Владимир Махов

Предатель

© Махов В., 2019

© ИК «Крылов», 2019

* * *

Часть 1

1

Казнь бамбуком применялась в древнем Китае к осужденным за воровство. Жертву раздевали догола, привязывали за руки к шестам и сажали на корточки над порослью молодого бамбука. Быстрорастущие стебли, для верности заостренные заботливой рукой палача, прорастали сквозь преступника и он умирал, испытывая невыносимые страдания[1].

Шел дождь. Грозовые тучи расправляли крылья и несли тяжелое, распухшее брюхо на восток. У линии горизонта били молнии, соединяя небо и Океан.

Свинцовые волны вздымались и опадали, разбиваясь о невысокие борта двухпалубной яхты. Постепенно ветер стих. Сквозь проплешины в низких облаках показалось солнце. В косых столбах света блестели струи дождя. Тяжело били волны, подражая выдоху огромного усталого животного, а сверху, зияя дырами в предзакатных облаках, равнодушно проглядывала небесная синь.

Ослепительная лазурь проясняющегося неба абсолютно не интересовала капитана, стоявшего в рубке. Он прижимал к глазам бинокль, напряженно всматриваясь в одну-единственную точку на море: метрах в тридцати от судна на волнах качался темный предмет.

– Капитан, точно тебе говорю, дохлый дайвер. Как я и сказал.

Стоявший рядом с капитаном у румпеля помощник – худощавый мужчина лет тридцати пяти – нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Левую сторону давно небритого лица пересекал заживший шрам от ожога.

– Остынь, Горбач, – досадливо отмахнулся капитан. – Без тебя вижу. Горбач в ответ хмыкнул. Капитан отлично понял скрытый смысл короткого смешка. Поначалу все, включая двух матросов и кока, приняли темный предмет за обломок кораблекрушения. И только старпом, задумчиво почесав красную полоску шрама, заявил:

– Это дайвер. Точно говорю.

Капитан, уверенный в своей правоте, приказал уменьшить обороты двигателя для того, чтобы лишний раз ткнуть Горбача – и так в последнее время наглого без причины – лицом в дерьмо. И надо ж такому случиться! Сорвался показательный урок – старпом оказался прав. Теперь уже сомнений не оставалось: на волнах лицом вниз качалось тело человека.

– И костюмчик на нем… того, – плотоядно облизнулся Горбач, когда яхта подошла ближе.

– Захлопни пасть, – проворчал капитан. И скомандовал, отрывая окуляры от глаз: – Самый малый вперед. Стоп машина.

Яхта легла в дрейф. Капитану не нужно было объяснять себе, за что он терпит склочный характер старпома, его вечное желание в каждой бочке служить затычкой. Судно, сбросив ход, медленно приблизилось к утопленнику.

Когда капитан грузно ступил на палубу, там уже суетились все кому не лень. Хотя, казалось бы, экипаж и так был сокращен до неприличия, особенно, исходя из метража яхты. На борту остались помощник (он же механик), кок (он же врач), да два матроса. Вот эта малочисленная команда и путалась теперь под ногами капитана у левого борта, спуская на воду трап и вполголоса обсуждая будущую добычу.

– Говорю тебе «сухой»! А ты «мокрый, мокрый», – передразнил товарища низкорослый парень с изъеденным оспой лицом.

– Хайло заткни, кадык зажмурь, Бухарик. Говорил он, – не сдержался коренастый, с непропорционально длинными руками матрос. – Ты вообще сначала орал, что это хрень какая-то с затонувшего судна. А я…

– Так. Цыц, салаги, – веско сказал капитан, наблюдая за тем, как двое матросов, беззлобно препираясь, спускают в воду трап.

Мертвец капитана не интересовал. Но вот то, во что был одет утопленник, заставило брови немало повидавшего мужчины поползти вверх. А уж он-то считал себя непревзойденным знатоком гидрокостюмов! Сходу отличить «сухой», не пропускающий влагу костюм, от «мокрого», не служащего препятствием для воды – это задачка для разгона. Попробуй отличить «Океаник» от «Шторма»! Посложнее, пожалуй, будет. Однако то, что плавало на волнах, идентификации не подлежало.

– Тысячи две бакинских, – вслух размышлял высокий, светловолосый кок. – Даже несмотря на дефекты.

Вот так ласково обозначил кок два пулевых отверстия. Даже эти дыры не остудили пыл капитана.

Подцепленный багром труп не сопротивлялся. Он плыл к левому борту лицом вниз, с раскинутыми руками. Казалось, еще мгновение и утопленник вскинет голову, уставится на команду мутным взглядом выходца с того света. Но капитан знал, что чудес не бывает. И от человека с двумя дырками в спине сомнительно ожидать сюрпризов.

– Поаккуратнее там, Гребень, – прикрикнул капитан, когда крюк багра соскочил с шеи утопленника. – Повредишь костюм, я с тебя с самого шкуру спущу. Бухарик, помоги ему. Пока я не заставил тебя в воду прыгать.

Парень перехватил багор удобнее, помогая товарищу пришвартовать труп. Бухарик сопел от напряжения, затаскивая непослушное тело на трап. Дальше дело застопорилось. Мертвец никак «не желал» подниматься на борт, цепляясь конечностями за ступени. От непомерной тяжести матросы пыхтели, на бледных лицах вздулись багровые жилы. Капитан открыл было рот, чтобы приказать старпому помочь ребятам, но тот опередил команду. В мгновенье ока он скользнул ужом перед седовласым мужчиной и потянул на себя тяжелое тело. Мертвец рухнул на палубу, перевернувшись лицом вверх.

– Фух, – кок не сдержал вдоха облегчения, – свежачок.

За такой вот костюмчик, пусть даже и с «дефектом», светит тысячи две баксов. Особенно за архипелагом, что чуть левее пиратских островов. Если быть откровенным перед собой: вскрыл бы протухшего мертвеца и гниющие останки не помеха, но свежачок разделывать малость поэстетичней будет.

Капитан задумчиво потер подбородок, вглядываясь в костюм мертвеца. Материал, нисколько не похожий ни на триламинат, ни на неопрен. Слишком пористая структура. К тому же, множественные клапаны не позволяли отнести гидрокостюм ни к одной фирме, специализирующейся на их производстве.

Мертвец лежал на спине, неловко подогнув левую руку. Его глаза были закрыты. Парень лет двадцати пяти, утонул недавно. Сутки, максимум двое тело скиталось по морским просторам, пока его не прибило к левому борту «Санта Клауса». На белом, породистом, скуластом лице блестели капли воды. Между бровей белела тонкая нить шрама. Плотно сжатый рот наводил на мысли об упрямстве, свойственном покойничку при жизни. Казалось, что перед посмертной маской непокорности отступила сама старуха с косой.

Горбач стоял рядом с капитаном, в нетерпении потирая костистые руки. В его прищуренных глазах мелькали цифры. Первым не выдержал капитан – присел на корточки и дотронулся до чудо-костюма. Странная на ощупь ткань легко сжималась. Но стоило отпустить, как мгновенно принимала прежнее состояние. Рядом восхищенно цокнул языком старпом.

– Ладно, насмотримся еще, – капитан поднялся. – Гребень, раздевай. Труп за борт.

Парень кивнул. Присел и без усилий сдернул с трупа капюшон, обнажив коротко стриженые русые волосы. Потом попытался перевернуть мертвеца на бок – ему показалось, что именно там находится молния, так как ничего похожего ни на груди, ни на спине не наблюдалось. В тот момент, когда утопленник переваливался на бок, все и случилось.

Позже, оценивая события, капитан так и не смог восстановить полную картину. Не было прелюдий – открытого рта, судорожно хватающего воздух, широко распахнутых глаз в стремлении осознать себя там, где находися. А была стремительная волна блеснувшего на солнце гидрокостюма, хлестнувшая вверх. И в ту же секунду захрипел Гребень, чье горло оказалось зажато в железные тиски.

2

Дыба – старинный вид казни, применяемый на Руси к простолюдинам, покушавшимся на жизнь господина. Приговоренному связывали руки и подвешивали на столбе так, чтобы под тяжестью тела конечности вывернулись из суставов. В таком состоянии оставляли долго и мучительно умирать.

Тьма.

Не только снаружи – внутри. Она обступила со всех сторон, расчленила сознание на тысячи отдельных фрагментов. Тело парило в невесомости. Человек не знал, где находится. Не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он погрузился в небытие до того момента, как он сумел отделить себя, живого, от смерти.

Боль.

Она никуда не делать, лишь слегка сдала позиции. Человек чувствовал, что она засела в нем – цепной собакой ждала команды «фас», затаившись где-то в районе груди.

Грубый толчок в спину заставил человека очнуться. Вместе с болью, что пронзила грудь, пришло четкое осознание цели. Той, что бесцеремонно выдернула человека из небытия. Он открыл глаза, мгновенно приняв мир, что прятался в темноте: выскобленные доски палубы, спасательный круг с надписью «Санта Клаус», подвешенный к низкому борту, и высокого, сутулого мужчину, застывшего с открытым ртом. Но не он был целью несостоявшегося утопленника.

Тот, кто толкнул человека в спину, не успел убрать руку. Завершая движение, дайвер перекатился и с разворота вцепился рукой в беззащитное, тонкое горло парня. Молодой человек не успел осознать грозившую ему опасность. На юношеском лице, щедро усыпанном веснушками, таяло выражение досады. Спустя мгновенье, уже почуяв на шее стальной захват, он попробовал отшатнуться, цепкими пальцами стараясь разжать тиски. Однако оживший мертвец, обладавший недюжинной силой, вскочил на ноги, вздернув перед собой в качестве щита слабо сопротивляющееся тело.

Превозмогая острую боль, прошившую грудь насквозь, человек стоял, широко расставив ноги, привалившись спиной к борту. Справа, широко открыв глаза, бледный как полотно, рядом с сутулым мужчиной, так и не успевшим закрыть от изумления рот, возвышался седовласый грузный старик. Возле палубной надстройки застыли еще двое: широкоплечий блондин и парень с лицом, изъеденным оспой.

Заложник, которого держал за горло дайвер, не сопротивлялся. Парень шумно дышал, боясь дернуться лишний раз.

Дайвера остановило не чувство жалости к матросу и даже не черный глаз дрожащего в руках грузного мужчины пистолета, который мысленно определился как «ГШ-18», серьезное оружие – безупречный аргумент в любом споре. Человека остановил неподдельный ужас, застывший в четырех парах нацеленных на него глаз. Вывод напрашивался однозначный – причиной того страха, что заставлял ствол в руках седовласого ходить ходуном, а рябого пятиться вдоль палубной надстройки – был он сам, прикрывающийся телом дрожащего парня.

– Эй, – вдруг скрипучим голосом сказал сутулый и сделал шаг вперед.

– Стой на месте, – еле слышно произнес дайвер, проталкивая слова сквозь сухие, болезненно сжатые связки.

– Мужик, – подал голос седовласый, для верности перехватывая пистолет второй рукой, – мы не хотим проблем.

Он пытался казаться крутым, тем, кто контролирует ситуацию, но его голос предательски дрогнул.

– Я тоже, – сказал дайвер, не ослабляя хватку.

– Так ты это… Отпусти парня.

Возникла пауза, в течение которой слышались только плеск волн и шумное дыхание заложника. Человек молчал, не спеша принимать решение. Странные взгляды команды, бледные от волнения лица, доверия ему не внушали.

– Ну же, мужик, решайся, – попросил седовласый. – Отпусти мальца.

– Оружие бросай. Тогда и решим, – отрывисто сказал дайвер.

Слышно было, как шумно выдохнул сутулый.

– В конце концов, – вдруг вмешался в разговор белобрысый, степенный мужчина, оправившийся от шока, – ты должен быть нам благодарен. Мы спасли тебе жизнь. Ты плавал в море кверху задом.

– Спасли? – переспросил человек. – Зачем?

Этот вопрос вызвал у команды плохо скрытое беспокойство. Седовласый быстро переглянулся с сутулым и ответил, осторожно подбирая слова.

– Не знаю, как там у вас, но у нас принято спасать тех, кто терпит бедствие и просит о помощи…

– Я просил помощи?

– Нет, но…

– Зачем вы меня спасли?

– Помочь хотели! – вдруг перешел в наступление седовласый. – Не все еще скурвились на этой долбанной планете! Вот я, дурак, и приказал выловить тебя. Думаю, может, парня еще спасти можно. Вот и спас – на свою голову!

– А ты, значит, капитан этой посудины?

– Есть такое дело.

– Ладно, – болезненно усмехнулся человек и его ухмылка, как ни странно, заставила команду облегченно перевести дух. – Допустим, я поверил.

– Зачем мне врать? Мы тебя выловили, а ты вместо благодарности налетел, как… дикарь настоящий!

– Дикарь? – нахмурился человек и помолчал, погруженный в свои мысли. Его память на неожиданный вопрос «как меня зовут?» отозвалась гробовым молчанием. – Ну что же, пусть буду Дикарь. А ты оружие-то убери. Тогда и поговорим.

– Баш на баш, – сварливо проговорил капитан, – ты мальца, а я оружие.

– Ты – оружие. Я – парня, – властно произнес новоиспеченный Дикарь, пережидая жгучую боль в груди.

– Хорошо. Будь по-твоему, – нехотя согласился капитан и с еще большей неохотой заткнул грозное оружие за пояс.

Дикарь ослабил хватку и отпустил дрожащего парня. Получив свободу, тот закашлялся, согнувшись в три погибели. В то же мгновение дайвер почувствовал, как силы стремительно покидают его. Он был недалек от того, чтобы рухнуть на палубу. Чтобы не упасть, ухватился за борт, стараясь сделать это размеренно и спокойно: ни к чему вызывать у команды подозрение в своей слабости. Видимо, он не рассчитал и движение все-таки получилось излишне резким, потому что сутулый мужчина отшатнулся, а рука капитана дернулась к поясу.

– Не бойтесь, – твердо сказал Дикарь. – Не обижу.

– А чего нам бояться? – наигранно усмехнулся капитан. – Нас много, а ты один. Да к тому же, это у тебя две дырки в спине. Тоже не сахар. Чего ты сделаешь? За борт сиганешь? В море тебе и полчаса не продержаться. До ближайших Гремучих островов миль десять.

– Десять миль, говоришь? – прищурился Дикарь. На второй вопрос «где я?» память снова поступила как последняя сука, загадочно промолчав в ответ. – А ты, значит, помощь оказываешь тем, кто просит?

– Ну… – замялся капитан.

– Так да или нет?

– Случается, – уклончиво ответил капитан.

– Тогда выполни просьбу, раз уж ты меня спас.

– Какую просьбу?

– Доставь меня к ближайшему острову. Вот твоя совесть, которую как ты говоришь, не все потеряли, будет чиста.

– Так-то оно так, – капитан вперил в Дикаря тяжелый взгляд. – Но с бабками-то, совести веселее будет.

– Ты загнул, капитан. Откуда у меня бабки? – Дайвер провел рукой по гладкому боку гидрокостюма.

– Да уж, – хмуро кивнул седовласый мужчина. – Ладно, раз обещал. Пойду тебе навстречу. Хрен с тобой – костюмчик свой мне оставишь. С дырками, он, конечно. Товар бросовый. Но хоть какой-то навар с тебя будет, – он широко развел руки в стороны.

Дикарь молчал, переводя взгляд с капитана на сутулого и обратно. Что-то подсказывало ему, что команда врет. Закрадывалось подозрение, что его и выловили из-за пресловутого гидрокостюма – уж больно небрежно озвучил предложение об оплате седовласый. Если так, ничто не помешает им пристрелить его при удобном случае. А, исходя из его состояния, такой случай вскоре представится. Самое неприятное заключалось в том, что молчаливая память подвела его, бросила в самое неподходящее время. Дайвер не помнил ничего, кроме того, что случилось уже здесь, на корабле, среди враждебно настроенной команды. Он понимал, что ранен и долго не продержится. Но как он умудрился поймать две пули и каким образом оказался в открытом море? Все ответы укрыла плотная черная пелена.

Человек вздохнул, не отрывая глаз от седовласого мужчины. Может, и остров, так заботливо предложенный ему капитаном, был ему никоим чертом не нужен. Но оставаться на палубе с враждебно настроенной командой, рискуя потерять сознание и, как следствие, жизнь – худший выход из положения.

– Договорились, – тихо сказал Дикарь. – Вези до острова. Костюм твой.

– Это дело, – впервые с момента знакомства капитан широко улыбнулся и тем подтвердил худшие опасения дайвера. – Только… Ты уверен, что он тебе нужен, этот остров? Я могу тебя на материк подкинуть. Свет, правда, не ближний, но…

– Вези на Гремучие.

– Как знаешь, – пожал плечами капитан. – Старпом. Заводи машину. Курс на Гремучие острова.

– Есть капитан, – без энтузиазма отозвался сутулый.

Палуба дрогнула. В глазах у дайвера помутилось. Он не слышал, как капитан бросил несколько слов проходящему мимо старпому. Изо всех сил Дикарь вцепился в борт – до побелевших костяшек пальцев стараясь удержаться на ногах и не лишиться сознания. Также на пределе сил он сосредоточился, мысленно вгрызаясь в реальность – в капли влаги, блестевшие на выскобленных досках палубы, в трещины на видавших виды снастях. Дайвер трижды глубоко вздохнул, концентрируясь на названии судна, красневшем на спасательном круге.

Ему стало легче. Дурнота отступила. Сознание постепенно прояснилось и ветер донес до дайвера негромкие вкрадчивые слова капитана.

– До берега недалеко. Но я бы на твоем месте, парень, с ранением не шутил. Советую тебе раздеться – пусть док осмотрит тебя… А то до острова твой труп довезем.

Судно качалось на волнах. Мерно рокотал двигатель. Дикаря опять повело. Палуба качалась, с каждым разом увеличивая амплитуду. Стараясь не делать резких движений, дайвер опустился на корточки и сел, привалившись к борту. От палубной настройки отделился блондин и медленно двинулся к Дикарю.

– Стой, где стоишь, – грозно рыкнул дайвер. – Я разденусь, когда увижу землю.

– Хорошо, хорошо, парень. – Док миролюбиво поднял руки. – Я просто хочу помочь.

– Верю, – сказал Дикарь и попытался улыбнуться. Но улыбка вышла кривой.

– Зря упрямишься.

Док присел на корточки, оставаясь на безопасном расстоянии. Их глаза оказались на одном уровне. И то, что дайвер там увидел, ему не понравилось.

– Слышь, парень, – опять подал голос капитан. – Док дело говорит. Места здесь глухие. За десять лет после начала заварушки, здешний народ совсем одичал. На Гремучих – вообще людоеды. Да что там! Людоеды – не худшее из зол. Там такое водится, что… Может, передумаешь? До континента…

– Нет. Вези, как договорились.

– Ладно. Я понял. Не дергайся. За тебя беспокоюсь – сожрут тебя в два счета. А так – док подлечит тебя, хоть продержишься малость.

– Разберусь. Сам.

– Ну-ну, – усмехнулся капитан.

Сквозь дыры в низких облаках светило солнце. Бухтел двигатель. Моросил слепой дождь, мокрой пылью оседая на лице. Палуба покачивалась, корабль носом вгрызался в пенные валы. Дикарь тяжело дышал. Боль, злобной собакой сидевшая на цепи, сорвалась с поводка. Она вгрызлась в желудок, кромсала на части легкие, прокладывая путь к сердцу. Каждый вздох он принимал как последний, все казалось, что ему недостанет сил заполнить кислородом легкие, конвульсивно сжимающиеся после каждого выдоха. Седой Океан, пробитый стрелами солнечных лучей, терял краски. Дикарь попробовал сжать руку в кулак и с отчаянием понял, что конечности его не слушаются. Звуки доносились до него издалека – искаженные, растянутые во времени. Плеск волн отдалился и шум двигателя внезапно смолк…

Наверное, его все-таки угораздило отключиться. Дикарь ударился головой о борт и только тогда открыл глаза. Прямо на него черноглазо уставился пистолетный ствол.

– Поиграли и будет, – твердо сказал капитан. – Скидывай портки. И не дури. С такого расстояния не промахнусь. Посмотрим тогда, проживешь ли ты с дыркой в башке.

Превозмогая чудовищную боль, сковавшую тело, Дикарь поднялся. Он не отрывал глаз от капитана.

– Много болтаешь, – выдавил дайвер из себя. – Сразу стрелять. Надо было. Пока возможность. Была.

– Много ты понимаешь в моих возможностях, – скривился седовласый мужчина. – В крайнем случае, снимем костюмчик и с трупешника. Если артачиться будешь. А так… Сделаю, как договорились. Вон твой остров на горизонте маячит. Ближе не подойду. Здешний народец уж больно неприветливый. Мне – костюм. Тебе… Жизнь.

Он не договорил. Дайвер воспользовался тем, что капитан отвлекся. Хозяин положения, он стоял на палубе, широко расставив ноги, водя стволом из стороны в сторону. Медленно, как будто хотел разглядеть остров, Дикарь перегнулся через борт. Когда капитан опомнился, было уже поздно. Боясь повредить костюм, он выстрелил, рассчитывая попасть в голову. Но промазал – пули просвистели у беглеца над головой.

Дикарь упал в воду, уже не чувствуя боль от удара о поверхность. Поднялся и опал столб брызг. Пенные разводы с шипением растаяли, обнажив гладкое тело волны, на котором расходились круги от дождя.

3

Европа в Средние века отличалась жестокостью нравов. За мошенничество и обман человека приговаривали к наказанию слепотой, которое и приводили в исполнение на редкость изощренно: раскаленным добела железным прутом водили у преступника перед глазами до тех пор, пока они не сварятся.

У нее непременно бы все получилось! Если бы не…

Если бы не что? Если бы ей не пришлось возвращаться за талисманом – единственной вещью, оставшейся от Чегевары?

Не все так просто. В конце концов, плевать на медальон – жизнь дороже. Но именно забота о собственном выживании и заставила девушку вернуться!

Веревка нестерпимо резала запястья. Кисти связанных за спиной рук давно потеряли чувствительность. Поначалу кляп, щедро пропитанный слюной, можно было терпеть, но потом во рту пересохло и тряпка, вбитая в горло, норовила проникнуть еще глубже. Девушка с трудом сдерживала приступы тошноты, с каждым выдохом подбирающейся все выше. Если ей станет плохо – все закончится смертью от удушья. Рвотные массы перекроют ей дыхание. Предсмертных хрипов, доносящихся отсюда, из подвала, не услышит никто. И тогда через пару часов Мирон найдет ее холодный грязный труп.

Последняя мысль несколько успокоила Киру. Мстительно переведя дух, она заставила тошноту ненадолго отступить. Сидеть на земляном полу, наспех устланном соломой, было также неудобно, как и лежать. Спину холодила стена, а боль в перетянутых запястьях, которые брат Мирона – Тимур – связал со знанием дела, отдавалась при каждом движении.

Но более всего, более темноты, духоты и боли, бесил кляп. Какой в нем прок? Кто услышит ее вопли из подземелья, даже случись ей вытолкнуть тряпку? Кто поспешит ей на помощь?

Никто. Теперь во всем мире не отыщется человека, желающего ее спасти. Горло у Киры сжал болезненный спазм: впереди ее ждала непрерывная цепь издевательств, которые будут становиться все изощренней день ото дня. Мирон – мастер на подобные штуки и границ его фантазии не признают.

Сказать себе, невинно хлопая глазами, что не догадывалась, чем в конечном итоге все обернется? Вранье. Подозревала. Еще тогда, два года назад, когда ее шестнадцатилетней девчонкой, вздрагивающей от каждого шума, привезли на лодке на сей богом забытый остров. Подумать только! Она так радовалась, что отныне одиночество, подступающее комом к горлу, стоило только вспомнить Чегевару, ей не грозит. Кругом люди – разные и не всегда доброжелательные, но это люди, а не твари всех мастей!

И радовалась девушка ровно до того момента, пока Мирон – местный царек – не стал подбивать к ней клинья. Глупо утверждать, что она не знала об отношениях между мужчиной и женщиной. Знала. Но Чегевара (светлая ему память) всегда говорил о взаимности. Обсуждая вопросы интимной близости, Че заканчивал пространные монологи фразой… он вообще все поучения заканчивал этой фразой. Да что там скрывать – и начинал, как правило, с нее.

– Доверие – это лезвие обоюдоострого ножа без рукоятки. Нельзя передать его другому, не порезавшись. Раны на руках зарастают быстро, раны в сердце – никогда. Будь осторожна, моя девочка. Человек – крайне лживое существо. Если ему что-то от тебя понадобится, даже голый, не имеющий ничего – он будет предлагать тебе одежду. В лучшем случае, предательство лишит тебя Веры, в худшем – жизни.

Вот те бы слова ей и взять за основу! А она развесила уши. Глупая восемнадцатилетняя девчонка! Че никогда не позволил бы ей страдать… Кира до боли зажмурилась, сдержав слезы. Воспоминания об ушедшем в небытие друге вряд ли придадут ей мужества и сил. Девушка мысленно назвала Чегевару другом. Но он был для нее всем. Отцом, старшим братом.

Спасителем.

Кира хорошо помнила тот день, почти десять лет назад, который забрал у нее всех: мать, отца, брата. Когда теплый, пахнувший мамиными пирогами с корицей и шумный – наводненный звуками из многочисленных компьютерных стрелялок брата – мир вдруг в одночасье поглотила бездна.

В тот день в школу Кира не пошла. Точнее, мама ее не пустила.

– Посиди-ка, девочка моя, денек дома, – обеспокоенно сказала мама, прикоснувшись губами к ее лбу. – Ты ночью покашливала. Зря все-таки мы вчера взяли тебя на шашлыки. Осталась бы с бабушкой. Я отпрошусь с работы и к обеду приду.

Кира возражать не стала. Тем более, что чувствовала себя хорошо, а дома можно найти столько неотложных дел! В комнате брата уже призывно охотилось на нее темное окно монитора.

Позже девушка так и не смогла ответить себе на вопрос: что же пришло первым? Странный гул, от которого задрожали окна на двадцатом, последнем, этаже, или внезапная темнота, словно раньше времени наступил вечер.

Кира оторвала голову от монитора и взглянула в окно. То, что она там увидела, заставило ее подняться и выйти на застекленную лоджию, откуда вид открывался не в пример лучше. Зрелище сплошной стены, надвигающейся с горизонта на город, заворожило маленькую девочку. Кира не видела, где кончалась стена и начиналось небо. Черная бездна росла, глотая город. Кажется, запоздало выли сирены, может быть, кричали люди. Наверное, в последние минуты перед гибелью город стал шумным, но память Киры сохранила только гул, от которого закладывало уши. И гигантскую волну, что постепенно закрывала видимое пространство. Рушились казавшиеся незыблемыми здания. Темная мгла накрывала вздувшуюся ленту объездной эстакады, гасила золото на куполах многочисленных соборов. Раздался оглушительный взрыв. И еще один, еще. Огненные смерчи рванулись в небеса, чтобы в следующее мгновенье потухнуть навсегда.

Оглохшая, с распахнутыми от ужаса глазами, в которых отражалась приближающаяся смерть, маленькая девочка застыла на балконе. Она так и не сошла с места, наблюдая за тем, как умирает город. Потом здание тряхнуло так, что Кира не устояла на ногах. Ее бросило на пол. Окна разбились, накрывая ее стеклянным дождем…

Кира очнулась ночью, на крыше. Непонятным осталось, каким макаром ее туда занесло? Рядом никого. Маленькая девочка лежала под звездным небом, на котором таял бледный диск луны. Она дрожала в своей легкой пижаме, обнимая себя руками, и плакала. До тех пор, пока в глазах оставались слезы.

Вокруг была тьма. Ветер и смерть.

Утром выяснилось, что выход с крыши закрыт. По крайней мере, для нее: отодвинуть стальную дверь ей оказалось не под силу. Восьмилетняя девочка умерла бы от голода и жажды, если бы через два дня не появился Чегевара. Он пришел, чтобы на следующие восемь лет заменить ей все, помочь принять и заново отстроить новый Мир.

Чегевара нашел девочку на крыше. Как рассказывал спаситель позже, он разглядел дрожащее от холода дитя в бинокль с крыши соседнего дома. Плавал он хорошо, поэтому для него не составило труда одолеть расстояние в несколько десятков метров. Че был невысоким, подвижным, с небольшой бородкой и усами, о которых продолжал заботиться до последнего дня. Пожизненный оптимист, он принял мир после катастрофы легко, как нечто, к чему следует только приложить руки и все станет приемлемым. Нерушимое правило «счастье – то, что ты создаешь» он соблюдал неукоснительно. В прошлой жизни у него остались бывшая жена и сын, с которым видеться после развода ему не позволяли. Что с ними сталось, доподлинно Че не знал. Его насмешливое отношение к жизни не сломила катастрофа, хотя старалась – бог знает как. Мать он похоронил давно, отца никогда не знал. К тому времени, как рухнул знакомый мир, все родственные связи оказались разрушенными – многочисленные цунами лишь довершили начатое. Че вспоминал о сыне с грустью, но без трагизма.

– Что же, – первое время он повторял слова особенно часто, – сына бог взял, зато дочку дал. Кем бы я был без тебя?

«А я, Че? А я?» – мысленно кричала маленькая девочка, прижимаясь к небритому мужчине.

Кира приняла его сразу, всем сердцем и душой. Че отвечал ей тем же. В мертвом городе, поначалу заполненным трупами, которые постепенно течение унесло куда-то на запад, спаситель нашел пристанище. В торговом центре на верхних этажах. Там в комнаты для отдыха с уцелевшими стеклами заглядывало солнце, каждый день пересчитывая оставшихся в живых. Над широкими кожаными диванами висела плазменная панель – мертвый осколок цивилизации.

Еды оказалось вдоволь. Первое время Чегевара как проклятый сутками напролет нырял в затонувшие складские помещения, выуживая все, что могло пригодиться. Консервы, пластиковые упаковки, баллоны с водой, инструменты, холодное оружие, одежду всех размеров и так далее. Он работал на износ и успокоился только тогда, когда решил, что все остальное переживет зиму. Че раздобыл даже надувную лодку, насос и многочисленные удочки. Он своими руками сложил печь из подручных материалов. Она поначалу дымила, но в конечном итоге сдалась под недюжинным напором экспериментатора.

Когда температура воздуха не поднималась выше плюс десяти градусов, они жарили на решетке рыбу. О том, каким спаситель оказался рыбаком, говорило то, что Кира вскоре смотреть не могла на рыбу. В одной из комнат он оборудовал нечто вроде огорода, собрав на импровизированных грядках многочисленные уцелевшие на верхних этажах растения. В другой красовалась гордость Че – библиотека, пополняемая всякий раз, когда названный отец затевал глубокие рейды в город, теперь состоявший из островов высоток. Вечерами, сидя перед камином, он просил девочку почитать. Начиналось, как правило, с классики, перемежаемой щедрыми комментариями Че. Но часто дело доходило до беллетристики – любимого чтива Киры – любовных романов и боевиков. Единственное, чего не принимала душа Че – фантастики на тему постапокалипсиса.

– Какая ж это фантастика? – говорил он. – Это реальность. А о реальности я знаю больше, чем они.

Вскоре идиллия разрушилась. Уцелевшие в городе люди отчего-то сокрушительно быстро теряли человеческий облик. И «богатства», которыми обладал Че, будили зависть. Они были другие, те люди. Всегда шли на контакт, держа нож за пазухой. Так говорил Че.

– Для иных людей цивилизация – только ширма, скрывающая истинную суть. Но вот случилась катастрофа, всю шелуху с них как ветром сдуло. И оказалось, что к этой шелухе прилипли все моральные ценности, которыми так гордилось человечество. И на поверку осталось только голое, бесчеловечное нутро.

Чегевара всегда пускал особо настойчивых на свою территорию, именно туда, где все было предусмотрено для встречи непрошеных гостей. Но… Че никогда не выпускал их живыми. Кира узнала об этом не сразу. Однажды…

Ах, о чем она думает сейчас, сидя в грязном подвале со связанными руками и кляпом во рту! В конечном итоге он предал ее! Предатель!..

Девушка всегда будет помнить тяжесть безжизненного тела, широко открытые стеклянные глаза, наблюдающее за ее бессмысленными усилиями. Она прижимала к себе мертвого Че. Трясла до изнеможения, словно бесконечные движения способны были вернуть ему жизнь. Она разжала объятия после того, как руки свела болезненная судорога. Осторожно положила мертвеца на бетонный пол, залитый кровью, и обессилено отодвинулась к стене. И до нее, наконец, дошло, что теперь между ней и одиночеством, сравнимым со смертью, никто не стоит.

Он… Он называл ее «мое солнце», не признавая уменьшительно-ласкательных прозвищ. Он был чудом, ее Че, вечно небритый Ангел-спаситель.

А потом приплыли они, люди с острова. Пришли с дарами, поманив ее давно забытым вкусом хлеба. И ей, в буквальном смысле сходящей с ума от одиночества, показались не такими уж опасными чужие улыбки на лицах женщин, неуловимо пахнущих мамиными пирогами.

Они поманили ее дарами, назвали забытым словом «сестра», всколыхнув со дна души горечь давно уснувшей памяти. Девушка поддалась на уговоры и поплыла с ними на остров. И, как муха, увязнув в липкой паутине собственной доверчивости, подспудно стала ждать приближения гадкого паука.

Пока не дождалась.

Кира сидела, запрокинув голову, затылком касаясь земляной стены, и не замечала, как горячие слезы катятся по щекам. Не нужно было возвращаться. И дело даже не в медальоне – вернее, образе богородицы на золотой цепи – единственной вещицы, оставшейся от Че. Там, в рюкзаке, спрятанном под половицей в бане, лежали нож, зажигалка, теплые вещи, лекарства – богатство, таким трудом добытое из посылок, которые Тимур привозил с материка. И забытая кем-то в стародавние времена лодка терпеливо дожидалась ее в Гиблой лагуне, куда ходить не каждый отважится.

Тянула, все откладывала побег, вот и дооткладывалась. На свою голову. Солнечным утром, когда настороженный лес впитывал влагу после ночного дождя, ничто не предвещало беды. Пели птицы, надрывались сверчки в траве – кто бы мог подумать, что этот день станет последним днем ее свободы.

Мирон перехватил Киру на мостике у ручья. Она несла обед для названных братьев на дальний выпас. Здоровенный темноволосый мужчина слегка за тридцать сжал ей предплечье. И, играя бицепсами на обнаженной по плечо руке, проникновенно заглянул ей в глаза.

– Сегодня в мой дом переедешь, – тоном, не терпящим возражений, сказал он. В карих глазах тлела похоть. Неприятная усмешка кривила чисто выбритое лицо. – С твоей родней я договорился. Много за тебя не попросят.

– Руку пусти, – сквозь зубы попросила она. – Больно.

– Вот это больно? – Мирон сжал ее предплечье до хруста. – Ты еще боли не знаешь. Но будешь характер показывать – узнаешь. Обещаю. Что было с Марицей помнишь?

Бывшая жена Мирона была ненамного старше Киры. Поговаривали, что побои свели ее в могилу. Но Лерка, одна из названных сестер, в темноте вечерней бани рассказывала более страшные вещи. Будто однажды на реке она случайно увидела голую Марицу и обомлела. Да, синяков было много – и свежих, и отдающих желтизной. На щиколотках и запястьях виднелись застарелые рубцы. Однако более всего впечатляли следы от ожогов и длинные порезы, на которых коростами запеклась кровь. Подобные разговоры велись тихо. Кто станет указывать главе клана Верховцевых? На острове царили патриархальные нравы и тон задавал тот, кто сильнее.

– Хочешь и меня в могилу загнать? – тихо спросил Кира. – Как Марицу?

– Будешь хорошо себя вести – поживешь.

Кира промолчала. Чуть позже, когда Мирон скрылся в лесу, она закатала рукав футболки и разглядела отметины, оставленные железными пальцами.

И после такой «теплой» встречи какой черт ее дернул вернуться? Обошлась бы как-нибудь без вещей. И медальон – к чему носить напоминание о том, кто навеки поселился в сердце? Нужно было бежать прямиком в Гиблую лагуну, отвязывать лодку и грести, грести до изнеможения. А потом, как известно, все течения ведут в затопленный город. Ищи ее свищи среди многочисленных островов-небоскребов!

Вместо этого девушка вернулась, неслышной тенью (как ей показалось) скользнула в баню. Метнулась в угол, присела на корточки, отрывая доску от пола. И в то же мгновенье в перестук сердца, шумом отдающийся в ушах, вклинились негромкие голоса, прозвучавшие за спиной.

– Это ищешь, девушка?

– Да рюкзачок свой заныканный. Чего ей еще там искать?

Кира обмерла. Не оглядываясь, она знала, что там, у входа, вальяжно расставив ноги, стоит Тимур, держа в руках ее рюкзак, а рядом, выглядывая из-за его плеча, злорадно ухмыляется Лерка. Та еще гадина.

4

«Редкий вид казни существовал в древней Руси, на который обрекали пойманных за побег крепостных. Человеку, соблюдая осторожность, чтобы он не умер от потери крови, надрезали живот и доставали толстый кишечник. Затем прибивали его конец к дереву и заставляли преступника ходить по кругу. До тех пор, пока он не отдавал Богу душу.

Волны подмывали низкий берег, оголяя корни деревьев. Закатное солнце красило багрянцем мокрые, вылизанные приливом до блеска ветви, лишенные листвы. Крутой песчаный откос, занавешенный сетью переплетенных лиан, бороздили глубокие норы.

Из темноты углубления высунулась черная, лоснящаяся морда с круглыми, немигающими глазами. Помогая себе когтистыми лапами, тварь выбралась из логова. Она пригнула голову, принюхиваясь к ветру, который принес прилив. Что-то встревожило чудовище. Тварь осторожно подалась вперед, выверяя каждое движение. Слишком светло для охоты, но голод не стал ждать наступления ночи. Широкая пасть, полная острых зубов, приоткрылась, впуская внутрь воздух. Пахло свежей кровью. Однако будоражащий аромат перебивал отвратительный запах, к природе не имеющий отношения. Добыча, испускавшая столь противоречивые запахи, лежала на отмели лицом вниз. Тварь утробно рыкнула, опустив морду к самому песку.

Человек. Худшее из того, что могла приготовить сегодняшняя ночь. Двуногие крайне опасные существа, особенно когда пускают в ход стальные когти и молнии, прожигающие насквозь. Лоснящуюся шкуру пробила дрожь. Тварь помнила, как это было. Память сохранила боль, мучительно долго заживляющую две раны в боку.

Чудовище оскалилось, навострив маленькие уши. Человек лежал неподвижно и признаков жизни не подавал. Отступать было некуда. Обычно тварь предпочитала свежую добычу, теплой живительной кровью заполняющую нутро. Голод лишил ее выбора. Каждое уходящее мгновенье приближало немощь, отнимало силы, ослабляло слух.

Осторожно погружая когти в мокрый песок, готовая сорваться и броситься на добычу, тварь приближалась к человеку. И в тот момент, когда опьянение от близости еды толкнуло вверх гибкое тело, человек повернул голову и открыл глаза.

Менять что-либо было поздно. Тварь распластала в полете длинное тело с бугрящимися под кожей мышцами…

Дикарь открыл глаза. Тьма, затопившая сознание, расступилась ровно за секунду до того, как стремительная тень накрыла его. Он не видел, что падало сверху. Инстинктивно, не отдавая отчет в своих поступках, он откатился в сторону. С шорохом острые когти вспороли в песок в том месте, где он только что лежал. Молниеносно рука мужчины скользнула за пояс, в одно из гнезд, пытаясь отыскать там оружие. Но ячейки оказались пусты. Стиснув зубы, Дикарь успел приподняться на одно колено, когда атакующая тень, оттолкнувшись от песка, бросилась на него снова.

Дайвер вскинул руку, стремясь перехватить чудовище за горло. Он разглядел огромные глаза, в которых мелькнул огонь заката, ощеренную пасть с кипящей на клыках слюной. Тварь оказалась слишком тяжелой. Пальцы скользнули по гладкой шкуре, лишь задержав нападение. Острые когти рванули предплечье, царапая эластичную ткань гидрокостюма.

На счастье Дикаря, материал, из которого был сделан костюм – предмет вожделения капитана яхты – натиск выдержал. Или почти выдержал… Длинные порезы на ткани разошлись в стороны, однако стальные когти кожу не задели. В противном случае кровь, хлещущая из ран, лишила бы его надежды на благополучный исход схватки.

Дайвера обдало зловонным дыханием. Лапа полосовала когтями воздух, пытаясь задеть добычу. Однако Дикарь не собирался ждать, пока гибкая тварь опомнится. Одной рукой удерживая рвущуюся к его горлу пасть, мужчина взмахнул левой рукой, метя в круглые глаза. В последнее мгновение тварь дернулась, но было поздно. С отвратительным чавкающим звуком Дикарь проткнул пальцем глазное яблоко, разрывая сетчатку.

Зверь коротко взвыл. Черное тело подалось назад. Обагренная рука Дикаря проткнула воздух: залитая кровью пасть отпрянула, подвижное тело отскочило в сторону, оставляя на песке темные брызги. Еще секунда и гибкая тень метнулась назад, скрывшись под сенью оголенных, раскидистых корней.

Тяжело переводя дыхание, превозмогая тупую, ноющую боль в груди, Дикарь поднялся. Дышать стало не в пример легче, прошла резь в сердце, словно оттуда вынули гвоздь. В закатном тумане таял горизонт. Даль была чиста. Ему удалось уйти живым с «Санта Клауса». И что самое удивительное – и новых дырок в нем не добавилось, хотя стрелял капитан на поражение. Более того, судьба благоволила к дайверу настолько, что позволила доплыть до острова. Как он умудрился не утонуть, будучи без сознания? Этот вопрос занимал Дикаря недолго. Он не помнил, кто он, как оказался в море и откуда взялись в нем дыры от огнестрельного ранения. Так стоило ли озадачивать себя очередным вопросом без ответа? Так случилось. И точка.

Превозмогая ставшую привычной тупую боль, дайвер нагнулся, окунул испачканную кровью руку в воду. Где-то внутри, на уровне подсознания отчетливо сформировалась мысль, внушающая спокойствие: все идет, как надо. И еще. Что это далеко не все вопросы, на которые ответов не будет. Жив – вот, что должно стоять на первом месте. А память… Что ж – хитрая мерзавка вернется, когда найдется чем ее приманить.

Догорал закат. На остров опускалась ночь. Темное время суток выгонит на охоту не один десяток тварей и ему, еще не оправившемуся от ранения, безоружному, следовало подумать об укрытии. Тяжело переставляя ноги, дайвер побрел вдоль берега в ту сторону, где берег пологим плесом обрывался у самой воды. Волны лениво накатывались на песок и отступали, оставляя пенные следы.

Темнело. Дикарь шел, с досадой отмечая, как стремительно остров накрывает ночь. Людоеды, о которых говорил капитан, вряд ли способны видеть в темноте, но вот твари всех мастей… Подтверждая его мысли, пустынный берег наводнили звуки. Издалека прорвался одинокий вой волка, ему вторил другой. Коротко и угрожающе всхрапнуло в кустах. Дайвер вскинул голову – в сумерках среди деревьев размытым пятном мелькнул чей-то силуэт и задрожала листва. Мужчина нахмурился, вглядываясь в будто притаившийся в засаде лес.

«А может, ну его, этот берег? – мелькнула предательская мысль. – Море уже спасло меня, раненого, так вполне возможно позволит и ночь пережить?»

За излучиной в пологий берег вдавалась бухта. На миг Дикарь зажмурился: ему показалось, что у него потемнело в глазах. Песок в лагуне, подступающий вплотную к невысоким деревьям, был черным. Ночь, вступая в свои права, несмело зажгла на небе бледный диск луны. В мертвенном свете складывалось впечатление, что песок на мелководье, накрытый мелкой рябью набегающих волн, двигался.

Дикаря обдало холодным ветром. Призраком, вставшим из могилы, между стволами неясным пятном опять мелькнул силуэт. Но не он привлек внимания дайвера. На противоположном берегу бухты, покачиваясь на волнах, темнела привязанная кем-то за кол лодка. Еще не веря в подобную удачу, Дикарь направился вдоль берега в обход бухты.

– Че, спаси меня. Если ты меня видишь, Че…

Вдруг услышал Дикарь женский голос и остановился как вкопанный.

Справа от него на поляну выскочила невысокая темноволосая девушка в джинсах и огромной, явно не по размеру, футболке. Не замечая ничего, она на секунду остновилась рядом с дайвером и помчалась дальше.

– Только не вдова-Прасковья, прошу… Че, спаси меня.

Негромкие слова, прерываемые стуком зубов от страха, донеслись до Дикаря.

Судя по всему, цель у них была одна: девушка бежала к лодке. Это дайвер понял сразу. И еще он понял кое-что. То, что она не успеет добежать.

У деревьев, отделившись от ствола, возникла огромная, выше человеческого роста, тварь. Она поднялась на задние лапы, прижав к мощной груди короткие изогнутые конечности, увенчанные блеснувшими в свете луны когтями. На овальном, безо рта, обтянутом светлой кожей черепе мерцали выпуклые глаза. На шее что-то шевелилось. Казалось, подбородком тварь зажала какого-то зверька, изо всех сил старающегося освободиться.

Позже, он так и не смог объяснить себе причину поступка, не укладывающегося в привычное представление об инстинкте самосохранения. Так или иначе, размышления и выводы последовали позже. Много позже.

А в тот момент, когда огромная бестия с бледной кожей, покрытой отвратительными уплотнениями (которые, казалось, способно пробить далеко не каждое холодное оружие) встала на дыбы, Дикарь понял, что ему не успеть. Девушка бежала без оглядки, темные волосы развивались на ветру. Она – то ли не замечала опасности, отчетливо выделяющейся на фоне искореженных низких стволов, то ли предпочитала не заглядывать смерти в лицо.

С досадой оглянувшись в поисках любого предмета, который можно использовать, дайвер поднял единственный, попавший в поле его зрения – увесистый камень. Времени на выбор лучшей позиции не осталось.

Тело сделало все само, без участия разума. Работали одни рефлексы, будто воплощая кем-то заложенную в него программу действий. Как атлет по метанию дисков, он бросил камень, опережая движение рванувшейся наперерез девушке твари. Он видел, как вздулись под неровной кожей мышцы, как хищно вытянулись вперед маленькие, увенчанные когтями лапы. И в тот же миг на огромный череп обрушился камень. Сколько-нибудь значительных повреждений удар не нанес, но он сбил зверя с курса.

Тяжело завалившись на передние конечности, тварь приземлилась метрах в трех от девушки. Свист брошенного камня, а более всего огромный белесый силуэт, вылетевший из-за деревьев и едва не обрушившийся на нее, остановил девушку. Она спотыкнулась, выпрямилась и вместо того, чтобы продолжить бег, замерла, заворожено глядя на то, как поднимается на дыбы страшная зверюга.

Хищник не торопился. Теперь, в ярком свете засиявшей на небе луны, стало отчетливо видно, как отвалилась вниз нижняя часть головы. Из темноты влажно отсвечивающего зева полезли наружу зазубренные длинные жвала.

Беспомощно разведя руки в стороны, девушка пятилась к воде. Защищаться ей было нечем. Она не замечала присутствия Дикаря. Зато того отлично видела тварь. Она сместилась вбок, не сводя с непрошеного спасителя круглых омутов глаз. Дайвер также по дуге двинулся ей навстречу. Неизвестно, какие инстинкты главенствовали в огромном черепе и как собирался действовать сбитый с толку хищник, нацеленный на легкую добычу.

Дикарь просчитался. Он предположил, что матерый зверь бросится на него, оценив как первостепенную опасность, но так не случилось. Неожиданно тварь бросилась в сторону трепещущей от страха девушки.

– Беги! – крикнул защитник поневоле.

И, не раздумывая ни секунды, кубарем покатился монстру под ноги.

Дикарь не видел, отреагировала ли как-то на его крик обреченная девушка, не знал, задела ли падающая тварь намеченную жертву. На тело дайвера обрушилась неимоверная тяжесть. Бестия перекатилась через него, полосуя жвалами по спине.

Режущая боль пронзила спину. Невзирая на раны, дайвер вскочил на ноги, обернулся в сторону застывшей на четвереньках твари. С выдвинутых вперед челюстей стекала жидкость, тяжелыми каплями зарываясь в песок. И Дикарь, не сводящий глаз с приготовившегося к нападению хищника, ясно осознал, что его шансы остаться в живых застряли на нулевой отметке. Он не сможет бесконечно уворачиваться от разъяренного монстра. Низкорослые деревья не служили защитой. Единственную возможность – вцепиться в горло – надежно перекрывала пара мощных ротовых челюстей. Но даже без них затея обречена на неудачу: пока он будет сдавливать горло, тварь порвет в клочья его беззащитное тело.

Чудовище подобралось, не сводя с человека горящих глаз. Крупная дрожь пробила неровную кожу. Страшные жвала втянулись внутрь. Опережая прыжок монстра, Дикарь метнулся вправо – туда, где в песок сиротливо зарылся камень, уже знакомый с устрашающей крепостью черепа твари. Не ожидавшая такого маневра, тварь опоздала. Судя по всему, она привыкла охотиться на двух ногах. Ее передние конечности провалились в песок, тяжелая голова ткнулась в клочья пожухлой травы.

Зверь охотился молча. В отличие от человека, который зарычал от боли. Через порезы на спине ветер студил исполосованную кожу, но это не ослабляло мучений. Превозмогая судорогу, выворачивающую руку из сустава, Дикарь дотянулся до камня и повернулся, готовясь встретить летящую на него смерть. И едва успел откатиться, оставляя на песке прерывистую кровавую дорожку.

На этот раз тварь сориентировалась молниеносно – коснувшись конечностями травы, она с шипением развернулась. Но секундной задержки дайверу хватило на то, чтобы жестко, вложив в удар всю силу, рубануть камнем по отставленной в сторону задней конечности. Короткое шипение монстра перебил хруст, в тишине ночи показавшийся оглушительным. Человек почувствовал, как под ударом сломалась голень твари, как прогнулась кость. Он еще раз приложил камнем по раненой лапе, прежде чем тварь извернулась и лягнула его.

Удар отбросил дайвера к изъеденному солью низкорослому дереву. Он ударился спиной о ствол. Яркий ночной мир вспыхнул всеми цветами радуги, потом стал стремительно выцветать. Таял лунный диск, погружая мир в темноту. Звуки борьбы стали отдаляться. На небе стремительно проехался по спирали лунный диск, сорвались с места и полетели куда-то в ночь и деревья, и трава, и монстр.

Вместо того чтобы убираться в логово зализывать раны, тварь, припадая на правую лапу, бросилась на человека снова. Дикарь рефлекторно махнул рукой с по-прежнему зажатым в ней камнем, метя в приближающееся к нему размытое пятно, на котором блестели два круглых омута. И – попал. Голова твари дернулась. Кожа на черепе разошлась, обдав дайвера фонтаном темной жидкости. Но тварь, войдя в раж и не обращая внимания на раны, продолжала молотить воздух короткими конечностями, задевая ткань на гидрокостюме. Дикарь бил по черепу, превращая голову зверюги в сплошное месиво, на котором уже не видно было глаз.

Дайвер чувствовал, что силы оставляют его. Крутилась ночь, менялись местами земля и небо. Из ослепительной круговерти, пробив искрящийся шлейф звездной спирали, из черной дыры распахнутого провала потянулась к нему пара отвратительных зазубренных челюстей.

5

В древнем Египте тех, кто пошел против воли фараона, варили в кипятке. Причем в огромный котел, под которым разжигали огонь, сливали нечистоты, чтобы продлить мучения человека. Считалось, что такая казнь, под лучами восходящего солнца, угодна богу Ра. В педантичной средневековой Германии осужденного варили в кипящем масле – но не сразу, а постепенно, вначале погружая в котел ступни, голени и так далее.

Девушка сидела в шезлонге на верхней палубе белоснежной яхты с ласковым именем «Кристина». Двадцатилетняя фотомодель с безупречной фигурой – такой же безупречной, как семидесятиметровая трехпалубная красавица. Бикини кораллового цвета сидело на девушке как влитое, едва прикрывая прелести. Она призывно улыбалась, то слегка разводя в стороны, то сближая длинные ноги. На щиколотке правой отливала вплавленными алмазами тонкая золотая цепочка.

Грифон сидел под навесом напротив, сжимая в руке стакан с виски. В благородном напитке плавились кубики льда. Другая рука плотно сбитого мужчины сжимала подлокотник кресла. На высоком лбу, у корней коротко стриженой шевелюры, основательно тронутой сединой, блестел мелкий бисер пота. Однако вовсе не жаркий солнечный день заставил мужчину покрыться испариной. И уж конечно не обнаженные прелести Адели, роман с которой продолжался более трех лет. Грифон едва сдерживал ярость, рвущуюся наружу. Еще ночью он был уверен, что держит ситуацию под контролем. Но минуты текли, складываясь в часы. Уходящее время плюс отсутствие информации поначалу внушали легкое беспокойство, постепенно обрастающее плохо контролируемой злостью. И воспоминания – слишком свежие – только подливали масла в огонь.

Этот ублюдок Хаммер перешел все границы. И как ни был слажен тандем, существовавший так долго, от него пришлось отказаться. Грифон ясно отдавал себе отчет, что на ближайшее время информационная изоляция сделает его абсолютно беззащитным. Руководитель крупнейшего пиратского картеля понимал и еще кое-что. Найти нового осведомителя – вопрос сложный, но решаемый. Трудно отрицать очевидное: вполне возможно, уже покойник Хаммер обладал доступом к информации, представляющей особую ценность – включая неоднократные покушения на пиратского барона, которые организовывало не оставляющее надежды его убрать спецуправление по борьбе с теми силами, что расплодились после катаклизмов. Не давали спокойно спать силовым ведомствам те средства, что текли мимо их цепких рук. Замену стукачу Хаммеру найти будет непросто. Однако чем сложнее задача, тем интереснее ее решать. Кроме того, Грифон имел все основания полагать, что после последнего, неудачного покушения спецуре необходимо какое-то время, чтобы прийти в себя и оправиться от сокрушительного поражения. Ситуация усугублялась еще и тем, что киллера, посланного убрать пиратского барона, опережала слава абсолютного профессионала, не имеющего за спиной ни одного проваленного дела.

Собственно говоря, из-за него, киллера, теперь кормящего рыб, и разгорелся весь сыр-бор.

– На этот раз все серьезно, – искаженный голос Хаммера в трубке неделю назад звучал как всегда бесстрастно. – Я назову тебе дату, но детали покушения мне неизвестны. Могу лишь добавить, что это именно тот киллер, о котором я тебе говорил. Вряд ли в ближайшее время управление отыщет профессионала такого уровня. Сработать необходимо чисто. Мобилизуй все, что можно…

– Оставь советы, – поморщился Грифон. – Я все понял.

– Это хорошо.

– Условия прежние?

– Нет. Обычная ставка повышается в два раза. Слишком многое поставлено на карту.

Уже тогда у Грифона мелькнула мысль: а не намерено ли осведомитель приукрашивает способности киллера, чтобы завершить договор фразой «ставка повышается». Но помолчав, основательно взвесив все за и против, реально оценив то, что выхода у него нет, барон согласился.

– И еще одно условие, – добавил Хаммер перед тем, как Грифон собрался дать отбой.

– Говори.

– Я должен видеть труп киллера. Это обязательное условие.

Если Грифона и удивили те слова, виду он не подал. Предоставить труп в качестве доказательства представлялось задачей несложной.

Как оказалось, интуиция на сей раз его подвела.

Для реализации заказного убийства, супер киллер выбрал весьма удачное время. День рождения Адели. Если бы Грифон не был предупрежден, возможно, это покушение стало бы последним в череде подобных и поставило бы жирную точку на его карьере. Но у киллера не осталось шансов – его ждали. С учетом сложившихся обстоятельств, вечеринка на «Кристине» не отличалась многолюдностью, организованная скорее для проформы, чтобы не вспугнуть убийцу. Как только гости разошлись, каждый метр семидесятиметровой красавицы был взят под наблюдение. И все равно, просматривая позже записи камер наблюдения, Грифон так и не смог точно уловить сам момент появления киллера: черной тенью он возник на палубе. И опять – неизвестно, чем закончилось бы дело, даже несмотря на беспрецедентные меры, если бы барон не перестраховался.

Грифон уже не помнил, когда в последний раз обращался к услугам двойника, но в ту ночь шестое чувство словно толкнуло его под руку. И вместо барона на верхней палубе, ловя взглядом огни далекого острова, стоял Макарыч. Даже при свете дня у Грифона неприятно сосало под ложечкой, стоило ему столкнуться с поджарым седовласым мужчиной лицом к лицу, а в полутьме южной ночи их бы спутала и мать родная. Пойди, найди другого двойника! Теперь – когда Макарычем пришлось пожертвовать.

Охрана опоздала на долю секунды. А быть может, и нет. Выстрелы раздались одновременно. Беспристрастные камеры зафиксировали не только смерть Макарыча. Прошитый пулями, за борт падал супер-киллер. Он был уже трупом, когда коснулся воды – сомнений у барона не было. Но… Аквалангисты, обшарившие дно, покойника не нашли. Тоже вполне объяснимо. В темноте ночи провести доскональный поиск не представлялось возможным. Течение в этих местах не то, чтобы сильное, но настойчивое. Скорее всего, под утро покойника вынесло в открытое море.

Так Грифон и сказал Хаммеру, накануне ночью посетившему яхту, чтобы без свидетелей получить причитающийся ему гонорар.

– Я могу показать тебе запись с камер. Он мертв, – твердо сказал Грифон, двигая по столу кейс, набитый купюрами – осведомитель предпочитал наличку.

Хаммер сидел напротив, надвинув на лоб капюшон толстовки. Он всегда являлся ночью, оставаясь в тени до такой степени, что Грифон с большой долей уверенности не смог бы описать его внешность. Однако крутому спецу было невдомек, что в распоряжении барона имелся один вполне приличный снимок, сделанный случайно на заре их взаимоотношений. В противном случае, Грифону пришлось бы довольствоваться малым: бледная кожа, чуть выдвинутый вперед подбородок, да полоска вечно сжатых губ.

– Значит, когда ты сказал мне, что сделка состоялась, ты меня обманул. Труп так и не нашли. – Голос Хаммера звучал спокойно. Его рука коснулась кейса. Чемоданчик подвинулся к новому владельцу и застыл на краю стола.

– Труп не нашли, – еще раз повторил Грифон, досадуя, что приходится признавать ошибку. – Но…

– Про записи я уже слышал, – перебил его осведомитель.

– Этого достаточно, чтобы убедиться – он мертв, – жестко сказал барон, пытаясь взять инициативу в свои руки.

– Я ведь предупреждал тебя, Грифон, что это необычный киллер. Я не зря сделал акцент на привлечении всех сил, имеющихся в твоем распоряжении.

– Ты собираешься меня учить, – против воли Грифон угрожающе понизил голос. Те, кто отправился на корм акулам с выпущенными наружу кишками, запомнили этот тон.

– Не собираюсь.

Хаммер сделал паузу, и пиратский барон собирался подвести итог, выпроводив осведомителя на палубу, где его ждал пришвартованный аквабайк. Положив руки на колени, Грифон привстал и был остановлен последней фразой.

– Дело сделано. И дело сделано плохо.

Такие слова были дерзкими даже для их непростых взаимоотношений: за меньшую повинность люди отправлялись на тот свет. Контроль той сферы, что избрал Грифон, предполагал жесткую иерархию и абсолютное подчинение. А основой всего, тем, на чем зиждилась власть – был страх. Он пронизывал сложную систему организации, расходился кругами по воде. А в центре круга стоял он. Барон. Дать слабину значило допустить промах, исправить который будет невозможно.

Кровь бросилась Грифону в голову. Его с трудом остановила мысль, что разбрасываться осведомителями такого уровня не стоит. Вот почему барон наступил себе на горло, стремясь спустить дело на тормозах.

– Следи за словами, – сдерживаясь, сказал барон. – Я выполнил условия сделки. Киллер мертв. Ставка выросла ровно в два раза. Как договорились.

Хаммер медленно качнул головой из стороны в сторону, выражая несогласие. Он подцепил кейс и поднялся. Одновременно с ним встал и Грифон. Его опять одолело предчувствие, что на этом все закончится. И снова он просчитался.

– Я хочу сказать тебе кое-что, – негромко начал осведомитель. – Ты не выполнил условие сделки. Как раньше говорили: нет тела, нет и дела. И еще – уговор дороже денег.

– Следи за базаром, Хаммер, – в голос барона прорвалась плохо сдерживаемая ярость.

– Это ты следи за базаром. Ты подставил меня. Я думал, что договариваюсь с деловым человеком, отвечающим за свои слова, а ты простой…

Что именно он добавил, Грифон не слышал – бешенство одолело его. Он не помнил, чтобы кто-нибудь так разговаривал с ним.

– Это говоришь мне ты? – прошипел пиратский барон. – Как ты смеешь, продажный ублюдок? Ты – который жрет с моей руки и получает бабки, продавая своих товарищей? Тварь…

– Не брызгай слюной, Грифон, – спокойно перебил его Хаммер. – Оставь слова для этой своей дешевки, Адели, для этой своей… – он добавил непечатное слово, повернулся спиной и, невзирая на красного от ярости барона, пошел к выходу. Но вдруг остановился и бросил через плечо. – Рассчитываешь, что новый дятел успеет тебе настучать? Так я тебя разочарую. Мочканут тебя нахрен. Я вообще, если хочешь знать, разговариваю с покойником.

Вот это была уже явная угроза и Грифон не выдержал. Он выхватил из-за пояса пистолет, мгновенно сняв с предохранителя, передернул затвор, досылая патрон в патронник. Одновременно с выстрелом Хаммер повернулся, взмахнув перед собой кейсом. Первая пуля угодила в замок. Дно у кожаного чемоданчика отвалилось и зеленокрылыми бабочками выпорхнули из распахнутого чрева сотни купюр. Хаммера накрыло бумажным веером, мелькающим в свете многочисленных бра. Прямо в бумажный круговорот Грифон выстрелил несколько раз. Раздался сдавленный крик, пиратский барон понял, что попал – кровавые брызги хлестнули влево, пачкая купюры.

Грифон бросился к выходу, отмечая, как мгновенно среагировала охрана: снаружи донеслись звуки выстрелов. Когда он появился на палубе первое, что бросилось в глаза – пятна крови на досках и испачканный красным борт.

– Догнать ублюдка! Убить! – заорал Грифон, наблюдая за тем, как быстро уносится в темноту аквабайк с бывшим осведомителем.

Не прошло и минуты, как десяток гидроциклов помчался по морю, рассекая волны.

– Привезите мне его труп! Труп! Если взять живым не получится! – кричал им вслед Грифон, переваливаясь через борт. – Слышите? Хочу видеть труп ублюдка! Иначе живыми не возвращайтесь!..

Так он кричал сегодняшней ночью и собственный крик продолжал звенеть у него в ушах. Скоро сутки, как от посланных вдогонку никаких известий. Хотя утром он отправил вслед еще с десяток проверенных людей на аквабайках и вертолет с профессиональными убийцами.

Солнце опускалось к морю, цепляя лучами гребни пенных волн. Пилот вертолета выходил на связь несколько раз – в этих местах все, связанное с радиоволнами, надежностью не отличалось. Сведения не утешали – ни следов Хаммера, ни той группы, что начинала погоню – обнаружить не удалось.

«Похоже, они перестарались, – подумал Грифон и криво улыбнулся, разглядывая длинные ноги Адель, которая тотчас приняла усмешку на свой счет. – Эти олухи решили дословно выполнить приказ. Не возвращаться живыми»…

6

Кастрация – казнь, часто применяемая в Древнем Китае к осужденным за насилие. Проводилась она прилюдно и была недолгой – приговоренный быстро умирал от потери крови.

Перед рассветом Кира сложила весла. Вернее, они выпали из обессиленных рук. На посветлевшем небе гасли звезды, таял бледный диск луны. Отупевшая от запредельного напряжения, мало что понимающая от усталости, с кровавой мутью, дрожащей перед глазами, девушка прижала руки к груди, баюкая их, как младенцев.

Поначалу она гребла от страха. В полной темноте, держа курс на россыпь звезд, которые Чегевара называл Ведром. Там, на горизонте, в абсолютном мраке прятался затопленный город. За два года многое изменилось. Однако Кира надеялась на то, что уцелели укромные места, в которых предусмотрительный Че прятал заначки на черный день. Она доберется до тайных убежищ, чего бы это ни стоило. Потому что она сильная.

Последняя мысль, основа самовнушения – спасательный круг, за который девушка цеплялась, когда силы оставляли ее. Снова и снова она черпала веслами темную воду, топила покрытые гнилью лопасти в вязкой темноте, чтобы заставить лодку сделать еще один отчаянный рывок.

Она сильная. Она сможет. Девушку удивляло то, что руки продолжают слушаться ее – онемевшие, бесчувственные до самых плеч. Суставы пронзала жестокая боль при каждом движении и только мысль, что каждый рывок отделяет ее от смерти, заставляла ее грести.

Существовал еще один довод, заставлявшей Киру делать невозможное. Этот довод лежал без сознания на корме лодки, кое-как обвязанный тряпками, оторванными от футболки, чтобы остановить кровь. Девушка не была до конца уверена в том, что не делит лодку с мертвецом. Когда Кира тащила по берегу страшно тяжелое тело, оставлявшее в песке две глубокие борозды, человек еще дышал. С отчаянным криком она перевалила его через борт, молясь только об одном – чтобы хватило сил. Девушка плохо помнила, как снимала веревку с крюка и толкала хлипкое суденышко по мелководью. Ее подстегивало осознание того, что самая страшная тварь, с которой и вооруженным до зубов охотникам справиться нелегко – вдова-Прасковья – может вернуться.

Потом, когда ненавистный остров слился с горизонтом, страх отступил. Настолько, чтобы освободить место для мысли, поразившей ее в самое сердце. Никто не спасал ее, кроме Че. Откуда взялся человек, поставивший свою грудь между ней и смертью, девушка не знала. Но бросить его, израненного – такое в голову не приходило.

«Беги!». Громкий мужской крик, прозвучавший как гром среди ясного неба, возымел прямо противоположное действие. Вместо того чтобы припустить, она застыла как вкопанная. А потом, дрожащая от ужаса, девушка пятилась к воде, наблюдая за схваткой. Вдова-Прасковья, огромная, матерая, с нитями шрамов, делившими на части огромный череп, не оставила невесть откуда возникшему защитнику ни единого шанса. Кира ясно понимала: как только тварь покончит с мужчиной, то займется ее трепещущим телом. Но что поделать, если неведомый защитник, возникший ниоткуда, поднял в ее душе настоящую бурю чувств! Кто как ни Че, наблюдавший за ней с небес, внял, наконец, ее просьбам и послал ей равноценную замену! Черной неблагодарностью с ее стороны будет бросить его, истекающего кровью, и уплыть в гордом одиночестве.

Человек долбил камнем по черепу, превращая голову монстра в кровавое месиво. Кира видела – странная тварь вошла в раж. Перед смертью вдова-Прасковья теряла всякое представление об инстинкте самосохранения. Как граната с сорванной чекой, она не могла подохнуть, не прихватив с собой на тот свет охотника.

Кира долго не раздумывала. Она метнулась к лодке. Взвыв от напряжения, девушка буквально вырвала весло из уключины. С ним наперевес она подоспела к месту схватки. Как раз в тот момент, когда спасителя оставили силы. На его лице, залитом своей и чужой кровью, яростным ожесточением горели глаза. Нижняя часть головы вдовы-Прасковьи отвалилась, выпуская из темноты зазубренные челюсти. В ту же секунду на изогнутый, в шишках и впадинах хребет обрушилось весло. Тварь зашипела, отстранилась, на секунду оставив мужчину в покое. И вот тогда уже Кира дала волю злости, которую жестко взнуздал пережитый страх – изо всех сил она била и била веслом по ненавистному телу твари.

Потом наступила долгая ночь, разделенная на тысячи гребков, толкающих лодку в темноту. Кира не хотела думать. Она гнала мысли прочь. Но против воли воспоминания лезли из всех щелей. Как приливная волна, воспоминания снова бросали ее в душный погреб, к сырости, к связанным за спиной рукам и ожиданию невыносимой боли, длящейся до конца дней…

* * *

Скрипнула, отброшенная кому-то под ноги дверца погреба. Из ослепительного круга света, что заставил Киру закрыть глаза, выдвинулась лестница. На верхней ступеньке прочно утвердились рифленые подошвы армейских ботинок. Дерево натужно стонало, когда спускался крепкий парень в камуфляже. Полными слез глазами смотрела девушка на обритого наголо человека, по-хозяйски застывшего посреди погреба.

– Ну что, сестра, – беззлобно спросил Тимур, – отдохнула? Не уяснила еще за два года, что здесь бегать можно только тогда, когда разрешу я. А я такого разрешения тебе не давал. А теперь вообще, – он коротко хохотнул, – сможешь сбежать без приказа только в одну сторону. На тот свет.

Бритый человек наклонился и безжалостно вздернул девушку за шиворот, как напроказившего котенка. Она с трудом утвердилась на ногах. От долгого сидения они затекли и плохо слушались. Кира пошатнулась, привалившись плечом к земляной стене.

– Тихо, тихо, невеста, – усмехнулся Тимур. – Успеешь еще показать себя. Ночью.

Она порывисто вздохнула, не отрывая от него взгляда, полного ожидания всех мыслимых и немыслимых несчастий.

– Чего вылупилась? Скоро Мирон вставит тебе по самое не балуй. Он знает, как научить тупых девок смотреть поласковей. Невеста… Смотрю, ты основательно подготовилась. К побегу, я имею в виду. Перетряхнул я твой рюкзачок. Чего там только нет. Ножичек… Славный такой. И достала где, главное? Но ничего. Я узнаю, – он замолчал, некоторое время разглядывая ее в упор. – Вот ты мне все и расскажешь. Только чуть позже. Когда Мирон научит тебя быть сговорчивей. А я лично никуда не тороплюсь.

Крепкий парень потянулся к кляпу, будто ненароком коснувшись ее груди. Он рывком вытащил тряпку изо рта и Киру едва не стошнило ему на ботинки.

– Э-э, поаккуратнее, – нахмурился Тимур, запоздало отодвигаясь. – Не пила еще вроде. Кстати, и не надейся. Брачную ночь проведешь в трезвом уме и твердой памяти. Мирон не любит пьяных девок. Двигай за мной. Бабы приведут тебя в порядок перед свадьбой.

И девушка пошла за ним, еле передвигая непослушные ноги.

Дальше все плыло как в тумане. Ее готовили к свадьбе так, как было принято в общине. В бане Киру долго мыли молчаливые женщины, прикасаясь цепкими пальцами к болезненно реагировавшему телу. Расчесывали волосы, нисколько не заботясь о той боли, что причиняют неосторожные движения.

Откуда взялась та белая мерзость, которую надели на ее еще влажное тело? Тонкая, гладкая на ощупь ткань так плотно обтянула ее, что Киру бросило в жар. Она смотрела на себя в зеркале и не узнавала эту омерзительно яркую женщину с затравленным выражением в светлых, как осеннее небо, глазах. На плечах черной волной лежали чисто вымытые волосы, а ниже начиналась обтягивающая гадость, заканчивающаяся выше коленей. И еще. Пытку довершали в тон платью туфли на каблуках, размера на два больше. Смотреть на эту… фрю было противно до тошноты.

Двигаясь как сомнамбула по щербатой брусчатке, Кира ощущала себя абсолютно голой, пробиваясь сквозь толпу, расступающуюся при ее появлении. В людском месиве, забитом цветными пятнами, как в реке со сброшенными нечистотами и разного рода хламом, девушка плыла крохотной утлой лодчонкой, выкрашенной по случаю праздника в яркий цвет. То и дело ее задевали. Но и без того она спотыкалась, увязая каблуком в очередной выбоине. Глухой рокот то накатывал приливной волной, то отступал, распадаясь на отдельные слова. Из водоворота сомнительных пожеланий «долгих и счастливых лет семейной жизни», чуткое ухо выделяло и сочувственное: «Пропала девка».

Солнечный день, означавший конец ее свободы, пропах людским потом и запахом перегара. И там, за поворотом, у слабого подобия молельного дома, где стоял улыбающийся Мирон, выбритый по случаю свадьбы, Кире виделся темный склеп с жуткой надписью «Смерть».

Ветер студил разгоряченную кожу, путался в зеленых ветвях, которыми украсили свежеструганную арку. В ореоле из солнца и зелени застыл дедок в длинной, до пят, домотканой рясе. На выпуклом животе отливал золотом крест.

Ни жива, ни мертва стояла Кира под аркой, до сведенных в тугой ком внутренностей ощущая крепкое пожатие Мирона, волчьим укусом сжавшее предплечье. Девушке казалось, что все происходящее – дурной сон. И теперь ей предстоит жить в этом кошмаре, без всякой надежды на пробуждение.

– Скажи да, невеста. Не видишь? Отец ждет, – вкрадчивый голос жужжащей осой вклинился в ухо.

Девушка выдохнула тяжело. И вздох, прошелестевший под сенью арочного свода, вполне сошел за слово согласия.

Дальше – хуже. За огромным, заставленным снедью столом в доме Мирона собрались все, кому была оказана честь. Люди пили, как экзотической приправой к блюдам наслаждаясь выражением безграничного отчаяния, застывшего на лице невесты. Но приглашенным было мало – спеша добавить остроты для вкуса, они кричали «горько», с садистским восторгом упиваясь страхом, явно проступавшим в глазах новоиспеченной «жены», когда она поднималась из-за стола навстречу крепким объятьям и похотливым поцелуям «мужа».

Мужчины и женщины поднимали тосты за здоровье молодоженов, наливая в стаканы прозрачного, как слеза, самогона. Кира нисколько не сомневалась: в скором времени им предстоит опять собраться за этим столом и пить. Не чокаясь. Зеркала заберут простынями, а в соседней комнате, утопая в тумане курящегося ладана, будет стоять гроб. И те же мужчины и женщины, удовлетворяя любопытство, пройдут мимо, разглядывая тщательно замазанные ссадины на обнаженных частях ее тела.

В тарелку Кире подбросили здоровый кусок молочного поросенка. Вид мяса, истекающего соком, вызвал у девушки новый приступ тошноты. Она насилу справилась с собой. Но не правила приличия остановили ее. Кира решила, что ее состояние будет на руку Мирону. Он с чистой совестью свернет застолье и проводит «уставшую невесту» в спальню наверху: вожделение дрожало в подернутом маслом взгляде, скользящим по ее обнаженным плечам и коленям.

Свадьба закончилась, несмотря ни на что. Кира поднималась по лестнице, ведущей на эшафот, держась за стену, жадно хватая воздух ртом – как рыба, бьющаяся на берегу. Она ждала кровати с железным оголовьем, металлических наручников, царапающих запястья – брачного ложа, на котором Мирону придется распять ее бессознательное, истекающее кровью тело, уже не оказывающее сопротивления. Она готовилась к стремительному отпору и намеривалась приложить все силы для того, чтобы не даться ему. В трезвом уме и твердой памяти. Конечно, он справится с хрупкой девушкой – здоровый, крепкий мужчина. Однако в ее силах сделать так, чтобы отравить ему радость от предстоящей ночи. Хотя бы ценой собственной жизни.

Все оказалось намного хуже. Так, как не представлялось и в кошмарных фантазиях.

Звонкий шлепок пониже спины втолкнул невесту в комнату, забитую колеблющимся светом десятков горящих свечей. Споткнувшись, девушка перескочила через порог и замерла, не в силах сразу осознать то, что увидела.

– Заходи, женушка, не стесняйся, – негромкий голос ввинтился в сознание. – Тут теперь все твое.

Кира не могла сделать ни шага. Кровати не было и в помине. У противоположной стены комнаты без окон темнело нечто, напоминающее дыбу. Огромный косой крест из впечатляющих бревен до потолка, на котором дрожало в мерцающем свете отполированное до зеркального блеска железо – вбитые в дерево цепи, скобы, обручи. Слева на низком столике отливали металлом какие-то устрашающие предметы. Справа, чуть в стороне, на треножнике стояла жаровня. Оттуда торчали длинные железные ручки с деревянными наконечниками. И над орудиями пыток, над полом в темных потеках в сумрачной духоте плыл вкрадчивый, спокойный голос садиста.

– Чувствуй себя как дома, хозяйка. Чтобы ты быстрее привыкла – все твои вещи в соседней комнате. Потом тебе покажу. Завтра хозяйством займешься, а сегодня у нас праздник. Тем более что я так давно этого ждал, – голос его упал. – От Марицы пришлось избавиться раньше, чем думал. Но меня понять можно. Красивая ты…

Не в силах оторвать взгляда от железных штук, Кира дрожала. Рука Мирона, скользнувшая вдоль спины, обожгла.

– Не так уж многие здесь побывали, как в деревне болтают, – продолжал мучитель тихим голосом. – А те, кто был, уже не расскажут. Так что мой тебе совет – слушайся меня, поживешь подольше. Ты такая красивая… как только тебя увидел…

Голос его прервался. Крепкие руки прилипли к обнаженной спине, потом поползли ниже, забираясь под платье. Мирон мягко подталкивал ее к дыбе.

– Есть только одно в этом продажном мире. – Хриплый голос садиста царапал слух. – Только одно – абсолютно незамутненное ложью и всякого рода притворством. Искреннее чувство… Вы, девочки, любите поиграть. Даже в постели. Целой жизни не хватит, чтобы разобраться: где правда, а где ложь. Да и не собираюсь я. Когда меня обманули в первый раз – он же последний, я понял, что больше так не будет. Только одно чувство неподдельно. Это – боль. Ты не представляешь себе, как искренне человеческое тело реагирует на боль. Ожог, порез, удушье… Как расширяются зрачки, как покрывается испариной тело, как… Как сжимается все внутри. Конвульсии – жесткие, страстные. Разве можно сравнить с оргазмом? Ты… Узнаешь… Зайка моя, я покажу тебе настоящую любовь…

«Еще несколько шагов и будет поздно, солнце».

Слова, сказанные другим мужским голосом – теплым и родным, Кира услышала в собственной голове. Они словно лишили ее страха. Пелена спала с глаз. Хриплый голос мучителя, горячее дыхание и липнущие к коже руки, толкающие вперед, разбудили не просто злость. Бешенство накрыло девушку с головой. Казалось, сердце подскочило вверх и застряло где-то в горле, перед глазами заметались огненные тени. Кира не пыталась просчитывать действия, она вспомнила то, чему учил ее Чегевара.

«Знаешь, раньше, когда девочки носили каблуки»…

Как кодовая фраза, открывающая доступ к новым возможностям, эти слова взорвали Киру изнутри. Что-то говорил Мирон. Обманутый ее покорностью, он хлопал девушку по ягодицам. Но несильно, не испытывая желания торопить события. Еще бы – его, сгубившего не одну невинную душу, впереди снова ждала целая ночь, заполненная девичьими стонами, криками, мольбами о пощаде. Он шептал пошлости, упираясь восставшим мужским достоинством пониже спины. Как ей хотелось ударить именно туда! Но в долю секунды прикинув его рост, Кира поняла, что это невозможно. А развернуться для того, чтобы ударить садиста в пах – такую роскошь он вряд ли ей позволит. Резкое движение должно начаться с удара, и долгая прелюдия способна испортить любое благое начинание.

Осознав это, не поворачиваясь, Кира собрала все силы для удара и саданула мучителя локтем в бок. Мирон сдавленно охнул, еще не осознавая опасность. И она не предоставила ему такой возможности. Одновременно перенеся тяжесть на левую ногу, она наступила каблуком на ступню. Еле слышный хруст перекрыл мучительный стон. Руки мучителя скользнули куда-то вниз, оставив ее в покое.

Девушка повернулась. Согнутый в три погибели Мирон, прижимающий к правому боку руки, навел ее на спасительную мысль. В тот же миг Кира ударила коленом в склоненное от боли, перекошенное лицо – и ясно ощутила, как прогнулась носовая перегородка. Колено обожгла боль, но девушке было плевать. Взвыв от боли, Мирон пошатнулся. Сквозь пальцы, прижатые к лицу, потекла кровь.

Кира обернулась в поисках чего-нибудь более весомого, чем ее кулаки и в тот же момент была наказана. Сильный удар отбросил ее к стене. Ее спасло то, что она успела отступить на пару шагов, в противном случае, Мирон накрыл бы ее собственным телом и последнее, что почувствовала бы она – неподъемную тяжесть, пригвоздившую ее к полу. Девушка отлетела к стене, попутно сбив ту самую жаровню, из которой торчали длинные металлические ручки.

– Сука, ты, сука! Непослушная, испорченная тварь! М-м-м… – взревел Мирон.

Из его горла понеслись нечленораздельные, булькающие звуки. Раненым зверем он бросился на девушку, лежащую на полу.

Превозмогая боль, пронзившую позвоночник, Кира вывернулась, пройдясь локтем по ощетинившемуся железу. Из распоротой кожи хлынула кровь. Липкие пальцы сжались на рукоятке. Девушка успела развернуться, чтобы встретить бешеного зверя лицом к лицу. Отбиваясь, она взмахнула рукой, только теперь осознав, что держит перед собой массивные клещи. В тот же момент Мирон занес ногу для того, чтобы ударить девушку под дых. Возможно, он заметил мелькнувшие в воздухе клещи, но отреагировать не успел – страшный удар обрушился на его ногу, угодив по колену. Вой, от которого у Киры заложило уши, поколебал свет десятков свечей. Тяжело, до последнего пытаясь сохранить равновесие, Мирон рухнул на четвереньки, упираясь руками в пол.

– С-с-су-ка, – зашипел он, поднимая на нее залитое кровью лицо.

Садист сделал попытку встать, но Кира лишила его этой надежды. Приподнявшись, она задела его щипцами еще раз, попав по голове. Удар получился смазанным – Мирон дернулся. Из содранной кожи и почти оторванного уха хлынул поток крови. Мучитель уже не выл – он стонал, пытаясь приподняться. Кира опередила его. Встав в полный рост, она перехватила удобнее орудие пыток, наверняка оставившее следы на телах тех девушек, которые нашли последнее спасение от садиста в могилах. Размахнувшись, испытывая чувство непередаваемой радости, она заехала щипцами по склоненной голове. Вложив в этот удар все свои силы.

Раздался хруст. Кости черепа прогнулись, выпуская наружу густое вещество, щедро залитое кровью.

– С этой минуты мы в разводе, зайка, – непослушными губами прошептала она.

Мирон валился набок, а она, разгоряченная, не в силах остановиться, помогала ему, нанося удар за ударом по настоящему месиву из осколков костей.

7

Избиение камнями – одна из самых распространенных казней на Востоке, которая сохранилась до наших времен. Сия печальная участь ожидала женщин. Тех, кто либо изменил мужу, либо убил его. Толпа забрасывала осужденную камнями до смерти. При этом выбирались камни поменьше, чтобы продлить мучения жертвы.

В черных глазных дырах запеклась слизь. Куски обгоревшей кожи облепили череп и, казалось, стоит их коснуться, как они шелухой осыплются на пол. Тело, едва прикрытое обугленной одеждой, застыло на боку.

Пожар удалось потушить. Огонь основательно прошелся по верхнему этажу. Кое-где обрушилась крыша. Однако нижние этажи, покрытые жирной маслянистой копотью, выстояли. Пепел, щедро залитый водой, чавкал под ногами, было трудно дышать, но Тимура беспокоило это в самую последнюю очередь.

Лучи восходящего светила несмело ощупывали комнату, в которой Тимуру удалось побывать всего раз – он помогал брату устанавливать тяжелую дыбу. С тех пор здесь немногое изменилось, если судить по разномастному железу, раскиданному по полу. Рухнувшая крыша накрыла страшное орудие пыток. Неяркий свет соскальзывал с покрытых гарью металлических предметов, мокрых от воды. И высвечивал, словно выставленный напоказ труп, отчетливо проявляя скрытые подробности.

– Хозяин, а Мирона-то того… грохнули.

За спиной раздался негромкий голос и Тимур с трудом, чтобы не закашляться, перевел дыхание.

– Без тебя вижу, – огрызнулся он. – Все обыскали?

– До самого последнего закутка.

– Никого.

– Нет, хозяин.

– Что Митяй говорит?

– Божится, что из деревни в сторону порта никто не выходил.

– Так. Что мы имеем? В доме девчонки нет.

– Так точно.

– Вокруг дома тоже.

– Все обшарили. Если бы отползла в лес и там сдохла – остались бы следы. Но все чисто. Слава-те, пожар сразу заметили…

– Так. Из деревни через ворота она не выходила. Если верить Митяю, – Тимур резко обернулся и вперил тяжелый взгляд в невысокого крепкого парня в камуфляже. – Так?

– Тимур, падла буду, – от неожиданности парень попятился. – Митяй и крысу заметит. Ты же знаешь, лучшего дозорного не найти. Это он тогда стаю заметил.

– Я помню. Но и на старуху… На всякий случай Василя с парой ребят в порт отправь.

– Сделаю. – Парень рванулся к выходу, но хозяин окликнул его.

– Шайтан, погоди.

– Слушаю.

– Не торопись. Если сучка дошла до порта – деться ей некуда. А если не дошла – кости найти всегда успеем.

– Точно, – Шайтан хохотнул. – Я знаешь, что думаю, хозяин. А может, не она это? В смысле, Мирона убила. Может, помогали ей.

– Вряд ли. – Тимур покачал головой. – Помогли бы ножом по горлу. Или пулей в голову. А здесь… По-бабски. Подручными средствами. – Он в сердцах пнул подернутые черным налетом щипцы. – Она это. Нутром чую.

– Никуда не денется. Найдем, сучку. Живой или мертвой.

– Лучше живой, – тихо уронил Тимур и, помолчав, добавил. – А если принять в расчет то, что через ворота она не выходила. Что остается?

– Даже не знаю. Тропинок в лесу много, но, сам знаешь, ночью…

– Знаю. И думаю, такая хитрозадая стерва вряд ли сунулась в лес, сломя голову. Вот поставь себя на ее место.

– Чего? Ну, ты скажешь, хозяин.

– Девка у нас без малого два года. Наслушалась всего. Сам знаешь, есть у нас одно место, куда никто из здешних не пойдет.

– Да ладно. Ты про Гиблую бухту? Кто ж туда по доброй воле сунется? Да еще в одиночку.

– Вот именно. Так она и подумала. Это для нас гиблое место. А для нее страшная сказочка, рассказанная на ночь. И ведет, к тому же, туда дорожка гладкая.

– И что? Из огня да в полымя? Сожрут ее там в два счета.

– Да пришлая девка! Что с нее возьмешь? Захотела на собственной шкуре проверить, так ли страшен черт. И отсидеться в безопасном, – он усмехнулся, – месте.

– Тогда проще. Нет ее в живых. Сто процентов. Точно тебе говорю. Там и костей от нее не останется.

– Останется. Что-нибудь останется. Обрывки одежды. Следы. Да что тебе объяснять. Бери с собой Вискаря с Зеленым. Оружие – я распоряжусь. Через полчаса выходим.

Гнетущее молчание за спиной заставило Тимура обернуться.

– Ну? Что я сказал? – грозно рыкнул он.

– Хозяин… Я…

– Через полчаса выходим. Без тебя. А твой труп с простреленной башкой вот здесь. – Он ткнул пальцем побелевшему Шайтану в лоб. – Твой труп останется только закопать. Потом, когда я вернусь. А пока… пусть жрут как падаль кому не лень…

– Будет сделано.

– Да, – уже в спину Шайтану, спускающемуся по лестнице, крикнул Тимур. – Родимчика возьми. У него нюх на тварей.

Оставшись один, Тимур некоторое время стоял, разглядывая проломленный в нескольких местах череп брата и обугленные обломки костей, торчавшие из голени.

– Клянусь тебе, брат, – неслышно, одними губами сказал мужчина. – Я найду ее. И если она жива… Я сдеру с нее кожу. И оставлю – живой – гнить на солнце, пока не сдохнет. Я постараюсь, чтобы ее крики долетели до тебя. На тот свет.

8

В древней Индии простолюдинов, заподозренных в связи с женщинами, занимающими высокое положение, приговаривали к казни: осужденному выжигали огнем кожу и оставляли умирать на солнце.

Тот день мог вместить в себя целую жизнь. Там было все: и радость, и счастье, и любовь.

И смерть.

Подступающие к озеру ивы купали длинные ветви в прозрачных волнах. Девушка стояла на берегу, по щиколотку в воде. Солнечные лучи путались в коротких рыжих волосах, создавая некое подобие ореола. Она и казалось почти богиней белобрысому мальчишке, плывущему вдаль. Девушка что-то крикнула, махнув рукой – юный пловец ответил, высунувшись по пояс из воды. Потом он набрал воздуху и ушел на глубину, с силой загребая руками. Свет скользил вдоль десятков стеблей водяных лилий, прочными веревками тянувшимися вниз и исчезающим в темноте. Сорвать цветок у самой поверхности – слишком простое решение и по зубам любому слабаку. Нет, мальчишка привык решать сложные задачи, поэтому девочка, к которой он испытывал нежные чувства, достойна была поистине царского подарка – божественной лилии со стеблем, сорванным у самого дна. Чтобы стояла рыжеволосая богиня на берегу, не спуская восторженного взгляда с пловца, прижимая к груди ослепительно белый бутон с золотой сердцевиной, а у ног ее укрощенной змеей извивался не менее чем шестиметровый стебель.

Глубина пугала. В сгущающемся сумраке она казалась бездонной. Мальчишка плыл, касаясь рукой стебля – он боялся упустить его в темноте. Юный пловец быстро достиг дна и сразу начал действовать. Выкручивая прочный стебель у илистого дна, он не сразу понял, что стесняло его движения: ногу чуть выше ласт что-то держало. Пловец дернулся, пытаясь освободиться, но стало еще хуже. Зашевелилась, пришла в движение прочная сеть из десятков стеблей. И чем больше мальчишка трепыхался, тем вернее запутывался. Подобно мухе, угодившей в паутину, вдруг оказалось, что он не может пошевелить ни рукой, ни ногой – его конечности туго опоясывали петли. Потеряв всякое представление о том, где находится поверхность, пловец отчаянно бился, тем самым приближая неизбежный конец. И так легко представилось, как вместо цветка к ногам милой девочки волны вынесут его бездыханное тело.

Это было глупо и обидно. Красочная картинка, возникшая перед глазами, поразила мальчишку в самое сердце. Он замер, раскинув туго оплетенные конечности. Конвульсивный спазм, как предвестник удушья, перехватил горло. Постепенно водоворот стих, и петли, опутавшие руки и ноги, разжались. Одна за другой они скользнули с тела пойманной добычи, возвращаясь к состоянию покоя.

Осознав, что может двигаться, пловец с быстротой молнии устремился к свету, заливавшему поверхность. Только глотнув воздуху, кашляя и отплевываясь, он понял, что его рука сжимает стебель сорванной лилии. Продышавшись, мальчишка перехватил его зубами у самого основания и поплыл к берегу, на маячок – девушку в белом купальнике, призывно машущую рукой. В глазах мальчишки стоял туман, во рту была горечь, сердце билось как угорелое, а ребра болели. Он плыл, толком не умея осознать радость от того, что остался жив. Мальчишка рассекал волны, стремительно приближаясь к берегу. Следом за ним, метрах в семи, рывками скользя по воде, двигался роскошный белый цветок с золотой сердцевиной.

* * *

– Только попробуй умереть, только попробуй. После того, что я для тебя сделала. Неблагодарный – вот кто ты будешь после этого.

Черное и больное – то, что поселилось внутри, постепенно отступало. Сквозь глухоту прорезался свист ветра, негромкий треск и тихие слова. Скорее, бормотание, которое прерывали многочисленные всхлипы и вздохи.

– Только не умирай. Пожалуйста, имей совесть. Я ведь тоже не очень-то хочу. Жить. Но надо, милый, надо. Только не спрашивай меня – зачем…

Дикарь с трудом открыл глаза. Огненные сполохи выбрасывали вверх россыпь искр, прожигающих темноту. Постепенно в кромешной тьме проступали детали. На бетонном полу тлели угли. Со стен, почерневших от влаги, клочьями свисали обои. В углах громоздились обломки мебели, а напротив, в зияющем от пола до потолка оконном провале, тревожно вздыхала тьма. Лежа на боку, на матрасе, Дикарь практически не чувствовал боли. По крайней мере, ему так показалось. Ровно до того момента, как он попытался перевалиться на спину. Боль обожгла, стремительной волной пройдясь по телу. Едва удержавшись от стона, он не заметил, как его подхватили и удержали на боку.

– Тише-тише-тише, – возле уха раздался женский голос. И тут же вздох облегчения холодным воздухом обдал затылок. – Слава Че, ты пришел в себя. Лежи теперь тихо. Нельзя тебе переворачиваться. Я тебе раны на спине зашила. Пока ты без сознания был.

– Где я? – хрипло выдохнул Дикарь.

– Там же, где и я. В затопленном городе.

– Остров?

– Далеко отсюда. Не могла же я бросить тебя там? На съедение этой твари? Особенно после того, как ты меня спас. Ты меня, а потом я тебя…

Девушка говорила, заботливо поправляя ворох тряпья у Дикаря под головой. Из провала порывисто дул ветер, как судорожное дыхание чего-то большого, больного, испускающего дух в темноте. Оглушительно треснула деревяшка, покрывшись сетью огненной паутины.

Память смилостивилась над раненым и в одно мгновение воскресила и яхту, и остров, и девушку, и сражение с монстром. Но когда он попытался ухватиться за спасительную нить и размотать клубок, задав вопрос «кто я?» – снова отгородилась стеной ледяного равнодушия.

Дикарь заворочался, устраиваясь удобнее.

– Аккуратнее, ты, – ворчливо сказала девушка. – Тебе нужен покой. Ты потерял столько крови… Я вообще сомневалась, что ты выживешь. Но ты оказался крепким орешком, парень.

Дикарь ее не слушал. Он подтянулся и, превозмогая боль, от которой пошла кругом голова, пристроился у стены. И тут же девчонка принялась суетиться, подтыкая ветошь со всех сторон.

– Вот неугомонный, – с досадой выговаривала она. – Я тебя не для того спасала, чтобы ты у меня тут коньки отбросил.

– Ты меня?

– А ты как думал? Когда тебя вдова-Прасковья на части рвала, кто тебя спас? Святой дух?

– Какая еще вдова?

– Да так, – отмахнулась девушка, – в деревне эту тварь называли. Жуткая зверюга. Когда у нее выводок, она убивает всех без разбору. Просто так. Чтобы детенышам не мешали. И ведь не жрет, паразитка, как все звери. Раскидает трупы по лесу…

– А ты сама как там оказалась, в лесу, ночью?

Девушка смутилась.

– Потом расскажу. Когда ты оклемаешься, – ее голос дрогнул. – Ты лучше мне ответь, откуда ты на острове взялся? Там вообще чужаков не бывает! Чудо какое-то.

– Вот и я, – он сделал паузу, переводя дыхание.

– Что ты?

– Вот и расскажу тебе. Потом.

– А-а-а, – разочарованно потянула девушка.

Она присела рядом с ним, заботливо укрыв его ноги клетчатым одеялом. И только тут Дикарь заметил отсутствие на себе костюма. На груди, открывая перевязанное бинтами тело, топорщилась армейская куртка. Судя по всему, на ногах тоже что-то было, вроде теплых носков. Уточнять он не стал – не осталось сил.

– Костюм свой ищешь? – догадалась она. – От него одни лоскуты остались. Вон, я в угол бросила. Стоящая вещица. Она, наверное, и спасла тебя. Я вся измучилась, пока тебя раздела. А если бы штучки такие сбоку не открылись, вообще у меня ничего бы не получилось… Ну, тебе и досталось, парень, – она сокрушенно покачала головой. – Еще хорошо, что запасов хватило. В тайнике.

– Каком тайнике?

– Таком. Есть тут в городе такие местечки.

– И что там, в этих тайниках?

Девушка развернулась. Прямо перед собой он увидел огромные, синие, окруженные фиолетовыми тенями глаза.

– Оружием интересуешься?

– Есть немного, – согласился он.

– Одни слезы, – она махнула рукой.

– А все же?

– Пистолет Макарова. Пара обойм к нему.

Он порывисто, в два приема, вздохнул.

– На безрыбье.

– Тебя как зовут? – после паузы спросил она.

– Дикарь, – отозвался он.

– А меня Кира.

Он кивнул, давая понять, что услышал. Ее белое лицо в обрамлении густых темных волос, падающих на плечи, потекло вниз, как сгоревшая свеча. Следом за лицом стали оплывать бетоном стены. Со всех сторон, опаляя огненными брызгами реальность, потянулись жадными ртами сполохи огня. Сквозь пламенеющий туман донеслись до него тревожные слова «э-э-э, парень, не вздумай, слышишь?», но пелену не развеяли, нехотя уступив его разум тьме…

И тут же Дикарь очнулся от собственного стона. Точнее, ему только показалось, что прошло от силы несколько минут. Он по-прежнему лежал на боку. Когда он открыл глаза, в разбитое окно заглядывал рассвет. Падающее серое небо несло сонмище клубящихся туч куда-то за горизонт. Внизу простирался безбрежный морской простор, забитый пенными барханами. Свежий ветер студил лицо.

– Все, парень, – услышал он голос Киры. – Это был последний шов. Потерпи немного.

Дикарь дернулся, пытаясь сесть. Его мягко, но твердо остановили.

– Будешь дергаться, задену что-нибудь не то! Потерпи. Ты вообще уникальный. Ты это знаешь?

Дикарь только вздохнул в ответ, снова делая попытку приподняться.

– Вот нетерпеливый. Теперь можно.

Кира бормотала что-то относительно феноменальных способностей, помогая натягивать через голову футболку, а потом вдевая его руки в рукава куртки. Окончательно Дикарь успокоился, только сев и прислонившись спиной к стене.

Над костром, подвешенный на стальном треножнике, покачивался котелок. Обожженные выпуклые бока лизал огонь. Ноздри приятно щекотал аромат, исходящий от варева. Рот мгновенно наполнился слюной. Дикарь попытался вспомнить, когда он в последний раз ел и не смог. Память не сдавалась, не желая отвечать даже на такой безобидный вопрос.

Девушка расстегнула молнию на черной толстовке, колдуя над котелком.

– Не бог весть что, – словно оправдываясь, сказала она. Обмотав руку тряпкой, она сняла котелок с огня и пристроила среди камней. – Тушенка. Все, что было. Тебе обязательно нужно поесть, – твердо добавила она, как будто он сопротивлялся. – Ты больше суток был без сознания. Я не стала тебя будить.

Не прерываясь ни на секунду, Кира выудила откуда-то пару металлических мисок и ложкой принялась черпать из котелка аппетитно пахнущее варево.

– Никогда, слышишь? Никогда я не видела, чтобы так быстро заживали раны. А уж этого добра я навидалась, можешь мне поверить. Это какое-то чудо. Края сошлись, как будто уже месяц прошел – только красные линии остались. Я швы еще вчера сняла. Иначе вообще бы сегодня не вытащила. Все заросло. Я только антисептиком мазала – на всякий случай. Чудо чудом, а предосторожность не помешает. Слава Че! Я думала, столько времени пройдет, прежде чем ты оклемаешься. И ошиблась, представляешь?

– Это радует, – сказал он, только чтобы прервать словесный поток.

– Конечно, радует! – подхватила она. – Потому что нам тут засиживаться долго нельзя.

Дикарь вопросительно посмотрел на девушку, принимая из ее рук горячую миску с воткнутой в наваристый суп ложкой. Однако на этот раз словоохотливая девчонка промолчала. Он поерзал, основательно устраиваясь на матрасе. Дайвер не спешил задавать наводящих вопросов. Первой не выдержала Кира.

– Видишь ли, – сказала она, садясь на топчан, стоявший у стены. – Я думаю, что у нас и того дня, что мы здесь отдыхали, не было в запасе. Потому что тебе тоже не поздоровится.

Она замолчала. Дикарь подул на полную ложку, прежде чем поднести ее ко рту. Горячие разваренные куски тушенки, скользнув в пищевод, согрели его.

– Вкусно. И соли достаточно, – вырвалось у него. В ответ Кира метнула на него полный страстной признательности взгляд.

Обжигаясь, раненый отправлял в рот ложку за ложкой, наслаждаясь энергией, заполняющей его. Молчание длилось. Занятый едой, Дикарь не спешил форсировать события. Хотя по всему было видно, что девушке не терпелось все рассказать. Она порывисто вздыхала, покусывала губы, бросая на него короткие, полные нетерпения взгляды.

– Слушаю, – наконец, смилостивился он.

И тут же ее прорвало. Короткий рассказ дался ей с трудом. Особенно, когда коснулся несостоявшейся брачной ночи. Девушка запиналась, подыскивая слова, отвергая те, которые, как ей казалось, искажали смысл. Она мучительно долго подбирала название для пыточного устройства, стоявшего в комнате без окон, пока у Дикаря не сорвалось с губ первое, пришедшее на ум слово.

– Дыба, – подсказал он и Кира одобрительно посмотрела на него.

Мужчина видел, как волновалась девчонка, как тряслись у нее губы и полнились слезами глаза. Он не понял, каким боком во всем замешан некто Чегевара, чье имя она постоянно упоминала, а уточнять не стал. Слов было много. Их было слишком много – этих слов. А между тем, наступивший день разогнал тучи, допуская к морщинистому телу моря ласковые лучи солнца.

Дикарь не знал, как называлось чувство, заставляющее его выслушивать грустный рассказ. Может, оно называлось жалостью, а может, сочувствием. В той новой истории, которая началась на борту яхты, отсутствовали цели и задачи. Память не потрудилась оставить ему в качестве ориентиров принципы, ведущие по жизни. В голове оставалась куча нужных вещей – вроде той, что помогла ему влет определить марку наставленного на него ствола. Но, наверняка, были и ненужные вещи. Как та, что заставляла его слушать девчонку, не перебивая, спокойно воспринимая это обобщение – «мы». Наоборот, хаос в сознании, взбаламученный вопросами без ответов, оседал на дно и у кристально чистого будущего вдруг обозначился смысл.

– Короче, я тут прибрала, чтобы следов не осталось… Там, у матраса, берцы, посмотри, вроде твой размер. Нам нужно уходить, – тихо подытожила рассказ черноволосая девушка, не отрывая от спасителя полного невысказанной мольбы взгляда.

Кира произнесла фразу утвердительно, но он почувствовал, как она напряглась. Как замерла, заранее прикрывшись как броней опущенными углами рта и вздернутыми плечами от печального итога прокрученного в голове диалога. Его слов: «Нам? С какой стати? Никаких «нам» не существует». И своего печального ответа: «Как знаешь».

– Согласен, – сказал Дикарь, пытаясь отлепить непослушное тело от стены. – Нам нужно уходить.

Настроившись принять очередной удар судьбы, девушка оказалась не готова к щедрому подарку. Она вспыхнула, как маков цвет, озаренная таким светом радости, что мужчине стало не по себе. Кем его – измученного, с трудом восстанавливающего силы – считает черноволосая? Защитником? Пусть далек он от соответствия этому высокому званию, но постарается приложить все силы, чтобы оправдать надежду этого доверчивого существа. Наверняка, добрый поступок зачтется ему на том свете. В том случае, конечно, если здесь и сейчас – еще этот свет.

Дикарь обулся. Пошевелив пальцами ног, с удивлением понял, что ботинки подходят ему по размеру. Он поднялся, пережидая приступ острой боли, постоял, держась рукой за стену, впервые оценивая себя в полный рост. На нем красовалась вполне приличная армейская куртка, штаны защитного цвета, подобранные чудесным образом.

– Где оружие, Кира? – спросил он, оторвавшись от разглядывания собственного обмундирования.

– Сейчас.

Девушка порхала, укладывая в рюкзак зажигалки, фонарь, нож, веревку, лекарства и кое-что по мелочам. Потом она исчезла и возникла прямо перед ним, протягивая старенький «макаров». Дикарь взял оружие, привычно передернул затвор, с удовлетворением отметив, что пистолет недавно разбирали и смазывали.

– Сама? – не отрывая глаз от ствола, чья тяжесть разом прибавила ему сил, спросил дайвер.

– Ага, – довольно усмехнулась она. – Пока ты отдыхал.

Он хмыкнул. Убрал пистолет за пояс, бросил запасной магазин в карман и двинулся вдоль стены, за которой терпеливо дожидался путников сумрак, к дверному проему. Спину нещадно тянуло, словно вся кожа, сколько ее было, собралась в складку где-то в районе лопаток. Однако режущая боль, без которой он себя не помнил, отступила. Мужчина остановился у сгнившего косяка и обернулся. Девушка стояла посреди комнаты и смотрела на него полным восхищения взглядом. Потом она вздохнула и накинула ремень от рюкзака на плечо. Дикарь потянулся за вторым, но Кира упрямо качнула головой.

– Даже не думай, – безапелляционным тоном подтвердила она серьезность своих намерений. – Два рюкзака я еще донесу. А вот тебя – вряд ли.

– Куда идти, ты знаешь? – Он спорить не стал.

– Нам нужно пересидеть. Пока суть да дело. Отведу тебя.

– Нас.

– Ну да. Нас. Знаю я одно надежное место. Не век же они будут тут меня искать. У них там урожай, скотина… Пройдет время, все успокоится. Ты пока сил наберешься. А там – думать будем.

Он согласно кивнул.

– Можешь облокотиться на меня, если совсем плохо станет. Я сильная. Я выдержу.

– Веди уж, силачка, – усмехнулся Дикарь. – Надеюсь, место надежное.

– И я тоже надеюсь, – почти неслышно буркнула она.

Он нырнул в сырую темноту следом за девушкой. Когда глаза привыкли, дайвер разглядел лестницу многоэтажного дома, уходящую наверх. Внизу все было затоплено. Серая муть колыхалась. Накатывающие волны затапливали ступени и отступали, обнажая покрытый черной слизью бетон. Прямо по курсу темнела шахта грузового лифта. С потолка, теряющегося в непроглядной тьме, свешивались стальные канаты. Между ними, на уровне межэтажного перекрытия дрожали от порывов ветра многослойные паучьи сети. В белесых нитях лениво вздувалось что-то живое. Дикарь не заметил, как сам собой в его руку прыгнул пистолет.

– Нет-нет, – тихо сказа Кира. – Не трогай ее. Она безобидная. Если в нее не стрелять, конечно.

Невзирая на успокаивающие слова, Дикарь не спешил убирать оружие. Он думал, что придется подниматься и заранее прикидывал, как сэкономить силы. Однако, вопреки предположению, наверх они не пошли. Слева от шахты лифта в углу обозначилась стальная, перекосившаяся, в ржавых пятнах коррозии дверь. От толчка она распахнулась, задев углом бетон. Кира остановилась на пороге, достала из рюкзака фонарь и включила его, обозначив петляющую среди мусора дорожку.

– Все будет хорошо, – обнадеживающе сказала она, прежде чем шагнуть в заваленный хламом коридор.

И в то же мгновение, словно в противовес ободряющим словам, вдалеке послышался едва различимый шум мотора.

9

В древней Японии на потребу публике, жаждущей зрелищ, от которых стыла кровь, враги императора приговаривались к пытке, которая называлась «человек-свинья». Осужденному отрубали руки и ноги, ослепляли, вырезали язык и бросали в хлев, как правило, к свиньям, где лишенного зрения и речи, изувеченного человека ждала мучительная смерть.

Лодка прошелестела днищем по песку и прочно увязла в грязи. Далекое солнце выкатилось из-за горизонта, освещая остров – будущую могилу для пяти штрафников. Развалины старинного сооружения, маячившего на пригорке, только усиливали ассоциации со склепом.

Михась подвинулся на сидении, в такт его движению коротко звякнула цепочка на наручниках. Остров ждал. Похоронивший в развалинах не одну заблудшую душу, он ухмылялся, щеря распахнутую пасть разрушенной крепостной стены, полную дыр, оставшихся от бойниц. В предрассветном тумане блестела влага на старинной кладке, среди зарослей лиан, занавесивших обломки некогда грозной крепости.

– Прибыли, смертнички, – усмехнулся Симон, старший из охранников.

«Не дождешься», – скорее смерти, чем бойцу бросил последний вызов Михась. И в то мгновенье, когда ноги седовласого охранника, первым соскочившего на берег, коснулись земли, сжатая пружина распрямилась и выбросила штрафника за борт. Невысокий боец не успел оглянуться, как шею его перехватила стальная удавка. Цепью, стягивающей наручники, Михась захлестнул горло противника и развернулся, прикрываясь охранником. Его, пятившегося по берегу, провожали темные точки автоматных стволов.

– Не дури, Михась, – спокойно сказал Симон. – Отпусти Велюру. Тебе никуда не деться отсюда.

– Я так не думаю, – прошипел смертник, удерживая почти на весу хрипящего от боли бойца. – Выходите из лодки.

– Хорошо, мужик. А дальше-то что будешь делать?

– Все из лодки! – крикнул Михась. – Я сказал!

– Спокойно, не суетись. – Симон вскинул автоматный ствол. – Давайте, штрафники, высаживайтесь. Кто первым дернется – получит пулю в лоб. Досрочно.

У Михася блеснула надежда, что кто-нибудь из четверых, невзирая на предупреждение, бросится на охрану. Поднявшаяся буча могла закончиться чем угодно. Но призрачная надежда умерла, попираемая ногами неудачников, безропотно ссыпавшихся на берег.

– Все на колени, руки за голову! – рявкнул Симон, перехватывая инициативу. И, прежде чем Михась успел возразить, четверо обреченных выполнили приказ, погрузив колени в мокрый песок.

– Э! Симон! Хорош командовать. Тут есть один командир! Это я, – зло сорвался Михась.

Для подтверждения серьезности намерений он усилил хватку. Седовласый хрипел, царапая ногтями стальной ошейник. На его поясе болталась кобура, но нечего было и думать о том, чтобы завладеть оружием. Стоило дать слабину и открыться – риск поймать пулю головой увеличивался стократ. Слишком хорошо знал Михась, каким отменным стрелком был Симон.

– Я убью его! Теперь бросайте оружие! – приказал Михась. Он старался агрессивным тоном, на который только был способен, придать себе сил. Он отлично понимал, что охранники вряд ли пойдут на это. Симон с легкостью пожертвует одним из своих людей, если возникнет реальная угроза для жизни. И тем, что Михась еще был жив, он был обязан тому, что начальник пока не отнесся к происшедшему серьезно.

– Бросайте оружие, мать вашу! – крикнул Михась, с досадой отмечая, как кривая ухмылка перекосила лицо Симона, и так рябого, страшного, с выступающими надбровными дугами, под которыми прятался хитрый взгляд.

– Ты загнул, мужик. На что ты надеешься? С острова хода нет.

– Не переживай за меня. За себя переживай. Пошли все на хрен из лодки!

– Ага. Помечтай.

– Решил дружком пожертвовать? – злорадно усмехнулся Михась. Охранник в его руках задыхался. Его лицо посинело, на губах выступила кровь.

– Все под небом ходим.

– К черту! Тащи ключи от наручников!

– Угомонись, сынок. Ты знаешь правила. У меня нет ключей. Они лежат вон под тем камнем у стены.

– Ублюдки. Вы все ублюдки. Ладно, хоть оружие у нас будет. А то хороши правила – с голыми руками на острове…

– Зачем тебе оружие, Михась? – добродушно спросил Симон. – Когда на тебя такая махина надвигается? – он замолчал, устремив беспокойный взгляд куда-то за спину Михася.

Штрафник не оглянулся. Он только едва повернул голову, попавшись на старую как мир уловку. Но Симону этого оказалось достаточно. Автомат в его руках дернулся и плюнул огнем. Голова у Михася запрокинулась. Сквозная пуля, с фонтаном крови выходя из правого виска, разворотила ему полчерепа и вынесла ошметки мозга.

Тело Михася еще дергалось на песке, рядом кашлял охранник, пытаясь втянуть в легкие спасительный глоток воздуха, когда Симон по-хозяйски ступил на берег. Он повел оружием из стороны в сторону, пересчитывая автоматным стволом стоявших на коленях штрафников.

– Ну что, смертнички, – невозмутимо сказал он. – Повеселились и хватит. Правила прежние. Тот, кто дойдет до северной части острова – выживет. Грифон слово держит. Прощайте.

Он отступал, держа на мушке обреченных на смерть людей, пока не занял свое место в лодке харкающий кровью охранник. Один из бойцов толкнул судно от берега – без груза оно легко скользнуло по мелководью. Симон, с ходу перепрыгнув через борт, негромко скомандовал «полный вперед». Мотор завелся, лодка развернулась и понеслась в открытое море. Никто из охранников так ни разу и не обернулся в сторону безмолвных пленников острова.

Первым поднялся худощавый парень. Копна светлых, кудрявых волос, убранных в хвост, растрепалась. Пряди упали на выпуклый, покрытый испариной лоб, закрывая глаза. В морской дали, увлекая за собой пенный след, неслась к горизонту лодка. Поднималось солнце, согревая лучами утонувший в развалинах остров. Парень поднял голову: в ослепительном небесном океане таяли белые барханы легких облаков. Быть может, это зрелище единственное, которое предстоит забрать в могилу. В качестве багажа – того самого, чем предстоит любоваться, прожигая вечность.

– Как ты, Димон? – спросил невысокий коротконогий парень в камуфляже. Его нижняя челюсть была так далеко выдвинута вперед, что казалось, он дурачится. Он поднялся, стряхивая с колен мокрый песок.

Светловолосый уныло улыбнулся, опуская голову.

– Держусь, – после паузы отозвался он и так глубоко вздохнул, словно этот вздох был последним в его жизни.

– Димон, это, – крепыш потянулся к нему и добавил тихо, чтобы никто не слышал: – Вдвоем вроде как больше шансов.

– Думаешь, они есть – эти шансы? – против воли Димон улыбнулся. Странное дело – собственная вымученная улыбка едва не выжала из него слезы.

– Надежда есть, – хмыкнул крепыш.

– Мне бы твою уверенность, Русел.

– Днем раньше, днем позже, – по широкоскулому, добродушному лицу Русела поползла улыбка.

– Лучше полувеком позже, оптимист. Я бы согласился, – бросил светловолосый.

– Раньше думать надо было, – встрял в разговор Кучер, накаченный, крепкий, с черными длинными волосами, падающими на лицо. Он поднялся, смачно сплюнул под ноги и пошел к крепостной стене, туда, где под камнем предполагались ключи от наручников.

– Чья бы корова, – проворчал Русел, прожигая спину парня в короткой куртке взглядом, полным ненависти. – Идея-то твоя была.

Но Кучер не оглянулся. Он шел – уверенный, широкоплечий – по пути с шумом откидывая камни, попавшие под ноги.

– Умник, – выдавил ему вслед крепыш.

– Что теперь об этом? – вздохнул Димон. – Пойдем. С него станется потом закинуть ключ к чертям собачьим.

Русел кивнул и поспешил следом за Кучером.

Димон постоял, провожая глазами товарища. Потом повернулся к коротко стриженому парню, почти мальчишке, по-прежнему стоящему на коленях. На высоком лбу, у корней волос блестели капли пота, тонкие губы дрожали, пытаясь протолкнуть слова.

– Хватит страдать, Бодя. Пошли. – Димон пнул песок, поднимая облако пыли.

– Я говорил. С самого начала говорил, – тихий шепот вплелся в шорох оседающего песка. – Предупреждал…

– Заткнись.

– Не надо было брать… Говорил. Кучер заставил… Меня. Вы все меня заставили! Я не виноват! – его крик с надрывным хрипом вырвался из легких. – Вы! Подставили меня! За что я должен умирать?! Я был против с самого начала!!!

– Заткнись!

– Грифон! – Бодя запрокинул голову в небо и завыл. – Я не виноват! Меня подставили! Прости!

– Бодя, какого хрена? Теперь?

Но парень его не слушал. Он рыдал, прижимая к лицу руки.

– Ну же, Бодя, успокойся. Может, не все так плохо…

– Вы говорили: возьмем все, свалим на континент, никто не узнает, – сквозь рыдания доносились слова. – Хватит денег до конца дней… Хрен кто найдет…

– Возьми себя в руки!

– Грифо-о-он!

Парень опять завыл и Димон мысленно махнул рукой.

– Ладно, как знаешь, – устало сказал он. – Ключ оставлю на камне. Бывай.

Светловолосый развернулся и пошел к стене, оставляя за спиной плач и причитания. Он видел, с каким наслаждением Кучер потирает освобожденные от наручников руки. Возникла короткая перепалка и блеснувший на солнце металл полетел в сторону Русела, ловко подхватившего ключ на лету.

– Каждый сам за себя, – процедил сквозь зубы Кучер. Он свернул наручники и убрал в карман куртки. – Прощайте, мальчики.

Едва сдержавшись, чтобы не ударить широкоскулое лицо Русела, Кучер двинулся вдоль стены, пытаясь развалинами отгородиться от слюнтяев, загубивших дело. Будь его воля, а точнее, будь оружие хотя бы с двумя обоймами, хрен бы он позволил провожать его такими взглядами. Пара выстрелов в упор положили бы этому конец. «Кто виноват?». Кучер точно знал ответ на этот вопрос. Виноватый остается лежать в луже собственной крови, с дыркой в башке, нелепо дергая ногами.

Кучер шел, зная, что его спину сверлят как минимум две пары глаз. На Бодю можно не рассчитывать – его всхлипы далеко разносятся по острову. Он всегда был слабаком. Его вообще чрезвычайно просто оказалось заставить пойти на дело. Хотя – вот парадокс – первое впечатление от знакомства было прямо противоположное. Казалось, крепкий парнишка с упрямым взглядом – тихий омут, в котором водятся черти. А на поверку оказалось, там нет и мелких рыбешек. Одна муть. И вся кажущаяся крутотень треснула, как скорлупа на недоваренном яйце, выпуская наружу мягкое беззащитное нутро.

Идея сбежать с деньгами Грифона, подставив под удар другую группу, принадлежала ему, Кучеру. Таким удачным виделся расклад – воспользоваться возникшей перестрелкой при передаче денег и свалить. Пойди потом, докажи, где концы. Но Грифон доказал. И доходчиво, сука, доказал. Кучер был уверен, что Шелупонь мертва! Он сам выстрелил ей прямо в сердце. Но девчонка выжила. И рассказала много чего интересного. Достаточно, чтобы нащупать слабое звено. То самое, что сейчас размазывало сопли по лицу. Михась – тот был мужик. Только вся эта бравада с захватом заложника смотрелась полной безнадегой. Так хоть бы Велюру с собой захватил – и на это духу не хватило.

Кучер точно знал, на чьей стороне удача. Это три придурка, оставшиеся за спиной, пусть считают себя неудачниками. Он – счастливчик. Живой, невредимый. В его лицо дует свежий ветер, а ноги попирают булыжную мостовую. А мог валяться с пулей в башке – в лучшем случае. О худшем думать – фантазии не хватит. От подопытного кролика в лаборатории Хирурга, с той хренью внутри, от которой заживо гнило тело и лопались глаза, в то время как ты с блаженной улыбкой начинал жрать самого себя. До принудительных забросов в затопленный город – вот где настоящее веселье – на потребу тварям и людям, уже мало чем отличающихся от монстров.

А остров? Пусть будет остров. Страшных слухов ходило о нем будь здоров. Говорили, что живым отсюда никто не возвращался, да и мертвым – лишь иногда и то расчлененным на запчасти. Ничего, Кучер разберется. Плохо, что из оружия – одни наручники с цепью. Но он воспользуется методом покойного Михася, будет рвать монстров на куски, вгрызаясь, как зверь, зубами в горло. Он выживет. А о смерти пусть думают неудачники.

Кучер шел вдоль развалин. С одной стороны тянулись дома, с другой стена. Порой он останавливался, прислушиваясь к звукам, что нес ветер. Он не собирался пересекать остров. Правила – для других. У него собственные представления о том, что нужно делать. Для начала следовало найти убежище. На острове была цивилизация, значит, реально найти хоть что-то, способное послужить в качестве оружия. Да и голодать он здесь не собирался! Рядом море – и поэтому смастерить нечто вроде удочки тоже остается приоритетной задачей. Не могли же псы Грифона все просеять сквозь сито?

Пыльная поземка неслась по мостовой, обрываясь в зарослях густой листвы. У поворота кирпичная кладка обвалилась и в образовавшейся дыре светилось открытое пространство.

Осторожно, боясь поскользнуться на отполированных ветром и дождями камнях, Кучер заглянул в провал. На большой площади затеяла чехарду светотень. Между рядами ярких прямоугольных бойниц, в которые заглядывало солнце, пролегали четкие границы темноты. Свистел ветер, выбивая из щелей между камнями остатки песка. На стенах ютилась жухлая трава, а выше пустили корни молодые деревья.

Пустота обнадеживала. Присмотревшись, Кучер нигде не заметил продуктов жизнедеятельности хищников. Кроме того, по углам не валялись и обглоданные человеческие кости. Мостовая, если не считать жалких пучков травы, выглядела девственно пустой.

Пугало безмолвие. Такое, что если бы не ветер, можно было съехать с катушек. Не кричали птицы, не жужжали насекомые. Даже у Кучера, как он ни храбрился, похолодело на сердце. Слева от него возвышалось сооружение, уцелевшее на уровне второго этажа. Туда он и рассчитывал забраться, справедливо рассудив, что большинству хищников путь наверх заказан. У него есть время до темноты, чтобы оглядеться – и вот за такой подарок следует сказать спасибо Грифону.

Вдоль стены, пытаясь до времени оставаться в тени, Кучер и двинулся, готовый в любой момент броситься назад. Стояла тишина. Только по-прежнему дул ветер, как последний скряга, пересыпавший кучи песка с места на место.

Кучер остановился, придирчиво осматривая каждый закуток. Если он хотел добраться до разрушенного здания – следовало решаться на короткий бросок по открытой местности. Перспектива не радовала. Парню виделись десятки кровожадных глаз, следящих за ним из укрытий. Однако выхода не было. Если он хочет определиться с ночлегом, следовало рискнуть. Это было последней осмысленной фразой, что оформилась в его голове.

Кучер рванулся с места, рассчитывая быстро одолеть открытое пространство, а потом подтянуться и, ухватившись за выступ, в два приема оказаться на втором этаже. Но даже если бы он так не торопился, конец его ждал один.

Как только он оторвался от стены, мир мгновенно потерял краски. Картинка застыла, от всех многочисленных оттенков остались лишь два цвета – белый и черный. Его нога угодила в ослепительный прямоугольник. Воздух всколыхнулся и столб света стал подниматься. Словно белая краска залила ботинок и ногу до колена, закрасив тени. Кучер хотел поставить ногу на мостовую, но, к своему ужасу, осознал, что земной поверхности нет. Его ботинок падал в пустоту. Парень потерял равновесие, споткнулся и кубарем полетел туда, где нет теней. Темнота позади него задрожала, неохотно выпуская тело из тесных объятий.

Белый свет пульсировал… или это только казалось ему, потерявшему голову от страха. Падая, парень успел удивиться той необычной легкости, которую ощущало его тело, летящее в пропасть. И только дернув рукой, осознал, что ее нет. Вся левая половина оказалась разрублена пополам. Липкий ветер хлестнул его по лицу, забивая ноздри клейкой массой. Кучер открыл рот и крикнул, что есть силы. И этот хриплый вой напомнил отчаяние хищника, из пасти которого вырвали обещанную жертву. Рот его заполнила солоноватая жидкость и он захлебнулся, отчаянно пытаясь выплюнуть, выбить из горла то, что затрудняло дыхание.

Белый ветер смешался с темнотой, расплывающейся чернильным пятном. И вихрь ворвался в Кучера, опалив огненным дыханием его плоть, испарив хлынувшую фонтаном кровь, разметав в пространстве куски его кожи.

Но Кучер уже ничего не чувствовал. Части его тела кружились в воздухе, соединяясь с небытием…

Хриплый крик пронесся по острову, заставив Димона вздрогнуть. Он поднял голову, пытаясь определить источник звука и едва не упал. Споткнувшись на ровном месте, он пробежал по песку, согнувшись в три погибели.

– Под ноги смотри, – сорвался на товарища по несчастью Русел. – Что-то мне это не нра…

– Это единственное, что тебе не нра? – огрызнулся в ответ Димон.

– Сдается мне, на одного из нас стало меньше, – уже миролюбивей сказал крепыш.

– Думаешь? А мне показалось, зверь завыл.

– Ты был прав. В смысле – когда решил пойти вдоль берега. В случае чего, можно и в море сигануть.

– Ага. Если именно там нас и не поджидают кровожадные твари. Знаешь, начиная с небольших таких рыбешек, объедающих мясо до кости.

– Слушай, заткнись, а?

– Вот, что надо было говорить, когда Кучер предложил всю эту бодягу.

– Чего сто раз повторять! Димон, слышь, я думаю: а может, надо сидеть, как Бодя, и не дергаться? Там вроде бы безопасно.

– Много мы с тобой знаем, где безопасно. Скоро ночь…

– Скоро! Ну, ты загнул.

– Когда-нибудь настанет. Вот тогда заварушка и начнется. Может быть.

– До ночи мы до северного края как-нибудь доберемся. Тут идти всего ничего. Напрямик час, может, два. Знаю я этот остров. Мне Михалыч рассказывал.

– Никто тут не был. И рассказывать некому. Хорош заливать.

– Михалыч его на яхте обходил! Чего мне врать?

Светило солнце. До тошноты ласково набегали на пологий берег волны, лизали песок и спешили убраться назад в море. Оседала пена, согретая солнечными лучами. Умирать не хотелось. Как будто, если бы стояла плохая погода, он скорее согласился бы распрощаться с жизнью! Димон шел по берегу, стараясь держаться подальше от воды. Внутри все окаменело. Тупая покорность вела его дальше. Хотя больше всего ему хотелось опуститься на песок и бесконечно долго, пока хватит сил, смотреть вдаль, задерживая взгляд на белых барашках, бороздивших морской простор. Одно только воспоминание о том, что так уже поступил Бодя, ставило крест на его желании.

Они остановились одновременно, тупо глядя перед собой. Впереди, прерывая их путь, в берег врезалась огромная бухта с пологими краями.

– Нехилая лагуна, – тоскливо отметил Русел. – Обходить будем или по мелководью махнем?

– Я в воду лезть не хочу.

– Я тоже. Пошли вокруг?

– Попробуем.

Штрафники двинулись правее, обходя бухту с изумрудной водой. Потом невысокий холм скрыл низкое солнце и вдающаяся в берег морская полоса сменила праздничный цвет на блеклый серый.

– Ты видишь? – полузадушено спросил Русел.

Но Димон без уточнений напрягал зрение, чтобы разглядеть то, что блестело прямо по курсу. С великой осторожностью он сделал десяток шагов. Абсолютно гладкая, отполированная до такой степени, что можно было разглядеть собственное отражение, путь преграждала стеклянная поверхность.

– Думаешь, спеклось от высокой температуры? – почему-то шепотом спросил Русел.

– Хрен его знает, от чего тут все спеклось, – процедил сквозь зубы светловолосый. – Но я туда не пойду.

– Что предлагаешь?

– По мелководью. На другой берег. Там, где светлее.

Димон повернулся и пошел назад. На его плечи обрушилась такая усталость, от которой с трудом передвигались ноги. Вся эта череда – и берег, и бухта, и стекло – вдруг показались ему едиными частями смертельного лабиринта. В котором не метались, нет! Четко брели в строго заданном направлении две жалкие, загнанные крысы.

Ему стало жаль себя до головной боли. И если бы так уже не сделал Бодя, пожалуй, он бы сдался. Вот сейчас рухнул бы на колени и завыл. Пройдет немного времени – будет также ослепительно синеть небо, так же неустанно катиться по небосклону это гребанное солнце. И так же равнодушно набежит волна, выбросив на берег его израненное, мертвое тело. Подобная банальность, наверняка продуманная перед смертью тысячами людей, пробила Димона на слезы. Горячие, они потекли по лицу, пачкая предательской влагой щеки. Он наклонился, якобы для того, чтобы разглядеть что-то под ногами и вытер лицо.

– Кто первый? – спросил Русел, прищурив глаза.

Димон, не слушая его, ступил в яркую, колышущуюся рябь. Он брел, оставляя в мокром песке раны, которые спешили затянуть набегавшие волны. Светловолосый не слышал, как пронзительно закричал Русел, и не видел, как недалеко в море лопнул гигантский пузырь, выбросивший из глубины группера – огромного, не меньше трех метров длинной. Рыбина всплыла кверху брюхом. Ее бугристая кожа лопалась, плавники били по воде, поднимая тучи брызг. Димон шел, окруженный безмолвием, затишьем перед бурей.

В море вспухла гигантская волна, поднялась сплошной стеной и двинулась к берегу, неся на себе мертвого группера и еще добрую сотню морских обитателей. Всей силой она обрушилась на бухту, погребая под собой Димона. Он заметил смерть в последний момент и принял ее почти спокойно. Накрытый толщей он еще барахтался некоторое время, тщетно пытаясь выбраться. Но вода прибывала, давила сверху с такой силой, что у парня хрустнули кости. Его тащило по дну как куклу, ломая конечности. Прямо на него, подминая под себя человека, рухнул труп группера. Легкие у Димона сжались от недостатка кислорода, и он открыл рот, выпуская пузырьки воздуха. И тут же внутрь его изуродованного тела хлынула вода.

Русел не знал, как погиб друг. Как только земля дрогнула, он закричал и бросился назад. Там его и настигла волна, в паре десятков метров от бухты. Сбила с ног и потащила по берегу вплоть до стеклянного озера. Крепыш отдался на волю стихии и до последнего не дышал, надеясь, что вода отступит. Но надежда умерла, когда с силой летящей по автостраде груженой фуры его впечатало в стекло, ломая кости и череп.

Потом, когда все стихло, труп штрафника еще долго носили волны, пока не выбросили в бухту…

Бодя поднялся и прислушался. Ему послышался далекий крик и шум прибоя. Прошло время, но стояла тишина. Он отшвырнул наручники в кусты и пошел по мостовой.

– Суки, вы все. Гады! Сволочи!

Он начал с цензурных ругательств, постепенно переходя на мат. Ноги несли его вглубь острова. Он все убыстрял шаги, перемежая их сначала отборным, а потом несвязным матом. Его хватило ненадолго – вскоре Бодя не выдержал и побежал, не обращая внимания ни на что. Его не покоробило пыльное облако, поднявшееся и закрутившееся в спираль, не удивили глубокие трещины в земной коре, повторявшие его путь, не поразили безлистые деревья, голыми сучьями указывающие куда-то на север.

Бодя бежал долго и плевать хотел на безмолвие и пустоту. Он остановился лишь в конце пути, оказавшись на северной точке острова. Только немного отклонился от направления – слева вдавалась в небо вышка, огороженная столбами.

– Я дошел! – крикнул он. – Слышишь, сволочь, я дошел!

На сухих, потрескавшихся губах, выступили капли крови. Парень слизнул их, словно они были водой, утоляющей жажду. Дыхание постепенно восстанавливалось. Он медленно подходил к вышке, сияя, как надраенный медный чайник. До намеченной точки оставалось всего ничего, когда земной пласт двинулся по кругу, молниеносно срезав парню ногу выше колена. Еще не понимая, что происходит, Бодя рухнул на колено в лужу собственной крови. Он не сыпал проклятиями. Даваясь криком от невыносимой боли, он полз, оставляя за собой кровавую дорожку. Парень приближался к вышке, пытаясь зажать рану, до последнего цепляясь за жизнь.

Кровь ручьем лилась из открытой раны. Столбы приближались медленно. Более того, парню показалось, что они стали отдаляться. Он бросил тело в последний раз и вышка, вместе с берегом и морем полетели куда-то вдаль, оставляя его в том месте, где не было света. И боли.

* * *

Грифон оторвался от мониторов и крутанулся в кресле, с ожиданием глядя на убеленного сединами Палыча. Тот не заставил себя долго просить.

– На этот раз сработано четко. Теперь, когда устранены погрешности, яснее видны результаты. Резонатор действует безотказно. Только в последнем случае мы видим, что мощности не хватило. И это тем более странно, что она рассчитана была на гораздо больший радиус воздействия…

– Результаты мне на стол, – жестко перебил его Грифон. – Кроме того, Иосиф Павлович, мне порядком надоело слышать это слово.

– Какое? – не понял Палыч.

– «Странно» – вот какое слово. Я хочу, чтобы все было предсказуемо. И прогнозируемо. И если это погрешности – то в пределах допустимого. Иначе, Палыч, – он подался вперед и заглянул худощавому доктору в глаза, – в следующий раз мы с вами окажемся на том острове. А здесь будут сидеть спецы. Там найдутся умные головы, поверьте мне, чтобы убрать странности.

Наркобарон поднялся и вышел на палубу, по пути подозвав рукой кстати подвернувшегося Дерибаса.

Грифон остановился возле борта, с наслаждением вдыхая морской воздух.

– Что? – спросил он.

– Сведения подтвердились. – Крепкий, высокий, со шрамами, чертившими щеки и лоб, Дери-бас застыл рядом с шефом. – Хаммер в затонувшем городе. Наш человек видел его. Хотя, как утверждают рыбаки на «Санта Клаусе», они высадили его на острове. Но там Хаммер не объявился. Как он попал в город, я не знаю. Но в данный момент его местонахождение известно.

– Хорошо. Снимок всем раздали?

– Так точно. Операцию начинаем по плану.

Грифон кивнул.

– Смотри. Чтобы на этот раз все было чисто. Он ранен, без оружия. Значит, достойного сопротивления оказать не сможет. На данный момент шесть трупов – перебор.

Он помолчал, давая возможность старому служаке оценить серьезность заявления.

– Ладно, иди, – наконец, сказал Грифон. Но как только Дерибас повернулся, наркобарон окликнул его. – Кстати, покажи снимок.

На фото весьма сомнительного качества, исподлобья смотрел высокий скуластый мужчина с тонким шрамом между бровей.

10

В могущественном и одном из самых древних государстве Индокитая Сиаме один из королей сам придумал казнь. Осужденного привязывали за руки обнаженного и выставляли на площади, полной народа. Палач в течение долгого времени отрезал от преступника части тела и заставлял того есть собственное мясо.

Огромная площадь бывшего производственного помещения, накрытого куполом, оказалась залитой водой. Между сваями, удерживающими потолок, сохранились стекла. Хрупкость конструкции подчеркивали трещины, змеившиеся по куполу. В рукотворном озере сверкали осколки солнца. Ветер морщил совершенную гладь воды, собираясь в складки возле мусорных завалов, оплывающих гнильем.

Стоя на пороге, Дикарь с беспокойством заметил гибкие тела жгучих каракатиц, снующих по дну.

– Там опасно, – бросил он через плечо, всерьез рассматривая возможность перебраться на тот берег по подоконнику.

Кира остудила его порыв.

– Не просто опасно. Смертельно, дайвер, – приглушенно сказала она. – Их там сотни, если не тысячи. Несмотря на то, что там по колено, и до середины добежать не успеем.

– Другой путь есть?

– Есть, – вяло протянула она.

– Веди.

– Веди, – передразнила девушка. – Сам на ногах еле держится, а туда же.

– Я справлюсь. Мне лучше, – невесело усмехнулся Дикарь. И после паузы добавил чуть слышно: – И постараюсь вытащить нас.

Но девчонка услышала. Мгновенно обернувшись, она ухватилась за его слова, как за спасательный круг. Тот самый, что послужит залогом успеха при смертельно опасном переходе в надежное место. В огромных восторженных глазах тонули солнечные блики.

Их взгляды встретились. Вдруг перестало иметь значение все – и утопающий в Океане город, и смертельно опасный переход, и раны. Не отрывая от девушки взгляда, Дикарь не уставал удивляться избирательности собственной памяти. Железобетонная плита, за которой скрывалась его сущность, периодически давала трещины. И оттуда вываливались различные знания. Вроде определения марок оружия и информации о повадках жгучих каракатиц, что ползали по дну водоема. Однако стоило ему сделать запрос о том, смотрела ли когда-нибудь на него женщина таким умопомрачительным взглядом, как память решительно подсунула ему кукиш под нос.

– Никогда, слышишь… Прошу. Не обманывай. Я… – Кира запуталась в словах. Потом шумно перевела дыхание и погасила восторг в глазах. – Тебе надо побриться.

– Самое время, – он с готовностью кивнул, – заняться личной гигиеной.

– Умник. Ладно. Делать нечего, пойдем через подвалы.

– В каком смысле? Какие здесь подвалы? Город затоплен…

– Хватает здесь дерьма, – девушка повернулась и пошла назад по коридору, отмеряя себе расстояние лучом фонаря. – Идти придется через торговый центр. А он весь как улей. Куча отсеков, и ни одного окна. Не люблю. Такая мерзость. В этих сотах может спрятаться такая пчела, что мы с тобой и ахнуть не успеем.

– Говори за себя, – двигаясь за девушкой, сказал Дикарь. – Я успею.

Не оборачиваясь, Кира хмыкнула.

– Накаркаешь, крутой парень.

Два пролета лестницы, ведущей наверх, закончились у сорванной с петель двери. Свет, падающий из уцелевшего окна, тонул в трещинах щербатых, оголенных до бетона ступенях. На стене красовался рисунок, оставленный рукой небесталанного художника. Тщательно, до мельчайших деталей прорисованная мужская голова. Человек улыбался искренно, широко, от уха до уха. В то время как его черепная коробка была снята. Она стояла перед ним в виде тарелки. И там, тоже прописанный до мелочей, лежал его собственный мозг.

– Нравится? – Кира, остановившись рядом с ним, заглядывала через плечо.

– Не очень.

– Вот и мне тоже.

Перед тем, как нырнуть в темноту, Дикарь проверил, легко ли вынимается из чехла нож. Расстегнул клапан на кармане, в котором лежала обойма. Затем достал фонарь.

– Кира, – окликнул он девушку, заставив ее задержаться на границе, отделяющей свет от тьмы. – Там опасно?

– Очень. Но ты не думай – я тебя буду защищать, – вымученно улыбнулась она.

Дикарь подошел к ней совсем близко. Настолько, что вдохнул горький запах ее волос.

– Теперь слушай меня, девушка. Фонарь я включу тогда, когда сочту нужным.

– Там очень темно.

– Все равно. До тех пор держись за мной. Твое дело показывать рукой, в какую сторону идти, – сказал он, снимая с ее плеча один из рюкзаков и закидывая себе за спину. – Ты будешь делать то, что я прикажу. Без всяких возражений. Если я скажу прыгай, ты прыгнешь. Если ложись, то…

– Да все понятно, командир, – нахмурилась Кира, однако отстраняться не спешила. – Может, и поведешь ты? – мягко, без гонора добавила она.

– Нет, поведешь ты. Я говорю о том, как ты должна себя вести.

– Слушаться.

– Хорошая девочка. Сначала выполняешь приказ, а потом шутишь.

– А можно наоборот?

– Можно. Только после того, как выполнишь приказ. Только в таком порядке. Кира?

– Есть командир, – тихо сказала она и еще долгих десять секунд стояла рядом с ним, прежде чем повернуться в сторону темного дверного провала.

Кира шагнула за порог как в омут. Основательно продышавшись, словно там, впереди, отсутствовал кислород.

Размеры огромного помещения с разрушенными перегородками и кучами мусора, хищно затаившимися в многочисленных отсеках, впечатляли. Затхлый воздух, насыщенный парами гниющих останков некогда шумного торгового центра, полнился звуками. С тихим стуком что-то рассыпалось. Эхо прошелестело по закоулкам и стихло, никак не отозвавшись ни на осторожное поскребывание когтистых лапок, ни на перестук капели, срывающейся с потолка.

Пока хватало света, Дикарь шел туда, куда указывала девушка. Кроме фонаря дайвер сжимал в руках пистолет. Он справедливо рассудил, что реакция некоторых мутировавших тварей превосходит человеческую. И те же кошки, после катаклизмов переродившиеся бог весть во что, вряд ли предоставят ему фору.

Напольная плитка прекрасно сохранилась. Только пыльные разводы скрывали мраморный рисунок. Дикарь двигался между отсеками, до последнего не включая фонарь. Более того, когда темнота чернильным пятном залила окружающее пространство, дайвер продолжал идти. Странное дело – ему казалось, что он способен различить очертания полуразрушенных перегородок и мусорных завалов. Он пошел на поводу у девушки – она, вцепившись дикой кошкой в его рукав, не видела ни зги.

Луч фонаря двинулся вперед, споткнувшись о тело гигантской змеи, поднявшей плоскую голову. Немигающий взгляд желтых глаз следил за непрошеными гостями. В приоткрытой пасти мелькнул язык, пробуя воздух на вкус. Но зашипела не змея. Шипящие звуки выдавила из себя девушка.

– Ненавиж-жу змей.

Дикарь обернулся, приложив палец к губам, призывая к молчанию. Хотя, на его взгляд, они могли разговаривать в полный голос: свет фонаря выдавал их с головой.

Внезапно стены раздались – пропали перегородки и луч света, метнувшись наверх, исчез, занятый поисками потолка. Однако не большие размеры зала, в котором они оказались, заставили девушку сдавленно ахнуть.

Прямо перед ними, возвышаясь среди мусора, на стуле сидел человек. Его не испугал ни луч света, уставившийся в лицо, ни черный ствол пистолета. Худой мужчина в спортивном костюме был мертв. В полузакрытых глазах таяли искры света. На синюшной коже, плотно обтянувшей голову с редкими волосами, блестели капли влаги. Длинные руки висели вдоль тела, почти касаясь пола. Черные губы дернулись, выпуская на свет насекомое, шустро сбежавшее по подбородку.

Дальше все случилось одновременно. Удивленный мыслью «почему мертвец не падает?» Дикарь пустил луч фонаря, как ищейку, по углам. Свет, с быстротой молнии скользнув по стенам, исчез в боковом ответвлении. И в тот же миг мертвый человек, сидящий на стуле, пошевелился и медленно поднял руку. Безвольная конечность успела проделать половину пути, когда пуля проткнула череп точно между глаз. Дайвер не спешил нажимать второй раз на спусковой крючок. Как только грохот стих, Дикарь услышал шорох за спиной и оглянулся.

Луч света вычленил из темноты бледное лицо Киры, которую держал сзади длинноволосый мужчина. Белое пламя сверкнуло на стальном лезвии, прижатом к беззащитному девичьему горлу.

– Без глупостей, придурок, – хрипло сказал длинноволосый, прикрываясь телом девушки. – Прирежу как нехрен делать. Оружие на пол. И фонарь убери. У нас свой свет имеется.

– Спокойно, мужик, – сказал Дикарь, отводя луч фонаря в сторону.

В боковом ответвлении посветлело. Из правого коридора вышли двое – щуплый мужчина с гладким молодым лицом, контрастирующим с седыми волосами и огромный увалень, державшийся чуть позади. Верзила нес в руках керосиновую горелку. Он прибавил света, выкрутив фитиль до упора, и поставил лампу на пол неподалеку от мертвеца. Куча мусора зашевелилась и оттуда, матерясь и отряхиваясь, выполз четвертый – лысый горбатый мужчина.

– Все, мужики, – хохотнул он, – в следующий раз пусть Громила в засаде сидит.

На его слова никто не отозвался.

– Ты слышал, что тебе сказали, парень? – хрипло спросил седой и передернул затвор пистолета, направленного Дикарю в лицо. – Оружие на пол! Иначе твоей девке конец. Ну!

– Спокойно, мужики, – повторил дайвер, опуская оружие. – Без паники.

– Это у кого тут паника? – угрожающе бросил тот, кто выбрался из завала. – Паника у тебя будет, умник. Минут через десять, если поторопимся. Обещаю.

– Оружие! – рявкнул седой. – Винни, давай девку в расход…

– Я понял. – Дикарь медленно присел и положил оружие на пол. – Все?

– Нет, не все. Теперь отбрось его ко мне. И руки, руки выше подними.

– Без проблем. А в чем дело-то, мужики?

Ему не ответили. Дикарь поднял руки, по-прежнему сжимая в одной фонарь. Пятно света поднялось наверх и затерялось на потолке. После этого дайвер неспешно отбросил пистолет ногой. Только в последний момент он поскользнулся, и, вместо того чтобы отлететь к седому, оружие проехалось по полу в сторону лысого мужчины.

– Эй-эй, – встрял в разговор тот, кто держал Киру, – ты же мне пистолет обещал! Слышишь, Бо-об?

Но щуплый его не слушал. На его щеках выразительно заиграли желваки.

– Я тебе куда сказал ствол отбросить? А ты что, падла, сделал? Ничего, припомню я тебе это, гаденыш. Когда ты будешь жрать собственное дерьмо…

– Бо-об, – снова затянул шарманку длинноволосый, – ты обещал мне! Походу ты меня опять динамишь. Обещал же! И что? Опять прогон? Когда еще такая пташка со стволом к нам залетит? Бо-о-об!

– Сопли подбери, – злобно бросил главарь. – И заткнись. А может, ну его на хрен, завалить крутышка? Все равно новая подстава нужна.

– Ты сказанул, – усмехнулся лысый, – такой… материал в расход пускать.

– Мужики, – спокойный голос Дикаря гулко отдался под сводами зала. – В чем проблемы? У нас с собой ничего нет. Оружие вы забрали. Вот рюкзак, – он шевельнул плечом, освобождаясь от ремня.

– Э! Потише! Медленно опускай! Громила, обыщи борзого.

Дикарь осторожно положил рюкзак на пол и так же медленно выпрямился. Он не сводил глаз с лысого мужчины, направившегося в сторону отброшенного пистолета.

– Ага, что тут у нас? Пистолетик. Мой будет, да, Боб? – хохотнул он.

– Бо-об! – надрывно завыл длинноволосый. – Ты же обеща-ал! Ну блин… Какого хрена меня все время накалывают? Что я, хуже других?

Он подался в сторону. Рука его, держащая лезвие у горла девушки раскрылась в жесте, полном разочарования. И это было последним движением в его жизни. В глазах его, отражающих тусклый свет керосиновой лампы, еще плескалось отчаяние, когда посланный недрогнувшей рукой Дикаря, в его грудь воткнулся нож по самую рукоять. В тот же миг Кира оттолкнула длинноволосого и упала на пол, откатившись куда-то за мусорный завал.

Быстро опомнившийся Боб выстрелил на поражение, но место, где только что стоял Дикарь, оказалось пустым. По полу, подпрыгивая на неровностях, катился фонарь.

В один прыжок дайвер одолел расстояние, отделяющее его от пистолета. Следом за ним побежала выщербленная в мраморе дорожка от пуль. Однако Боб запаздывал на долю секунды.

Они с лысым мужчиной потянулись к оружию одновременно – Дикарь оказался быстрее. Его удар снизу пришелся лысому в шею, намертво вбив кадык в горло. Так и не поднявшись, бандит захрипел, тяжело упал на колени и стал падать лицом вниз. Из приоткрытого рта и носа потоком хлынула кровь.

– Сволочь! – заорал главарь, нажимая на спусковой крючок.

Однако к тому времени дайвер, укрывшись за телом падающего бандита, нырнул в мусорную кучу, завладев оружием, на которое имели виды сразу два мертвеца.

– Громила, лови девчонку! – крикнул щуплый.

Правильно рассудив, что является отличной мишенью для стрелка, он метнулся в сторону, рассчитывая укрыться за грудой сваленной мебели. Однако реализовать свой замысел главарь не успел. Грохнул выстрел. Пуля метко ткнула его в ногу. Дикий вой взлетел под потолок. Оружие с глухим стуком выпало из его рук. Бандит тяжелым кулем рухнул на мраморный пол и пополз, зажимая рукой рану.

– Громила, – перекрывая вопли главаря, крикнул Дикарь, – оставь девочку в покое! Выходи с поднятыми руками, останешься жив.

– Он не нашел меня, Дикарь! – откуда-то сзади послышался дрожащий голос Киры.

– Отлично. Слышишь, верзила? Выходи с поднятыми руками. Тем более что я тебя вижу.

– Гонишь, чувак, – раздался приглушенный голос. – Не можешь ты меня видеть. Иди лучше ко мне. Поговорим. Как мужик с мужиком.

– Не вижу, говоришь? Считаю до трех и потом прострелю тебе ногу. Будете выть на два голоса. Раз.

Начатый отчет буквально вытолкнул громилу из укрытия.

– Эй-эй-эй, чувак, не стреляй! Я выхожу!

– Добро.

От завала отделилась огромная тень. Громила медленно двинулся вперед, задрав руки. В то же время, пользуясь тем, что внимание Дикаря переключилось, главарь, не прекращая завывания, пополз обратно к своему пистолету, по-прежнему лежащему на полу. Он почти коснулся ствола, когда Дикарь срубил его надежды на корню. Раздался выстрел. Пуля накрыла руку бандита, раздробив кисть.

– Стоять! – крикнул дайвер пригнувшемуся было гиганту.

– Не стреляй! Я иду! – надрывно взвыл тот.

– Не дергайся, стой смирно, – обнадежил его Дикарь. – Эта пуля не твоя.

– Слава-те… Ты кремень, мужик, – облегченно вздохнул Громила, выпрямляясь в полный рост.

– А вот эта – твоя, – негромко добавил Дикарь, нажимая на спусковой крючок.

Ствол в его руке дернулся, посылая смертоносную пулю в большой, с залысинами лоб. Гигант споткнулся, словно наткнувшись на невидимую преграду. Взмахнув ручищами, он рухнул на колени, потом упал лицом вниз.

– Кира? – спросил Дикарь, выбираясь из завала.

– Я в порядке, – отозвалась девушка. – Лихо ты. И одного, и второго… Прям не ожидала.

Дайвер ее не слушал. По пути подобрав старенький ТТ, он присел перед щуплым. Закатив глаза, тот стонал от боли, переваливаясь с боку на бок и прижимая к груди окровавленную руку. Дикарь обыскал его. На свет, выуженные из карманов, полетели нож и пара снаряженных обойм к пистолету.

– Тебе подарок, Кира, – сказал дайвер и вздернул взвывшего от боли главаря.

– Спасибо, – голос девушки раздался совсем рядом. – Людоеды… ненавижу…

– Суки… суки, – хрипел Боб, – вы покойники. Мои люди вас найдут. Из-под земли достанут. У них оружие… калаши. Мало не покажется. А девчонку вообще…

– Калаши, это хорошо, – веско бросил дайвер. – Кира, достань из рюкзака веревку. Отрежь чуть больше метра.

Через пару минут главарь, вздернутый за шиворот, утвердился на ногах. Дикарь, особо не церемонясь, стянул ему руки за спиной. Боб взвыл так, что у Киры заложило уши.

– Пойдем, – сказал Дикарь, припечатав щуплого пинком пониже спины, – покажешь, где твои люди. И калаши.

– Разбежался. – Но наперекор слову, от толчка, придавшего ускорение, главарь сделал по инерции несколько шагов, припадая на раненую ногу.

Дикарь повернулся к девушке.

– Кира, опробуй оружие. Прижми ствол к локтю этого недомерка и выстрели. Только не промахнись. Если пуля угодит в печень, долго он идти не сможет…

– Нет! Нет! Я понял! Не стреляй! – Боб шумно и тяжело задышал. – Я херню спорол. Нет у меня людей… Только не стреляй! Очканул реально. Это так… Так…

– Веди тогда. В логово.

– И калашей нет… туфта это все…

– Веди. Разберемся. Если через десять минут не дойдем – дальше ползти будешь – я прострелю тебе вторую ногу.

– Я поведу, поведу! Я все понял. Не убивай! Все-все-все бери… Там лекарства, обоймы еще. Я покажу.

Боб, приволакивая раненую ногу и подвывая при каждом шаге, свернул в боковой коридор и двинулся вперед. Пока не получил весьма ощутимый тычок в спину.

– Пасть закрой, – приказал Дикарь. – Будет засада – ты первый получишь пулю.

– Не убивай… Все сделаю, как ты скажешь. Нет там никого. У меня мало людей… было.

Они шли недолго. Луч фонаря, который держал Дикарь, прыгал, перебираясь через груды сваленной в кучу мебели. Пахло гнилью, тошнотворным запахом разлагающейся плоти. И с каждым пройденным метром смрад усиливался. Когда впереди забрезжил мерцающий свет, Дикарь обернулся и поставил у ног девушки рюкзак.

– Останься здесь, – тоном, не терпящим возражений, сказал он. – Услышишь выстрелы – беги назад, в зал. Поняла?

Девушка кивнула, устремив на него жалобный взгляд. Наверняка, она и проводила его таким же взглядом, полным разочарования. Словно он обещал ей подарить долгую и счастливую жизнь, но обещания не сдержал. Вот о чем думал Дикарь, двигаясь следом за главарем. Фонарь погас. Света оказалось достаточно, чтобы видеть все, что попадалось в поле зрения.

– На месте, пришли, – задыхаясь, сказал Боб, вступая в круг света. По его лицу катился пот. – Видишь, никого нет… Не убивай, прошу…

В большом помещении без окон, мало чем отличающимся от логова какого-нибудь зверя, тлели свечи. На полу, среди сваленной в кучу одежды и обломков мебели, чернел самодельный очаг – большой круг, выложенный камнями. Над ним в потолке темнела дыра с покрытыми копотью краями. Но не это заставило Дикаря тяжело перевести дух. В глубине помещения, в комнате, перекрытой решеткой, лежали люди. Дикарь ткнул главаря пониже лопаток, заставив пройти дальше, мимо человеческих черепов на глиняных подставках, в которые были вставлены оплывающие свечи.

– Парень, – быстро зашептал Боб, подходя ближе к клетке с людьми. – Голодные же вы… Если хочешь, я приготовлю. Жрать-то что-то надо. А эти… Только надо первый раз себя перебороть. А дальше… Вкусно. Увидишь, я…

– Заткнись, – прорычал Дикарь.

К горлу подступала тошнота. Он не хотел видеть деталей. Но стоило ему моргнуть, как на сетчатке отпечатались страшные подробности. Люди зашевелились – плотная масса, погрязшая в нечистотах, изнуренная, в лохмотьях, низведенная до животного состояния. Невозможно было определить – где женщины, где мужчины. В тусклых ввалившихся глазах, втянутых в череп, застыл страх. Он жил там, пустив как спрут щупальца в мозг, не оставив места для остальных мыслей и чувств. Люди ползли вглубь комнаты, передвигались, с ужасом наблюдая за двумя людьми, стоящими у клетки.

– Парень, я все для тебя сделаю… Все! Что хочешь! Только не убивай, – бубнил главарь.

Дикарь его не слушал. Он поднял пистолет, направив ствол в сторону навесного замка.

– Отойдите дальше, – приказал он, и не надеясь на то, что его услышат и поймут. Но люди послушно подались назад.

– Что ты делаешь? У меня есть ключ, ключ возьми, парень, – полузадушенный вскрик перекрыл звук выстрела.

Не давая людоеду опомниться, Дикарь распахнул дверцу и втолкнул туда щуплое, упирающееся тело.

– Нет!!! – главарь крикнул так, что заложило уши.

Напрасно Дикарь думал, что страх давно превратил людей в животных. В головах осталось место еще для одного чувства – чувства мести. Живая грязная волна вскипела, добираясь до тела мучителя. Десятки худых рук вцепились в извивающееся тело, подминая его под себя, калеча и давя.

Из клетки выкатился человек. И опять Дикарь осознал свою ошибку – в существе легко определился пол. Это был парень – скорее, мальчик. Худой, изможденный, с лихорадочным блеском в огромных глазах. Он поднялся, цепляясь за стену. Темные грязные волосы закрыли пол-лица, обветшалый комбинезон, с прорехами на коленях, неизвестно каким чудом держащийся на тонкой фигуре. Медленно, стараясь ухватить каждую деталь, мальчик придирчиво оглядел Дикаря с ног до головы. И, прежде чем тот успел что-то сказать, доходяга шмыгнул в узкий коридор.

Дикарь ушел только после того, как убедился – все кончено. Людоед мертв.

11

Вендетта – древний обычай кровной мести за убийство родственника. В современной Албании кодекс «Кровь смывается кровью» соблюдается неукоснительно. По обычаю запрещается убивать врага в его доме. Десятки тысяч мужчин – только на них распространяется вендетта – рождаются и умирают в своих домах, не выходя за пределы безопасного жилища.

Тимура трясло. Остервенело, навалившись всем весом, он наступил на голову ползущей твари, впечатав ее в землю. Зазубренные жвала дернулись в последний раз, вспоров чернозем.

Вся поляна была усеяна трупами. Шесть или семь детенышей вдовы-Прасковьи валялись в траве с проломленными черепами. Тимур надеялся, что весь выводок удалось положить. Однако до конца такой уверенности не было – тварь на редкость плодовита. Одно радовало несомненно: сама зверюга подохла задолго до прихода отряда. Ее труп с размозженным черепом и раздробленной спиной Родимчик обнаружил в пещере, недалеко от берега. И многочисленные раны, и примерное время смерти наводили Тимура на неожиданные умозаключения.

– Всех положили? – не поворачивая головы, спросил Тимур у Родимчика, устало опустившегося на мшистый пригорок.

– Надеюсь, – без энтузиазма отозвался кудрявый невзрачный мужичок неопределенных лет. – Они ведь от матери в таком возрасте далеко не отходят. Все здесь, скорее всего.

– Хоть это радует. Считай, деревне помогли.

– Зеленого жалко.

– Да, – рассеянно уронил Тимур, думая о своем.

Выводок вдовы-Прасковьи, ростом доходящий Тимуру до пояса, напал на малочисленный отряд внезапно. Даже Родимчик с его хваленым чутьем не почувствовал подвоха. А то, что попросил свернуть левее и пройти по кромке берега, так это можно легко объяснить желанием путешествовать по песочку. И удобнее, и намного приятнее, чем ползти по тропе, ежеминутно ожидая нападения.

Но Тимур знал – девчонка вряд ли свернула бы с широкой тропы. И если какая-то тварь добралась до нее раньше его, то и следы следует искать на дорожке, а не там, где шагать безопаснее.

Они двигались, чутко реагируя на звуки, что подбрасывала для размышления густая чаща. Никаких следов девчонки до сих пор отыскать не удалось. Не сказать, чего больше было в том чувстве, с которым Тимур отдавал очередную команду двигаться вперед: разочарования или радости. Недовольства от того, что уникум Родимчик не в силах отыскать следов, пусть и ведущих к трупу беглянки. Или радости от накатывающей волнами надежды на то, что сучка еще жива. И недалека та минута, когда он, стиснув рукой хилое горло, заглянет в полные животного ужаса глаза. И возрадуется брат на том свете. В ушах словно звучал его голос: «Брат! Я всегда верил в тебя!». Стоило только представить себе трепещущее от страха тело девчонки, как дурманом заполняло голову предвкушение того, что он будет с ней делать. Еще хватало ума не вдаваться в подробности, от которых туманилось зрение и в сладкой истоме сжималось сердце.

Тимур опять увлекся и позволил мечтам завести себя далеко. Мысленно он нажал на тормоз и дал обратный ход. И осознал себя там, где находился – среди молчаливых бойцов, взирающих на израненный труп Зеленого, скончавшегося от потери крови. Он лежал на спине, устремив вопросительный взгляд в высокое небо. Сквозь изодранные в лохмотья штаны, залитые кровью, виднелись страшные раны, оставленные челюстями выводка вдовы-Прасковьи. Шустрый, смышленый парень принял на себя основной удар тварей, когда по указке Родимчика, заинтересованного следом, ведущим вглубь леса, свернул в высокую траву. Первая же рана оказалась смертельной – зазубренное лезвие детеныша буквально вспороло бедро до паха. И даже получив пулю в голову, тварь продолжала кромсать уже не оказывающее сопротивления тело.

– …и ее как следует потрепали, прежде чем гадина приползла сюда умирать.

Погрузившись в пучину сладких мыслей, Тимур только сейчас обратил внимание на то, что пытался до него донести Родимчик. И с досадой отмахнулся.

– Без тебя вижу. Ты, что же, думаешь, что это девчонка ее так потрепала?

– Нет. Я так не думаю.

– Тогда что произошло? Точнее сказать можешь?

– Смогу. Если пройдем по ее следу. Тварюга ползла оттуда, – Родимчик махнул рукой в сторону моря. – Найдем место схватки – это многое объяснит.

– Согласен. Веди, следопыт. Двинулись.

Он обернулся на бойцов, ждущих указаний, и столкнулся с осуждающим взглядом Вискаря. Здоровый мужчина со шрамом, пересекающим левую щеку, от которого глаз казался полузакрытым, не двинулся с места.

– Слышишь, хозяин, – басом сказал он, – надо бы Зеленого похоронить.

– На обратном пути похороним. Двинулись, я сказал.

Тимур легко прочитал те невысказанные слова, что отразились в глазах бойцов. О том, что на обратном пути хоронить будет некого – вряд ли здешние падальщики оставят от тела хоть что-нибудь. Но даже мимолетная мысль о задержке вызвала у нынешнего хозяина острова плохо сдерживаемую ярость.

– Ну! – сорвался Тимур, всерьез думая о том, что нажмет без раздумий на спусковой крючок, если кто-нибудь решится возразить.

Своя рубаха оказалась для бойцов ближе к телу. Вискарь пробормотал что-то нечленораздельное на тему «негоже» и, повернувшись, пошел следом за Шайтаном, который с готовностью кивнул головой, выполняя приказ хозяина.

На траве блестели подсыхающие пятна крови. Тимур пересек поляну, ни разу не оглянувшись в сторону мертвеца. Тот остался лежать среди узловатых корней дерева, в тесных объятиях приютивших мертвое тело.

Хозяин острова шел, стараясь не упускать из виду следопыта, то и дело припадающего к земле. И без этой дешевой демонстрации было видно, что тут ползла тварь, приминая траву и щедро поливая землю кровью.

За спиной, почти на физическом уровне сгущалось недовольство. Никто не спорит, оставлять в лесу не погребенного мертвеца мало чести. Но на взгляд Тимура, пара часов многое решала. Как в детской игре «тепло-холодно», он чувствовал, что становится горячее. Закусив удила, он двигался по следу, ощущая предчувствие победы. Была омрачающая радость мысль, бездомным котом ютившаяся на задворках сознания, но Тимур гнал ее поганой метлой.

Шумно втягивая в себя воздух, будто подсказки витали вокруг и стоило только как следует вздохнуть, чтобы узнать правду, шел по следу Родимчик. В узловатых пальцах крошились комы земли, пылью развеиваясь по ветру. Стояла тишина. И чем ближе отряд подходил к Гиблой лагуне, тем безмолвие становилось значительней. Земля сменилась песком, в просветах между деревьями гулял ветер. Но он не смог засыпать борозду, взрытую телом твари, из последних сил ползущей к своим детенышам. Чутко реагировавший на каждый шорох, крепко сжимая в руках автомат, от Тимура не отставал верный Шайтан. Вискарь, несмотря на большой рост, старался двигаться бесшумно, отводя от лица лапы невысоких елей.

Борозда привела Родимчика к месту схватки. И подножье дерева, и палая листва, и следы крови, пусть и припорошенные песком, хранили воспоминание о битве.

Чуть позже, обшарив побережье, Родимчик подозвал хозяина к колышку, вбитому в землю возле мелководья. Следопыт протянул обрывок тряпки, пропитанный кровью. Тимур отмахнулся – была нужда касаться грязи! Он вопросительно уставился на Родимчика, подспудно зная ответ на свой вопрос. И мысль, тревожившая его, наконец, получила свободу.

– Девка была не одна, – негромко сказал следопыт. – Здесь еще кто-то был. По следам… Скорее всего, это был мужчина. И не хлюпик какой-нибудь.

Тимур перекинул автомат через плечо и сел на песок, смерив задумчивым взглядом колышек.

– Вот, – продолжал Родимчик, без приглашения опускаясь рядом с хозяином. – Там камень валяется, весь в крови. Мне кажется, им вдову-Прасковью и оприходовали. Такой камень девчонке и поднять трудно было, не говоря уж о том, чтобы черепушку пробить. Мужик это был. Он здесь ее и поджидал.

– Поджидал, – хмыкнул Тимур. – Ты говори, да не заговаривайся. Если бы она с кем из деревни снюхалась, я бы точно знал. Замутить такое невозможно – каждый ее шаг был под прицелом. Нет, тут другое.

– Тогда что же получается? Мужик вышел лесом, еще и тварюгу замочил? Я тут неподалеку место нашел, где он обитался. Правда, недолго.

– Странно это все. Ладно. Допустим, мужик случайно здесь оказался.

– Ночью? В лагуне? Ну, ты даешь. Из местных…

– А если не местный?

Родимчик помолчал, обдумывая вопрос.

– Могли наши не заметить, как к острову судно причаливает? – спросил Тимур и добавил, прерывая истовые мотания головой. – Проворонили дозорные.

– Не думаю. Себе дороже.

– Может, западники проспали. А я не в курсе.

– Быть такого не может. Я, конечно, сто процентов дать не могу, но пришвартовать корабль, да еще и высадить десант, это ж сколько времени надо!

– А ты что скажешь, Шайтан? – Тимур поднял голову на парня в камуфляже, следящего за разговором.

– С этой сторон суда не подходили. Да и невозможно – одни рифы. Кто так рисковать будет? И, главное – зачем? А на лодке люди к берегу ночью не подойдут, хрен его найдешь, наш остров. Свет дозорные бы издалека заметили. Они не дремлют. Родимчик прав – соврешь, себе дороже.

– Плохо, – бросил Тимур, сверля недобрым взглядом Шайтана. – На острове посторонние, а я не в курсе.

– Это, хозяин, – встрял в разговор Родимчик. – Мужик здесь не остался. На лодке свалил.

– То, что лодка была на приколе, без тебя вижу, – отозвался Тимур.

– Так может, хозяин, он на ней и приплыл? Вдову-Прасковью пришиб и убрался восвояси? – предположил Шайтан.

– Еще до чего додумался? – зло сорвался Тимур.

– А что еще думать! Лодка была? Была.

– Лодка давно здесь стояла, это точно, – Родимчик задумчиво смотрел вдаль. – Но, сдается мне, я точно знаю, чья это лодка.

– Ну? – не выдержал Тимур.

– Демьяна эта лодка была.

– Демьяна? – присвистнул Шайтан. – Он же сгинул.

– Вот я и говорю. Демьяна-покойничка. Он же решил на континент свалить. Я говорю все как на духу. После стычки с Мироном он сам не свой стал. Все болтал по пьяни, что, мол, уж лучше в Гиблой лагуне жить, чем в деревне. Я пока толком все не осмотрел, но сдается мне – тут он и сгинул. Вдова им и закусила.

– Так, может, Демьян с этой девкой и скорешились? Подговорились Мирона убить, а…

– Шайтан, тормози. Не так было, – прервал рассуждения Родимчик. – Демьян – хилый мужичонка. И девке той не сильней. А чтобы так раскроить череп, сила недюжинная нужна. Не он это был.

– А лодка его? – с сарказмом подколол следопыта Шайтан.

– А лодка его. Глянь на колышек, он с набалдашником в навершии. Так Демьян любил колья строгать.

Установилось молчание.

– Так, – наконец сказал Тимур. – Понятно. А что девка?

– И девка здесь была.

Тимур развернулся, схватил Родимчика за грудки, встряхнул и отпустил.

– С этого начинать надо было! Говори!

– А чего говорить? Ты зря побрезговал тряпку в руки брать. Обрывок это. От футболки. Внимательнее посмотри, тут по полю серебряные пятна. Если рассмотреть, как следует.

– Ты хочешь сказать… – не поверил Тимур. Ноздри его раздувались, как у ищейки, взявшей след.

– Да. У Мирона такая была. Не знаю, уцелели ли там его вещички, но поискать стоит. Хотя – вряд ли найдешь ее.

– Так, – Тимур разлепил разом пересохшие губы и поднялся. Его полный бешенства взгляд блуждал по морскому простору, цепляясь за белый прибой у рифов. – Значит, она жива.

– Жива, ранена… Точно сказать не могу. Но то, что уплыли они с мужиком отсюда вдвоем на Демьяновой лодке – это скорее всего.

– Понял. – Тимур повернулся к бойцам. – А все дороги у нас, как известно, ведут…

– В затопленный город, – с готовностью подхватил Шайтан.

12

В Древнем Риме существовал запрет на казнь через повешение девственниц, осужденных за различные преступления. Власти четко соблюдали установленный обычай – перед виселицей специально назначенный палач лишал девушек невинности.

Зубастая пасть открывалась и закрывалась. Казалось, большая рыба не пыталась избавиться от крючка, а наоборот, заглотить не только леску, но и рыбака. Вода в рукотворном озере вспучилась и пошла кругами. Помещение под крышей бывшего то ли склада, то ли стоянки для автомашин – теперь невозможно было определить – оккупировала морская вода. Конструкция на свайных опорах, продуваемая всеми ветрами, рвалась в небо. Безупречная гладь озера, словно единое целое зеркало небывалых размеров, опускалась, обнажая скрытые части бетонных свай. И тогда на шероховатой поверхности проступали длинные пряди водорослей, ползущие вниз, темными струями извивающиеся в отступающей воде. Потом поверхность поднималась, жадно глотая и ламинарии, и сваи – кровожадная в своем стремлении все впитать, как и рыбина, уже давно переставшая биться. В стеклянных глазах пойманной добычи блестели слезы моря, а из открытой пасти торчала леска.

В бетонных сотах затопленного города, где о стены бились волны, расплодились многочисленные твари. В основном, брошенное жилье облюбовали новые виды амфибий. Те, которым названия давать некому. Живучие, свирепые, они в равным успехом охотились и на суше, и в воде.

Та рыбина, что лежала на полу, к подобным тварям не относилась. Обычная барракуда – сладковатая на вкус, с нежным мясом. Осторожно, боясь задеть рукой за края острых зубов, Дикарь выудил из рыбьей пасти крючок. Будь на ее месте один из мимикрантов, вполне мог и спустя пару часов отхватить полруки.

Завороженный собственными мыслями, Дикарь опустился перед добычей на колени. Эта информация о тварях, населяющих затопленный город, казалась легкодоступной, словно содержалась в папке без грифа «Совершенно секретно», код доступа к которому был для него закрыт. Он надеялся, что пока.

И вдруг дайвера прожгла шальная мысль: так ли ему нужны были эти воспоминания? А может, с осознанием себя как личности придет нечто такое, что уж лучше бы оставалось тайной за семью печатями.

Обдумывая новый виток, подсказанный самосознанием, Дикарь скрылся в темноте подсобного помещения. На лестничной площадке стало светлее. Он не торопился подниматься. В затопленном городе перестраховка – норма жизни. Одолев пролет, Дикарь примостился у выхода на балкон и достал бинокль, один из щедрых подарков Киры.

Строение, в котором они нашли приют, представляло собой комплекс грандиозного сооружения – бывшего онкологического центра. Складывалось впечатление, что его строили с размахом, и только для того, чтобы пустить пыль в глаза. Здания разной этажности, соединенные переходами со стеклянными крышами будили воображение. Среди многочисленных строений высился сам центр – теперь похожий на длинный корабль, с рядами окон, половина из которых давно ушла под воду. На территории комплекса имелась и церковь. На удивление хорошо сохранившиеся купола отливали золотом на солнце.

Из здания, которое Дикарь определил как центр реабилитации из-за многочисленных тренажеров и кабин непонятного назначения, отменно просматривалась площадь. В центре озера, со всех сторон окруженного корпусами, возвышалось нечто вроде оазиса. То ли здесь когда-то был холм, то ли на куполе затопленного здания пустили корни растения, но зеленый островок радовал глаз. Еще утром, приглядевшись, Дикарь понял, что там буйным цветом росла конопля. Сначала он подумал о том, что наверняка уцелевшие люди подплывают на лодках снимать урожай, но потом отмел эту мысль как несостоятельную. В окулярах было видно, что в зарослях что-то прижилось. Что именно, сказать нельзя: кусты шевелились, выпуская в воду длинные гибкие тела.

Пусто. Город казался лишенным жизни много лет назад, заброшенным кладбищем, где покоились мертвецы и куда ход живым давно заказан. Дикарь поднимался по лестнице, стараясь держаться ближе к стене, где мусор свалялся до такой степени, что разглядеть следы не представлялось возможным. Он осторожничал на тот случай, если кому-то придет в голову мысль сунуть нос не в свое дело. То, что пока никто не попал в поле зрения дайвера, вовсе не значило, что за слепыми бельмами отражающих солнце стекол не прячутся те, кто начал охоту. На пришлых двуногих.

Хрупкая девочка с глазами, в которых мог утонуть весь город с его призрачной красотой, отговаривала его от похода.

– Чем тебя не устраивают консервы? – с придыханием повторяла она. – Потом будем рыбачить! А пока нужно отсидеться. К тому же, ты еще слаб!

– Скажи еще – слабак, – усмехнулся он, закидывая за спину рюкзак.

Он пошутил, а Кира отозвалась серьезно.

– Нет, не скажу, – тихо сказала девушка, и отчего-то ему почудились слезы в ее словах.

«Наверное, женщин трудно понять», – думал Дикарь, невзирая на предупреждение, протискиваясь в бетонную дыру. Рыбалка была прикрытием. Странное дело, ему откуда-то вдруг стало известно много подробностей об уцелевших зданиях. Например, он знал, что центральное здание онкологического центра соединял длинный переход, ведущий непосредственно в город. И выход к торговому комплексу, который показала Кира, был не единственным. Картинка в целом пряталась в тени, проявляя лишь отдельные детали, и четко виделось лишь то, на чем мысленно фокусировался взгляд. Однако тех подсказок, что подбрасывала память, оказывалось вполне достаточно, чтобы планировать отход. Теперь он не одинок, и в первую очередь его заботила безопасность доверчивой девушки с черными волосами.

«Не женское дело – планировать возможные варианты поспешного бегства в случае опасности», – с такой мыслью он возвращался, недалеко уйдя от того умозаключения, с которым уходил на разведку.

Каморку, которую предложила в качестве убежища Кира, найти было трудно. С одной стороны подступы к уцелевшему крылу блокировала вода, а с другой подобраться можно было лишь через подсобку, где дыра в стене была завалена рухлядью. Протиснувшись в провал, попадаешь в узкий коридор, вдоль стен которого тянулись трубы и кабели в резиновой изоляции. Идти тут можно было только согнувшись. Что Дикарь и сделал, перешагивая через многочисленные ответвления от проводки, скобами прибитые к бетонному полу. Однако тайное убежище имело существенный недостаток – выход отсюда был там же, где и вход.

Выбравшись в небольшой коридор с тремя распахнутыми дверями, Дикарь услышал неясный шум и замер у стены, привычно сжимая в руке пистолет. Чуть позже, прислушавшись, он понял, что говорила Кира. До него долетали отдельные слова, сказанные почти шепотом. Обеспокоенный, он неслышно двинулся по коридору, подобрался ближе к распахнутой в каморку двери.

– Я знаю все, что ты мне скажешь. Можешь добавить что-то новое?

Дикарь ясно услышал слова девушки и замер, ожидая ответа. В голове вихрем пронеслись мысли – вплоть до той, что девушка специально заманила его в ловушку.

Кире никто не ответил. Молчание продолжалось недолго.

– Да знаю я! – горячо зашептала девушка. – Не нужно было его отпускать. Но… что я могла ему сказать? Как удержать? Только не говори мне, что знаешь, – раздался всхлип. – Ничего ты не знаешь, Че. Если бы ты все знал, ты бы не умер.

Девушка замолчала, несколько раз шумно переведя дыхание, чтобы сдержать слезы.

– Вот и молчи. Раз ты умер.

Кира шмыгнула носом, прошлась по комнате и с размаху села на скрипучий кожаный диван.

– Сам такой! – обиженно прошептала она, и до Дикаря с опозданием дошло, что девушка говорит сама с собой. – Сначала ты дал мне его, а потом забрал. И кто ты после этого? Думал ты, как я буду одна?

Она помолчала.

– А может… ты хочешь, чтобы я тоже умерла? А, Че? Молчишь… Я загадала, если он не придет до вечера, значит, ты хочешь. Чтобы я умерла. Да, Че. Так и решим…

Дикарь не хотел знать, куда заведут девушку странные размышления, поэтому отошел назад, шумно сбросил рюкзак и стал преувеличенно пыхтеть, отряхивая с куртки пыль.

В тот же миг, словно ветер прошелся в коридоре – в дверном проеме возникла Кира. На заплаканном, с покрасневшим носом лице сияла лучезарная улыбка, как солнечный свет во время грибного дождя.

– Дикарь! – крикнула она.

Он не успел опомниться, как она птицей подлетела к нему и повисла на шее.

– Я думала, что ты… ты…

– Умер? – тихо подсказал он, невольно прижимая ее к себе.

– Нет, – ее негромкий голос дал трещину. – Что ты меня… Я не хочу об этом.

– Об этом не будем. – Дикарь вдруг с трудом перевел дыхание, зарывшись носом в пахнущие горечью волосы.

– Не уходи, – сказала она, прижимаясь к нему. Так, что даже сквозь куртку он почувствовал жар, исходящий от ее тела.

– Я не уйду, – прошептал он прямо ей в ухо.

– Хорошо. – Девушка с неохотой отстранилась, высвобождаясь из его объятий. – Что принес, рыбак?

В соседней комнате, с дырой в стене, служившей отличной вытяжкой, Кира соорудила нечто вроде очага, притащив все, что могло гореть. Не успел Дикарь и глазом моргнуть, как девушка довольно лихо выпотрошила рыбу. Не переставая щебетать всякий милый вздор, она положила тушку на стальной лист, установленный на двух опорах над костром…

Позже, когда разомлевший от еды, Дикарь, тщетно пытаясь почесать зудящую спину, бросил невзначай «к такому сервису еще бы душ», Кира отозвалась тотчас.

– Вы хочите песен? Их есть у меня!

– Странные слова, – нахмурился Дикарь. – Я откуда-то их знаю.

– Так всегда говорил Че…

– Кстати, – вырвалось у него, – кто такой загадочный Че?

Он спросил и тут же понял, что не хочет знать ответа. Наверняка, ее бывший парень – зачем ему это знать?

– Человек, который меня спас. Он был мне как отец, – ответила она.

– Да, что ты там хотела сказать про душ? – он поспешно перевел тему, с удивлением отмечая, как полегчало на душе. – Или это была шутка?

– Хочешь помыться? У меня даже шампунь клубничный заныкан. Пойдем, я покажу тебе место, где фонтаном бьет пресная вода. Или била, по крайней мере…

Неизвестно, какими путями добиралось до помещения бывшей процедурной это чудо, но все оказалось так, как девушка и обещала.

В небольшой комнате с крохотными окнами под самым потолком из разорванной трубы, свисающей вниз, хлестала пресная вода. Ручьи давно вынесли весь мусор, стекая по полу в сливное отверстие – рабочее до сих пор. После завалов, через которые им пришлось перебираться, выложенная белым кафелем комната казалась стерильно чистой. У стены приглашающе краснела обитая яркой кожей лавка, в углу стоял шкаф, заполненный аккуратно сложенными простынями. Отсыревшие, они давно потеряли презентабельный внешний вид, но Дикаря это мало волновало.

– Знаешь, – Кира осторожно приблизилась к фонтану и подставила ладонь под бьющую струю, – раньше ее можно было пить. Теперь не знаю.

– Пока рисковать не будем. Тех бутылей, что ты нашла, достаточно. На первое время. А потом будем ставить опыты – если ничего другого не останется. На мне.

– На мне. – Она подняла на него ясный, не допускающий сомнений взгляд. – Опыты будем ставить на мне. Ты мойся. Вот тебе шампунь. Клубничный. На лавку положила… А я после тебя.

Но «после» не получилось. Когда намыленный с ног до головы, ежась под холодным – но вполне терпимым душем – Дикарь смывал с себя пену под бьющей на поражение струей, на пороге возникла девушка. Он стоял лицом к двери, безоружный под решительным взглядом ее огромных глаз, когда обнаженная, с прямой спиной, Кира вошла в бывшую процедурную. Падающий из оконца розовый свет заката потерялся между двух упругих грудей с вызывающе торчащими маленькими сосками. От совершенства ее фигуры – тонкой талии, округлых бедер с темным треугольником между длинных ног, Дикарь онемел. Хотел сказать что-то о ее красоте, но в горле пересохло.

Кира опередила его.

– Боже, какой ты красивый!

Хрипло сказала она и подошла к нему, онемевшему, забывшему на мгновенье, как дышать. Подошла опасно близко. Он сделал шаг навстречу и девушка упала в его объятия, чуть отстранившись, чтобы не задеть мужское достоинство, уже заявившее о себе.

– Я хочу, – шептала она, дикой кошкой вцепившись в его плечи, впиваясь губами в шею. – Хочу целовать каждый шрам на твоем теле… Хочу… Хочу…

* * *

Дикарь не знал, было ли когда-нибудь ему так же хорошо. Настоящее поглотило его, оставив далеко позади тревожные мысли о прошлом и будущем. Раздумья отступили, как волна во время отлива, оставив только хрупкое женское тело, дрожащее в его объятиях, губы, опухшие от страстных поцелуев, в которые Кира вкладывала душу. И сладкую самоотверженную истому, с которой девушка ему отдавалась. Снова и снова, невзирая на боль, как выяснилось чуть позже.

Светало. Дикарь поднялся с вороха белья, щедрой рукой вытряхнутое из шкафа на пол. Мягкий свет ласкал тело девушки, запутавшееся в простынях. Нестерпимо, до тяжести в животе ему захотелось поцеловать обнаженную грудь. Несмотря на пятна крови, рябиновой гроздью запачкавшие белье.

Счастье – дорога в один конец, проложенная через ухабы бед и несчастий. И выбраться оттуда можно только одним путем – тем, которым туда попал. Дайвер стоял, борясь с искушением, а чуткое ухо уловило далекий пока звук, спутать который ни с чем было невозможно: шум от работающих винтов вертолета.

13

В древней Англии с предателями интересов страны не церемонились. Осужденного выводили на площадь, прилюдно вырезали сердце и проносили перед толпой, дабы все, включая и детей, могли лицезреть «лживое сердце изменника». Потом еще живому приговоренному отрубали руки и ноги, и уж затем обезглавливали.

Опустошенный, но в какой-то степени удовлетворенный, Грифон возвращался домой. Рассеянным взглядом он скользнул по бравому охраннику, застывшему навытяжку, и поднялся по ступеням трехэтажного особняка. По периметру настоящее чудо современного архитектурного искусства окружали пулеметные гнезда, тщательно замаскированные на невысоких вышках.

Охранник дождался, пока хозяин поднимется по ступеням и без лишней суеты открыл дверь. Подобных действий от него не требовалось – Грифон не склонен был в буднем общении с подчиненными закручивать гайки, это получалось само собой. При его появлении подбирались наметившиеся животы, выпрямлялись спины и во взглядах читалась готовность выполнить любой приказ. Словом, происходило то, что любил хозяин.

Ночь густела, наливалась чернотой, затемняя яркие светильники звезд, и только народившийся диск луны путался в тумане. О надвигающемся дожде предупреждал запах озона, витавший в воздухе. Многочисленной охране предстояла долгая ночка под дождем. Казалось бы, под перестук капели легче спится, но Грифона в такие ночи мучила бессонница.

Массивные двери особняка закрылись, отделяя хозяина от сгущающейся темноты, прорезанной светом фонарей вдоль дорожек, и раскатов пока далекого грома. Грифон надеялся, что сомнения, которыми день оказался забит до отказа, наконец, улетучатся и впереди его ждет отдых: горящее пламя камина, кресло, пара бокалов коньяка и ласковая кошечка Адель, почти хранительница домашнего очага. Слово «почти» было не тем статусом, который со временем грозил перерасти в нечто большее. Нет. Звание любовницы было окончательным и обжалованию не подлежало. Красивая, большегрудая, в меру стервочка, – все вместе взятое устраивало Грифона. Но кто мог ручаться за то, что свято место завтра не займет другая, вызвавшаяся удовлетворять его прихоти не с меньшим энтузиазмом?

Единственное требование, которое не радовало избранниц – на светской жизни можно было смело ставить крест. Каждый шаг девушки отныне контролировала охрана. Никаких знакомых, родителей и подружек. Исключения допускались в самом крайнем случае. И если принять во внимание отсутствие постоянной радиосвязи между островом и континентом, то согласие на жизнь с Грифоном являлось разновидностью домашнего ареста. Четко контролируемое одиночество – вот плата за роскошную жизнь в особняке, дорогие подарки и редкие поездки на континент. Несмотря на минусы, от желающих не было отбоя. Точнее сказать, Грифону не отказывал никто. Он считал, что ему не присуще болезненное самолюбие, не позволяющее пережить отказ. По крайней мере, он так считал, за отсутствием подобного опыта.

В отношениях с любовницами присутствовал еще один нюанс, о котором до поры милой куколке Адель знать было не обязательно.

Девушка ждала его в гостиной, обитой черным деревом. Она сидела на диване, сжимая в руке тонкую ножку бокала, в котором пенилось шампанское. В карих глазах плясали огоньки – отражение пылающего камина. Легкий шелк пеньюара кораллового цвета скользнул с плеча, обнажая грудь, когда она с радостным «привет» поднялась Грифону навстречу.

– Алекс! Наконец-то! – Пухлые губы недовольно надулись. – Я уж думала, опять спать одной!

Грифон не удостоил девушку ответом. Обогнул ее, хлопнув по округлой попке. Только утонув в глубине мягкого, необъятных размеров кресла, он понял, насколько устал.

– Плесни мне коньяка, – негромко сказал он.

– Хенри? Мартель? – с готовностью отозвалась она. От былого недовольства не осталось и следа.

Грифон отрицательно покачал головой.

– Значит, Хеннесси…

Адель птичкой подлетела к бару. В порхнувших полах пеньюара на миг открылся чисто бритый лобок. Грифон расслабленно вздохнул, наблюдая за тем, с какой ловкостью девушка управляется с бутылкой. Хотя… Возникала порой мыслишка о необходимости что-то поменять в жизни. То, что это «что-то» вертело сейчас роскошным задом у стойки бара, можно было не уточнять. И не то, чтобы глупая девочка стала его раздражать. Отнюдь. С годами в ней прибавилась готовность решаться на многое, если дело касалось денег. А в умной собеседнице Грифон нужды не испытывал никогда.

В физике есть такое понятие, как усталость металла. Так и эмоциональный фон наркобарона выдерживал близкое присутствие одной женщины не более трех лет. Потом глаз замыливался и объект переставал вызывать сексуальный интерес, несмотря на ярко выраженные достоинства. Однако с Аделью все оказалось не так прямолинейно. Каждый раз, наблюдая за тем, как девушка наклонялась, являя в распахнутом вороте пеньюара упругую грудь, Грифон пересматривал свое решение. Хорошая девочка. Пусть поживет.

Владелец криминального бизнеса медленно поднял бокал, наслаждаясь приглушенным янтарным блеском, затаившимся внутри благородного напитка. На столе как по мановению волшебной палочки возникла тарелка с белым виноградом – идеальный способ оттенить сложную текстуру фруктовых нот. Грифон не признавал в качестве закуски лимона. Тем более в нем вызывала неприятие так называемая «николяшка» – цитрус, посыпанный сверху кофе с сахаром. Кстати, названая в честь Николая II, закуска была обязана курьезу. Как известно, царь не жаловал спиртное. Но однажды во время приема французских послов хватанул подаренного в качестве презента коньяка. И, как водится, поморщился. Чтобы сгладить впечатление, император положил в рот дольку лимона, подававшегося к чаю – дескать, вот что было причиной недовольной гримасы на лице! Но обычай прижился, неизменно вызывая шок у французов, придерживающихся при употреблении коньяка правила трех «С» – café, cognac, cigares.

– Ты не представляешь, что было утром! – защебетала Адель, вспорхнув с ногами на диван. – Если бы не Фарид, вообще не знаю, чем бы дело кончилось! Представь, выхожу я утром к бассейну освежиться и вижу – сидит на кафеле зверек. Маленький такой, забавный, как белочка. Только без хвоста. Вытянулся на задних лапках и смотрит на меня. Я покормить его хотела – взяла со стола орешков и протягиваю ему. И вдруг он ка-а-ак разинет пасть, а вся кожа на мордочке стала слезать с него, как чулок! Пока я соображала, что к чему, Фарид стулом по нему как грохнет! Представляешь? Оказалась тварь жутко ядовитая. Фарид говорит, если бы зверь меня цапнул – и пяти минут бы не прожила. Кошмар какой-то…

Адель говорила, эмоционально переживая утренний случай, но Грифон ее не слушал. Маслянистая густая жидкость, поймавшая в плен янтарь горящего пламени, разбудила в нем воспоминание.

Ни в каких, даже самых радужных мечтах, Грифону не представлялось, что замена Хаммеру найдется так быстро. Это настораживало. Чтобы не сказать больше. Еще на заре их знакомства с бывшим осведомителем наркобарон получил список сотрудников спецотдела. Файл послужил залогом, на котором строились последующие отношения, основанные на взаимной выгоде. С тех пор много воды утекло, но Грифон еще в то время распорядился держать в поле зрения некоторых уязвимых, с его точки зрения, спецагентов.

На первый взгляд указанные в списке отличались кристальной чистотой. Однако существовал железный аргумент, способный пробить рыцарские доспехи. Прямолинейный, жестокий, не признающий компромиссов. Сломавший ни одну судьбу в попытке втоптать в грязь змея-искусителя с золотыми зубами. И что же? Серый кардинал по-прежнему правит миром, вгоняя людей в транс шелестом купюр и ни с чем не сравнимым запахом свежеотпечатанных денег.

И Мамука – так звали нового осведомителя – не явился исключением из правил. Как и все те, кого сдал Хаммер, он редко появлялся в городе. За два года наблюдений, ведущихся ни шатко ни валко, удалось выяснить немногое. Выходец с Кавказа мало с кем общался. Так, пара знакомых да родители погибшего друга. Из порочащих связей, с сильной натяжкой способных служить основой для компромата, могла стать только затянувшаяся любовная история с бывшей проституткой. Мамука явил с себя с лучшей стороны, выкупив девчонку и поселив на квартире, которую сам оплачивал. Подобное благородство наводило на мысли. Но так ли был привязан к плохой девочке спецагент, чтобы пойти на сотрудничество под угрозой ее смерти? А может, опытному сотруднику отдела по борьбе с незаконными бандитскими формированиями ничего не стоило обрубить концы, оставив девушку на растерзание бойцам наркобарона?

Ответить на вопрос Грифон не мог. И в любом случае – шантаж самая плохая основа для взаимовыгодных отношений. Поставленный несколько дней назад перед необходимостью срочно найти информатора в спецорганах, Грифон обратил внимание на отчет одного из топтунов, ведущих Мамуку. Только дотошности молодого фискала наркобарон был обязан тому, что в файлы угодило ничем не примечательное наблюдение: в дорогом автосалоне, куда зайти отважится не каждый, стоял наш южанин и по выражению топтуна «пускал слюни». Объект его вожделения – новенький Форд Мустанг – матово гасил солнечные лучи крыльями цвета black devil.

Грифон решил поставить на кавказца. Дав отмашку на вербовку мастеру шантажа Старому Хрычу, владелец островов с нетерпением ждал результата. И дождался. Когда Мамука выразил желание иметь дело только с боссом, Грифон согласился на встречу, на успех особо не рассчитывая.

Теперь, заново оценивая встречу в ночном клубе, Грифон пытался выявить детали, на которых следовало заострить внимание, но интуиция молчала. Даже в темноте зала, подсвеченного звездным пологом подвесного потолка, заметно было, как нервничал невысокий, накаченный мужчина. В его внешности – светлых, утопленных в синеве глазах с прищуром, крупном носе и слегка раздвоенном подбородке – ничто не указывало на отца, грузина по национальности.

«Наверняка пошел в мать», – решил Грифон, всматриваясь в темноту надвинутого на лоб капюшона.

– Ты зря выбрал это место, – негромко сказал хозяин положения, и не пытаясь перекричать музыку. – Здесь я не могу гарантировать тебе безопасность.

– Я сам обеспечу себе безопасность.

В тон ему отозвался Мамука, не переставая вертеть в руках золотую зажигалку – подарок прошмандовки, это Грифон знал точно. Его люди после вербовки взяли в оборот Чукчу – такую кличку дал девочке Старый Хрыч за разрез глаз (несмотря на то, что проститутка оказалась тайкой). Узкоглазая долго ломаться не стала и выдала как на духу планы любовника на ближайшее будущее: Мамука рассчитывал вывести девочку вглубь континента и обеспечить ей безбедное существование. Вот так появился еще один довод в копилке компромата.

– Нам не обязательно встречаться, – сказал Мамука. Он положил зажигалку на стол. Однако спустя секунду она снова прыгнула ему в руки. – Условия обговорили. Надеюсь, проверка много времени не займет.

Грифон отрицательно покачал головой.

– Я жду оставшуюся половину на счет не позже послезавтра.

– Если все подтвердится, – Грифон сделал паузу, – не сомневайся.

– Надеюсь, сотрудничество будет взаимовыгодным.

Мамука поднялся, давая понять, что разговор закончен. Наркобарон жестом остановил его.

– Мне не нравится та система связи, что ты предложил. Необходим экстренный канал.

– Согласен. Но пока мне нечего предложить.

– Могу предложить я.

– Нет. Не годится. Все варианты будут мои. И постарайся, чтобы топтуны рядом со мной не светились. Пострадать могут. Я нервный.

– Договоримся.

– Нет, – веско бросил кавказец и подался вперед. Грифону вдруг показалось, что безобидная зажигалка, мелькающая в его руках вполне способна превратиться в оружие.

– Не понял.

– Никакой слежки. Это условие. Замечу…

– И что тогда? – насмешливо прищурился Грифон.

– Сделки не будет.

– Сделка уже состоялась. И обратного хода не имеет.

– Ты так думаешь? – в светлых глазах Мамуки блеснули бесовские огни.

– Уверен.

– Ладно, – после паузы нехотя протянул осведомитель. – Я все сказал. Пока у тебя есть занятие.

– Пока есть, – усмехнулся Грифон.

Меньше чем через час вышеупомянутое «занятие» – краеугольный камень, на котором, вполне возможно, будут строиться дальнейшие отношения – сидело на стуле в коморке без окон. И свет, падающий сверху из лампы с металлическим абажуром, резал на части полное лицо с трясущимися губами. Крупные капли пота катились по щекам и исчезали под подбородком, там, где свет не мог до них добраться.

– А я считал тебя нормальным парнем, Шизик.

Грифон сидел в кресле напротив, перед столиком, на котором лежала деревянная коробка с сигарами и пачка длинных спичек.

– Шеф… я… В чем я виноват? – быстро шептал полный парень, сидящий на стуле со связанными за спиной руками. – Я делал все, как ты приказывал…

– И стучать на друзей я тебе тоже приказывал? – уронил Грифон, вынимая из коробки кубинскую сигару.

Он предпочитал «Double Corona» за неповторимый аромат. Как только коричневая сигара оказалась в его руках, тонкое обоняние уловило сладкий запах с легкой примесью кедра. Под детский лепет струхнувшего парня, под все эти «кто тебе сказал», «как ты мог подумать», «верой и правдой» Грифон достал из кармана каттер и ловким движением отсек у сигары запечатанный кончик.

– Группа Коми-сэя твоя заслуга? – спросил наркобарон, не прерывая занятия.

– Что? Как… Грифон! Кому ты веришь? Разве не видно, что меня подставили! Кому-то очень не понравилось, что я стал старшим! Кто-то просто метит на мое место, и я даже догадываюсь кто!

Полное лицо дрожало как желе. Взгляд загнанной крысы перебегал с Грифона на стоящего рядом со стулом Бекета, на его оголенные по плечи руки мясника, потом скользил по Белому, откровенно ухмыляющемуся, и, натолкнувшись на железный ящик с пугающими до обморока инструментами, снова возвращался к боссу.

– Мне нужно признание, Шизик.

– Гри… фо-он…

– Но мне нужно не просто признание. Я хочу знать подробности.

– Я… не знаю за что… Я не виноват. Меня подставили, Грифо-он! Не надо!

– Мне нужны подробности. Когда. Где. Кому. Сколько раз. И с чего все началось.

– Подставили! Я не виноват! – парень завыл, истекая потом. – Я могу это доказать! Послушай меня!

– Я понял. Признания не будет.

– Подожди! Шеф! Дай сказать, я…

– Бекет. – Грифон коротко посмотрел на здоровяка. – Охлади парня. Слово вставить не дает.

Он не успел договорить. От короткого удара голова парня запрокинулась. Из разбитого носа потекла красная струйка, каплями пачкая расстегнутую на груди рубаху.

– Я не стукач… не стукач, – давился парень, шмыгая носом.

– Хорошо. Тогда начнем.

Грифон зажег спичку, поднес пламя к ножке и стал равномерно поворачивать сигару. Сладковатый запах усилился, поплыл по каморке, навевая сладостные грезы. К нему присоединилась легкая нота кофейного аромата.

– Я тебе расскажу, как все будет. – Грифон поднес прогретую сигару ко рту и сделал первую, бесподобную затяжку, выпустил дым в потолок, следя за тем, как развеивается ароматное облако. Потом медленно продолжал, смакуя каждое слово, словно оно являлось продолжением процесса, гарантирующего полное расслабление. – Сейчас Бекет возьмет со стойки щипцы. И будет вырывать тебе зубы.

Парень тихо заскулил.

– Он будет вырывать тебе один зуб столько времени, сколько мне потребуется для того, чтобы выкурить эту сигару. Знаешь, Шизик, курение сигары процесс неспешный. Тебе хватит времени, чтобы все обдумать.

Полный парень плакал, глотая слезы.

– Ты можешь обдумать все раньше, чем я докурю. Твое признание остановит Бекета. В таком случае у тебя будет шанс выжить. Я всем даю этот шанс. На острове.

Открывшаяся перспектива мало чем отличалась от смерти. Шизик это знал. Его голова упала на грудь. По щекам текли слезы, смешиваясь с кровью.

– Я вижу, ты понял. Я умею объяснять, – сказал Грифон, затянулся и выпустил дым под потолок. – Но учти. Я слишком много знаю. Поэтому начинай сразу с Цветочной улицы.

Не последующее признание, а именно этот быстрый взгляд, вырвавшийся нечаянно, как птица из клетки, выдал парня с головой. Он вскинул голову так быстро, что капли крови едва не попали на ботинки Бекета.

– Давай, – приказал Грифон. – И помни, Шизик, пока я докурю сигару.

– Нет-нет-нет, – забубнил Шизик. Жесточайший удар под дых заставил его не только замолчать, но и открыть рот. Вместе с воздухом туда ворвался блестящий металл щипцов.

Стукач не продержался и до половины сигары. Как только началась боль, крупное тело парня заходило ходуном. Если бы не стул, привинченный к полу, отъехал бы к противоположной стене. Шизик пытался крутить головой, но вскоре понял, что так еще больнее. Подошвы его ботинок выбивали крупную дрожь, из глаз ручьем текли слезы. Потом полилась кровь. Чтобы не захлебнуться, парню приходилось часто глотать. И все равно, кровавые брызги отлетали на белую футболку Бекета, только начавшему входить в раж.

– Погоди, Бекет, – дождавшись, когда парень замычал, Грифон прервал экзекуцию. – Он хочет что-то сказать.

И стукач «вспомнил» все. Тот момент, с которого началось его знакомство со спецами. И связующий канал, по которому передавались сведения. И того, кто всегда ждал его на явочной квартире, обеспечивая отход. Дальше – больше. Он говорил, не в силах выносить напоминания о боли, что застыла кровавыми каплями на конце металлических щипцов в нескольких сантиметрах от его рта. Его челюсть сводила судорога. Стукач давился словами и кровью. И говорил, говорил. Он готов был изложить историю своей жизни от начала до сегодняшнего дня и снова пойти по кругу, лишь не допустить возобновления боли, лишающей рассудка.

Все, что услышал Грифон, практически слово в слово совпадало с тем, что рассказал Мамука. Многое подтвердилось. Однако сомнения продолжали терзать наркодельца. Предположение, что спецура сдала стукача, в последнее время стремительно рванувшего наверх по карьерной лестнице, не могло не возникнуть в его голове. Грифон отдавал себе отчет, что в команде не один Шизик работал на противника. Наверняка, имелись пташки и легкого полета. Те, кем не жалко пожертвовать. Почему же выбрана такая крупная дичь?..

Даже сейчас, сидя перед камином, владелец наркобизнеса не мог отделаться от мысли, что началась игра, правил которой он не знает. От раздумий его отвлекла милая куколка Адель. Она сбросила шелковый халатик и замерла в нескольких шагах от него, позволяя насладиться видом прекрасного тела, сияющего в свете камина.

– Папуся устал, – тоном маленькой девочки сказала она и протянула ему руку. – Пойдем в спальню. Я знаю, чем тебе помочь.

Грифон поднялся, сжав хрупкие пальцы девушки. В спальне, особо не церемонясь, он вошел в нее сзади. Яростно, ожесточенно, словно сильно прижатая к себе упругая попка могла избавить его от сомнений.

Чуть позже Адель скользнула в ванную комнату, послав воздушный поцелуй утомленному Грифону. Стоя под обжигающе горячими струями «тропического дождя», девушка наслаждалась тем, как вода заливает лицо. Адель позволила себе расслабиться. Пухлые губы искривились, выталкивая наружу неслышные слова.

– Гаденыш… Заплатишь… За все.

14

Лишь в древнем Китае самого палача могли казнить за то, что жертва умирала ранее восьми или девяти дней, отведенных правосудием для пыток. А за это время одно изощренное истязание сменялось другим. Еще более изощренным.

Черная стальная птица зависла над крышей торгового центра. Огромные лопасти резали воздух в лучах восходящего солнца. На фоне обветшалого, больного проказой города, вертолет казался выходцем из другого мира. Ровный шум двигателя, как заклинание в магическом ритуале, казалось, способен поднять из могил мертвецов.

Дикарь, прижимая к глазам окуляры бинокля, вглядывался в иллюминаторы вертолета, в окна высоток, слепо отражающих солнце. За исключением зависшего монстра, движения заметно не было.

Город-призрак не спешил оказывать радушный прием непрошеным гостям.

Из раздутого брюха стальной махины выстрелил трос с прикрепленным на конце грузом. Как только он упал на крышу, по веревке скользнул вниз первый десантник. Он приземлился и тут же взял оружие наизготовку, держа под прицелом здание, в котором затаился Дикарь. Следом за бойцом приземлился еще один, откатился в сторону, занимая место с противоположным углом обзора. Потом рядом спрыгнул третий.

Дайвер насчитал пятерых, когда трос стал сматываться и исчез в брюхе вертолета. Слева от выступа на крыше отделился худой, нескладный человек и призывно замахал руками, приглашая бойцов следовать за собой. Как только бойцы исчезли, вертолет завалился набок, поднялся выше и полетел на север, где Дикарь видеть его не мог.

Тревожное предчувствие сжало сердце в тиски. Он не знал, по чью душу явились архангелы в полной боевой экипировке, но ему однозначно не понравилось, как по-хозяйски они исчезли в глубине торгового центра.

– Надо уходить, – сказал Дикарь и взглянул на Киру, застывшую у него за плечом. – Лучше быть подальше отсюда.

– Знаю, – выдохнула она. – Тебе это тоже не нравится?

– Нет. – Дикарь подхватил рюкзак. – Не нравится.

И, полный дурных предчувствий, первым шагнул в дверной проем. Ситуация не понравилась бы ему еще больше, если бы он увидел, как вертолет завис над центральным зданием онкологического центра. Еще пять бойцов спустились на крышу. Не прошло и нескольких минут, как вертолет поднялся и улетел, взяв курс на север. Шум двигателя постепенно стих и на затопленный город обрушилась тишина, не отличимая от смерти.

В сумраке захламленных, пропитанных духом тления помещений, Дикарь ориентировался довольно уверенно. Лавируя среди завалов искореженной техники и обломков мебели, он пускал луч света вскачь лишь в последний момент, когда казалось, что дорога впереди замыкалась в куче хлама. Пройдя длинную анфиладу из соединенных дверными провалами помещений, дайвер уверенно свернул налево.

В огромном зале с потолка капала вода. По битому кафелю струились ручьи. В дырах на стенах (там, где осыпалась плитка) щедрыми россыпями гнездились бледные шляпки грибов. Отсюда вело сразу несколько выходов. Кира не успела раскрыть рта, указывая направление: странное дело, стоило Дикарю посмотреть налево, как в голове до мельчайших подробностей обозначился возможный путь.

– Нам сюда, – начала девушка, но дайвер ее перебил.

– За мной, – тихо сказал он.

– Слушай, Дикарь, как ты…

– Потом поговорим, – бросил он через плечо и решительно свернул в боковое ответвление.

В коридоре под ногами кишела живность. Дикарь шел быстро, стараясь не наступать на блестящих в свете фонаря мокриц. От обилия черных телец с ярко красными пятнами рябило в глазах. Мужчина слышал, как сзади тихо чертыхалась Кира, и спешил увести ее от мерзких насекомых. Перед глазами застыл план дальнейшего пути, испещренный красными стрелками и значками с предупреждениями. Например, дайвер знал, что спускаться вниз по лестнице, мелькнувшей справа опасно – там внизу темнело болото, заполненное отвратительными пресмыкающимися. Хотя, на первый взгляд, затопленный участок легко можно было пересечь по кочкам, словно нарочно отставленных друг от друга на расстоянии шага. Путь наверх, через туннельный переход между зданиями, тоже был закрыт: у завалов охотилось семейство ежей-мутантов, стреляющих отравленными иглами.

Дикарь шел, не задаваясь вопросами, откуда черпалась информация. Он был благодарен памяти за те жалкие подачки, что она бросала ему, как кости голодному псу. Давным-давно, а может, недавно, он слышал о так называемом туннельном зрении. Когда мир воспринимается словно через ствол ружья, оставляя в тумане периферию. Нечто сродни подобному испытывал сейчас Дикарь, в качестве проводника ведя Киру по бесконечным переходам. Его, идущего без страха и упрека, остановил лишь возмущенный окрик девушки.

– Дикарь! Ты врал мне!

У новоиспеченного проводника не осталось ни сил, ни желания на то, чтобы вступать в полемику. Но в отчаянном тоне прорвалась такая искренняя обида, что дайвер обернулся, поймав в объятия с трудом поспевающую за ним девушку.

– Тише, тише, – начал он, прижимая к груди кипящую от негодования Киру.

– Ты мне врал, – она сбавила обороты, постепенно приходя в себя. – Ты говорил, что ничего здесь не знаешь. Говорил «Кира, веди меня», говорил «показывай дорогу»… А сам? Ты здесь все знаешь лучше меня!

– Кира, послушай меня…

– Как я могу после этого тебе верить? Ты мне врешь… Я думала…

– Послушай меня! – Он стиснул ее в объятиях, на миг лишив дыхания. – Я объясню тебе все потом, когда мы будем в безопасном месте.

– Обещаешь?

– Обещаю. А сейчас нам нужно убраться отсюда. И быстрее.

– Может, наоборот? Нам нужно было отсидеться в том укромном месте? Они бы там нас не нашли. О нем никто не знает.

– Я знал, – ему снова пришлось прижать ее к себе, чтобы переждать новый всплеск эмоций. – Все. Хватит болтать. Пошли.

– Хорошо. – Кира мягко отстранилась. – Не считай меня дурой. Я знаю, что надо уходить. Че тоже боялся вертолетов. Приходили люди, рассказывали.

Кира продолжала бормотать на ходу, безоговорочно следуя за проводником.

– Они рассказывали, что после катастрофы в наш район была выслана военная экспедиция. Чтобы спасти уцелевших людей. Но случилось что-то нехорошее, что-то аномальное. Короче, корабли затонули. А крылатые птицы вообще взорвались в воздухе. А потом на нас забили. Решили, что со временем тут и спасать некого будет. Я видела тех, кто уцелел. Военных. Они рассказывали страшные вещи… И вертолеты я видела. Один вообще загорелся у меня на глазах… И каждый раз Че говорил: «Не к добру они прилетели, Кира»…

– Тише, – шикнул Дикарь, вступая в темноту уходящей вниз лестницы.

Он стал спускаться, осторожно ставя ногу на битый кафель, стараясь обмануть прилипчивое эхо. Кира не отставала, почти бесшумно переводя дыхание. Два пролета они одолели без происшествий. Сумрак отступал под натиском света, падающего из дыр под самым потолком. Вскоре лестница кончились, выведя путников в пространство туннельного перехода. Вдоль стен, урча голодным зверем, струился ручей, перекатывался через рукотворные пороги. Дикарь переступил через воду и вошел в туннель, держа оружие наготове: тускло дрожащий свет в конце перехода внушал ему беспокойство. К тому же в узком пространстве некуда оказалось деться от эха, терзающего звук шагов. Гулкое, расчленяющее шум на отдельные призвуки, оно заставляло Дикаря досадливо морщиться.

К радости путников туннель скоро закончился: распахнутые створки сорванных с верхних петель стальных дверей вели в сумрак бывшего бассейна. Зияя темными провалами от выбитых кафельных пластин, чаша убогого бассейна напоминала разинутую на приме у стоматолога старческую челюсть. И словно недавние протезы – предмет гордости старика – блестели хорошо сохранившиеся борта, готовящиеся захлопнуться в любой момент, чтобы перетереть, измочалить живность, попавшую в жернова. В дырах между плитами ютились водоросли. Вдоль стены щетинились острыми кольями части неизвестно чего, отдаленно напоминающие тренажеры.

Не теряя времени, дайвер двинулся вдоль борта. Он шел медленно, не отводя взгляда от противоположной стены, почти скрытой за нагромождениями. Вроде бы ничего страшного, но нехорошее предчувствие вклинилось в голову, заставляя мужчину держаться наготове. Он прошел половину пути, не отметив для себя ничего угрожающего, кроме неясного шевеления водорослей в чаше бассейна.

Кира шла за проводником. Он слышал, как она пытается ступать осторожно, но, несмотря на старания, производила больше шума, чем он.

Тишина умиротворяла. Струи, стекающие между водорослями, создавали обманчивое присутствие чего-то живого. Дикарь отвлекся, повернув голову в сторону змеившейся по стене трещины, из которой сочилась влага.

И в тот же миг от черного провала, намеченного дайвером в качестве выхода, метнулось нечто, кубарем перекатившееся на противоположную сторону. Опережая бросок, Дикарь выстрелил, метя в голову верткой твари и, завершая поворот, толкнул Киру в глубину завала. Потом присел, укрывшись за развороченным нутром тренажера, держа под прицелом тот берег.

– Ты не можешь меня убить!

Пронзительный, резкий возглас резанул по барабанным перепонкам едва ли не сильнее выстрела. «Убить… убить… убить». Эхо тут же подкинуло последнее слово, мячиком от пинг-понга перебросив его между стенами. Оно еще не стихло, когда ответил Дикарь.

– Руки вверх! – грозно приказал он. – Выходи вперед, чтобы я тебя видел!

– Ты не можешь меня убить!

– Я сказал: выходи! – рявкнул Дикарь. – И топай вперед!

Возникла легкая заминка. Потом от завала отделился маленький тщедушный силуэт и нерешительно замер на краю бассейна.

– Куда мне идти? – уже менее пронзительно спросили с противоположной стороны. – Вниз, что ли?

– Вдоль борта иди. Теперь поворачивай ко мне. Руки, руки не опускай.

– Я все понял. Не вздумай пальнуть.

Когда тоненькая фигурка с поднятыми руками выступила из сумрака и на нее упал свет из расщелины под потолком, Дайвер опустил оружие. Рукава съехали к плечам, обнажив костлявые руки. Те же темные грязные волосы, закрывающие пол-лица, тот же обветшалый комбинезон с прорехами на коленях. Дикарь поднялся, напоследок шепнув Кире: «Сиди здесь», и двинулся вдоль стены.

– Черт. Ты один?

– Один. С кем мне еще быть? – с вызовом спросил мальчишка. – Они там все уже не люди.

– Ладно. Проехали. Каким чертом тебя сюда занесло?

– Каким чертом, – ворчливо передразнил Дикаря подросток. – Хоть бы спасибо сказал.

– Кто? – От удивления дайвер поднял брови. – Я? Тебе?

– Ты – мне.

– Ну, ты, пацан, даешь. И за что я должен тебе спасибо говорить? Вроде как это я тебя спас.

– Спас он. Давно это было. Ты меня, а я теперь тебя… Руки-то можно опустить?

– Валяй. Только не дергайся. Тебя как зовут, спаситель? – спросил Дикарь, вплотную подходя к подростку. Вблизи тоненький мальчик с темными длинными волосами производил еще более жалкое впечатление. Болезненно тощий, со взглядом загнанной в угол крысы, решившей биться до последнего.

– Малой… Они меня так называли.

– Родители?

– Хрен их всех дери, этих родителей, – внезапно окрысился мальчишка.

– Ладно, не психуй. Чего ты хотел-то, Малой? Голодный ты, может? Так у меня есть…

– Да в гробу я видал твою еду. Тут еды до фига.

Дикарь красноречиво хмыкнул, окинув взглядом тонкую фигурку.

– А чего ты скалишься? – опять взвился Малой. И тут же добавил, почти еле слышно: – У меня это от переживаний. За людей… Обидно…

– Ты же говоришь, тут нет людей.

– Ни тут, ни там. Нигде. – И вдруг крикнул, словно с цепи сорвался: – Один ты остался! Вот и бегу, чтобы тебя предупредить!

– Угомонись, Малой. Чего орешь? Давай спокойно. О чем предупредить?

– Вот! – Хрупкая рука с тонкими пальцами метнулась к нагрудному карману так быстро, что Дикарь непроизвольно дернул стволом.

– Черт, – не сдержался он. – Помедленней дергайся. Не ровен час…

– Узнаешь?

С фотографии, зажатой двумя пальцами, на Дикаря уставилось скуластое лицо с тонким шрамом между бровей на переносице.

– Так. – Дайвер осторожно, как опасное насекомое подцепил фото. – И откуда это у тебя?

– От военных, что выбросил вертолет. Я шел за ними, мысль у меня была одна… Там один придурок, что их встречал, фотку уронил в воду. Знаю я его, местный он. Дон-Дон. Гнилой парень. Он меня и людоедам продал. Хотел его того… Да не получилось. Уж больно они грозные. Ребята эти. Да хрен их дери. Так вот, они начинают охоту. На тебя.

– Шел за ними? – задумчиво повторил Дикарь, разглядывая фотографию. – И опередил отряд бойцов?

Малой высокомерно усмехнулся.

– Я путь знаю. Никто туда не пролезет. Один я.

– А я?

Мальчик отрицательно покачал головой.

– Все равно не пойму. Почему мне не идти вперед? Думаешь, догонят? У меня фора.

– Фора у него, – хмыкнул парнишка. – Ты что же решил, что они тебе по следу идут? Размечтался. Там путь есть. Раньше не было, а теперь есть – пол там рухнул и можно пройти посуху. Вон, Дон-Дон этот путь знает. Сука… Короче, не ходи туда. Они навстречу тебе идут.

– Назад – тупик, – рассуждая сам с собой вслух, негромко сказал Дикарь.

– Я все сказал. И это… поторопись. Зверушки их, конечно, задержат, но ненадолго. Скоро они будут здесь.

15

В средневековой Франции к людям, позволившим себе позорные ругательства, применялся следующий вид казни – в отличие от знатных господ, которые откупались штрафом, простолюдинов клали в мешок, завязывали его и бросали в Сену.

Они лезли из всех щелей – странно ломкие в сочленениях, производные хрен знает от кого, твари. Казалось, верткие бестии способны были на долю секунды опередить пулю. К тому же, прочная чешуя, идущая вдоль хребта, делала их неуязвимыми сверху. Отливающие серебром, они сочились из бетонных щелей, струились вдоль пола, приливной волной затопляя полутемное пространство торгового зала. Всюду мерцали огромные немигающие глаза, из распахнутых пастей стекала слюна. Гибкие, подвижные твари возникали в опасной близости, приподнимались на задних конечностях для того, чтобы нанести смертельный удар прочными, до омерзения острыми когтями.

Что-то кричал Шайтан, отступая к стене. Автомат в его руках дергался, вгоняя в бетон пулю за пулей. Там, где только что мелькнула серебристая спина, темнел нечистотами один из завалов. Бритый наголо парень швырял перед собой все, что могло служить преградой между ним и смертью. Со скрежетом летели на пол и полусгнившие останки мебели, непонятно каким чудом державшиеся на ножках, и расшатанные металлические стеллажи. Шайтан стрелял, перемежая выстрелы матюгами, но тварей было слишком много – чешуйчатых, быстрых, опасных.

– Суки! Получайте, суки! – дико орал он. Потом от слов остались лишь возгласы – горло перехватило от только что пережитого страха.

Шайтану несказанно повезло. Шустро перебравшееся через завал чудовище бросилось на него, но сорвалось. Смертоносные когти резанули воздух в нескольких сантиметрах от его ноги. Пули прошили мусор, задевая бездыханное, уже не подающее признаков жизни тело зверюги.

– Давай, Родимчик! – взревел Тимур, с трудом удерживая равновесие на шаткой конструкции. Его ноги разъезжались. Завал, на который он взобрался, ходил ходуном. Автомат продолжал огрызаться огнем – Тимур прикрывал товарища.

Теперь вся надежда была на хлипкого мужика. На него и на недюжинную силу Вискаря, бегущего за следопытом. Потому что из помещения, где торосами возвышались мусорные кучи, заваленные экскрементами тварей, выхода не было. Вернее, он был – тот единственный ход, который завел их сюда. Завел, чтобы через минуту после того, как они осознали неприятную истину, захлопнуться, подобно мышеловке. Да мало того – натравить на потерявших след путников чешуйчатых цепных собак. В центре зала призраком надежды в небольшой нише метрах в четырех от пола маячили стальные звенья лестницы, уходящей в провал на потолке.

Вот туда Тимур и направил Родимчика. Весь расчет строился на том, что хлипкого мужика Вискарь сможет подбросить ближе к стальной перекладине лестницы. А уж закрепившись, тот спустит веревку для остальных.

Твари наседали. Их не останавливали трупы собратьев, валяющиеся среди завалов. Наоборот, они использовали мертвые и истекающие кровью тела в качестве трамплинов, с которых так удобно подбираться к добыче.

Тимур нажал на спусковой крючок, срезав в прыжке серебристое тело, рванувшее Родимчику наперерез. Боковым зрением хозяин острова заметил движение. Он развернулся, веером послав от бедра короткую очередь. Этот поворот едва не стоил ему жизни – он оступился. Кусок фанеры, служивший в качестве опоры, накренился, грозя перевернуться и съехать вниз, увлекая за собой и стоящего на вершине человека.

– Черт! – вскрикнул Тимур.

Не удержавшись, он рухнул на колено, облокотившись на левую руку. И тотчас был за это наказан. Прямо перед его лицом щелкнула зубастая пасть. Тимур отпрянул, ловя хлопнувший по боку автомат. Но руку убрать не успел – стальные когти вспороли прочную ткань куртки и задели кожу, чуть выше запястья. Хлынула кровь, заливая обломки ржавого железа. Однако тварь просчиталась. Утопив когти в древесной трухе, мордастая зверюга вытягивала на вершину громадное тело, балансируя на шаткой поверхности. Пары секунд заминки хватило Тимуру на то, чтобы обрести сомнительное равновесие и рвануть оружие на себя. Первая же пуля снесла настойчивой твари полчерепа, разметав осколки, залитые мозговым веществом, по стене.

Бешено заорал Шайтан, с разгона перескакивая с завала на завал. Ему несказанно повезло – он едва не угодил в пасть притаившейся на вершине твари, абсолютно неразличимой на фоне мусора. Его спас Тимур: выстрелил туда, где внезапно мелькнуло серебро. Пули срезали верхушку мусорной кучи, заодно пробив и беззащитную на боку шкуру.

– Придурок! – крикнул Тимур, прижимая к груди окровавленную руку. – Потом бегать будешь! Вискаря прикрывай!

– Я и хочу! – в ответ заорал Шайтан и махнул рукой, указывая направление. – Видишь, откуда они прут!

Только сейчас инициатор погони обратил внимание на то, что темное пятно, которое он поначалу принял за очередную гору мусора, на самом деле было дырой. Вот оттуда без спешки, словно осознавая незавидное положение будущей добычи, выбиралась огромная, матерая тварь.

Вискарь не замечал опасности. Огромный, сосредоточенный, он подставил руки лодочкой, ловя ногу Родимчика. Мужичок подлетел метра на четыре, махнул в воздухе рукой, так и не коснувшись перекладины. Он рухнул на голову товарища, с готовностью подхватившего его поперек туловища.

– Вискарь! Внизу! – крикнул Тимур и выстрелил, с досадой понимая, что с этой точки зверя не достать. – Шайтан, прикрой меня!

– Шеф, я не… – начал бритоголовый, заглушив собственный вопль перестуком автоматной очереди. Выстрел оказался на редкость удачным – подброшенная вверх верткая бестия кверху брюхом съехала по мусорной горе. Наступая на нее, вспарывая кожу крепкими когтями, по ней тут же, без паузы, полезла другая. К несчастью, у Шайтана закончились патроны. Он отступал, лихорадочно выхватывая из кармана запасной магазин, в то время как чешуйчатая тварь, изловчившись, стальными когтями полоснула его по голени. Кровь, выступившая из многочисленных порезов, моментально пропитала камуфляж. Шайтан орал что-то нечленораздельное, с ужасом понимая, что ему не успеть.

В то же самое время Тимур на свой страх и риск оттолкнулся от куска фанеры и полетел на соседний завал. Ему повезло – куча, на которую он приземлился, оказалась на редкость устойчивой. Не поднимаясь с колен, он выстрелил почти под ноги Шайтану. Пули увязли в боку бестии, отбросив тело к стене.

Серебряная волна катилась прямо к Вискарю, когда пыл охочих до человеческого мяса чудовищ остудила автоматная очередь. С этого места обзор был не в пример лучше. Взгляд Тимура, нацеленный на Родимчика, приготовившегося к полету, казалось, был заряжен такой надеждой, что способен был придать ускорение хлипкому телу.

– Ну, же, братан, давай, – сквозь зубы шептал Тимур, наблюдая за тем, как подобрался следопыт.

Потом стало не до молитв. Отчаянно работая руками, Родимчик подлетел к провалу. На долю секунды словно завис в воздухе и, извернувшись, какой-то обезьяньей хваткой вцепился в стальную перекладину. Не теряя времени, он подтянулся, перекинул ногу и забрался на лестницу.

– Есть, шеф! – обрадовано крикнул Вискарь. Он обернулся, с разворота перехватывая оружие. И тотчас к перестуку двух стволов прибавился третий.

– Молодца, Родимчик! – отозвался Тимур. – Веревку бросай!

Когда владелец острова под прикрытием Вискаря добрался до ниши, веревка, закрепленная на перекладине, уже касалась пола. Тимур перехватил прочный канат, стараясь не пачкать его кровью, закинул автомат за спину и полез наверх. Через ближайший завал шустро, невзирая на раненную ногу, перебирался Шайтан. Закрепившись на перекладине, Тимур на пару с Родимчиком в два счета вытянули бритоголового парня.

– Вискарь, давай! – крикнул хозяин, ухватившись для устойчивости за бетонный провал, ощетинившийся арматурой.

Тимур не заметил, откуда взялось это чудовище. Чешуйчатая тварь словно вывались из стены, из трещины, что бороздила кафель. Вискарь, перехватывая веревку огромными ручищами, торопился изо всех сил. Он тяжело дышал, подтягивая тело. Тимур видел белое, задранное вверх лицо здоровяка и его глаза, в которых кроме отчаяния плескалась какая-то безнадега.

Словно осознавая, что добыча ускользает, серебряная бестия оттолкнулась от стены и бросилась на человека, зависшего между полом и потолком. Стальные когти вцепились в беззащитное тело. Протяжно, отчаянно закричал Вискарь. Удерживая на себе неимоверную тяжесть, он не выпускал из рук веревки.

Стонал Шайтан. Красный от напряжения, с вздувшимися на шее жилами, нечеловеческим усилием он тянул на себя веревку, пытаясь вытащить товарища. Матерился Тимур, не решаясь стрелять в слитые воедино тела из боязни зацепить Вискаря.

Здоровяк цеплялся одной рукой за веревку, тщетно стараясь отбиться от чудовища. В бессильной ярости он молотил кулаком по плоской морде. Невзирая на сокрушительные удары, зубастая пасть сомкнулась на плече и мотнулась из стороны в сторону, вырывая из тела огромный кусок человеческой плоти. Потом тварь медленно съехала вниз, кинжальными когтями разрывая ткань куртки и кожу здоровяка.

Тимур присел, в отчаянном усилии стараясь перехватить Вискаря за руку, что-то кричал Шайтан.

Здоровый мужчина скользил по веревке, раздираемый в воздухе кровожадной тварью, бьющей задними лапами по всему чему придется. Вискарь упал на пол, в гущу тел. Отчаянный вопль захлебнулся. Серебряная волна, обагренная кровью, сомкнулась над его головой.

* * *

Владелец острова, вершитель чужих судеб, Тимур видел упрек в глазах тех, на кого пал жребий. Он читал невысказанные – от страха перед его гневом – мысли. Стоила ли одна сбежавшая сучка смерти двух не самых худших бойцов? Быть может, пришла пора наступить на горло собственному самолюбию и скомандовать отбой? Повернуть оглобли назад, пока от пятерки, включая и его, идущего по головам, не осталось одно воспоминание? Кровная месть… Тимур сжал зубы, всматриваясь в изможденные после последних событий лица. На все невысказанные вопросы он готов был ответить: они пойдут туда, куда он скажет. И если потребуется, будут отданы на закланье городу-призраку. Мертвые или тяжелораненые – не важно. Чутье подсказывало Тимуру, что такой жертвы должно хватить. Ему повезет. Если бы его неистовое желание найти сучку внезапно обрело бы материальную силу, ураганом снесло бы половину города. А на уцелевших развалинах, ожидая кары небесной, дрожала бы от страха темноволосая гадина, убившая брата.

Она здесь. Родимчик подтвердил его подозрения, найдя окровавленную, буквально изорванную в клочья футболку Мирона. Вот эти обрывки Тимур прихватил с собой и сейчас достал из рюкзака. Ткань впитала ее кровь. И одному провидению было известно, сколько ее прольется, когда девчонка окажется в его руках.

Догорал закат. Спал Шайтан, вытянув перевязанную бинтами ногу. Приоткрыв рот, похрапывал Родимчик.

Тимур поднялся. Стараясь не шуметь, он вышел на застекленный балкон, прищурился на катившееся к горизонту солнце. Красные блики скользили по воде, подгоняемые порывами ветра. Стена огромного здания напротив, словно плывущего в море, погрузилась во мрак. В темноте за окнами бродили тени.

Тимур сел в углу и замер, не отрывая глаз от багровых облаков, временами скрывающих солнце. Потом он поднес окровавленное тряпье к лицу и вдохнул запах. Ее. Тот самый запах, от которого огонь жесточайшего неудовлетворенного желания прожигал сердце насквозь. Некоторое время он сидел так, прижимая ткань к лицу, впитывая кожей еле уловимый запах.

– Найду… найду, – шептал он, чувствуя на губах соленый привкус крови.

16

Пытка щекоткой применялась святейшей инквизицией в средневековом Риме в качестве наказания к женщинам, заподозренным в колдовстве. В том случае, когда палач намерен был развлечься. Приговоренной, связанной по рукам и ногам, обмазывали пятки чем-то сладким и запускали животных, как правило, свиней или коз. Те лизали ноги несчастных, что в конечном итоге приводило к спазмам дыхательных мышц и смерти от удушья.

– Будь я проклята! Не знаю, кто дернул меня за язык! – стонала Кира, уставшая кричать. Силы оставили ее. Ослабевшая, она дрожала в объятьях Дикаря, прижимаясь к нему всем телом.

– Ну же, девочка, – шептал он, гладя девушку по спине. – Я с тобой…

– Со мной. Пока… со мной.

– Я всегда буду с тобой. Просто пойми это. Всегда.

– Дикарь, милый. Я пошутила. Почему ты мне не веришь?

– Я верю, солнце, я верю.

Дыхание ее прервалось. Она отодвинулась. Ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза.

– Как? Как ты меня назвал?

– Что ты имеешь в виду? – не понял он.

– Ты назвал меня… Как?

– Я сказал, что я тебе верю.

– И еще. Ты сказал – солнце.

– А кто же ты у меня? Солнце. Мое солнце.

Кира порывисто вздохнула и снова зарылась лицом в отвороты его куртки. Ее руки, безвольно висевшие вдоль тела, снова обрели силу. Жарко дыша ему в шею, девушка сжала его плечи, коснулась затылка, притянула к себе.

– Я не пущу тебя, – отрывисто прошептала она. – Только через мой труп.

– Девочка моя, у нас нет выхода, – в тон ей ответил Дикарь, с досадой осознавая, как бегут минуты. И сцена, которую устроила ему девушка, несмотря на мелодраматизм, нисколько не тронет неумолимое время, от которого сейчас зависит не только его жизнь, но и ее. Если вооруженные до зубов архангелы действительно явились по его душу, вряд ли они станут заморачиваться, оставляя в живых одну хрупкую темноволосую девушку.

– Дикарь, слушай. Почему ты не веришь мне? Я наврала. Ну, подумай сам, откуда я могу знать такие вещи? Я обманула тебя, сочинила все так, для красного словца. Чтобы ты стал уважать меня…

– Кира, – он перебил ее, – они идут сюда. Пятеро хорошо вооруженных боевиков. Что мы с тобой имеем для того, чтобы организовать им достойную встречу?

– У тебя…

– Семь патронов в обойме.

– У меня…

– Две почти полные к тэтэшнику. У которого затвор клинит через раз. Вряд ли на него можно положиться.

– Ты сильный.

Он глубоко вздохнул.

– Пойми, девочка, когда в ход пойдут свето-шумовые и газовые гранаты, сила не решает ничего. И это в том случае, если я им нужен живым. Если наоборот – все будет еще проще. Я не могу сдаться без боя.

– Мы можем спрятаться! Тут полно укромных мест! Они нас не найдут!

– Здесь нет мест, о которых я ничего не знаю. А значит, знают и они.

– Дикарь, – она снова отстранилась, пытаясь поймать его ускользающий, как рыба в проруби, взгляд. – Кто ты? Что ты натворил? Ты обещал мне рассказать!

– Обещал, значит, расскажу, – твердо ответил он, не веря сам себе.

– Когда?

– Когда будет время. Сейчас его нет.

Дикарь разжал объятия и решительно отодвинулся.

– Так ты говоришь, это здесь? – спросил дайвер, заранее настраиваясь на очередной взрыв. Но он просчитался. Взгляд у Киры стал тусклым, отрешенным. Она без сил опустилась на мраморный пол.

– Ты не понимаешь, – она сказала это, как смертельно уставший человек. Помолчала, потом добавила. Тихо-тихо: – Так умер Че.

Дикаря, уже снявшего куртку, ее слова не остановили. Грустная история о смерти человека, пусть и заменившего девушке отца, была для него только словами.

– Мне жаль, – осторожно сказал он, продолжая раздеваться.

– Ты не понимаешь. Он была для меня всем. Отцом, другом, братом. Миром. Однажды он пришел радостный. Он сказал: солнце, скоро у нас с тобой будет много оружия, я узнал, где у рыбаков схрон. Динамит, гранаты. Все целехонькое, находится в воздушном мешке. На глубине, как у Христа за пазухой. Я пришла сюда с ним. Он сказал мне: солнце, я всегда буду с тобой. А потом он нырнул. Я ждала его очень долго. Так долго, что сама ныряла несколько раз. А потом он вынырнул. Сначала раны, размытые водой меня не напугали. Но когда я вытащила его, он залил кровью пол. Так много крови. Ручьи крови текли по ступеням. Я зажимала ему раны, перевязывала. Но… Он все говорил, говорил… Когда умирал. Прости меня, прости, Кира, но тот, кто там был, оказался сильнее меня…

Дикарь слушал ее вполуха. Пользуясь тем, что девушка отвлеклась, он разделся, оставив на себе плавки. Закрепил на поясе ремень, пристроив пистолет, водонепроницаемый мешок и нож в чехле. Потом взял фонарь и решительно направился к воде.

Огромный полутемный зал с колонами, расписанными граффити, был завален мусором. Стены пачкали неприличные рисунки и нецензурные надписи. На подвесном потолке из трещин вываливались многочисленные кабели. Свисали вниз перекрученными жгутами, напоминавшими мертвых змей. И словно в противовес грязи и запустению посреди мраморного зала зиял провал, заполненный абсолютно прозрачной водой. В хрустальной чистоте, видимая до прожилок и разводов на широких ступенях, в темноту уводила лестница.

«Надо было нырять сразу», – подумал Дикарь через десять секунд после того, как черт его дернул сказать напоследок:

– Не жди меня здесь, Кира. Найди укромное место. Я вернусь. Обещаю.

Девушка взвилась, мгновенно оказавшись между ним и бассейном. Ее цепкие руки обвили его за шею. Она прижалась к нему, царапая спину.

– Не пущу! – по-бабьи взывала она. Слезы хлынули из глаз, потекли по щекам, обжигая его грудь. – Он умер! – захлебываясь, кричала она. – Сказал: я вернусь. И умер! Он стал таким тяжелым!.. Я трясла его, трясла, думала, что заставлю его дышать! Что я смогу! Вернуть его! Я молилась! Я кричала! Я плакала! А он… как он мог?! Дикарь! Я не пущу тебя!! Ты – все, что у меня есть! Ты – моя жизнь! Ты…

Слушая ее, Дикарь медленно поворачивался, стараясь оказаться ближе к воде. Время шло. И самое страшное, он не знал, сколько его в запасе. Вполне возможно, он рисковал вынырнуть, обнаружив Киру в руках бойцов. Эта картина, возникшая перед глазами, решила все. Почти грубо оторвав девушку от себя, он ступил в воду, тут же уйдя в нее с головой.

Возможно, за секунду до смерти он пожалеет о том, что был с девушкой таким грубым и не сказал ей пары ласковых слов на прощанье.

А возможно, у него на жалость не останется времени.

* * *

Она встретила его вполне дружелюбно – стихия, овладевшая городом-призраком. Потревоженные присутствием человека по ступеням брызнули световые пятна. Они заструились вниз, постепенно истаяли, стертые сумраком, в котором тонуло подножие парадной лестницы. Вода была теплой. Насколько помнил Дикарь, здесь били многочисленные горячие ключи, словно капли меда, призванные смягчить отвратительно горькую пилюлю.

Дайвер стремительно шел на глубину. Под ним плыли мраморные ступени. Не поднимая головы, он знал, что там, на поверхности, в размытой водой реальности плачет у бассейна Кира. Мысль о том, что будет делать доведенная до отчаяния, такая ранимая темноволосая девочка, не беспокоила его. Предельно сосредоточенный, старающийся не допускать ни одного лишнего движения, он погружался.

Чем дальше, тем совершенней становилась темнота. Приглядевшись, дайвер с трудом различил глубокие трещины там, где кончались ступени и начиналось чужое пространство. Странное дело – стоило ему напрячь зрение, как постепенно проявлялись детали. Дикарь видел стену, тянувшуюся справа – чистую, без следа водорослей, словно вода добралась до этажа только вчера. Туда пути не было. В полукруглой нише поднятый со дна течением колыхался какой-то предмет. Дайвер повернул налево.

Некоторое время Дикарь двигался по коридору, касаясь рукой стены. Справа тянулся мрак. Несколько раз у дайвера возникало желание вытащить из-за пояса фонарь и всякий раз что-то его останавливало. Темнота сдавалась неохотно, старухой процентщицей подкидывая мелочевку в виде смутно проступающих деталей. Сначала видимость была не дальше метра. Пол по-прежнему закрывали плиты. Только чем дальше, тем более глубокие трещины бороздили мрамор. Из глубин сколов тянулись вверх тонкие нити водорослей, колыхающиеся в такт движениям ныряльщика.

Если верить Кире, подводный лабиринт пронизывала сеть воздушных мешков – комнат, где по какой-либо причине под самым потолком сохранился воздух. С единственной оговоркой – они имелись года два назад. И в ближайшие несколько минут Дикарю предстояло убедиться на собственной шкуре, права ли была девушка, когда отговаривала его от смертельно опасного заплыва.

Первый предвестник надвигающегося удушья – конвульсивный толчок сжал легкие. И тут же шальная мыслишка мелькнула в голове. Еще не поздно вернуться. Потому что каждая уходящая секунда добавляла противовес в чашу весов, противоположную слову «жизнь».

Дикарь продул нос и двинулся вперед из чистого упрямства, из желания всегда и во всем выходить победителем. Легкие сжались и ныряльщик поспешил переключить внимание на детали, скрытые в сумраке. Стоит сфокусироваться на истеричном желании вздохнуть во что бы то ни стало, как паника толкнет его назад, прямиком в объятия смерти. И вопрос времени – через сколько часов в бассейне мраморного зала всплывет его труп кверху задом.

Последняя мысль придала ему сил. Дикарь рванул вперед. Словно под его натиском, темнота сдалась. Из темно-серой мути проявились близкие стены. Дайвер поплыл на свет, расчетливо работая руками. Слева обозначился провал. Дикарь повернул туда, ясно понимая, что оставляет за спиной точку невозврата.

Путь назад закрыт. Как бы он ни рассчитывал, оставшихся сил ему не хватит на то, чтобы вернуться. Обжигающе трезвая мысль нанесла сокрушительный удар по самоконтролю. Дикарь дернулся. Пространство стремительно оккупировала мгла, пронизанная огненными сполохами. Внутренности сжались в тугой ком, сердце взорвалось, сотнями пульсаций разливаясь по телу. И только зареванное лицо Киры, с быстротой молнии мелькнувшее перед глазами, остановило от того, чтобы открыть рот и, захлебываясь, пить воду, наполняя легкие смертью.

Работая руками и ногами, Дикарь поплыл на свет. Стены раздвинулись, обозначилась комната. За окном, от которого уцелела одна рама, дрожала серая муть. Мимо, на мгновенье закрыв свет, стремительно метнулась огромная тень. Не обращая внимания ни на что, одержимый желанием жить, Дикарь рванулся наверх. Ему вдруг показалось, что там свинцовыми пятнами обозначилась поверхность.

В лицо пахнуло холодом, из ушей вышибло пробки. Дикарь вынырнул, едва не ударившись головой о свисающие с потолка рожки люстры, оставшейся без плафонов. Но опасность дайвер осознал минутой позже. Когда отдышавшись, понял, что к нему вернулась способность рассуждать.

Он находился в пресловутом воздушном мешке. Потолок от поверхности воды отделяло полметра свободного пространства. Но этих сантиметров хватило Дикарю на то, чтобы выжить. Воздух был затхлым, вонючим, словно уже успел побывать в чьих-то легких, но это значения не имело. Он был сама жизнь. Обнаженный от штукатурки бетон осаждала плесень. Черный пух свисал с потолка, и дайверу пришлось прилагать усилия, чтобы не касаться его головой. Из каменного мешка выхода не было. Толщу воды снизу пробивал свет и Дикарь, особо не раздумывая, нырнул, благословляя так кстати подвернувшуюся воздушную ловушку. Возвращаться в коридор не было смысла – цель, ради которой все было и затеяно, не была достигнута. Оттолкнувшись ногами от стены, Дикарь выплыл в окно.

Посветлело. Потревоженная присутствием человека, в стороны прыснула стайка рыбешек и скрылась под сенью водорослей, тянувших широкие перекрученные листья вверх. Внизу, между раковинами, суетилась разномастная живность. Дайвер плыл на свет, четко обозначенный впереди – огромный полукруг, как жерло туннеля, ведущего в иной мир. Он уже готов был нырнуть, как вдруг, наперерез ему стремительно рванулась тень. От неожиданности Дикарь отпрянул, вынимая из-за пояса пистолет. Размазанное пятно обогнуло непрошеного гостя и так же неуловимо, как появилось, исчезло, оставив в воде пенный развод.

Теперь путь назад представлялся в самых мрачных тонах. Но Дикарь, отдышавшись, всерьез уверовал в счастливую планиду. Если все пойдет так, как задумано, на обратном пути ему найдется, чем удивить неуловимую тварь, нацелившуюся на легкую добычу.

Световые пятна бродили по стенам и по полу, ломаясь в многочисленных трещинах. Свет вселял надежду на то, что все будет как надо. Оттолкнувшись от пола, Дикарь рванул наверх, в белое серебро, разлитое на поверхности.

В первый момент дайвер не понял, что произошло. Его, нацеленного на победу, ожидало горькое разочарование. С размаху ткнувшись головой во что-то твердое, он снова ушел под воду. Ныряльщик предпринял новую попытку, также обреченную на неудачу. Поверхность была. Волны, поднятые движением его тела, плеснули в нечто наверху. Дайвер ясно расслышал глухой звук. Протянув руку, он нащупал твердую поверхность, похожую на пластик. Гладкая, без зазоров, она поначалу не вызвала опасений. Некоторое время Дикарь плыл. Не отрывая руки от поверхности, потом терпенье у него кончилось. Он вынул пистолет и нажал на спусковой крючок. Секунду спустя он попытался нащупать то место, куда вошла пуля. Он надеялся, что поверхность покроется сетью трещин, но просчитался. Изо всех сил он ударил рукоятью пистолета по потолку: результат не оправдал ожиданий. Оставив безуспешные попытки, Дикарь снова нырнул.

Огромный зал с колоннами просматривался отлично. Немилосердно яркие пятна бродили по стенам. От игры светотени рябило в глазах. Все это – и тускло-зеленые вкрапления растительности, и стрелы водорослей, прорезавшие пробелы между плитами и стайки рыб – напоминало огромный аквариум. В который добавился новый экземпляр. Правда, ненадолго.

Дикарь двигался, осматривая стену напротив, сразу отвергнув мысль о пути назад. Возвращение равнялось поражению. И никак иначе. Из такого огромного зала просто не мог вести единственный выход. Словно услышав его мысли, провидение подбросило темный провал, отчетливо обозначившийся в стене. Не задаваясь вопросами, дайвер поплыл туда, оказавшись в прохладном – на порядок холоднее – туннеле. Его тотчас окружила темнота, как старого знакомца принимая в сумрачные объятия.

Стараясь не думать о том, что его ждет, Дикарь плыл. Он гнал от себя предательские мысли о глотке воздуха, намеренно задерживая внимание на незначительных деталях. Но инстинкт выживания неизменно оказывался сильнее. Наконец желание жить, сметая преграды, затопило сознание, стальными клещами разжало рот.

И в тот же миг дайвера выбросило на поверхность, в темноту вентиляционной шахты. На его счастье, какое-то шестое чувство не позволило ему шумно выпустить воздух и вдохнуть кислород. Потому что секундой позже он осознал, насколько близко подступила к нему смерть, так близко, что он почувствовал ее зловонное дыхание.

Сквозь щель в потолке струился свет. Стены шахты, уходящей ввысь, покрывал слой жгучих многоножек. Тысячи подвижных телец перекатывались друг через друга, сплетаясь в единое, мельтешащее месиво.

Дикарь повис в воде, почти не двигаясь. Он медленно глотал воздух, восстанавливая дыхание. И первого же намека на то, что он тут лишний – сорвавшегося вниз гибкого тельца – ему хватило с лихвой. Дайвер нырнул, увлекая за собой на глубину с десяток мерзких членистоногих.

На этот раз заплыв длился недолго. Спустя пару минут ныряльщика выбросило на поверхность в центре помещения с куполообразной крышей. Через многочисленные трещины струился неяркий свет. С первого же взгляда на полки, заставленные ящиками, Дикарю стало ясно – он нашел то, что искал. Однако радость была преждевременной: все ящики оказались пусты. Дайвер перевернул их, отказываясь верить, что усилия были напрасны. Когда деревянная тара закачалась на волнах, его, не привыкшего к поражениям, накрыла волна такого отчаянного бешенства, что на миг потемнело в глазах. Усилием воли он подавил лавину ругательств, готовых вырваться из пересохшей глотки. Фома неверующий, он заставил себя снова все тщательно обыскать и обнаруженный им тайник в стене с парой тротиловых шашек с запалами, упакованными в пластик, счел скорее насмешкой судьбы. Задерживаться дальше не имело смысла. Дикарь сунул тротиловое «на безрыбье» в мешок, притороченный к поясу, и нырнул.

* * *

Волны плеснули в мраморные берега и отступили, оставляя на ступенях лужи. За абсолютно прозрачным стеклом поверхности воды погружался на глубину Дикарь. Его белое тело, испещренное нитями шрамов, скользило вниз, отдаляясь, постепенно теряя очертания.

Кира стояла, не отрывая глаз от размытого глубиной светлого пятна. Слезы туманили взгляд. Девушка моргнула, чувствуя, как потекли по щекам мокрые дорожки. В последний раз в бассейне мелькнул неясный силуэт и Дикарь исчез в темноте.

Силы оставили Киру. Безвольной марионеткой, у которой разом срезали все нити, она рухнула на мраморную ступень. Затаив дыхание, долгое время девушка сидела, сжав до боли кулаки. Темнота поглотила Дикаря. Она заманивала его на глубину, как ревнивая жена, стремясь получить человека в безраздельное пользование. Девушка порывисто вздохнула и тут же наградила себя презрением за этот неосторожный вздох. Дикарь – искренний, надежный, родной, пытающийся спасти ее, плыл на глубине в полной темноте, а она не может сделать для него даже такой малости, как задержать дыхание, до спазмов в горле и радужных кругов в глазах! Если бы жертва помогла спасти Дикаря, вырвав из лап злобных чудовищ, притаившихся на глубине, Кира, не задумываясь, умерла бы за него. Но никто не собирался торговаться с ней, выменивая одну жизнь вместо другой. Бесконечно любимый человек отдалялся, забирая с собой все, из чего мог складываться целый Мир. В худшем случае, девушка никогда не увидит Дикаря. В лучшем… В лучшем? Нет, в самом ужасном кошмаре Кира увидит его окровавленное тело, ползущее по ступеням. Она подхватит умирающего, потащит наверх, поскальзываясь на залитом кровью мраморе, прижмет к груди, услышит последние слова и почувствует прощальный вздох, от которого кровь застынет в жилах.

И будет все, как тогда: ужас, отчаяние, одиночество.

– Че! – крикнула она. – Зачем ты дал его мне? Чтобы забрать?

Ее крик еще терзало эхо, когда девушка пожалела о неосторожных словах. Как можно обвинять Чегевару в том, что он подарил ей напоследок несколько дней счастья? Кира всхлипнула, слезы катились по щекам. Она зарыдала в голос, размазывая по лицу соленую влагу. Ее горькому плачу вторило чуткое эхо, обитавшее под каменными сводами.

Выход есть всегда. Девушка несколько раз повторила слова вслух и осознание простой истины успокоило ее. Для чего ей жить, ежедневно решая идиотские вопросы о пропитании и ночлеге, если Дикаря не будет рядом? В чем смысл беспросветного существования, в котором нет его лица, рук, нежных губ, от прикосновения которых ее неизменно бросало в дрожь? Разве возможно забыть слова и взгляды, когда за каждый его вздох хотелось отдать всю себя, без остатка?

Кира оглянулась по сторонам. Ее блуждающий взгляд наткнулся на подходящий обрывок арматуры, свисающий из дыры в потолке. Такое простое решение – набросить веревку и затянуть петлю на шее, раз и навсегда избавляя себя от мучений, которые назывались Жизнь Без Него. А можно нырнуть следом за Дикарем, отдав себя на закланье кровожадной глубине. Или резануть ножом по венам, отпуская дух на свободу. А еще…

Какой богатый выбор. И за каждым ее измученную душу ждет долгий сон без сновидений. Кира почти с облегчением перевела дыхание. Прозрачная вода дрожала, как будто что-то происходило на глубине, эхом достигая поверхности. Девушка закрыла глаза, пытаясь мысленно отыскать Дикаря тем чувством, что не имело названия. Она будет сидеть здесь столько, сколько сможет. Смерть подождет. Она терпеливая. Особенно после того, как Кира – окончательно и бесповоротно – пообещала ей себя.

* * *

Обратный путь поначалу показался Дикарю не в пример легче. Занятый мыслями о том, как бы с большей отдачей использовать подарок судьбы, он и не заметил, как одолел туннель. В жерле вентиляционной шахты он собрался и, соблюдая максимум осторожности, свечой всплыл на поверхность, на полминуты вторгшись в упорядоченный хаос ядовитых созданий.

Только у выхода в «аквариум» дайвер сбавил обороты, памятуя о том, что где-то здесь скрывается быстрая тварь. А вот насколько она опасна – в этом ему предстоит убедиться на собственной шкуре. Дикарь поплыл вдоль стены среди буйства затеявших чехарду ртутных пятен света, чутко реагируя на все, что попадало в поле его зрения. Пистолет, зажатый в руке, сковывал движения. Но та стремительная тварь, возможно, караулящая добычу, вряд ли согласится подождать пару секунд, пока он достанет оружие. В удручающе праздничном водовороте кружилась пестрая мелочь. Дикарь скользнул в заросли широколистых водорослей. Никого. Тишь и отупляющее безмолвие. Впереди призраком надежды замаячил выход в коридор. А там рукой подать до окна в комнате с воздушной ловушкой.

И тогда Дикарь решился. Монетка «пан или пропал», мысленно подброшенная вверх, еще вертелась в воздухе, когда дайвер рванул вперед. Ему оставалось совсем немного – видимый до мелочей проступил дверной проем.

Навстречу дайверу из намеченного выхода выплыла огромная тень. Прямо к Дикарю приближался абсолютно голый человек. На белом, задранном кверху лице блеснули слепые бельма глаз. Постепенно в сумраке проявилась лысая голова с прогнутым в нескольких местах черепом, потом обозначилась грудная клетка, покрытая множеством длинных выпуклых шрамов. Тонкая щель рта угрожающе распахнулась, выпуская наружу стаю пузырьков воздуха.

Дикарь выстрелил, не раздумывая ни секунды, метя в голову. В последний момент странный человек дернулся, но пуля опередила его – шустро ткнулась под ключицу. Фонтан крови, превратившийся в туманное облако, потянулся вправо, растворяясь в воде. Без паузы дайвер выстрелил снова, с досадой осознавая, что промазал. Извернувшись словно змея, человек скользнул вниз, оставляя за собой дымчатый след. Дикарь повернулся, но стрелять оказалось не в кого – заросли сомкнулись, впустив в свое царство голого человека.

Потеряв странное создание из вида, дайвер воспользовался тем, что путь открыт. Он поплыл к провалу, отчаянно работая руками. Схватка отняла драгоценное время – те последние секунды, которых могло не хватить. Перед глазами все расплывалось. И непонятно было, то ли сказывалось кислородное голодание, то ли он попал в облако крови, оставшейся от раненого. Легкие сжимались. Жажда воздуха становилась настолько отчаянной, что не пугала даже смерть. Наоборот. Вода, одним глотком заполняющая легкие, означала лишь одно – начало конца. Многообещающе быстрого конца, за которым начинался вечный покой.

Дайвер не понял, как оказался в комнате с люстрой. Вместо того чтобы дышать, он долго кашлял. Тяжело, надрывно. До такой степени, что его едва не стошнило кровью. Он перевел дух, только заметив в воде расплывающееся красное пятно.

Остался последний бросок. Сколько времени прошло с тех пор, как он расстался с Кирой? Двадцать минут? Двадцать пять? Вряд ли больше. А казалось, прошла вечность. И с чем он предстанет пред заплаканные очи бедной девочки? С парой тротиловых шашек? Дикарь заскрежетал зубами, продышался и ушел под воду.

Через минуту, пройдя лабиринт коридора, Дикарь вышел на финишную прямую, когда почувствовал, как кто-то ухватил его за ногу. Он повернулся, одновременно давя на спусковой крючок. Еще и еще раз. Пули – одна за другой – ушли в молоко, оставив за собой пенный след. Странный человек двинулся назад, увлекая за собой в темный туннель сопротивляющегося, пытающегося отбиться Дикаря.

В последний момент перед тем, как человека поглотила тьма, тот поднял голову. На белом, уродливом лице застыла отвратительная, кривая усмешка.

17

В древней Японии смертная казнь наряду с признанным харакири возводилась в ранг священнодействия. Приговоренного обвязывали толстым слоем тростника и поджигали. Это поэтично называлось «Пляска смерти». На потребу публике преступнику приходилось дергаться и «плясать», спасаясь от страшной боли. Пока сожженный заживо не приказывал долго жить.

Симфония смерти. Апофеоз разрушения, к полному удовлетворению зрителей, растянутый на долгие секунды. Как мог оставить равнодушным истинных гурманов взрыв распыленных камней, облаком тающих в воздухе? Лишь человек, использующий в качестве аргумента силу, способен оценить магическое действо, обращающее в пыль многовековую стену. И разве не достойно восхищения зрелище буквально на глазах исчезающих булыжников, на которых оставила след тысячелетняя история?

Видавший все это не один раз, Грифон с трудом заставил себя оторвать взгляд от экрана. Но Шейх – железобетонный, лишенный эмоций – был впечатлен. Могучий, широкоплечий, он сидел в кресле в своей неизменной куфии, в просторечье именуемой арафаткой. В полутьме компактного кинозала его длинное одеяние «джалабия» (белая туника до пола) отливала серебром на подоле и рукавах. Если бы Грифон не знал точно, сколько Шейху лет, то, пожалуй, затруднился бы назвать точный возраст гостя из Эмиратов. На абсолютно гладком, без единой морщины лице, в лучших традициях Востока, темнела тонкая линия усов, сливающаяся с крохотной, состоящей из двух полосок бородкой. Шейх смотрел на экран. Его грудь мерно вздымалась. На лице не дрогнул ни единый мускул. Неуловимо изменилось лишь выражение карих глаз. Словно подернутый маслом взгляд следил за происходящим.

Грифон сидел недалеко от гостя, утопая в таком же звероподобном кресле, напоминающем сидящего льва. Их разделял невысокий столик, заставленный пиалами с чаем. Владелец криминального бизнеса много раз видел происходящее на экране. И все равно его взгляд то и дело притягивали отдельные детали.

На мониторе в спокойном море дрейфовала яхта. На правом борту легко читалось ее название – «Санта Клаус». Пара юнг драила палубу. Солнечный день, легкие волны. И уже в следующую секунду странная волна обегала судно почти по окружности, отделяя будущий кошмар от идиллии. Вода в круге вскипела и сплошной стеной устремилась вверх, словно в радиусе действия взрыва внезапно исчез закон земного притяжения. Волна рванулась ввысь, обращаясь в пар, на миг скрывший низкое солнце. Бледный диск исчез и появился. А от яхты не осталось и следа. Дальше на экране опять возникло судно, воцарилось царство спокойствия и повторилось гипнотическое зрелище, только на сей раз в замедленном темпе. Вот эти кадры и заставили Шейха, наверняка помимо его воли, слегка прищурить глаза.

«Зарится, как котяра на сметану», – подумал Грифон.

На мониторе яхта взорвалась изнутри. Видимый крупным планом юнга – невысокий парнишка с изъеденным оспой лицом буквально впечатался в палубную настройку. И в следующую сотую долю секунды, так и не осознавший, что происходит, парень распался на атомы. Сонмищем мельчайших частиц он взлетел вверх. Облако пара, в котором уже не было ни яхты, ни людей, зависло в воздухе и опало. К центру круга устремилась гигантская волна, словно торопясь быстрее заполнить пустоту. Поднялся фонтан и рухнул вниз. Прошло некоторое время и все вернулось на круги своя. Прекрасный день, море и легкая волна, несущая пенные барашки куда-то на восток. Только от судна осталось одно воспоминание.

На экране морской простор сменила лесная опушка, где среди низко растущих деревьев вяло переругивались двое молодых людей. В отличие от предыдущих кадров, здесь изображение сопровождал звук.

– Ты говнюк, – устало бросил тот парень, что был повыше.

– Я-то, может, и говнюк, – усмехнулся светловолосый молодой человек со сломанным носом, – а подохнешь ты.

– Все мы подохнем. Неужели ты думаешь, придурок, что остальным просто не повезло? Отсюда не возвращался никто.

– Много мы с тобой знаем. Остальные, – светловолосый передразнил собеседника. – Я, например, никуда отсюда не пойду. Хоть режь меня…

Он так и остался сидеть с открытым ртом, когда с оглушительным треском раскололось дерево слева от него. Словно вспоротый гигантским ножом, отделился пласт земли, заодно отрезав парню обе ноги выше колена. Все происходило гораздо быстрее мыслительного процесса. Осознание не поспевало за реальностью. Превращенная в ничто взлетела вверх лесная опушка, увлекая за собой и обрубки человеческой плоти. На границе взрыва лилась кровь, уходила в землю до странной, будто вплавленной черты, а дальше летела мельчайшими частицами, окрашивая облако в красный цвет.

Вглядываясь в то, как на экране распыляются, самовоспламеняются, исчезают предметы, яхты, дома, люди, Шейх щурился. Он видел человека, оказавшегося на границе взрыва, так и не перешедшего Рубикон – буквально вплавленного в железо, слитого с конструкцией, словно утонувшего во внезапно затвердевшей стихии. Мужчина хлопал глазами, не в силах разглядеть, во что превратилась часть головы и конечности. Он еще судорожно дышал, когда от него осталось лишь лицо и часть грудной клетки.

Шейх легко вздохнул. Так же, как два дня назад, присутствуя на демонстрации принципа действия того, что Грифон назвал «энергетической торпедой». Или «лучом смерти». Или «тектоническим оружием». В конце концов, если ты единоличный хозяин, как хочешь, так и называй совершенное оружие, чей принцип действия основан на генерации рассеянного потока частиц, скользящих со скоростью света под землей и способных сконцентрироваться в заданной точке, создав мощный энергетический взрыв, обращающий в пыль все – живое, неживое. Без разницы.

Вот так просто объяснялось оружие, от которого нет спасения. Иосиф Павлович или Палыч, посланный провидением профессор, так кстати подвернувшийся под руку, считал родоначальником проекта легендарного Николу Тесла – изначально одержимого идеей создать тектоническое оружие, настроенное в резонанс с колебаниями земной коры и способного разорвать старушку-планету на куски. В отличие от физика, чья пресловутая болтовня о том, что он сможет взорвать Эмпайр Стейт Билдинг раньше, чем вы произнесете «мультипликационный злодей», так и осталась хвастливым заявлением, у Грифона имелись все основания полагать, что и без пафосных выступлений в его силах заставить мир содрогнуться. И не имело значения то, какими судьбами в его руки угодила «подземная торпеда». Главное – он сможет управлять миром, диктуя свои условия. А недочеты – такие, как ограниченное расстояние и малый радиус поражения – всего лишь вопрос времени.

– Что я могу сказать, мистер, – наконец, заговорил Шейх. Он отлично владел английским, Грифон понимал его без труда. – «Луч смерти», как ты его назвал, впечатляет. Так же, как и цена. Мои люди внимательно изучили тот пакет документов, который ты предоставил. От готовности тотчас расплатиться меня останавливает лишь одно – то небольшое расстояние, на котором «луч» работает. Десять километров никак не вписываются в мои планы.

– Разработки продолжаются. Еще два года назад о такой дальности приходилось только мечтать.

Шейх надолго замолчал, словно то, что он только что услышал, явилось для него в новинку.

– Тогда, быть может, имеет смысл обсудить цену, исходя из принципов дальнейшего сотрудничества?

«Витиевато завернул», – подумал Грифон, а вслух сказал таким твердым тоном, чтобы не возникло разночтений.

– Ни о каком снижении цены не может идти и речи. Ты сам убедился – аналогов прибору нет. В прошлый раз я озвучил цену. Ты ответил, что готов обсуждать ее после демонстрации. Я в ответ промолчал. Ты помнишь это?

– Помню.

– Сегодня ты видел все собственными глазами. От себя хочу добавить одно: цена окончательная и обжалованию не подлежит.

– Знаешь, мистер Алекс, – Шейх улыбнулся, обнажив ряд белых, ровных зубов. – Восточный обычай не позволяет мне согласиться на предложенные условия без торга.

– Я тебя услышал. Теперь ты послушай меня. Торга не будет. Оружия, которым я владею, в природе не существует. И сравнивать «луч смерти» не с чем. А уж поскольку я хозяин, то и цену устанавливать мне.

– Я так понял, что торг не состоится.

– Ты правильно понял.

– Хорошо, – Шейх легко поднялся. Белая джалабия скользнула до пола. – Если так, то и сделка не состоится.

Грифон решительно положил руки на подлокотники и поднялся. Он обошел столик и остановился в нескольких шагах от гостя.

– Все не так просто, Шейх. Рассуди сам: ты получил документы и знаком с принципом действия оружия. У нас говорят: ты слишком много знаешь. Я не могу поставить на конвейер производство оружия. Речь идет о единственном экземпляре, который я могу выставить на продажу. А уж достанется он тебе, или… кому-то другому, решай сам. От себя скажу – нам лучше расстаться друзьями.

– Ты угрожаешь? Мне? – улыбка Шейха сделалась еще шире.

– Это не угроза, уважаемый. Это жестокая реальность. Как деловой человек ты должен меня понять. Я не могу допустить утечки информации.

– И что будет, если я откажусь? Ты убьешь меня, гостя, прямо здесь?

– Ты не оставляешь мне выбора.

– Выбор есть всегда. Сегодня я встречу здесь свой конец. А завтра взлетит на воздух весь твой остров. Надеюсь, ты не сомневаешься в том, что я просчитал все варианты?

Грифон помолчал, не отрывая от собеседника тяжелого взгляда.

– Это все завтра. Которого у тебя не будет.

Некоторое время они стояли как пара собак, готовых вцепиться друг другу в глотку. Потом Шейх медленно кивнул головой.

– Ладно, друг, не будем горячиться, – примирительно сказал он. – Кому будет польза от того, что мы поссоримся?

– Конкурентам, – пожал плечами Грифон, разряжая обстановку.

– Ты убедил меня. Я согласен на твою цену. С условием.

– Я слушаю.

– Ты гарантируешь мне, что никто больше этого оружия не получит. И еще. Как только появится новая разработка большей мощности, я получу ее незамедлительно.

Грифон подумал, потом кивнул головой.

– Согласен.

– Тогда по рукам, как говорят у вас?

– По рукам, – впервые за встречу Грифон улыбнулся.

Они пожали друг другу руки. Шейху не полагалось знать, что у прибора, который он сейчас купил, имелась одна особенность: примерно через год он самоуничтожался. И не то, чтобы это заложено было в программу. Это скорее один из побочных эффектов, который Палыч пытался устранить. Однако на данном этапе Грифон склонен был рассматривать недостаток как достоинство. «Луч смерти» – тонкая игрушка. Кто способен доказать, по чьей вине взорвется прибор? Особенно, когда свидетелей не будет.

Как? Какими судьбами, звездой путеводной, сверкнувшей в темноте, занесло на необитаемый остров основу существования Грифона? Кому выразить слова благодарности за то, что первая же волна-убийца высотой с небоскреб не накрыла его яхту в открытом море, а понесла «бережно» со скоростью ветра к чертям собачьим? Что очнулся он лет десять назад на необитаемом острове – некогда части чего-то большего, от которого осталось рожки да ножки. Грифон рыскал в поисках пропитания, исследуя каждый клочок затерянного на планете клочка суши. Но особый трепет до сих пор в нем, тогда еще Александре Чермыше, вызвал случай, благодаря которому он попал в бункер.

Случайно, конечно. Глупо думать, что его направили туда некой космической рукой. Хотя после последующих событий к этой мысли склониться легко. В тот день Грифона загнал под землю клубок змей. На южную конечность острова он забрел, увлеченный погоней за козочкой, грациозной, как лань. И оказался в кольце шипящих кобр. Большего ужаса после начала наводнений ему испытывать не доводилось. Они были повсюду. Рябые, гибкие. Смертельно-опасные. Будто по мановению волшебной палочки, сведенные в единую точку планеты. Спасаясь, Грифону приходилось отступать. Тогда-то он и угодил в ловушку.

О чем Грифон думал, когда проломив сплетение лиан, падал куда-то в пропасть, обдирая руки до крови и ломая ребра? Он помнил ту мысль, что сопровождала его полет. Это конец, конец. Одно единственное слово, повторенное сотню раз. Или пару десятков. Кто считал?

Когда Грифон очнулся, светило солнце, пробиваясь сквозь листву высоко над головой. Сверху капала вода. Влага сочилась по вывороченным корням, изрезавшим узкое жерло шахты, на дне которой лежал он. Страшно, но новоиспеченный робинзон не испытал радости, с трудом поднимаясь на ноги. Руки-ноги целы. А что в груди саднит при каждом вздохе – пустяки, о которых не стоило думать. И прямо перед ним, среди сплетенной зеленой ерунды, четко обозначился ход. Пригибаясь, он побрел по бетонной трубе, свободный от всяких мыслей, как птица в полете.

Откуда взялся бункер, лежащий так глубоко под землей? Почему там до сих пор работал генератор переменного тока, после легкой заминки отозвавшийся на нажатие рамки выключателя? Каким чертом неведомых строителей угораздило сидеть на стульях с дырой посредине?

Все вопросы пришли позже. А тогда Грифон потеряно бродил среди диковинных мониторов, чудной мебели и странно отливающего малиновым цветом шара, лежащего в стеклянном столбе глубоко под землей.

Он остался там ночевать, на дырявой кровати, словно у того, кто пользовался ею до него, в заднице имелось какое-то уплотнение. Чувство, которое заставило его очнуться среди ночи, будило его до сих пор. Необыкновенное, будоражащее ощущение причастности к чему-то значительному. Большему, чем весь земной шар. Грифон вдруг представил себя единицей. Не частицей чего-то, а именно самостоятельной единицей, от которой много что зависит и которая следовала по заданной орбите. Иными словами, тем винтиком, что регулировал порядок во вселенной.

Потом все прошло. Это проходит и сейчас, стоит ему проснуться среди ночи. Внезапное и сводящее с ума осознание себя творцом. Небожителем, создателем, богом, проецирующим желания на плацдарм под названием Земля.

Вскоре рыбаки забрали робинзона с острова, но меньше чем через год графом Монте-Кристо, одержимым тайным знанием, он вернулся. Только на сей раз не один.

Иосиф Павлович – профессор, увлеченный его идеями. На данный момент он безвылазно, как и его приближенные, жил на острове. Поглощенный манией создания беспрецедентного оружия, идею которого – опять же, по мнению Палыча – предложил еще хрен знает в какие века Никола Тесла, а дорабатывали засевшие на острове спецы.

А если спросить Грифона, то у него ответ был свой: авторы ни с чем не сравнимого оружия – инопланетяне. Принцип действия «торпеды» до сих пор был известен ему лишь в самых общих чертах. Генератор излучателя – тот самый шар, утопленный на глубине – просто работал, управляемый устройством, напоминающим монитор, только круглой формы. Надо отдать должное Иосифу Павловичу – профессор сумел разобраться с системой. Теперь достаточно задать координаты, чтобы в радиусе десяти километров возникло поле, к чертям собачьим разносившее все, что там имелось. Небольшая дальность и малый радиус поражения – вопросы решаемые. Так, по крайней мере, заявил Палыч, и у Грифона не было причин тому не верить.

Время – вот с кем Грифон заключил негласный договор. И первые десять лет ему полагалась беспроцентная ссуда. Кроме того, если все пойдет, как задумано, он рассчитывал, что по счетам ему платить не придется. Никогда.

* * *

Адель стояла на корме яхты. В темном небе зажигались звезды, освещая и небосвод, и темную гладь моря. Остров, у которого стояла на приколе яхта, скрывала легкая дымка. Сквозь нее пробивался размытый свет фонарей. Время неуклонно приближалось к полуночи и этот факт не то, чтобы заставлял девушку нервничать, он будил худшие предположения.

Все складывалось на редкость удачно. Грифон отбыл на остров, и в том, что его встреча с Шейхом состоялась, можно было не сомневаться. Стоял штиль. И сотня-другая метров, отделяющая яхту от берега, не могла служить препятствием для хорошего пловца. Беспокоило другое – время, обозначенное для связи, подходило к концу, а от связного ни слуху, ни духу.

Мерно покачивались волны, дробя диск луны. Адель поежилась, передернув голыми плечами. Короткие светлые волосы ворошил ветерок. Платье не согревало. Легкий бриз забирался под юбку, холодом скользя по бедрам. Девушка сдержала вдох, терпеливо вглядываясь вдаль. Внезапно на волнах возник темный предмет, тут же погрузившийся под воду.

«Слава богу», – сердце девушки стукнулось в грудную клетку. Адель повернулась, прошла к откинутому у самой воды борту на корме, как было условлено, и в ту же секунду услышала шаги. Она повернула голову, сохраняя на лице капризное выражение. К ней приближался могучий, как скала, охранник. Он мог помешать задуманному, настолько, что связному грозила бы смертельная опасность, если охранник сподобился бы разглядеть вплывающий на волнах темный предмет.

Адель отвернулась, боясь неосторожным взглядом выдать волнение – охранник застыл в опасной близости. Девушка бросила рассеянный взгляд на воду и тут же уловила отблеск очков связного. Теперь не оставалось сомнений – Егерь был здесь. Нужно только протянуть руку, чтобы перехватить мини-флэшку, но девушку пугал охранник, неподвижной тенью застывший в нескольких шагах. Егерь не сможет долго ждать. Минута, другая – и миссия провалилась. О том, когда еще представится такая возможность, останется лишь мечтать. Боковым зрением Адель заметила, как вынырнул связной, привлекая ее внимание. Вряд ли он видел охранника, стоявшего позади. Еще полминуты…

– Малыш! Смотри! – вскрикнула Адель, махнув рукой влево. – Рыбки летают! Господи, как красиво! Ты только посмотри! Никогда такого не видела, господи!

И в тот ж миг, когда охранник повернул голову налево, она перегнулась через борт, одновременно протягивая руку. Надо отдать должное Егерю – тот отреагировал мгновенно. Он буквально вылетел из воды, втолкнув в ее открытую ладонь флэшку.

– Адель!

Она услышала крик и мощная рука, сграбастав ее за талию, вытянула на борт.

– Господи… – испуганно простонала девушка, – я чуть не упала в воду… Боже мой, они были такие прикольные…

– Надо быть осторожней, – с досадой сказал Малыш, на всякий случай оглядывая морскую гладь.

– Боже, – Адель едва не плакала, – не могу прийти в себя… А если бы я упала туда… Малыш, там же все эти чудища. Они же ведь могли меня съесть…

– Не волнуйся. Я бы тебя спас.

– Ты прыгнул бы за мной? В воду?

– Ну… да.

– Ты мой спаситель… Боже, у меня сердце так бьется. Ужас какой-то.

Адель развернулась, в «испуге» прижимаясь к мужчине. Ее большая, не стесненная бюстгальтером грудь, прошлась по телу охранника, заставив того подсознательно напрячься. Он оторвал взгляд от моря и разжал руки, чуть дольше, чем нужно, задержав девушку в объятиях.

– Я для того и рядом, – негромко сказал он, – чтобы обеспечивать твою безопасность.

– Спасибо, Малыш, – улыбнулась она, поднимая на него полный благодарности взгляд. – Чтобы я делала без тебя, наверное, пошла бы на корм рыбам, – и почти слезы пробились в проникновенных словах.

– Ну, перестань, Адель. До этого бы не дошло.

– Не знаю. Они там такие быстрые, – она порывисто вздохнула. – Зато я теперь точно знаю, на кого мне здесь можно положиться. А то мне кажется, вы тут все меня ненавидите…

– Адель…

– Не говори Алексу, – она надула губки и отодвинулась, давая охраннику время насладиться видом ее груди с торчащими от ночной прохлады сосками, оттягивающими легкую ткань. – Опять скажет, что я растяпа. Так обидно… А я просто хотела посмотреть. Сижу тут, взаперти…

– Не скажу, – мягко проговорил здоровяк и еще раз быстро мазнул взглядом по ее груди.

Адель улыбнулась ему напоследок, развернулась и пошла в каюту, мягко покачивая бедрами и поправляя платье груди. Высохшая, в ее ладони пригрелась флэшка.

18

В древности в Корее получил распространение вид казни, в просторечье известный как «барабан». Осужденного за убийство насильно поили жидкостью. Как только тело его разбухало до размера барабана, по человеку отбивали дробь палочками, пока душа его отлетала к праотцам.

Небо затянули тучи. Южный ветер нес их от самого горизонта, чтобы бросить у города-призрака. Накрапывал дождь. Мокрая взвесь создавала эффект туманной дымки, которая скрывала выступающие части небоскребов. В заводи бывшего двора, некогда разделяющего корпуса онкологического центра, постепенно набирал обороты водоворот. В угрожающе вспенивающейся по окружности волне что-то скрывалось. Черный плавник то появлялся из воды, то нырял в пучину. Огромная тварь двигалась по кругу, как гончая, потерявшая след.

В другое время Дикаря передернуло бы от отвращения при виде хищной твари, но сейчас он был ей даже благодарен. За то, что так вовремя объявилась, отрезав по воде путь к спасению. Это в самом патовом случае – если ребятам вздумается провернуть финт ушами.

Дайвер сидел в бетонной подсобке у самого входа в туннель и ждал. Все, на что он поставил – тротиловая шашка с запалом – лежало у его ног.

Бойцы приближались. Как они ни старались, Дикарь заметил в бинокль их быстрое передвижение на открытом участке, ведущем от корпуса к зданию. Скользнули как крысы. Если точно не знать, куда смотреть, и внимания не обратишь.

Малой оказался прав. Пресловутые зверушки задержали команду ненадолго. Пара часов прошла с тех пор, как мальчик предупредил дайвера. И за этот короткий промежуток времени Дикарь успел похоронить и снова обрести себя. Только нового и непостижимого, как неизведанная планета. До сих пор он не мог до конца осознать того, что случилось. Нет, что касается странностей, которые открыло ему собственно тело – их он принял легко, скорее даже с благодарностью. Как рояль, вовремя подвернувшийся в кустах. Его бесило другое. Дикарь по-прежнему не помнил, когда это с ним произошло. Как получилось, что из человека он превратился в… ихтиандра какого-то? Кто сделал это с ним? И была ли на то его добрая воля? Если нет… Дикарь сжал кулаки, ненадолго прервав дыхание. Если нет, кто должен за это заплатить? Память молчала. Трусливой собачонкой забившись в конуру, она зыркала на него таинственным, полным разгадок взглядом.

Час назад Дикарь умер. Сказать точно, остановилось ли у него сердце, он не мог. Дайвер вертелся, как червь на сковороде, конвульсивно нанося удары ножом по белому телу, тащившему его в бездну. Он попал – отточенная сталь порезала плечо, задев артерию, потом скользнула по лицу, буквально порвав щеку надвое. Монстр бился в кровавом облаке, пытаясь уйти от ударов, сыпавшихся на него. Его белое лицо в пелене багровой накипи размытым пятном скользило из стороны в сторону. Но он по-прежнему волчьей хваткой держал добычу за щиколотку. И, казалось, даже смерть не заставила бы урода разжать руку.

Теряя силы, Дикарь промахивался раз за разом. Лезвие вспарывало лишь тяжелую воду. Перед глазами плыли радужные круги. Тогда, в темноте, отбиваясь от монстра, неумолимо тянущего его прочь от света и воздуха, дайвер не выдержал. Животная жажда, сосредоточенная в одном единственном глотке кислорода, гибкими пальцами пронзила ему в горло, разрывая сведенные судорогой челюсти. Дикарь распахнул рот, выпуская стаю пузырей. И на ту долгую секунду, пока они кружились, медленно поднимаясь к потолку, он испытал почти блаженство. Словно ему удалось обмануть себя: его разум нисколько не сомневался в том, что вместо смерти его легкие заполнит жизнь.

До сих пор пытаясь разложить все по полочкам, дайвер сбивался. Глотая воду – по крайней мере, поначалу ему так и казалось – он не чувствовал удушья. Наоборот. Вкус крови заполнил его тело, будто придав сил. Кипучий, бешеный азарт заставил его извернуться и всадить нож в грудь монстра. Вытащить оружие он не успел. Урод рванулся в сторону, выламывая рукоять из рук дайвера. И, не сбавляя напора, настойчиво потащил добычу дальше.

Они одолели туннель, оставляя за собой шлейф испачканной кровью пены. Где-то по дороге потерялся пакет с тротиловым сокровищем. Потом они нырнули в окно и, в конце концов, оказались в пропитанном солнцем «аквариуме». Неистовый, одержимый в своем желании отделаться от урода, Дикарь крутился в тщетной попытке дотянуться до торчащей рукояти. Из порезов на белом шишковатом лице тянулись струйки крови. Круглые глаза следили за добычей, не мигая. Что отражалось в них – страх или поглощающий инстинкты голод – известно одному лишь дьяволу. Даже пропустив удар по голове, казалось, разбивший череп, монстр не ослабил хватки. Лишь отмахнулся, в очередной раз резанув Дикаря когтями по икре.

Дайвер не чувствовал боли. Он вообще не знал, жив он или умер. Сильный, изворотливый урод повис на нем тяжким грузом. В «аквариуме» Дикарь ощутил относительную свободу. Стены раздвинулись, впуская в зал солнце. Яркое мельтешение снова придало сил, напомнив о жизни. Вместо того чтобы подняться, он пошел вниз, стремительно поднырнув под обнаженного мутанта. Согнувшись, дайвер ухватил рукоять ножа и рванул на себя. Но рука соскользнула. Скорее от безысходности, он что было сил ударил мужчину в живот. Еще и еще раз.

Неизвестно – удары ли явились последней каплей или силы оставили урода, потерявшего много крови, но вдруг Дикарь почувствовал свободу. Он ушел в сторону, прижимаясь к стене, чтобы обезопасить себя с тыла.

Монстр нападать не собирался. Он отплыл на безопасное расстояние. Перепончатые лапы саданули по воде, высекая пенные искры. Секунда и он растаял, унося в своем теле засевший нож. Только темные заросли заколыхались у дальней стены.

В тот момент, когда Дикарь бросился назад, не теряя ни секунды, он понял, что может жить. И получать кислород. Его ноздри закрывала какая-то субстанция, податливая на ощупь. Открытый рот заполняла вода, которая не могла скользнуть в пищевод – глотку перехватывал мощный спазм. Кроме того – это дошло до него много позже – глаза затянула прозрачная пленка и в ушах вздувались и опадали пузыри. А тогда он торпедой плыл назад, на ходу подбирая и пакет с тротилом и выпавший, уже пустой пистолет.

– Дикарь! – Кира, не сходившая с места, крикнула так, что у Дикаря из ушей словно выбило пробки.

Его стошнило на ступенях, но после этого ему стало легче. Он снова мог дышать.

– Дикарь! Дикарь, милый! – повторяла она, взваливая его на плечи, хоть особой надобности в том он не видел.

Состояние дайвера, несмотря на многочисленные порезы, стремительно улучшалось. Он позволил девушке довести себя до одежды. Он шел, облокотившись на хрупкое плечо, оставляя за собой на плитах кровавые следы, а в голове как никогда назойливо билась мысль. Кто я? Кто я таков?

Потом были слезы девушки, рассказ о том, что она пережила, дожидаясь его возвращения. Поцелуи украдкой – в его обнаженное плечо, в шею. И глаза, полные любви. Вот этот огонь и согрел Дикаря, заставив внутренне собраться.

– Ты останешься здесь, – тоном, не терпящим возражений, сказал он. – Я приказываю тебе.

– Нет, – она качала головой, отступая. – Я не брошу тебя больше. Я всегда буду с тобой. Дикарь…

– Ты еще не поняла, Кира? – спросил он, подходя к ней вплотную. – Я всегда держу слово. Я вернусь. Обещаю.

Ее губы дрожали, когда девушка скользнула в его объятия. Он сжал ее сильно, до хруста, проверяя на прочность тонкие косточки. Кира закрыла глаза, подняв голову, шумно вдыхая запах, исходящий от него.

– Обещал… Дикарь, ты обещал. Как мне удержать тебя? Я хочу быть с тобой. Помогать тебе. Я не буду тебе обузой, милый, милый, – шептала она. – Если ты… Я тоже не останусь жить. Мне не нужна жизнь без тебя. Помни это.

Дайвер не сказал ни слова. Он наклонился, нашел ее губы и накрыл своими, горячими, ощущая во рту соленый привкус слез…

Шаги слышались совсем рядом. Шустрое эхо разносило их по залам, нисколько не заморачиваясь тем, что люди хотели сохранить инкогнито. Как спецы ни старались двигаться бесшумно, под ногами скрипело битое стекло и кафель. Им оставалось одолеть лестницу. И тогда они окажутся в круглом полутемном помещении, пронизанном поверху рядами узких, напоминающих бойницы окон.

Дайвер заложил заряд в отверстие в стене, зажег заранее припасенной зажигалкой шнур и пошел вдоль каморки к дыре в стене, выходящей в зал. Если он обдумал все правильно, одного из спецназовцев завалит взрывом, но расчет строился не на этом. Когда ход обрушится, бойцы вынуждены будут идти в обход. В темных переходах внизу с ними может случиться что угодно. Поначалу Дикарь не исключал возможности, что они решатся перебраться вплавь, но черный плавник, проявляющийся в водовороте, такую возможность исключал. Путь к крыше – это бойцы знали не хуже его самого – далек. Настолько, что в некоторых местах без альпинистского оборудования не обойтись. Так что пойдут в обход, никуда не денутся. А к тому времени Дикарь, пока безоружный, рассчитывал кое-чем поживиться.

Оглядывая вход из сумрака дыры, Дайвер замер. Скрипнула щебенка и в зале появился видимый до пояса первый человек. Тяжелые берцы прошлись мимо и остановились чуть дальше того места, где Дикарь мог их видеть. У лестницы появился боец, за ним, не отставая, следующий. Два человека прошли мимо дыры, не останавливаясь. Прямо перед Дикарем остановились берцы, на ходу переступив через большой осколок стекла.

И в тот же миг рвануло.

– Назад! – заорал кто-то, с дуру посылая россыпью автоматные пули.

Но Дикарь ничего не слышал. За секунду до взрыва он метнулся из дыры, ухватил ближайшего бойца пониже колен и рванул на себя. Вместе с ним они вкатились в металлическое жерло вентиляционной шахты.

– Кит! Что за…

– Блин, куда он?

– Китяра, ты что?

Пока наверху стоял дикий ор, они летели вниз, выписывая кульбиты. Дикарь старался вцепиться мало что понимающему парню в глотку, но это было уже неважно. Вдвоем – только боец первым, а за ним дайвер – они с головами погрузились в темную муть. И бойцу стало не до обороны. Поначалу он давил на спусковой крючок, посылая пули в пространство. Дикарь, буквально сжавший его в объятьях, перехватил ствол, отвернув от себя.

Кит бултыхался, нелепо перебирая ногами. Глубина тянула. Тяжелое обмундирование намокло, помогая человеку падать на дно. Он дернулся несколько раз. Между поднятыми руками, словно он пытался дотянуться до навеки исчезающей поверхности, заскользили пузыри воздуха. Он открыл рот, впуская в себя воду. На этот раз чуда не произошло. Десять секунд, двадцать и его тело обмякло. Повисло в воде, медленно повинуясь течению.

Волна плеснула, выталкивая на мелководье два тела. Дайвер вытащил мертвеца недалеко от того места, где они приводнились. Туда, где не составило труда избавить труп от многочисленного оружия.

19

В Древнем Риме, вместо смертной казни убийце могли предложить стать актером. Правда, ненадолго. Ибо разыгрывать приходилось сцены из жизни богов и знаменитостей. И если по сценарию Дедала пожирал лев, то так и происходило, на потребу орущей в экстазе публике.

Мрачное горло туннеля то сужалось, то расширялось. Здесь, уровнем ниже, ничего не напоминало о присутствии людей. Бетонная матрица, состоящая из бесконечно длинного коридора, изначально представлявшая собой больничные палаты, была освобождена от хлама межкомнатных перегородок. Позже стены облепила темно-серая бурда – известковый налет, осыпающийся, крошащийся под ногами. Полипами в желудке огромного животного с потолка свисали сталактиты. Борюсику, идущему первым, приходилось то и дело пригибаться, чтобы не поймать головой каменную плюху.

Мерзость, в которой для человека места не осталось. Все разваливалось, рассыпалось буквально на глазах, а то, что уцелело, теряло привычный облик, обрастая новыми деталями. Многочисленные дыры, «ласточкины» гнезда, лепившиеся к верху, кучи мусора и гниющие останки служили пристанищем для членистоногих, рукокрылых, губоногих, кишечнополостных. Одно перечисление способно вызвать дрожь у неподготовленного человека.

Борюсик брезгливо поморщился, уклоняясь от нароста, нацелившегося ему в лоб. А остальные? Отребье, влачащее жалкое существование, пожирающее себе подобных. По большому счету, несколько десятков ракет средней дальности решили бы вопрос, вырвав с корнем гнилые зубы подохшей цивилизации. Борюсик отлично понимал невозможность полномасштабной операции вследствие тех кренделей, что выписывают радиоволны в районе-призраке. У всех на слуху одна из первых силовых акций, провалившаяся из-за эффекта отражения. Но, в конце концов, обложить тротилом затопленный город и пустить в расход – вполне по зубам тем, для кого вы-мороченный район стал геморроем. В таком случае единственное место, где бы нашел приют ублюдок Хаммер – острова. И то – ненадолго. Аборигены за вознаграждение готовы продать мать родную. Тогда не пришлось бы пятерым… оговорка, теперь четверым – Дон-Дона Борюсик в расчет не брал – в общем-то, не хилым бойцам слоняться по клоаке мира, теряя товарищей.

Расстояние в туннеле казалось обманчивым. Бесконечный повтор опутанных паутиной наростов поддерживал раз появившееся и не проходящее чувство дежа-вю. Луч фонаря мазал светлым влажные бока сталактитов, нырял в трещины. И весь переход казался лентой Мебиуса, закрученной в пространстве таким немыслимым образом, что скитанию по нему можно было посвятить всю жизнь.

Впереди обозначился резкий поворот на девяносто градусов. Борюсик дал отмашку сбавить ход. Карта этих мест стояла у него перед глазами и все равно он передернулся от отвращения, поворачивая за угол.

Помещение внушительных размеров мало чем отличалось от туннеля – те же стены, облепленные темным дерьмом. Только в центре, в переплетении сотен прочных нитей свисали с потолка десятки коконов. Местные термиты, чьими стараниями покрылись коростой стены коридоров, нрав имели миролюбивый. Залогом безопасности при встрече с матрицей являлась осторожность, возведенная в крайнюю степень. Выражаясь простым языком – ты не трогал трудолюбивую тараканью братию и они не обращали на тебя внимания.

Борюсик дождался, пока вся команда подтянется в зал и займет место у стены. Потом он окинул всех предупреждающим взглядом – больше для проформы, потому что все понимали опасность момента. Несколько дольше командир задержался на долговязой фигуре Дон-Дона, который шел предпоследним, перед Бизоном. По сути, они должны быть благодарны местному за то, что тот выследил Хаммера, но Борюсик не мог сдержать природного отвращения к стукачам. Поэтому, скользнув по парню недружелюбным взглядом, он скомандовал «малый вперед».

Осторожно, боясь потревожить шаткую идиллию, отряд двинулся вдоль стены. Нечего было и думать о том, чтобы пересечь зал по диагонали. В центре продолговатые белесые груши висели одна к одной. В углу обозначился отдельный кокон, отстоящий от собратьев, но промежуток между ними имелся значительный и посему опасений Борюсику не внушал. Хотя идти между ними следовало затаив дыхание, на всякий случай.

Стояла такая тишина, что закладывало уши. Только на грани слышимости выделялся осторожный шорох миллионов лап. Трудяги белые муравьи, коих местная извращенка-природа зачем-то снабдила пробивными челюстями и смертоносной слюной. Настолько, что даже задерживаться среди архитектурных «шедевров» небезопасно. Если так пойдет дальше, то в следующий раз пробиться через зал можно будет только в противогазах и с помощью огнеметов.

Отряд без происшествий добрался до выхода. Причем осторожнее всех двигался стукачек. Борюсик обратил на это внимание, когда остановился, поджидая остальных.

Он уже собирался идти дальше, как вдруг ни с того ни с сего взорвался кокон. Сотни телец мелькнули в воздухе. Часть из них плеснула в стену, часть рассыпалась по полу. И почти вся смертоносная шрапнель обрушилась на голову Бизона.

– Быстрей! – заорал Борюсик.

Но остальных не нужно было подбадривать. Особенно Дон-Дона. Парень первым нырнул в туннель и бросился бежать так, что пятки засверкали.

– Дон, стой! – крикнул ему вслед Борюсик, но стукач его не слышал.

– Все, конец, – тихо сказал Рост.

Невысокий мужчина с суровым лицом застыл с автоматом наизготовку, ясно понимая, что оружие не решает ничего. Разве только пустить пулю в лоб бедного Бизона, чтобы не мучился. Яд белых муравьев действовал мгновенно. Бизон – огромный мужчина, проверенный ни в одном бою человек, в присутствии которого за спину можно было не опасаться… Бизонище, всегда рассказывающий несмешные анекдоты, дружище, с которым ни один пуд соли… Накаченный, сильный мужчина, обладающий снайперскими способностями, кружился на месте. Даже перед смертью он думал о других: ствол в его сведенных судорогой руках не огрызался огнем.

– Борюсик, – шепнул Рост. – Уходим. Не ровен час шмальнет… Лопнет вся эта какофония, мало не покажется.

– Заткнись, – тихо сказал Борюсик.

Он не мог заставить себя сойти с места. Несмотря на то, что им грозила реальная опасность. Если Бизон сорвет спусковой крючок, неизвестно, как поведет себя матка, лишившаяся всех коконов.

– Борюсик, – начал Рост, опасливо втягиваясь вглубь туннеля.

– Я догоню, – зло сорвался командир, не отрывая глаз от Бизона.

Рост кивнул и в тот же миг исчез в темноте.

Борюсик шумно дышал, сжимая в руке фонарь. До боли в сведенных пальцах. Бизон крутился на месте. Его лицо сплошь покрывали белесые тараканы, прозрачные настолько, что сквозь тонкую кожицу проступали внутренности. Они суетились, издалека создавая ощущение пузырчатой целлюлозы, отливающей каплями в свете фонаря. Постепенно, напившись крови, белые муравьи обретали розовый оттенок. Они соскальзывали вниз, их становилось меньше. Бизон не мог дышать. Первый же укус вызвал паралич дыхательных путей. Он жил только потому, что в его легких еще оставался глоток кислорода.

– Бизон, друг, – выдавил из себя Борюсик. Он хотел, чтобы его слова унес на тот свет Бизон.

Огромный мужчина не мог ответить. Он не хрипел. Его отекшее горло не могло издать ни единого звука. Он кружился на месте, задевая плечом стену. От быстрого движения родственники тараканов отлетали в стороны. Скоро их не осталось. Когда Бизон в очередной раз повернулся, на Борюсика уставились десятки вздувшихся волдырей с багровым центром.

– Друг, не поминай лихом, – сказал командир и отступил.

Бизон не удержался на ногах. Он покачнулся и задел плечом кокон, висевший слева от него. Нити паутины дрогнули и вдруг прорезалась пористая структура, внезапно показалось, что кокон может дышать – открылись сотни отверстий, выталкивая прозрачные, белесые тельца.

Последнее, что осталось в памяти Борюсика перед тем, как он отступил в туннель – упавший на колени Бизон, по которому деловито снуют белые муравьи.

Командир двинулся в темноту, освещая себе путь фонарем. Мелькнула мысль о необходимости забрать оружие, стирая горечь утраты.

«На обратном пути», – решил боец. Ничто не заставит его сейчас вступить в сонмище крохотных убийц. Тем более, обыскивать труп, рискуя в любой момент схватить смертельную дозу. Можно было, конечно, подождать. Но кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем успокоятся крошечные убийцы?

«Ублюдок Хаммер, ты заплатишь мне за все», – кровожадная мысль подогрела решимость Борюсика.

– Чего расселись? – бросил он, ступив с известкового нароста на вполне узнаваемую плитку.

Граница, отделяющая тараканье царство от человеческого, резала глаз. Словно подчеркивая могильную замшелость, известковый налет ноздреватыми языками вдавался в кафельно-белую плиту. У стен, выставив вперед ноги, сидела его двойка, оставшаяся в живых. Дон-Дона командир не считал. Суровый Рост даже на привале не выпускал из рук автомата, снятого с предохранителя. В расслабленной позе, дескать, ему все нипочем, сидел хитро… умный Скаут, парень себе на уме. Нет, что касалось боя – не подведет. Другое дело его взаимоотношения с начальством на гражданке, особенно, когда наступала пора делить бублики. Но это все после. А до «после», как известно, надо было дожить.

– Подъем, – негромко приказал командир, делая знак Росту, чтобы двигался первым.

Борюсик дождался, пока боец дойдет до конца перехода со стеклянной крышей, пропускающей свет, и кивнул Скауту. Без команды с места сорвался дерганый стукач. Наблюдая за тем, как двигается парень, за всем этим несуразным, разбалансированным набором из махов ногами и ломкими в локтях руками, Борюсик почему-то подумал о Хаммере. «Заплатит, гад, за все», – опять мысленно пообещал он сам себе. Приказано доставить живым? Будет вам живой. А про целые ребра и челюсть никто не говорил.

Дорогу в обход Борюсик знал плохо. В принципе он понимал, что им предстоит спуск по лестнице. Однако за то время, что прошло с последнего визита, укромные закутки могли выкинуть такие фортели, что мама не горюй. Поэтому командир подозвал местного.

– Что там? – тихо спросил он.

– Все в порядке. По лестнице вниз, а там…

– Я спрашиваю – нюансов нет? – еле сдерживаясь, чтобы не звездануть по худому, дергающемуся лицу, спросил Борюсик.

– Когда я там был в последний раз, все было в порядке. Вы это… только ходите потише.

Борюсик застыл, разглядывая зрачки в почти бесцветных глазах стукача. Один дьявол знал, чего ему стоило сдержаться.

– Хаммер тоже не дурак, – подал голос Скаут. – Не станет он сидеть на месте.

– Деться ему некуда, – быстро проговорил Дон-Дон. – Я же говорю – ранен он сильно. К тому же, с ним девчонка. А из оружия у него – один пистолет. И то наверняка уже и патроны кончились. Все, что ему остается – сидеть в тайнике.

– Надеюсь. Только откуда девчонка взялась, я не пойму? – бросил через плечо Скаут. В его глазах читалось недоверие.

Ему никто не ответил. «А ведь он не верит в успех операции, – с удивлением понял Борюсик. – Не верит в то, что мы сможем взять раненого и безоружного ублюдка, к тому же обремененного какой-то бабой… Однако».

Вслух, естественно, командир ничего говорить не стал. Он кивнул Росту, чтобы начинал спуск.

Все оказалось так, как представлял Борюсик. Они гуськом двигались в коридоре котельной, вдоль стены с развороченными трубами. Первым шел Рост, за ним командир. Было душно, влажно. Пахло так, словно еще вчера котельная работала, словом, вполне по-рабочему, обжитому. В тишине читались только их шаги – четкие, размеренные, без призвуков. Под ногами скрипел песок. Временами приходилось переступать через ящики, уцелевшие неизвестно в силу каких причин. Поэтому на розовощекого пластикового пупса с порванным животом Борюсик внимания не обратил.

А если бы и обратил – что бы изменилось?

Рост, идущий первым, не сдержался и подбросил игрушку. И в тот же момент рвануло. Несколько позже до Борюсика дошло, что тот задел растяжку. На их счастье, на ней сидела одна граната, в противном случае досталось бы всем. А так – весь удар принял на себя Рост.

– Ложись!

Запоздало крикнул командир. И без команды все посыпались на землю. Скаут занял боевую стойку, на всякий случай, рубанув очередью узкий проход.

Изрешеченный осколками, у стены под трубой лежал Рост.

– Скаут, вперед! – рыкнул Борюсик, срывая с плеча рюкзак.

Он выхватил из аптечки жгут, боковым зрением отмечая, что дело дрянь. Из порванной артерии на бедре хлестала кровь. Камуфляж темнел на глазах. Сквозь дыру выбивался фонтан, который Рост пытался зажать рукой. Между пальцами текли струи, заливая пол.

– Держись, Рост, – шипел Борюсик, перебрасывая жгут через раненую ногу и затягивая потуже.

Рост хрипел от боли. В его большие темные глаза уже заглядывала смерть.

– Слышишь, парень? Держись! – почти крикнул командир, с болью в сердце отмечая, как кровью пропитывается и рука – чуть выше локтя – и грудь раненого.

Борюсик выхватил из аптечки упаковку шприцев, зубами вскрыл и с размаху засадил иголку раненому в руку.

– Старина, еще повоюем… Держись! Ты можешь, я знаю.

Кровью было залито все вокруг – стены, пол, руки Борюсика, держащие умирающего. Тот тяжело и медленно дышал, на его лбу выступили капли пота.

– Обещай, Боб, – сдавленно выдавил он и Борюсику пришлось нагнуться, чтобы расслышать его слова.

– Все что хочешь, Рост! Все, что хочешь!

– Найди ублюдка… Хаммера… Заплатит.

– Обещаю, Рост!

– Я…

Больше он ничего не сказал. Раненый дернулся, выгнулся дугой. У него горлом пошла кровь и он обмяк.

Стараясь ни о чем не думать, Борюсик снял оружие с мертвеца, подобрал упавший рюкзак. Потом повернулся и пошел на свет. Его самого малость зацепило. Осколок резанул по берцам, задев кожу. Но все это ничто по сравнению с тем, как досталось Росту, буквально заслонившего грудью амбразуру.

* * *

– Ты что хочешь сказать, – брызгающий от злости слюной Борюсик крепко держал парня за горло. Ему доставлял ни с чем несравнимое удовольствие вид дрожащего от страха стукача, перебирающего в воздухе ногами. – Что все это, дело рук какого-то отребья? Всех этих полулюдей, полузверей? Которые и гранат ближайшие несколько лет в руках не держали! Это ты хочешь сказать?

– Я ничего не знаю. Тут никого нет. Одни людоеды. Вы всех их в два счета можете положить, – хрипел парень. Он пытался ослабить хватку, цепляясь пальцами за руку Борюсика, но всякий раз страх останавливал его. Смелости хватало лишь на то, чтобы коснуться стального захвата. Потом его рука безвольно падала вдоль тела.

– Твои людоеды ставят растяжки? Да? Скажи мне то, чего я не знаю!

– Я все сказал, все! Некому здесь ставить растяжки! Некому. Пожалуйста, – захныкал стукач, и командир разжал пальцы, отбросил хлипкое тело к стене.

Пока парень кашлял – надрывно, явно давя на жалость, рядом с Борюсиком возник Скаут.

– Не верю ему, – тихо сказал он. – Предавший один раз, предает бесконечно.

– И? Твои мысли? – шепнул Борюсик.

– Они с Хаммером спелись. И этот… – он заменил первую букву в кличке предателя на «г», – ведет нас ни к нему, а от него. Да еще прямиком в ловушки. Думаешь, кокон взорвался случайно? Или Кит упал в шахту по недосмотру?

Командир молчал, буравя взглядом жалкую фигуру стукача.

– Что предлагаешь?

– Не идти через бассейн, как решили вначале.

– Это понятно. Тогда что остается? Через тренажерный зал наверху? Путь неблизкий, – рассуждал вслух Борюсик.

– Своя шкура…

– Это без сомнения.

– Даже убитый Хаммер не стоит смерти таких ребят. Да и я… откидывать копыта из-за него не собираюсь.

Командир согласно кивнул головой.

– И этого, – Скаут повел красноречивым взглядом в сторону забившегося в угол Дон-Дона.

– Позже, – без слов понял его Борюсик. И громче добавил: – Вставай, чего развалился? И дуй вперед.

Некоторое время они шли за парнем. Только у спуска к бассейнам Борюсик его остановил.

– Не туда, – коротко бросил он.

– А куда же? – Брови у парня взлетели вверх. – Тут ближе.

– Наверх.

– Через тренажерку? – нахмурился стукач. – Не пойду.

– Кто тебя спрашивать будет. Я сказал наверх.

Плечи у парня дернулись, но он беспрекословно повиновался и двинулся по ступеням наверх.

У приоткрытых стальных дверей спортивного зала, расставленных на таком расстоянии, что можно было едва протиснуться, стукач остановился, оглянувшись на Борюсика. Тот не стал мешкать – подбодрил парня ударом приклада между лопаток. Переждав минуту, в зал втянулся командир, за ним Скаут.

Десять лет назад спортивный зал, сверкавший хромированными деталями, заливал свет. На тренажерах занимались люди, поддерживающие хорошую форму. Они бегали, отжимались, крутили педали велотренажеров, любуясь своим отражением в огромных зеркалах.

Теперь здесь царил сумрак. В трещинах, бороздивших потолок, виднелось небо. Света хватало. Обнаженные штыри арматуры словно пытались затянуть дыры в потолке ветхими заплатами. Осыпавшиеся куски бетона завалили часть тренажеров. Но у стен еще стояла в боевой готовности старая гвардия – темнели плотные ряды грузов, между штативами лежали штанги, поджидая спортсменов.

Крысой лавируя между тренажерами-инвалидами, Дон-Дон споро пробирался к выходу. Борюсик двигался за ним, не отставая и всерьез надеясь на то, что им удалось обмануть судьбу.

В тишине тренажерного зала короткая автоматная очередь прозвучала особенно настойчиво.

Мгновенно огрызнувшись, командир послал пяток пуль в то место, откуда велся огонь и рухнул за ближайшим нагромождением. «Не такой уж профи этот Хаммер, – мелькнула мысль, – раз мы все живы». Но когда он обернулся в сторону Скаута, то понял, что рано обрадовался. Куда делся стукач, Борюсик не заметил. А вот то, что случилось с товарищем, отпечаталось у него в глазах.

Пули, посланные Хаммером, прошили боксерский мешок, подвешенный к потолку. Кожаная обшивка лопнула, выпуская пыльное облако. Оно вмиг накрыло Скаута с головой. Когда пыльный туман рассеялся, Борюсик увидел, что напарник ослеплен. Нет, он не медлил ни секунды, стремясь убраться с линии огня. Ему просто не повезло. Катастрофически. Смертельно. Ослепленный, он дернулся, пытаясь лечь на пол. И в этом неловком движении задел стойку, на которой крепилась штанга. Споткнувшись о ножки тренажера, боец развернулся и навзничь упал на скамью, попав головой на поднятый подголовник. Долю секунды, распятый в нелепой позе, он лежал на скамейке, как приговоренный – под ножом гильотины. Которая не заставила себя долго ждать. Штанга с грузом, стоявшая на приколе долгие годы, как профессиональный киллер, дождалась своего часа. Все произошло быстро и заняло от силы две секунды. Голова Скаута еще опускалась на скамейку, когда сверху ему на горло рухнула слетевшая со штативов тяжелая перекладина штанги. Одной стороной съехала вниз, оглушительно роняя стальные блины. Но было уже поздно. Скаут хрипел, выплескивая изо рта сгустки крови.

– Скаут! – бешено заорал Борюсик.

Он швырнул гранату правее того места, откуда велся огонь, справедливо рассудив, что Хаммер давно поменял позицию. Оглушительно рвануло. Взрывной волной разметало по залу части искореженных тренажеров. С потолка посыпался бетон, серым снегом засыпая все вокруг.

– Не трать боеприпасы, Борюсик, – раздался насмешливый голос. – Они мне еще пригодятся.

Борюсик не стал дослушивать – выглянул из укрытия и швырнул в стену еще одну гранату, ориентируясь на голос. И сам перекатился левее.

– Я тебе сказал, не трать боеприпасы, – снова послышался голос, когда все стихло.

Опять без перерыва Борюсик огрызнулся автоматной очередью. И едва не получил пулю в лоб, нарвавшись на ответку. Командир нырнул в завал, поспешно меняя опустевший магазин.

– Ты русских слов не понимаешь, что ли, придурок? – спросили из-за завалов. – Слышь ты, поговорить хочу.

– О чем с тобою говорить, Хаммер? – не выдержал Борюсик. Он скользнул между тренажерами, стараясь сократить расстояние между собой и противником.

– Каким хреном занесло вас всех сюда по мою душу?

– А ты что же думал, стукачок? Что тебя оставят в покое? Что тебе удастся уйти? Нет, гаденыш, тебя и под землей достанут. И если не Грифон, то свои же собратья, спецы. Которых ты сдавал. Короче, идет охота на тебя, крысеныш…

– Понятно, – раздался голос.

Борюсик выглянул в просвет и с колена послал очередь, потом крутанулся назад.

– Говорю тебе, говорю, а ты не слушаешь…

Бойцу показалось, что голос раздался совсем рядом. Или все путала гулкость зала, или эхо, терзающее отдельные звуки. Во всяком случае, он сделал еще одну попытку – нажал на спусковой крючок, веером резанув по искореженному завалу, ощетинившемуся хромированными деталями и обрывками обитых кожей сидений. Потом Борюсик достал гранату и замер, выбирая подходящий момент.

– Нет, ты все-таки придурок, – гулко отозвалась пустота. – Я могу убить тебя в любой момент. Я вижу твое отражение в зеркале.

И когда Борюсик обернулся на стену, смерть настигла его. В короткий миг, когда нестерпимая боль обожгла его, вонзившись между шлемом и воротом куртки, он успел удивиться. Какая дьявольская рука направляла нож, способный обогнуть препятствие? На этот невысказанный вопрос Борюсику не суждено было получить ответа. Он падал, сшибая все, что ломалось под тяжестью его тела. Он слышал собственное хриплое дыхание и чувствовал горячую влагу, заливающую грудь. Обжигающе горячую. Он еще цеплялся за оружие, пытаясь дать последний бой, шарил пальцем, который срывался со скобы спускового крючка. Из его ослабевших рук вырвали оружие. И прямо над ним размытым пятном навис ублюдок Хаммер.

– Все равно заплатишь, – неимоверным усилием выдавил из себя булькающие звуки Борюсик.

Прицельный выстрел в голову избавил Борюсика от боли.

* * *

Дон-Дон бежал по мелководью в переходе, смешно забрасывая длинные ноги. Тучи брызг летели по сторонам, заливая стены.

– Стой, – негромко приказали ему, и он не посмел ослушаться. – Руки.

Парень замер по колено в воде, вытянув руки вверх. Повторяющиеся эхом к нему приближались шаги человека, отправившего на тот свет пятерых вооруженных до зубов бойцов.

– Поворачивайся. Медленно, – раздался приказ.

Дон-Дон повернулся. Перед ним стоял высокий шатен, увешанный трофейным оружием.

– А тебе никогда не говорили, что стучать нехорошо? – спросил высокий.

– Не… мне… говорили…

– Понятно. И в силу плохого воспитания ты решил сдать ни в чем не повинного человека, и к тому же раненого.

– Мне… сказали, что ты плохой, Хаммер, – парня внезапно прорвало. В его голосе отчетливо прорезались слезы. – Не убивай! Я тебя прошу. Рабом твоим буду, все для тебя сделаю. Все, что ты скажешь. Я тут все знаю…

– Сколько тебе пообещали за меня?

– На континент. – Дон-Дон потупился. – Увезти отсюда на континент. Тут жизни нет.

– И что же думаешь, такое дерьмо как ты, там ждут не дождутся?

– Я не…

– Нет, ты именно дерьмо.

– Но ты сам… Мне сказали, что ты тоже…

– Что это еще – тоже?

От грозного окрика Дон-Дон вздрогнул, как от удара, однако нашел в себе силы продолжить.

– Что ты тоже… бывший спец, сдававший товарищей. Хаммер, я знаю тут все закоулки, я покажу тебе, где можно спрятаться. За тебя обещано такое вознаграждение, что… Они не оставят тебя в покое, Хаммер. Ты предатель…

– Может, я и предатель, – задумчиво вздохнул человек. – Зато я не продаю мальчишек людоедам.

И, прежде чем Дон-Дон ответил, его свалили подсечкой под ноги. Он упал навзничь, подняв фонтан брызг. Вода хлынула ему в рот. Захлебываясь, он вскинул голову, стремясь побыстрее оказаться на поверхности. И не смог. Сверху его придавили железной рукой, прижав голову ко дну.

– Ты понял… – человек повторил его кличку, меняя первую букву, отчего слово получилось ругательством. – Я не продаю мальчишек людоедам.

Дон-Дон брыкался, пытаясь освободиться. Его голову намертво припечатало ко дну. Он пускал пузыри, и тогда крупная рябь на миг заслоняла от него склоненное лицо убийцы. Скуластого человека с белым шрамом между бровей.

20

Скальпирование практиковалось во многих частях Европы. Считалось, что вместе со скальпом к снявшему его переходят силы того, кому он принадлежал. Североамериканские индейцы обычно делали круговой надрез, снимая вместе с волосами лоскут кожи. Скальпы взрослых мужчин, к тому же, с ушами, ценились особо. Во время геноцида индейцев в Америке за такой скальп можно было выручить 20 долларов.

Сказать, что в его голове путались мысли, значило ничего не сказать. Дикарь возвращался, увешанный трофеями. Все называли его Хаммером. Но эта кличка не будила в нем воспоминаний. Все утверждали, что он спецагент, долгие годы работавший на некого Грифона и сдававший собратьев за вознаграждение – это также ничего ему не говорило. Вообще, все, что он узнал, Дикарь не соотносил с собой. Пусть болтают, что хотят. Он – Дикарь. Человек без прошлого, потерявший память и с каждым днем все менее стремящийся ее вернуть. Пусть все плохое остается во вчерашнем дне, а в настоящем он парень, умеющий дышать под водой, увлеченный темноволосой девушкой, в которой для него сосредоточен смысл жизни. И еще. Этот новый человек постарается сделать все, чтобы отправить к праотцам любого, покушающегося на его жизнь и на жизнь Киры. Таковы ближайшие планы, а долгосрочных прогнозов Дикарь не строил. Охота? Что же, он не против. Только пусть охотники приготовятся к тому, что им предстоит поменять статус на противоположный – добычи, обреченной на смерть.

Дикарь без происшествий одолел обратный путь. Даже крысы разбегались при его появлении. Давно остыл труп мужчины, снявшего растяжку. На белом лице темнели полосы. Лужа крови, в которой он лежал, подернулась пленкой. Мертвец проводил завистливым взглядом убийцу, перешагнувшего через него. В царстве белых муравьев установились тишина и покой. От здоровяка остался огромный кокон. Облепленный хитросплетением нитей – он приготовлен в качестве лакомства для матки, прячущей жирное брюхо в укромном закутке.

Чутко прислушиваясь к звукам, Дикарь спустился по лестнице и оказался в зале с бассейном. Там, где оставил Киру. С легким сердцем он ступил на мраморные плиты, представляя, с какой радостью прижмет к груди стройное, трепещущее в его объятиях тело.

– Кира, – негромко позвал он, удивляясь тому, что до сих пор не видит девушки.

Спустя секунду он увидел ее. И не одну. Девушку тащил за собой дюжий парень, прижимавший к хрупкому горлу остро отточенное лезвие.

– Не дергайся, Хаммер. Иначе ей конец.

От колонны отделился высокий человек. Шатен с короткой стрижкой, прямым носом и хищным взглядом глубоко посаженных глаз.

– И оружие на пол. Только спокойно, Хаммер. Я ведь могу наплевать на распоряжение начальства и доставить твой труп с простреленной башкой.

– В лоб.

– Что в лоб? – несколько опешил шатен.

– Прикажи бойцам стрелять в лоб. Если выстрелит тот, кто у меня за спиной, вряд ли удастся опознать мой труп. Начальство будет недовольно.

– Шутник, – сказали у него за спиной.

В ту же секунду на голову Дикаря обрушился удар, отправивший его в кромешный мрак.

* * *

Белобрысый мальчишка снова барахтался в глубине – жалкий, распятый за руки и за ноги десятками прочных, гибких стеблей. Трепыхался глупой рыбой, пойманной в сети. Петли сжимались, плотнее опутывая тело. Не видно было ни зги. Ощущение удушья и полной беспомощности сдавливало грудную клетку. Воздуху не хватало. Текли последние секунды и снова, как тогда, пловец хотел открыть рот, ожидая смерти. Стебли скручивались, хищно сжимая тесные объятия. Вот петля захлестнула горло, ускоряя и без того близкий конец. Дышать! Дышать! Даже в беспамятстве он боялся вздохнуть, опасаясь, что неосторожный вздох будет стоить ему жизни…

Очнулся Дикарь от того же, от чего и отключился – от жестокого удара, на сей раз по ребрам. Казалось, все внутренности оторвались и пустились в свободное плаванье в животе. Невыносимая боль прервала дыхание, едва не отправив его в забытье. Он выплюнул кровь, с трудом приходя в себя. Прямо перед ним застыли тяжелые берцы. Дикарь лежал на грязном полу, на боку, со связанными за спиной руками. Первая же попытка перевернуться на спину, причинила ему такую резкую боль, что помутилось в глазах. Рот наполнился кровью. Дикарь сплюнул, метя под ноги тому, что нависал сверху.

– Гаденыш еще харкает, – с толикой удивления сказал человек, и еще один удар ногой в живот перевернул Дикаря на спину.

– Полегче, Моня, – раздался голос того, кто с самого начала вел диалог. – А то нечего шефу будет показывать.

– Не боись, Резет, – заверили его. – Я ж не в харю его мочу.

Как Дикарь не держался, следующий удар вырвал стон из его нутра. Оказалось, что именно этого и добивался мучитель. Он удовлетворенно цыкнул и отступил.

– Ну-ка, посади его, – приказным тоном сказал Резет. – Пусть мордой посветит.

Моня хмыкнул. Огромные берцы приблизились к лицу Дикаря. Потом здоровяк наклонился, вздернул пленного за шиворот и неласково отбросил к стене.

– Ты чего такой злой, Моня? – превозмогая режущую боль в животе, сказал Дикарь, с неудовольствием отмечая, как изо рта потекла кровь. – Я что, жену твою трахал?

– Вот, блин, гаденыш. – Моня сорвался с места, но светловолосый Резет его остановил, ухватив за руку. – Угомонись, Моня, – твердо сказал он.

– Еще шутит, крысеныш, – сварливо бросил здоровяк, но слова старшего к сведению принял. Повернулся и сел у стены, подоткнув под спину рюкзак. – Видать, мало ему.

– Грифон добавит.

– Точно, – раздался хриплый голос.

В углу в дверном проеме возник невысокий мужчина. Абсолютно седую шевелюру прерывал шрам, идущий ото лба к затылку.

– Садись, Валет, – Резет хлопнул по полу рядом с собой. – Как там девка?

– А что ей сделается? Жива. Точно не берем ее с собой?

– На какого? – удивился Резет. – Тебе за нее бабки обещали?

Они рассмеялись.

– Чего ржете, как кони? – донесся недовольный голос из угла. Куча тряпья, которую Дикарь принял за мусор, зашевелилась. – Только разбудили, черти.

– Тебе бы все дрыхнуть, Крот, – сказал Моня. – Проспишь все на свете.

– А что, уже бабки делят?

– Размечтался.

– Тогда харэ ржать. Разбудите меня, когда появится вертушка.

– Тогда дрыхни. Еще часа три осталось. Быстро мы отстрелялись.

– Это точно, – улыбнулся Моня. – Слышь, Хаммер, не такой уж ты крутой, как нам расписывали.

– Группу-то Борюсика, между прочим, он положил, – задумчиво протянул Валет, сидящий на корточках.

– Так что? – оживился Моня. – Добавить ему еще?

– Угомонись, Моня, – пресек инициативу Ре-зет. – Добавят. С чувством и с толком. Мало не покажется.

– Ну, это да. Грифон знает в этом толк. Слышишь, крысеныш?

– Пока ждем, я предлагаю по глотку. За успех, так сказать, – сказал Резет, выуживая из нагрудного кармана видавшую виды флягу.

– О! – В предвкушении выпивки, потер руки качок. – Это дело! Ты запасливый, Резет.

В углу заворочался Крот.

– Смотри, Крота прошибло, – хлопнул себя по ляжкам Валет.

– Так кто ж отказывается от доброго дела?

– Тогда зови Тибета. Хватит ему там с девкой прохлаждаться, – сказал Резет, отвинчивая крышку. – Коньяк. Двенадцать лет выдержки. Специально для этого случая взял. Ты чего зыркаешь, крысеныш? Тоже хочешь?

– Вот думаю, на гражданке, что ли, вам девки не дают, что вы на местных юродивых залипаете? – негромко бросил Дикарь.

– Я ж говорю, мало ему…

– Забей, Моня. Чего ты слушаешь покойника?

– И то верно. Тибет! – крикнул амбал. – Выпить хочешь?

– Доберусь до Грифона, обязательно расскажу, на кого вы завалились, крутышки, – сдерживая бешенство, продолжал Дикарь.

Моня не выдержал, рванулся. И снова был остановлен. На сей раз флягой, ткнувшейся ему в грудь. Он глубоко вздохнул и, вытянув руку с выпивкой, торжественно произнес.

– За успех операции. И за твою, гаденыш, смерть. Даст бог, увижу.

– Не даст, не жди, – прямо под руку ему бросил Дикарь, с удовлетворением отмечая, как Моня, сделавший глоток, едва не поперхнулся.

– Что за хрень? – раздался звонкий голос и на пороге появился черноволосый смуглый парень. – Они тут пьют, а я ни сном, ни духом!

– Так сколько можно ждать? – улыбнулся Резет, протягивая ему флягу. – Давай, не тяни.

Дикарь отвернулся. У него не хватало сил смотреть на самодовольные рожи. Бешенство вызывало собственное бессилие. Эта невесть откуда взявшаяся пятерка уже отплясывала рок-н-ролл на его могиле. Где-то в соседней комнате лежала измученная и изнасилованная девочка, надеявшаяся на него. А он… А он сидит у стены, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. И время каждой уходящей минутой работает против него.

Он попытался отвлечься от колючего тумана, хлестнувшего по глазам. Из пары крохотных окон лился серый свет. Близился закат. Теплые лучи окрашивали в приглушенные тона и лестницу, уходящую вниз, и, судя по свисающим канатам, шахту лифта, до отказа заполненную водой. Сверху капало. Темная поверхность бездонного омута морщилась волнами, которые гасили близкие бетонные берега.

Когда Дикарь пришел в себя, оказалось, что фляга подошла к концу. В углу посапывал Крот. Подложив под голову рюкзак, ему молодецким храпом вторил здоровяк. Спал Валет, неловко закинув на лицо руку. Лежал на спине Тибет, пуская пузыри.

Посреди спящего царства стоял Резет. Не отрывая от Дикаря странного взгляда, он вытащил из кобуры ГШ и передернул затвор.

– Легкая смерть, не люблю, – негромко сказал он. – Я предпочитаю огнестрел. Как и ты.

Первая же пуля, посланная им, снесла Тибету полчерепа. Без паузы Резет выстрелил снова – мозги Валета расплескались по стене кровавой кашей. Дикарь не успел закрыть от удивления рот, когда еще два выстрела прервали молодецкий храп Мони и сопение Крота.

И наступила тишина.

Переступая через бьющиеся в последней агонии тела, Резет приблизился и опустился перед Дикарем на корточки.

– Ну что, Рамзес, здравствуй, – со вздохом сказал он.

– Привет, Хаммер, – неожиданно для себя отозвался Дикарь.

И в этот момент он вспомнил все.

Часть 2

1

«Медный бык» – статуя в форме мифического животного, созданная греческим ученым Перилаем для мучительной казни. Под брюхом конструкции разводили огонь, а внутрь через специальную дверцу заталкивали связанного человека. Строение статуи было таково, что вопли приговоренного, вырываясь из отверстия в медной голове, напоминали бычий рев. Алчный Перилай продал идею сицилийскому тирану Фаларису, который и провел первый эксперимент – зажарил живьем самого ученого. Правда, и Фалариса не минула чаша сия – его постигла та же участь. Он сгорел в брюхе так любимого им дьявольского орудия смерти.

– Каждый раз слушаю тебя, Цезарский, и удивляюсь. Вроде бы, приличный ученый, а говоришь иногда невесть что, – седовласый Иосиф Павлович откинулся в кресле и демонстративно уставился на экран, сложив руки на груди. – Я говорю серьезно, а ты фантазируешь.

На лице его собеседника – худощавого, тщательно выбритого мужчины – не дрогнул ни единый мускул. В серых глазах застыло такое упрямое выражение, что отбило бы охоту продолжать разговор у любого, кроме профессора – заядлого спорщика, всерьез считавшего, что в споре рождается истина.

– Все наши исследования – та же фантастика, – негромко сказал Вадим Цезарский.

– Нет, дорогой. Наши разработки – это новая страница в истории создания сверхоружия, открытие, способное не только внести коррективы в будущее нашей планеты, но и напрочь изменить его. Ты знаешь, я безмерно благодарен тем неведомым мне ученым, что взялись адаптировать инопланетный материал для землян. Я не знаю, сколько времени продолжались исследования. Я могу только с точностью утверждать, что законсервированный объект – в просторечье именуемый «летающей тарелкой» – долгие годы лежал под землей, пока человечество не созрело. Вплоть до легендарных девяностых, когда компьютерная эпоха положила начало полномасштабным исследованиям. Предполагаю, что объект был настолько засекречен, что природная катастрофа оборвала все нити. Удаче! И только ей мы должны быть благодарны за то, что все эти бесценные крохи не пропали, а угодили в наши заботливые руки!

Когда спор неизбежно достигал подобной точки, Вадим предпочитал помалкивать. Лаборатория была оснащена столькими камерами, что даже вздохнуть невпопад – значило обратить на себя ненужное внимание. У него бы нашлось, чем оттенить тот граничащий с безумием энтузиазм, с которым старик предавался рассуждениям об оружии настолько массового поражения, что под вопросом было существование не только человечества, но и самой планеты под названием Земля. Так хотелось хоть раз наплевать на инстинкт самосохранения и спросить: почему Иосиф Павлович уверен, что «энергетическая торпеда» после продажи непременно окажется в «умных» руках? И еще – о чем подумает профессор перед тем, как распыленный на атомы, будет дрейфовать вместе с останками Земли к далеким звездам?

Иосиф Павлович разглагольствовал, не делая пауз в монологе. Он оседлал любимого конька – опять разбирал на запчасти набивший оскомину «Филадельфийский эксперимент». Вадим не сдержал вздоха – в данном случае это прозвучало уместно. Он не сомневался в том, что рассуждения профессора на отвлеченные темы уже вызывали головную боль у соглядатаев.

– Тоже думаешь, что к этому приложили руки инопланетяне? Далекий тысяча девятьсот сорок третий год. Что же вытворяют американские – а не инопланетные – ученые, чтобы сделать невидимым для радаров военный эсминец? Как достичь эффекта размагничивания? Нельзя же, в самом деле, нагреть объект вместе с парой сотен людей на борту! И к чему же в конечном итоге приводит воздействие переменного магнитного поля с уменьшающейся амплитудой?

– Я помню, профессор, – не выдержал Вадим и с пафосом процитировал: – Судно скрыл зеленоватый туман и на долю секунды оно исчезло. А когда появилось, выяснились фантастические вещи…

– Не иронизируй, дорогой. Это факт. Только тщательно скрываемый факт. Двадцать семь человек «вплавились» в обшивку корабля. Разве не этот эффект мы раз за разом наблюдаем с тобой, стоит снизить амплитуду колебаний? А тринадцать человек умерли в результате самовоспламенения. Ну, об этом и говорить не стоит.

– А что тогда сказать об оставшихся в живых?

– Тех, кто так и не понял, что произошло?

– Именно. Они присутствовали при эксперименте, но остались в живых. Как вы объясните это?

– Данный факт говорит лишь о том, что впереди у нас еще много неизведанного. И прорва работы, – Иосиф Павлович замолчал и минуту смотрел на Вадима, озадаченный внезапно возникшей мыслью. – А знаешь, возможно, в твоих словах есть смысл. Я говорю об искривлении пространства под землей. Ведь одна из гипотез, объяснявших неудачу «Филадельфийского эксперимента» тоже включала эту мысль…

– Во всяком случае, попробовать стоит, профессор. И те координаты в пустынных областях, которые я предложил, – начал Вадим, но Иосиф Павлович его не слушал.

– Двадцать, тридцать километров… Неизвестно, куда исчезает энергия, так безупречно работающая на десяти тысячах метров. Может, то, что я в шутку назвал «шрамом», который гасит «луч смерти» и есть пресловутое искривление? И если позволить себе фантастическое допущение и задать дальние координаты, можно надеяться, что рванет ближе, чем мы думаем…

– Игра стоит свеч.

– Игра стоит свеч, – как под гипнозом повторил профессор и развернулся к монитору.

И пока профессор, занятый своими мыслями, обсуждал сам с собой будущие планы, Вадим отвлекся. Заложив руки за спину, он прошелся мимо стеклянной двери, за которой пряталась серверная. Горели индикаторы, за столами корпели лаборанты, бойко перебирая клавиши клавиатуры. Там в системниках содержалась информация, которая сулила полный контроль над миром. И это не слова. Упакованная в байты, ждала своего часа абсолютная власть – не призрачная, фантастическая, а реальная, построенная на страхе, граничащем с кошмаром.

В раздумьях Цезарский достиг противоположной стены и опустился на диван. Он ненавидел подобные мысли, которые вешали на него клеймо злодея. Где она пряталась, гнусная стерва под названием Совесть, он не знал. А знал бы, так приложил бы все силы, чтобы выжечь ненужное чувство раскаленным железом. Напуганная обещанием расправы, постыдная тварь обычно исчезала надолго, оставляя после себя флер из смутных мыслей, из-за которых он ощущал себя полным дерьмом.

Ослепленного идеей профессора влекла вперед цель. Его волновала только работа. И открытие, способное перевернуть мир вверх тормашками, сулившее деньги и славу, он рассматривал как очередной этап. За которым стояла новая работа. Иосифа Павловича не смущали последствия. И людей – распыленных, зажаренных, вплавленных в железо, истекающих кровью, с отрубленными конечностями, бредящих перед смертью, тонущих в гигантских волнах – он называл субъектами. Вадим не задавался вопросом, мучают ли профессора сновидения, в которых выжившее (в фантастически лучшем случае) человечество награждает его титулом Чудовищного Злодея Всех Времен и Народов. Цезарский доподлинно знал, что профессор свободен от подобных мыслей.

Другое дело – он, старший научный сотрудник Вадим Цезарский. У него никак не получалось просто объяснить исчезновение торпед дальнего радиуса действия каким-то мифологическим «шрамом» и не думать о том, где накапливаются энергетические заряды! И ни разу не проснуться посреди ночи от кошмара, в котором накопленная в неизвестном пока науке «где-то» сила разносит к чертям собачьим отмерявшую себе в космосе еще как минимум миллиард лет Землю! Профессор мог так жить. Вадим не мог. В последнее время, даже после того, как совесть переставала донимать его, в душе прорастали подлые поганки беспокойства. Он топтал их, пускал под каток представлений о богатой жизни и безбедной старости, но стоило отвлечься или заснуть, как грибница запускала свои тонкие нити в его сердце и будила по ночам, подбрасывая страшные картинки из будущего планеты. Под каждым видением стояла повторяющаяся подпись: «Это твоя вина».

Вадим наблюдал за тем, как споро профессор вносит коррективы в расчеты, бубня что-то себе под нос, и не заметил, как отвлекся от мрачных мыслей. Не за горами тот момент, когда духовным терзаниям придет конец. Достаточно продать инфу о сверхмощном орудии, чтобы обеспечить не только себя на всю жизнь, но и будущую жену, детей, внуков. Вызывает зависть власть Грифона? Куда там мелкому барону до тех высот, что наметил для себя Вадим! Весь мир ляжет к его ногам! Замок в Европе, остров в Океане. Сила, деньги, власть, всеобщее признание. О чем еще может мечтать человек? И самое сладкое – исполнение желаний близко. Осталось лишь протянуть руку.

– Профессор, – раздавшийся по громкой связи голос звучал встревожено. – Там в море чёрте что творится.

– Что значит «чёрте что»? – раздраженно проворчал Иосиф Павлович, не отрываясь от монитора.

– Не знаю. Вы не предупреждали, но я подумал – может, это ваших рук дело?

– Какое еще дело? Выражайтесь яснее, Синицин! – Вадим потянулся и включил ближайший пульт.

– Вадим, вам лучше взглянуть на это. В любом случае – я предупредил.

– Профессор, – вздохнул Цезарский, – пойду, взгляну.

– Давай. Только недолго. Ты мне нужен.

– Пять минут и я здесь. Выпустите меня.

Иосиф Павлович нажал на кнопку пульта и разблокировал гермодверь. Вадим подошел к выходу и в свою очередь набрал личный цифровой код. Дождался, пока створка отъедет и прошел по коридору до входной двери. Сработал еще один код и лаборант вышел в холл, кивнув охране. Потом он долго поднимался по лестнице, мысленно продолжая спор с профессором, пока не оказался в центре видеонаблюдения.

На двух экранах, направленных в море, царила праздничная вакханалия. В воздух прямо из воды вырывались огни фейерверка. Они взмывали в небо, рассыпаясь красочными звездами на черном небосводе.

– Ваше? – Дюжий охранник не обернулся на Вадима, словно затылком почуяв его присутствие.

– Нет, – спокойно сказал Вадим, всеми силами сдерживая ком в горле.

– Понятно. Значит, не зря я послал туда людей и предупредил Грифона.

– Значит, не зря, – отозвался Вадим Цезарский. Он же агент под прикрытием, сотрудник секретного подразделения по борьбе с бандформированиями по кличке Егерь.

Вадим повернулся и пошел назад. Сердце его болезненно сжалось от волнения. Вот и все. Миссия закончена и ему отпущены сутки на то, чтобы покинуть остров. Три года не прерываемой ни на секунду смертельно опасной игры подошли к концу. Настала пора новой жизни, в которой исполняются желания. Когда Егерь наконец услышит расчетливого до мозга костей Хаммера и хитрого как лис Рамзеса, от сомнений не останется и следа. Черт возьми, как их не хватало все эти бесконечно долгие годы! Настолько, что мысли о будущем благолепии вдруг опять покоробило чувство вины. Которое, впрочем, тут же прошло.

* * *

Боль прижилась. Она пульсировала, клубком змей свернувшись внизу живота. Подлая гадина временами поднимала голову и кусала, заставляя Адель в изнеможении переводить дыхание. Грифон сегодня словно сорвался с цепи. Он имел ее ночью почти два часа. Остервенело, жестоко, как животное. Девушка стонала, изображая приступ страсти. На самом деле ей хотелось орать. Его большое хозяйство всегда причиняло ей неудобство, а в последнее время – непроходящую боль. За множеством оргазмов, которые она имитировала так успешно, что со стороны и сама не отличила бы их от настоящих, скрывалось желание хотя бы несколько секунд криком выплеснуть ту ярость, что давно просилась наружу.

Вечерело. Адель сидела на корме яхты, на кожаном диване, поджав под себя босые ноги, и зябко куталась в плед. Царило безветрие. Море – огромное черное зеркало – дышало спокойствием. Потревоженная редким дуновением ветра, поверхность бугрилась волнами, которые умирали, так и не достигнув борта «Кристины». Давно пора было уходить, но девушка не могла заставить себя подняться. Справа темнел силуэт Малыша, после последнего случая не сводящего с нее глаз. Как она ни старалась, так и не смогла ответить себе на вопрос: то ли он следил за ней по указке шефа, то ли по собственной инициативе. Порой ей казалось, что те взгляды, на которых она ловила его невзначай, следовало понимать как нечто большее, чем отношение охранника к подопечной. В такие мгновения лицо Малыша, словно вырубленное топором, с квадратным подбородком – будто таяло. Поначалу он поспешно переключал внимание, стоило ей застукать охранника на «месте преступления». Время шло и все дольше задерживался его цепкий взгляд на ее примечательных выпуклостях. А последние дни Малыш буквально раздевал ее глазами, нисколько не таясь… Или это только чудилось ей, больше трех лет прожившей в изоляции от мира?

Вот опять. От грустных мыслей потемнело в глазах. Девушка знала, чем развлечь себя в такие минуты, когда душевная боль колючей проволокой сжимала горло. Воспоминания – лекарство, гасившее тоску и возрождавшее надежду. Сколь лет прошло, а будто тот вечер был только вчера…

Три года назад высокий мужчина поднялся с кровати. Испарина блестела на его коже после бурного секса. Выпрямился в полный рост, потянулся, демонстрируя безупречное, накаченное тело. С кошачьей грацией он потянулся к окну и шире распахнул балконную дверь. Позднее лето тут же наполнило комнату шелестом листвы и запахом недавно скошенной во дворе травы. Ветер ласково тормошил занавески, закручивая их возле ног Хаммера, застывшего у окна.

– Игра стоит свеч, – не поворачиваясь, сказал он. – Я рад, что ты это поняла. Тебе ничего не придется делать…

– Кроме того, что я буду трахаться с пиратским бароном, – хрипло отозвалась Адель, тоже усталая, удовлетворенная. И смирившаяся со своей участью.

– Прости меня, девочка. Но оно того стоит.

– Конечно, тебе легко рассуждать. Тебе же не придется ложиться под этого ублюдка Грифона! Ты знаешь, что он делает с девочками, которые ему надоедают? Отдает в публичные дома за архипелагом! Это в лучшем случае, а в худшем – никто их трупов так и не нашел.

– А ты думаешь, я на себя мало беру? – Хаммер резко обернулся. В его серых глазах застыло так нелюбимое ею жестокое выражение. – Ты думаешь, мне эти пару лет не придется ходить по лезвию? Каждый день, каждую минуту?

Адель не нашлась, что ответить. Ей снова мучительно захотелось стиснуть его в объятиях, прижаться к любимой груди, затопить поцелуями глаза, лицо, почувствовать на себе тяжесть его тела. И, хоть на мгновенье, отгородиться от того, что неумолимо готовило ей будущее.

– Ну же, девочка моя. – Хаммер лег на кровать, прижал к себе ее безвольное тело. – Ты сильная. Ты сможешь. Я знаю.

– Я постараюсь, – сказала она, задыхаясь в его объятиях.

– У тебя получится.

– А потом…

– Мы будем жить долго и счастливо!

Адель засмеялась, подхватывая игру, зарываясь лицом куда-то ему в шею.

– Хорошая моя. Я так тебя люблю, – шептал он, снова возбуждаясь. – Ты сделаешь это ради нас.

«Ради тебя», – мысленно поправила любимого девушка, без остатка отдаваясь его поцелуям, от которых высохли так и не пролившиеся слезы…

Так было. Да. И воспоминания, без которых с тех пор не обходился ни один день, обрастали все новыми подробностями. Больше трех лет вместо обещанных двух девушку спасала от безумия лишь любовь к Хаммеру. Чувство, становившееся сильнее, поддерживали немногочисленные «встречи», когда любимый появлялся на яхте за денежным вознаграждением, разыгрывая роль стукача. Нет, они не виделись. Это было слишком опасно. В ее обязанности входило оставить в тайнике на корме, где всегда швартовался Хаммер, мини-флэшку, полученную от Егеря, дополненную теми сведениями, которые удалось раздобыть ей самой. Никто и не догадывался, что портативное записывающее устройство находилось в одном из камней так любимых девушкой «бусиков». В ванной комнате, лишенной аппаратуры, она доверяла микрофону ту информацию, которая могла заинтересовать Хаммера. Девушка ни разу не сорвалась. И даже в самые отстойные минуты, когда страдания выносили мозг, не позволила себе дополнить инфу словами о любви и жалости. Адель делала все, о чем просил любимый. Однажды она обнаружила в тайнике распоряжение поменять в файлах Грифона фото, на котором был случайно запечатлен Хаммер, на фото Рамзеса. Адель сделала это без раздумий. Так надо любимому. Какие могут быть вопросы? А вот чего ей это стоило – пусть разберется сам Хаммер, когда задыхаясь от любви и нежности, девушка прильнет к его горячему телу и спокойно, без эмоций расскажет обо всем.

– Адель, холодно. Ты замерзнешь.

Из глубокой задумчивости девушку вывел голос охранника. Малыш стоял у ступени, ведущей на палубу, смотрел на Адель сверху вниз и протягивал руку. Горячую, как огонь – это она поняла после того, как послушно поднялась и воспользовалась предложенной помощью, вложив руку в его большую ладонь. Он сжал ее пальцы так, что от неожиданности она вздрогнула. Лицо Малыша, непроницаемое как всегда, обмякло, неуловимо «потекло», словно разом расслабились все мышцы. Адель неторопливо обошла его, невзначай коснувшись грудью накаченного плеча.

– Спасибо, Малыш, – нежным колокольчиком пропела она. – А то я задумалась.

– О чем, если не секрет? – Охранник с неохотой выпустил ее руку, неотступно следуя за ней.

– А… Все думаю, когда же мы в этом году поедем на континент? Безумно хочется самой покопаться во всех этих вещах, а не заказывать по каталогу! Скажешь мне, а? Когда Алекс надумает. А то всегда я прошу, прошу, а первым все равно узнаешь ты!

Малыш не сдержал доброй усмешки.

– Будем надеяться, что на этот раз все будет по-другому, – тихо сказал он.

– Обещаешь? – Она обернулась так внезапно, что мужчина едва не налетел на нее грудью.

– Обещаю, – стоя так близко, что она почувствовала его дыхание, тихо ответил он.

Адель беззаботно улыбнулась и птичкой впорхнула за дверь. Оставшись в одиночестве, она не торопилась спускаться вниз, к каютам. Ей послышались голоса в конференц-зале, и она на цыпочках прошла по коридору. Странно, она доподлинно знала, что на яхте нет посторонних. Дверь в зал оказалась приоткрыта, оттуда пробивался свет.

– Труп не нашли. Но…

– Про записи я уже слышал.

– Этого достаточно, чтобы убедиться – он мертв.

– Я ведь предупреждал тебя, Грифон, что это необычный киллер. Я не зря сделал акцент на привлечении всех сил, имеющихся в твоем распоряжении.

– Ты опять собираешься меня учить.

– Не собираюсь.

Один голос Адель определила безошибочно и принадлежал он Грифону.

– Дело сделано. И дело сделано плохо.

В первый момент после того, как девушка узнала Хаммера, ее окатила ледяная волна. Откуда? Какими неведомыми ей судьбами занесло сюда любимого человека? Адель знала, что после скандала на него была объявлена охота, вернее, на Рамзеса. Как объяснил ей в послании Хаммер «так нужно для дела». Но это не суть важно. Главное – он просто не мог здесь быть! Если… если только за ее спиной не велась игра, о которой она не ведала ни сном, ни духом.

Осторожно, боясь выдать себя, Адель заглянула в приоткрытую щель и с облегчением поняла, что Грифон смотрит видеозапись. Наркобарон сидел к ней спиной, развалившись в любимом кресле. Девушка видела, с каким чувством он сжимает в руке бокал с коньяком. На экране Хаммер, оставаясь для камер в тени, честил Грифона в хвост и в гриву.

– Я хочу сказать тебе кое-что. Ты не выполнил условия сделки. Как раньше говорили: нет тела, нет и дела. И еще – уговор дороже денег.

Адель мстительно улыбалась, вглядываясь в происходящее на экране. И веселилась ровно до той секунды, пока не услышала слова Хаммера.

– Не брызгай слюной, Грифон. Оставь слова для этой дешевки, Адели, для этой своей… – он добавил непечатное слово.

Потом она не слышала больше ничего. Страшное, почти непереносимое чувство обиды стерло радостную усмешку с ее лица. Не сами мерзкие слова, сорвавшиеся с губ Хаммера, поразили девушку в самое сердце, а тон, с которым произнес это любимый человек – жесткий, полный такой искренней ненависти, что бросило в дрожь. Адель задохнулась, словно получила удар под дых. Вдруг, в одно мгновенье, свет озарил ее сознание. С болезненной очевидностью она осознала истину, от которой пряталась столько лет. Хаммер не любил ее никогда. Он просто использовал ее. Человек, которому она без оглядки отдала и тело, и душу. Настолько, что без оговорок вычеркнула несколько лет из своей жизни. Она ложилась в постель с ублюдком, еженощно наступая себе на горло, в то время как ее мятущаяся душа убегала в мечты, в мир, где царствует любовь. Мысленно девушка орала от духовной, а позже и физической боли, принимая Грифона в собственное беззащитное лоно, согретая лишь воспоминаниями. От которых теперь остался один пшик. Адель страдала, каждой минутой неутихающей боли завоевывая будущее. Себе и Хаммеру. Больно… Нестерпимо осознавать, что надежда была химерой, наваждением, созданным для того, чтобы одурачить доверчивую девочку обещанием вечной любви.

Прошли годы. Она стала старше. Эпизод на экране вертелся в ее голове, постепенно обрастая подробностями, пока Адель, больная от прозрения, вдруг осознала себя стоящей на открытой палубе. Хаммер использовал ее вслепую. А когда запахло жареным, отступил в тень, попросту прикрывшись Рамзесом. С ее подачи, между прочим. Девушка стояла на палубе, вцепившись в борт бескровными от напряжения пальцами. Она никогда не любила Рамзеса за его высокомерный нрав и открытое пренебрежение к женщинам, но сейчас невольно испытала к нему сочувствие. Его тоже использовали. Хаммер подставил его, прикрывшись другом как щитом.

– Адель, что случилось?

Заботливый голос Малыша вывел ее из состояния прострации, в котором она убивала Хаммера всеми известными ей способами.

– Голова закружилась, – почти спокойно отозвалась Адель, собрав волю в кулак.

– Теперь легче?

– Легче? – переспросила девушка, шумно выдохнула, мысленно сосчитав до десяти, и ответила сама себе. – Теперь легче.

Адель повернулась, растянув на лице резиновую улыбку. Ярость душила ее, пульсировала в голове, тисками сжимала виски.

И вдруг отражением ее мыслей где-то далеко в море взорвался фейерверк. Яркие искры полетели в небо, грохот разорвал сонную тишину. По палубе забегала охрана. Возник хмурый, уже изрядно поднабравшийся Грифон.

Пока все суетились, Адель стояла у борта, повернувшись к морю лицом. В ее глазах, полных сумасшедшего злорадства, таяла одна за другой россыпь янтарных огней.

2

В Древнем Риме широкое применение получила казнь – сбрасывание с Тарпейской скалы. Своим названием скала обязана была дочери начальника крепости – Тарпее. Предательнице, впустившей в город врагов. В качестве награды она попросила воинов подарить ей то, что они носили на левой руке, имея в виду браслеты и перстни. Но после того как враги овладели крепостью, они насмерть задавили Тарпею боевыми щитами, которые тоже носили на левой руке.

– Мамука, хорош мелькать. В глазах от тебя рябит. Сядь, – недовольно поморщился Хаммер.

Эмоциональный выходец с Кавказа ничего не ответил. Хотя Дикарь, сидевший напротив, видел, чего тому стоило удержать язык за зубами. Вздернув руку в непримиримом жесте «вах», Мамука прошелся по комнате и рухнул на диван. Он потянулся за бокалом с виски, стоявшем на низком столике, но в последний момент одернул себя. В его руки словно сама собой выкатилась откуда-то из внутреннего кармана зажигалка. Насколько знал Дикарь – подарок драгоценной Мими, девушки из далекого Таиланда. На самом деле ее звали Напапорн, что в переводе значило Небеса Счастья. Но ослепленный страстью Мамука складывал имя той, которую он называл «моя единственная слабость», из двух первых слогов слов – милая и миниатюрная. Горячий кавказский мужчина никогда не расставался с подарком, и лишь один Дикарь удостоился чести знать о секрете, что скрывала инкрустированная белым золотом игрушка.

– Опасная игра, – задумчиво сказал Дикарь. И это были его первые слова после начала разговора.

– Игра стоит свеч, – вместо Хаммера ответил Егерь.

Холодный взгляд мужчины потеплел. И в стальном блеске его глаз отчетливо прорезалась мысль. Дикарь ясно понял ее отражение – отсвет девяти нулей в озвученной сумме. Даже поделенная на пять она вызывала уважение.

– Думайте, мужики, – демоном искусителем вещал Хаммер.

На его породистом лице во время экспрессивного выступления Мамуки, полного экскурсов, отбрасывающих в прошлый век, не дрогнул ни единый мускул.

– Я уже сказал все, что думаю по этому поводу, – негромко произнес Егерь. – Мне придется труднее всех…

– Все в одной связке. Один сорвется и остальных за собой потянет, – невесело усмехнулся Мамука.

– Я тоже выделил себе непростую роль. Кто-нибудь в этом сомневается? – поднял брови Хаммер. – Знаешь ли, сдавать своих…

– Какие они нам свои? – вспылил Егерь. – Все осталось с прошлых времен, как будто ничего не случилось! Система, власть. И принцип раздачи – хрен на палочке там заработаешь. Где были эти свои, когда умирал Саранцев от передозы? А когда Бес выхаркивал легкие после декомпрессии? А Чесмен? Где были эти свои, когда его расчленял на куски эта сука – Грифон?!

– Хватит об этом. Столько раз обсасывали эту тему, – перебил его Мамука. – Я все понимаю, перестань мне объяснять прописные истины! И ценность проекта мне ясна.

– И цифра с нулями, – вставил Егерь.

– И цифра меня впечатлила, – подытожил кавказец. – Но риск… Как бы последней мыслью не стали эти самые нули.

– А ты хотел? И на елку влезть и задницу не ободрать? – улыбнулся Егерь.

– Я хочу жить, – отрезал Мамука.

– Так выбирай, дорогой. Каждый должен решить для себя, – напористо подытожил Хаммер. – Либо честно отработать свое, дождаться, пока тебя с соответствующими почестями – пинком под зад – проводят на пенсию. А что потом? До конца своих дней влачить жалкое существование, выращивая помидоры в теплицах? Это в лучшем случае. В худшем – забытый всеми ты будешь подыхать на больничной койке. Обоссанный, обосранный, с трубкой в трахее…

– Как умирал Шелест, – со вздохом вставил Егерь.

– Как умирал Шелест, – подхватил Хаммер. – И Тамбовцев, и…

– Хватит уже! Сколько можно говорить об этом? – вспылил кавказец.

– Это первый вариант, – сбавив обороты, продолжал Хаммер. – Второй предложил вам я. Выбирай.

– Слишком много условий. Даже для того, чтобы начать операцию, – нахмурился Мамука. – У меня вопрос: ты уверен, что Грифона заинтересует Адель? Девка она что надо, и в ее подготовке после интерната я не сомневаюсь, но…

– Я позволил себе несколько опередить события, – тут же отозвался Хаммер. – Адель уже у Грифона. Полтора месяца.

Установилось пауза. Потом Мамука негромко бросил:

– И девочку свою не пожалел.

– Оставь сантименты, шовинист! – поморщился Хаммер. – Она такой же полноправный член группы, как все. И получит награду соответственно – наравне со всеми. Ее, несмотря на юный возраст, уже интересуют дальнейшие перспективы. И на риск она пошла совершенно сознательно, никто ее не заставлял.

Мамука хмыкнул и бросил на собеседника странный взгляд.

– Это для меня новость, – удивился Егерь. – К тому же полтора месяца – это срок.

Он еще что-то говорил, но Дикарь его не слушал. Он молчал, разглядывал инициатора операции – холодный взгляд, в котором не таял лед, плотно сжатый рот. Слишком многое их связывало, чтобы сейчас не понять: тот решился идти до конца. Как всегда в таких случаях, закусив удила, напролом, по головам. А придется, и по трупам. Острый взгляд полузакрытых глаз Хаммера скользил по собеседникам, словно ножом вскрывая самую суть. Для него игра началась. Они все уже были в его обойме – и сомневающийся Мамука, и готовый на все Егерь. Имелось еще кое-что, о чем эти двое не знали, но догадывался Дикарь. Наверняка, у Хаммера была на примете пара ребят, способных заменить несогласных «друзей». Если что.

– Время, Мамука, – мягко напомнил Хаммер. – Ты с нами?

Дикарь нисколько не сомневался в положительном ответе. Он удивился чуть позже, когда Хаммер, провожая его, слегка озадачил словами.

– Рамзес, завтра в десять. На месте…

Тогда Дикарь недоуменно дернул плечами, не догадываясь о теме предстоящего разговора. Сейчас, опускаясь в шахте лифта на глубину, он вспоминал те мысли, которые возникли после того, как он услышал предложение Хаммера, касающееся только их двоих. На сей раз принципы друга, давно уже застывшие на нулевой отметке, четко и уверенно вошли в минус. До такой степени, что удивили Дикаря или Рамзеса – профессионала и хладнокровного киллера, чей послужной список давно перевалил за сотню, имея в строчках преждевременно покинувших грешный мир не только мужские имена.

Падение в бездну, так же, как и беспамятство, державшее Дикаря в плену больше недели, казалось, длилось вечность. Он медленно опускался на дно шахты лифта. Поверхность воды резали пули. Пенные стрелы пронзали серую муть, ища ускользающую цель. Светлый квадрат становился все меньше, все темнее. И, наконец, почти неразличимое пятно пропало, словно его слизнула тьма.

Они шли рука об руку – глубина и память. Толща воды давила сверху, не желая отпускать, также и память – не собиралась отступать, погружая его разум в те события, вспоминать о которых он не хотел. Дикарь падал, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Кто бы сомневался? Хаммер знал толк в упражнениях подобного рода – ублюдок, ведущий даже не двойную, а тройную игру, в которой так поздно обнаружился еще один, тайный смысл. Дикарю следовало лишний раз поблагодарить судьбу за то, что прозрение не стало последним, что он унес с собою на тот свет.

Самое страшное, что падая во мрак, не чувствуя собственного тела, Дикарь не переставал поражаться чувству, сопровождающему три года назад тот давний разговор. Только сейчас дайвера буквально обожгла легкость, с которой он согласился пособничать предателю. А если быть откровенным перед собой и открыто назвать вещи своими именами – то идея разделить объявленную сумму на двоих настолько захватила его, что необходимость избавиться при этом от товарищей не вызвала и тени противоречия. Более того, показалась заманчивой. От группы, которую созвучно с именем инициатора операции, они все называли Х.А.М.Е.Р. – от аббревиатуры первых букв их псевдонимов (Хаммер, Адель, Мамука, Егерь и Рамзес) – в конечном итоге должны были остаться в живых двое. Хаммер и Рамзес.

– Делить такую сумму на двоих проще, ты не находишь, Рамзес?

Сказал в то утро Хаммер и улыбнулся. И Дикарь – тогда еще Рамзес – усмехнулся ему в ответ. Они вдвоем, совсем как в былые времена, почти три года играли по собственным правилам, уже относясь к остальным как к расходному материалу. Была договоренность, что Хаммер сообщит о завершающей стадии операции, как только сочтет, что сбор информации по исследованию свойств «подземной торпеды» закончен. И как только отыщется покупатель. Ждать пришлось дольше, чем они рассчитывали. Но час икс настал чуть больше месяца назад.

– На данный момент сведений о «луче» больше чем достаточно, – соловьем разливался предатель. – Насколько мне известно, никто из окружения Грифона, исключая группу профессора, не представляет себе истинного положения вещей. Как только ты ликвидируешь наркобарона, начнется неразбериха. Заметь, в этом случае Адель вне подозрений. Поэтому часть сил ты оттянешь на себя. Но я нисколько не сомневаюсь в твоем профессионализме – ты с легкостью уйдешь от облавы. Люди Шейха наготове и ждут сигнала. Как только они его получат, остров с бункером будет захвачен. Как дальше он поступит с «лучом», нас не интересует. Деньги на кон – и мы свободны. Лишь делить сумму придется всего на два. А не на пять.

Тогда Рамзес кивнул. Он посмотрел на змея искусителя и задал единственный вопрос после паузы.

– Мамука и Егерь? Адель я в расчет не беру. Это твои дела.

– Мои, – согласился Хаммер. – И я их решу. А от первых двух… Как договорились. К чему оставлять мину замедленного действия за спиной? Ты возьмешь на себя Егеря.

– Если он уцелеет после штурма – нет вопросов. А ты Мамуку?

Хаммер медленно кивнул.

– Варианты отхода прежние. Через сток в море.

– Акваланги?

– Все на месте. Егерь уже позаботился об этом.

В холодных глазах Хаммера мелькнули ледяные искры. Ему было смешно. Ему виделся приятный парадокс в том, что смертник заранее позаботился о том, чтобы спасти своих убийц.

Сейчас, опускаясь на глубину, Дикарь с омерзением вспомнил свою реакцию на невысказанную мысль, застывшую в стальных глазах «друга». Осознание подлого предательства, затерянным во времени смехом ворвалось в голову, царапая мозг. Дикарь не хотел больше вспоминать. Ему хотелось крикнуть во все горло: хватит! Достаточно! Он понял всю низость своего падения. И не только предательства друзей, но и гораздо больше – предательства планеты, старушки-Земли, доживающей последние деньки. Где был его разум, когда Дикарь давал добро перед началом операции, в момент создания группы? Только дурак не способен понять опасности, скрытой в «подземной торпеде»! Нет, он далек был от мысли донести информацию до руководства отдела по борьбе с незаконными бандитскими формированиями, где они все числились. Какое там! Продажные, погрязшие в интригах, прогнившие насквозь чины, поступили бы также, как поступил Хаммер… И он, Дикарь. Егерь в одном из посланий с долей иронии как анекдот описал возможное будущее сверхоружия, где в конечной перспективе значилось полное уничтожение планеты, стоило только маньяку-исследователю пустить «луч смерти» по координатам вглубь земли. Там же, вскользь, он указал возможность уничтожения «торпеды» и с сарказмом уточнил схему. Дескать, у кого рука поднимется взорвать направленным действием «сам на себя» оружие, основанное на принципе, до которого человечество еще не доросло? Кандидат физических наук и не подозревал, что у кого-то хватит смелости отказаться от вознаграждения в пользу…

К черту банальности и громкие слова! И так все ясно! Мысленно кричал Дикарь, но память, нарушившая обет молчания, раскрутилась на полную катушку. Вздорная гадина все подкидывала детали, от которых сердце отбойным молотком ломало ребра.

– Мы с тобой прошли огонь и воду, – далеким солнечным утром никак не мог заткнуться Хаммер. – Я помню, как ты вынес меня на руках – раненого, истекающего кровью… Я рад, что мы нашли общий язык, Рамзес.

– Вот так, от благого начинания – я имею в виду нашу группу Х.А.М.Е.Р – остались всего две буквы, – услышал Дикарь собственный голос.

– Х.Р. Не худшие буквы, заметь, – подхватил Хаммер и оба они рассмеялись.

Кого сейчас винить, кроме самого себя, за то, что не придушил тогда змея, не раздавил мерзкую гадину? Гад вышел тогда с явочной квартиры, вполне довольный собой остановился у подъезда, на секунду подставив лицо лучам солнца. Рамзес уходил, унося в душе предательство, даже не подозревая, что в спину ему уже летит нож, брошенный недрогнувшей рукой. Тот, кто положил на алтарь алчности троих друзей, включая и собственную девушку, не остановится перед тем, чтобы бросить туда и четвертого. Сумма слишком хороша для того, чтобы ее делить.

Воспоминания душили Дикаря. Все распадалось на части, рассыпалось в прах. Он не знал того человека, которого усердно рисовала ему память. Воспоминания теснились, наперебой стремясь донести до него потерянные в прошлом мысли. Детские годы, юношество, последняя парта в школе, которую он делил с белобрысым мальчишкой, впоследствии Хаммером, тоненькая одноклассница, буквально затащившая его в постель. Первый труп и осознание собственной значимости, от которой захватило дух.

Картинки из прошлого, проявляющиеся в голове, вызывали неприятие. Все казалось неверным, неправильным: чужие смерти, кровь на его руках, мольбы о пощаде – вдруг, на заре его «карьеры», то легкое возбуждение, с которым он нажимал на спусковой крючок, продажная любовь с влажными простынями на съемных квартирах, хорошая девочка Стэлла, чьи глаза, как полные озера боялись расплескать ненависть, которая все равно пролилась вниз блестящими дорожками… Все это, вместе взятое – легенда для нелегала, которая никак не хотела становиться второй кожей.

Кто был тот парень? Рамзес – крутой мужчина с эмоциональностью шкафа и беспринципностью варвара? Тот, кого предал единственный друг – одно перечисление совместных деяний, замешанных на взаимовыручке, названной красивыми словами «настоящая мужская дружба» заняло бы ни один час!

Нет. Дикарь не имел ничего общего с тем грузом, который носил на плечах Рамзес. Его собственная ноша была легка. Только за нее он соглашался нести ответственность перед грядущим ликом небытия. Тому, кто собирался его судить на том свете, придется разделить двух людей! Один из которых, преданный и проданный другом, больше недели назад на яхте Грифона был убит двумя выстрелами в упор!

Дикарь уже не понимал толком, что происходит. То ли шахта лифта, в которую погружалось его тело, не имела дна, то ли память, раскрыв все карты, затягивала разум в пропасть, откуда не было выхода. Дайвер дышал. Раскрылись мембраны, встроенные в ноздри, фильтруя кислород. Спазм сжал горло, не пропуская внутрь ни глотка воды. Пленки, вторыми веками закрывшие глаза, настроили ночное зрение. Вздувшиеся в ушах пузыри опадали, регулируя давление.

Он вспомнил, откуда взялись перемены. Рамзес добровольно согласился стать подопытным кроликом и ни разу не пожалел о беспрецедентной операции. Глубина не представляла для него опасности, он мог продержаться без воздуха достаточно долго. Новшества в его теле предполагали жизнь под водой. Лишь одного не учел Павел Александрович – хирург божьей милостью – того, что сейчас Дикарю не хотелось жить.

3

Луций Элий Коммод – римский император, чьи пристрастия заставляли Рим содрогаться. К числу невинных следует причислить подкладывание фекалий в кушанья подданных, к жестким – странные игры во врачей с препарированием живых людей. Единственное искусство, которому поклонялся император – гладиаторские бои. Он более семисот раз выходил на арену, несмотря на то, что это считалось бесчестием для высокородных. Был убит атлетом Нарциссом, к которому питал слабость, не раз встречаясь с ним в поединке. Кстати, утвердившийся следом император Септимий Север «отблагодарил» Нарцисса, бросив его на съедение львам.

Пахло кровью. Веяло не тем тошнотворным запахом мертвечины, а свежим, ни с чем не сравнимым ароматом только что освежеванной добычи. Той, которая еще полчаса назад боролась за свою жизнь. Да и вся комнатушка, где свет лился из дыры на потолке, напоминала бойню. На стенах и на полу, на фоне застарелых пятен влажно блестели свежие пятна крови. По углам громоздились отполированные до блеска человеческие кости, вперемешку с остовами животных. Каморка с бетонной плитой, ощетинившейся торчащими вверх штырями арматуры, походила на ловушку. Догадку подтверждала тщательно замаскированная дыра, сквозь которую и угораздило провалиться Шайтана.

Тому, что именно земляк лежал сейчас, буквально нанизанный на ржавое железо, Тимур обязан был провидению. Что остановило его, идущего первым, он не помнил. Путь вперед представлял собой сравнительно безопасный отрезок. Обычный антураж – заваленный мебельными останками зал, тишина да отзвук капели, долбящей камень где-то вдали. По всей видимости, что-то насторожило. Как охотник, почуявший близость добычи, инициатор погони остановился и махнул рукой Шайтану, направляя чуть левее. И в первый миг, когда взмахнув руками, боец стал проваливаться куда-то вниз, Тимур не оценил опасность в полной мере. Он мгновенно вскинул руку со стволом, однако нажимать на спусковой крючок пистолета, где в магазине остался единственный патрон, хозяин не торопился. Да и не в кого оказалось стрелять. Когда мгновенье спустя они с Родимчиком приблизились к провалу, зиявшему в полу, стало ясно: Шайтан не жилец.

Тимур спустился вниз по веревке, оставив следопыта наверху. Теперь, стоя возле умирающего, он несколько удивлялся чувству, охватившему его. Никоим боком жалость не касалась его сердца. Досада, нетерпение и жгучее желание немедленно возобновить преследование. Время шло и каждая уходящая минута уводила девчонку все дальше. Тимур смотрел на штыри, торчавшие из груди бойца, на белое лицо с огромными глазами, в которых дрожал свет, на пальцы с траурной каймой, бестолково царапающие окровавленное железо. Конвульсивная агония Шайтана, никак не желавшего расставаться с жизнью, наводила Тимура на мысли о необходимости убираться отсюда как можно скорее. В его планы не входила схватка с теми, кто организовал ловушку. Зверем или людоедами, без разницы.

– Жаль, что так вышло, – выдавил из себя хозяин перед тем, как повернуться в сторону веревки, свисающей с потолка.

Он успел сделать несколько шагов – и был остановлен тихой просьбой умирающего.

– Не уходи, хозяин, – прошептал обреченный. – Не оставляй… меня.

– Ты был хорошим бойцом, – медленно повернувшись, с трудом сказал Тимур. – Я ничем не могу тебе помочь.

– Больно… мне. – На синих губах пузырилась кровавая пена. – Не бросай.

Тимур не ответил.

– Очень больно. Помоги.

– Если я сниму тебя, ты умрешь еще быстрее. Прощай.

– Убей. Застрели.

– У меня патронов нет, ты же знаешь.

– Последний патрон… Знаю.

Так бестолково расходовать боеприпас Тимур не собирался. Потому он промолчал. Доставать нож и приканчивать Шайтана ударом в грудь также не хотелось. Жить тому оставалось немного. Тем более что из глубины комнаты, из темноты заваленного мусором угла послышался неясный шум. Не раздумывая, Тимур схватился за веревку. Пара минут бойца не спасут, а вполне могли стоить жизни.

– Будь проклят, – покатилось ему вслед. – Зверь. Ты положил лучших ребят. Надеюсь, эта девчонка… надерет… тебе задницу.

Проклятия неслись вслед, когда Тимур подтянулся и выбрался наверх. У стены, в углу, примостившись за сломанным столом, завалившемся набок, сидел Родимчик. У хлипкого мужичка во взгляде, которым он встретил хозяина, отразилась такая безнадега, что на миг тому стало не по себе. Внезапное чувство прошло, стертое яростной возней и шипением, донесшимся снизу.

– Кушать подано, – бесстрастно бросил Тимур и плюнул вниз, в хрипы и стоны, наводнившие провал.

Хозяин скомандовал следопыту подъем и первым двинулся вперед.

Анфилада убогих залов с отбитыми стенами, соединенных общим переходом, заваленным трухой, напоминала связку сушеных грибов – сморщенных, почерневших, в сети трещин, столь далеких от упругих лесных красавцев, горделиво поднимающих шляпки на опушках. Смерть давно овладела затопленным городом. Пресытившись, она отдыхала, лениво запуская длинные пальцы в уцелевшие на волнах остовы небоскребов. Порой она просыпалась, и тогда рушились крыши, стены, корпуса. Целые кварталы исчезали, накрытые толщей воды. Умирающий город – игрушка в гибельных руках. Зараженный неизлечимой болезнью, он умирал в муках. Его ускользающее дыхание не трогало жестокое провидение, всего десять лет назад собравшее немыслимо кровавый урожай с огромного, пышущего энергией мегаполиса.

Тимур шел напролом. Ослепленный, одержимый идеей. Он уже не считал нужным скрываться. Заветная тряпица с кровью девчонки перекочевала из рюкзака в нагрудный карман. Время от времени, практически неосознанно преследователь касался ее рукой. На редких привалах Тимур вынимал ее, не стесняясь, прижимал к лицу, впитывая запах. Его кожа, рецепторы полуоткрытого рта поглощали тонкий аромат крови. Почти выветрившийся, он был сравним только с одним – с запахом Победы.

Сначала еле слышный, постепенно усилился стрекочущий рокот. До Тимура не сразу дошло, что к городу подлетал вертолет. Второй раз за последние дни. Инстинктивно хозяин острова в океане метнулся к стене, заняв позицию возле разбитого окна. Отсюда обзор был что надо. Видимая до мелких деталей, над крышей торгового центра зависла стальная птица. Винты резали воздух. Из нутра вывалилась лестница. Сердце Тимура, бившееся ровно, вдруг дало сбой – толкнулось куда-то вверх, в горло. От лифтовой башни отделилась парочка. Здоровый мужчина буквально вынес на руках девчонку. Темные волосы развевались на ветру, длинные пряди закрывали лицо. Но Тимур узнал ее сразу.

– Сука! Сука! Она моя! – так яростно зашипел он, что свело скулы от боли.

В разгоряченном мозгу метались мысли – нечего было и думать о том, чтобы послать вдогонку последнюю пулю. С такого расстояния из Макарова девчонку не достать. Она жива – это главное. А то, что ее увозят куда-то – только сладостная пытка, растянутая во времени. Он найдет ее! Достанет из-под земли! Хоть на островах, хоть на континенте…

Пока он раненым зверем метался по залу, мужчина в камуфляже взвалил девчонку на плечо и стал подниматься. Они исчезли в темноте вертолета и веревочная лестница втянулась. Сытой птицей завалившись набок, вертолет взял курс на юг.

Дальше у Тимура обозначился провал во времени. Он очнулся и осознал, что сжимает тонкое горло Родимчика. Тот даже не пытался отбиться. Тяжело хрипел, трепеща в руках хозяина.

– Я сказал, ты пойдешь, – шипел Тимур. – И будешь делать то, что я скажу. Если скажу – ты прыгнешь вниз головой. Понял?

– Я понял, хозяин, – шептал Родимчик, со свистом вбирая воздух в легкие. – Что ты разошелся-то?

Тимур заставил себя разжать руку.

– Это хорошо, что ты понял, – он перевел дух.

– Конечно, понял. Чего тут не понять? – отдышавшись, сказал следопыт. – Мы возвращаемся к лодке и плывем на юг. За вертолетом. И за Кирой.

– Вот именно. Если нужно…

– И если нужно, мы все подохнем, – тихо-тихо вырвалось у Родимчика.

– Что ты сказал? – напрягся Тимур.

– Ты слышал, хозяин, – ему трудно давались слова. Их вытолкнуло из нутра отчаяние – абсолютное, обреченное, без всякой надежды на спасение. Так мог говорить человек, только что получивший смертный приговор. С вердиктом «окончательный и обжалованию не подлежит».

– Так, – разлепил сухие губы Тимур, без суеты вытащил из-за пояса пистолет.

– Что же, – шумно выдохнул Родимчик. – Давай. Убей меня. Сил нет. Видно судьба остаться здесь, с Вискарем и Шайтаном.

– Заткнись, – сорвался Тимур. – Пулю еще на тебя тратить. Ты будешь делать то, что я скажу. Эта сучка от меня не уйдет…

– Кира! Ее зовут Кира.

Возглас, раздавшийся в зале, показался оглушительным. Жесткий, решительный, он не оставлял сомнений в серьезных намерениях того, кто его произнес. Тимур обернулся, мгновенно подобравшись, как дикий зверь, которому отрезали путь к отступлению. Гулкое эхо шорохом разбросало по углам последнее слово.

На другой стороне полупустого зала с выбитыми стеклами стоял высокий мужчина. На разбитом в кровь лице стыла равнодушная усмешка. В руках человека Тимур не разглядел оружия. И, несмотря на это, от мужчины исходили волны угрозы. До такой степени, что хозяин острова оставил в покое взбунтовавшегося Родимчика, кулем свалившегося на пол, переступил левее, сжимая в руках пистолет. Тяжесть оружия придала ему сил.

– Ты кто такой? – хрипло спросил он, держа под прицелом неожиданного гостя.

Тимур выстрелил бы, не раздумывая, если бы не расстояние. Метров десять минус и можно было рассчитывать на удачу. А сейчас дело дрянь и стрельба на поражение представляла собой чистой воды авантюру, тем более что была ограничена единственным выстрелом. Однако противник об этом не знал. Поэтому Тимур одним движением избавился от рюкзака, тяжело плюхнувшегося на пол, и сделал пару осторожных шагов вперед.

– Ну что, Тимур, – вкрадчиво сказал человек, – не обосрался еще? Это тебе не девчонок беззащитных на дыбе распинать.

В руках у хозяина дрогнул ствол. Сердце тяжело боднуло ребра и болезненно ухнуло куда-то в живот.

– Ты, – медленно растянул Тимур, – помог ей.

– Кире? Именно. Но братца твоего, ссыкуна, она сама замочила. Тут моей заслуги нет… А жаль.

– Захлопни пасть, – прошипел хозяин. Слова со свистом вырвались из груди. – На тебя, мудака, и пули не жалко.

Человек усмехнулся.

– Я бы на твоем месте приберег последнюю пулю. Для себя.

Возникла пауза. В течение которой Тимур внимал собственному хриплому дыханию. Он едва удержался от того, чтобы сразу не нажать спусковой крючок. Ярость ослепила его и погасла, уступив место благоразумию. Там в высоте, среди облаков, в стрекочущем чудовище парила девчонка. И душа Мирона по-прежнему взывала к мести. А защитник? Несмотря на показную крутость, представлял собой всего лишь досадное препятствие. Не более.

«Эх, сюда бы Шайтана, да автомат, справились бы в два счета, – мелькнула мысль и растаяла.

– Последний, говоришь? – растянул сухие губы в принужденной улыбке Тимур. – Проверим?

– Валяй, – легко согласился человек.

– Успеется, – огрызнулся Тимур и медленно подвинулся вперед.

И тот дьявол, который стоял на другой стороне зала, тоже пошел навстречу. Словно не существовало в природе ствола, направленного ему в лицо. На долгую секунду, показавшуюся Тимуру вечностью, захотелось отступить. Плюнуть на все и сбежать, подставив беззащитную спину врагу. От вполне достижимой цели его отделяет препятствие в виде невесть откуда взявшегося защитника – и ну его к черту! Пусть летит к хренам собачьим! Слепой случай может решить дело не в пользу Тимура и тогда жажда мести – желанная и сладостная – останется неутоленной.

Секунды текли, смывая приступ малодушия. Ярость снова стукнула в голову. Кто он такой, этот мужик? Да если бы не он, эта сучка висела бы сейчас на дыбе. Близкая, доступная для любых мучений, она бы дрожала и, обливаясь слезами и кровью, вымаливала бы прощенье!

Тимур шагнул, не сводя прицела.

– Родимчик, – метнул он, не поворачивая головы, – бери левее.

Послушался ли его следопыт – неизвестно. Тимур слышал только собственное дыхание, чутко реагируя на движения противника. А дьявол, вопреки инстинкту самосохранения, снова подался вперед.

– Страшно, падаль? – спросил он. – Страшно. Потому что ты трус. Издеваться над беззащитными девчонками то же самое, что пнуть кошку, которая не может дать тебе сдачи. Но, видно, и такое случается. Представляю, как обделался твой братец перед смертью…

– Слышь, хлебало завали, – прорычал Тимур. – Хотя нет. Почему бы тебе не наговориться? Перед смертью!

– Ты о своей смерти поразмысли, – вкрадчиво посоветовал дьявол. – Я могу убить тебя в любой момент. Вот этими руками. Ты видишь, у меня нет оружия, – для подтверждения слов, человек медленно развел руки в стороны, показав ладони, потом он пошел еще дальше – поднял их и скрестил на затылке. – Я могу убить тебя прямо сейчас. Как ты думаешь, почему я этого не делаю?

Тимур молчал. Он подвинулся вперед и прицел на долю секунды ушел вниз.

– Молчишь. Я объясню тебе. Мне не трудно. Да потому что быстрая смерть не для тебя. Я буду убивать тебя медленно, вытягивая все жилы. Ты будешь умолять меня о пощаде. Сначала я выколю у тебя один глаз, чтобы вторым…

Дьявол еще что-то говорил. Слова казались настолько созвучными мыслям Тимура, что он переступил в нетерпении.

– Тварь, – с шипящим свистом вырвалось у него. – Это я буду рвать тебя на куски. Зубами.

– Так не стесняйся, – улыбнулся мужчина. – Начинай.

И пошел навстречу – открытый, с руками, скрещенными за головой.

Дальше все случилось очень быстро. Раздался шум – то ли Родимчик начал действовать, то ли что-то в зале рассыпалось от старости. Понадеявшись, что звук означает первое и еще – что следопыт отвлечет дьявола, Тимур сосредоточился и стал плавно давить на спусковой крючок. В то же мгновенье, опередив его действие, дернулся противник. Его развернуло боком. В распрямившейся руке блеснуло лезвие ножа.

Раздался выстрел. Смерть пронеслась мимо, тяжело клюнув стену позади противника. Но судьба благоволила к Тимуру – отдача в онемевших от долгого безделья руках спасла ему жизнь. Лезвие ножа, брошенного недрогнувшей рукой, вспороло кожу на щеке. Кровь полилась за шиворот, но Тимур не отвлекался на мелочи. Резкая боль обожгла и мгновенно отрезвила, потому что прямо на него летела смерть. Оставались считанные мгновенья на то, чтобы встретить опасность. Тимур отбросил пистолет и выхватил из-за пояса нож.

Тимур резанул пространство перед собой. Дьявол двигался слишком быстро для того, чтобы решиться действовать на опережение. Бросить нож – выпустить из рук единственное оружие, держащее противника на расстоянии? Такого Тимур не мог себе позволить. В число его достоинств не входила меткость в искусстве метания ножей, а сейчас, когда страх за собственную шкуру стянул все внутренности в тугой неподвижный ком – и вовсе вероятность попадания составляла один шанс из тысячи. Поэтому мужчина передвигался на полусогнутых, со свистом рассекая ножом пространство перед собой.

Дьявол был рядом. На расстоянии нескольких шагов. Противник улыбался, бросая легкое «давай, ну, давай». И в один из моментов, когда он оступился, Тимур вдруг решил, что удача снова на его стороне и ничего не стоит перехватить инициативу. Он пошел вперед, делая выпад за выпадом, заставляя незваного защитника отступать. Хозяин острова пер как танк, с каждым замахом увеличивая амплитуду. Растерявший крутость дьявол пятился до тех пор, пока не поскользнулся. И в первую секунду, когда он рухнул на спину, перекатившись вбок, Тимур возликовал и с криком понесся на поверженного противника.

Ослепленный яростью Тимур поздно осознал, что его попросту заманили в ловушку. Но даже если бы коварный замысел и дошел до него чуть раньше, это ничего бы не изменило. То, что поначалу он принял за оплошность, было четко рассчитанным действием. И скрежет занесенного над врагом ножа, встреченного металлической ножкой от стула с обломанным концом отозвался громовым раскатом. Откуда взялась эта хрень и как умудрилась так быстро оказаться в руках противника – вопросы вихрем пронеслись в голове в те доли секунды, пока Тимур отчаянно пытался дожать удар. Прямо перед собой он видел ледяные, холодные глаза, тонкий шрам на переносице, упрямо сжатые губы с так и не стертой ухмылкой. Ему казалось – еще чуть-чуть и лежащий на спине крутой боец сдастся. И тогда лезвие ножа, направленное в грудь, пробьет незащищенное сердце. Тем более что бронежилета не наблюдалось. Это осознание снова разбудило ярость, угасшую в следующий момент: как будто даже не прилагая особых усилий, противник согнул в колене ногу и, упершись Тимуру в грудь, перебросил его через себя.

Хозяин острова приподнимался, не желая мириться с поражением, когда страшный удар под дых опрокинул его на бок. Он потерял дыхание, тщетно разевая рот в поисках кислорода. Перед глазами расплывались радужные круги. Как только воздух со свистом втянулся в легкие, сознание прояснилось. Настолько, что Тимур взревел раненым зверем и кинулся на противника, пытаясь достать его лезвием ножа, намертво зажатым в руке. В воздухе, опережая его действия, мелькнула серебряная молния и впилась в правую руку. Раздался сухой треск, как будто переломили ветку. Потом пришла боль, волчьей пастью пережавшая запястье. Нож выпал, затерявшись в мусоре.

Тимур крутился на месте, прижимая к груди руку. Сквозь разорванную ткань торчали белые обломки кости. Секунда, и брызнула кровь.

– Сука-сука-сука, – рычал от боли Тимур, тщетно пытаясь взять себя в руки.

– Не нравится, говнюк? – Сквозь вату донеслись слова мучителя. – Так это только начало. Как я и обещал.

И, в подтверждение этих слов, Тимура снова настиг удар. На этот раз в живот. Боль переломила его пополам. Мало что понимая, Тимур не удержался на ногах и рухнул набок. Он еще пытался сопротивляться, приподнялся, случайно облокотившись на сломанную руку. И снова оказался на полу, пережидая боль, которую с трудом вынесло его сознание. Еще несколько раз он пытался встать на ноги, и каждый раз его настигал удар, отбрасывающий на загаженный пол. Дыхание прерывалось и Тимуру казалось, что он уже не сможет вздохнуть. Но мучитель давал ему отдышаться, чтобы ударить снова.

– Убей, – кровавым ртом вытолкнул из себя единственное слово Тимур, уже лежа на спине, не в силах не то, что сопротивляться – двигаться.

Ему в грудь уперлось колено противника, пригвождая к полу.

– Не дергайся, – раздался холодный голос. – Я бы еще разобрался с тобой, да времени мало. Киру нужно выручать.

– Не догонишь, – харкнул кровью Тимур. – Я видел…

– Видел – это хорошо. Только это последнее, что ты видел. Я всегда держу свое слово.

В глазах у Тимура прояснилось. Как раз для того, чтобы увидеть металл, летящий ему в лицо. И для правого глаза наступила темнота. Тимур почувствовал обжигающий лед, вклинивающийся в череп и лишь на миг отделивший его от новой боли. А потом начался ужас, от которого не было спасения. Он кричал, вопил, выл, пытаясь столкнуть с себя мучителя, но добился лишь того, что колено переместилось ему на горло.

– А знаешь, что я решил?

Над кровавым вихрем, заслонившим уцелевший глаз, над болью, выворачивающей нутро, плыл спокойный голос мучителя:

– Не хочу марать об тебя руки. Вот что я решил. Оставайся жить. Мразь.

Снова блеснул металл – последняя искра, за которой последовала вечная тьма.

* * *

Когда все стихло, Дикарь подошел к подоконнику, щедро залитому кровью. Рядом стоял отрешенный от происходящего Родимчик. В его распахнутых глазах еще кружился вопящий от боли, ослепленный хозяин, еще падал через окно в воду, пробитую плавниками акул. Несколько раз на поверхности появилось то, что прежде было человеком. Захлебнулся отчаянный вой и воцарилась тишина. Приливная волна со вздохом плеснула в стены и успокоилась, сгладив бурлящую поверхность.

Скрестив руки на груди, Дикарь сел на подоконник и выжидательно посмотрел на Родимчика. Почуяв его взгляд, хлипкий мужичок облизнул сухие губы.

– Курить есть? – тихо спросил он, не поворачивая головы.

– Не курю, – отозвался Дикарь.

– Здоровье бережешь?

– Есть немного.

Они помолчали.

– Что делать собираешься? – спросил Дикарь.

– А мне теперь делов-то всего – в петлю залезть.

– Именно теперь? – Дайвер красноречиво кивнул в сторону окна.

– Теперь, завтра… Мне без разницы. Что мне остается?

– У тебя же лодка на приколе. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься, – после паузы угрюмо отозвался следопыт. – Так и что?

– Есть предложение.

– Валяй.

– Мы садимся с тобой на весла и гребем. Я высаживаю тебя у острова. А дальше…

– А дальше берешь курс на континент.

Дикарь усмехнулся.

– Сам выводы сделал?

– Так что ж я, совсем ничего не понимаю, по-твоему? Все вы одержимы этой девкой. Только один… – Родимчик снова заглянул в окно. – А ты по-другому. А суть одна – ведьма она, эта ваша Кира.

– Ну что же, – задумчиво потянул дайвер. – Ты слишком много знаешь. И теперь мне придется тебя убить.

Родимчик побледнел и отшатнулся.

– Да погоди ты пугаться, – отмахнулся Дикарь. – Пошутил я. Предложение остается в силе.

– Шутки у тебя, – подозрительно проговорил следопыт. – Допустим, даже если и так. И высадишь ты меня возле острова. А дальше-то что?

– Будешь жить, как жил. Семья-то у тебя есть?

– Нет у меня семьи.

– В любом случае, без этого ублюдка на острове станет легче дышать.

– Много ты понимаешь, умник. Там у него родственников до хрена. Сейчас, судя по всему, дядя до власти дорвался. Тоже тот еще….

Он помолчал, катая невысказанную мысль в голове.

– Хотя ты прав. Полегче дышать будет. Только мне все одно – поставят к стенке. Если пулю не пожалеют.

– Понятно. Тогда еще одно предложение. Я везу тебя на континент. У меня есть места, где тебя можно пристроить. Работать будешь – на жизнь хватит. Может так получиться, что еще и семью заведешь. Мужик ты, я вижу, правильный.

Родимчик безрадостно вздохнул и окинул взглядом пейзаж, задержавшись на слепых окнах, в которых тонуло солнце.

– Ладно, – наконец, выдавил он. – Может, и к лучшему.

– Правильно решил. Бери пожитки и двигаемся. Время.

Дайвер легко поднялся и пошел к выходу из зала.

– Эй, как там тебя, – окликнул его Родимчик. – Нам не в ту сторону.

– Я знаю. Человечка одного с собой возьмем. Я не говорил?

Следопыт усмехнулся, поднял рюкзак и, не задавая вопросов, двинулся следом за человеком, у которого были ответы на вопросы.

* * *

Дикарь нашел мальчишку в том же положении, в каком оставил. Малой стоял на коленях, зажмурившись, закрыв уши руками, и тихо выл. Сквозь дыры в бетонном полу врывался сквозняк и со свистом вторил мальчишке. Шумное дыхание ветра подбрасывало вверх сухие листья, неизвестно каким чудом занесенные в комнату без окон.

Осторожно, боясь вспугнуть, дайвер приблизился к Малому и коснулся плеча. Вернее, собирался это сделать. За секунду до прикосновения, что-то почуяв, мальчишка откатился в угол.

– Вернулся, – проворчал он. И в его глазах, полыхнувших огнем, отразилось недовольство, словно он успел настроиться на печальное известие и благополучный исход его скорее огорчил, чем обрадовал.

– Как обещал, – усмехнулся Дикарь.

– А эти? – парнишка неопределенно мотнул головой.

– Этих больше нет.

– Как же… нет, – хмыкнул Малой. – А этот?

Дикарь обернулся на Родимчика, застывшего за спиной.

– Этот нормальный мужик.

– Нормальный, – передразнил его мальчишка. – Много ты понимаешь в нормальности.

– Так. Хорош ворчать. Возвращаю твой нож. Держи. Я бы на твоем месте разжился оружием посерьезней.

– Я же тебе сказал! За ним идти надо! А ты торопился. Хорошо хоть одежда сухая под рукой была, а так ходил бы сейчас мокрый… И потом, на фига мне оружие? Звери меня не трогают.

– Звери, может, и не трогают. А люди?

– Какие тут люди? Те, кто остались, уж всяко лучше меня пуляют.

– Все равно. Будь у тебя пистолет, не оказался бы у людоедов.

– Оказался бы, – тяжело вздохнул парень. – Дон-Дон обманул меня. Ай, чего теперь говорить!

– Говорить нечего. Согласен. Действовать надо. – Дайвер решительно подошел к Малому и протянул руку. – Поднимайся.

– Это еще зачем?

– Затем. Увожу тебя отсюда.

– Это еще куда?

– На континент. Здесь лодка недалеко…

– Лодка у него. Да я тебе таких лодок сотню достану.

– Ну, пока их нет, придется воспользоваться этой. Так что собирайся. Здесь тебя никто не держит. Устрою тебя в одну семью. Поживешь там. Потом мы будем решать твою судьбу.

– Кто это – мы?

– Мы с тобой.

– Ты, – фыркнул мальчишка. – Тебе самому жить осталось…

– Так, – перебил его Дикарь. – Ты говори, да не заговаривайся. Фильтруй, короче, мысли.

– А чего их фильтровать? Ты сам это знаешь! – с вызовом бросил Малой. – Я когда тебя, мокрого и связанного, из шахты доставал, уже думал, что ты концы отдал.

– Как видишь, нет.

– Вижу. Только оклемался и сразу побежал всем мстить! И это я тебе говорил про оружие! А ты мне что? Тороплюсь, потом поздно будет, – снова передразнил мальчишка. – Еще спасибо скажи, что оплакал тебя! А в следующий раз и плакать по тебе некому будет! Да, сейчас ты вернулся! И что? Думаешь, так будет всегда? У тебя на лице все написано. Ты – смертник!

– Я, может, и смертник, – жестко согласился Дикарь. – Но я подохну, чтобы такие, как ты, жили!

Возникла пауза. Малой молчал, хлопая огромными ресницами. Кадык на худой шее дернулся.

– Но тебя не должен волновать этот вопрос, – устало, словно недовольный вырвавшимися словами, закончил дайвер. – О тебе позаботятся.

– Я всегда сам о себе заботился.

– Считай, что те времена прошли. В мире есть другие понятия. Например, дружба. Я тебе друг.

– Друг он, – парнишка шмыгнул носом. – У меня никогда не было друзей. Был только большой человек, который называл меня Малой. Он умер, прежде чем я смог понять, кем он мне был. Все друзья умирают… Вот ты знаешь, что такое – друг?

– Человек, на которого можно положиться, – со вздохом отозвался Дикарь.

– Ты говоришь и сам себе не веришь. Я чувствую это, – Малой поежился и его худые плечи безвольно опали. – Человек может положиться только на себя.

– Теперь ты можешь положиться и на меня. Хватит болтать. Поднимайся.

– Я никуда не пойду.

– Малой, объясни мне… только внятно, хорошо? Что тебя здесь держит? Людей тут нет – ты сам столько раз говорил об этом. Влачить жалкое существование среди зверей, чтобы в один прекрасный день закончить свою жизнь в желудках людоедов? Классная перспектива, согласен. Есть за что держаться… Я тебя понимаю, Малой. Тебя пугает новый мир, но ты не бойся…

– Я не трус.

– Тем более. Парень, я тебе обещаю – никто не будет тебя трогать. Будешь бродить по хутору у моих знакомых таким же одиноким волком. Только сытым, черт возьми.

– Не пойду.

– Почему? – спросил Дикарь, и в тоне его голоса прорезалась сталь.

– Не пойду и все.

– Отличный ответ. Дай мне руку.

– Зачем это еще?

– Ты что, боишься?

– Я? – Малой завелся с пол-оборота.

Он вскинул руку. Его хрупкие пальцы утонули в ладони Дикаря. Миг – и парня подбросили вверх и пригвоздили к стене сильной рукой.

– Скажи мне! – потребовал дайвер. – Ответь!

– Пу-у-у-усти меня-а-а-а, – так долго выдыхал Малой, что, казалось, прошла вечность.

– Я никуда без тебя не пойду! Слышишь, мальчишка? Тебе нечего здесь делать! Я решил. Если надо, я тебя свяжу и связанного отнесу в лодку…

Малой не стал дальше терпеть. Ужом он вывернулся из-под руки Дикаря. Отскочил в угол. И, взирая оттуда голодным волчонком, заговорил быстро-быстро:

– Много ты понимаешь. Пришел здесь, разорался. Сильный, блин, крутой. Не могу я уйти. Но тебе этого не понять. Не могу. Если я уйду, все, кто тут есть, умрут. Потому что я… если хочешь знать, вообще душа этого города. Пусть больного города, но у него тоже душа имеется. И душа это – я!.. И теперь можешь ржать, сколько тебе угодно.

Но Дикарь и не думал улыбаться.

– Кому тут умирать, Малой? – спокойно спросил он.

– Всем…

– Здесь нет живых.

– Я…

– Один ты живой. Живая душа в мертвом теле. Так не бывает. Этот город не болен, он мертв. А у покойника нет души. И быть не может.

– Если я уйду, так и будет. Понимаешь?

– Я-то понимаю. А вот ты – нет. Город мертв. Это труп, который смердит и разлагается. И самое страшное – что его не оживит твое присутствие. Такова его судьба – закончить дни и быть погребенным под водой. Через год, два. Через десять лет. И, знаешь, я не вижу в том ничего плохого. Океан – это санитар, который скроет гниющий труп, уберет эти жуткие раны, сейчас выставленные напоказ. Мертвое должно оставаться с мертвым. А живое с живым. Вот почему ты тут лишний. И сам понимаешь, только верить не хочешь – город-призрак выживает тебя отсюда. Пойдем. Парень, я подарю тебе другой мир. Мир живых людей.

Дикарь положил руку на плечо Малому и мягко увлек за собой.

– Тебе будет, во что вдохнуть жизнь, парень. Обещаю.

4

В Древней Индии было принято предавать костру врача, не сумевшего излечить самого себя.

Уже стояла на корме, вцепившись ногтями в низкий борт. Всего-то оставалось – перегнуться и с тихим плеском уйти в воду. Буча поднимется нескоро, и в любом случае утопленницу станут искать возле яхты. Ей хватит времени, чтобы отплыть подальше. А потом? Темнота, холод, звезды. И абсолютная свобода. Выстраданная, заточенная на будущее, в котором нет места насилию – ни в моральном, ни тем более в физическом смысле. Там можно будет говорить «нет» столько раз, сколько захочется. Именно эту мысль внушали в интернате учителя, педагоги и гуру – преподаватели средств обольщения, защиты и нападения. Грядущее – это такая скользкая рыба, которую нужно умудриться поймать голыми руками. Теперь, по истечении стольких лет, Адель могла с уверенностью утверждать, что будущее – крайне опасная тварь, затаившаяся в засаде. Одно неверное движение, слово, взгляд, вырвавшееся невпопад дыхание – и беспощадная гадина, воспользовавшись твоим промахом, разорвет тебя на куски.

Наивная. Адель решила, что будущее – это Хаммер. И все, что остается – это выполнить то, о чем просил ее любимый. Пусть и переступив через себя – до рвоты, до кровавой пелены перед глазами. С единственной мыслью, помогающей дышать:

«а потом они жили долго и счастливо». И пусть все вокруг наперебой утверждают, что так не бывает. Они все обычные, а она одна не такая. Особенная и неповторимая. То, чего не получилось у других, у нее обязательно получится.

Туман рассеялся. И за призрачной дымкой, где маячила мечта, оказалась пустота. Что теперь? Адель шумно дышала, вглядываясь в темноту. Звездное небо ее не пугало. Наоборот. Она ясно видела путь, уводящий к свободе. Сигнал получен. Миссия закончена. Адель может уходить… Куда? Или, точнее, к кому? Кто ждет ее на том берегу? Хаммер оказался именно тем человеком, каким она и воспринимала его сначала. Ровно до того времени, пока любовь не ослепила, не лишила возможность трезво оценивать слова и поступки. У Хаммера своя игра. Правила ей ясны не до конца, но в одном можно не сомневаться – там нет места для доверчивой девочки. Обещанной доли ей не видать – но это полбеды. Оценивая все заново, Адель вдруг с угрожающей очевидностью поняла, что Хаммеру будет проще избавиться от нее, чем делиться. Странно, что сия мысль дошла до нее так поздно. Если любви нет, имеет ли смысл рассчитывать на благородство, неизменно вызывавшее у бывшего возлюбленного улыбку? «Сумма слишком хороша, чтобы делить ее на пятерых, верно?», – мысль прозвучала в голове совсем по-хаммеровски. Также цинично.

Мечта, помогавшая держаться на плаву и переносить жесткие ласки Грифона, граничащие с садизмом, разбилась. Адель зажмурилась и затаила дыхание, чтобы удержать крик, рванувшийся из сердца к небесам. Внутри не осталось ничего живого. Все растоптано, изранено и раны кровоточат. Глупая девочка, которую использовал втемную умный и хитрый мужчина. И следом прицепилась мысль, которую она высокомерно никогда не относила к себе. Не она первая, не она последняя.

Можно уходить. Сигнал белый, значит, уходить надо без нюансов. Но… Адель мстительно улыбнулась – настала ее очередь вносить коррективы в операцию. Девушка была твердо уверена в том, что Хаммеру это не понравится.

«Какая прелесть», – почти прошептала она.

Адель открыла глаза, только сейчас ощутив прохладное дыхание ветра, задевшего шею. Она принимает вызов. Отныне она собирается действовать по собственным правилам. У нее есть несколько часов до утра, чтобы убраться с яхты подальше. Что она и сделает. Только напоследок расставит те акценты, которые считает нужным и… Ее отрешенный взгляд остановился на пришвартованном у кормы аквабайке, мирно качавшемся на волнах. Пожалуй, в случае благоприятного исхода предприятия, море не сожмет ее в своих холодных объятиях.

– Адель, прохладно.

Раздался участливый голос и девушка обернулась. Малыш – он постоянно вертелся рядом в последнее время. Когда нужно, и чаще, когда нужды в его присутствии не было.

– Ты как всегда прав, Малыш, – Адель надула губки. – Алекс внизу?

– Давно. Он сегодня много пьет…

– Вижу. Как плохо, – вздохнула девушка.

«Как хорошо!» – подумала она.

– Я к тому, не добавить ли в бар еще пару бутылок виски? Заранее?

– Давай. Я захвачу. Чего туда-сюда мотаться?

Верзила кивнул и исчез. Адель поправила тонкие эластичные шорты и футболку, туго обтягивающую ее внушительные выпуклости. Идеальный костюм для долгого заплыва пусть подождет. Планы изменились.

Малыш появился почти тотчас. Словно секунда без Адели была для него соизмерима с вечностью.

– Спасибо, Малыш, ты такой внимательный, – сказала она и опустила глаза, чтобы дать ему возможность без смущения разглядеть ее прелести с торчащими сосками.

Бросив на прощание воздушный поцелуй, Адель ступила на лестницу, прижимая к себе пару бутылок, хотя необходимости в них не видела. Она думала о том, что делает это последний раз. Что некоторое время спустя она поднимется – тоже в последний раз. И еще. Адель думала о Хаммере и ее разбирал смех. Он обманул ту, кто значилась под грифом «любовь», так кто помешает ему разделаться с теми, кто содержался в файле «дружба»? О, как она бы хотела увидеть глаза высокомерного Рамзеса – жесткого как скала – после того, как тот осознает горькую истину…

Стоп. А что, если кандидат на убывание не только она? Но и все остальные. Рамзес, Егерь, Мамука. Ведь Хаммер так и не объяснил ей толком необходимость замены одной фотки на другую. Да, мужики вполне могли договориться минусовать ее как отработанный вариант и поделить деньги на четверых. А если… На троих? Или на двоих? Или…

Вообще не делить.

Адель легко перевела дыхание, чтобы в камере, смотревшей на нее, вздох выглядел легким. Да. Это похоже на Хаммера. Избавиться от друзей, пустив в расход, чтобы получить все и сразу. Только так думает он. И пусть думает. Никто не мешает ему. До поры.

Все складывалось на редкость удачно. Две команды на аквабайках унеслись в ночь обшаривать пространство. Не то, чтобы Грифона напугал фейерверк. Когда случалось что-то из ряда вон, в его тупой голове срабатывал тумблер «опасность», предусматривающий решительные действия. Сам он мог в то же время напиться вусмерть. Подобное состояние называлось у него «контролировать ситуацию на космическом уровне». Так произошло и на сей раз. На яхте остались трое охранников, капитан, два механика в машинном отделении да пара молоденьких матросиков. Последним хоть из пушки под ухом пали – сочтут дополнением к красочным снам.

В коридоре Адель задержалась, под бдительным оком камеры поправив футболку, сползшую на плечо. Бутылки в ее руках звякнули. Конечно, в идеале можно было воспользоваться и знаменитой розочкой, но… Шум неизбежно привлечет внимание охранника, наверняка не спускавшего с нее глаз на мониторе видеокамеры.

Девушка повернула в гостиную, находящуюся напротив каюты с кроватью, где спал Грифон. По крайней мере, она на это надеялась. В полутьме Адель расставила бутылки на низком столике, включила ночник и села, вытянув вперед босые ноги. Еще пара минут на то, чтобы собраться с мыслями и можно будет проверить, глубок ли сон без пяти минут покойника. Но прежде чем решиться, нужно обзавестись оружием и сделать это так, чтобы выглядело сие действо правдоподобно. Как учили в интернате, нюансы на этом этапе – дело недопустимое.

Адель медленно, словно нехотя, потянулась к тумбочке из красного дерева, инкрустированной золотом и достала вязанье. Единственное развлечение «бедной» девочки – наверное, так думал тот же Малыш. В гостиной камеры не бросались в глаза, но они были, Адель знала это доподлинно. Года три назад, на заре их с Грифоном отношений, девушка выпросила себе невинное развлечение, ссылаясь на то, что с детства «обожает цеплять спицами петельки». На самом деле она терпеть не могла вязать. Ее бесила монотонная работа. Глядя на то, как часами плелась шерстяная паутина, Адель мучилась мыслью – когда же! Ну, когда же можно будет пустить в дело острую стальную спицу с загнутым концом для того, чтобы не соскальзывало вязанье!

И пусть Хаммер рассыпался в многочисленных «до этого не дойдет», обговаривая с ней форс-мажор. Белый фейерверк, говоришь? Иначе – уходим тихо, без шума и пыли? Адель машинально цепляла петли на том, что отдаленно напоминало шарфик, бездумно глядя перед собой. Больше всего ей хотелось запрокинуть голову и рассмеяться в полный голос. Но вместо этого она смотрела сонными глазами на изумрудную шерсть и чутко присушивалась к звукам, доносившимся из приоткрытой в соседнюю каюту двери.

Стояла тишина. И когда девушка совсем уж решилась отложить вязанье, раздался приказ, не терпящий возражений.

– Адель, иди сюда.

Девушка не вздрогнула от неожиданности – на нервы она не жаловалась. Только волна омерзения прокатилась мурашками по спине. Еще один последний раз, с которым она справится. О, теперь она пойдет на это с окрыленной душой.

– Иду, Алекс, – мило потянулась она. – Я думала, ты спишь, папуся!

Адель встала. Отложила вязанье на стол, стараясь, чтобы вышло как можно небрежней. Потом вскинула руки над головой, в секунду избавившись от футболки. Тяжелые груди качнулись, когда она нагнулась, чтобы стянуть с себя шорты, под которыми тоже ничего не было. Если Малыш сейчас смотрит на нее – а он смотрит, она чувствует это, то вряд ли заметит, как она с ворохом белья вытянула из вязанья спицу, тотчас удобно пристроившуюся вдоль предплечья. Гибкой кошечкой девушка скользнула в каюту к Грифону, привставшему на двуспальной кровати. В полутьме пьяный мужчина не обратил внимания на то, как милая куколка чуть оступилась, незаметно опустив стальную спицу на пол.

– Иди сюда, – грубо сказал Грифон. – Сколько можно ждать? На хрена мне нужна такая любовница, которую не дозовешься?

– Папуся, как ты… – капризно начала Адель.

Грифон закрыл ей рот рукой и без церемоний перевернул на живот.

Царапая ногтями черную с красными розами простынь, Адель прокусила губу. Было так больно, словно происходило в первый раз. Наверное, он повредил ей что-то внутри своим агрегатом. Иначе, чем еще можно было объяснить боль, больше походившую на пытку, и кровь в ванной? Хуже всего то, что на притворство уходило столько сил, что после каждой «теплой встречи» девушка с трудом добиралась до душа и только струи, бьющие по голове, приводили ее в чувство.

Слава богу, спьяну Грифон не был способен на продолжительные отношения. Спустя пять минут он оставил девушку в покое, завалился набок и захрапел. Некоторое время Адель не могла дышать. Если на первых порах секс еще можно было терпеть, позже он стал доставлять болезненные ощущения. Теперь она едва сдерживалась, чтобы не орать. То ли боль объяснялась женскими проблемами, то ли имела глубинные корни, и просто не осталось сил выносить ненавистное проникновение. Так или иначе, Адель лежала, пережидая, пока боль перестанет касаться ее внутренностей раздвоенным языком. Потом ей стало легче. Вероятно, от осознания того, что скоро все будет кончено.

Алекс храпел. В спальне камеры отсутствовали – но звуки были хорошо слышны. Год назад об этом проболтался Малыш. Да девушка и сама догадывалась об этом: не потерпел бы Грифон свидетелей в таком месте.

Адель потянулась вниз, нащупала загнутый крючок спицы и вдела туда средний палец. Почти счастливая улыбка блуждала на ее лице, когда в красном свете ночника блеснула тонкая сталь. Грифон так удобно лежал на боку. Легко касаясь спящего бедрами, Адель оседлала его. Тут же, без пауз, как на тренировке сконцентрировав силу удара в острие, чья цель не только проткнуть голову, но и непременно коснуться кровати, девушка вогнала спицу в ухо, поросшее седыми волосками. Подобранная со знанием дела, та на всю длину без труда вошла в черепную коробку, пробив мозг насквозь.

Ярость, в долю секунды плеснувшая через край, насилу удержалась в истоках. В глазах полыхнуло. Несмотря на кратковременное помешательство, Адель не издала ни звука. Она четко осознала момент, когда спица, пробив хрупкую преграду, прошла через мозг и воткнулась в черепную коробку.

Грифон резко всхрапнул, дернулся. Он медленно открыл глаза, уставившись перед собой невидящим взглядом. Ничто не дрогнуло в душе у Адели. Не было ни страха, ни отчаяния. Она выдернула спицу не без труда и несколько раз вогнала ее в ненавистное ухо до упора. Грифон дрожал под ее бедрами, губы его тряслись, он не мог пошевелиться. Продолжая удерживать стальную петлю, девушка левой рукой подтянула подушку. Алекс дернулся, но не настолько, чтобы столкнуть ее с себя. Он дышал неровно, толчками выгоняя из себя кислород и также порывисто, с легким хрипом втягивал воздух. Из носа потянулись тонкие вязкие струи крови. В открытых глазах, где отсутствовало осознание происходящего, набухли темные капли.

Щеку бывшего любовника пробила судорога, когда Адель накрыла его лицо подушкой. Большой, сильный мужчина не сопротивлялся. Что-то разладилось в его организме. Тело Грифона била мелкая дрожь, конечности дергались, но он так и поднял руки. Когда он затих, девушка убрала подушку. На наволочке среди красных роз расцвел еще один пышный цветок.

Адель скользнула с кровати. Дело сделано. Или почти сделано.

– Конечно, спи, моя прелесть, – громко сказала она. – Я прогуляюсь, Алекс. Ты знаешь, мне потом не спится. Было так хорошо… Так хорошо, как никогда.

Она медленно пошла в тишину гостиной, по пути придирчиво рассматривая свои руки, с удовольствием отмечая их чистоту. Душ – такую роскошь она не могла себе позволить. Теперь счет шел на минуты. Если все сложится так, как задумано, скоро ее ждет одна большая ванна, где на черной поверхности плещется расцвеченный звездами млечный путь. Напевая себе под нос какую-то неопределенную чепуху, Адель натянула на себя футболку и шорты. План, до удачного покушения представлявшийся весьма призрачным, обрастал подробностями. Как писатель, обдумывая произведение, предполагает, чем оно закончится, так и Адель примерно представляла себе финал. Гори все огнем – она подняла со стола зажигалку и положила ее в карман. Странно, но чувство совершенного и глубокого удовлетворения портила беспокойная мыслишка. Может, ее больше устроило, будь на месте Грифона Хаммер?

– Все еще будет, малышка, все еще будет, – подпела она сама себе.

Воспоминание о Хаммере отрезвило девушку и придало сил. Грифон – это только начало. А вот о том, встретит ли рассвет ее живую в море или затопит неяркими лучами ее труп на залитой кровью палубе, знает только будущее. Та коварная тварь, обожающая нападать исподтишка.

Нечего было и думать о том, чтобы вступить в поединок с тем, кто на порядок сильнее. К гадалке не ходи – Малыш поджидал ее у выхода на палубу. Адель не жаловалась на физическую подготовку, но в данном случае ее жалкая, по сравнению со здоровяком, мышечная масса, не решала ничего. У нее припасен козырь в рукаве, и она собиралась им воспользоваться. Три года безупречного поведения с клеймом дурочки – чего-то да стоило!

Девушка появилась на палубе, вдыхая свежий воздух полной грудью. Вторая часть спектакля требовала от нее сосредоточенности и органичной, полной самоотверженности игры.

– Захотелось прогуляться, Адель? Принести что-нибудь? Накинуть на плечи?

Девушка услышала мягкий голос. Малыш возник рядом, чуть ближе, чем позволяли приличия.

– Не спится мне, Малыш, – тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Я и тебе мешаю спать?

Охранник отрицательно покачал головой.

– Ты хочешь сказать, что не спал бы все равно?

– Нет. Дождался бы наших.

– А-а-а, – томно потянула она, – я совсем забыла. Значит, опять будет шумно. Алекс спит, его пушкой не разбудишь. А я… Только засну, а они меня разбудят. Вот ничего не могут делать тихо! Как ты думаешь, они скоро будут?

– Не знаю. – Малыш пожал плечами. – Как получится.

– А может, они и до рассвета не вернутся, – задумчиво произнесла она.

– Вполне возможно.

– Блин! Вот не стоит тогда и начинать! Только засну, а тут эти приедут. Может, тоже дождаться их, а потом уже и на боковую? А то завтра целый день буду ходить как разбитая.

– А ты выпей. Сто грамм не помешают. Зато немного расслабишься и поспишь, – осторожно посоветовал Малыш.

И опередил ту мысль, до которой Адель должна была «додуматься» самостоятельно. Девушка бросила на него открытый взгляд и облизнула полные губы.

– Думаешь? А у тебя есть? Мне лень спускаться в каюту… К тому же, я не люблю пить в одиночестве.

– Найдется.

Охранник повернулся и пошел вдоль борта, отчего-то уверенный, что она двинется следом. Адель дождалась, пока он достигнет поста охраны, расположившейся в каюте недалеко от капитанской рубки. Малыш остановился у двери и оглянулся. Ох, не все просто было в том, какими глазами посмотрел на девушку здоровяк – исполненными робкой надежды и ожидания. Чтобы поддержать его, Адель добавила огня в ответный взгляд. Так, чуть-чуть, слегка открутив вентиль.

Малыш исчез в проеме и спустя секунду туда же скользнула Адель. Там, за перегородкой теснились мониторы с камер видеонаблюдения. Девушка видела лишь свет, пятном мерцающий на палубе. Откуда-то доносились едва слышные возгласы, вздохи. Каюту, где она оказалась, отличал аскетизм обстановки: пара стеллажей, прикрученных к полу, стол, сейф в углу да пара стульев. Откуда в мгновенье ока Малыш умудрился выудить полупустую бутылку виски и бокал, Адель не заметила. Стоя к ней боком, охранник медленно наливал алкоголь. Только один раз его рука едва уловимо дрогнула. Адель сочла это хорошим предзнаменованием.

– Фильм смотришь? – спросила она, махнув головой в сторону перегородки.

– Да. Иногда. Не обращай внимания. – Не глядя девушке в глаза, верзила протянул ей бокал. – За здоровье.

– Спасибо, – проникновенно сказала она и приняла виски, коснувшись горячей руки мужчины.

Щека у охранника дернулась. Кривая улыбка потянула угол его рта наверх.

– А то заболеешь еще, – грубовато сказал он. – А я буду виноват. Не уследил.

Адель не стала тянуть кота за хвост. Она залпом осушила бокал. Сморщившись, она выдохнула, забралась на стол, поставив ногу на подвернувшийся стул. Малыш остался стоять совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

– Налей еще, – тяжело выдохнула Адель. – Один ты здесь. Человек. Один в целом мире.

В ее голосе вдруг отчетливо прорезались слезы. В руке дрожал протянутый за добавкой бокал.

– Адель, – растерялся Малыш. – Я…

– Молчи. Ничего не надо говорить. – Адель легко коснулась рукой его губ. – Ты милый. Единственный, кто обо мне заботится. Знаешь, если завтра я умру, никто обо мне не заплачет… Алекс… Малыш, ты же догадываешься, что я ему уже давно надоела. Я это чувствую. Не сегодня – завтра он отошлет меня на острова. Если уже не дал тебе распоряжение…

Малыш истово покачал головой из стороны в сторону.

– Адель! Как ты можешь так думать? Красивая, молодая…

– И закончу я свои дни, сам знаешь где. На пиратских островах, в публичном доме. Красивая и молодая.

– Подожди, Адель. Откуда ты знаешь?

– Я знаю. Алекс сам проболтался пару дней назад.

Малыш помолчал, переваривая услышанное.

– Так вот почему ты в последнее время ходишь как в воду опущенная, – наконец, выдавил он.

Эти слова чуть не выбили Адель из образа. Откуда он взял? Но в любом случае ей сейчас на руку подобные выводы.

– А ты бы каким ходил, если бы услышал такое? – Ее губы затряслись, глаза наполнились слезами. – Представь себе на минуту, Малыш! Мне двадцать лет! И все… У меня ничего уже не будет. Ни любви, ни счастья. Ни жизни. Ничего. Если бы, – она моргнула, почувствовав, как полились вниз две мокрые дорожки, – если бы я только знала, что меня ждет… Я бы никогда, никогда… Ты мне веришь, Малыш?

Большой мужчина порывисто вздохнул. Его лицо обмякло. Он молчал, задетый ее словами. Забытый бокал стоял на столе, отсвечивая янтарем.

– Может, не все так плохо, – выдохнул он и потянулся к ней. – Вполне возможно, что шеф так сказал, не обдумав все до конца. Такого распоряжения не было, клянусь тебе. Вполне возможно, что он передумает. Я со своей стороны тебе обещаю…

– Ты отлично знаешь, что так все и будет. Малыш – ты прекрасный, замечательный. Ты – тот мужчина, о котором мечтает любая девушка. Сильный, надежный, красивый… Господи! Если бы только можно было все вернуть назад! Господи, если бы только можно было!

Адель закрыла глаза, терпеливо дожидаясь, пока вниз покатятся слезы. И тут же почувствовала горячую руку на обнаженном плече.

– Адель, – хрипло сказал мужчина, – пожалуйста, не плачь. Я постараюсь… Я обещаю тебе, что сделаю все, что в моих силах.

– Нет, милый, нет, – шептала она, – я не стану подставлять тебя – единственного, кто был добр ко мне в этой паршивой жизни. Ты знаешь, Алекс не терпит возражений. Для меня все кончено. Буду продажной девкой на пиратских островах. О боже, боже… Меня будут лапать все, у кого есть деньги. Сотни, сотни рук…

Малыш что-то бормотал в ответ. Но время шло, а его рука, сжимающая предплечье, не двигалась.

– Представляешь? – гневно сорвалась Адель. – Где справедливость? Кому жаловаться? Судьбе? На судьбу? Разве я могла представить себе такое три года назад? Что моей груди… Малыш, у меня плохая грудь? – Она в секунду сорвала с себя футболку, и, как змею, пригревшуюся на груди, отбросила на стол. – Я не могу себе представить, что мое тело будут гладить сотни рук, целовать сотни ртов…

Но мужчина ее уже не слышал. Предмет вожделения, о котором мечталось долгими ночами, маячил сейчас перед его глазами, маня доступными, возбуждающе торчащими сосками. У него перехватило дыхание. Боясь вспугнуть райскую птичку, севшую на его ладонь, Малыш осторожно обнял девушку за талию. Продолжая нести полный бред, Адель притянула его голову, буквально вдавив лицо между двух волнующих полушарий. Что-то сродни стону сорвалось с его губ, когда он, потянувшись, обхватил ртом ее коричневый сосок.

– Иди ко мне, Малыш, – страстно шептала девушка. – Только один раз. Больше нам не суждено быть вместе. Но, прошу, я так хочу почувствовать тебя… Единственного, неповторимого, человека, которого я ждала всю жизнь… Один раз я хочу испытать счастье, о котором буду помнить… Иди ко мне, любимый… любимый…

Адель обхватила его голову руками и потянула вверх, к губам, на которых блестели слезы. Мужчина впился в нее жаждущим страсти зверем, погрузив язык в трепещущий от возбуждения рот.

Он весь отдался долгому поцелую. Его руки сжимали ее грудь, нежно лаская пуговку соска. Неловкий жест, с которым девушка задела кобуру на его поясе, не отрезвил мужчину. Она прижималась к нему все телом, скользя грудью по отворотам рубашки, сжимая ногами его бедра. Ослепленный страстью, обхватив руками ее голову, мужчина прижимался губами к ее глазам, стремясь осушить слезы поцелуями. Он мысленно был уже в ней, в том самом месте, о котором думал сотни раз как о вожделенной, но недостижимой мечте.

Малыш не заметил, как в их страстном дуэте возник немой свидетель – черная точка пистолетного ствола, нацелившаяся ему в висок. В последний момент он услышал звук затвора досылающего патрон в патронник и дернулся. Но слишком долгая дорога разделяла то, чем они занимались, от умозаключения, за которым скрывалась смерть.

– Прости, Малыш.

Адель сказал это после того, как нажала на спусковой крючок. После того, как по стене кровавым взрывом разметало сгустки мозга вперемешку с осколками черепной коробки. Девушка едва успела убрать ногу, чтобы тяжелое тело не увлекло ее за собой. Он еще падал, когда она натянула на себя футболку и, сжав в руках тяжелый Макаров, осторожно приоткрыла дверь. Тотчас на носу за капитанской рубкой послышался шум и Адель коротко всхлипнула.

– Фарид! Иди сюда! Блин… Скорей!

На носу яхты обозначилась длинная тень.

– Малыш! Что случилось? – раздался возглас.

– Фарид! Да иди же сюда! – заверещала девушка. – Я не могу держать его вечно! Черт!

– Адель? Да что случилось?

Голос приближался. Фарид не отнесся к звуку выстрела серьезно. Какая-нибудь досадная случайность, в которой опять замешана эта неумеха Адель! Снова предстоит прикрывать ее задницу, выгораживая перед шефом, как в тот раз, когда она стреляла по акулам, а попала в пришвартованный у кормы аквабайк!

Так или примерно так думал Фарид, приближаясь к посту охраны. Отзывчивый, он всегда приходил Адель на помощь. Не обманул ее надежд и в этот раз – явился сам, избавив от необходимости играть в прятки с оружием наперевес.

К чести черноволосого парня следует отметить, что он достал оружие. Но, скорее, машинально, чем горя желанием им воспользоваться.

– Я слышал выстрел, – сказал Фарид, появляясь в дверном проеме.

– И ты не ошибся, – отозвалась Адель, нажимая на спусковой крючок.

Возможно, охранник успел удивиться перед смертью. А возможно, не успел. И третий глаз, черной дырой с обугленными краями проявившийся во лбу, мудрости Фариду не добавил. Адель подхватила труп у самой палубы и, собрав все силы, единым махом втянула тяжелое тело в каюту.

Девушка перевела дух, чутко прислушиваясь к звукам, доносившимся снаружи. Тихо вздыхал телевизор за перегородкой. Теперь сомнений не оставалось: судя по ахам и охам, Малыш развлекался порнухой. Наверняка, втихаря от всех.

Оставался последний охранник – осторожный Шестак. Этот точно не полезет на рожон. С ним придется повозиться. И сколько, один Бог знает. А время текло, струилось, бежало, каждой минутой приближая неизбежность. Группа, посланная на разведку, могла явиться через час, а могла и через десять минут. Черт! Катастрофически некогда гоняться по яхте за охранником, рискуя в любой момент нарваться по недоразумению на пулю!

Сжимая в руке ствол, Адель пошла было к выходу, и тут ее осенило. Отвлекающий маневр. Что же, стоило попробовать. Она вернулась за перегородку и, бросив равнодушный взгляд на парочку, принимающую на экране акробатическую позу, прибавила громкость. Потом она вышла на палубу, не закрыв за собой дверь. Оставаясь в тени, она скользнула к лестнице, ведущей к каютам, спустилась вниз и приготовилась ждать. Девушка всерьез рассчитывала на то, что легкомысленные звуки несколько собьют хитроумного Шестака с толку. Так оно и вышло.

Сначала в полутьме проема возник пистолет, зажатый в руках. Потом появился невысокий мужчина, медленно идущий на звуки. Бросив взгляд на лестницу, он двинулся дальше. Адель, замершую в темноте, он не заметил. Спустя некоторое время она неслышно поднялась по ступеням. Стояла тишина. Девушка мысленно отсчитала время, необходимое Шестаку на то, чтобы достичь двери поста охраны, потом она осторожно выглянула на палубу.

Охранник стоял у двери. В правой руке он держал оружие, а левой медленно нажимал на ручку. Для него осталось тайной, что скрывалось в каюте. Высунувшись из укрытия, Адель выстрелила. Боковым зрением Шестак уловил движение, но было поздно – пуля угодила ему в плечо, развернув на сто восемьдесят градусов. И тут же, без пауз, его грудь поймала вторую пулю, посланную недрогнувшей рукой. Оружие со стуком упало на палубу. Его хозяин слепо шагнул назад и ноги его разъехались в луже крови, оставленной напарником. Прижимая руки к груди, он еще падал, когда Адель подошла к нему. Она подняла пистолет, с удовлетворением отмечая пристрастие охраны к безотказному Макарову. Быстрым движением девушка нажала на фиксатор. Вытащив магазин, положила его в карман.

Из дверей капитанской рубки выскочил заспанный Андреич, смерил девушку встревоженным взглядом.

– Адель? – удивился седовласый капитан. – Что?..

– Не в то время, Андреич, – тихо сказала девушка и выстрелила ему в грудь. Дважды.

Как она и ожидала, матросики крепко спали в своей каюте. Вымотавшихся за день, их не способна была разбудить и автоматная стрельба. Первый – белобрысый паренек лет двадцати умер во сне. Второго, успевшего скатиться с кровати, пуля настигла на палубе.

Странное дело, но в тот момент, когда Адель меняла магазин в пистолете, ее нисколько не беспокоили мысли о случайных убийствах. Вдруг некстати вспомнилось чувство, которое она испытала после своего первого задания, случившегося шесть лет назад. Тогда еще четырнадцатилетняя девчонка, она отравила пожилого мужчину. И также, как сейчас, в ее душе царила абсолютная пустота в то время как глотнувший яду человек валился на заплеванный пол захудалого паба, пуская пену изо рта, разрывая ворот рубашки, оставаляя на шее кровавые царапины. Потом были другие задания – разные способы убийства. Но каждый раз Адель ловила себя на мысли, что в последний момент она «отъезжает». Ее эмоции угасают, уступая место совершенному космическому хладнокровию. Пожалуй, единственный, кто вызвал в ней вспышку неконтролируемой ярости – Грифон. Видно, успел пробить ее до печенок.

Механики – двое коренастых мужичков нашлись в машинном отделении. Сюда не доходили звуки. Один из мужчин поднял голову перед тем, как встретиться с вечностью. Она хладнокровно выстрелила, не поскупившись на контрольный выстрел в голову.

Потом девушка бегло осмотрела отделение. И сразу нашла то, что искала – канистры с маслом, стоявшие в углу. Конечно, можно было воспользоваться и бензином, но быстрое действо не входило в ее планы. Команда в любую минуту могла проявиться на горизонте. В таком случае, стоит им поторопиться, и еще неизвестно, чем завершится гонка по водным просторам. Поэтому Адель сбросила с кроватей одеяла, подушки, одежду. Затем она открыла канистру с маслом и осторожно вылила на ткань густую жидкость. Темная струя залила одеяла, скапливаясь между складками грязными озерами. Когда все было готово, Адель достала из кармана зажигалку и взяла журнал. Дождавшись, пока бумага займется, девушка бросила факел в масляное пятно.

Спустя пару минут, отдав швартовы, Адель сидела в аквабайке. Повернув встроенный ключ зажигания, она дождалась ровного урчания мотора и надавила на рычаг газа.

Девушка летела в ночь, приподнимаясь над поверхностью воды, в которой тонули луна и звезды. Она была уже на достаточно большом расстоянии от яхты, когда раздался взрыв – рванули баки с горючим. Темноту прорезали огненные сполохи. Адель не обернулась, врезаясь на полной скорости в дорожку, залитую расплавленным золотом далекого пожара.

5

Китаец Ли Сы изобрел казнь, которая позже получила название «Пять экзекуций». Осужденному преступнику отрезали нос, руку и ногу, затем кастрировали и в конечном итоге разрывали колесницами надвое. После того, как император уличил Ли Сы в государственной измене, его казнили им же самим придуманным способом.

Волны небытия то поднимали над поверхностью, то накрывали с головой. Где-то в подполье капала вода. Журчание успокаивало, навевая сон. В те редкие мгновения, когда ошейник не давил на горло, Кира отключалась. Стоило ей сменить положение, как остывшее железо ледяным укусом обжигало шею. Мучитель «милостиво» бросил на пол матрас. За несколько дней девушка успела пересчитать ребрами все неровности от вздувшихся пружин, едва прикрытых тканью. На границе дозволенного пространства, ограниченного цепью, закрепленной на кольце, вбитом в каменную стену, стояли миска с бурдой и пластиковая бутылка. Кира осушила ее наполовину. Пить ей не хотелось. В помещении было сыро, и девушке казалось, что влага, выступающая на коже, вполне удовлетворяла ее потребность.

Четырехугольник света, падающий из крохотного оконца под самым потолком, успел описать полукруг, прежде чем исчезнуть. Его оказалось достаточно для того, чтобы охватить взглядом небольшие размеры коморки, не вдаваясь в детали.

В памяти пленницы почти не сохранился путь, который она проделала от острова до этой темницы. Всплывали размытые лица, теснились в сумраке. И в то же мгновенье память, притаившаяся под кожей, иглами отзывалась на малейшие воспоминания. Болели руки, саднило грудь. Подробности скрывала мутная пелена и Кира не собиралась ее срывать. Ей было спокойнее, пока события последних дней скрывал туман. Люди бродили в темноте – жестокие, беспощадные. В то время как, заслоняя их, перед глазами проявлялось дорогое, бесконечно любимое лицо с тонким шрамом на переносице. Где он? Что с ним? Эти мысли причиняли ни с чем не сравнимую сердечную боль. Лишенная возможности тотчас пуститься на поиски любимого, Кира страдала, от полной беспомощности все чаще погружаясь в небытие.

Смутно помнился мужчина, взваливший ее на плечи и тянувший куда-то вверх. Потом был ветер и жесткое приземление на полу стальной птицы, парящей в небе. В полете Кира открыла глаза словно для того, чтобы стать свидетельницей убийства. Тот, кто доставил ее в кабину, перебросился с пилотом парой слов. О чем они говорили, девушка не слышала – мешал шум винтов. Зато она отлично видела, как мужчина поднялся, подошел к пилоту и некоторое время стоял, облокотившись на спинку кресла. В его руке что-то блеснуло и в тот же миг человек, управлявший вертолетом, стал валиться набок, но был подхвачен и почти бережно уложен на пол. Мужчина, чем-то неуловимо напоминающий Дикаря – может, короткой светлой шевелюрой или прищуром серых глаз – перехватил штурвал и занял пустующее место. Вертолет потянуло вправо… и в памяти Киры обозначился провал.

Без сознания она пробыла довольно долго. Пришла в себя уже здесь, с ошейником на горле. Ее привела в себя боль, свившая гнездо внизу живота. Стоило девушке очнуться, как та подняла голову и запустила острые когти во внутренности. Потом боль отступила, словно ей тоже требовалось время, чтобы набраться сил перед новым приступом.

Киру опять повело. Когда она открыла глаза в очередной раз, с трудом переживая приступ удушья – ошейник немилосердно жег горло – напротив нее на стуле с железными ножками сидел мужчина. Хмурый, небритый. На сей раз он ничем не напоминал Дикаря. Кира даже удивилась – как она могла сравнивать двух таких непохожих мужчин? Из открытой двери, обозначив на полу прямоугольник, шел неяркий дневной свет. В пыльном облаке кружилась мошкара.

– Ты абсолютно не в его вкусе, – сказал мужчина, как будто ответил на только что заданный вопрос. Голос его был под стать его внешности – жесткий, лишенный эмоциональной окраски.

Кира промолчала. Гремя цепью, она устроилась на матрасе у стены.

– Я скорее бы поверил, если бы Рамзес стал подбивать клинья к Адели. Девчонка что надо. И блондинка, как он любит. И грудь, и попка. А ты? Что Рамзес в тебе нашел?

Кира не знала, что должен был найти в ней неизвестный Рамзес, особенно в сравнении с некой Аделью, судя по всему, девушкой пышной во всех отношениях. Ответить ей было нечего, поэтому она промолчала.

– Но чем-то, видать, ты его зацепила. А, шалава малолетняя?

Хмурый человек подмигнул ей. И от гримасы, внезапной судорогой стянувшей его правую щеку, Киру бросило в дрожь. Мужчина поднялся и подошел ближе, по дороге пренебрежительно смерив девушку с ног до головы. И под этим взглядом пленница показалась себе маленькой и жалкой.

– Докатился, Рамзес, – сквозь зубы процедил высокий. – До серых мышек дотрахался. Выбор в этом гребанном городе, конечно, невелик. Хотя… Что касается меня, то на такую, как ты, у меня был не встал даже с голодухи.

– Спаси и сохрани, – вырвалось у Киры.

– Ты что-то сказала? – тихо спросил он и двинулся вперед. И столько плохо сдерживаемой ярости обозначилось в этом движении, что девушка сочла за благо придержать язык за зубами. Уж больно брутально смотрелись берцы, застывшие в паре шагов от ее лица.

– Запищала мышка, – сказал человек.

Ему надоело разглядывать сжавшееся в комок тело пленницы. Он повернулся и пошел назад. Но садиться не стал – замер рядом, облокотившись на спинку стула.

– У него всегда были проблемы. С детства он считал себя суперкрутым мачо. Да ладно бы так, – мужчина разговаривал сам с собой, не глядя в сторону Киры. – Но он счел себя еще и жутко умным, способным просчитать все на три хода вперед. А на самом деле кто такой Рамзес? Далеко не такой крутой и полный дурак, которого так легко обвести вокруг пальца… Но удачливый, сука!

Мужчина поднял стул за спинку и в сердцах опустил на пол. Железные ножки со скрежетом проехались по бетону.

– Сколько раз… Черт, сколько раз я соглашался участвовать в его авантюрах только с одной целью – чтобы, в конце концов, он отгреб по полной! И что? Он каждый раз выходил победителем. Радостный, уверенный в том, что у него в кармане весь мир! Упрямец… Даже смерти он сумел сказать «нет»! Как?

Взбешенным зверем человек заметался по ограниченному четырьмя стенами пространству и остановился прямо перед Кирой.

– Как? Скажи мне! Как он умудрился выжить после двух выстрелов в упор? И не просто выбраться из воды с единственной целью сдохнуть на берегу, а остаться в живых! Оклематься в рекордные сроки, – его рассеянный взгляд сконцентрировался на Кире, – да и еще и бабу подцепить!

Человек опустился на корточки и попытался поймать ускользающий взгляд девушки.

– Откуда ты взялась, грязная сучка? – Он помолчал, покатав в голове какую-то мысль. – Или, может, я должен благодарить судьбу за такой подарок? В противном случае, мне предстояло бы провести полжизни, играя с Рамзесом в прятки, шатаясь по этим вонючим трущобам. К чему оставлять мину замедленного действия за спиной, верно? Рамзес упертый.

Взгляд небритого мужчины опять стал отрешенным. Он снова потерял из поля зрения скрючившуюся у стены девушку. Продолжая говорить, он поднялся, чтобы снова по диагонали пересечь убогую комнату.

– Держался хорошо. На редкость. Узнал меня сразу, но сделал вид, что мы незнакомы. Я ожидал, что он начнет пороть правду-матку. Конечно, ему никто бы не поверил, но… Как вариант? Утопающий хватается за соломинку. А Рамзес?.. Он всегда был крепким на излом. Бабы, секс, – вся эта чепуха была для него вторичкой. Дружбу – вот что он ценил превыше всего. На ней и попался… Стоп.

Человек замер посреди комнаты.

– Возможно, он до последнего не мог поверить в подставу и решил, что я здесь, чтобы освободить его? Поэтому и виду не подал?

Молчание длилось некоторое время. Слышно было, как течет вода.

– Нет, – сам себе ответил высокий, – это смешно. Он дурак, но не идиот. На редкость удачливый дурак. Сначала я ждал, когда он обломается. Не потому, что завидовал – какого черта? Тем более, мне самому перепадало – тогда, на границе, едва богу душу не отдал. Этими своими гребанными «авось», он портил стройную систему расчетов, по которым я строил жизнь. Я терпеливо ждал, когда же сорвется. И в один прекрасный день, когда он исчез больше чем на год, я был уверен – наконец-то! Наконец-то он отбросил коньки. Но этот гад явился ко мне – здоровый и радостный…

Мужчина продолжительно вздохнул.

– Не передать, чего было больше в том чувстве, которое я испытал при встрече. Досады – от того, что я просчитался, – это да. Но и радости. От чего? От того, что эксперимент продолжался и все свершится на моих глазах. Не пойму только, почему такая простая мысль, как кинуть всех не пришла в его голову? Что такое эта гребанная дружба?.. Только не надо высокопарных слов – вот из них-то она и состоит. А на деле? Возможность напиться с кем-то до усрачки, жалуясь при этом на жизнь? Или занять у кого-то бабла до получки? Хрень собачья эта дружба. Один с деньгами? Да весь мир мой. И как я его захочу, так и сделаю… Откуда ты взялась?

Человек снова оказался рядом. На этот раз он не стал церемониться – вздернул ее за шкирку и поставил на ноги, прислонив как куклу к стене. Девушка поежилась от холода, сдавившего шею.

– Ты зацепила его. – Он внимательно разглядывал лицо Киры, словно у нее по щекам ползал огромный черный таракан. – Хотел бы я знать, чем ты пробила его железное сердце? Надо знать Рамзеса. С каким упорством, с каким чувством он тебя защищал. Связанный, избитый… Он пытался вырвать тебя из рук парней. Таким я не видел его никогда. Эти слова, взгляды… Черт. Что случилось за ту неделю, пока мы не виделись?

Кира устало вздохнула и посмотрела на мужчину снизу вверх. Ноги у нее подкосились и она попыталась опуститься на матрас. Но не тут-то было.

– Стоять, – негромко приказал человек и вздернул ее снова. – Сядешь, когда я скажу. В конце концов, если ты так дорога Рамзесу, сгодишься и без глаза. Или без уха. Чего молчишь?

На лице небритого мужчины не дрогнул ни единый мускул, и почему-то Кира сразу оценила реальность угрозы.

– Что тебе от меня надо? – тихо спросила она.

– Мне надо, чтобы ты сидела тихо. Теперь ты приманка. В мышеловке. Я не знаю, как получилось, что Рамзес запал на такую, – он добавил непечатное слово, – как ты. Любовью – как ты наверняка решила, здесь не пахнет. Вполне возможно, у него открылась новая, неизвестная мне грань. Позаботиться о сирых и убогих… А может, я все это придумал. Когда имеешь дело с Рамзесом, ни в чем нельзя быть уверенным. Но, согласись, не мог же я оставить ему такой подарочек вроде малолетней шмары, которую отымели во все дыры? – Взгляд мужчины стал еще холоднее, рука, которой он держал Киру за шею, сжалась. – Тем более что у меня для него припасен другой подарочек. Пуля между глаз.

– Я не знаю, кто такой Рамзес, – устало сказала Кира. – Но я точно знаю человека, по которому плачет пуля. Это ты.

– По мне много кто плачет. И пули, и девки. Кстати, не такие задрипанные, как ты.

– Вот и иди к ним. Чего ж ты ко мне привязался?

– Пасть захлопни. Сукам слова не давали.

Человек оставил Киру в покое, отодвинулся и внимательно посмотрел куда-то мимо нее. Как будто голова у нее вдруг оказалась стеклянной и позволяла без труда рассмотреть все, что находилось позади.

– А знаешь, – задумчиво сказал он, – мне пули на тебя жаль. Ты сдохнешь здесь. От голода и жажды. А пока ты будешь заживо гнить на этом вонючем матрасе, я буду тебя навещать. Мне будет интересно видеть, как ты наступишь себе на горло и станешь умолять меня о глотке воды. И этот прекрасный день не за горами – как тебе кажется. Он рядом. И речь идет о часах.

– Слушай, – Кира вымученно вздохнула, – если у тебя все, оставь меня в покое, а?

– Бестолковая, глупая девочка. Которая возомнила, что у Рамзеса есть сердце. Он подотрется тобой, как подтерся сотней таких вот разовых дурочек… Я оставлю тебя в покое. До самой твоей смерти.

– Вот и договорились.

Мужчина прищурился, разглядывая ее в упор.

– И бить тебя не стану. Несмотря на то, что ты заслужила. Убью еще раньше времени – удовольствие не то.

– Вот за это спасибо.

– Ну-ну. – Некоторое время человек молчал. – Героиню из себя строишь? Посмотрим, что ты запоешь через пару дней.

Кира не ответила. Она уставилась в одну точку – где то между миской с бурдой и бутылкой, понимая, что вряд ли увидит все это еще раз.

Мужчина развернулся и пошел к двери, походя поддав миску ногой. Серо-коричневое варево расплескалось, застыв у стены грязными лужами. В дальний угол полетела и бутылка с водой. И в тот же самый миг, когда ничего уже нельзя было изменить, Кира почувствовала острый приступ жажды. Она без сил сползла на матрас. О человеке, посадившем ее на цепь, она забыла сразу после того, как за ним закрылась дверь.

Сердце тоскливо ныло. Судя по всему Дикарю, которого хмурый человек почему-то называл Рамзесом, грозила смертельная опасность. И она – та, которая должна была быть опорой и поддержкой – ничем не могла помочь любимому! Страх сжал виски, запуская иглы в мозг. Этот свирепый зверь нацелился убить единственное по-настоящему дорогое существо, смысл ее жизни, а она будет отсиживаться здесь, наматывая сопли на кулак! Беспомощность, от которой хотелось выть, буквально подбросила девушку вперед. Она рванулась вперед, на весь предел, отпущенный цепью, не удержалась на ногах и упала на колени, больно ударившись о бетон.

– Как я могу ему помочь? – шептала Кира, прижимая руки к глазам, из которых потоком хлынули слезы. – Че, скажи мне!

Темнота молчала. Внимая словам девушки, где-то внизу, под бетоном, по-прежнему безразлично журчала вода.

6

«Железная дева» – казнь, получившая широкое применение во время инквизиции. Прообразом полого футляра, усеянного на внутренней поверхности огромными гвоздями, послужило изобретение спартанского тирана Набиса. Неугодного ему человека закрывали внутри, и он умирал, истекая кровью. Самого изобретателя ждала бесславная кончина – во время военных действий он потерпел поражение и обратился к союзникам с призывом о помощи. Те не замедлили явиться. Однако вместо помощи «подмога» предательски убила Набиса.

– Ты куда-то собрался, Цезарский?

Егерь споткнулся и застыл на месте, словно перед ним разверзлась бездна. Менее всего он ожидал, что его остановят сейчас, за полчаса до свободы.

В сыром туннеле, засиженном летучими мышами, в полнакала горели лампочки аварийного освещения. Оно и понятно – кому здесь ходить, в катакомбах, далеко от рабочего блока? Именно в конце перехода, у стока в подземное озеро ждал своего часа акваланг. Круговорот последних событий, закруживших Егеря после того, как сигнал к отходу был получен, вынес его не на безопасный пологий берег, как планировалось, а на отвесные скалы.

– Руки в гору, Цезарский. И это… поворачивайся медленно, без глупостей.

Егерь узнал голос. Ситный – парень недалекий, упертый до мозга костей. И хуже всего, воспринимающий указания начальства как законы природы, против которых не попрешь.

Нервы, натянутые до предела, подогретые всплеском адреналина, звенели. Беспрекословно задрав руки над головой, Егерь повернулся к парню лицом. То, что его – человека, считавшего себя профи – застал врасплох тупой охранник, вызвало чувство досады, как пуля, в упор поразившее сердце.

– Это ты не делай глупостей, Ситный, – бросил Егерь, борясь с острым приступом недовольства собой.

Парень прищурил и без того маленькие глазки, насмешливо оглядывая лабораторного червя с ног до головы. Пистолет, нацеленный Егерю в живот, слегка повело в сторону.

– Побереги свои ценные указания для крыс, с которыми тебя запрут в камере, – ухмыльнулся охранник.

– С чего бы это?

– Сам знаешь. Давно за тобой слежу. Какого черта ты забыл здесь? Может, объяснишь?

– На этот вопрос я отвечу начальству. Тем более что профессор в курсе.

Что-то неуловимо дрогнуло в глазах Ситного, слегка приглушив насмешливое выражение.

– Разберемся. Только для начала расскажешь все Грозному. А он умеет спрашивать, сам знаешь. – Воспоминание о недавних пытках, которым подвергся очередной беглец с острова, вернуло парню уверенность в своей правоте.

– Я-то знаю. И еще я знаю, как он после этого разберется с тобой. Чтобы впредь не отрывал его от дел по пустякам.

– Вот ему все и расскажешь, – набычился парень. – Только придется лишиться пары ногтей на руках. Для начала.

– Посмотрим, чего потом лишишься ты, – жестко усмехнулся Егерь.

– Хватит трындеть. Двигай ко мне, только медленно. И лицом к стене. Покажешь, что завалялось у тебя в карманах, умник.

Без разговоров Егерь двинулся навстречу противнику, не сводя с того глаз.

Сигнал получен. А это означало, что штурм начнется на рассвете. И когда люди Шейха ворвутся в бункер, убивая все, что движется, от десятков таких Ситных останется лишь мокрое место. Хуже всего, что Егеря – если не повезет – ожидает та же участь. Исходя из плана операции, в живых не останется никого. Профессора также ждала смерть. В своих донесениях Егерь дал ему нелестную характеристику как одержимому человеку, заставить которого работать на Шейха – задача невыполнимая. Даже под страхом смерти. Конечно, представитель Востока мог внести коррективы и начать игру по собственным правилам, но… Хаммер подстраховался. Про Дамоклов меч в виде взрыва, который разнесет остров к чертям собачьим в случае невыполнения Шейхом обязательств, забывать нельзя. Егерь был уверен, что тот рисковать не станет. Данных, что имелись в засекреченных файлах, хватит на то, чтобы научиться управлять «торпедой». А досконально разобраться в принципе действия… Не получилось и у профессора – безусловно человека гениального.

Чтобы не попасть под раздачу, следовало убираться с острова. И досадное препятствие к свободе и жизни стояло сейчас прямо по курсу, отсвечивая насмешливым блеском в тупых глазах.

– Давай, только побыстрее обыскивай, – нахмурился Егерь, приближаясь к парню. – И веди к Грозному.

– Успеем. Куда торопиться? – Ситный повел стволом в сторону. – Лицом к стене и ноги шире.

– Хорошо-хорошо. Кто спорит?

Егерь медленно подходил к тому, кто через пару часов наверняка будет валяться с простреленной башкой. Заслуженный авторитет лабораторной крысы сыграл ему на руку. Ситный подпустил его совсем близко и был тут же наказан за оплошность. Уйдя с линии огня, Егерь рванул к парню, перехватив левой рукой направленное на него оружие. Блокируя на спусковом крючке указательный палец охранника, второй рукой загнул пистолет вниз. Направленный в тело парня ствол буквально выломало из рук. Егерь не дал противнику опомниться. Туго соображающий Ситный хлопал глазами, в то время как отброшенный сильным ударом ноги в живот, он уже летел по коридору. Проехавшись спиной по скользким камням, он попытался вскочить, но не тут-то было. Сжимая в руках нож, вытянутый из-за пояса, Егерь подскочил к поверженному противнику и с размаху полоснул того лезвием по горлу.

Парень умер быстро, захлебываясь кровью, хлынувшей изо рта. Перед смертью он не отрывал от убийцы взгляда, наполненного – как вдруг почудилось Егерю – каким-то досадным недоумением. Беглец не стал дожидаться, пока смерть сотрет всякое выражение с лица охранника. Наращивая темп, Егерь бросился бежать по коридору. Спустя пять минут, он вихрем ворвался в пещеру и опустился на колени, шаря рукой в пустоте под завалом.

Неизвестно, что поразило его раньше – то, что акваланг не нашелся там, где был оставлен, или насмешливый голос, прозвучавший гулко под сводами пещеры.

– Что-то потерял, Цезарский?

* * *

В каменном мешке как в гробу – чувства обостряются до предела. Егерю было с чем сравнивать, имелся в его биографии и такой факт.

Молодость – такая штука, где каждый час, проведенный без открытий, равнялся вычеркнутому из жизни. Спалось мало. И в этом был свой кайф – просыпаться слегка уставшим и первую половину дня переживать то, что случилось накануне. Курительные смеси, вещества всех мастей… Шлагбаум, за которым лежат новые грани. А на посту перед входом стоит бдительный охранник. Ушлый, пресыщенный, с выражением постоянного недовольства. Он допускает к горизонту только настоящий таран, срывающий все преграды.

Путь к себе долог. Порой ты открываешь в себе незнакомые стороны и без допинга, просто попадая в критические ситуации, имеющие привкус крови. Но чаще, уходя на глубину, ты перехватываешь ртом загубник акваланга, вместо кислорода несущий в твой организм вещества со смертельными названиями. «Желтая доза», «Черный Белый», «Великий немой».

А потом оказывается, что срок использования пропуска закончился. Ощущения повторяются, и вдруг получается, что ты везде уже был. Тебя не радует состояние возбуждения, когда все, что ты творил, казалось тебе гениальным. И чувство отрешенности от собственного тела – разве в нем не звучат отчетливые, набившие оскомину ноты?

И тогда наступает новый этап. Тот, в котором выход за кордон оплачивается одной монетой – твоей жизнью. Начались смертельные эксперименты. И добровольное погребение стало одним из них. Отличительной чертой молодого Егеря была безбашенность, поэтому он выбрал два часа. Он знал, что деревянный ящик снабжен системой вентиляции, он примерно представлял, что его ждет. Но…

Чувство, с которым тело воспринимало стук молотка, вколачивающего гвозди в крышку гроба, не поддается сравнению. Каждым нервом, на клеточном уровне Егерь ощущал землю, градом сыпавшуюся на доски. Сверху надвинулась тишина и потекло Время. Он хоронил себя заживо, мысленно забытый всеми, и снова возрождал, цепляясь за стук сердца – альфа и омегу существующей вселенной. Снова умирал и снова воскресал. В его жилы вливалась жажда жизни и липким страхом смерти выходила через поры.

Вдруг оказалось, что все его чувства, включая и шестое, непознанное, взялись существовать отдельно. Егерь слышал шум ветра, шелест листвы и голоса людей, сгрудившихся у его могилы. А потом наступила нирвана. То ли он вышел из собственного тела, слившись разумом с землей, небом, звездами. То ли наоборот – космос окунулся в него, растворившись в кровеносных сосудах. Внезапно потерялся смысл таких священных понятий как жизнь и смерть. Все слова и мысли стали бумажными, обманчивыми и вызывающими недовольство, как царапающий слух скрип коньков по замерзшей поверхности озера, под которой скрывалась настоящая трепетная глубина.

Егерь был почти несчастен, когда его откопали. Однако повторить эксперимент не решился бы никогда.

Нечто подобное Егерь испытывал и сейчас. Лежа на продавленной кровати в полной темноте, он слышал больше, чем крысиная возня по углам. Стены имеют уши. Настало время по-новому взглянуть на привычную фразу. Похоже, органы слуха преодолели бетонную преграду и оказались способны воспринимать то, что творилось снаружи. Или скорее наоборот – информация поступала в его голову извне. Отчего-то показалось, что операция уже началась. Что люди Шейха начали зачистку. Чудились автоматные очереди, взрывы, крики. Как скоро доберутся до пленника? Его жизнь, подвешенная на тонкой веревке, готовилась оборваться в любой момент. Шейх дотошен. Боевики обыщут бункер, засунув нос в укромные места. Ближневосточному гостю нужен чистый полигон, пусть даже залитый реками крови – и он его получит.

Так думал Егерь и поэтому, услышав скрип ключа в замочной скважине, мысленно попрощался с жизнью. Он сел на кровати, уговаривая себя с честью встретить конец. Ничего не помогало – его трясло от страха, сердце как угорелое металось в груди, с болезненной оттяжкой задевая ребра. Удерживая стук зубов, Егерь пообещал себе быструю кончину, но легче не стало.

Дверь распахнулась, впустив кроме света шорох, быстрый говорок. Загораживая собой выход, на пороге возник охранник. Кажется, его звали Серый. Он стоял, подняв руки над головой. Из разбитой губы капала кровь.

– Смотри-ка, не обманул.

Раздался знакомый голос и на лице охранника расцвел огромный красный цветок. Он рухнул на колени, открывая Егерю того, кто скрывался за спиной. Прямо на затворника, опустив ствол, смотрел Рамзес. Как всегда хмурый, недовольный. Это было настолько неожиданно, что Егерь лишился дара речи.

– Почему не ушел, пока была возможность? – хрипло спросил Рамзес.

– Так, Рамзес… – развел руками Егерь, быстро поднимаясь с кровати, – чего тут объяснять? Не дали.

– Хрен с тобой. Может, и к лучшему. Поможешь. Давай за мной.

– Планы изменились? – не удержался Егерь. – Объясни лучше – ты здесь за каким чертом? Почему не поставили меня в известность?

Но Рамзес его не слушал.

– Потом, – коротко бросил он и нырнул в пронизанное оранжевым светом долгое пространство коридора.

Ощущая эйфорию, словно с его шеи сорвали туго затянутую петлю уже после того, как выбили табурет под ногами, Егерь перепрыгнул через труп и устремился следом за киллером.

Бывший пост охраны, в который они попали сразу после поворота, представлял собой полотно кисти безумного сюрреалиста. Все случилось недавно. Лужи крови только затянула матовая пленка. На стене, выкрашенной в желтый цвет, казалось, висел осьминог. Из овального брюха, ощетинившегося обломками костей, ползли вниз тонкие темные щупальца. Положив голову на стол, сидел человек. Пятно жирно блестевшей крови, натекшей под его щекой, казалось глянцевой салфеткой. У стены, упершись коленями в грудь, словно силясь подняться из последних сил, сидел еще один охранник. Над его головой тянулась прерывистая дорожка. Оранжевый свет, заливавший трупы и вспыхивающий огнями на битом стекле, только усиливал впечатление нереальности. Судя по всему, охранников застали врасплох. Ничем другим нельзя было объяснить тот факт, что оружие лежало отдельно от тел.

Остро пахло кровью и мочой. Егерь не рискнул бы назвать увиденное бойней. На закланье ведут испуганных животных, а отъявленные головорезы Грифона на агнцев не походили. Они лежали кто где, тихие, безучастные к происходящему.

На бегу бывший пленник подхватил автомат и на душе сразу стало спокойней.

Они поднялись по лестнице. Егерь сделал попытку догнать профессионального киллера, но тот оставался недостижим. Он двигался бесшумно и максимально быстро. Егерь удвоил темп – вопросы, вертевшиеся у него на языке, просились наружу. Каким образом возник здесь Рамзес? И главное, зачем? Чтобы спасти того, кто не успел вовремя смотаться? Бред. Егерь бы скорее поверил, если бы им пожертвовали без зазрения совести. В любом случае нечаянного спасителя следовало предупредить о том, что аквалангов нет. Следовательно, прежний сценарий отхода невозможен.

Однако все предположения Егеря рассыпались в прах, стоило им оказаться у развилки, левое крыло которой вело к единственно возможному тайному выходу из бункера. Потому что Рамзес повернул направо.

И тогда Егерь не выдержал.

– Рамзес! – окликнул он боевика. – Ты куда?

– Тихо. – Тот остановился так внезапно, что Егерь едва не ткнулся ему в спину.

– Ты можешь толком мне объяснить, что происходит? – прошипел недавний узник.

– Кое-что изменилось.

– Что?

– Штурм откладывается. Нужен профессор.

– Все-таки решили сделать так, как я и предлагал вначале? Ну, теперь это невозможно.

– Почему?

– Это после того, как ты отфестивалил пост охраны энергоблока? В центре уже в курсе. Через минуту мы вообще рискуем с ними столкнуться нос к носу. Нет, брат, у нас с тобой последний шанс – воспользоваться прежним вариантом отхода. Только хотел бы уточнить один вопрос. Дело в том, что у меня акваланга…

– Нет больше центрального поста наблюдения, – перебил его Рамзес. – Я с него начал.

Егерь взял незначительную паузу, чтобы переварить услышанное.

– Молоток, – уважительно сказал он. – Так на хрена тогда штурм? Если ты один всех отработал.

– Нужен профессор.

– Я понял. А пост охраны лаборатории ты тоже пустил в расход?

– До них я еще не добрался.

– Рамзес, там человек десять…

– Я помню. Только думаю, их меньше. Двоих-троих послали в центр убедиться, что все в порядке после обрыва связи. Для перестраховки. Ты же докладывал, что такое бывает.

– Все равно. Семь, восемь…

– Разберусь. Хорошо, что ты не ушел. Сначала думал, что выведу профессора окольным путем, но теперь планы поменялись. Держи. – Рамзес расстегнул сумку на бедре и в Егеря полетел противогаз. – Поступим по-другому. Как только я дам сигнал, беги в северный блок, поднимай профессора и веди его в лабораторию. Ждите там меня. Код на блокировку тот же?

– Вчера не меняли.

Рамзес кивнул.

– В любом случае профессор в курсе. Наплети ему что-нибудь про штурм…

– Уж найду что сказать. Одно непонятно – почему ждать тебя в лаборатории, а не сразу внизу? Там, вроде, охраны не было.

– Вроде – нехорошее слово. Хуже его только авось. Кто знает, что будет через полчаса? Я буду с вами. Проведу.

– И как ты планируешь вывести профессора? – хмыкнул Егерь. – Тоже с аквалангом?

– Если все будет так, как запланировали, этого не понадобится.

– Обнадежил, слов нет. Может, пояснишь вкратце?

– Теряем время, Егерь. Еще час и в бункер, в худшем случае, подтянутся люди Грифона. Помни, по моей команде.

Егерь открыл было рот для уточнения непонятных моментов, но на него, предупреждая слова, уже пялились окулярами стекла противогаза. Глядя на то, как решительно устремился киллер вверх по лестнице, бывший пленник впервые подумал о том, что у них может получиться.

Во-первых, со стороны энергоблока нападения не ждали. Бункер считался изолированным и вход, тщательно охраняемый, имелся лишь наверху. Подступы к острову люди Грифона берегли как зеницу ока. Считалось, что никакого второго выхода, ведущего к затопленному уровню бункера нет. Единственный обладатель бесценной информации – Егерь держал полученные сведения при себе. Как ни фантастично, но план хода, ведущего к скрытому под водой разлому в железобетонном блоке бункера, обнаружился случайно. И не в файлах, как следовало ожидать. Два с половиной года назад по заданию Иосифа Павловича Егерь разбирал кучу пыльной макулатуры в одном из заброшенных помещений. В предназначенной для сожжения бумаге и нашелся весьма любопытный документ. И тому, что он отыскался, а не был брошен в огонь равнодушной рукой, помощник профессора был обязан своей любви ко всякого рода чертежам. Догадку блестяще подтвердил почти сразу Рамзес – дайвер уникальный, равных которому нет и быть не может. По крайней мере, Егерь таковых не знал. В то же время и поменялся изначальный план, по которому требовалось сдать Шейху засланного в бандитские круги казачка, дабы вывести из-под удара. Вот этот-то нюанс и явился камнем преткновения, неизменно вызывавшим неприятие у хитроумного Хаммера. Он считал, что такую козырную карту как человека, владеющего секретами использования «подземной торпеды», следовало держать в рукаве, а не разменивать на что попало. Потом всплыл чертеж и, надо думать, открытые обстоятельства удовлетворили Хаммера. Иначе, в связи с чем в намеченную операцию понадобилось вносить коррективы?

И второе. Наблюдая за тем, как уверенно набирает Рамзес код на герметичной двери, Егерь опять подумал о том, что все будет хорошо. Конечно, он прокололся ночью как последний лох. Окрыленный мыслью о скором освобождении он расслабился и не заметил слежки. А если пораскинуть мозгами, то вырисовывалась следующая картина: его пасли давно. Втихую, не рискуя лишний раз выдавать начальству непроверенные сведения. И Грозный, поймавший беглеца на месте преступления, да еще с такой неопровержимой уликой как акваланг, непременно доложил сей факт руководству. Начальник охраны Дюгарь – мужик не глупый и способный уразуметь идею о наличии тайного выхода. Однако времени на то, чтобы принять новую инфу и скомандовать «фас» следопытам-дайверам, явно недостаточно. Возможно, такое распоряжение и последовало бы утром. Но сейчас глубокая ночь.

«Мы действуем на опережение», – подумал Егерь перед тем, как дверь распахнулась.

Рамзес дал ему отмашку на задержку и исчез. Мгновенно натянув противогаз, Егерь мысленно отсчитал до десяти и скользнул следом.

Просторный долгий холл вливался в небольшой зал, разделенный на секторы. Неяркий свет вычленял пару столов, бликовал на стеклах, громоздившихся у стен стеллажей. Из-за угла, у которого замер Рамзес, доносились мужские голоса.

– …говорю: будешь дерзить, я тебе руку сломаю, – сипло говорил кто-то.

– Да погоди ты, Бука. Проверь, кто пришел. Серый, ты?

– Да понятно. Кто ж еще?

– Говорил ему, мониторы не работают.

– А я предупреждал, много их развелось на нижнем уровне – этих крыс…

– Что с него возьмешь, с придурка… Ты, что ли, Серый? Не заставляй меня вставать, – сказали уже громче и проникновенней.

И ответ последовал незамедлительно. Только не тот, которого ждали. В зал одна за другой полетели две гранаты. Последовала ослепительная вспышка, потом рвануло так оглушительно, что у Егеря, готового ко всему, заложило уши. Когда слух вернулся, до него долетела какофония из звуков: надрывный кашель, приглушенные крики и поток трехэтажного мата. Вклинивался в нестройный гул перестук автоматных очередей. Из-за поворота, прижимая руки к лицу, утробно воя, вывалился один из бойцов Грифона. Егерь вскинул оружие, но опоздал. Склоненную спину охранника прошили пули. Парень споткнулся на бегу, крик захлебнулся, и мысли о слезоточивом газе, разъедавшем глаза, перестали его волновать.

Дождавшись паузы, Егерь осторожно выглянул из-за поворота, вознамерившись оказать спасителю посильную помощь. Слева на стуле с дырой в голове сидел Винипух. Его пальцы продолжали судорожно сжимать столешницу, сзади по выкрашенной в зеленый свет стене ползло вниз кровавое месиво. Он смотрел на Егеря глазами, полными слез. Рядом лицом вниз лежал человек, засыпанный битым стеклом. Сверху на него, пробитый пулей, одноглазо уставился монитор. Размеса нигде не было видно.

– Мать твою, найду суку! Мужики, дайте мне… – и одновременно одиночный крик погасила короткая автоматная очередь.

Егерь рухнул на пол скорее интуитивно, чем успев оценить опасность. И вовремя. Сумрак, прячущийся по углам, вытолкнул приземистую фигуру. Глаза черноволосого мужчины распухли, на лице блестела влага. Автомат в его руках дернулся, огрызаясь огнем. Свинцовый град веером накрыл стены. Ослепший стрелок что-то кричал, вклиниваясь между очередями, но до Егеря долетали лишь обрывки слов. Взорвались стекла на стеллажах, осыпая осколками трупы. Звонко всхлипнув, разлетелась лампочка, окатив пол стеклянными брызгами. В той стороне, где лежал Егерь, наступила темнота.

– Грозный, твою мать! Успокойся! Своих заденешь! – крикнул кто-то из глубины зала.

И тут же выстрелом на голос отозвался Рамзес, притаившийся справа, у стены.

– А-а-а… – Протяжный крик затих, накрытый еще одним прицельным выстрелом.

На звук выстрела повернулся по-прежнему ничего не видящий стрелок, от души поливавший матом, вперемешку с очередями, не только чужих, но и своих. Но на сей раз Рамзеса опередил Егерь. Он приподнялся и с положения лежа нажал на спусковой крючок. И тут же перекатился, уходя с линии огня.

Очереди прекратились. Задушено хрипел неудачливый стрелок, выронив оружие. В тот же миг откуда-то справа возник человек в противогазе, и Егерь вздохнул с облегчением. Рамзес махнул рукой, призывая следовать за собой и, не дожидаясь ответа, пошел вглубь зала. На ходу он вытащил из кобуры восемнадцатизарядный ГШ и выстрелил в человека, корчащегося от боли у выхода в коридор.

У развилки, одно крыло которой вело направо, Рамзес дождался Егеря и вскинул два пальца.

– Двое ушли, – приглушенно, через мембрану противогаза, донеслись до Егеря слова. Он хотел предложить свою помощь, но, предугадывая его слова, киллер отрицательно покачал головой и дал отмашку, приказывая двигаться в лабораторию.

– Как договорились. Ждите меня в красном секторе.

– Рамзес! – почти крикнул Егерь. – Там охрана! Как ты себе это представляешь?

– Пусть тебя это не волнует, – напоследок бросил Рамзес и исчез в темноте долгого перехода.

Егерь не стал медлить. Он торопливо набрал код на двери, ведущей в святая святых. Именно там, рядом со своим детищем, обитал профессор.

Выстрелы – последнее, что услышал Егерь перед тем, как закрывшаяся гермодверь отрезала его от заваленного трупами поста охраны…

Серое. Пол, стены, потолок. Шероховатый бетон подобно хладнокровному удаву душил любые звуки. Тишина влилась в уши, сжала виски. Под потолком на стене тускло светили лампы, забранные металлическими сетками. Аскетичная обстановка, такая и предполагалась в лаборатории, ведущей секретные разработки абсолютного оружия – бережный подход к огранке алмаза, выпавшего, судя по всему, из кармана иной цивилизации. А вот по оплошности или в качестве ящика Пандоры? Ответа на вопрос нет. Да и нуждался ли в нем тот же профессор, смысл жизни которого скрывался в весьма призрачной изоляции в красном секторе.

Готовый убить каждого, кто встретится на пути, Егерь решительно двигался вперед, заткнув противогаз за пояс. Оставалось рукой подать до цели. Как всегда, заключительный этап операции рвал жилы, выносил мозг. Но того стоил. При удачном стечении обстоятельств мог стать последним испытанием его грядущей спокойной жизни. И фантастическое появление спасителя говорило о том, что удача – продажная сучка-вамп – наконец поманила его в свою постель.

Озабоченный мыслями, он двигался быстро и думал о том, какую бы лапшу повесить на уши профессору, чтобы свести прелюдию к минимуму. И еще. Недоумение вызывал приказ Рамзеса ждать его в красном секторе. Что значило «пусть тебя не волнует охрана»? То, что от нее тоже остались рожки да ножки, или то, что Егерю под силу с ними справиться? Время начала штурма перенесли. Но насколько? Его могли отложить на день. А могли и на час. В таком случае с Шейхом могли договориться о том, что его люди не тронут тех, кто будет находиться в непосредственной близости от «торпеды». Логично? Куда уж более. До момента окончательных расчетов держать руку на пульсе, контролируя пресловутую «красную кнопку». Исходя из первоначального плана, предполагалось заминировать подходы к святая святых – как метод устрашения Шейха, если тому вздумается начать нечестную игру. Остался ли план в силе? Успел ли Рамзес…

Стоп. А при чем здесь Рамзес? Хаммер! Вот кто успел сделать все остальное! Егерь даже удивился тому, как поздно пришла в его голову простая мысль. В то время, как киллер орудовал в северном секторе, попутно освобождая вляпавшегося по самое небалуй внедренного агента, в южной зоне хозяйничал руководитель операции! Все стало на свои места и пошло так, как и было задумано. С одним нюансом. И этот нюанс сейчас осторожно открывал дверь, ведущую в хозяйственный блок.

Стойка охранников оказалась пуста. Не задерживаясь, Егерь двинулся было по коридору с тремя дверями. Насколько он помнил, за последней находилась крохотная спальня, где обитал Иосиф Павлович.

– Цезарский, – вдруг понеслось в спину, – ты… как здесь? С оружием?

Ранее того момента, как мозг осознал оплошность – следовало заглянуть за стойку, где, судя по всему, и отдыхал на стульях охранник – Егерь обернулся, одновременно нажимая на спусковой крючок. И за долю секунды, пока автомат молчал, успел покрыться холодным потом: «А что, если в магазине нет патронов?» Мысль не успела оформиться, задохнулась, придавленная в зародыше тремя пулями, прошившими тело незадачливого парня. Безобидный блондин Марик охнул, быстро отступая к стене. На его лице застыло выражение безграничного удивления, когда он скользил вниз, прижимая окровавленные руки к груди.

Егерь двинулся по коридору, не думая о том, что только что убил человека, который за три года не сделал ему ничего плохого. Более того, выручал гостинцами, доставляя их с Большой земли. И те редкие вечера, которые удавалось провести в тесной компании, доводя до хрустальной чистоты бутылку редкого в этих краях виски, существенно скрашивали одиночество. Да просто служили отдушиной, если называть вещи своими именами. Теперь белобрысый Марик лежал на полу – не человек, а всего лишь досадное препятствие на пути к цели.

Откуда взялся Зюзя – сын Грозного, смуглый парнишка, которого охранники использовали на побегушках – неизвестно. Егерь двигался по коридору, слыша звук своих шагов. И осторожный шорох, раздавшийся сзади, отнес к эху, сопровождавшему его движения. Слишком мал оказался промежуток, отделявший призвук от крика.

– Га-а-а-ад!!! – звонко заметалось между близкими стенами.

Егерь развернулся в тот момент, когда в спину ему уже неслись две выпущенные пули. Одна за другой. Возможно, этот быстрый поворот и спас ему жизнь. Первая пуля чиркнула стену в сантиметрах от его тела, вторая впилась в левое плечо. Завершая движение, Егерь выстрелил. Пули веером прошлись по стене за стойкой, полоснув мальчишку. На впалой груди, на серой толстовке, распахнутой на груди, расплылись два темных пятна. Зюзя открыл рот, словно старался выдавить из себя еще одно ругательство и не смог – смерть закрыла ему рот.

Егерь отступал, не рискуя поворачиваться к стойке охранников спиной. Боль резала плечо, добравшись до кости. Горячая волна обожгла руку. Мужчина обернулся лишь в последний момент, сразу нажав на кнопку переговорного устройства. Пока длилась тишина, в голове метались обрывки мыслей: «Сам виноват… сам». Потерял форму. Три года без всякой тренировки выбили его из седла. Обрюзг, отяжелел. К тому же гораздо больше физической подготовки его волновало умение владеть собой, своими чувствами, способность правильно расставлять жесты и улыбаться вовремя. Даже желание перевести дыхание он умудрялся держать под контролем. А ведь поначалу была мыслишка походить в тренажерку. Но сдохла та идея, задушенная доводами о том, как на это посмотрит охрана и не вызовет ли такое поведение подозрений? И что в итоге? Попался как кур во щи, застигнутый врасплох мальчишкой!

Дыхание вырывалось со свистом. Егерь мало что понимал от боли, когда дверь распахнулась и на пороге возник растрепанный седовласый профессор. Он стоял босой, в пижаме, и в глазах его разгорался ужас.

– Вадим… Что с тобой? Господи, да ты же ранен. Оружие? Что случилось? – отрывисто, хриплым после сна голосом заговорил он.

– Потом, профессор. – Егерь сморщился от боли, зажимая рукой рану. – Надо уходить. Бинт есть?

– Нет. Сейчас что-нибудь придумаю… Подожди, куда уходить? Зачем? Да что случилось, скажи, наконец!

– Некогда, профессор! – он почти сорвался на крик. – Уходить надо! Скоро здесь будут люди Шейха! Единственное наше спасение – успеть запереться в лаборатории! Тогда хоть будет возможность начать переговоры! Договоримся… Потянем время.

– Шейх. А Грифон?… – Иосиф Павлович закашлялся и следующий вопрос застрял у него в горле. – Да-да-да. Надо уходить. Я сейчас. Когда-нибудь это должно было случиться. Миром правит сила…

Худощавый старик метнулся в комнату и Егерь удивился скорости, с которой тот оторвал здоровенную полосу от простыни.

– Приложи к ране. – Он сунул раненому тряпицу, не отличающуюся стерильной чистотой. – Потом я тебя перевяжу. Но… Ты уверен, что нас не тронут? Хотя… что я говорю. Какой может быть выход? Король умер. Разве предложить свои услуги новому королю?

– Профессор…

– Да-да-да, я знаю. – У двери старик замялся, не решаясь перешагнуть через порог. – Мое детище. Знаешь, я без него жить не смогу. Это… как чудо, после которого все перестает быть важным. Даже жизнь.

– Профессор, я вас прошу.

Иосиф Павлович обернулся, стянул с вешалки затрапезный, выдавший виды махровый халат и натянул на костлявые плечи. Потом вдел босые ноги в растоптанные ботинки и опять замер на пороге.

– Я хочу, чтобы ты знал, Вадим, – настойчиво сказал он. – Я готов на все, лишь бы…

– Я знаю: лишь бы продолжать исследования.

Профессор вскинул на Егеря полный мольбы взгляд, ища понимания, и кивнул.

– Хочу, чтобы ты знал.

– Я в курсе.

– Это хорошо. Ты порядочный человек, Цезарский. Но порядочность не тот кит, на котором стоит человечество. Я замечал, что… тебе доставляет неудобства работа на Грифона. Ты умело скрывал свои чувства, но я видел.

– Правда? – повернувшийся было Егерь застыл.

– Я никому об этом не рассказывал. Ты честный человек. И хороший ученый… Я надеюсь, что нас оставят в живых… И позволят продолжать разработки.

«Я тоже надеюсь, что нас оставят в живых», – подумал раненый, шагая вперед. Повязка, которую он прижимал к ране, намокла. Рука, прижатая к груди, одеревенела. При каждом шаге жгучая боль, казалось, стреляла в самое сердце. Егерь слышал за спиной старческое шарканье. Ему не нужно было оборачиваться – перед глазами застыла картинка – взъерошенные седые волосы, согбенные плечи и одержимый блеск в выцветших, пронизанных кровеносными сосудами глазах. Слышалось нестройное бормотание профессора. Что-то о том, что действие даже самого социально незначительного существа может привести к изменениям вселенной. И еще о том, что сильный может позволить себе быть оптимистом, зато слабость дает силу уму.

Чем ближе подходили к красному сектору, тем серьезнее донимала Егеря мысль об охране. Что значит «пусть тебя это не волнует»? А если Рамзес имел в виду другое: то, что справится с бойцами сможет любой слабак? Рана жгла, лишая способности мыслить. Автомат, закинутый за спину, бил по боку. Что-то бормотал профессор, и Егерю вдруг захотелось, чтобы переход длился вечно – чтобы в уши вливалась тишина, прерываемая лишь старческим шарканьем, чтобы сверху тек неяркий свет и долгий коридор никогда бы не вывел туда, где жизнь будет зависеть от скорости принятия решений.

На подступах к посту охраны Егерь сбавил ход, дожидаясь, пока подойдет Иосиф Павлович.

– Ждите меня здесь, – отрывисто бросил раненый.

– Я понимаю, Вадим. Руководи. Теперь одна надежда – на тебя, – подавленно отозвался профессор. – И я надеюсь.

– Все будет нормально.

Ученый кивнул, кусая губы. Егерь прижал к груди раненую руку, перехватил удобнее автомат, заранее снимая с предохранителя.

– С богом, – напутствовал его профессор, и Егеря едва не развернуло от неуместности прозвучавших слов. Божественным и уникальным в красном секторе было только одно – резонансная станция, представляющая собой шар, вдавленный в толщу земли. Только «луч смерти» – господь Бог – несущий, разрушающий, щадящий и внимающий. Только он – тот самый исполнитель желаний. Нужно лишь знать, как попросить.

Егерь повернул, внимая звукам. В его руке дрожал ствол, ища прицелом мишень. Предбанник охранного центра хранил тишину и к появлению чужака отнесся равнодушно. У двери Егерь обратился в слух и подождал. Ни звука. И тогда он решительно толкнул створку, выставляя вперед автомат.

Уже через минуту он облегченно переводил дух, скользя взглядам по трупам, по стенам, залитым кровью, по оружию, отброшенному в сторону. Глаза Егеря наполнились слезами, но не жалость была причиной. Видимо, вентиляция в помещении оставляла желать лучшего, и газ не успел выветриться окончательно. Скорее всего, здесь постарался Хаммер. Рамзес – крутой мужик, но даже ему не под силу быть в нескольких местах одновременно.

– Господи, какие звери, – чуть позже сказал профессор, входя в комнату, уставленную мониторами.

Наученный горьким опытом Егерь, держащий под прицелом входы и выходы, дернул плечом. Даже его покоробила высшая степень цинизма, прозвучавшая в словах ученого. Тот пожалел бойцов Грифона, участвовавших ни в одной карательной операции, с легкостью отправлявших к праотцам и женщин, и детей на развалинах затонувшего города. Однако многочисленные смерти юнцов, пылью взлетавших к небесам на экспериментальном острове, не трогали железное сердце профессора. Оказывается, тех, кто лежал сейчас здесь – ученый относил к людям, в то время как все остальные являлись для него не более чем расходным материалом.

Короткий зуммер возвестил о том, что сигнализация снята и красный блок открыт.

– Вадим, – позвал профессор, но Егеря не нужно было подгонять.

Он торопливо вошел, обогнул Иосифа Павловича, закрывающего дверь, и двинулся по коридору до гермодвери. Потом набрал код и шагнул внутрь заветного сектора.

Реагируя на движение, зажегся свет. Красный сектор, в котором не было ничего красного, принимал присутствие человека, своего нынешнего хозяина. Что именно представлял собой круглый зал с прозрачными колонами, заполненными светящимся газом, не мог точно сказать никто. Егерю он представлялся инопланетным космическим кораблем, той самой пресловутой тарелкой, залетевшей в эти края сотни лет назад. Информации о том, как именно она была найдена, не сохранилось. За пару десятилетий до начала катаклизмов ее окружили бетонным шаром, со временем «проросшим» в землю многими метрами переходов, соединенных с подсобными помещениями. И вся эта осьминожья махина преследовала одну цель – докопаться до сердцевины, понять принцип действия и механизм управления шаром, лежащим под землей, на глубине пары десятков метров от лаборатории.

Копаясь в документах, Егерь сделал важное открытие, до которого дела не было никому. Ассимиляция с человеческим разумом стала происходить намного раньше, чем пятьдесят лет назад. Егерь склонен был датировать начало фундаментальных – даже не исследований, а скорее, преобразований инопланетной техники для человеческого разума – первой четвертью прошлого столетья. Другое дело, попытаться ответить на вопрос: как умудрилось человечество начать постигать основы компьютеризации, когда для многих и телефоны были диковиной? Ответа не было. Егерь принимал аксиому без доказательств. Для себя он выстраивал гипотезу, в которой теми загадочными первыми исследователями, вносившими коррективы, как раз и явились сами инопланетяне, преследовавшими свои интересы, также оставшиеся загадкой.

Грифона не интересовала история. Его волновали другие вопросы. Хотя… Вряд ли его беспокоило что-то в настоящее время. Штурм вот-вот начнется, а это значило, что наркобарон либо находится в плену, либо мертв. Ни радости, ни жалости по этому поводу Егерь не испытывал. И не до оценок ему было, честно говоря. Боль сокрушала мозг, вбивая здоровый гвоздь в плечевую кость. Едва не сорвавшись в крик, Егерь освободил руку и, как смог, сам перевязал рану. Профессора просить о помощи он не стал. Тот смотрел вокруг пустым взглядом, в котором таяла надежда на благополучный исход. Обессиленный, Егерь опустился рядом с встроенной в инопланетное творенье системой обогрева – вдоль стен тянулась батарея. Не будь ее, здесь бы царил запредельный холод. Как только тепло достигло костей, Егеря повело. Иосиф Павлович потеряно бродил среди пластиковых изгибов, вырастающих из пола, чтобы спустя метр плоской змеей нырнуть в него снова. Профессор нежно касался светящихся поверхностей, шептал что-то успокоительное, словно круглый зал был живым, внимающим словам организмом. Огибая столбы, ученый прижимался щекой к холодному стеклу. Его костлявые пальцы тронули черное тело монитора, призывно выбросившего вверх голограмму незаданных пока координат. Потом Иосиф Павлович добрался до стены. В красном секторе была подключена автономная система видеонаблюдения. На обычных мониторах застыла картинка пункта охраны, заваленного трупами. Шепот профессора успокаивал, а движения завораживали…

– Вадим! Очнись, Вадим!

Егерь пришел в себя, открыл глаза, пытаясь осознать, где он находится.

– Что случилось? – Сухие губы с трудом пропустили слова.

– Там человек стоит у входа. Я его не знаю.

– Разберемся, – закряхтел Егерь, с трудом поднимаясь.

– Может, это человек Шейха? Может, нам следует с ним начать переговоры? Чтобы остальные уже были в курсе?

Еще не дойдя до монитора, Егерь узнал Рамзеса. В люминесцентном освещении он казался выходцем с того света. Его взгляд, устремленный в глазок видеокамеры, отражал предельную сосредоточенность. Егерь с облегчением вздохнул. Удача на его стороне! Он потянулся к кодовому замку.

– Вадим, подожди! Ты уверен? – крикнул профессор, сорвавшись с места.

– Не волнуйтесь, Иосиф Павлович. Этот человек на нашей стороне, – сказал раненый, набирая цифровую комбинацию.

– Даже не знаю. Я тебе доверяю, конечно. Наша жизнь в твоих руках. Но… может, нам следовало бы начать разговор через переговорное устройство?

– Все под контролем. Я же сказал – это наш человек.

– Наш? Это… Человек Грифона? Или…

Егерь не слушал. Он набрал очередной код, впуская Рамзеса в лабораторию.

– Наконец-то, – выдохнул Егерь.

Вновь прибывший ничего не ответил. Он окинул равнодушным взглядом профессора, застывшего с немым вопросом, потом скользнул по автомату, небрежно лежащему на матовой поверхности изгиба, несколько задержался на окровавленной повязке Егеря.

– Ранен? – сухо поинтересовался он.

– Не повезло. Но ничего, справлюсь.

– Придется еще продержаться некоторое время.

– Куда я денусь, – криво усмехнулся раненый, боясь задать Рамзесу мучивший его вопрос. Что делать дальше?

– Вы знакомы? – встрял в разговор встревоженный профессор. – Раз Вадим вам доверяет, то… Молодой человек, опишите мне, пожалуйста, план дальнейших действий. Я не могу так долго находиться в неведении.

– Не волнуйтесь, Иосиф Павлович. Я все объясню, – сказал гость, обходя стол с оружием. Егерь двигался за ним, как привязанный. Рамзес зачем-то подошел к стене, коснулся рукой трубы, сводящей отопительную систему в почти замкнутый круг. – Тепло, – одобрительно констатировал он.

– Рамзес, – тихо сказал Егерь. – Что дальше?

– Покажи рану, – задушевно попросил Рамзес. – Я посмотрю.

И Егерь повелся. Со словами «плохо, наверное, задета кость» он протянул раненую руку. И не понял сначала, что произошло. Начавшая стихать боль разъяренной волчицей вгрызлась в его плечо. Запястье обожгла ледяная сталь. Егеря развернуло и стремительно бросило на пол.

– Вадим! Берегись! – запоздало завопил профессор.

Боль была такой жестокой, такой внезапной, что отправила Егеря в нокаут. Когда он пришел в себя, ему понадобилось время, чтобы принять то, что случилось: он сидел на полу, за раненую руку пристегнутый наручниками к батарее. У монитора с голограммой стоял профессор. Но не просто стоял – а практически висел воздухе, удерживаемый за горло железной рукой Рамзеса.

– Я не сделаю этого, – хрипел Иосиф Павлович, пытаясь вклинить костлявые пальцы между шеей и рукой киллера.

– Ты сделаешь то, что я тебе прикажу, – спокойно отозвался Рамзес. Он разжал руку и ученый коснулся ногами пола, с трудом удержав равновесие.

– Рамзес, – просипел Егерь. – Что ты делаешь? Как ты мог? Я…

– Заткнись, – коротко бросил тот через плечо. – Немного терпенья. Скоро все поймешь.

– Скоро? Освободи меня. Слышишь ты, черт, – раненый неосторожно дернул рукой и от боли помутилось в голове. – Освободи меня, – уже тише попросил он.

– Послушайте, молодой человек, – Иосиф Павлович говорил медленно, растирая горло. – Если не ошибаюсь, ваша кличка Рамзес?

– Все верно. А твоя кличка Профессор.

– Это, знаете ли, не кличка, это ученое звание. И заслуженное, смею вас уверить.

– Ты так считаешь? – прищурился Рамзес.

– Да я так считаю! И горжусь этим званием! Если для вас осталось хоть что-то святое, то…

Киллер перехватил профессора за вытянутую вперед руку с указующим перстом и как куль бросил в стоявшее рядом кресло на колесиках.

– Для меня много осталось святым, Профессор, – прошипел он. Уперев руки в подлокотники, он заглянул старику в глаза. – А для тебя? Что скрывает твоя жалкая душонка? – Киллер с силой ткнул профессора пальцем в грудь.

– Что… – тот задохнулся, сгибаясь в три погибели.

– Ты все понимаешь, ублюдок. Если бы у меня было время, я бы попробовал разобраться, осталось ли в тебе хоть что-то святое, то, за что можно отдать жизнь? Но мне ответ на этот вопрос неинтересен. Поэтому ты сделаешь то, что я сказал. Без разговоров.

– Уничтожить… луч смерти, – профессор говорил отрывисто, не в силах восстановить дыхание. – Ты не понимаешь, о чем просишь.

– Я не прошу. Я приказываю. И чтобы ускорить процесс, я буду отрезать тебе пальцы. Вот этим ножом. – Огромное, зазубренное лезвие возникло перед глазами старика. Тот откинул голову, стремясь держаться подальше от холодного блеска стали.

– Не понимаешь. – На небритых щеках, поросших седой щетиной, обозначились желваки.

– Еще как понимаю. От имени пусть жалкого, пусть больного, но незаслуженно обреченного тобой на смерть человечества…

– Не-не-не надо мне приписывать роль злодея!

– Ты еще хуже, ублюдок. И вдвойне противно, что ты не дурак. И способен был отдать себе отсчет в том, чем в конечном итоге может обернуться твоя игра со смертельной игрушкой. Игра, способная разнести нашу старушку-планету к чертям собачьим.

– Хватит! Я не хочу этого слышать!!

– В глаза мне смотри, гад! – Киллер вздернул голову профессора за подбородок. – Десять километров сегодня, а завтра? Тысяча? Две? И Шейх с его фанатичным желанием поставить мир на колени. И кто может поручиться, что в его башке не созреет идея перейти от слов к действию и хотя бы в качестве показательной акции не уничтожить Европу? Вкупе с Россией? А может, начнет он с Австралии? Чтобы Америка боялась? Что молчишь, говнюк?

– Я не-не…

– Правильно. Ты не. Все, что ты можешь, это блеять в ответ. И также бы блеял, наблюдая за тем, как умирают миллиарды – женщин, детей, не имея возможности даже бросить проклятье человеку, пустившему их в расход!.. И ты спрашиваешь, есть ли для меня хоть что-то святое?

Егерь не уследил за тем, что произошло. На кресле, поехавшем к стене, жутко взвыл профессор, прижимая к груди окровавленную руку.

– Через полтора часа здесь был бы Шейх, – спокойно продолжал киллер, вклиниваясь между всхлипами старика. – Но через час с лишним здесь все полетит в тартарары. И ваша гребанная лаборатория окажется погребенной под завалами. Но мне этого мало! Я хочу гарантий. Того, что впредь ни одна грязная рука не коснется красной кнопки, от которой зависит не только моя жизнь. Но и всех остальных. Тех, кто хочет жить. Они и знать не знают, что под их простое человеческое счастье такой… – он добавил непечатное слово, – как ты, уже подложил мину замедленного действия. Делай, что я говорю!

Киллер вздернул костистое тело профессора и швырнул к монитору.

– Задавай координаты. Вызываем огонь на себя. И радуйся, что я начал с твоих пальцев, а не с твоего глаза.

– Ты… ты не понимаешь, – слезы катились по небритым щекам старика. Он застыл у монитора, баюкая раненую руку. – Это чудо… Счастье… Подарок человечеству, прорыв туда, за грань… И я, своими руками…

– Значит, придется сказать «спасибо, не надо» инопланетным дяденькам. Человечество не готово принимать подарки, за которые придется расплачиваться миллионами жизней.

– Не понимаешь… Не способен понять…

– Не зли меня, Профессор.

– Жалкая роль… Уничтожить величайшее открытие…

– Жалкую роль ты взял на себя, когда решился работать на Грифона, четко понимая, что не на благо человечеству наркобарон затеял разработки. Один из тех сволочей, для которых мир стоит на деньгах. Он мертв. И что дальше? Ты как переходящее красное знамя теперь достанешься Шейху, мечтающему получить власть! Абсолютную власть.

– Я не могу… Без работы…

– Дворником, подойдет? Берусь устроить. К тому же в мои планы не входит лишать тебя жизни. Я дам тебе уйти. Живи, если сможешь.

– Пойми же! Исследования не закончены. Мы так до конца и не поняли, что заложено в основу резонансного оружия. Даже если мы зададим координаты направленного на себя взрыва, никто не сможет ответить, что произойдет. Вполне возможно, что случится та самая катастрофа, которая взорвет планету. Ты возьмешь на себя эту ответственность?

– Я думал над этим, – вздохнул Рамзес. – Моя цель оправдывает средства.

– Благими намерениями…

– И это верно. Могу только добавить – мое решение уничтожить оружие – во благо.

– Есть разница?

– Для меня – принципиальная, – жестко сказал киллер и насильно оторвал руку профессора от груди.

– Не надо, прошу, – слезы опять заструились из выцветших глаз.

– И я тебя тоже прошу. И миллиарды людей со мной тебя тоже просят. Делай, что я говорю.

– Изверг, злодей, садист, убивающий мое дитя…

– Хватит соплей. Будешь разыгрывать спектакли в аду. Его специально освободят для такого как ты. Ну!

Профессор рыдал, нажимая трясущимися пальцами на клавиши. Предельно простая, на голограмме выстроилась схема. И красная точка зажглась в самом сердце стального шара.

– Сволочь ты, сволочь, – давился слезами профессор, – мое дитя… убийца!

– Нажимай «ввод».

Старик истово мотал головой из стороны в сторону, не отрывая от киллера безумного взгляда.

– Нажимай, сука! И это будет единственным порядочным поступком за всю твою жалкую жизнь! Ну!!! – Рамзес взмахнул рукой, и профессор скорее инстинктивно, чем осознанно, задел пальцем клавиатуру, распознающую отпечатки пальцев.

Голограмма исчезла. В воздухе повисла цифра тридцать с двумя нулями.

Старик рухнул на пол, откинувшись спиной на выгнутую полосу святящегося пластика.

Отрешенный, Егерь следил за тем, как к нему приближается киллер.

– Ты писал, что теперь действие отменить нельзя. Надеюсь, ты не врал.

Прикованный к батарее не ответил.

– Пойдем, – мягко сказал Рамзес и наклонился к наручникам. Щелкнул замок, выпуская из стального пожатия раненую руку. – Я выведу тебя отсюда.

– Зачем, друг? – жалко вырвалось у Егеря.

– Удивляюсь я тебе. Ты ж всегда был правильным парнем. Помнишь то время, когда мы выводили штатских с острова, ловя спинами пули мародеров? А операции по зачистке от бандитов уцелевших прибрежных городов? Женщин, которых ты закрывал грудью? Детей, которых ты выносил на руках?.. Что с тобой случилось, брат?

– Со мной? Что случилось с тобой! С Хаммером! Ты сам говорил, помнишь? Что тебе для хорошей жизни нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги! Ты сам сказал это! Было много слов за и ни одного против!

Рамзес устало кивнул.

– Я сделал все, чтобы исправить свою ошибку.

– Ах, это была ошибка? И когда же ты прозрел? Вдруг, спустя три года? А Хаммер? Он тоже прозрел? Тоже решил исправить свою ошибку?!

– С Хаммером я разберусь, не сомневайся. Я тебе обещаю. И если захочешь, разберемся вместе.

Егерь покачал головой.

– Я не хочу ни с кем разбираться.

– Хватит страдать, брат. Пойдем.

Рамзес протянул руку и Егерь машинально ответил ему тем же. Его подняли и повели к выходу, положив жесткую ладонь на плечо.

– Сво-о-о-олочь!!! – вдруг протяжно закричал профессор.

В его руках дрожал автомат, оставленный Егерем на столе. Костлявый, бледный, как сама смерть, он давил на спусковой крючок, надеясь дать очередь, сражающую мучителя наповал. Прежде, чем раздался щелчок неснятого с предохранителя оружия, мгновенно среагировал Рамзес. Он оттолкнул Егеря, перехватывая АКМ. Росчерк пуль, застрявших в груди, прервал отчаянный крик старика.

– Как ты, не ушибся? – спросил киллер, снова подавая приятелю руку.

Егерь стонал, поднимаясь на ноги. В его голове, в теле, притупляя зрение и снижая слух, пульсировала Боль. Не говоря ни слова, он позволил увлечь себя к выходу. Молча, он набирал код, открывая дверь в предбанник. Потом, под успокаивающую болтовню Рамзеса набрав еще одну комбинацию, шагнул в пункт охраны.

– У меня аптечка, приведу тебя в порядок. Выживем, брат. Не в первый раз.

Егерь несколько оклемался только в помещении, по-прежнему заваленном трупами. Он обернулся, наблюдая за тем, как ударом приклада киллер разнес кодовый замок вдребезги. Протяжно всхлипнув, завелась сигнализация, короткими зуммерами отсчитывая время, оставшееся до взрыва.

– Я никуда не пойду, Рамзес, – обессилено сказал Егерь.

Киллер скорее догадался, чем услышал. Он заговорил, яростно выбрасывая слова, вцепившись руками в отвороты куртки. В перерывах между сигналами до Егеря долетали рваные фразы.

– …ты мужик! Всегда был… И стоит ли? Ради чего?.. А Хаммер?.. Хаммер… Тебя в расход, Мамуку! Адель… все простишь?

Егерь закрыл глаза.

– Я никуда не пойду, – сказал он, дожидаясь, пока его оставят в покое. И как только почувствовал свободу, рухнул на пол, по возможности оберегая раненую руку. Рядом с ним лежало на боку тело охранника. – Мне некуда идти, Рамзес. И незачем. Меня нигде не ждут. Я так устал…

Что-то говорил киллер, размахивая руками. Он попытался поднять тяжелое тело, но Егерь отмахнулся из последних сил, лягнув бывшего друга в грудь. Потом он закрыл глаза и завалился набок, впечатав щеку в бетон.

Когда он открыл глаза, никого рядом не было. Прямо на него смотрел мертвый охранник. В его глазах под туманной пеленой тоже скрывалась безграничная усталость.

В глубине, под бетоном, что-то дрогнуло. Вибрация волной прошлась по полу. Мигнул свет и тут же захлебнулась сигнализация. Установилась тишина и внезапно Егерю показалось, что ничего больше не произойдет. Кто знает, как на самом деле отработает направленный взрыв? Вполне возможно, в системе предусмотрена отмена нулевых координат и установлена защита от саморазрушения! А Рамзес мог блефовать, утверждая, что бункер заминирован! Придушив на корню надежду, подул ветер. Егеря слегка приподняло над полом. Он завис, теряя представление о тяжести собственного тела. Откуда-то снизу полился свет, словно каждая частица бетона парила в воздухе, пронизанным белым потоком. Свет гас – не сразу, постепенно. Тени удлинялись. Одна из них чернильным пятном подползла к самым ногам.

Стены завибрировали, потянулись, вздымая потолок в запредельную высь. Зашевелились столы, сорвались со стен мониторы, искрами разлетевшись по сторонам. Белое пламя разгоралось, выбрасывая вверх тонкие языки. Когда острые иглы добрались до тела Егеря, боль отступила. Вдруг мучительно, до спазмов в горле захотелось жить. Желание буквально ослепило его. Он хотел вскочить, крикнуть, срывая связки: «Нет, я не готов! Дайте время, я передумал!!!»

И в тот же миг Егерь увидел Ее. Бешеной собакой Она заскользила между трупами, отыскивая еще живую жертву. Мертвец Ей не понравился – Егерь видел, как труп раздулся, словно хотел вздохнуть, глаза лопнули, выпуская мутное облако линзы. Та, что искала, оттолкнула тело, как надоевшую игрушку. Охранник подлетел вверх, пронзенный белыми стрелами, разорвавшими его на миллиарды частиц. А потом Она остановилась и заглянула Егерю в глаза. Его мочевой пузырь непроизвольно опорожнился от страха, который он не испытывал никогда: в глазах той, что застыла рядом, ясно обозначилась грань, отделяющая его от небытия. От вечной темноты и тишины, в которых не будет ни мыслей, ни слов. В которых не будет его самого. Оставшаяся в его распоряжении доля секунды бытия свела человека с ума лишенной выбора неизбежностью. Скорее подумал, чем успел произнести, он бросил два слова в лицо той, кто не знала пощады.

– Только быстрей…

И Смерть послушно откликнулась.

7

Поистине изощренная казнь, которую практиковал римский император Макрин способна вызвать шок у слабонервных людей. Она состояла в том, что к трупу уже казненного привязывали приговоренного человека так тесно, что «рот живых прижимался ко рту мертвецов» и оставляли умирать от медленного гниения. Тиран был побежден в одной из войн, схвачен и отправлен в родные пенаты. По дороге он попытался свести счеты с жизнью, бросившись в пропасть, но потерпел неудачу. Его добил центурион. Тело Макрина бросили у дороги непогребенным, на радость стервятникам и хищникам.

– М-м-м…

– Терпи, Егор. Я предупреждал, что будет больно.

– М-м-м…

– Терпи. Осталось немного. Шов на лбу со временем станет совсем незаметен. А что касается остальных, то имплантаты, когда врастут в организм, сгладят кожу. Эти, знаешь ли, не оставляют за собой следов. Почти мгновенная регенерация – это их конек. Что и говорить…

Вздох.

– Скоро все закончится, Егор. И ты будешь – без сомнения – самым совершенным организмом. Симбионт. И вашим, и нашим. Тот, кто при любых раскладах… а я уже не верю в благополучный исход… выживет на нашей обреченной планете. Ты не поверишь, у меня всегда возникали ассоциации с оружием. Этакий двусредный автомат, способный одинаково профессионально работать и на суше, и в воде. Так что если хочешь – ты такой вот автомат… Так. Спокойно, не дергайся.

Снова вздох – тягучий, глубокий.

– Ты сам пошел на это. Честное слово, я до последнего думал, что тебя отпугнет мой рассказ о неудачных операциях. Но я ошибся. Тебя, как человека с непомерными амбициями… Только без обид, хорошо? Так вот. Тебя по жизни волнует только одно – возможность быть не просто первым, нет. Быть единственным! Из десяти только одна операция оказалась успешной. И я честно поставил тебя в известность. Но этот единственный шанс… Короче, ты завелся. Тихо, тихо, Егор. Ты выносливый человек. Еще чуть-чуть. Знаешь, какие у тебя были глаза, когда я тебе заявил о том, что операция будет проходить без наркоза?

Мучительный, долгий стон.

– Почти все… Так, о чем я говорил? А. Так вот, у тебя были глаза зверя, угодившего в ловушку. И способного отгрызть себе лапу, лишь бы вырваться на свободу. На самом деле, мне неинтересно, что толкнуло тебя на такой риск. Меня как исследователя волнует только результат. И чем больше я получу добровольцев, тем лучше. А вот с ними, как и ожидалось, возникли проблемы. Даже конечная перспектива, как то – «кошачье зрение» или возможность дышать под водой, не привлекает людей. Всех отпугивает плата за вновь приобретенные способности – боль. Кстати, о боли. Вот сейчас будет очень больно и придется потерпеть…

Тягостный, хриплый стон обрывается. И не темнота, а наоборот – яркий свет бросает сознание в небытие.

* * *

Опускалась ночь. Как всегда равнодушная, лишенная всяких принципов и на все закрывающая глаза. Было душно. Влага липкой паутиной выступала на коже. Где-то заунывно скрипела дверь, нарезая тишину на равные части. Тучи рассеялись, и на небосводе возникла луна, одноглазо наблюдавшая за тем, что творилось на земле. Расчлененную на тысячи островов и островков сушу ближе к утру накроет приливной волной, и лишь тем, что побольше, удастся удержаться на поверхности и встретить рассвет.

На дереве, слившись с густой листвой, уже почти сутки сидел Дикарь. Он развлекал себя страшными воспоминаниями, как мазохист, копаясь в том, что было скрыто. Напротив, на многочисленных сваях, погруженных в прибрежные волны, застыл бывший рыбоперерабатывающий комбинат. Огромный, трехуровневый, с амбразурами выбитых окон на верхнем этаже, он напоминал несуществующего монстра – этакую чудовищную многоножку, несущую уродливое тело в море на ногах-сваях. Грязно-коричневые пятна с ржавыми потеками только усиливали впечатление. Шкура гигантского зверя потрескалась и сочилась влагой, отливающей серебром в лунном свете. Время шло – то загорались искры в осколках стекол, то потухали, когда ночное светило накрывали облака.

Подступиться к монстру посуху не представлялось возможным. Сразу за кромкой каменистого берега начиналась глубина. Дальше, в метрах двадцати выступали из воды серые осклизлые сваи, несущие на себе тело комбината. Дикарь сидел на дереве, отстоявшем от крыши метров на сорок. Были деревья, подступающие ближе, но на их редкую листву положиться было нельзя.

Мысли лезли в голову, как опоздавшие пассажиры в переполненную лодку. Все это время, с тех пор как вернулась память, Дикарь пытался примирить тех людей, что уживались в нем странным образом. У него ничего не получалось. Рамзес и Дикарь – два человека, которые не хотели понимать друг друга.

Рамзес, или Егор Киреев – твердолобый, непробиваемый, с детства культивирующий в душе все, что спорило с общечеловеческими принципами, напрочь лишенный таких понятий как доброта и жалость, зарабатывающий себе на жизнь тем, что отнимал ее у других. Он хорошо разбирался в оружии и не только владел основами всех известных единоборств, но и достиг высот в искусстве их сочетания. Об отношениях с девушками и говорить не стоило – мимолетные связи оставляли за спиной женские слезы и проклятия. И последнее – самое сложное. Вдруг выяснилось, что Рамзес с легкостью разменял близких друзей на пачки зеленых.

Как Рамзесу было понять Дикаря? Того, кто считал самым главным – умение оставаться Человеком. Особенно сейчас, когда пришел в движение привычный Мир, в своем стремлении избавиться от человечества как змея сбрасывающий старую шкуру, чтобы дать возможность отрасти новой. И это нечто, либо зародившееся в Океане, либо пришедшее извне, уже скалит острые зубы, предъявляя свои права на пустующий трон.

То немногое, за которое можно было бы выразить благодарность – операция, опытной рукой хирурга внедрившая в мозг чужеродные имплантаты. Хотя… Дикарь так и не смог понять, что же подтолкнуло Рамзеса к такому шагу? Неужели так аукнулся тот давний случай на озере, переросший из детской боязни воды в тщательно скрываемую фобию? Решившегося на операцию не остановила смертельная опасность. Покойный хирург Павел Александрович выложил все как на духу – ведь в конечном итоге единственный удачный исход из десяти обернулся провалом. Сейчас, заново оценивая ту стычку с уродливым ихтиандром в затопленном городе, Дикарь был почти убежден, что знает, куда подевался и во что превратился доброволец Гешка Скоморохов. Еще неизвестно чем обернется мина замедленного действия в голове у Дикаря, таймер которой был запущен пять лет назад. Вполне возможно, его ждет та же судьба. Но это предположение не пугало. Потому что из точки соприкосновения интересов двух людей у Рамзеса вырастала почти власть над новым Миром, а у Дикаря – стремление защитить то немногое, человеческое, оставшееся в людях. И прежде всего, хрупкое создание, на которое наложил лапу Хаммер – бывший друг, практически двойник Рамзеса, живущий теми же принципами. Вернее, их отсутствием.

Наблюдая за мертвым зданием, планируя схватку, которая могла стать последней, Дикарь не мог отделаться от мысли. С кем он решился начать поединок: с Хаммером?

Или с прежним собой?..

Логовом зверя – матерого, понимающего толк в ловушках разного рода – вот чем стал заброшенный комбинат. Хаммер давно облюбовал заброшенное обветшалое здание, считая его неприступным. Дикарю довелось побывать там пару лет назад, и он нисколько не сомневался, что любитель брать в заложницы девушек поджидал его там, за покрытыми влажными наростами стенами. За сутки наблюдения лишь дважды скользнула тень на стыке двух корпусов. И то – исчезла так быстро, что спустя минуту стала казаться сном. И лишь ее появление спустя час развеяло сомнения – Дикаря словно подтолкнуло. Он, Хаммер, и ходил, гаденыш, в то место, где прятал заложницу. Бывший приятель изрядно постарался, расставил ловушки, подложив в качестве приманки хрупкую черноволосую девушку, скорее по наитию, чем всерьез рассчитывая на то, что сердце холодного Рамзеса пронзила внезапная страсть.

Скорее всего, Хаммер довел до ума свою старую идею о том, как сделать шагающее на бетонных столбах здание неприступным снизу – скрытые в воде сваи окружала прочная сеть с датчиками. Таким образом, о приближении противника бывший друг узнает заранее. А это уже почти выигрыш в разыгрываемой партии. Хаммер ожидал нападения с моря. И для этого у него имелись все основания. Дело в том, что хитрый Рамзес много лет скрывал от одноклассника тайну, тот давний случай на озере, превратившийся в фобию. К чести Рамзеса – он делал это весьма умело, всякий раз вступая в жесточайшее противоборство с собой и разыгрывая настоящую страсть к погружению на глубину. Чего это ему стоило, мог сказать только Дикарь. И сейчас он мысленно благодарил себя прежнего – побежденного, без права взять матч-реванш – за то, что тот «поменял» одну фобию на другую и долгие годы разыгрывал боязнь высоты, которой на самом деле не страдал. Зачем? Дикарь пытался обратиться с вопросом, но Рамзес молчал. Так или иначе, «приятель» ожидал нападения с моря и его ждал сюрприз.

Часы показывали без двух минут два часа ночи. И точно такие же светились сейчас на запястье у Малого, затаившегося в скалах, подступающих к воде. В ближайшие минуты Дикарю предстояло убедиться, заслуживает ли право на жизнь вновь обретенное чувство, называемое доверием.

Еще минута.

Дикарь лишний раз проверил, все ли в порядке. Надежный ГШ с парой тройкой запасных магазинов, баллон со сжатым воздухом, нож. Фонарь – лишнее снаряжение, теперь в этом была полная уверенность. Он поднял арбалет со стрелой, заканчивающейся крюком-«кошкой» и прицелился в казавшуюся надежной металлическую трубу ограждения на крыше. Время. Теперь показывай, Малой, на что способен.

И тот не заставил просить себя дважды. Одновременно с выстрелом раздался легкий хлопок под сваями, прямо по носу давно забывшего запах рыбы комбината. Коротко всхлипнуло и затихло. Дикарь не сомневался – враг получил сигнал о вторжении. Хаммер всегда был одиночкой. И его почти близнец не мог похвастаться наличием друзей, готовыми броситься ему на подмогу. Мамука и Егерь мертвы. Адель, скорее всего, тоже. Все, расчет окончен. Рамзес и Хаммер полагались только сами на себя. И поединок предполагался один на один.

У Дикаря имелись свои соображения на этот счет. Тем более, мальчишка сам напросился. «Ты отнял у меня целый Мир. Плохой, хороший – хрен с ним, – сдерживая слезы, сказал пару дней назад Малой. – Теперь сам станешь Миром. Для меня». «Я подберу для тебя кое-что получше», – предложил Дикарь, но парень его не слушал. «Ты. Пока ты. Все остальное будет после. Потеряю тебя, я вообще останусь без всего! И куда мне? В петлю?.. Я пока не хочу возвращаться обратно. Хотя город-призрак ждет меня. Я чувствую».

Не медля ни секунды, Дикарь воткнул арбалет в подготовленное гнездо, дернул за соединивший крышу комбината и дерево канат, проверяя его прочность. Потом закрепил карабин. Миг – и, оторвавшись от ветки, более суток служившей ему постом наблюдения, он провалился в пустоту.

Словно нарочно укрылась облаками луна. Тонко пела тетива, по которой скользил карабин. В ушах свистел ветер. Сердце билось сильно, размеренно. Обычная операция. Сколько их было на счету у Рамзеса? Пришла пора воспользоваться – чужим? – опытом. Дикарь летел во тьму, почти не понимая, в какую сторону он движется. Вперед? Или вниз? Если расчет оказался неверным и металлическое ограждение по краю крыши его подведет, то он сорвется. В худшем случае, его тело упадет на скалу, выступающую в море, и пара переломов ему обеспечена. Тогда беспомощный, скрипящий зубами от боли, он будет ползти, каждую секунду ожидая прицельного выстрела. А в лучшем – с плеском войдет в воду, что тоже будет означать конец предприятия. Потому что забраться по высоким осклизлым сваям можно было лишь в нескольких местах, там, где наверняка расставлены ловушки. Тоненькая девочка так и не узнает, как погиб тот, кому она беззаветно, отчаянно, бескорыстно отдала самое большое, чем владела ее душа – свою любовь. Хотя нет. С Хаммера станется не полениться и швырнуть труп возлюбленного к ее ногам.

Вихрь мыслей, созвучный свисту ветра, мелькнул в голове. И исчез, стоило Дикарю коснуться ногами твердой поверхности. Он отцепился мгновенно и, используя скорость, перекатился как можно дальше от того места, где приземлился. Потом он поднялся и, пригнувшись, двинулся вдоль противоположного края. Осторожно, с опаской, стараясь двигаться бесшумно. В тот момент, когда Дикарь удалился на приличное расстояние, на берегу раздался взрыв. На дереве, рядом с закрепленным арбалетом, сработал таймер. Ветви полыхнули, огненным факелом метнувшись к небесам.

«Вот и все. Мосты сожжены, – подумал Дикарь. – Теперь только я и ты, бывший друг. Но это равновесие временное, потому что рассвет встретит только один из нас».

Хаммер не дурак. Повторившийся шум – на воде и на берегу – дезориентировал его. Хотя бы на время. И все равно передвижение по крыше небезопасно, исходя из той причины, что сделать это бесшумно не получалось. Листы проржавели, кое-где зияли провалы. Риск провалиться заставлял Дикаря держаться подальше от прогнившей середины. Он всматривался в левое ограждение крыши, за которым полной грудью дышал Океан. Металлические трубы казались крайне ненадежными. Только в одном месте фрагмент уцелевшей конструкции удовлетворил его. В той стороне комбината, что выходила к берегу, под крышей шел ряд окон, и Дикарь надеялся, что по правому борту также тянулась пара десятков отдушин. Досконально изучить объект за сутки возможным не представлялось, поэтому пришлось положиться на удачу.

Проверив рифленый поручень на прочность, Дикарь перегнулся через ограждение и нырнул вниз. Его надежды оправдались: прямо перед ним за осколками разбитого стекла скрывалась мрачная темнота производственного цеха. Нечего было и думать о том, чтобы воспользоваться отдушиной – дыра, свободная от острых краев была явно мала. Дикарь сдвинулся правее на свой страх и риск. Конструкция под тяжестью его тела предательски качнулась. Следующее окно с вставленной в квадрат рамы чернотой развеяло сомненья, и Дикарь скользнул внутрь.

Тьма поглотила пришельца, накрыв облаком ржавой взвеси, поднятым легким порывом ветра, вместе с Дикарем потревожившим покой разделочного цеха. Красное зарево затухающего пожара вычленяло из темноты стальное ограждение ленты конвейера, застревало в дырах бункера накопителя, выступало бликами на крутых бортах рыбомойки.

Как Дикарь и предполагал, внизу обнаружился проход, крытый металлическими листами и обегающий цех по периметру. Больше метра отделяло непрошеного гостя от опоры. Пришлось рискнуть – Дикарь отпустил руки и прыгнул, максимально группируясь. Коротко ухнуло железо, принимая на себя тяжесть тела, и снова заступила на пост тишина. Дикарь замер у стены, весь обратившись в слух. Если Хаммер установил в цеху датчики, то, безусловно, уже в курсе происходящего. Это не пугало. Наоборот. Здесь Дикарь чувствовал себя уверенней, чем снаружи. Программа минимум выполнена. Он внутри. И жив. А это значило, что в планы Хаммера, наверняка рассчитывающего подстрелить неприятеля на подступах к цитадели, уже внесены коррективы.

Соблюдая осторожность, визитер двинулся вперед, ища лестницу. Растяжек он не опасался. Хаммер не идиот, чтобы подвергать такому риску и без того дышащую на ладан конструкцию. Эту прерогативу оставил за собой Дикарь. Следовало с максимальной отдачей использовать время, оставшееся до «теплой» встречи. Через десяток осторожных, выверенных шагов обнаружилась лестница. Дикарь достал из наплечной кобуры пистолет и стал спускаться, чутко реагируя на малейший шум. Где-то скрипнуло, потом заскребло железом по бетону. Ствол дернулся, ища прицелом источник звука. Свесившаяся вниз полоса конвейера снова коснулась пола и все стихло.

Время текло. Наступала пора решительных действий, а планируемая встреча все отодвигалась. Еще минут пятнадцать и будет поздно. Дикарь нутром чувствовал – бывший друг поблизости. Он выбирает позицию, чтобы сделать единственный прицельный выстрел. Передвигаясь вдоль стены, нежданный гость старался прикрываться за конструкциями, осматривая любую открытую точку, которую смог бы использовать снайпер. Очертания предметов определялись легко. Лучше, чем в приборе ночного видения, который наверняка использовал противник. Впереди темным прямоугольником обозначился выход из производственного помещения.

Время двигалось, скрипя шестерёнками, и приближало то мгновенье, когда исправить что-либо будет невозможно. Противник затаился, не спеша вступать в откровенное противостояние. Он решил, что время на его стороне и был прав. Осознавая это, пришелец решился на откровенную провокацию. Под ногами, словно отвечая на его призыв, обнаружился подходящий обрезок трубы. Дикарь нагнулся, рассчитывая бросить его подальше.

И в тот же миг раздался выстрел. Не с противоположной стороны, откуда ожидался. Шмальнули сверху. Пуля нашла дорогу сквозь дыру над головой, где выпало несколько металлических листов. Хаммер выбрал прекрасную позицию. И ему хватило терпения, чтобы дожать ситуацию. Единственное, чего не взял в расчет противник – случайность. Или удачу, которая, насколько помнил Дикарь, всегда была на стороне Рамзеса.

Началось. Адреналин плеснул в кровь, приводя тело в боевую готовность. Дикарь быстро переместился левее, потом рванул к противоположной стене, лавируя между нагромождениями. Следом за ним потянулась дорожка от пуль. Оставаясь под сенью подъёмника, Дикарь развернулся, одновременно нажимая на спусковой крючок. Он целился правее того места, откуда велась стрельба. Пуля чиркнула по железному листу и рикошетом ушла вверх. Громыхнуло где-то внизу, и Дикарь выстрелил на звук. Нет, он не рассчитывал на то, что пули найдут цель. Это было бы слишком хорошо. Военные действия начались, и в его душе затеплилась уверенность в том, что все идет по плану. Время, пару минут игравшее на стороне противника, капитулировало и теперь работало на Дикаря.

– Всегда был удачлив, сука.

Глухо донеслось откуда-то справа, за цистерной рыбоприёмника. Дикарь выстрелом ответил на голос, больше для проформы.

– Не трать патроны, Рамзес. – Голос бывшего друга звучал сварливо, словно продолжался давно выигранный им и порядком надоевший спор. – Сколько их у тебя? Пара магазинов?

Голос однокашника, вопреки ожиданиям, всколыхнул в душе Дикаря столько ярких воспоминаний – радостных, печальных. И ему вдруг показалось, что с человеком, разделившим множество событий в его жизни, будет легко договориться… Так считал Рамзес. Дикарь ответил проще – нажал на спусковой крючок, ставя решительную точку на памяти, поднявшей со дна давно погребенный под слоем ила мусор.

– Не трать патроны, – вкрадчиво посоветовали снова. – Я на своей территории. Рано или поздно я достану тебя, ублюдок.

Дикарь молчал. Он попробовал заглянуть за угол, меняя позицию, и едва не получил пулю. Мысленно поблагодарив «друга» за подсказку, он отпрянул и короткими перебежками рванул в тень контейнера.

– Удачлив. Да. А ведь я держал тебя на мушке, как последнего лоха, – прошипело из-за завала. – Где твой хвалёный профессионализм, киллер? Хотя… с кем я говорю? Я знаю все, о чем ты думаешь.

Осторожно двигаясь вдоль контейнера, Дикарь не торопился. Он не пытался приблизиться к противнику. Когда все начнется, ему следовало оказаться ближе к правой стороне. Или, скорее, к носу монстра на сваях.

– Хватит бегать, друг, – с издевкой понеслось ему вдогонку. – Ты вообще должен быть мёртв. Чего ради ты выжил? Неужели ты всерьез рассчитывал на то, что я, избавившись от остальных, буду делиться с тобой? Нет. Ты не такой дурак, Рамзес.

Дикарю показалось, что голос стал приближаться, он выглянул из укрытия, присмотрелся, но движения не уловил.

– Ты заставил меня поволноваться сегодня. Сам знаешь, я ждал тебя с моря. Потом расскажешь, как тебе удалось попасть сюда. Я оставлю тебе пару минут. Перед смертью.

Спиной привалившись к стене, держа перед собой пистолет, Дикарь ждал. Он искренне надеялся на то, что ему удастся удивить бывшего друга.

– Одного не пойму, – прошелестело в углу, – как? Как, скажи, такой… м-м-м… дешевке удалось тебя зацепить? Чем, Рамзес? Но ты здесь. И это ответ. Значит, удалось. Это не укладывается в моей голове… И хрен с этим. Унесешь эту тайну с собой в могилу.

Дикарь слышал стук сердца. Слова Хаммера не задевали его, словно относились к постороннему человеку. Но последние фразы неожиданно разбудили огонь ярости в его душе. Он перевел дыхание, сдерживая порыв, буквально заставлявший его подняться и расстрелять весь магазин, тем самым компенсируя недостаток слов, оскорбительный для бывшего приятеля. Чем можно задеть человека, для которого не существовало ничего святого? «Любовь, дружба? Никчемные, устаревшие понятия, годные лишь на то, чтобы затыкать дыры в бестолковой болтовне, оправдывая свою слабость». У Дикаря перехватило дыхание – он узнал голос того, кто часто повторял эту фразу. Это голос принадлежал ему самому. Прежнему.

– Ты знал, друг. – Поток откровенности не иссякал. Он струился, настойчиво подмывая ту могильную плиту, за которой скрывался Рамзес. – Ты всегда был для меня авторитетом. Я впитывал принципы. Твои принципы! И это ты воспитал меня! С того самого первого случая. Помнишь? Мы были сопляками. Леха Лужин…

…Шестилетний Егорка с трудом переносил нападки девятилетнего здоровяка, верховодившего местной детворой. Особенно оскорбительным было слово «лопух», походя брошенное вожаком. В то далекое солнечное утро Леха снова был в фаворе: он стоял на поляне среди белоснежного поля ромашек, держа в руках предмет небывалой гордости – противотанковую гранату РПГ-41, втихую вытащенную из загашника старшего брата. Тяжелая, скрывающая в недрах металлического корпуса страшную тайну, которая называлась загадочным словом Смерть, она кочевала из рук в руки, вызывая восхищенные возгласы. Пока не оказалась в руках у Егорки. Дождавшись очереди, он неторопливо взвесил ее, словно оценивая тяжесть. Вдруг в один момент все стало на свои места, и смыть позор, даже ценой собственной жизни, представилось нечто само собой разумеющимся. «Лопух, говоришь», – задумчиво произнес Егорка, нисколько не сомневаясь в том, что говорит последние слова. И, прежде чем Леха успел отступить, открыл задвижку в верхней части корпуса и бросил здоровяку под ноги.

Граната не взорвалась. И взорваться не могла – в латунном корпусе отсутствовал детонатор. Но Леха и все остальные этого не знали. Мальчишки бросились врассыпную, и на поляне среди ромашковых зарослей, так и не обагренных кровью, остались двое. Застывший, белый, каждое мгновенье ожидавший смерти Егорка и бросившийся навзничь, вопящий от ужаса бывший вожак поселковой детворы Леха Лужин…

– Ты столько раз внушал мне, что единственный, на кого можно положиться – это на самого себя. Бабы – продажные шлюхи, друзья – предатели. И что в итоге? – Из темноты воспоминаний донесся короткий смешок. – Говорю тебе сейчас как на духу. До последнего думал, что мы ведем с тобой игру. Со старым названием кто кого. Что, избавившись ото всех, ты кинешь и меня. Так же, как рассчитывал сделать я. И все, что оставалось в нашей крайне опасной игре – сыграть на опережение. Но… ты попёрся мочить Грифона. И я понял, что всю жизнь для меня ходил в авторитетах просто лох.

Дикарь молчал. Воспоминания, от которых он не ожидал такой яркости, такой искренности, душили его. Трудно поверить – но тот мальчишка, без раздумий швыряющий смерть под ноги друзей, был он сам. Кто виноват в том, что из Егорки – неглупого, смелого мальчишки – получился Рамзес, неизвестно. Но отправной точкой, началом долгого пути послужила та самая граната, Дикарь в этом не сомневался. Поздно оценивать давние события и перебирать в памяти значимые остановки – так случилось. Настало время поблагодарить судьбу за то, что предоставлен ему второй шанс. Шанс доказать прежде всего себе: на что способен человек в мире, на полных парах летящим под откос.

Пошли последние минуты. Дикарь поднял голову: прямо над ним темнела вбитая в стену лестница, лишённая нескольких ступеней. За неё он и рассчитывал зацепиться, когда начнётся заваруха.

– Но теперь всё позади, – Хаммер никак не мог остановиться. – Теперь между мной и крупным счётом в банке стоишь только ты, мертвец.

Дикарь не выдержал. Ему вдруг захотелось, чтобы эту новость бывший друг унёс с собой в могилу.

– Я бы на твоём месте не очень на это рассчитывал, Хаммер, – громко сказал Дикарь. – Вчера твой остров вместе с гребанным лучом смерти взлетел на воздух. Встретишь Грифона на том свете – передай привет. И Шейху заодно.

Возникла пауза. Потом Хаммер разразился серией выстрелов.

– Ты врёшь, придурок!!! – Полетело следом за пулями. – Ты блефуешь! Это бред! Деньги…

– Да насрать на твои деньги. Тем более что от сверхоружия осталось одно воспоминание. Ты знаешь, как это бывает. Направленный взрыв сам на себя. Помнишь, ты ещё смеялся?

– Ты врешь!!! – отчаянно прозвенело под пыльными сводами. – Ты блефуешь, лузер. А я вот не блефую. И твоя, – он добавил непечатное слово, – взлетит на воздух через полчаса. Это я тебе обещаю. Ты дурак, Рамзес. Единственное, о чём я жалею – о том, что не удастся убить тебя на её глазах. Так приятно смотреть, когда бабы страдают. Ты ведь сам учил меня этому. Помнишь?..

И тут рвануло. Взрыв раздался далеко от того места, где предполагался. Дикарь планировал отделить производственный цех от основного корпуса, но вмешался случай. По всей видимости, самодельная подводная лодка с простейшим мотором, несущая на борту мину с таймером, за что-то зацепилась и была остановлена практически под ногами. Оставалось надеяться на то, что Малой, запустивший устройство, убрался подальше, а не полез на рожон, распутывая сети. Догадки мелькнули в голове у Дикаря, в то время как он подпрыгнул, стараясь зацепиться за перекладину. К счастью, у него получилось с первой попытки, потому что на вторую время не расщедрилось.

Взрывная волна изменила окружающее пространство. Пол треснул в нескольких местах. Змеившаяся трещина, ломая и кроша бетон, стремительно проложила дорогу по стене, забираясь выше. Стены дрогнули. Низкий гул, зарождаясь где-то в низинах, стремительно нарастал. Со звуками, подобным выстрелам, ломалась лента конвейера. С оглушительным скрежетом с металлического пьедестала сорвалась цистерна рыбомойки и покатилась, подминая под себя все, что попадалось на пути. Мрак, скрывавшийся по углам, заворочался, стал зыбким, пористым и обрушился, увлекая за собой потолок и стены.

Быстро карабкаясь по лестнице, Дикарь с досадой понял, что план провалился. Все пошло не так. Удача изменила ему. Забираться выше не имело смысла. Крышу допотопного здания прорезала паутина трещин, зигзагами расползающаяся по сторонам. Сверху посыпался мусор как предвестник смертоносной лавины. Стоял неимоверный грохот, будто эхо, привязавшись к звуку взрыва, повторяло его снова и снова. Обреченно, как старик, которому осточертела долгая жизнь, цех рыбокомбината, разменявший ни один десяток лет, шел на закланье. Сваи, державшие старческое тело, ломались, стены рассыпались, с громовым плеском уходя в воду.

Дикарь поднял голову в тот момент, когда отделившийся на потолке остров стал медленно падать – как костлявые пальцы умирающего доктора, за бетон еще цеплялись стальные штыри арматуры.

«Радует одно, – успел подумать Дикарь перед тем, как его накрыло, – что мы умрем вместе».

* * *

Неизвестно сколько времени продолжалось небытие. Может минуту, а может несколько часов. Дикаря привел в сознание порыв ветра, ударивший в лицо. Он приоткрыл глаза, пытаясь проморгать пыльную пелену. И лишь когда зрение восстановилось, понял, что ветер здесь не причем.

Дикарь ошибся, полагая, что рвануло под ногами. Взрыв пришелся гораздо правее того места, где начались боевые действия, поэтому часть подсобных помещений первого уровня устояла. Размеры перегороженного полуразвалившимися стенами зала скрывала темнота. Из трещин на потолке торчал искореженный металл, вперемешку с частями обнаженной от бетона арматуры. Мусор сыпался вниз, вываливаясь из многочисленных дыр подобно внутренностям из распоротого брюха. Сваи с трудом удерживали на бетонных плечах тяжесть рухнувшего цеха. Натужно скрипело – время отсчитывало последние минуты равновесия. Еще несколько минут, и хрупкая конструкция сложится, сдавив многотонным прессом все, что чудом уцелело внизу.

Дышалось легко, боли не было. Дайвер лежал на спине, ощущая всем телом вязкую грязь. А в сумраке, разбитым светом луны на детали, прямо на Дикаря потревоженным от спячки медведем шел человек в разорванном камуфляже. Ожидая приближения неприятеля, Дикарь думал о том, удастся ли ему подчинить собственное тело. Не окажется ли обманчивое впечатление легкости всего лишь симптомом перебитого позвоночника?

На лице Хаммера, залитом кровью, бешено горели глаза. Дикарь позволил ему сделать еще три шага, прежде чем сжатая пружина распрямилась. Облокотившись на руку, он перекатился на бок, сгибая правую ногу. Сработал эффект неожиданности. Нацелившись на легкую добычу, готовый душить, пинать ногами, рвать лежащего в отключке неприятеля зубами, Хаммер отпрянул, но было поздно. Отброшенный ударом ноги в живот, он упал на спину, проехавшись по влажной грязи.

Завершая поворот, Дикарь вскочил, одновременно выхватывая уцелевший в заварухе нож. И тут же чуть не выронил оружие – запоздалая боль настигла его, пронзив раскаленным жалом правое плечо. С трудом преодолевая боль, Дикарь метнул нож в размытую быстрым движением тень, катившуюся по полу. Он был уверен, что не промахнется с такого близкого расстояния. Однако боль, скрутившая сустав, не дала завершить начатое. Лезвие ножа, задев металлический выступ неподдающейся идентификации конструкции в том месте, где только что был противник, изменило направление и кануло в темноту. А невредимый Хаммер исчез за развалом стены.

Раздался тихий смех, которому вторил оглушительный скрежет. Стены дрогнули. Сверху посыпался бетон, накрывая серым пеплом грязный пол. Дикарь пригнулся, торопливо обшаривая окружающее пространство в поисках предмета, подходящего на роль оружия. Кругом был лишь щебень, сгнившее дерево, да куски пластика. Обнадеживало одно – то, что Хаммер тоже остался без оружия, иначе все сложилось бы по-другому. И не в пользу Дикаря.

Опять грохнуло, пол пошел ходуном. Что-то поехало в углу, со скрежетом царапая бетон.

– Давай, Рамзес, – вклиниваясь в шум, отчетливо донеслось из-за завала. – Поговорим как мужик с мужиком. Выходи.

Раздались чавкающие шаги. Дикарь выглянул из укрытия. На сравнительно открытом пространстве стоял человек, сжимающий в руке нож.

– Дело за мной. Как я правильно понимаю, друг, ты свой ход уже сделал, – с усмешкой, больше напоминающей судорогу, произнес Хаммер.

– Посмотрим на твой ход. – Дикарь пошел навстречу бывшему другу. – Ты никогда не умел обращаться с холодным оружием. Не твой конек.

– Проверим? – Противник пошел на сближение, держа руку с ножом на излете.

Дикарь кивнул и тоже сделал шаг. Он нисколько не сомневался, что Хаммер не решится бросить нож. У него всегда были с этим проблемы. Начиная с того памятного случая, когда метя на поражение, он промахнулся – лезвие скользнуло по металлической пуговице противника и тот остался жив. «Нож – продолжение руки? Хрена тебе. Бьет не нож, а человек. Я предпочитаю сам отсекать все лишнее. И жизнь от смерти в том числе», – словно воочию Дикарь услышал слова «друга», повторенные десяток раз.

Двигаясь по кругу, Дикарь заставлял противника повторять его движения. Предельно концентрируясь, он пытался разгадать, куда нанесет удар Хаммер. В живот? В шею? В грудь?

Неприятель выбросил вперед руку, сделав пару ложных выпадов. Дикарь отпрянул, по инерции поворачиваясь боком, чтобы уберечь грудь. И в ответ резко шагнул вперед, обозначив удар ногой и тем самым заставив Хаммера поспешно отступить. Бить ногами всерьез он не собирался – на грязной поверхности легко поскользнуться. Поэтому в неконтактном спарринге они прошлись по кругу, «пугая» друг друга.

Сколько так могло продолжаться – неизвестно. Пока время – немой свидетель – не решилось поторопить противников. С громовым раскатом треснул потолок, дрогнули стены, вибрация передалась полу, заставляя бойцов балансировать. И тогда Хаммер решился. Дикарь понял это по глазам. Полуулыбка вдруг застыла, неуловимо исказив лицо бывшего друга. Тот махнул рукой слева направо, стремительно подавшись вперед. На этот раз Дикарь не стал пятиться – он пошел на опасное сближение, только отклонился, одновременно в выпаде фиксируя локоть противника с нацеленным в его горло смертоносным жалом. Неприятель дернулся, но было поздно – его рука угодила в капкан. Одновременно Дикарь схватил нападавшего за шею, пригнул вниз и со всей силы, на которую был способен, ударил его коленом в лицо. Еще и еще раз. Дождался, пока из ослабевших рук выпадет оружие, и только после этого отпустил противника. Сопящего от боли, скрюченного в три погибели, прижимающего руки к залитому кровью лицу. Хаммер сплюнул под ноги, выхаркивая выбитые зубы, потом тяжело упал на колени и завалился набок.

– Это тебе за все, – хрипло сказал Дикарь.

Подтверждая слова, он ударил лежащего в живот.

– А это тебе за Егеря. Знаешь, как умер? Пошел в распыл вместе с твоей гребанной торпедой! Он не смог расстаться с той мечтой, что ему навязал ты! А это за Мамуку! Как ты убил его, сволочь? А как умерла Адель? Она хотела только одного – быть с тобой. И отдала за это жизнь! А может, ты еще жалеешь, что не смог убить ее? Не всадил ей нож под сердце?

Дикарь повысил голос, перекрикивая все усиливающийся грохот. Каждую фразу он подтверждал ударом, погружая берцы в хрипящее от боли тело.

– И последнее – это тебе за Киру!

Сказал он и ударил Хаммера еще раз. Потом он нагнулся, намереваясь поднять нож и довершить начатое. Вопреки его расчетам, противник оказался выносливей. В последний момент тот дернулся и, перехватив ногу «приятеля», дернул на себя. Не ожидавший сопротивления Дикарь взмахнул руками и упал в грязь, едва не взвыв – правое плечо пронзила такая свирепая боль, словно острым мечом ему разом отрубили руку.

– Штохни, шука, – прошипел Хаммер, лишившийся передних зубов.

– Помечтай, гаденыш, – ответил Дикарь, бросаясь на противника.

Но вместо того, чтобы кинуться ему навстречу, Хаммер рванул в сторону. И, прежде чем Дикарь успел сообразить, исчез где-то в темноте. Одержимый достать бывшего друга во что бы то ни стало, он бросился следом, поскальзываясь в грязи, с трудом лавируя в узком проходе.

Сверху, словно того и ждал, могильной плитой стал опускаться потолок. Грохотало, сыпалось, застилало туманной пеленой окружающее пространство. Пол прогнулся, впуская в зал поток воды. Прокусив от досады губы, держась рукой за стену, чтобы не упасть, Дикарь стоял перед низкой стальной дверью. Она еще ходила ходуном после той силы, с которой ее закрыли.

– Дебил! – крикнул Дикарь, рванув на себя неподатливую ручку. – Я достану тебя!

– Давай-давай, – перекрывая шум, вполне отчетливо долетели насмешливые слова. – Хочешь знать как шдох Мамука? Его убил подарок шлюхи, который он так любил… И твоя шучка полетит к чертям шобачьим. Она в вошточном крыле. На первом этаже, недалеко от входа. Валяй. Еще ушпеешь. Подохнуть, тварь.

– Я найду тебя, Хаммер, из-под земли достану. Слышишь, ты?

В ответ послышался звук быстрых удаляющихся шагов.

* * *

Голубое серебро, разлитое на полу, постепенно таяло. Луна скрылась за облаками и комната погрузилась во мрак. Кира сидела на коленях, тупо глядя перед собой. Ее дневное и ночное время измерялось квадратами на бетоне, неспешно ползущими от стены к стене. Когда становилось светлее и поджавшая хвост ночь трусливо пряталась по углам, так хотелось верить в счастливый конец. Но снова наступала темнота и душа спешила погрузиться в такую же беспросветную тьму. Тогда девушка уходила в мечты. Там было солнце, песчаный плес, ласковая волна и маленький дом на берегу. Она сама в легком платье шла, зарывая во влажный песок босые ноги. Сердце радостно билось в предвкушении скорой встречи. Ветер гладил ее по голове, ослепительные блики затеяли на волнах чехарду. Потом девушка долго стояла на берегу, заслоняясь от солнца рукой, и ждала. Вот у ближнего рифа вскипела пена и на поверхность вынырнул человек. Он высунулся по пояс и махнул девушке рукой. Она, смеясь, ответила ему. К ней плыл Дикарь и счастье – такое огромное, безграничное, которое едва ли могла вместить ее душа – переполняло ее.

В комнате посветлело. Кира открыла глаза. Мучительно хотелось остаться в мечтах. Навсегда. Но вокруг были стены, изодранный матрас и ошейник.

С каждой минутой мечты уходили все дальше, все труднее представлялись и солнце, и песок, и Дикарь.

Все сложнее верилось в благополучный исход.

К далекому треску, напоминающему перестрелку, Кира серьезно не отнеслась. Слитые с ночью, звуки дополнили состояние обреченности, владевшее ею. Острым когтем в душе скреблось отчаяние, в котором теплились мысли о самоубийстве. Ошейник жег кожу. Девушка подалась вперед. Натянутая до предела цепь звякнула. Стальной обруч стянул горло и доступ воздуха прекратился. Дождавшись, пока перед глазами пойдут радужные круги, Кира отступила. Она не собиралась лишать себя жизни.

По крайней мере, пока. Это была первая попытка – всего лишь приведенное в исполнение решение проверить себя на излом. Сможет ли? Не изменит ли ей мужество? Она почти дошла до предела и мысленно ответила на вопрос положительно.

Пол под ногами основательно тряхнуло и девушка отпрянула к стене. Неожиданно показалось, что она не удержалась и успела переступить за грань, где кончаются сомнения. Обратившись в слух, девушка хрипло дышала. Стены содрогнулись еще раз.

Далекий грохот, предвестник грядущего несчастья, докатился до коморки с узницей, вспугнув пятно света на полу. Стемнело. В непроницаемой тьме гул усилился. Что-то рушилось – сначала далеко, но с каждой минутой все ближе. Словно кто-то огромный двигался, руша все своем пути.

Девушка сидела у стены, прижав колени к груди. Она не слышала звука собственного дыхания. Шум нарастал, подбираясь к бетонному склепу. Мелкая дрожь передалась стене, потом ее спине, прижатой к холодным камням. В тот момент, когда Кира приготовилась встретить свой последний час, неожиданно все стихло. Эхо голодным зверем растащило на части затухающий грохот и проглотило его, вернув ночи тишину.

Кира оглохла. Она шумно вздохнула, чтобы перебить звон в ушах. На полу робко обозначился лунный четырехугольник, и также несмело в душе возродилась надежда. И когда девушка совсем уже поверила в то, что беда отступила, началось самое страшное.

Близко, буквально под коморкой, раздался взрыв. Рвануло так, что у девушки на секунду остановилось сердце. Пол накренился. Матрас медленно отъехал, везя на себе пленницу. Стены сдвинулись с привычных мест. Казалось, зажатый между ними прямоугольник света сломался, превратившись в два пятна. В узкие воротца, вспенившимся потоком полилась вода, мгновенно накрыв грязным селем бетон. Продавленный пол падал вниз, увлекая в дыру и матрас, и Киру. Она попробовала вскочить, но ноги разъехались. Тогда она скатилась в сторону, в то время, как поглощая матрас, из щели, фонтанируя, с шипеньем выбился водный поток.

Цепь на шее девушки натянулась, выдернув ее из водоворота. Барахтаясь в воде, Кира одной рукой пыталась опереться на ускользающий пол, а второй ослабить хватку прикипевшего к коже металла. Шум, грохот, рев. Все прибывающая вода набрасывалась на нее, накрывая с головой. Во мраке, слепая, потерявшая всякое представление о том, где верх, где низ, Кира старалась вдохнуть. Она открыла рот, чтобы урвать спасительный глоток и была наказана: брызги плеснули ей в лицо и она захлебнулась пеной. Ее тело закрутило вокруг цепи. Тщетно девушка пыталась подтянуться к стене. Она надеялась, что железное кольцо выпадет из рассыпающейся стены. Ей удалось вынырнуть на поверхность. Все вокруг крошилось, с плеском падая в воду. И в этом кромешном ужасе вдруг слетела с петель входная дверь. В проеме, как блеском молнии озаренный внезапным светом, возник человек.

Сон? Явь? В голове у Киры помутилось. Стена, на которую она опиралась, стала падать. Пол сорвался вниз. Девушка рухнула в воду и повисла на глубине, по-прежнему удерживаемая ошейником, звериной челюстью сведенным на тонкой шее. Пойманная, как рыба на крючке, она извивалась, решив бороться до последнего.

Мрак, вода. Вокруг была смерть. Остервенело бьющаяся в воде, девушка никак не хотела понимать, что за сила разрывает ей сведенные в судороге челюсти. Она отбивалась как могла. То, что царапало ей рот, оказалось настойчивей. И сильнее. Кира разжала рот, впустив внутрь силиконовое тело загубника. Баллон со сжатым воздухом ударил ее в грудь. Девушка вдохнула, не понимая, что происходит. И первый же глоток воздуха едва не свел ее с ума. Еще один глоток и еще. Постепенно к ней вернулась способность соображать. Кира почувствовала, что рядом с ней кто-то есть. Его руки задержались на ее ошейнике. И тут же девушку запоздало настигла боль. Шею резало. Приглушенный в воде, до нее донесся скрежет металла. Стальные звенья обруча стали расходиться. Кожу обожгло. Но то была спасительная боль – машинально прикоснувшись к ошейнику, девушка поняла, что свободна. Она свободна!

Однако радость оказалась преждевременной. Намокшая одежда отяжелела и потащила девушку на дно. Слева, разрывая на плече куртку, стало опускаться что-то тяжелое, огромное, готовое накрыть могильной плитой ее многострадальное тело. В последний момент, уходя на глубину, Кира ощутила, как ее запястье сжали и дернули, вырывая из каменного плена.

Девушка плыла. Вернее, ее влекли за собой против течения. И тот, кто это делал, не жалел себя, в стремлении подарить ей жизнь. Она старалась ему помочь, работая ногами и свободной рукой, но, наверное, больше мешала. Кругом вертелся бурлящий, гулко ревущий ад. Он не хотел упускать много раз обещанную ему добычу. Девушку толкало чем-то тяжелым, ломая конечности. И каждый раз спаситель приходил ей на помощь – с неимоверным, нечеловеческим усилием толкая ее тело вперед. К свету, к жизни…

8

В древнем Китае у доведенного до отчаяния человека, не имевшего ни сил, ни возможности отомстить обидчику, оставался последний довод. Он шел к дому ненавистного человека и совершал ритуальное самоубийство. Считалось, что душа наложившего на себя руки, не сможет подняться на небо, и долгие годы будет мстить обидчику, обрекая на страдания не только его самого, но и весь его род.

Он не врал. Этот… человек, уже мертвец, для которого в лексиконе не осталось оскорбительных слов, говорил правду. Разум молчал, зато верх взяли чувства. Стоило отвлечься и на секунду потерять контроль, как ярость застилала глаза, заставляя выпадать из реальности.

Хаммер остановился у скального выступа, царапая руку до крови. Боль скорее наставляла его на путь истинный. Здесь на тропе, в предрассветный час, когда вершина каменистого холма только угадывалась в темноте, требовалась предельная сосредоточенность. Один неверный шаг – и он полетит вниз, в пенный прибой, с ревом голодного зверя, многократно идущим на приступ к подножью скалы.

При каждом вздохе болела челюсть, нестерпимо ныли сломанные ребра. Ничего. Не страшно. Для того он и ползет в логово, о котором никто не знает, чтобы отлежаться. Как только он подлатает себя, свалит из этого гребанного места вглубь континента. Деньги, документы, оружие – все готово и дожидается своего часа в тайнике, которому и пожар не страшен. Когда бывшие коллеги потянут за веревочку, разматывая клубок, он будет далеко отсюда. А может, ну его на фиг, этот континент? Купить яхту, наподобие той, что у покойничка Грифона, островок в Океане, набрать пару десятков головорезов – тем более что имеются таковые на примете, да и организовать свое дело?

Потом. Он подумает об этом после. Заживут раны, прояснится сознание. Потускнеет цифра с многими нулями… И вместе с тем угаснет ярость, от которой сводит скулы. Опасная тропа свернула в расщелину и шум моря постепенно стих. Хаммер пустил луч фонаря вскачь, обозначая путь. Дальше – легче. Еще пару километров предстоит тащиться через лес и потом дорога выведет к заброшенному хутору. Пара тройка бабок со стариками, ведущих натуральное хозяйство, как всегда равнодушно отреагируют на его появление. Разве только поутру следующего дня в калитку крепкого забора наведаются престарелые соседки с предложением купить яйца, молоко да птиц. Здоровое питание – то, что надо. Но главное, никто и никогда не найдет его здесь. А у него будет время, чтобы прийти в себя. И обрести душевный покой, подогревая себя мыслями о том, что тело удачливого говнюка сейчас раздирает на части мелкая рыбешка, охочая до падали.

Лес промолчал, пропуская на тропу незнакомца. То и дело приходилось наклоняться, отводя бьющие наотмашь ветви от лица. Лес не мог ответить на вопросы, которые не оставляли Хаммера в покое. Где-то он промахнулся. Один из камней, лежащий в основе так долго выстраиваемой пирамиды дал трещину, поэтому вся конструкция рассыпалась как карточный домик. Он не знал того Рамзеса, с которым так «тепло» распрощался сегодняшней ночью. Тот, другой, не пришел бы спасать и мать родную. Да и дружба была для него ничем иным, как системой взаимных зачетов. Сегодня я тебе прикрою спину, завтра ты мне. Надо же на кого-то положиться в этом беспринципном мире? Доверие – разменная монета, которой легко оплачивать возможное предательство.

Кто был тот человек, не жалеющий себя, чтобы спасти жалкое создание в женском обличии, Хаммер не знал. Более того, Рамзес не стал бы взрывать остров. На пути к богатству он положил бы всех – включая женщин, друзей и бывшего однокашника в придачу. Пазл не складывался, как ни пытался Хаммер втолкнуть в уже готовую картинку последнюю деталь.

Лес редел. Тропа вывела на поляну. Вдалеке, на сером небосводе, проклюнулись очертания его дома. В окнах односельчан уже мерцал свет – бабки собирались на утреннюю дойку. Мычали коровы, где-то захлебнулась лаем собака.

Избегая открытых мест, без сил добрался Хаммер до высокого крепкого забора, за которым начинался покой. Чем позже узнают о его приходе, тем лучше. Под камнем, лежащим в кустах, он достал ключ и открыл замок. Стальная дверь бесшумно распахнулась, пропуская хозяина. Едва передвигая от усталости ноги, Хаммер поднялся на крыльцо и открыл входную дверь вторым ключом, найденным в тайнике у забора, и буквально ввалился в спасительную темноту, пропитанную запахом древесины.

Прокричал петух. В окна заглянул рассвет. Хаммер прошел через гостиную с камином и остановился возле углового шкафа. Тишина завораживала. Глубокая, успокаивающая, она с трудом пропустила скрип дверцы. Хаммер достал бутылку початого коньяка, откупорил и, вставив горлышко в окровавленный рот, сделал несколько долгих глотков, едва не заорав от боли. Мучительный стон сорвался с губ. Хаммер поставил бутылку на столик у окна. Все кончено. Он в безопасности. В логове. Дома.

– Устал, пупсик?

Почти ласковый женский голос вырвал Хаммера из состояния полной прострации. Резко обернувшись, он едва не опрокинулся в кресло. В комнате посветлело настолько, что ошибиться хозяин сруба не мог: перед ним метрах в пяти стояла Адель. В ее руках отливала туманом вороненая сталь пистолета, направленного ему в лицо. Как только он ее узнал, от сердца отлегло. В голове вихрем пронеслись мысли без начала и конца. Адель жива? Что она знает? Причем здесь пистолет?

– Адель, – осторожно начал он, не делая попыток пошевелиться. – Ты меня напугала. Как ты нашла меня здешь?

– Да, здорово тебе досталось, – не слушая его, сказала девушка. – Походу, предательство – страшная штука.

– О чем ты говоришь, малышка? – он не хотел понимать того, о чем она говорила. В силу недалекости женского ума, девушка не могла прийти к правильным выводам. – Убери штвол.

– Не дергайся, Хаммер. А то не получится разговор. Напоследок. – В ее голосе так отчетливо прозвенела ненависть, что ему стало не по себе.

– Тебе дошталось. Я понимаю. Давай поговорим. Я тебе все объяшню. Поверь мне. – Он шевельнулся и тут же был остановлен грозным окриком.

– Стоять!

– Хорошо-хорошо, малышка. Зачем так нервничать? Поверь – кто бы и что бы тебе ни шказал, у меня ешть ответы на вше вопрошы.

– Досталось тебе, – повторила она и нехорошо усмехнулась. – Шепелявишь.

– Нешладко пришлось. Как и тебе, верно?

– Всех похоронил? Мамуку, Егеря… меня. Рамзеса, я полагаю, оставил на десерт.

– Адель, я не понимаю, откуда такие…

– Ну, с этим выскочкой такой крутыш, как ты, разобрался легко.

– Адель, – нахмурился Хаммер, – к чему эти загадки? Давай шядем. Какой шмышл держать меня на мушке?

– Стоять, – приказала она. – Сумма слишком хороша, чтобы ее делить? Верно, Хаммер? А теперь, когда твои планы рухнули, не знаю какими судьбами, но остров полетел к чертям собачьим – чего тебе осталось делить? Менее всего я думаю на Егеря. Но у того, кто это сделал, безусловно, яйца покруче, чем у тебя, согласен?

Хаммер не ответил. Умозаключения завели девчонку слишком далеко, как раз туда, где скрывалась правда. Так далеко, что оттуда не выбраться. Кровь ударила Хаммеру в голову: какая-то баба держит его на мушке, а он позволяет так с собой поступать! Та, которую он столько раз подминал под себя, заставляя делать то, что ему хочется! Кто он для нее? Да бог, учитель, любимый!

– Дай мне оружие, – твердо сказал он и протянул руку. Но вперед идти не стал – еще шмальнет от страха. Истеричка, как все бабы. Кто знает, что у нее на уме?

Хаммер слегка отклонился назад. Он собирался пригнуться за креслом и оттуда перекатиться в соседнюю комнату. А там до арсенала рукой подать. Пара секунд и девчонка, возомнившая себя киллером, будет валяться на полу с простреленным черепом. Он успел это подумать, но сделать уже не успел. Сразу за его неуловимым движением раздался выстрел. Пуля, пробив грудную клетку, заставила его отступить к стене. Он сполз на пол. Хрипящий от боли, глотающий кровь, он пытался ползти, когда подходила Адель.

– Нужно делиться, дружок, – устало вздохнула она. – И не только деньгами. Жаль, что ты этого не поймешь. А у меня нет времени тебе все объяснить.

Девушка с короткими светлыми волосами еще раз вздохнула и нажала на спусковой крючок, поставив точку в споре, который вела сама с собой долгих три дня.

Адель вышла на крыльцо, вдохнул полной грудью свежий воздух. На небосклон выкатилось неяркое пока солнце. Денек обещал быть жарким. Хаммер так и не узнал, откуда ей стало известно о его тайном логове. Он думал, что сам вышел на нее. Однако это было далеко от истины. Один из бывших учителей по интернату, дал задание Адель последить за темной лошадкой, коей стали считать Хаммера. Потом задание, как это часто бывает в Управлении, потеряло актуальность – сменилось руководство, и как следствие – цели и задачи. Вот так открытие девушки осталось при ней. И пригодилось в нужный момент.

Девушка вдруг почувствовала острое желание закурить. Грифон ненавидел курящих женщин и называл их мужиками в юбках. Хаммер тоже не жаловал вредные привычки, утверждая, что даже незначительный запах способен выдать профессионала с головой. Но она теперь большая девочка, и вправе поступать, как ей хочется. Ведь так?

* * *

Кира открыла глаза, ощущая всем телом твердую поверхность. Над ней в тумане металось блеклое пятно. Она хотела вдохнуть и не смогла: из открытого рта сплошным потоком хлынула вода, перевернув ее израненное тело набок. Откашлявшись, отдышавшись, она села, обхватив себя руками. Мокрая, дрожащая, она моргала, возвращая себе зрение. И когда из ушей вылетели пробки, она услышала слова, вернувшие ее к жизни.

– …другое дело, солнце мое. Я тебя никуда не отпущу. Ты только моя, слышишь? Только моя.

Кира подняла голову. Рядом с ней на корточках сидел Дикарь. Она метнулась вперед. Ее руки, стремительно взлетев, опустились на плечи спасителя.

– Дикарь, – с хрипом вырвалось у нее. Девушка не верила своим глазам. – Я умерла?

– Нет, девочка моя. Нам рано думать о смерти, – шептал он, обнимая ее дрожащие плечи, прижимая к груди.

На секунду Кира отстранилась, разглядывая спасителя в упор. Живой. Невредимый. Исцарапанный, в рваной одежде, сквозь дыры в которой виднелись кровоподтеки, с запекшейся кровью на губах и заплывшим глазом. Бесконечно любимый, он был рядом.

– Дика-а-арь, – простонала девушка. Она хотела говорить – много слов, о своей любви, о преданности, о том, что ни за что не отпустит его, что отдаст за него жизнь – но ком, подступивший к горлу, перекрыл дыхание.

– Все позади, Кира, все позади, – вместо нее заговорил он. – Теперь все будет хорошо, я знаю. Ты мне веришь? Я ведь никогда не обманывал тебя. Обещал прийти – и пришел. Моя. Ты моя. Любимая девочка. Теперь все будет хорошо – я тебе обещаю.

Она кивала, с каждым кивком все теснее прижимаясь губами к его шее. Тепло, исходившее от любимого, обволакивало ее. Слова согревали, наполняя благоговейным трепетом ее сердце. Мир вокруг потерялся, поплыл, растворился. Остались объятия – страстные, жаркие. И еще слова – драгоценными каплями заполнявшими ее душу. Осталась любовь…

– Какая гадость! Вы еще поцелуйтесь…

Пронзительный мальчишеский голос вырвал Киру из состояния полусна.

– Смываться надо. Слышишь, Дикарь? Смотреть противно, – голос не унимался. – У них Хаммер ушел, а они тут… обнимаются.

– Остынь, Малой, – тихо отозвался Дикарь. – Достанем твоего Хаммера, не сомневайся.

– Моего… Блин, ну, ты скажешь. Достанет он… Я сам бы его достал. Да поздно заметил, откуда он вылез в скалах. А то – сам бы его встретил. Горячо.

– Хватит бурчать, – сказал Дикарь. Он медленно поднялся, не выпуская Киру из объятий. Утвердившись на негнущихся ногах, она с новой силой прижалась к нему.

– Кто тут бурчит? Я, что ли? – звонкий голос царапал ей слух. – Сам говорит… И потом сам говорит. То ему быстрей уходить, то стоит тут. Целуется. Тьфу…

Потом голос стал затихать. Послышался скрип песка и наступила спасительная тишина, в которой катились и с мягким шорохом отступали в море волны.

Дикарь по-прежнему сжимал девушку в объятиях. Какое ей дело до всех голосов мира, когда ее Мир был рядом!

Сноски

1

Описания всех казней, служащих в качестве эпиграфов к главам, абсолютно реальны. Мне оказалось нечего добавить к фантастически виртуозному «искусству», с которым человечество научилось убивать себе подобных, причиняя им жесточайшие мучения.

Content

Владимир Махов
Предатель

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть 2

1

2

3

4

5

6

7

8

Сноски