек и Наставник. Иногда и он присоединялся к их разговорам. А через полгода Наставник Марека пропал, заставив их сначала обыскать полгорода, а потом тоскливо плакать в какой-то подворотне. Это был первый луч света в его жизни, и луч сомнения. Потом он часто сравнивал этого Наставника с Арсением.

И ещё воспоминание. Угрюмые лица пленных, полуразрушенная крепость, рядом Марек со связанными руками. И доброе лицо воина, у которого их поселили. Марек, помнится, дичился его, часто сидел один в их землянке, хотя свободу пленных никто не стеснял (это их и погубило). А он сразу привязался к этому воину с чудным именем Арсений. И часто они потом сидели в полуразрушенном старом помещении, служившем им домом, и разговаривали. Арсений рассказывал ему о жизни, об истории мира и истории вражды между барами и сердами. А ещё они говорили о книгах. И он открывал для себя новый неизведанный мир знаний.

А потом была страшная ночь, когда он узнал, что бары в крепости, и, в отчаянии, разрываясь между долгом и дружбой, бросился за мечом. И встречный безоружный Марек… А потом сам Дарк и насмешка:

— Не надо никуда идти. Останься здесь, Ишмак. Твой друг оказался умнее. И даже оставил свой меч.

Какой-то призрак человека в чёрном плаще и приказ:

— Найдите мне его!

И фигура Арсения. Тюрьма, пытки, измученный голос… Да, этот разговор он запомнит на всю жизнь.

Он зашёл в тюрьму к Арсению. Дарк впустил его в надежде, что он выведает у Арсения местонахождение каких-то секретных бумаг, которые сам тщетно искал.

Арсений лежал на полу, на охапке соломы. Выглядел после пыток он страшно, но способность двигаться ему сохраняли, чтобы он смог стоять на плахе. Он помнил, как упал тогда перед другом на колени. Что он чувствовал было не описать словами.

— Арсений, что они с тобой сделали?! Неужели какие-то бумаги стоят твоей жизни?

— Моя жизнь принадлежит Создателю. А бумаги… Что-ж, ты должен знать. Это чертежи очень страшного оружия древности. Они сохранились ещё со времён до Катаклизма. Похожее оружие и вызвало тогда Катаклизм. Оно не должно попасть в руки баров, иначе…

— Я понимаю. — Он замолчал, не зная, что ещё сказать, не находя слов. И тогда заговорил Арсений. Он рассказал ему, доверяя безмерно, где спрятаны чертежи. А потом добавил:

— У меня в Сердии, в деревеньке Распутье, есть жена, Ира, Ирина Григорьевна Дышакова, и маленький сын — Женя. Только больно покидать их. — Арсений замолчал, потом мужественно сморгнул слезу и продолжил. — Вот, возьми. Это ещё сохранилось у меня, не всё отобрали. Это тебе на память. — И Арсений улыбнулся сквозь боль, протягивая ему золотое обручальное кольцо и медальон. Он тогда не удержался, обнял Арсения, и, быстро, чтобы не разрыдаться, выбежал из тюрьмы. Это было их последнее свидание.

А потом была казнь. Он помнит, как в кошмарном бреду, стоящие плахи. И палачи из своих, из пленных, что делили с сердами пищу и кров. Ему часто потом снились эти плахи. И каждый раз он просыпался от своего крика и с бешено бьющимся сердцем. А перед казнью Дарк устроил настоящее представление. Военачальник баров решил объявить его предателем и очернить перед всеми. Дарк не мог казнить его, но заклеймить так, чтобы его именем пугали детей, было в его силах.

Дарк говорил долго, о достижениях барского народа и воинском искусстве. А под конец вставил искусную ложь и заявил, что, благодаря ему, Ишмаку, барский народ останется жить в веках. И показал всем документы, которые, якобы он им выдал. Он помнил, как весь мир, казалось, тогда враз перевернулся. Он хотел кричать, доказывать свою правоту, ведь он стоял близко, почти возле самого Дарка, и видел, что тот держал в руках абсолютно чистые листы. Но это было бесполезно. И оставалось только наблюдать, как зажигались ненавистью глаза Саши и тех немногих сердов, которых Дарк оставил в живых, потому что намеревался взять за них выкуп. А он тогда боялся повернуться и посмотреть в глаза Арсению. Но всё-таки заставил себя взглянуть, готовый к приговору, который тяжелее любой плахи. А Арсений поймал его взгляд и ободряюще улыбнулся. Он понял, он видел! И это было счастье! А потом плаха и смерть и кровь. И ненавидящие крики Саши, и недоверчивые глаза Марека…

V

Как же это было давно… Ишмак вздохнул и вдруг вздрогнул. Ветер донёс до него стук копыт и звонкое ржание коней. Там, наверху, шло сражение. И, вдруг, как тогда, с Мареком, он почувствовал, странное беспокойство. Неужели это случится опять, опять смерть, опять кровь? А что он скажет в том мире Арсению? Что не уберёг его сына, причинил боль его жене и дочери, допустил ещё одну утрату? Никогда! Он должен быть там сейчас. Ишмак зажёг свечу, взял подсвечник и вышел в коридор. Надо было спешить.

Он не знал, где находился второй выход — в крепость, но примерно помнил, в какую сторону уходил всегда Женя, поэтому бросился в ту сторону. Ишмак петлял мрачными коридорами, сворачивая не туда, оказываясь в тупике, потом опять возвращался. Свеча в его руке дрожала и готова была вот-вот потухнуть. Нет, Создатель, только не сейчас! Он должен успеть!

И, наконец, коридор вывел его к какой-то двери. Он не сразу решился её открыть, ибо за ней стояла какая-то странная тишина. Но, когда всё же открыл, увидел перед собой пустой крепостной двор, мощёный каменной плиткой. Со всех сторон этот двор был защищён мощными крепостными стенами, оставляя лишь небольшой лаз, в одной из них. Он пошёл по нему и тот вывел наконец Ишмака на огромный двор, который завершался воротами. Одна их створка совсем слетела и лежала на плитке двора, а вторая была настолько покорёжена, что к ней опасно было приближаться. Ишмак медленно подошёл к воротам. Здесь, один на другом, лежали бары и серды, нападавшие и защитники крепости. Все были мертвы. И над этим царила гнетущая вязкая тишина, даже криков воронья не слышно было. Сколько же он плутал по этим проклятым коридорам, если сражение уже закончилось? Ишмаку, казалось, что мёртвые осуждающе смотрят на него. Он, не выдержав, бросился на поле, через ворота. Но и здесь глазам предстала та же страшная картина: всё поле было усеяно мёртвыми. Бары с сердами лежали вперемешку так, как застала их смерть. И больше никого, ни души. Как будто не осталось ни победителей, ни побеждённых.

Ишмак, было остановился, но мысль о Жене, о том, что он лежит где-то здесь, может быть раненый, истекая кровью, придала ему сил, и он пошёл вперёд, всматриваясь внимательно в лица воинов. Только бы не было слишком поздно! Он не думал сейчас об опасности, о том, что и выжившие бары и выжившие серды могут вернуться на поле боя и что и у тех и у других найдётся повод его убить. Это всё было неважно. Вдруг он вздрогнул. Одно лицо показалось ему знакомым. Ишмак нагнулся и узнал Алексея, Жениного друга. В его груди торчал кинжал. «Покойся с миром!» — Прошептал он, закрыл ему глаза, и побрёл дальше. Женя тоже должен быть где-то рядом.

Впервые, со дня казни Арсения, он ощутил, что такое смерть, и вспомнил то, что так старался забыть. Холодный липкий пот выступил на лице, задрожали ноги. Обессиленный, он остановился на краю этого жуткого поля битвы, и, вдруг разглядел то, чего так боялся. На земле, недалеко от кромки леса, немного в отдалении от остальных воинов, лежал Женя. Бледное лицо его осунулось, глаза были закрыты, в груди торчала стрела. Ишмак пробрался к нему и упал рядом на колени. Одного взгляда было достаточно, чтобы сказать, что Женя мёртв. Пребывая в каком-то оцепенении, Ишмак подумал, что должен похоронить его. Но не со стрелой же в груди класть в холодную землю. Почти не сознавая, что он делает, Ишмак взявшись за стрелу двумя руками, вытащил её. Из раны плеснула кровь. Он не обратил на неё внимания. Намереваясь нести друга, он хотел поднять его и случайно дотронулся рукой до шеи, а потом, вздрогнув, застыл. Под его пальцами что-то дёрнулось. Непослушными чужими руками он расстегнул рубаху и, приложив ухо к груди, уловил еле слышные удары.

— Создатель, он жив! — И слёзы облегчения и радости потекли по его лицу.

Часть 4. Саша (12.06)

ЧАСТЬ 4. Саша

I

Ишмак смахнул слёзы. Медлить было нельзя. Женю нужно унести с поля боя. Если друг умрёт, он не простит этого себе. Но сначала надо попытаться остановить кровотечение. Он разорвал женину рубашку и соорудил из неё что-то вроде повязки, а потом осторожно поднял друга на руки и перенёс в лес, уложив на тёплую хвою. Женя дышал ровно, но почти незаметно. Ему срочно нужна была помощь. И сделав всё, что было в его силах, Ишмак решил отправиться за ней. Конечно, был риск наткнуться на отряд баров, но лучше так, чем сидеть, сложа руки. Он укрыл друга ветками, чтобы тот не замёрз или не был найден случайно барами, а потом отправился вглубь леса, прямо вперёд.

Прошёл, наверное, час, когда он услышал голоса. Приблизившись, Ишмак разглядел просвет за деревьями. На небольшой поляне стояли лагерем серды. Всё, что осталось от защитников крепости, как узнал он потом. Усталые воины отдыхали в палатках, оружие было отложено, но Ишмак не сомневался — если возникнет нужда — их реакция будет мгновенной. Ну что-ж, надо попытать счастье. Женя должен жить, в любом случае. Он вздохнул и ступил на поляну. Не прошло и минуты, как его окружили.

— Мы бара поймали, — понеслось отовсюду, — дезертир, наверное.

— Что с ним будем делать?

— Убить.

— Взять в плен.

Ишмак стоял посредине круга, образованного воинами и искал глазами старшего.

— Кто ты, и что тебе надо? — Вдруг подал голос молодой воин, стоявший чуть поодаль, видимо военачальник, и воины тут же затихли.

— Меня зовут Ишмак. Я не участвовал в войне и не дезертир. Недалеко отсюда лежит близкий мне человек, серд. Он сильно ранен, и если ему не оказать помощь, то он умрёт. Я пришёл сюда ради этого. — Ишмак замолчал, выжидающе глядя на воина, задавшего вопрос. Он чувствовал, что от него зависит жизнь Жени. Через несколько минут молчания, военачальник произнёс:

— Хорошо. Мы это проверим. Иди, показывай дорогу к своему другу, но не пытайся сбежать. Наша стрела тебя найдёт.

Ишмак и не думал пытаться. Он шёл впереди, показывая дорогу, позади — отряд воинов. Наверное, они ожидали предательства, но тем не менее пошли, рискуя подставить себя под удар. Наконец, вот и поляна, где лежит Женя, раненый и безучастный ко всему. Липкий холод мурашками расползся по телу, но военачальник, шедший впереди отряда, приклонив ухо к груди Жени через несколько томительных секунд, сказал:

— Бьётся!

У Ишмака отлегло от сердца. Всё, что мог, он сделал. Теперь будь что будет.

Женю отнесли в лагерь и препоручили заботам лекаря, а Ишмака, к его удивлению, оставили в покое, после непродолжительного разговора с военачальником, которого звали Ильёй. Тот просто спросил, куда Ишмак шёл и зачем, а после полученных ответов разрешил ему уйти. Но бар, конечно, предпочёл остаться — как он мог бросить друга? Женя же постепенно поправлялся. Где-то, через неделю, он пришёл в себя, и первыми его словами было:

— Где Ишмак? — Бара сразу же разыскали. Он сел около постели Жени и просто сказал.

— Не беспокойся. Я здесь и со мной всё хорошо. — Женя слабо сжал его руку, и, улыбнувшись, крепко заснул. С этого момента началось его быстрое выздоровление. Тогда только Илья заговорил о том, что надо бы поискать другое место для стоянки и оставаться здесь опасно. И хотя в отряде были ещё раненые, они, в основном все уже поправились.

Так начались долгие сборы. Решили отправиться к барско-сердской границе, потому что бары отступили именно туда. Ишмак уже знал, что сражение за крепость серды выиграли, хоть и с большими потерями. Бары были вынуждены отступить. Сердам в тот момент было не до погони и остатки барского отряда затерялись в гуще лесов. Серды же, во главе с Ильёй остались здесь залечивать раны. Хоть они и опасались внезапного нападения, но выбора не было.

Когда отряд тронулся, Ишмак отправился вместе со всеми. Он оберегал Женю, которому было ещё строго запрещено вставать и которого несли на носилках, и старался по мере сил помогать воинам. Его многолетняя барская выучка наконец-то пригодилась. Он учил сердов тем боевым приёмам, которыми владел сам и радовался тому, что хоть где-то он нужен. Как когда-то в Распутье, у Ирины Григорьевны, Ишмак чувствовал, что хоть он и бар, здесь к нему относятся по-дружески, без ненужных и обидных расспросов. Ему этого было достаточно. А ещё иногда, словно солнечный лучик, мелькала мысль о Наташе. Ишмаку было приятно просто знать, что где-то среди этой, казалось, бесконечной войны, живёт просто и горячо девочка, живёт так, как всегда жила — искренне и честно, светя другим. И это знание наполняло его иногда нестерпимой радостью, которой хотелось поделиться со всеми вокруг.

II

Через несколько дней пути, разведчики обнаружил, наконец-то, войско сердов, неподалёку от их стоянки. Радостные воины во главе с Ильёй поспешили навстречу. У самой кромки леса их встретили часовые.

— Кто вы такие?

— Андрей, неужели не узнаёшь? — Спросил кто-то в отряде. Взгляд часового потеплел.

— Димка! А я уж боялся, что ты не вернёшься! Прости, не узнал сразу. Милости просим к нам! — И часовой уже развернулся в направлении лагеря — доложить о пополнении, когда кто-то из отряда Ильи спросил:

— А кто у вас тут главный?

— Саша Демьянов.

— Сам Саша! — Послышались удивлённые и восхищённые голоса. — Так он же был ранен!

— Уже поправился.

— Доброго ему здоровья!

— С ним мы точно победим.

Ишмак слушал их разговор и понимал, что этого человека уважают, и он пользуется огромным авторитетом у воинов. А потом его словно осенило. Саша Демьянов был начальником отряда, в котором состоял Арсений, тогда, тринадцать лет назад. Он наблюдал весь этот ужасный спектакль с бумагами и, наверное, до сих пор, ненавидит его. Значит, ничего хорошего Ишмаку не светит. Но он и не думал бежать, чтобы спасти свою жизнь. Куда? В его пустынный дом, на окраине вымершей деревни, чтобы в одиночестве и тоске проводить оставшиеся годы? Нет уж! Лучше быстрая и безболезненная смерть. Он даже не удивился, услышав вопрос:

— Зачем вы пленника с собой таскаете? — И благодарно улыбнулся Илье, когда тот с достоинством ответил:

— Это не пленник, это наш друг. Он с нами по доброй воле. Где Саша? Я хочу переговорить с ним.

— Я здесь. — Ишмак поднял глаза и увидел Сашу. Он почти не постарел за прошедшие годы, лишь морщины стали отчётливей. Ишмак был даже рад тому, что не все воины ещё разбрелись, и его не было видно. Он был не готов сейчас бередить старую рану, хотя, наверное, никогда не будет готов… А Илья подошёл к Саше. Они начали разговор. Ишмак наблюдал, как жестикулировал, что-то доказывая, Илья, и как всё печальней и печальней становилось его лицо. Потом Саша что-то гневно и громко сказал, отвернулся и направился в сторону лагеря, а Илья — в сторону Ишмака. Проходя мимо него, военачальник бросил:

— Тебя ждёт Саша. Его палатка в центре лагеря, самая большая. — И даже не обернувшись, зашагал прочь. Ишмак прикусил губу, не желая показывать, как сильно его задело такое отношение. Он уже привык, должен был привыкнуть за столько лет! Но каждый такой поступок отзывался пыткой в его измученной душе.

Когда он вошёл, Саша уже поджидал его. Те же черты лица, тот же взгляд исподлобья, вот только сердечности и доброты в нём стало меньше. Ишмак видел, как его оценивают и испытывают и как постепенно гнев и даже ненависть вытесняют все остальные чувства в сердце военачальника.

— И ты посмел явиться сюда? — Голос дрожал от ярости.

— Я пришёл сюда вместе с другом, чтобы помочь ему. — Твёрдо ответил Ишмак. Он знал, что правда была на его стороне, вот только доказать эту правду он никогда не сможет. Арсений и Марек были мертвы…

— А почему ты явился сюда, а не в Барию со своим другом? — Продолжил допрос Саша.

— Потому что он серд.

— Твой друг — серд? Кто этот предатель? Я прикажу его казнить.

— А ты уже не тот, что был раньше. — Печально сказал Ишмак, глядя на Сашу. Тот хотел было что-то возразить, но промолчал, едва сдерживая злость. А бар продолжил — Казнить? Ну что-ж… Мой друг — Женя Дышаков. — И замолчал, наблюдая за реакцией Саши.

Он помнил его как благородного и мужественного воина. Все качества, достойные настоящего человека, сочетались в нём. И вот сейчас Ишмак молча и отстранённо наблюдал, изменился ли Саша. Жизнь иногда меняет всех. Когда-то своим долгом военачальник считал выяснение справедливости, но это было очень давно. Ишмак пристально, не отрываясь, смотрел на Сашу и заметил, как тот сначала смутился, потом на долю секунды в глазах его мелькнуло беспокойство, даже страх, но он быстро совладал с собой и снова надел на себя маску. Но бар увидел, что это лишь маска. Ему стало немного легче. А Саша продолжил:

— Ты лжёшь. Женя не может быть твоим другом. Он…

Вдруг завеса, закрывавшая вход в палатку приоткрылась, и стражник сказал:

— Вас хочет видеть один юноша.

— Пусть войдёт!

И в палатку медленно, немного пошатываясь, вошёл Женя.

— Женя! — Удивлённо воскликнул Саша. — Ты откуда? Да садись, не стой. — И он пододвинул ему стул.

Женя опустился на стул. Он был очень бледен. Видимо, этот поход до палатки отнял у него последние силы. Ишмак понимал, что Женя здесь для того, чтобы защитить его, если это возможно. Но он же ещё слишком слаб! Ему же нельзя вставать! Радость мешалась с тревогой за друга. Не надо его спасать ценой собственной жизни. Он этого не стоит!

— Женя, — вкрадчиво начал Саша, — вот этот бар утверждает, что он твой друг и даже больше — что он спас тебя.

— Это правда. — Женя спокойно посмотрел на Сашу, и Ишмак вдруг увидел, как изменился его друг. Он превратился из мальчика в мужчину, внезапно постарев в свои девятнадцать лет.

А Саша сбросил маску. Ишмак наблюдал, как ненависть борется в нём с желанием поверить. И он понял, что военачальник просто не хочет расставаться с такой желанной и близкой мыслью о мести, лелеемой целых тринадцать лет. Только отомстив, Саша сможет что-то сделать для Арсения. То, чего так и не смог тогда. Ишмака и самого иногда мучала такая мысль. Но месть не вернёт ему друга, а лишь иссушит душу дотла. Арсений не хотел бы, чтобы за него мстили. Но вот борьба в душе Саши закончилась, и ненависть победила. Он обратился к Жене с вопросом:

— Что правда?

— То, что этот бар — мой друг, то, что он спас меня. Если бы не он, я был бы уже мёртв и вороны клевали бы моё тело возле крепости близ Эндала..

— Нет, Женя, ты обманулся. Этот бар использовал тебя в своих целях. И спас, если это правда, тоже в своих целях. Ты слишком доверчив и в этом твоя слабость. — И Саша как-то совсем уж жалко улыбнулся.

Женя же встал, оказавшись почти одного роста с военачальником и, гневно сверкнув глазами, ответил:

— А тебе, Саша, глаза застила ненависть, и только по её указке ты действуешь. Я научился от тебя ненависти, но она иссушает душу. С меня довольно. Я знаю, что отец, будь он жив, сказал бы… — Но тут Женя пошатнулся и упал, если бы Ишмак не подхватил его. Он бережно опустил друга на стул. Тот потерял сознание, и начала набухать кровью рубашка на груди. Тогда Ишмак поднял его на руки и вышел из палатки. Он был разгневан, как никогда. И никто не посмел его остановить.

III

Саша стоял посреди палатки и смотрел, как Ишмак уносил Женю. В голове царил хаос. «Да что я, право? Что со мной творится? Ослеп я, что ли? Почему я не хочу замечать хорошее? Да, я чувствую ненависть к этому бару, но и, почему-то, уважение. Он достойный человек и действительно женин друг. Он помог ему, пока я стоял как вкопанный. Да, за старое предательство он ответит, но ответит как достойный человек, а не как собака».

Тут Саша увидел, что Ишмак возвращается. Он сразу заметил, как обеспокоен бар. Он тщетно искал следы порока на его лице, но их не было. Только страдания оставили свой отпечаток.

— Как он?

Ишмак внимательно посмотрел на Сашу, прежде, чем ответить. С ним произошла какая-то перемена. Да, теперь он узнавал того, прежнего Сашу. Ишмак был уверен, что это не уловка и сам не знал почему. Немного помолчав, он ответил:

— Рана открылась. Он пока без сознания, но, надеюсь, скоро придёт в себя.

— Ты правда друг ему? Или ты спас его из каких-то корыстных убеждений? — Спросил Саша.

— Он мой друг и дорог мне так же, как был дорог Арсений.

— Не смей говорить про Арсения! Как ты только смеешь? — Не выдержал и вспылил Саша.

— Я могу. Он был моим лучшим другом. — Спокойно ответил Ишмак.

— И поэтому ты его предал?

— Не было этого. Это ложь.

— Как же ложь? А бумаги в руках Дарка? Ты хочешь сказать, что их не было?

Ишмак немного помолчал, прежде, чем ответить. Как, ну как доказать Саше, что это были чистые листы? Да, их видели только Арсений и он, но правда от этого не перестаёт быть правдой.

— Это были чистые листы бумаги — фальсификация Дарка.

— Лжёшь! — Вне себя от гнева, крикнул Саша. — Стража, отведите его на опушку леса и ждите меня.

«Ну вот и всё, — подумал Ишмак, — Ну вот и конец. Прощай Женя, прощай Наташа. Арсений, Марек, я скоро приду к вам».

Стражники бросились к нему, заломили руки. Один из стражников рванул за ворот рубахи. На пол полетела воинская бирка Марека, а из рубахи выбился и повис поверх медальон с портретом Арсения.

Саша увидел на лице Ишмака отчаянье, когда он в бешеном порыве рванулся к бирке и не достал. Он кивнул стражам:

— Оставьте нас. — Они вышли. Тогда он поднял бирку. — Кто тебе её дал?

— Это память от друга. Верните!

— Верну, если скажешь, что за медальон ты носишь. Кажется, я его уже видел когда-то.

— Этот медальон дал мне Арсений. — Угрюмо ответил Ишмак.

— Сними!

— Меня убить можете, но медальон не отдам. — Решительно сказал Ишмак, защищая рукой память о друге.

— Открой его! — Опять потребовал Саша. Ишмак медленно открыл. Внутри оказались портреты Арсения и его жены Ирины. Саша не знал, что и подумать. Он видел отчаянье Ишмака. Значит медальон ему действительно дорог. Но тогда…

— На, держи. — Саша протянул Ишмаку воинскую бирку Марека. — Расскажи мне всё, как было, ничего не утаивая. Если ты лжёшь, я это пойму.

Ишмак улыбнулся и, взяв бирку, бережно спрятал, а медальон убрал обратно, за рубаху. Теперь он был уверен, что Саша не изменился. И он Ишмак, слава Создателю, останется жить. И даже, может быть, снова увидит Наташу. Горячая радость заполнила грудь, и ему захотелось кричать от счастья. Но, погасив свой порыв, он сел рядом с Сашей и начал рассказ. Они проговорили очень долго. Наконец, Саша сказал:

— Прости меня, Ишмак. Я рад, что встретил достойного человека и вдвойне рад, что нашёл его среди баров. Хорошо, что ненависть оказалась безосновательной. Я верю тебе. — И Саша протянул ему руку в знак дружбы. А Ишмак в ответ обнял его. Он не держал обиды. Распрощавшись, он вышел из палатки Саши и направился к Жене.

— Как он? — Спросил он у лекаря, выходившего из палатки.

— Поправится. Но его нельзя волновать. И ему сейчас необходимо лежать. Кто позволил ему встать с постели и уйти? Это очень серьёзно. — Лекарь покачал головой.

— А можно мне войти?

— Можно, только ненадолго.

Ишмак воспользовался разрешением и вошёл в палатку к Жене. Друг лежал на кровати, и можно было подумать, что он спит. Но когда Ишмак подошёл ближе, Женя открыл глаза.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ничего — Женя попытался улыбнуться, но получилось плохо.

— Спасибо тебе. — Ишмак с теплотой посмотрел на него, — Только прошу, поправляйся быстрее.

— Да не за что. Я вижу, Саша тебя отпустил. Он хороший. Только слишком уж ослеплён был своей ненавистью. Ну, да я рад, что всё так закончилось. Мой долг был рассказать, что ты для меня сделал.

— Да ладно… — Смущённо ответил Ишмак. — Я, пожалуй, пойду. Тебе надо отдыхать и поправляться.

— Ишмак. — Окликнул его Женя. — Я у тебя ещё не попросил прощения за то, что тогда поднял на тебя меч.

— Ничего…

— Я за это, наверное, и наказан. — Продолжил Женя. — Но мы ведь с тобой почти не говорили после смерти Марека. Разве совсем чуть-чуть. Ты мне не всё рассказал. А сейчас времени много. Я хочу узнать всё об отце.

Они разговаривали так долго, что лекарь рассердился и прогнал Ишмака.

IV

Потянулись долгие дни. Войско двигалось к барско-сердской границе в обход, чтобы как можно ближе подобраться к барам. Женя уже мог ходить на небольшие расстояния и какое-то время даже путешествовал наравне со всеми. Ишмак был этому рад, и в то же время какая-то странная грусть не давала ему со спокойной душой идти вместе с другом. Он не сможет сражаться против своего народа, но и с барами ему не по пути. Надо что-то решать. И случай представился, но слишком неожиданно. Воины, посланные на разведку, на два-три дня пути вперёд, вернулись с нерадостными вестями. Саша отозвал Ишмака и Женю в сторонку и произнёс:

— Мужайтесь! Плохие вести. Деревушку Распутье, что на границе Барии и Сердии, захватили бары.

Женя побледнел. Он сделал шаг вперёд, пошатнулся и уцепился за сашино плечо. А Ишмак стоял молча, не в силах осознать услышанное. Он помнил, ЧТО воины Дарка творили в захваченных деревнях. В голове мелькнула лишь одна мысль: «Наташа»! Он оглядел потрясённого, почти убитого горестной вестью, Женю, встревоженного Сашу, собрался и заговорил. Голос его звучал жёстко, как никогда:

— Саша, надо срочно идти к ним, иначе будет поздно!

Саша кивнул в ответ и ушёл собирать войско. Через час они уже тронулись в путь. «Только бы успеть!» — молил Ишмак.

Часть 5. Конец войны

I

Наташа сидела на кровати и читала книгу. Книги были её жизнью. Она знала по рассказам матери и брата, что отец очень любил книги и собирал их везде, где только мог найти. Книги, которые каким-то чудесным образом сохранились со времён до Катаклизма и книги, которые были написаны позже. Наташа не разбирала их, а просто сидела и наслаждалась чтением.

— Наташа, я пойду на рынок. Ты со мной? — Внезапно раздался рядом с Наташей голос Ирины Григорьевны.

Девочка чуть не подпрыгнула от неожиданности. Увлечённая книгой, она не слышала, как подошла мать.

— Нет мам, я останусь дома. — ответила она.

— Хорошо. Я скоро вернусь.

И Ирина Григорьевна ушла, оставив Наташу наедине с книгой. Она прочитала ещё пару глав, но дома было душно и одиноко без матери, и Наташа, забрав книгу с собой, отправилась к маленькому прудику позади дома. На деревянном мостике, скрытом от глаз травой и густым кустарником, было уютно. Это только её место, где можно помечтать и поплакать. С двух сторон пруд был окружён высокой травой по пояс. Впереди был дом и огород, а позади пруда стеной стоял высокий могучий лес.

— Мне бы птицей взлететь… — Мечтательно прошептала Наташа, а потом, отложив книгу, легла спиной на деревянный мостик и раскинула руки, представив, что летит. Над ней, в голубой дали, высоко-высоко плыли облака. Наташа лежала и, как завороженная, смотрела на небо. Все её детские печали и тревоги растворились и исчезли куда-то. Но вот на небо наползла тучка, и солнечный свет померк. Девочка вздохнула, встала с мостика и, отряхнув платье, направилась к дому. Сколько она так лежала, она сама не знала. Интересно, как там мама? Уже вернулась с рынка?

Наташа дошла до торца дома, когда услышала чужие голоса. Наверное, гости. Она пожала плечами и уже хотела, было, выйти к дому, когда внезапно почувствовала непреодолимое желание спрятаться. Её страстью с детства были всяческие фантазии, а имея живое воображение, она часто играла сама с собой и населяла свой мир выдуманными героями и врагами. Вот и сейчас, она представила, что к дому подошли страшные враги, а она прячется от них. Осторожно, стараясь не шуметь, Наташа выглянула из-за угла и подобралась поближе, чтобы расслышать чужие голоса.

Но то, что она услышала, заставило сердце забиться в предчувствии чего-то страшного. Она вжалась в стену, молясь, чтобы её не заметили. Чужие говорили сначала на своём языке. Она не поняла ни слова, но ей стало ясно, что это бары. Потом они перешли на всеобщий:

— Обыщите этот дом. Здесь скрывался этот сопляк — Ишмак.

Наташа стояла, ни жива, ни мертва, стараясь даже не дышать. А голова работала с лихорадочной быстротой. Откуда в Распутье бары? Она знала, что война началась, но Женя обещал, что они быстро победят. И он писал ей такие бодрые письма… Ох! Хоть бы мама ещё не успела вернуться с рынка. Глядишь, они ещё уйдут. Пока она так размышляла, а бары обыскивали дом, подул сильный ветер, и начал накрапывать мелкий противный дождь.

— Его здесь нет! — Услышала Наташа такой знакомый голос. О, нет! Мама там, с ними! Что же ей делать?

— Где он?

— Я не знаю. Он… ушёл. Его нет здесь.

— Куда ушёл? Отвечай, живо! — Грубый окрик заставил Наташу до боли сжать руками доски дома. Она начала медленно, крадучись, отходить обратно за угол. Надо позвать на помощь!

— Не знаю.

— Ладно, мы сами проверим. Но если ты лжёшь, тебе не поздоровится. Ищите внимательней! — Немного помолчав, грубый мужской голос продолжил. — Ты одна здесь живёшь?

— Да. — Наташа поняла, что мать спасает её, даёт ей время, в надежде, что дочь убежит. Но она не могла. Ноги словно приросли к земле, и она продолжала слушать.

— Повелитель, смотрите, что мы нашли!

— Чей это портрет? Отвечай, женщина!

— Моей племянницы.

— А где она сейчас?

— У матери дома.

— По-моему для тебя одной слишком много вещей в этом доме. Где она?

— Я же уже сказала.

— Лжёшь, негодница! — И Наташа услышала звук удара и стон матери. Ей захотелось броситься на этого противного бара и расцарапать ему лицо. Он посмел ударить маму! Но она сдержалась, сжав пальцы до боли, так что длинные ногти оставили на ладонях следы. Она всё равно ничем не поможет, только сделает ещё хуже.

А бар продолжал, спрашивая видимо у своих подчинённых:

— Что это?

— Какие-то документы. Были в той комнате, где висит портрет.

— Документы? Так, сейчас посмотрим.

Бар начал вслух читать первые попавшиеся строчки того, что они назвали документами, и Наташа, сгорая от стыда, узнала свой дневник. Но ей стало ещё и очень страшно, когда бар медленно, по слогам, прочитал:

— Ишмак рассказывал мне про какие-то очень важные бумаги. Из-за них убили моего отца. Но тсс, я никому это не доверю, даже моему дневнику.

Наташе показалось, что она сейчас умрёт на месте. Надо же было бару выбрать именно это место в дневнике, а ей, дуре, написать об этом! Теперь они думают, что она знает, где находятся эти бумаги. Она бросилась бежать. И услышала за спиной:

— Схватить девчонку!

И отчаянный крик матери:

— Беги!

И она побежала так, как не бегала никогда в жизни. Дождь к этому моменту разошёлся окончательно. Ещё не высохшая грязь в мёжах, стала совсем мокрой. Ноги вязли. Но Наташа бежала, задыхаясь, слыша топот шагов позади. А сердце её стучало так, что, казалось, выпрыгнет из груди. В ушах всё ещё звучал отчаянный крик матери. Это всё происходило не в книгах, а всерьёз с ней. Вот её догнали, схватили за рукав кофты, но она отчаянным усилием вырвалась, оставив кофту в руках у преследователей, и рванула к лесу из последних сил. Чуть не увязнув в грязи, скользя на мокрой дороге к лесу, она, наконец, вбежала под его сень. Там ей стало легче. Она часто бывала в лесу с мамой и братом, всё здесь было ей знакомо. Не останавливаясь, задыхаясь, на подкашивающихся ногах, она припустила из последних сил туда, вглубь леса, где была последняя надежда укрыться. Наконец, она запнулась о какую-то корягу и упала на опавшую листву почти без движения. В голове шумело, в горле стоял неприятный ком, а перед глазами плыли чёрные круги.

Сколько Наташа так лежала, пытаясь отдышаться — она не помнила. Опомнилась она только когда что-то мокрое коснулось её руки. Это могла быть капля дождя и девочка сначала не обратила на это внимания, когда вдруг услышала тихое поскуливание рядом. Она резко повернула голову и, когда головокружение, вызванное этим движением, прошло, увидела рядом с собой щенка. Он тут же ткнулся носом в её ладонь, а потом отбежал на несколько шагов и, добродушно помахал хвостом, словно пригласил следовать за собой. Наташа медленно встала, с любопытством разглядывая щенка, и попыталась приблизиться к нему. Он отбежал опять и встал, ожидая её.

— Откуда же ты взялся, мой хороший, и куда хочешь меня привести? — Щенок в ответ дружелюбно посмотрел на Наташу и коротко тявкнул. И девочка решила пойти за ним. Всё лучше, чем сидеть в лесу одной. Она сделала первый шаг, потом ещё один и ещё.

Они шли до поздней ночи. Наташа уже не знала, где они находятся. Но пёс уверенно вёл её вперёд. Наконец, он остановился, а потом исчез под большой разлапистой елью, и оттуда послышалось его громкое тявканье. Наташа полезла за ним. Под еловыми ветками было тепло, сухо и мягко. Наверное, этот странный пёс обитал тут. Она очень устала за день, так, что, едва улеглась на ковёр из хвойных иголок, устилавший землю, как тут же заснула. Рядом с ней, свернувшись клубочком у неё в ногах, сторожил её покой щенок.

Через несколько дней, Наташа уже достаточно хорошо освоилась в лесу. Щенок стал её лучшим помощником и спасителем. Он показывал ей поляны со съедобными ягодами и ручьи со вкусной водой. А ещё он знал дорогу домой. В этом она даже не сомневалась. И знала, что всегда сможет вернуться, позже, когда «наши» победят. А что они победят — она была уверена. Ведь там Женя и Саша. Они должны победить злых баров! Хотя, конечно, не все они плохие. Был же Ишмак…

Наташа назвала щенка Лесником, и он откликался на эту кличку. Каждый день они меняли место ночлега и каждый раз, когда Лесник чувствовал опасность, он начинал беспокоиться, скулить и тянул её за собой. А она уже привыкла к такой жизни, и ей было совсем не страшно одной, без людей — ведь рядом был любимый пёс. Но, засыпая, Наташа каждый раз думала о маме и Жене, о своей родной деревушке и о всех, кто был ей дорог.

II

Они пришли в Распутье к утру и встали за большими старыми воротами, которые служили деревушке границей. Войско Дарка расположилось за этими воротами. Саша, оценив обстановку, отослал часть отряда в лес на разведку. Женя пошёл с ними. Он не мог усидеть на месте. Сердце его было неспокойно — тревога за мать и сестру грызла его изнутри. Даже думать о том, что с ними случилось — было страшно. А вдруг они опоздали, и спасать уже некого? Задумавшись, Женя не заметил, как углубился в лес, уходя всё дальше и дальше от лагеря. Вдруг, за ближайшими деревьями ему померещилось какое-то яркое пятно. Он бросился туда, желая рассмотреть поподробнее, и увидел человека, который кинулся от него прочь. Он пустился в погоню, уверенный, что это разведчик. Но потом уверенность сменилась растерянностью — он сумел разглядеть юбку и длинные волосы. Неужели? Но человек бежал, что есть силы, а потом вдруг упал, запнувшись о какую-то корягу. Женя подскочил к нему, когда на него налетел маленький лохматый щенок и начал злобно лаять. Он отмахнулся от него, но пёс не пускал, беснуясь и пытаясь кусать за ноги.

Наконец, человек, зашевелился, встал и обернулся. Женя узнал Наташу. А она смотрела на него и словно не узнавала.

— Наташа! — Окликнул он. Она всмотрелась в него, а потом, радостно вскрикнув, бросилась ему на шею.

— Женька! Как я рада тебя видеть! Я убежала и так долго сидела в лесу. — И Наташа разрыдалась, уткнувшись ему в плечо.

— Успокойся. Всё хорошо. Пошли со мной, в лагерь. Сейчас ты отдохнёшь, поспишь, и всё будет ещё лучше. — Женя говорил и поглаживал сестру по голове, успокаивая. Он только сейчас осознал, как она дорога ему и как тяжело было бы её потерять, и содрогнулся. Женя увлёк сестру за собой, и они прошли уже несколько шагов, когда послышался жалобный скулёж.

— Женя, — Наташа обернулась, — как же я могу бросить Лесника?! Он ведь мне всё время помогал, он мой лучший друг. Давай возьмём его с собой, пожалуйста! — Женя взглянул в умоляющие глаза сестры и молча кивнул. Наташа тут же позвала щенка, обняла его и попросила идти за ней. Тот словно всё понял — радостно гавкнул и затрусил за ними.

— А куда мы идём? — Спросила девочка, увидев, что они направляются в противоположную от деревни сторону. — Разве ваш лагерь не в деревне? Разве мы не домой?

— Нет. Наташа, послушай, в деревне ещё стоят бары. Мы пока не освободили её. Нам только предстоит решающее сражение.

— А мама?

— Я ничего о ней не знаю. — Женя говорил сухими отрывистыми фразами, сдерживая боль и тревогу, готовые в любой момент прорваться наружу. Но Наташу, видимо испугал этот новый, повзрослевший брат. Она заревела, как маленькая, шепча:

— Хочу к маме…

Так он и привёл её в лагерь рыдающую и потерянную.

III

— Белый флаг, командир!

— Где?

— Вон там, взгляните! Там идёт человек с белым флагом.

— Пропустить!

Саша неприязненно разглядывал приближающегося бара. Мирные переговоры не входили в его планы. Наверняка, это какая-то очередная пакость баров. Ишмак и Женя стояли рядом с ним, напряжённые, словно тоже ждали чего-то нехорошего.

— Кто здесь главный? — Бар гнусавил, растягивая слова.

— Я. — Саша выступил вперёд. — А что тебе надо?

— Мне нужен он. — Парламентёр указал на Ишмака.

Ишмак вздрогнул, поймав на себе ненавидящий взгляд. Чужой, вечно чужой и для сердов и для своих.

— Зачем он тебе?

— Мой повелитель приказал передать — если бар, именем Ишмак, не придёт сегодня к нему, то он убьёт заложников. И первой будет мать его друзей.

Женя вздрогнул и огляделся в поисках Наташи. Хвала Создателю, её не было рядом, она этого не слышала. Ему и так стоило огромного труда два дня назад успокоить её. Она плакала и хотела к маме — нервное напряжение последних дней сказалось. Да и на него самого давила эта неопределённость. Саша медлил отдавать приказ к наступлению — ждал подкрепления. С востока подтягивались новые, уцелевшие отряды. Надо было протянуть ещё немного. Женя услышал рядом вздох и оглянулся. Ишмак стоял, опустив глаза, потом всё же медленно, словно его давила какая-то странная тяжесть, поднял голову, посмотрел на него, и тут же снова опустил. Потом посмотрел на парламентёра и твёрдо сказал:

— Я — готов. Пошли!

— Ты что! Стой! — Женя схватил его за рукав.

— Он всё равно не отпустит заложников, не глупи! — Подошёл с другой стороны Саша.

— Не отпустит, но может, хотя бы, не убьёт. Прощайте. Не удерживайте меня. Может, ещё увидимся.

Женя видел, что Ишмак не слушает их и не слышит. Он не мог отпустить друга на верную смерть, но что можно было изменить? Ишмак отвернулся от них и пошёл вслед за баром, так ни разу не обернувшись. Бежать за ним, догнать, вернуть? Пока Женя раздумывал, двое баров уже скрылись за воротами, ведущими в деревню. Что же он наделал?

IV

Ишмак уходил, не обернувшись. Он видел, как замолчали сразу свидетели этой сцены. Они боялись? Или жизнь его одного не так дорога, как жизни тех людей, что были в деревне? Он остро чувствовал, как тогда, в лагере у Саши, когда Илья прошёл мимо, даже не попрощавшись, что он чужой. И никогда ему не стать здесь своим.

Бар привёл его в один из домов. Раньше в нём жили серды. Ишмак даже помнил как когда-то, казалось, очень давно, перед ним захлопнулась дверь именно этого дома. Теперь здесь располагался штаб Дарка. Бар, приведший его, вышел, и Ишмак остался один на один с Дарком.

— Я так и знал — начал Дарк вместо приветствия, — что ты придёшь. Ты не мог не прийти. Дурак! — он презрительно посмотрел на Ишмака. — Ты не нужен им. Единственного человека, которому ты был другом, я убил. И я удивляюсь, как ты ещё жив. Я не хотел тебя убивать, я ждал, пока воспоминания убьют тебя сами, медленно и мучительно. Я следил за тобой и знаю, чем ты жил и как. Я знаю про девчонку, что жила где-то тут. Она ещё жива? — И не дождавшись ответа, Дарк продолжил. — Всё, что ты думаешь о них — это ложь. Ты не нужен никому. Проще было бы жить, как я. Увидев тебя, я сразу захотел стать твоим наставником, передать тебе всё, что я знаю и чувствую, сделать своим наследником…

— Слишком мрачное наследство получилось бы, — усмехнулся Ишмак.

— Ничего. Ты бы выдержал, поверь. Но, увы, ты пошёл против меня. Единственный бар, осмелившийся перечить мне!

— Не единственный. Был ещё Марек

— Марек — дурак. Он во всём подражал тебе.

— Неправда!

— Правда! Не перечь мне! Твоя беда в том, что ты слишком упрям. Я дал бы тебе всё, но ты не захотел этого. Ты отверг все мои дары из-за своего дурацкого упрямства.

— Ты не дал бы мне больше того, что я сейчас имею. — Тихо сказал Ишмак.

— Я дал бы тебе весь мир. Но, сейчас, благодаря тебе, я стал неудачником, которым пугают детей. И ты за это поплатишься! Сейчас от тебя мне нужны лишь бумаги Арсения. И я знаю, что по доброй воле ты, разумеется, мне ничего о них не расскажешь. Не страшно, у меня есть способы развязать тебе язык. Начну я с пыток. Но ты ведь у нас строишь из себя благородного рыцаря и, разумеется, промолчишь. Что-ж! Тогда я приведу сердов, твоих знакомых, и буду пытать их на твоих глазах, пока ты не расскажешь мне всё. А потом я оставлю тебе жизнь только для того, чтобы посмотреть, как будут относиться к тебе бывшие друзья. Ну что, ты готов начать? — издевательски добавил Дарк, а потом позвал стражников. — Уведите его! Не калечьте. Мне он нужен живой и, если можно так сказать, невредимый. Прощай!

Стражники взяли Ишмака и завели за дом, к сооружению, подозрительно напоминавшему сарай для скота. Уходя, он видел презрительное лицо Дарка. Если бы тот ненавидел его — ему было бы намного легче. Но Дарк просто презирал. «Он лгал, он точно лгал», — убеждал себя Ишмак и сам понимал, что обманывает себя. Дарк рассчитал всё на много лет вперёд, предвидел его конец и сейчас просто наблюдал, как всё, во что с детства верил Ишмак, рассыпалось как карточный домик. И его не получалось собрать заново.

Разбитый душевно, Ишмак, не боялся пыток. Он кусал губы от боли, в старом заброшенном сарае, под надзором своих палачей и молчал, лишь мысленно вопрошая образ Наташи, как вживую стоявший перед ним: «Неужели ты тоже ложь?»

V

Он не помнил, сколько долгих мучительных дней уже провёл в этом сарае. Его пытали, но он ничего не сказал. Но выносить пытки было всё сложнее и сложнее. Ишмак хотел забыться, умереть, потому что его душевные муки в сочетании с телесными пытками были страшнее всякого оружия. Вот снова пришли за ним, заставили подняться с холодного деревянного пола и, подталкивая, повели туда, где будут снова пытать. Опять голос:

— Ну что, ты будешь говорить?

И опять его молчание. И пытки, и снова губы, искусанные до крови, а потом ему сказали, издеваясь:

— Передохни немного, погляди на солнышко, — и открыли дверь. Тогда он вдруг услышал лязг мечей и крики.

— Что это?

— Закрывай!

Но его палачи не успели захлопнуть дверь. В помещение ворвался Женя.

— Ишмак!

А потом его пронзила насквозь боль. Она нарастала и нарастала и, казалось, конца ей не будет. И, теряя сознание, Ишмак успел подумать, что желание его сбылось и вот, наверное, его последний миг. А потом он канул в темноту.

VI

Ишмак не видел, как со спины его мечом пронзил один из палачей, а потом заколол себя. Он не видел, как расширились в ужасе глаза Жени. Тот уже был рядом, но тщетно. Ишмаку это уже не могло помочь. Женя опустился перед ним на колени и дрожащими руками попытался услышать биение сердца. Ему показалось, что сердце не билось.

— Как же так, Ишмак? — Беспомощно сказал он, скорее обращаясь к самому себе, чем к Ишмаку. — Мы же почти успели…

Тут вбежал Саша. Увидев Женю на коленях, крикнул:

— Ира, держи Наташу.

Потом подбежал к Ишмаку и нащупал пульс. Он был тихий, словно замирающий где-то вдалеке.

— Лекаря! — Срывающимся голосом крикнул Саша. Как такое могло случиться — от ненависти до дружбы к этому бару прошло совсем немного времени. Нет! Он не может сейчас умереть!

Через несколько минут вбежал лекарь. Он наклонился над Ишмаком, посмотрел на рану, пощупал пульс, а потом развёл руками:

— Моих знаний здесь не хватит. Он умирает.

Саша почувствовал злость, даже ярость. Он не даст Ишмаку умереть, никогда! Сейчас его время действовать. Он понял свою ошибку, хоть и поздно. И он найдёт лекаря, даже если для этого придётся идти к барам и упрашивать их. Саша выбежал из сарая и бросился к лагерю, оставив Женю в слезах возле Ишмака. Он найдёт лекаря, пусть и среди пленных. Ведь Ишмак тоже бар, самый достойный бар в своей стране!

Саша быстро подошёл к поляне, недалеко от лагеря, где держали пленных. Жалкая горстка баров, сидевшая на поляне, вот и всё, что осталось от грозного войска Дарка. Самого Дарка здесь не было, как и не было его больше в этом мире — его душа отправилась на суд к Создателю. Увидев, что войско сердов прорвалось в деревню, он покончил с собой, бросившись на меч.

— Есть среди вас лекари? — Странно осипшим и неуверенным голосом спросил Саша, подойдя вплотную к пленным.

— А зачем? — Послышалось несколько голосов.

— Мой друг умирает.

— Хорошо. Одним сердом на земле станет меньше, — сказал один из пленных.

Саша отвернулся. Он готов был просить, встать на колени, но чувствовал — здесь это не поможет. Он отвернулся, понурившись, и сделал шаг прочь. На что он надеялся? Вдруг его догнал голос?

— Где ваш друг? Я хочу посмотреть на него.

Саша обернулся. Надежда загорелась в глазах. Говоривший вышел вперёд. Это был старый и совсем седой бар, в одежде воина. Он серьёзно посмотрел на Сашу. Тот выдержал взгляд и позвал бара за собой. Когда они уже уходили, их догнал голос, кажется тот же, что желала смерти сердам.

— Предатель, Рагрок!

— Молчи, Шул! — Ответил тот, кого назвали Рагроком. И это «молчи» было сказано так, что больше никто не посмел ему перечить.

Они вошли в палатку. Саша похолодел — Женя уже не плакал, а просто молча смотрел в одну точку. Он подбежал к другу, но тот был ещё жив. Саша облегчённо вздохнул. Его не было всего несколько минут, но за эти минуты Ишмак мог умереть.

— Это твой друг? — Нарушил молчание Рагрок.

— Да.

— Предатель.

— Он не участвовал в войне. Он не предатель! — Гордо ответил Саша.

Рагрок всмотрелся повнимательней в лицо Ишмака и вдруг вздрогнул:

— Его не Ишмаком, случаем, зовут?

— Да, точно так.

— Сколько лет прошло… — прошептал Рагрок. И Саша с удивлением услышал теплоту в его голосе. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы он остался жив. Помогите мне!

Они перенесли Ишмака на охапку соломы и осторожно уложили.

— Создатель! Его пытали, — только и сказал Рагрок, расстегнув рубашку, и больше не произнёс ни слова. А Саша, как завороженный следил за его действиями, а иногда даже выполнял его поручения.

После того, как Рагрок закончил лечение, Саша почувствовал огромное облегчение. Ещё много дней они будут бороться за его жизнь, но самое страшное уже позади. Они отвоюют Ишмака у смерти!

Часть 6. Прощание

I

Ишмак очнулся. Сначала он почувствовал боль в груди и попытался вспомнить, что случилось, но воспоминания отказались возвращаться. Кажется его пытали. А что потом? И где он? Он открыл глаза. Солнечный лучик пробивался сквозь занавески, а постели сидела… Наташа. Может быть, это сон? Но нет, на сон не похоже. Наташа увидела, что он открыл глаза и произнесла:

— Здравствуйте! — А потом улыбнулась и бросилась прочь из комнаты с радостным криком. — Он очнулся, очнулся!

Ишмак улыбнулся в ответ. А может он не спит, а уже умер? И Наташа умерла… Он закрыл глаза, а потом открыл вновь, чтобы убедиться, что всё вокруг реально и не исчезнет, стоит ему только заснуть. Но комната не стремилась исчезать. А вскоре послышались шаги, и к нему вошло сразу несколько человек. Он узнал только Женю и Сашу. За ними в дверном проёме стояла Ирина Григорьевна и улыбалась, за её спиной пряталась Наташа. А рядом с ними стоял старый бар. Ишмак не знал его. Но бар почему-то улыбался ему, как старый знакомый. Он повнимательней всмотрелся в него, и вдруг в комнате словно запахло цветами.

— Рагрок! — Узнал он бара. Тот кивнул головой и по-отечески улыбнулся ему. Значит он, Ишмак, всё-таки умер, иначе откуда здесь взялся Рагрок? Но неужели они проиграли и все остальные тоже мертвы. В недоумении он спросил вслух:

— Я умер?

— Нет, — рассмеялся Саша. — Если думал, что так легко отделался от жизни, то ты ошибся. Ты жив, но мы боролись за тебя со смертью и, как видишь, победили.

— Но… вы все здесь. И Рагрок… Откуда?

— Мы ждали, пока ты очнёшься.

— Да. Мы очень волновались за тебя, — вставил Женя.

Ишмак повнимательней всмотрелся в него и почувствовал, что друг говорит правду. Значит, Дарк лгал. Он действительно нужен здесь. И волна радости захлестнула его. Все друзья были с ним, а больше и нечего желать. Оставалось узнать одно до полного счастья.

— Война кончилась?

— Да. Мы выбрали время, дождались подкрепления и напали на лагерь баров. Прости, что заставили тебя так долго ждать и мучиться, — ответил Женя.

— Ничего, — улыбнулся ему Ишмак. — А что с Дарком?

— Он умер, убил себя, как только понял, что перевес на нашей стороне, — ответил ему Саша.

— Что-ж! Спасибо, спасибо вам за всё.

— Его благодари. Нас не за что. Он спас тебе жизнь, — и Саша указал на Рагрока.

— Не надо благодарности, — опередил его бар. — Я кое-что слышал о тебе и горжусь тобой. Расскажи мне свою историю. А ещё про Марека.

— Хорошо. Только я почему-то очень устал, и хочу спать, — Ишмак зевнул.

— Спи. Это способствует выздоровлению, — ответил ему Рагрок. И они все молча вышли, оставив Ишмака одного.

II

Не раз ещё, пока Ишмак выздоравливал, к нему заходили друзья. Часто у него бывал Рагрок, и разговор у них заходил обычно о прошедшем.

— Скажи, что с тобой случилось в тот день, когда мы с Мареком искали тебя повсюду, но не нашли.

— Мне сообщили, что Дарк хочет убить меня и тогда пришлось спешно собираться и бежать. Потом я долго скрывался от него, но всё равно часто думал о вас. Почему-то именно Марек запомнился мне из всех, кому я был Наставником и ты, как его друг — тоже. Может это потому, что я чувствовал доброту в вас — то, чего не было в других. Я помнил о вас, но связи не держал — это было бы слишком опасно. Так я скрывался до конца первой барской войны. Потом, после поражения, Дарк объявил амнистию мне и ещё нескольким барам. А я устал скрываться, и, хотя меня отговаривали, отправился к Дарку. Он принял меня, я бы даже сказал, с радостью и оставил при себе. Я был его врачом. Его правой рукой. Это было тяжкое бремя, — Рагрок вздохнул. — Я старался, как мог предотвращать казни и не давал ему зверствовать, но он не слишком меня слушался. А уйти от него, значило умереть — я же хотел жить. Но иногда, правда, жизнь казалась мне очень тяжким бременем, и тогда спасала мысль о вас и о том, что где-то есть люди, способные потягаться с Дарком, и что его власть не вечна.

— Вот видишь, твои надежды оправдались, — Ишмак улыбнулся. — Ты воевал?

— Нет, — Рагрок помрачнел. — Я просто помогал Дарку, хотя и считал эту войну совсем неудачной. Как видишь, она таковой и оказалась. Остальное ты знаешь. Теперь расскажи мне, пожалуйста, про Марека.

— Он мёртв, — сказал Ишмак, и голос его дрогнул. Он вспомнил тело Марека, лежащее на траве и свою беспомощность.

— Я так и знал. Я чувствовал, — Рагрок опустил голову. — Он был, наверное, дороже тебе, чем мне. Ты знал его больше. Но всё-таки я чувствую боль, будто потерял сына, которого давно не видел. Расскажи мне про него.

И Ишмак начал рассказ…

III

Шли дни. Иногда к Ишмаку забегала Наташа, и тогда они не могли наговориться. Она ещё не училась и, чаще всего, проводила время или на мостике у пруда, с книгой в руках, или с Ишмаком. Пёс, помогавший ей в лесу, в ней одной признавал хозяйку и неотрывно ходил за ней по пятам. В доме его полюбили. Ишмаку нравилось гладить шелковистую шерсть, когда Наташа приводила Лесника в его комнату. Когда были дождливые дни, вместо мостика на пруду, Наташа сидела с книгой у постели Ишмака и читала ему вслух.

Каждый её приход вызывал у него прилив сил. Когда он видел её, ему хотелось встать с постели и бодро пробежаться. А вместе с этим приливом его всё чаще стали посещать мысли о том, что после выздоровления, ему пора будет уйти из этого гостеприимного дома. Он и так слишком задержался. Но, если он уйдёт, то никогда больше не увидит Наташу. Всё в нём противилось этой мысли. Он и хотел и не хотел выздоравливать.

Но время шло, и Ишмак начал собираться в путь. В конце-концов, что ему мешает когда-нибудь, когда она подрастёт, вернуться? И эта новая надежда сама по себе уже была радостью.

Через несколько дней, после его полного выздоровления, выбирали нового правителя Барии. Совет сердов решил дать Барии ещё один шанс. Выборы проходили совсем не торжественно, Саша просто предоставил кандидатуры, наиболее подходящие для правления. Небольшая горстка пленных баров, хмуро стояла в стороне, ожидая решения. Их голоса, конечно, спрашивали. Но Шул, тот бар, который желал смерти сердам, всё испортил. Собственно, кандидатур было две — Рагрок и Ишмак. И, вот, когда спросили мнение баров, за них за всех ответил Шул: «Нам не нужны предатели. Мы всё равно расправимся с ними, рано или поздно». Саша хотел было что-то ответить, но промолчал, махнув рукой. Общим голосованием выбрали Рагрока.

— Ты не боишься, что этот бар и его сподвижники приведут свою угрозу в исполнение? — Спросил он Рагрока, отведя в сторону.

— Всё может быть, — сказал Рагрок, внимательно смотря на Сашу, в глазах его плескалась мудрость прожитых лет, а ещё умиротворение. — Пусть будет, как должно быть. Не скажу, что управлять Барией самое большое моё желание, но и то, что я не хочу этого — будет ложью. Я люблю Барию так, как её не любит, наверное, даже Ишмак. Я родился и вырос в ней. Это моя страна и она неотделима от меня, как кровь от плоти. Я чувствовал её боль и болел ею. Я постараюсь помочь Барии стать доброй и мудрой страной. Спасибо вам!

Ишмак радостно смотрел на Рагрока. Он восхищался им. Сам он не знал — любил или нет ту страну, в которой родился и рос, но ничего кроме боли и отчаянья, не знал. Бария отняла у него всё самое дорогое, что у него было. Любить эту страну так сильно, как это делал Рагрок, не мог никто, кроме него.

После выборов, Рагрок вышел на поляну. Лицо его будто посветлело, а он сам словно помолодел. И Ишмак, смотревший на Рагрока из палатки Саши, услышал, как один бар сказал другому:

— Может, не так уж и плохо, что Рагрок будет нашим правителем?

Ишмак улыбнулся. Это была капитуляция. Время Дарка и его злобы прошло. Наступало новое время.

IV

Он стоял на лугу перед домом, который долгое время был ему словно родным. Что ж, пришла пора уходить. Рагрок уже отправился в путь. Он обещал подыскать Ишмаку место учителя в школе, которую задумал открыть для барских детей, мирную школу. Ведь вместо воинских школ нужны были новые, в которых учили бы добру, а ещё новые учителя. И Рагрок считал, что Ишмак с этим прекрасно справится. Ишмак же ответил, что пока подумает. Но на самом деле, он уже знал, что примет предложение Рагрока, поскольку делать ему всё равно было нечего, а возвращаться в свой старый одинокий дом на краю леса, не было никакого желания.

Проводить его собрались все друзья. Ишмак радостно улыбался, вглядываясь в их лица: Женя, Саша, Ирина Григорьевна и Наташа (Наташа!). Он подходил к каждому. Ему было, что сказать им всем, и каждый был по особенному дорог.

— Прощай Женя! — Ишмак подошёл к сыну лучшего друга и обнял его.

— Прощай, Ишмак! Я рад, что обрёл такого друга, как ты. Я ведь ещё не попросил у тебя прощения за то, что было, и не поблагодарил.

— Не надо. Твоей благодарностью для меня служит твоя дружба, — Ишмак похлопал Женю по плечу и отошёл. Тут же его обнял Саша.

— Прости, что сомневался в тебе. И, что бы ни наговорил тебе тогда Дарк, помни — я твой друг. Прощай! — Саша отвернулся, не желая показывать свою слабость.

Потом настал черёд Ирины Григорьевны. Она пожелала Ишмаку счастья. Когда он подошёл к Наташе, она просто кинулась к нему на шею.

— Вы вернётесь ведь, правда?

— Не знаю, Наташа, — он осторожно погладил её по голове. — Не знаю…

А потом Ишмак махнул рукой всем друзьям и зашагал прочь от этого гостеприимного дома. На сердце у него было тяжелее, чем в прошлый раз, но он не будет плакать. Нет! Он будет трудиться и поможет Рагроку восстановить Барию, а потом, когда-нибудь, вернётся, обязательно. Глупая, странная надежда жила в его сердце, и как он ни гнал её, она всё равно владела всеми его мыслями. Немного грустный и слегка счастливый, Ишмак шёл по дороге, и ясное рассветное солнце освещало его путь.

А Саша подошёл к Жене, который ещё стоял, глядя вслед уходящему другу, и тихо произнёс:

— Женя, он вернётся.

— Почему?

Вместо ответа Саша указал глазами на заплаканную Наташу, глядящую вдаль, на исчезающую за горизонтом фигуру и повторил:

— Он вернётся.

В Жениных глазах мелькнуло понимание

— Ты уверен?

— Да.

— Ну, что-ж… — Женя улыбнулся и повернулся к дому. Солнечные лучи играли на ставнях и карнизах. — Пойдёмте домой!

Эпилог (17.06)

ЭПИЛОГ

Сегодня ей исполняется девятнадцать лет. А ведь, казалось, совсем недавно она была весёлой тринадцатилетней девчонкой. Годы пролетели так быстро! Наташа мечтательно закрыла глаза. В детстве было столько радостных и весёлых событий, что ей иногда хотелось вернуться туда, чтобы заново их прожить.

Она проснулась сегодня раньше всех — ей почему-то не спалось — и вышла на лужайку перед домом, задумчиво глядя вдаль. Наташа волновалась сегодня больше обычного. Ей казалось, что этот возраст — какая-то новая веха на её пути. Хорошая, или плохая — она ещё не знала, но сердце трепетало от ожидания.

Она села на скамейку и задумалась. Что было у неё сейчас? У неё появилось много друзей, жить было легко и радостно. Но что она потеряла? Былой задор и огонь и что-то ещё, очень важное. Наташа забыла, что это и никак не могла вспомнить. А потом она подумала о сегодняшнем празднике. Друзья обещали приехать и поздравить её. Дядя Саша прибыл ещё вчера и обещал задержаться на несколько дней. Женя вот отвлёкся от своих дел. Все хотят устроить ей праздник. Только она почему-то тоскует… по прошлому. Воспоминания нахлынули на неё.

Вот к ним приезжает дядя Саша, встревоженный новостями о близкой войне. Вот Женя, необыкновенно серьёзный, прощается с матерью и едет к нему, в войско. Вот школьные наставники начинают рассказывать как вести себя во время войны. Вот… И Наташа вдруг вспомнила Ишмака, как он постучался вечером к ним в дом, случайно, по ошибке, а потом заболел и остался надолго. И сразу в голове появились забытые образы: война, старый дневник, мокрая от дождя трава, мрачный лес, топот погони за спиной и преданные собачьи глаза. Давно это было… Незачем вспоминать, хотя воспоминания так и просились пережить их снова.

Наташа тряхнула головой, отбрасывая прочь ненужные мысли, и взглянула вдаль, на старые ворота у входа в деревеньку. Из них вышел какой-то человек, но разглядеть его ещё было невозможно — он находился слишком далеко. Наташа отвернулась. Её заинтересовала бабочка на цветке, и она некоторое время наблюдала за ней, а когда бабочка улетела — подняла голову. Путника уже можно было рассмотреть. Он уверенным и каким-то странно знакомым шагом, направлялся в деревню.

Наташа пристально смотрела на него несколько минут, а потом узнала. Это был Ишмак, и он всё-таки вернулся! Ей захотелось закричать от радости и кинуться ему навстречу, но она смирила свой порыв. Да, она была ему рада, ведь они столько лет не виделись, а Ишмак был неотъемлемой частью её детства. Но ведь она уже не ребёнок. Наташа встала, сделала пару шагов навстречу, а потом так и осталась стоять, поджидая его. Когда он подошёл, она увидела мужчину средних лет, усталого, но красивого. Непонятно, почему раньше она никогда не видела, как он красив? На его благородном лице отражалась грусть и что-то ещё, что она разобрать не смогла. Впервые она посмотрела на него со стороны и увидела, что Ишмак чуть-чуть, совсем капельку, но всё же постарел.

***

Ишмак уже подходил к дому, когда увидел красивую девушку в лёгком воздушном платье. Она стояла, опершись руками на дерево, и он сначала даже не узнал в ней Наташу. Но потом присмотрелся повнимательней и понял, что это не наваждение. Ему стало странно больно. Он не узнавал прежнюю смешную и чистую девочку в этой взрослой девушке. Но у него ещё будет время присмотреться и понять — к призраку прошлого была его любовь, или нет.

— Добрый день. Пойдёмте. Сегодня все дома. Женя и Саша очень обрадуются, увидев вас.

Ишмак, как зачарованный, прошёл за ней. В будке залаял пёс.

— Тихо, Лесник! Это наш друг. Разве ты не помнишь? — обратилась к собаке Наташа. Пёс гавкнул ещё раз и затих, а когда Ишмак проходил мимо него, даже завилял хвостом.

Наташа легко взбежала по ступенькам и исчезла в проёме двери, а потом Ишмак услышал её быструю речь. Через несколько минут на крыльцо вышли Женя с Сашей. Они обнялись и вошли в дом. Женя спрашивал про его жизнь, он отвечал. Ишмак был снова среди друзей. Он был счастлив этому. Прошедшие годы изменили его, и боль больше не имела над ним власти. Наставничество в школе, когда он рассказывал детям какие-то добрые истины, те, которые понял сам, помогло ему, хотя он сам и не понимал — как. Слова Дарка, мучения после смерти Арсения, смерть Марека — всё куда-то исчезло, оставив лишь лёгкую грусть. Решение Рагрока было мудрым и правильным — сейчас он это ясно видел. Если бы не Наставник — сидел бы он сейчас в своём одиноком старом доме и жил бы только призраками прошлого.

На наташино девятнадцатилетие приехало много её друзей. Она усадила всех за стол, а сама села во главе, достойно принимая подарки и поздравление. Но за столом нашлось место и для Ирины Григорьевны и для Ишмака и для Саши с Женей. Им достались самые почётные места, и Наташа не уставала благодарить их — тех, кто был больше всего близок к ней, и кому она была обязана жизнью.

Ишмак чувствовал себя лишним среди них и сначала смущённо оборачивался. Ему казалось, что все на него смотрят. Но потом он привык, и его смущение исчезло. Он наблюдал за Наташей. Её жесты были плавными, походка лёгкой. Казалось, что она не шла, а летела. Её лицо казалось ему одухотворённым, и этот внутренний свет освещал его всегда — и когда она улыбалась, и когда разговаривала с друзьями, и когда смеялась. Ишмак признал, что очарован этой новой Наташей, не меньше, чем прежней. Она была прекрасна.

Наконец, когда все стали дарить ей подарки, Ишмак смутился и тихо сказал:

— Я не знал, что у тебя день рождения. Прости меня!

— Ничего. Главное, что вы пришли, — улыбнулась Наташа. Эта улыбка была улыбкой прежней Наташи — смешного ребёнка. И тогда внезапно два образа слились в один, и Ишмак понял, что любит её такой, какая она есть, а не прошлое или будущее.

После праздника, все гости разошлись по домам, а Ишмака пригласили остаться. Он с радостью согласился, надеясь за эти дни разобраться в себе и в своих чувствах к Наташе.

***

Прошло несколько дней. Наташа сидела в своей комнате, пытаясь навести порядок в своих мыслях и чувствах. Сегодня она слышала, как Ишмак сказал Жене:

— Я, наверное, завтра ухожу. Загостился уже, хватит.

Что ему ответил брат, она не расслышала, но эти слова заставили её задуматься. Ей почему-то очень не хотелось, чтобы Ишмак уходил. Почему — она не знала. В поисках ответов, она случайно открыла свой дневник. Сначала читала через строчку, но потом что-то заинтересовало её, и она увлеклась. С каждой новой страницей ей становилось понятней что-то, что она раньше не видела. Это что-то пока ещё имело неясные очертания, но когда она дочитала последнюю страницу, обрывавшуюся недетским горем после ухода Ишмака, она вдруг поняла, словно по наитию, что была влюблена в него тогда, в детстве, слепо и безнадёжно, хотя сама и не понимала этого. И… Она любит его сейчас. Эта мысль ошеломила её. Вот почему она так обрадовалась, когда он пришёл, и так боится, что он уйдёт. Ишмак своим приходом разбудил в ней любовь, которая спала до времени.

Но как же…? Почему она его любит? И что дальше? Удивлённая, испуганная, растерянная, Наташа не могла уснуть, и до утра ходила по комнате. Разве он полюбит её — такую маленькую и странную? Разве это возможно? Ведь он такой взрослый, и умный, и добрый, и… Она могла продолжать и продолжать. Но разве это имело значение? Он никогда не полюбит её, хотя и был с ней так добр тогда, в детстве…

Когда рассвело, Наташа вышла из дома и направилась через луг к пруду посреди деревни. На траве ещё лежала роса, искрясь под лучами просыпающегося солнца. Она села на старенький скрипящий деревянный мостик, местами покрытый засохшей тиной, и задумалась.

***

Ишмак встал рано и начал собираться домой. За эти дни он присмотрелся к Наташе, и последние его надежды развеялись. Она очень изменилась. И эта новая Наташа, которую он всё равно любил, была всё же чужой ему. Она лёгкая, весёлая, быстрая, у неё столько друзей и поклонников. А кто он? Мрачный, грустный, усталый, с неизбывной мечтой о семье и своём доме. Нет, надо уходить. Он только теперь понял, насколько несбыточна была его мечта, и какие смешные он лелеял надежды. Он уйдёт, и больше не вернётся. Никогда! Боли не было — только тихая грусть. Разве он мог надеяться на чудо — ответную любовь? Они слишком разные. Им никогда не быть вместе.

Ишмак вышел из дома. Было ещё довольно холодно. Рассветное солнце позолотой покрывало небо. Может быть, уйти сейчас? Нет, надо подождать, пока проснётся Женя, попрощаться и тогда уже отправиться в путь. А пока он бездумно брёл по лугу, смотря себе под ноги и не замечая, ничего вокруг. Потом, наконец, поднял глаза, и увидел, что стоит на краю пруда. На мостике же, недалеко от него сидит тонкая, воздушная и такая знакомая фигурка. Ишмак вздрогнул, сердце забилось быстрее. И, против велений разума, он направился к мостику, в надежде хотя бы посидеть с ней в последний раз.

— Можно, Наташа? — девушка вздрогнула. Видимо, он отвлёк её от каких-то своих мыслей.

— Конечно, садитесь, — немного помедлив, ответила она и подвинулась.

Они сидели молча. Ишмак смотрел на неё и не мог наглядеться, а Наташин взгляд был устремлён на поверхность пруда. Потом она спросила:

— Вы сегодня уезжаете?

— Да, — ответил Ишмак. Опять повисло молчание.

Он рассматривал её, надеясь запечатлеть её образ в памяти — такой лёгкий и прекрасный, думал, что любит её, и каким-то образом его мысли сплелись в слова:

— Наташа, я тебя люблю, — он в испуге зажал рот руками, но слова были уже сказаны. Ишмаку стало вдруг легко и спокойно. Ну вот и всё. Вот и конец его мечтаний. Сейчас все его надежды разобьются.

А она посмотрела на него и совсем не таким голосом, как он ожидал, спросила:

— Это правда? Вы не шутите? — Ишмак увидел, что Наташа вся дрожит.

— Конечно, правда.

Они смотрели друг на друга. Наташе казалось, что это сон. Как такое могло случиться? Он говорит, что любит её, говорит, что это правда. Что она может ответить? Только правду.

— Я тоже люблю вас… тебя.

Ишмаку показалось, что он ослышался. Но нет. Это было правдой. Она сказала ЭТО. И тут словно что-то прорвало плотину. Ему стало вдруг легко и свободно.

— Я любил тебя с того дня, как увидел тебя, только понял это гораздо позже.

— Я тоже любила тебя, только сама не догадывалась об этом, пока ты не сказал Жене, что сегодня уходишь. Я не спала всю ночь, я боялась, что ты уйдёшь и не вернёшься.

Ишмак был рад, нет, даже счастлив. Наташа вдруг замолчала, и он увидел, что она плачет. Он молча прижал её к себе. Так они и сидели, пока не услышали Женин голос, звавший их. Тогда они встали, взялись за руки, и пошли навстречу новой жизни.

Content

Ратникова Дарья Родная

ЧАСТЬ 1. Чужой дом. (начало)

Часть 1 Чужой дом (06.06)

Часть 2 Марек (07.06)

Часть 2 Марек (09.06)

Часть 3 Война (10.06)

Часть 3. Война (11.06)

Часть 4. Саша (12.06)

Часть 5. Конец войны

Часть 6. Прощание

Эпилог (17.06)