Татьяна Корсакова

Девятый ангел

В комнате было душно и пыльно. Отчего-то в осиротевших квартирах запустение наступает фатально быстро. Сколько времени прошло? Месяц? Полтора? А квартира уже забыла одну из своих хозяек. Забыла и не хочет вспоминать, душит пылью, негодующе скрипит половицами, укоризненно смотрит десятками черных глаз с маминых картин. Тех картин, которые никто не хотел покупать, потому что они жуткие. И картины из мастерской перекочевывали в квартиру, добавляли еще больше нуара и без того мрачному интерьеру, следили…

Занавесить бы их все. Как соседка тетя Лида занавесила зеркала после маминой смерти. Или развернуть к стене темными лицами, чтобы не смотрели. Но некогда, Макс торопит, нервно переминается с ноги на ногу на пороге гостиной. Ему картины не нравятся еще больше, чем ей. Он бы их сразу сжег. Юля знает, чувствует его злость и неуверенность. И понимает. И не осуждает. Почти…

Да и кто она такая, чтобы осуждать? Никчемная девчонка, которая не спасла, не удержала на краю свою маму. Которая слишком поздно вернулась домой, слишком поздно вызвала «Скорую». Которая никому не рассказывала, что творится с ее мамой…

– Малая, ты скоро? – Макс тяжело, с присвистом вздохнул, присел на корточки, хотя мог бы присесть вот на тот антикварный венский стул.

– Почти. – Юля торопливо, не глядя швыряла в рюкзак одежду и личные вещи.

– Сразу бери все, что нужно. По сто раз я мотаться сюда не стану. – Макс рассматривал ободранные носки своих высоких ботинок, на Юлю вообще не смотрел.

Ну и правильно. Кто она такая, чтобы на нее смотреть? До недавнего времени они даже не были знакомы. Да что там знакомы! Юля и понятия не имела, что у ее мамы есть младший брат, а у нее, стало быть, дядя. Маме нужно было умереть от передоза, чтобы Юля познакомилась с Максом…

…Он явился на кладбище – высокий, худой, весь в коже, с черным мотоциклетным шлемом под мышкой. И Юлю из толпы скорбящих и просто любопытствующих выцепил безошибочно, глянул хмуро из-под черных бровей и так же хмуро сказал:

– Привет. Я Макс, твой дядюшка. – На слове «дядюшка» уголки его рта дернулись и взгляд сделался совсем уж неласковым.

Тогда она ему ничего не ответила. Кажется, тогда она даже не поняла, чего хочет от нее этот байкер. Просто кивнула в ответ. Он не стал настаивать, отошел в сторонку, но во время всей церемонии прощания находился поблизости, присматривал, а когда Юля, не удержавшись на ногах, едва не соскользнула в могилу вслед за обтянутым красным сукном гробом, грубо, но решительно поймал за шиворот куртки, потянул на себя.

– Аккуратнее, малая, – буркнул, не глядя ей в глаза. – Не сломай ногу.

С тех пор он так ее и называл – малой. С тех пор во время разговора он не смотрел ей в глаза. Впрочем, сколько их было – разговоров? Юля могла пересчитать их по пальцам одной руки.

Первый вот этот, который на кладбище. Второй, самый длинный, самый содержательный, на поминках. Макс присел к ней за стол. Куртку свою он не снял, а лишь расстегнул, шлем положил на пустующий стул.

– Слушай сюда, малая. – Он повертел в руке рюмку с водкой и поставил на стол нетронутой. – У тебя никого нет. Я знаю, наводил справки.

У нее и в самом деле никого не было, кроме мамы, но даже с мамой она была бесконечно одинока. Так уж вышло, что маму интересовали только ее картины. И наркотики. Так уж получилось…

– И выбор у тебя теперь невелик.

Про выбор она еще не думала. Боялась думать.

– Тебе почти семнадцать, но ты все еще несовершеннолетняя. Понимаешь, малая?

Она понимала, даже кивнула в ответ.

– Детский дом. – Дядюшка Макс рассматривал свои руки. Узкие кисти, тонкие музыкальные пальцы, но все в занозах и мелких ожогах.

Она не хотела в детский дом. Сказать по правде, и жить она тоже не хотела. Или просто не знала как?

– А я ее брат. – Он так и не назвал маму по имени. – Родной брат. Если не веришь, покажу документы.

Она верила. Они были похожи. Ее мертвая мама и живой дядюшка Макс. Сколько ему? На вид тридцать – тридцать пять.

– И у меня к тебе предложение. Ты слышишь меня, малая?

Она слышала, но не хотела слышать.

– В детском доме такой, как ты, делать нечего. – Макс взъерошил густые, давно не мытые волосы. – Сказать по правде, в моем доме тебе тоже нечего делать, но раз уж так вышло…

– Мне не нужна благотворительность. – Кажется, она заговорила первый раз за весь этот долгий и страшный день.

– Никто не говорит о благотворительности. – Макс пожал плечами. – Я говорю о сделке. Ты ведь уже достаточно взрослая, чтобы заключать сделки? – И посмотрел. Очень внимательно посмотрел. У него были пронзительные глаза: ярко-синие, в обрамлении длинных ресниц. Он был бы красив, если бы не эта усмешка. Тридцатилетние парни не должны улыбаться, как столетние старики.

– Что тебе нужно, дядюшка Макс? – спросила и одним махом опорожнила ту самую рюмку водки. Внутри сразу стало горячо и больно. Может быть, ей повезет и эта боль хоть на время заглушит ту, другую. – Квартира?

– У меня есть. И можешь звать меня просто Максом. – На опустевшую рюмку он посмотрел равнодушно. – Мне нужна ты. Год твоей жизни в обмен на опекунство. Заметь, нормальной человеческой жизни. Я не стану тебя контролировать, об этом не беспокойся. Я буду твоим опекуном лишь формально. Зацени перспективы, малая.

Она заценила. Бесконтрольная жизнь всяко лучше жизни в детдоме.

– Покажи документы.

Макс снова усмехнулся, выложил на стол паспорт и пачку фотографий.

– Вот. Твоя мать не меняла фамилию. А это мы в детстве.

В детстве они были красивые и счастливые. Даже не верится, что у мамы вообще было детство. Юле казалось, что у мамы всегда были лишь ее страшные картины, которые никто никогда не покупал.

– Год жизни со мной, а после совершеннолетия ты можешь валить на все четыре стороны.

– Ты извращенец? – Захотелось напиться. Так, чтобы до поросячьего визга, чтобы все-все забыть. Вот и бутылка с водкой. Никогда раньше она не пила водку, но нужно же когда-то начинать.

– Я твой дядя. – В его голосе послышались злость и обида. Этот точно не извращенец, слишком ранимый. Слишком ранимый и слишком красивый. Такой же красивый, как мама. Была… – Уясни это, малая. Я дядя, ты племянница. Не скажу, что любимая, но тут уж как есть. Уяснила?

– Уяснила. – Вторая рюмка уже не обожгла, а лишь согрела. И спать захотелось. Наверное, оттого, что Юля не спала уже почти двое суток.

Она и уснула, прямо там, за поминальным столом. А проснулась в своей квартире, на своей кровати. С чудовищным чувством вины и головной болью. В ванную она шла по стеночке, а когда дошла, увидела Макса. Он сидел за столом на кухне, перед ним дымилась чашка кофе. Мамина любимая чашка…

– Очухалась? – спросил он вместо приветствия.

– Это мамина чашка.

Макс пожал плечами, встал из-за стола, достал из шкафчика другую чашку, перелил в нее кофе.

– Так лучше?

Лучше не стало. Стало только хуже. И даже горячий душ не принес облегчения. И даже чашка свежесваренного кофе, которую Макс сунул ей в руки.

– Наш договор в силе? – спросил он скучным голосом.

Не было никакого договора, но что она теряет? Что держит ее в этом огромном городе?

– В силе.

– Хорошо. – Он встал из-за стола. – Мне потребуется месяц, чтобы оформить все документы. Через месяц я тебя заберу. Я забил свой номер в твой телефон. Если что-то потребуется, звони. Если что-то по-настоящему важное.

Сказал и вышел из квартиры. Словно и не было никакого дядюшки Макса… Тогда Юля испугалась почти так же сильно, как после смерти мамы. Подумалось, что он тоже больше никогда не вернется – этот чужой, но родной по крови человек. Он не вернется, а она останется совсем одна. Теперь уже навсегда.

Но Макс вернулся, как и обещал – через месяц. Выложил перед Юлей кипу документов, сказал:

– Я все сделал, малая, собирайся!

А сам остался сидеть на корточках на пороге.

* * *

Юля собралась быстро. Оказывается, она ничего не нажила за свои почти семнадцать лет. Оказывается, ей нечего забирать, кроме одежды, книг и ноутбука. Ну, так уж вышло.

Макс ездил на огромном черном байке, таком же мрачном и таком же обшарпанном, как и вся его экипировка.

– Надень вот это! – Он протянул Юле шлем. Не свой – другой, явно рассчитанный на женскую голову. Ей даже показалось, что шлем пахнет духами. Чем-то тонким, нежным, едва уловимым. – Держись крепко. И да, ехать нам долго, поэтому приготовься. Понадобится остановка, похлопай меня по плечу.

Они и в самом деле ехали долго, наверное, часов пять. Или вернее сказать, не ехали, а летели? Но Юля не боялась. Ее никогда не пугала скорость. Вот глубина и темнота пугали, а скорость – нет. Макс сбросил скорость лишь на подступах к городу. Да не городу, а маленькому сонному городишку, который сначала сошел бы за большую деревню, но постепенно преобразился, выдвинул на передовую уже не вросшие в землю деревянные халупы, а аккуратные двухэтажные домики из красного кирпича. Это была старая типовая застройка с палисадниками, с великами и детскими колясками на подъездных дорожках. Подумалось вдруг, что вот в таком домике, утопающем в кустах сирени и жасмина, у нее бы, наверное, получилось начать жить заново. Но байк Макса промчался мимо. Он черной стрелой пересек городскую площадь с комплексом трех– и двухэтажных административных зданий и снова ворвался в сонную тишину пригорода. Сначала пригорода, а потом, кажется, и загорода. Здесь деревянные домики больше не лепились друг к другу, как ласточкины гнезда, здесь появился простор и размах. А еще поросшие лесом холмы и овраги. Красиво. Если бы Юля умела писать картины, она бы писала пейзажи. Вот прямо тут и писала бы…

Этот дом был самым крайним. И не поймешь, находится ли он все еще на окраине городского парка или вокруг уже настоящий лес. Этот дом был старым. Новой в нем казалась лишь черепичная крыша. А все остальное… Все остальное следовало изучить повнимательнее.

– Приехали.

Макс заглушил мотор, пока Юля возилась со своим рюкзаком, распахнул скрипучую калитку, закатил мотоцикл во двор.

Наверное, когда-то очень давно это место можно было считать двором, а сейчас оно поросло бурьяном высотой в Юлин рост, в зарослях которого была протоптана или вырублена мачете тропинка к покосившемуся, обшарпанному крыльцу. На крыльцо Макс ступил без страха, сунул ключ в замочную скважину дубовой двери. Дверь тоже была старой, но прослужить могла еще не один десяток лет. А вот окна, затянутые паутиной, давно не мытые, в растрескавшихся деревянных рамах, заменить стоило бы еще в прошлом веке. Окна заменить, дом снести… Этот дом, родовое гнездо, казался умершим много лет назад. Не дом, а труп, который бросили догнивать на краю оврага, а он все никак не мог разложиться, все никак не исчезнет с лица земли.

Откуда взялось это ощущение, Юля не знала. Наверное, из-за усталости. А еще из-за обманутых ожиданий. Что ни говори, а домик из красного кирпича казался ей куда предпочтительнее. Даже собственная квартира представлялась ей теперь не такой мрачной.

– Всего год. – Макс толкнул дверь, и та со скрипом распахнулась. – Всего год, и ты свободна, как ветер!

– Это твой дом? – спросила она в его обтянутую кожаной курткой спину. И спина эта вдруг замерла, напряглась.

– Это наш дом, – ответил он, но не сразу, а после недолгой паузы. – Входи!

Внутри пахло пылью и сухими травами. Как на сеновале. Юля никогда не бывала на сеновале, но отчего-то была уверена, что пахнет там именно так. Внутри если кто-то и убирался, то уборка эта являлась лишь формальной. Здесь были точно такие же протоптанные в пыли тропинки. Одна на кухню, вторая в гостиную, третья, надо думать, в туалет и кладовую, четвертая к лестнице на второй этаж.

– Твоя комната наверху. – Макс снял куртку, повесил ее на вешалку из оленьих рогов, добавил: – Извини за беспорядок, не успел прибраться.

Не успел прибраться и не успел сделать ремонт. Даже минимальный, косметический. Успел лишь заключить эту странную сделку. Но дороги назад все равно уже нет, есть дорога вперед, вот к этой дубовой лестнице.

На втором этаже оказалось три двери. Юля обернулась.

– Которая моя?

– Выбирай. – Макс пожал плечами. Ее уже начинала раздражать эта его манера.

– Тогда эта. – Юля, не глядя, толкнула левую дверь.

Комната была просторной и светлой. Свет лился через большое окно, которое тоже требовалось обязательно помыть. Сейчас окно было распахнуто настежь, и в комнате вкусно пахло лесом. Обстановка была скромной, почти спартанской: кровать, прикроватная тумбочка, шкаф, письменный стол и два стула. На полу – коврик, некогда яркий, а теперь выцветший, с едва различимым рисунком.

– Мебель можно поменять. – Макс стоял, привалившись плечом к дверному косяку. В эту комнату он тоже не хотел заходить. Так же, как и в Юлину городскую. – Постельное белье и прочую дребедень я купил. Все в кладовке на первом этаже. Продукты в холодильнике на кухне. Я не знаю, что ты любишь, поэтому накупил всего разного. Газ в доме из газового баллона, я покажу тебе, как им пользоваться.

– Ванна и туалет? – С запоздалым отчаянием вдруг подумалось, что и удобства могут запросто оказаться на дворе, где-нибудь за сараем или за кустами лопухов.

– На первом этаже. В техническом помещении есть бойлер. Я покажу…

– …как им пользоваться. Я поняла.

– Это хорошо, что ты такая понятливая. – Он не улыбался, он смотрел на нее, не мигая. И во взгляде синих глаз Юле чудилась решимость пополам с жалостью. На что он решился? Кого жалеет? – Тогда я пошел. Ключ – на гвоздике в прихожей. На ночь дверь лучше запереть, места тут глухие. И одна по оврагам не гуляй. Завтра приеду, проведу для тебя экскурсию.

– Подожди! – Она схватила Макса за руку. – Что значит «я пошел»?! Куда ты пошел?

– У меня дела. – Он уже не смотрел на нее, он рассеянно рассматривал ее новую комнату. – Я же обещал тебе полную самостоятельность и автономность. Теперь это твой дом. Хочешь – на год, а хочешь – навсегда. Я оформлю дарственную.

– Мне не нужен этот дом!

– Сожалею, но другого у меня для тебя нет. – Макс медленно, один за другим, разжал ее пальцы. – Но у тебя по-прежнему остается выбор. Детский дом. А если решишь остаться, я сделаю все, что должен сделать опекун. Еда, одежда, деньги на карманные расходы. Кстати, о деньгах… – Он порылся в кармане штанов, сунул в Юлину руку несколько тысячных купюр. – Вот. Не трать все сразу. Это тебе на первое время.

– А школа? В этом медвежьем углу вообще есть школа? Или ты не в курсе, что мне нужно еще год учиться?

– Школа есть, и очень даже неплохая. Здесь неподалеку закрытый НИИ, под нужды его сотрудников в восьмидесятых выстроили целую улицу. И инфраструктуру выстроили тоже. К тому же места здесь красивые, народ из области покупает участки под застройку на берегу водохранилища. Я тебе как-нибудь покажу наше водохранилище.

– Если я решу остаться.

– Если ты решишь остаться. А пока у тебя есть номер моего мобильного. Я всегда на связи. Будут какие-то проблемы, звони.

Он не стал дожидаться ни ответа, ни возражений, ни возмущений, он сбежал по лестнице и хлопнул дверью. Вот так-то…

Юля в сердцах швырнула рюкзак на кровать, вышла из комнаты. Ее новая самостоятельная жизнь начиналась как-то странно. Пожалуй, она была слишком… самостоятельная. Но попробовать освоиться в новых реалиях все-таки стоило. А сначала хорошо бы поесть.

Макс не обманул. Огромный холодильник и в самом деле был забит продуктами и полуфабрикатами под завязку. А с газовым баллоном Юля разобралась сама. На кухне, такой же просторной и светлой, как и спальня, царил идеальный порядок. Чувствовалось, что ремонт тут сделали совсем недавно. Как и в туалете и ванной комнате. В гостиной, одна из стен которой была полностью занята под стеллаж с книгами, стоило бы прибраться и вытереть пыль. Но это чуть позже, сначала нужно поесть и составить план действий. Перекусила Юля за столом на кухне, а с чашкой кофе, той самой, маминой любимой, вышла на крыльцо, уселась на ступеньки, с тоской осмотрела территорию. С лопухами и прочей растительностью нужно было что-то делать. Возникла шальная мысль позвонить Максу и потребовать газонокосилку, но Юля от нее отказалась. Не сегодня. На сегодня у нее и так полно дел. И начать их нужно с обхода владений, вот с этого не пойми откуда взявшегося родового гнезда. И с разведки. Возможно, родовое гнездо стоит не на самом отшибе, как ей показалось, возможно, цивилизация где-то поблизости. Должна быть поблизости!

Она заперла на замок дом, включила в телефоне GPS-навигатор, сунула в карман джинсов ключи и часть оставленных дядюшкой денег, пошагала по узкой, но явно торной дороге прочь от родового гнезда, туда, где, по ее мнению, должен был находиться город…

Родовое гнездо и в самом деле находилось на отшибе, но уже метров через пятьсот-шестьсот Юля увидела еще один дом, потом другой. Вот эти дома с кондиционерами и спутниковыми тарелками были похожи на нормальные человеческие жилища. Вот они внушали надежду, что Макс не бросил ее одну-одинешеньку на краю света. И город, если верить навигатору, был близко, просто ехали они кружным путем, минуя овраги. А вот если прямиком по вот этой тропинке, то получится и быстрее, и удобнее.

В овраге было красиво и прохладно. Яркий свет послеполуденного солнца почти не добирался до его дна. И казалось, что там, внизу, какая-то другая, совершенно особенная жизнь. Ну, вроде подводной, которой не нужны ни яркие краски, ни громкие звуки. Даже запахи здесь оказались другими, приглушенными.

Вдруг захотелось вернуться, вынырнуть с овражного дна на поверхность. К черту короткий путь, когда есть кружной! Но возвращаться нужно было в гору, обратно по тропинке, а навигатор обещал скорый выход с другой стороны. Осталось совсем ничего. И вообще, она никогда не была трусихой. Черноглазые мамины портреты научили ее храбрости. Значит, вперед, вон в тот тоннель из зарослей орешника!

Юля старалась не бежать, но в мрачной тишине под плотными зелеными сводами не выдержала, ускорила шаг. Теперь она думала лишь о том, что скоро, очень скоро увидит свет в конце тоннеля, и все закончится.

Закончилось. Даже быстрее, чем думалось. Тропинка вынырнула из тоннеля и зазмеилась по широкой нерукотворной террасе, которую крепко-накрепко удерживали от осыпания корни вековых деревьев. И сами деревья казались надежными и незыблемыми. А экран мобильного подмигивал ободряюще – скоро, уже очень скоро!

И тут Юля оплошала. Или будет вернее сказать – оступилась? Оступилась на прелой прошлогодней листве и заскользила вниз, теперь уже на самое дно оврага. Она пыталась тормозить ногами и цепляться руками за корни, но получалось плохо. Словно бы кто-то набросил на нее невидимое лассо и тащил, тащил.

Падение смягчили листья. Много, очень много пахнущих сыростью и прелью листьев. Наверное, они скапливались здесь годами, если не десятилетиями, ждали своего звездного часа.

Дождались! Вот она – Юлия Чернова, путешественница, естествоиспытательница, дура семнадцати годков… Вот она с воплями и стонами барахтается в бездонной трясине из листьев, и трясина эта затягивает ее все глубже и глубже.

Стало страшно. Теперь уже на самом деле страшно, потому что Юля не чувствовала ногами дна, но зато чувствовала что-то другое. Прикосновения… словно десятки невидимых рук хватали ее за одежду. И шепот… Скорее всего, не шепот, а шорох листьев. А если вдруг шепот?..

Чтобы не чувствовать и не слышать, она заорала во весь голос. Заорала и заметалась в болоте из гнилых листьев. А потом рука нащупала корень. Или ветку. Плевать! Главное, что нащупала и уцепилась. Главное, что получилось выбраться и упереться ногами в земную твердь.

Юля упала спиной на ковер из листьев, не выпуская из руки корень или ветку. Просто так, на всякий случай. Дышать получалось с трудом, как будто горло и легкие были забиты прелой листвой. Зато небо высоко-высоко вверху казалось пронзительно-синим. Таким же синим, как глаза Макса. Все-таки Макс козел, мог бы предупредить, какие коварные здесь овраги.

Ничего-ничего! Она справилась сама! Вот сейчас отлежится, отдышится и точно справится. Если есть спуск, значит, должен быть и подъем. Она выберется на поверхность! Пусть ползком, пусть на карачках, цепляясь за корни и ветки… Корни и ветки, на них одних теперь у нее надежда. Получилось однажды, получится и впредь.

Поворачивать голову было больно, наверное, Юля ушиблась, когда летела вниз по склону оврага. И рукав худи порван, а из прорехи сочится кровь, марает красным и светлую ткань, и бурые листья, и обтянутую пергаментно-тонкой кожей руку. Не ее руку, а чужую…

Не корень… И не ветка… Рука…

Узкая ладошка, тонкие пальцы, розовый лак на обломанных ногтях, кожаные фенечки на запястье…

Захотелось закричать, забиться в истерике, но не получилось. Единственное, что у нее получилось, – это разжать онемевшие, окаменевшие пальцы, отпустить эту мертвую руку, самой отползти как можно дальше от неспокойного, вспучивающегося то горбами, то пузырями болота из листьев, зажать уши руками, чтобы не слышать шепот…

Как она выбиралась из оврага? Юля не помнила. Помнила лишь, как лихорадочно шарила в кармане худи в поисках телефона и наушников. Ей повезло – нашла. Нашла, сунула наушники в уши, врубила плеер на максимум… А потом ползла вверх, к пронзительно-синему небу. Ползла, цеплялась за корни и боялась, что корни вцепятся в нее. Потому что в этом мрачном лесу все было не таким, каким казалось на первый взгляд.

Казалось… Маме тоже много чего казалось. Еще до того, как она начала рисовать свои страшные черноглазые картины. А потом маме выставили диагноз «шизофрения»… Нет, на самом деле он был куда длиннее и куда запутаннее, но Юля запомнила только вот это слово, которое почти сразу же стало ассоциироваться у нее со словом «приговор». Приговор для мамы. Приговор для нее самой, потому что дурную наследственность никогда нельзя сбрасывать со счетов. Особенно если ты сначала проваливаешься в трясину из листьев, а потом тебя вытаскивает из нее мертвая девочка. Или не вытаскивает, а, наоборот, пытается утащить на дно?..

Не думать! Не думать и не вспоминать! Пока у нее есть одна-единственная задача – выбраться из оврага, выйти к людям. Обыкновенным живым людям.

Юля сорвалась в самый последний момент, когда была уже почти у цели. И упала бы, если бы кто-то не схватил ее сначала за шиворот, а потом и за руку. Схватил и потащил. Только не вниз, а наверх. Но она все равно закричала. Она орала, перекрикивая «Stone Sour» в своих наушниках, стараясь заглушить обнявший ее за плечи ужас.

А ужас продолжал обнимать. Сначала осторожно, потом все крепче. А потом и вовсе встряхнул с такой силой, что клацнули зубы, а наушники вылетели из ушей.

И сразу стало тихо-тихо, до звона. И темно, потому что Юля закрыла глаза. Все, в домике никого нет… Идите все лесом…

– …Ты чего орешь? – Ее по-прежнему трясли, как тряпичную куклу. – Глаза открой! Слышишь меня, горластая?

Открыла. Не хотела, но темнота – это тоже страшно. Темноты она боялась с детства.

Он был высокий, на голову выше ее. И держал крепко, и хмурил черные брови, почти такие же черные, как у Макса. Глаза у него тоже были черные, цыганские. А волосы каштановые, коротко стриженные, на загорелом лбу поблескивали капельки пота.

– Ну, успокоилась? – спросил он сердито.

Не успокоилась, но живой человек, пусть даже такой сердитый, всегда лучше мертвой девочки. Или нескольких мертвых девочек… Или галлюцинации… У мамы случались галлюцинации. Пришел и ее час?

– Все нормально. – Она смотрела на него снизу вверх, а хотелось уткнуться носом в вырез его черной футболки и затаиться. Вдруг получится переждать и приступ пройдет?

Приступ пройдет, а этот высокий, черноволосый, которому место не на задворках жизни, а где-нибудь в пафосном ночном клубе, покрутит пальцем у виска, скажет, что она чокнутая, и тоже пройдет мимо.

– Ты свалилась в овраг? – Он ощупывал ее совершенно бесцеремонно. Ну и пусть! Зато у него теплые руки. – Ничего себе не сломала?

– Нет.

– А кровь откуда? Покажи-ка.

А сейчас он тянул с нее порванную окровавленную худи, сначала тянул, потом осматривал то, что худи прикрывало. Осматривал и хмурился. Что ему так не понравилось? Ее раны или она сама? Юля бы поставила на второе. Она редко нравилась людям, считай, почти никогда не нравилась. Потому что у нее была дурная наследственность и отягощенный анамнез. Так однажды сказала соседка Любаша. Любаша работала медсестрой в поликлинике и знала толк в анамнезах.

Ну и пусть! Не о том сейчас нужно думать! Юля вырвалась, подбежала к краю оврага, вытянула шею, всматриваясь вниз.

– Куда?! – Он снова схватил ее. Сначала за ворот майки, потом за руку. Ворот затрещал и пополз, а руке просто стало больно. А будет еще больнее, когда она скажет ему, что видела на дне.

– Там мертвая девочка. – Она старалась, чтобы голос звучал ровно, чтобы ничто не выдавало ее отягощенный анамнез.

– Где? В овраге? – Пока еще он смотрел на нее как на нормальную. Пока…

– Да, в овраге. Возможно, она там не одна… мертвая.

– То есть там несколько мертвых девочек? – А вот сейчас он усмехнется с жалостью. Это в лучшем случае. А в худшем обзовет ее чокнутой.

– Да. В куче листьев. – Хотелось добавить, что на самом деле это никакая не куча, а настоящая трясина, но Юля не стала. Постепенно, капля за каплей, к ней возвращалось здравомыслие.

– Я ничего не вижу. – Теперь уже он стоял на краю и тянул шею.

– Я сейчас тоже ничего не вижу. – Не видит и не слышит. А это уже счастье. – Только не спускайся туда, это опасно. – Она должна предупредить. Если придется, даже про трясину из листьев рассказать. И плевать на анамнез!

Он посмотрел на нее с сомнением, а потом принялся рыться в рюкзаке.

– Не бойся, – сказал, доставая из рюкзака моток веревки. Крепкой такой веревки, по типу альпинистской. – Я не свалюсь.

С веревкой он управился быстро, обмотал ее вокруг дерева, проверил крепление.

– Жди здесь, – сказал и соскользнул вниз.

Он соскользнул, а она осталась ждать. Ждала долго, наверное около получаса. Вот сейчас он выберется из оврага и скажет, что она идиотка…

Выбрался. Молча выбрался, молча сел рядом, снова принялся шарить в рюкзаке, потом спросил:

– Как тебя зовут?

– Юля. Меня зовут Юля.

– Я Павел. – Он шумно выдохнул, словно бы тоже наглотался прелой листвы и не мог полноценно дышать.

– Что там? – решилась она наконец.

Он долго молчал, а перед тем как ответить, зачем-то убрал с ее лица прядь волос, бережно, как когда-то в детстве мама, заправил за ухо.

– Ты только не бойся, – сказал очень тихо и очень серьезно. – Там действительно… тела.

– Тела?.. – Вдруг стало холодно, так холодно, что заклацали зубы. И Павел вытащил из своего бездонного рюкзака олимпийку, набросил ей на плечи. – Сколько?

– Я не считал. – Он не смотрел в ее сторону, он набирал номер в своем мобильнике…

* * *

Носиться на велике по склонам здешних оврагов было опасно, но интересно. Куда интереснее, чем по городу. Обычно Павел надевал наушники и врубал в телефоне музыку, но сегодня не врубил. Забыл. Оттого, наверное, и услышал этот отчаянный крик. А ведь мог промчаться мимо, остаться в стороне. Но он успел в самый последний момент подхватить ту, что выбиралась из оврага. Подхватить и оттянуть подальше от края.

Она была мелкая. Не в смысле возраста, а в смысле роста и телосложения. Бледнолицая, перепачканная в грязи и крови, в порванной одежде, с крепко-крепко зажмуренными глазами и наушниками в ушах. Наушники пришлось выдернуть, а девчонку встряхнуть, чтобы пришла в себя. Сначала встряхнул, а потом запоздало подумал, что зря. У нее могут быть раны или переломы.

Переломов не оказалось. Он, конечно, не великий спец, но ведь стоит она на своих ногах, и руками машет вполне активно, и глазами хлопает. А глаза красивые – синие, с темным ободком, словно отфотошопленные. Глаза красивые, а взгляд такой, словно там, на дне оврага, она увидела привидение.

Вот только не привидение…

Почему он ей поверил? Павел и сам не знал. Захотелось приключений? Может, и захотелось. Да и не верил он! До тех пор не верил, пока не спустился в овраг, пока не увидел сначала руку, а потом истерзанную спину с крыльями…

В тот момент он тоже почти поверил в привидения. Или в ангелов. Мертвых ангелов. Вот только эта лежащая лицом вниз девушка не была ангелом, и крылья ее оказались ненастоящими. Проволока… Тонкая, почти изящная работа. И налипшие на нее листья, словно перья…

Убраться бы отсюда как можно быстрее! Потому что тут, на дне мира, дышать вдруг стало тяжело, словно воздух здесь был разреженный, как в горах. Но Павел не убрался. Он, идиот такой, ткнул подобранной веткой в ворох прелой листвы. И ветка за что-то зацепилась. Он потянул и вытянул… Еще одно проволочное крыло. Уже не такое блестящее, тронутое ржавчиной, но все равно красивое. Было бы красивым, если бы он не знал, к чему оно крепится.

А ноги вдруг потеряли опору и заскользили вниз, прямо туда, к мертвым ангелам. И если бы не страховочная веревка, он бы, наверное, запаниковал, как та синеглазая девчонка, что осталась ждать наверху. Ему тоже нужно наверх, потому что в легких совсем не осталось воздуха.

Полицию они ждали полчаса. Сидели, прижавшись друг к другу плечами, слушали музыку, каждый в своих наушниках. Разговаривать не получалось, все разговоры неминуемо свелись бы к тому, что они нашли на дне оврага.

Сначала им не поверили, но проверить все равно решили. В овраг спустилось сразу несколько человек. Спустились и увидели всё собственными глазами. А дальше все резко ускорилось. Их с Юлькой допрашивали сначала вместе, потом по отдельности. Потом в овраге появилось еще больше людей в форме: полицейские, спасатели, криминалисты. Их было так много, что широкая терраса неожиданно показалась узкой, как горная тропа. И про них с Юлькой все словно бы забыли, не до них стало.

Начало смеркаться, и на дне оврага зажглись мощные переносные фонари. Сюда, в овраг, уже стекались любопытные. Слухи и сплетни в маленьком городке разлетаются быстро. Слухи разлетаются, любопытные слетаются. Один вон рвется. Дикий какой-то, расхристанный, в байкерской экипировке. А Юлька вдруг сжалась, попыталась спрятаться Павлу за спину.

– Кто это? – спросил он вполголоса.

– Это Макс. Мой… дядюшка.

На доброго дядюшку байкер ну никак не походил. Да и рвался он не к любимой племяннице, а к краю оврага. Отшвырнул сначала одного полицейского, потом другого, ломанулся вниз. Без всякой страховки ломанулся.

Испуганно вскрикнула Юлька, прижалась лбом к Пашиному плечу, затаилась. А он таиться не стал, шагнул к краю террасы. Сейчас, когда остальным не до них, можно и рискнуть. Да и что это за риск?

Со дна оврага доносились крики и ругань. Кто-то матерился, кто-то вызывал кого-то по рации, а кто-то кричал. Это был такой отчаянный крик, от которого закладывало уши и останавливалось сердце. Кричал тот самый байкер, дядюшка Макс. И как-то сразу стало понятно, что среди мертвых ангелов с проволочными крыльями он нашел своего…

Он нашел, а девчонка с синими глазами еще только готовилась найти…

Павел успел в самый последний момент ухватить ее за руку, оттащить от обрыва. Она бы шагнула в пустоту вслед за этим своим байкером. Павел тащил, а она вырывалась, остервенело и отчаянно, но молча, ни звука не проронила. И сила в ней была неожиданная для такой тщедушной комплекции. И глаза… больше не синие, почти черные из-за огромных, на всю радужку, зрачков. А в зрачках этих всего на мгновение Павлу почудились крылья, проволочные крылья с листьями вместо перьев.

– Эй! – Сейчас он испугался едва ли не сильнее, чем тогда на дне оврага. – Эй, в себя приди, ненормальная! Куда ты смотришь? На меня смотри!

Не смотрела, бормотала что-то себе под нос, вырывалась. Пришлось ударить. Легонько, по щеке. Ну не знал он, как еще можно остановить эту тихую, а оттого особенно пугающую истерику!

Наверное, у него получилось, потому что она перестала вырываться и взгляд ее сделался осмысленным. Ну, почти…

– Семеро, – сказала она шепотом и всхлипнула.

– Что – семеро? – Заговорила – уже хорошо. Понять бы еще, о чем она.

Вот только до разъяснений девчонка не снизошла, молча высвободилась из его совсем не дружеских объятий. Из объятий высвободилась, но за руку он ее все равно взял очень крепко.

– Давай без глупостей. – Он злился. Злиться было проще всего. Гораздо проще, чем слышать этот вот животный почти крик.

– Эй, молодежь, у вас все в порядке? – К ним подошел человек в штатском, но с военной выправкой, внимательно посмотрел сначала на Павла, потом на Юльку.

– В порядке. – Юлька снова затаилась. Ну и хорошо. – Что это с ним? – Павел кивнул в сторону оврага.

– Невеста у него пропала полгода назад. – Человек в штатском закурил. – Полгода назад пропала, а сейчас вот, похоже, нашлась… – Он глубоко затянулся, а потом сказал с досадой: – Как же мы такое пропустили-то, а?

В кармане его пиджака запиликал мобильный, и мужчина отошел в сторону, не выпуская из зубов сигарету, принялся что-то тихо и зло говорить в трубку. Павел расслышал не все, но многое.

– …Пока семь тел. Да что я тебе, Миша, сейчас без детального осмотра могу сказать про временные рамки? Широкие временные рамки! Широчайшие! Останки есть уже скелетированные… Серийник… Да, в нашем тихом омуте… Все, не могу говорить, перезвоню!

– Откуда ты знала? – Павел дернул застывшую Юльку за руку. – Про семь тел.

– Я не знала. – Она глянула на него с удивлением. Искренним таким удивлением.

– А про невесту дядюшкину знала?

– Я и про дядюшку-то узнала только месяц назад. – Она высвободила свою руку. – Представляешь?

Он не представлял. Собственного дядюшку, Павла-старшего, он знал с рождения. Знал, навещал, иногда, вот как сейчас, останавливался погостить на пару недель. У Павла-старшего был свой бизнес – турбаза на берегу водохранилища. На турбазу из года в год приезжали только завсегдатаи: любители рыбалки, охоты и турпоходов. Уже и не клиенты даже, а почти друзья. Вот и Павел приехал, проветрить мозги после успешного, но тяжкого поступления в институт. Проветрил…

– …Да там яма внизу оказалась три на три метра. – А это уже спасатели. Тоже курят, тоже нервничают. – Деревья, вишь, какие? Листвы полно! Слоеный пирог… Листики… девочки… листики… Если бы та малая в овраг не свалилась, и не нашли бы никогда. Кто ж думал, что там такое?..

Малая – это Юлька. Ведь и в самом деле малая. Сколько ей? Лет пятнадцать-шестнадцать?

– …А парнишу того пришлось силой урезонивать. И как только узнал?

Сейчас они про Макса, Юлькиного дядюшку. Урезонили. Прекратились крики.

– Жалко парня. У меня это все до сих пор перед глазами… Крылья… не влезали в мешки крылья… Как они их будут транспортировать – девочек этих несчастных?.. Ох, и ночка выдастся…

Девочек транспортировать. Одну девочку точно нужно транспортировать отсюда как можно быстрее и как можно дальше. Пока она умом не тронулась.

– Пойдем. – Павел потянул Юльку к своему велику.

– Куда?

– Отсюда пойдем. Провожу тебя до дома.

Она не стала упираться, молча побрела следом сначала по террасе, потом сквозь темный тоннель из кустов лещины. Из оврага они выбрались уже в темноте.

– Где твой дом?

– Там. – Она неопределенно махнула рукой. Ну, хотя бы направление указала.

Указать-то указала, вот только вела его куда-то не туда. Они пересекли улицу, которую лет пять назад облюбовали дачники из области, миновали дом Павла-старшего. Окна его были темны, значит, дядя уже уехал на базу. Летом он предпочитал жить на базе, а его городской дом был в полном распоряжении Павла. Такой у них был секрет. Если бы мама Павла-младшего и соответственно сестра Павла-старшего узнала, что ее единственный, уже почти совершеннолетний, но все равно нуждающийся в постоянном присмотре сын ночует один, не сносить бы им обоим головы. Но мама не знала, а они не рассказывали. Обычная мужская солидарность.

– Куда дальше? – Подумалось, что Юлька из-за пережитого стресса заблудилась и сейчас им придется идти в обратную сторону.

– Туда. – Она снова махнула рукой.

– Там никто не живет.

– Там я живу.

Он не стал спорить. Ладно, ему не сложно прогуляться, пусть она своими собственными глазами убедится, что жилых домов дальше нет…

– Вот. – Она остановилась возле покосившейся железной калитки, принялась возиться в рюкзаке.

– Что – вот? – Этот дом знали все в городе. Дом с историей. Дом с дурной репутацией.

Павел не верил в репутацию и в сплетни, верил он своим собственным глазам: много лет этот старый дом стоял заброшенный, с заколоченными окнами. И местные старались обходить его стороной. Местные старались обходить, а Юлька собиралась в нем жить.

– Вот здесь я живу. – Она достала ключи, отперла калитку. Та противно заскрипела.

– Давно?

Можно было распрощаться прямо тут, у калитки, но ему стало интересно посмотреть на городскую легенду вблизи. А если получится, то и изнутри. Сколько раз в детстве он с друзьями пытался в него забраться? Со счета сбиться можно. Но вот все никак не получалось. Слишком крепкие ставни, слишком надежные замки. Да и страшно. Это в далеком детстве страшно, а теперь очень даже интересно.

– С сегодняшнего дня.

– А внутри ты уже была?

Прежде чем ответить, она посмотрела на него долгим, растерянным каким-то взглядом, а потом спросила:

– Может, зайдешь? – спросила и тут же смутилась. – В том смысле, что я бы могла угостить тебя кофе. Тут хороший кофе. Я знаю. Но если ты не хочешь…

– Я хочу. – Ему ведь интересно. И девочка эта синеглазая интересна, и дом этот с историей.

А она вздохнула с облегчением. Боялась, что он откажется? Или просто боялась?

Путь к крыльцу пришлось подсвечивать фонариком. Путь этот казался тернистым из-за непролазных зарослей бурьяна. Зато внутри дом выглядел вполне жилым. По крайней мере, кухня. Дальше кухни Юлька его не пригласила.

– Я тут еще не прибралась. И ремонт, похоже, сделан только на первом этаже. Если тебе нужно помыть руки, то ванная там.

Ему бы хотелось не только помыть руки, а вымыться самому. Смыть с себя это липкое, точно паутина, чувство, которое осело на нем после оврага. Ей, наверное, тоже. Ей даже больше, потому что вся она была перепачкана в крови и грязи.

– Иди первая. Покажи, где кофе, я сам.

– Спасибо, я быстро!

Она и в самом деле управилась быстро. Павел только-только успел снять джезву с огня. В чистой одежде, с мокрыми волосами Юля казалась взрослее. Взрослее, но не увереннее. Она боялась. Очевидно, она до сих пор боялась, и Павел ее понимал.

– Он, наверное, придет еще не скоро? Твой дядя.

– Не знаю. – Она накрывала на стол, нарезала бутерброды. – Наверное.

– А еще кто-нибудь тут с тобой живет?

– Нет.

Это было неправильно. Одно дело он – взрослый и самостоятельный. И другое дело она – беспомощная девчонка. Позвать к себе? Павел-старший, даже если узнает, скорее всего, промолчит. Дело молодое, кровь горячая. А что скажет она? Что подумает? Или рассказать, что это за дом, чей это дом?

Он не сделал ни того ни другого. Единственное, на что его хватило, – это оставить ей номер своего мобильного. Просто так, на всякий случай. И кофе они пили в полном молчании, и прощались так, словно и не провели полдня в оврагах.

Она проводила его до калитки, замерла в нерешительности, будто боялась возвращаться в дом.

– Звони, если вдруг тебе что-нибудь понадобится.

– В любое время дня и ночи. – Она усмехнулась.

– Да, в любое время дня и ночи. И запрись.

– Всенепременно.

Вот так они и расстались.

Вот так они и расстались… Нет, Юля не надеялась, что Павел пригласит ее к себе или изъявит желание переночевать у нее. Просто так, по-дружески. Или надеялась? Ей было страшно. До мурашек, до дрожи в коленках, до икоты. Страшно оставаться одной в этом гулком нежилом доме. Страшно вспоминать то, что случилось в овраге. Если бы он позвал, она бы согласилась. И плевать на условности и девичью гордость. Когда так страшно, уже не до гордости и не до условностей.

Но ведь есть еще Макс… Он ведь вернется? После опознания, или что с ним там делают в полиции, он должен вернуться домой. К ней, своей племяннице. Черт побери, он ее опекун! Он обязан о ней заботиться!

Телефон Макса был вне зоны действия сети. Приплыли…

Ничего-ничего! Она и не такое переживала. И в их с мамой квартиру научилась заходить почти без страха. И даже принимать душ в той самой ванной, в которой…

Нет! Она не станет об этом думать! И о мертвых ангелах с проволочными крыльями она думать тоже не станет! И с домом она как-нибудь договорится! Если уж так получилось, что это ее родовое гнездо! А пока она включит погромче музыку. Только не в наушниках, а так, чтобы на весь дом, чтобы соседи услышали. Вот только не услышат, потому что нет тут поблизости никаких соседей. И Макса тоже нет…

Дому не нравилась громкая музыка, он стонал и вздыхал, он катал под своими сводами настырное эхо, которое искажало звук. А потом дом вырубил электричество, наверное, специально, чтобы Юля наконец угомонилась.

Испугалась ли она сильнее, чем боялась до этого? А пожалуй, нет! Что-то перегорело у нее внутри, выгорели какие– то важные предохранители. Она просто вцепилась в край стола, за которым сидела, затаилась, прислушалась к сердитому дыханию дома.

– Я все поняла, – сказала шепотом. – Я больше не буду шуметь.

Шизофрения… Отягощенный семейный анамнез… А иначе чем объяснить эту ее попытку поговорить с неодушевленным объектом? Или одушевленным?

Дом ее услышал, тяжело вздохнул и сжалился: мигнули и загорелись все лампочки. Даже те, которые Юля не включала. Можно ли было считать это знаком доброй воли? Юля решила, что да. А стереосистема так и не включилась. Наверное, в наказание.

На второй этаж она поднималась на цыпочках, боялась потревожить дом. И свет на первом этаже оставила включенным. Даже в кладовке, где взяла упаковку нового постельного белья. В ее комнате уже горел ночник. Уютно горел, успокаивающе. И из приоткрытого окна тянуло ночной свежестью, слышался стрекот цикад. Цикады нравились дому куда больше, чем «Stone sour». Юля перестелила кровать, еще раз попробовала набрать Макса. Аппарат абонента выключен… Будь он неладен.

Ничего, ей не впервой ночевать одной. Как-нибудь…

На свою кровать Юля упала с разбегу, как когда-то давно в далеком детстве. Рухнула на спину, уткнулась затылком в подушку и застыла…

В потолке, прямо над кроватью зияла черная дыра. Будто бы кто-то прорубил ее топором. Прорубил небрежно, второпях. И вот она зияла незаживающей раной, словно бы дому сделали трепанацию.

А там, наверху, было так темно, что темноту эту можно было резать ножницами, как черную бархатную бумагу. А там, наверху, кто-то ходил… Поначалу это были тяжелые, шаркающие шаги, потом легкие, почти невесомые. Или это ее собственные? Она старалась красться к двери бесшумно, но все таки… Сначала дверь, потом вниз по лестнице, потом вон из дома и этого поганого города навсегда!

Дверь оказалась заперта… Юля дергала за тяжелую латунную ручку, пинала дверь, выла от ужаса. Силы закончились, когда кулаки были разбиты в кровь, а ногти обломаны. Им на смену пришла обреченность и апатия. Наверное, снова сработали предохранители. Или просто пришло время взглянуть в глаза своей болезни. В черные страшные глаза, такие же, как на маминых картинах.

Она взглянула. Подняла лицо к черному пролому в потолке.

Рыжий лист медленно планировал в застывшем воздухе, а на кровати, той самой, на которой Юля собиралась провести ночь, уже лежала целая куча прелых листьев. Словно бы кто-то прихватил их из оврага, а сейчас швырял горстями вниз. Кто швырял? А что, если все это и игры с электричеством, и запертая дверь, и листья – чей-то злой розыгрыш?! Что, если она не одна в этом доме? Может так статься, что кто-то – какая-то бездушная сволочь! – затаился на чердаке и сейчас следит за ней из темноты, насмехается?!

– Всё! Я вас раскусила! – Она очень старалась, чтобы голос не дрожал. Бездушная сволочь всяко лучше шизофрении и галлюцинаций. Со сволочью она как-нибудь разберется. – Это не смешно! Слышите вы там?!

Или это Макс, ее чокнутый дядюшка? Может ли и у него быть отягощенная наследственность?

– Макс?! Макс, это ты? Ну, выходи уже! Хватит! – А голос все-таки сорвался. И не на крик, а на истеричный визг. – Покажись!!!

Показалось…

Она не сразу поняла, что это такое. Или поняла, но просто не поверила своим глазам?

Крыло из проволоки… Каждое перышко – как произведение искусства… Сначала одно крыло, потом другое… А потом в края пролома вцепились девичьи руки. Серая кожа, тонкие пальцы с покрытыми розовым лаком ногтями, кожаные фенечки, слишком свободные для этого тонкого, почти детского запястья. Заскрежетало… Неживым по неживому. Ногтями по дереву… И по Юлиным нервам. И по барабанным перепонкам…

Зажмуриться, ничего не видеть, ничего не слышать! Розыгрыш! И там – в овраге! И тут – в доме!

– Не прячься… – Шепот-шорох, как мертвые листья. – Открой глаза и посмотри… – И дзинь-дзинь одним проволочным перышком о другое. Неживым по неживому… И легкие шаги. Теперь уже не над головой, а совсем близко. – Вот какими бывают ангелы. Посмотри!!! – И крик такой, что хочется умереть. Или открыть глаза и посмотреть…

– …Не готова она еще. Уйди. Сгинь, пока клюкой не огрела! – А это уже другой голос – злой и дребезжащий. И шаги тяжелые, шаркающие. – Вот ты, значит, какая, младшенькая. – А по босым ногам – стылая поземка, и на ресницах иней. – Эх, родилась бы ты пораньше, не пришлось бы мне такие муки терпеть. И сейчас не пришлось бы возвращаться. Думаешь, охота мне все это вспоминать? Вторым разом переживать, думаешь, охота?

И ей неохота. Ей бы забиться куда-нибудь. Ей бы до утра только дожить, а там уж все… никто ее в этом клятом доме не удержит.

– Доживешь. Если меня слушаться станешь, еще и внуков понянчишь. Давай-ка, открывай глаза, младшенькая! Времени у меня чуть, а сделать нам с тобой еще много чего надо! Не боись. Тебе меня бояться не надо. Другие меня пусть боятся.

…А она не готова! Ни глаза открыть, ни поверить в происходящее! Ни к чему она не готова. Ей бы умереть от страха. Или вот… завизжать.

И она завизжала! Громко и отчаянно, до хрипоты в рвущихся от напряжения голосовых связках. И уши зажала ладонями, чтобы самой ничего не слышать. Она визжала, а мир вокруг менялся, убирал опоры и стены, рушился и тянул ее за собой в образовавшийся за спиной пролом. Больно. Снова больно спине и затылку. И гулко в голове, и пусто. А мир опять изменился, сжалился. Мир пытался поставить ее на ноги и зачем-то бил по щекам…

– …Малая! Эй, малая! Да что с тобой такое?! – Мир разговаривал с ней голосом Макса, злым, несчастным и утратившим надежду. – Открой глаза, малая!

Который раз за этот страшный день ей велят открыть глаза? И трясут за плечи. И бьют по лицу.

– Малая!!! Приди в себя!

Пришла. И даже глаза открыла.

Он стоял перед ней на коленях в проеме распахнутой настежь двери. На него было больно смотреть, но лучше уж на него, чем на тех… других.

– Ты вернулся. – Она попыталась сесть, а Макс даже не шелохнулся, чтобы ей помочь. Вместо этого он сел рядом, прямо на пороге ее комнаты.

– Ты чего орала? – спросил голосом смертельно уставшего человека.

– А ты чего не брал трубку? – хотелось крикнуть, но не вышло, голосовые связки больше ее не слушались.

– Телефон разрядился. – Макс привалился спиной к дверному косяку, сжал виски руками. – А я не заметил. Мне не до того было, малая. Понимаешь?

Она не понимала, но все равно молча кивнула.

– Ее там нет… – Он говорил едва слышно и дышал со свистом. – Я прорвался. Я их всех видел. Ее там нет…

– Твоей девушки?

– Да. Я думал, она там, в той яме с листьями. А ее там нет, там другие – не она.

– А у меня шизофрения. – Ему, этому потерянному и испуганному Максу, можно сказать правду. Отчего-то Юля была уверена, что он не удивится и не осудит. – И галлюцинации… Слуховые и зрительные… Представляешь? У мамы были, а теперь вот и у меня…

Она встала на четвереньки и так же, на четвереньках, как неразумное дитя, переползла через порог комнаты. Чтобы посмотреть. Чтобы еще раз убедиться.

Листьев не было! Ни одного чертова листочка! А пролом в потолке остался. Ну, хоть что-то неизменное в ее сюрриалистичном мире.

– Ты его тоже видишь? – Она посмотрела на Макса. – Пролом в потолке?

Он кивнул. Он больше не сжимал виски руками, и взгляд его сделался осмысленным и цепким.

– А что ты еще видишь?

– А что я должен видеть?

– Листья…

– Листья?..

– Сухие листья, как там, в овраге. Видишь?

– Нет.

– Я тоже не вижу, а они тут были. И девушка…

Он тяжело вздохнул, резко встал на ноги, подхватил Юлю за подмышки, как маленькую, потянул вверх.

– Пойдем. Нужно поговорить.

Говорили на кухне. Кухня казалась самым нормальным и самым безопасным местом в этом страшном доме.

– Куришь? – Макс положил на стол пачку сигарет.

Вообще-то, Юля не курила, но сейчас вот… захотелось. Только руки дрожали так сильно, что никак не получалось прикурить. Макс прикурил сам, сразу две сигареты: одну себе, вторую ей.

– Что ты видела? – спросил, усаживаясь напротив. – Кроме листьев, которых нет? Что за девушка?

– С крыльями. С проволочными крыльями, как у тех… в овраге. – Макс казался таким же сумасшедшим, как и она сама. Ему можно рассказать правду. Вдвоем слетать с катушек не так страшно.

– Как она выглядела, эта девушка? – Он подался вперед, едва не выронил сигарету.

– Я не знаю. Я видела только крылья и руки. Она была там, на чердаке. Она пыталась спуститься ко мне, а я испугалась.

– Испугалась, и что?..

– И закрыла глаза.

– И не посмотрела? Не попыталась с ней поговорить?! – Он вдруг рубанул кулаком по столу. Юля вздрогнула.

– С галлюцинацией? – спросила шепотом. – Ты привез меня в этот чертов город, бросил одну в этом чертовом доме и сейчас спрашиваешь, почему я такая необщительная? Почему не пожелала поболтать?!

– С кем? Ну, скажи, с кем ты не пожелала поговорить?

– С призраком…

Ничего такого она сказать не хотела, потому что призраки – это еще страшнее, чем шизофрения. Но вот как-то так получилось. Она сказала, а Макс не удивился. Он погасил недокуренную сигарету, крепко, до боли, сжал Юлину руку, сказал с мольбой в голосе:

– Я прошу тебя, малая, я очень тебя прошу! Если она придет к тебе в следующий раз, открой глаза, спроси, что она хочет. Спроси, где она…

– Она в морге, Макс. – Ей вдруг стало его жалко. Еще больше жалко, чем саму себя. – Это та девочка, которую я нашла в овраге. Понимаешь? Ко мне приходила мертвая девочка. Но мы ведь понимаем, что такое невозможно. Нет никаких призраков, есть галлюцинации. Так что мне спросить у галлюцинации в следующий раз, до того, как я сама умру от разрыва сердца?

– Я бы сам… – Он больше не сжимал, он гладил ее руку. Рассеянно и неспешно, как гладят подвернувшуюся под ладонь кошку. – Честное слово, я пытался! Думаешь, мне хотелось втягивать во все это тебя?

– Во что втягивать?

– Если бы у меня получилось, тебе не пришлось бы переживать вот это все. – Он ее не слышал, ее несчастный сумасшедший дядюшка Макс. – Но генетическую программу не сломать. Или что там отвечает за вот это все?! – Он обвел растерянным взглядом кухню. – Я с детства ничего не чувствовал и не видел. Линка, твоя мама, видела, а я – ни хрена! Сказать по правде, я вообще считал, что она чокнутая, как наша бабка. А потом она сбежала. Представляешь? Оставила меня, девятилетнего пацана, в этом доме одного. Если бы старуха не окочурилась, я бы, наверное, сошел с ума еще тогда, в детстве. Я как в паутине здесь барахтался. Но она окочурилась, а меня отдали в детдом.

– Какая старуха?

– Моя бабка. Когда Линка сбежала, она очень разозлилась. Да что там разозлилась?! Она в ярость пришла. Тут такое творилось. Тут мебель летала сама по себе…

– И свет сам по себе включался-выключался…

– И свет. – Он посмотрел на нее требовательно. – Уже было такое?

– Сегодня. – Что это? Коллективная семейная галлюцинация?

Макс удовлетворенно кивнул.

– Я тогда счастлив был, что меня забрали. Веришь, в детском доме мне было зашибись! Там мебель не летала. – Он горько усмехнулся. – Кто ж думал, что придет время и я захочу вот это все! – Он снова обвел взглядом кухню. – Захочу взять. Вот только проблемка, малая! Фишки эти передаются исключительно по женской линии. От самой старшей к самой младшей. Линка была самой младшей, но не захотела такого-то счастья, сбежала. Она сбежала, а старуха умерла. А потом и Линка умерла. Мне когда сообщили, я даже не удивился, она с детства тяжело все это переносила, отвергала. А я обижен на нее был. Тоже с детства. За то, что сбежала, бросила меня здесь одного, не позвонила, не навестила. И тебя бы я не забрал, малая, ты уж не обессудь. – Макс встал, вытащил из шкафчика початую бутылку виски, плеснул себе на дно бокала, выпил одним махом. – На тебя моя обида автоматом перешла.

– Зачем тогда опекунство оформил? – А вот ей не было обидно. Как можно обижаться на чужого человека?

– Зачем? – Он глянул на нее сквозь граненое стекло бокала. – А затем, что ты теперь самая младшая, и все эти гены, вся эта хрень теперь в тебе бурлить должна.

– Какая хрень?

– Ведьмовская! – рявкнул и опустевший бокал швырнул в стену.

Значит, не просто шизофреник. Значит, буйный…

– Ты думаешь, мебель тут просто так летала? И шаги? И голоса?! Это все оттого, что прабабка твоя была натуральной ведьмой. И это не образное выражение, даже не надейся! Дыру в потолке видела?

– Трудно не заметить.

– Умирала она тяжело. Как слегла, так жить в доме стало совсем невыносимо, ходуном ходил дом. Я этого уже не видел, меня к тому времени в детдом определили. Это мне потом соседи рассказывали. Не передала свои способности Линке, вот и мучилась. Чтобы ушла наконец, разобрали и потолок, и крышу. Дом с этой дыркой в башке потом еще лет пятнадцать стоял. Удивительно, что не сжег его никто. Побоялись, наверное.

С дыркой в башке… Выходит, не ей одной почудилась трепанация. Максу вот тоже почудилась.

– А я теперь типа преемница? – Разговор этот был настолько дикий, что и реагировать на него серьезно у Юли не получалось.

– Типа того.

– И я типа будущая ведьма? Ну, чисто гипотетически?

– Чисто гипотетически.

– А тут мои гены должны проснуться на радость всем оставшимся в живых родственникам?

– На радость мне. Ты пойми, малая, я бы сам, но это только по женской линии…

– Я бы поняла, да вот загвоздка. Прервалась преемственность поколений. Нету прабабки. – Она бы заорала, если бы не сорванные голосовые связки. Оставалось только шипеть. И молиться, чтобы поскорее наступил рассвет. На рассвете можно свалить из этого дурдома куда подальше, пусть бы даже и в приют!

– Но ведь ты их видишь! – Макс достал новый бокал, снова плеснул себе вискаря. Шизофреник и алкоголик. А мама была наркоманкой…

– Кого?

– Мертвецов. Столько лет никто ту яму не находил, а ты первый день в городе и уже нашла!

– Случайно нашла!

– Не случайно. Они тебя позвали.

– Бред!

– А потом одна из них сама к тебе пришла, вот только ты, дура такая, глаза закрыла…

– Сам дурак!

– Дурак. – Макс согласно кивнул. – И виноват перед тобой, малая, за то, что оставил тебя тут на ночь одну. Но я же не знал… Я же думал, что и она там, в овраге. Я чуть с ума не сошел…

Юля знала и верила. Такое отчаяние симулировать невозможно.

– Но ее ведь там нет. – Ей бы вещички паковать, а она сидит тут, мать Терезу из себя строит.

– Нет. – Он посмотрел на нее красными, воспаленными от усталости глазами. – В овраге нет. Да вот только и рядом со мной ее тоже нет. Уже скоро год, как она исчезла.

– Может, сбежала? – Нет, не получится из нее мать Тереза. Вон как Макс побледнел.

– В полиции мне тоже так сказали. Может, надоел я ей. Может, разлюбила. Может, вообще с новым любовником куда свинтила. Так мне сказали. Да только она не такая! Понимаешь ты это или нет?! Мы любили друг друга!

Эхо подхватило его отчаянный крик, понесло сквозь пролом в потолке на чердак, там и задушило.

– Я искал ее. У меня друзья айтишники. Помогали. Не может такого быть, чтобы человек не оставил никаких следов, даже электронных. А она не оставила. Вот просто ушла на работу и не вернулась… И тогда я вспомнил…

– Про любимую бабушку.

– В доме поселился. – Он ее не слышал, ему было важно выговориться. – Ремонт начал делать. Крышу перекрыл. Стены простукивал. Искал книги, записи хоть какие-нибудь. Думал, смогу сам попробовать. Ну, разбудить в себе эту вашу силу. Да только ни хрена. А потом Лина умерла, а ты объявилась на горизонте.

– И ты решил, что у меня получится то, что не получилось у тебя?

– Хотя бы попробуй. – Макс смотрел на нее с мольбой. – Просто когда в следующий раз кто-нибудь из них к тебе придет, открой глаза, посмотри, выслушай. Вдруг они тебе что-нибудь про нее расскажут, а?

А за окнами уже загорался рассвет, подсвечивал черноту робким розовым.

– Извини. – Юля встала из-за стола. – Но это без меня. Нет у меня никаких сверхспособностей. У меня отягощенный психиатрический анамнез. У тебя, наверное, тоже. Я уеду, Макс. Я здесь, знаешь, тоже как в паутине. А хочешь совет? Ты вот это все еще раз в полиции расскажи. Теперь они тебе должны поверить, после всего того, что тут случилось.

– Ты такая же… – Макс говорил тихо, сдержанно, но в сдержанности этой чудилась такая ярость, такое отчаяние, что Юле стало страшно. А пожалуй, и не стоит дожидаться, когда рассветет окончательно. – Послушай, у меня есть деньги! Я хорошо зарабатываю! Ну, хочешь, я тебе заплачу?! Не нужен тебе этот дом?! Не вопрос! У меня есть свой собственный, кирпичный, двухэтажный. Давай завтра же пойдем к нотариусу, я его на тебя оформлю, а?! Ну помоги ты мне, малая! Хоть ты мне помоги!

– Да я не знаю, как тебе помочь! – И рассвета дожидаться не стоит, и вещи собирать! Бежать нужно отсюда как можно дальше. Вот прямо сейчас!

И она побежала. Схватила со стула свой рюкзак с документами и деньгами и помчалась через гулкий темный холл к запертой входной двери. Позади загрохотало. Макс ломился следом, круша по пути мебель. Успеть бы!

Успела. Распахнула дверь, выскочила на крыльцо и врезалась в притаившегося на крыльце человека… Остальное снова было как в кошмаре: ее схватили за плечи, оттолкнули в сторону, а в распахнутую дверь ворвались люди с оружием.

– Все хорошо. Не бойся, девочка. – Она уже слышала раньше этот голос. И человека этого в штатском тоже видела. Там, в овраге. – Он тебя не обидит. Он никого больше не обидит.

Макса вывели в наручниках. Он не сопротивлялся, брел понуро, а на Юлю даже не глянул.

– Что это? – спросила она у человека в штатском. – За что вы его?

– А давай ты поедешь с нами в участок. – Он вроде как предлагал, но сам уже подталкивал Юлю к машине с мигалкой. – В участке мы обо всем поговорим…

* * *

Разговор в участке больше походил на допрос, хоть и максимально вежливый. Человека в штатском, который представился старшим следователем Самохиным Петром Ивановичем, интересовало, отчего Юля так стремительно выбежала из дома, угрожал ли ей Макс, обижал ли.

Не угрожал и не обижал. Так она и сказала старшему следователю. А выбежала стремительно, потому что поругались, вот такой у них в семье взрывной темперамент.

– Значит, темперамент взрывной. – Петр Иванович что-то рисовал в своем блокноте, на Юлю поглядывал лишь изредка. – И давно вы знакомы?

– Полтора месяца. – Зачем врать? Все равно проверят. – А почему вы его задержали?

Они ведь его задержали. На дружеские беседы в наручниках не водят, а на Максе были наручники.

– Вскрылись кое-какие обстоятельства по делу. Хочешь чаю, Юлия?

– Не хочу. Какие обстоятельства?

– Не могу тебе пока о них рассказывать.

– В интересах следствия?

– Ты очень сообразительная девушка.

– Макс ни в чем не виноват. – Откуда ей вообще знать, виноват он или не виноват?! И в чем виноват? Она видела его всего пару раз! Но вот все равно знала – не виноват! Пусть придурок, псих и алкоголик, но не преступник!

– А я его пока ни в чем и не обвиняю. Я всего лишь пытаюсь восстановить ход событий. – Старший следователь Самохин все-таки вскипятил чаю, разлил по не слишком чистым чашкам, одну придвинул к Юле. И пачку печенья распаковал. – Сахара нету, ты уж извини. Так зачем ты пошла в овраг? – Этот переход от чая к оврагу был неожиданный, но Юля смотрела детективы и к психологическим приемам была готова.

– Прогуляться.

– С дядей Максом?

– Одна. Дядя Макс уехал по делам.

– А ты пошла прогуляться?

– А я пошла прогуляться.

– А почему он поселил тебя не у себя? Насколько мне известно, дом у оврагов много лет оставался нежилым.

– Макс сделал в нем ремонт. Частично. – Все-таки она отхлебнула чаю и откусила от печеньки. Неизвестно, когда еще доведется поесть в следующий раз. – Купил все самое необходимое, запасся продуктами к моему приезду.

– Это понятно. Но в его собственном доме для жизни юной барышни условия куда более подходящие. Так почему он не отвез тебя к себе?

– Он планировал.

– Планировал?

– Да, он сам мне сегодня это сказал. Он даже собирался оформить на меня свой дом. Видите ли, я его единственная родственница. – Юля врала и очень надеялась, что этот человек с усталым, но очень внимательным взглядом ее не раскусит. Отчего-то ей казалось важным нарисовать портрет Макса как можно более яркими и светлыми красками.

– Позволь, так зачем же в таком случае он делал ремонт в доме у оврагов? – Раскусил. – Я тебя понимаю, Юлия, и ни в коем случае не осуждаю твое желание защитить дядю. Но и ты должна меня понять. – Он сделал большой глоток, обжегся, задышал открытым ртом. – Горячо, – сказал с виноватой улыбкой. – Сегодня ночью мы нашли неоспоримые доказательства.

– Доказательства чего? – Внутри сначала все заледенело, а потом онемело.

– Доказательства его причастности к случившемуся. К тем девушкам, которых обнаружили в овраге. Послушай меня, Юлия. – Он больше не играл ни в доброго, ни в злого полицейского, он просто делал свою работу. Как умел, так и делал. – Послушай и попытайся понять. В городском доме твоего дяди нашли улики.

– Какие улики?

– Есть все основания полагать, что это личные вещи погибших девушек. Конечно, понадобятся экспертизы, но это лишь дело времени. Ты знаешь, чем он зарабатывает себе на жизнь?

– Нет. – Юля мотнула головой. Верить в услышанное не хотелось. Она и не верила.

– И в мастерской его ты тоже не была?

– Нет.

– Твой дядя занимается кузнечным делом. В наших краях он один из лучших. Я видел его работы, скажу честно, они поражают.

Вот, значит, откуда у него раны и ожоги на руках. Ее дядюшка Макс не просто безбашенный байкер, он кузнец, работы которого поразили даже старшего следователя Самохина.

– Что вы нашли в его мастерской? – Чай, кажется, тоже заледенел. Как можно было им обжечься?!

– Крылья. – Сказал и откинулся на спинку стула, приготовился наблюдать за реакцией.

– Из… проволоки?

– Нет. Кованые. Но проволоку мы тоже нашли. Целый моток. И она точно такая же, как…

– …Но экспертизы еще не было?

– Будет. И судебно-биологическая экспертиза тоже. Но знаешь, в чем загвоздка? Вчера в овраге твой дядя оставил свой биологический материал на каждом из найденных тел.

– Он искал…

– Я понимаю, ты считаешь, что он искал свою пропавшую невесту.

– А что считаете вы?

– А я считаю, что он сделал это намеренно, чтобы запутать следствие. Как теперь понять, когда именно его генетический материал попал на тела жертв?

– Зачем вы мне все это рассказываете, Петр Иванович?

– Затем, – он подался вперед, – что я не верю в совпадения. Этих девушек нашла именно ты. Ты нашла девушек, а мы нашли улики. Ты с самого начала что-то знала, Юлия. Или что-то подозревала. И не пытайся убедить меня, что ты не боишься своего дядю. Я присутствовал во время его задержания, и я видел твое лицо. Ты боялась его так сильно, что готова была бежать куда глаза глядят.

– Мы поссорились. Я вам уже говорила. Мы поссорились, и я вышла на свежий воздух отдышаться…

– С рюкзаком, деньгами и документами? – Он улыбнулся. Во взгляде его были усталость и жалость. Он не был плохим человеком, этот старший следователь Самохин. Он просто искренне заблуждался.

– Так получилось.

– Хорошо. – Он перестал улыбаться. – Хорошо, что так получилось. Благодаря тебе, Юлия, этот кошмар больше не повторится.

– Это не он.

– Это он. Прости. Скажи-ка, у тебя есть кто-либо близкий? Кроме него?

– Нет. Но если вы попытаетесь меня куда-нибудь сплавить, то я…

– Что ты сделаешь? Сбежишь? Послушай, Юлия, мне кажется ты все-таки что-то знаешь.

– Возможно. Но мне нужно сосредоточиться, все хорошенечко обдумать, вспомнить. В спокойной обстановке. Понимаете, товарищ старший следователь?

– Ты меня сейчас шантажируешь, девочка? – Он сощурился.

– Ни в коем случае. – Она замотала головой, а потом сказала доверительным шепотом: – Вы ведь все равно его уже задержали, изолировали от общества и от меня. Что случится, если я поживу какое-то время одна?

– Одна? – Он многозначительно хмыкнул.

– Пока идет следствие. Макс оставил мне деньги, а продуктов в холодильнике хватит на несколько месяцев. А кто-нибудь из ваших людей может за мной присматривать. Или хотите, я сама буду приходить к вам отмечаться.

Прежде чем ответить, он тяжело вздохнул.

– Откуда ж вы беретесь такие эмансипированные?

Юля пожала плечами. Старший следователь Самохин долго рылся в своих бумагах, а потом спросил:

– Тебе сколько? Шестнадцать?

– Будет семнадцать. Через пару недель.

– Ладно, с органами опеки я пока повременю. А ты обещай мне, что подумаешь, вспомнишь все, что забыла. – Он многозначительно хмыкнул. – Но долго не думай, у меня терпелка не бесконечная. Ну и присматривать я за тобой буду. Ты уж не обессудь. Эмансипированная ты там или не очень, а мне проблемы не нужны.

Девочка что-то знала. И боялась. Вот только сейчас, после этой их беседы, Петр Иванович уже не был так уверен, что боялась она своего дядьку. Ну не стала бы нормальная барышня выгораживать маньяка-убийцу, а эта синеглазая выгораживала. И как же на Лину похожа девочка! Вот прямо одно лицо! Думать про Лину он себе тут же запретил. Давно это было. Было и быльем поросло. Это только кажется, что первую любовь не забыть. Вот он почти забыл. А то, что напился, как узнал, что с Линой стало, так это такое дело… Человек умер. Да не просто умер, а руки на себя наложил. Как от такого не запить? Ну и за упокой души, чтобы хоть там ей было хорошо, если уж на земле не получилось.

А потом вот эта синеглазка, Линина дочка, нашла тех девочек, которых в отделе уже прозвали мертвыми ангелами. Разве ж может быть такое совпадение?

…Их всё доставали и доставали из, казалось, бездонной ямы. Одного мертвого ангела за другим. И эксперт, которого вызвали из области, был категоричен: их убили не в один день и даже не в один месяц. Один год – один ангел. Вот как-то так… Петр Иванович, может, и не заподозрил бы ничего дурного, если бы не этот… Линин братишка. Если бы не бросился парень вскрывать черные мешки и лапать тела. Сначала-то даже жалко его было. Как же, невесту ищет бедняга! А потом словно щелкнуло что-то в мозгу…

Ордер на обыск он получил быстро. А как иначе, когда дело такое резонансное? Серийные убийства – шутка ли! Считай, семь лет маньяк под носом у них орудовал, а они ничегошеньки не замечали! Тут уж за любую зацепку станешь хвататься, даже вот такую призрачную.

Кто ж думал, что он с первого раза – и в яблочко?! Обыск сразу начали с мастерской. Как только увидели эти огромные кованые крылья, как только в дальнем углу под куском брезента отыскали моток проволоки. А потом нашли коробку: браслетики, заколочки, колечки, часики… Восемь штук. Да, вот так. Мертвых ангелов семь, а безделушек восемь. И что это может означать? А означать это может лишь одно: что нужно искать восьмое тело! Тогда же Петр Иванович вспомнил и про племянницу. Как вспомнил, так сразу же и покрылся холодным потом, испугался, что вот эта синеглазая запросто может стать восьмой…

Они успели. Можно сказать, вырвали жертву прямо из лап маньяка. Ведь очевидно же было, что девочка пыталась убежать. И в доме на кухне страшный кавардак: посуда разбитая, мебель разбросанная, бутылка недопитая. А девочка вдруг возьми да и начни дядюшку-душегуба защищать! С чего бы? Боится? Так не нужно ей его больше бояться! Петр Иванович костьми ляжет, а сделает так, чтобы нелюдь этот никогда больше на волю не вышел. Работы предстоит – страшно подумать. Но он справится! И не таких раскалывал.

Вот только не кололся дядюшка Макс. Смотрел волком, ни на один вопрос так и не ответил, словно воды в рот набрал. Оставалась надежда на туз в рукаве, на трофейную коробочку из мастерской. Петру Ивановичу важна была всякая мелочь, любая реакция на улики.

Он среагировал. Не сразу, далеко не сразу. Вещдоки ему в руки не давали, показывали на расстоянии, одну безделушку за другой. Ну, каково тебе, ирод ты такой, смотреть на свои трофеи?! Каково осознавать, что они больше не твои?!

Это была восьмая безделушка – половинка серебряного сердца на серебряной же цепочке. И вот на нее ирод среагировал так, что едва успели удержать.

– Откуда? Где вы ее взяли?! – А лицо белое, что полотно, и глаза безумные. Вот оно и проступило – безумие. Петру Ивановичу хотелось верить, что это безумие, болезнь. – Где Яна? Яна где, я вас спрашиваю?! – Его держали двое, а он все рвался и рвался, силился дотянуться до цепочки.

Значит, Яна. Яна Светилова двадцати трех лет от роду. Та самая, которую этот… якобы потерял и искал почти год. Потерянная любовь. Потерянная или убитая?

– А это вы мне скажите, гражданин Чернов, где Яна, Украшение ее мы нашли вместе с остальными уликами в вашей мастерской. А еще расскажите, как они туда попали? Да вы не молчите, не молчите! Облегчите душу. Кто? Когда? Как убивали?

Как убивал, Петр Иванович уже и сам знал. Задушили ангелов. Нет, не так, не задушили, а повесили. Переломы шейных позвонков там такие характерные. Раздели голенькими, крылья эти проволочные по-живому прямо к ребрам прикрутили, а потом повесили. В яму их уже мертвыми сбрасывали. Один год – один ангел… Замутило, и желудок вдруг свело от боли. Язва, будь она неладна! Как невовремя… Значит, семь лет как минимум. А если пропавшую Яну Светилову посчитать, так и все восемь получается. А Чернову тридцать один. Выходит, начал он свою страшную охоту где-то в двадцать три. И никто не догадался, никто ничего не заподозрил.

Еще и с ними, с полицией, в салочки решил поиграть. Скучно ему стало, ироду… Захотелось ударить. Превратить это худое, почти канонической красотой красивое лицо в кровавое месиво. Никто бы не осудил. Ребята бы отвернулись. А то и сами бы того… добавили. Но нельзя. Они не такие. Они не звери. И самосуд они себе позволить не могут.

Отпустил небитым. Из допросной, правда, Чернова пришлось волочь волоком, он цеплялся за стол, вырывался, кричал. Нет, не кричал, выл по-звериному. Это потому, что он зверь и есть. Нелюдь.

Хорошо, что поймали. Хорошо, что девочка эта, Линина дочка, теперь в безопасности. Пусть бы еще заговорила, рассказала все, что знает…

Как же Юля боялась возвращаться домой! Ведь никто не заставлял, а она все равно поперлась. Слабоумие и отвага – вот ее нынешний девиз! Она бы, может, и не вернулась, если бы не Макс, если бы не железобетонная уверенность, что Макс не убивал тех девочек. Откуда взялась эта уверенность, Юля не знала, но жизнь с мамой научила ее не только разбираться в психиатрических диагнозах, но и доверять инстинктам.

В ярких солнечных лучах старый дом, который старший следователь Самохин назвал домом у оврагов, больше не казался страшным. Жалким и заброшенным – да, но не страшным. И прогнившее крыльцо скрипнуло приветливо, а входная дверь, наоборот, распахнулась молча, без недавнего визга. Дом затаился, как таится забытый хозяевами старый пес.

– Не бойся, я вернулась, – сказала Юля и погладила дом по деревянному хребту лестницы. – Но и ты меня, пожалуйста, больше не пугай.

Дом вздохнул, торопливо и радостно защелкал половицами, закрутил в крошечных смерчах многолетнюю пыль, словно помогая прибраться. Почти весь оставшийся день Юля и посвятила уборке, а вечером вышла на крыльцо, дохнуть свежего воздуха, уселась на старые ступеньки, подперла кулаком подбородок. Подумалось, что это хорошо, что никто в городе не знает, что дом обитаем. Сейчас бы пришлось прятаться от любопытных – это в лучшем случае. Или уворачиваться от камней – это в худшем. Она не питала иллюзий насчет человеческой доброты.

Когда в кармане джинсов заиграл мобильный, Юля вздрогнула от неожиданности. Звонил Петр Иванович, интересовался ее делами. Она сказала, что все хорошо, подробнейшим образом отчиталась обо всех этапах уборки. Мелькнула шальная мысль напроситься к нему на ночь. Ну, не к нему лично, а хотя бы в участок. Вот только в этом поступке не было бы никакой отваги, а ей нужно решиться.

Калитка скрипнула в тот самый момент, когда Юля собиралась возвращаться домой.

– Эй, есть кто живой? – позвал знакомый голос.

И живой, и не живой. Все они тут, в этом старом доме. А теперь вот и Павел пришел. Зачем? Станет расспрашивать про дядюшку-маньяка? Будет осуждать и обвинять в пособничестве?

Он не стал дожидаться ответа, решительно ломанулся сквозь бурьян. Еще один отважный и слабоумный. Остановился у крыльца, сунул руки в карманы олимпийки, посмотрел снизу вверх, а потом спросил:

– Ты как?

– Мой дядюшка – маньяк. – Она не хотела ни злить его, ни дразнить. Скорее уж этой дикой фразой она пыталась защититься. Пусть не от него, а от окружающего мира.

– А мой дядюшка говорит, что все это фигня и Макс не мог такого сотворить. – Павел присел рядом, глянул искоса. – И все на базе так считают. А на базе там серьезные мужики.

Юля не стала спрашивать, на какой базе и какие мужики, впервые за эти страшные сутки ее отпустило. Отпустило до такой степени, что захотелось завыть в голос.

– Они нашли улики в его мастерской.

– А ты должна была стать следующей жертвой?

– Старший следователь Самохин еще не решил, жертва я или соучастница. Хочешь есть? – Только простые вещи, такие как уборка и готовка, позволяли ей сейчас оставаться на плаву.

– Хочу. – Павел встал, помог подняться ей.

Ели на отмытой, очищенной от битого стекла кухне. Пока ели, почти не разговаривали. Да и о чем? Боялась Юля нынче любых разговоров. Боялась и ждала одновременно.

Дождалась. Они сидели на крыльце, плечом к плечу, пили кофе, смотрели на загорающийся над оврагами закат. Павел заговорил первым:

– Где ты будешь ночевать?

– Здесь. – Юля указала подбородком на открытую дверь.

– Нет. – Он покачал головой. – Одной тебе нельзя.

– Почему?

– Потому.

Помолчали еще немного. Пока молчали, кофе совсем остыл, а потом Павел вдруг сказал:

– Пойдем ко мне. Павел-старший, мой дядя, на базе. Он в городе летом почти не живет.

– Нет. – Она не дала ему договорить.

– Да почему – нет? – Он нахмурился, посмотрел строго, как на маленькую. Сейчас еще и малой назовет, как Макс. – Я тебе ничего такого не предлагаю, Юля! Я тебе предлагаю крышу над головой. Так сказать, бартер в обмен на ужин.

– У меня уже есть крыша над головой. – Ага, крыша с проломом, из которого прямо ей на кровать сыплются мертвые листья.

– Это странный дом. В городе про него всякое рассказывают.

– Я знаю. Макс мне тоже рассказал. – А что не рассказал Макс, показал сам дом. Или те, кто в доме обитает…

– И что – не боишься? После всего, что мы с тобой в овраге видели, не боишься?

– Боюсь. – Как же тут соврешь, когда все страхи написаны у нее на лице?

– А ты уверена, что это сделал не он? – Павел не стал называть имя Макса, Юля и сама все поняла.

– Уверена. – Рассказать бы, поделиться наболевшим и накипевшим, про эту семейную… особенность рассказать. Но ведь не поверит. Да и никто бы не поверил, если уж она и сама не до конца…

Павел не стал выяснять истоки ее уверенности, просто молча кивнул, а потом сказал:

– Значит, я переночую у тебя.

– Зачем?

– Затем, что если это сделал не Макс, то тот, другой, до сих пор на свободе. Он на свободе, а ты нашла его… ангелов. И вообще, – он улыбнулся ободряюще, – вдвоем веселее.

Она не стала спорить. Могла бы, но не стала, молча уткнулась лбом Павлу в плечо. На затылок легла горячая ладонь, погладила успокаивающе. Как давно ее никто не гладил. Кажется, целую вечность. Как давно ей не было так спокойно? Да и было ли когда-нибудь вообще? Но предупредить она должна. Пусть лучше Павел посчитает ее чокнутой, пусть лучше уйдет к себе. Но он должен знать, что это за дом, чей это дом, что она за человек.

Рассказала. Ну, как умела, так и рассказала. И про прабабку-ведьму, и про мамину болезнь и самоубийство. И про надежды, что возлагал на нее Макс. Не рассказала лишь про то, что случилось минувшей ночью. Как рассказать про бред и галлюцинации? Она и так только что словно догола перед ним разделась. Сначала одежду сняла, а потом еще и кожу. И сейчас, без кожи, так больно, что хоть вой.

Уйдет. Вот она бы точно ушла. И любой здравомыслящий человек тоже.

А Павел не ушел. Снял свою олимпийку, накинул Юле на плечи, и сразу стало легче, боль почти унялась.

– Выходит, ты потомственная ведьма? – спросил весело. Если бы насмешливо, она бы, наверное, разревелась, а так ничего – удержалась.

– В теории. Где-то на генетическом уровне.

– И из дома ты потому не хочешь уходить, что надеешься, что здесь с тобой может случиться озарение?

Озарение или еще один приступ галлюцинаций. Это уж как повезет.

– А Макс надеется, что ты со своими потенциальными сверхспособностями поможешь ему найти тело пропавшей невесты?

– Каким-то образом.

– А что хочешь ты сама?

– Я? – А ее никто никогда не спрашивал, что она хочет для себя. Жила себе и жила. Как умела. – Не знаю. Но я уверена, что Макс не убивал тех девушек. И если я хоть как-то, хоть вот таким странным способом могу ему помочь, то попробую.

– Хорошо! – Павел встал, потянул Юлю за руку, помогая подняться на ноги. – Тогда давай раскрывай свои сверхспособности, а я тебе помогу.

– Ты мне, главное, не мешай. – Впервые за эти страшные два дня Юля улыбнулась. Все-таки совершать глупости вдвоем гораздо проще, чем в одиночку.

Ночевать решили на втором этаже. Конечно, разумнее и безопаснее было бы на первом, но Юля каким-то шестым чувством понимала: пролом в потолке – это не просто пролом, это своего рода портал. Откуда и куда – это отдельный вопрос. Не нужно его себе задавать. А Павлу она постелила в соседней спальне. Здесь все было нормальным. Во всяком случае, казалось нормальным. И потолок над кроватью был самым обычным.

– Ну, зови, если что, – сказал он вместо пожеланий спокойной ночи. – И двери не запирай. Не бойся, я к тебе без стука не войду. Но мне так будет спокойнее.

Ей тоже будет спокойнее. Да и нету на дверях засовов.

Труднее всего было решиться лечь на кровать, прямо под проломом. Нет, Юля не собиралась спать этой ночью, но тем самым обострившимся вдруг шестым чувством понимала – к порталу нужно быть как можно ближе. На всякий случай. А с домом она, кажется, нашла общий язык, дом больше не станет ее пугать и запирать двери, потому что она теперь единственная его хозяйка. Уж какая есть. Музыку бы включить, чтобы не так страшно, но дом ясно дал понять, что ему не нравятся громкие звуки, придется вот так, в тишине. Главное – не уснуть…

Уснула. Сама не заметила, как, словно в черный чердачный пролом, провалилась в темноту. А очнулась от прикосновения. Почти невесомого. Почти ласкового… И тут же открыла глаза. С чердака сыпался дождь из мертвых листьев. Юля была погребена под ними почти с головой.

– …Не бойся. – Голос-шелест где-то совсем рядом, лишь голову нужно повернуть. Да вот не поворачивается голова. И тело не слушается… – Он говорил, что страшно и больно только сначала, пока крылья не прирастут, а потом все сразу изменится. Ангелам ведь ничего не страшно. Ангелам не больно. Он так говорил, обещал. Вот только боль все равно не проходила. И крылья все никак не прирастали. С крыльями было еще хуже… Тяжелые и холодные… И ребрам больно… Там сзади. А сейчас вот уже не больно. Наверное, приросли наконец. Только чешется сильно. Все время чешется. Ты знаешь, зуд – это, оказывается, еще хуже, чем боль. Словно тысячи жуков у тебя под кожей. Смешно, правда? Кожи уже, считай, и нет, а жуки все равно есть…

Зашуршали листья, словно кто-то смахнул их нетерпеливой рукой. Вот этой самой рукой с розовым маникюром и забавными фенечками. Она присела на край Юлиной кровати – мертвая девочка-ангел, посмотрела зло и требовательно одновременно.

– Он нас обманул! Эти крылья! – Дзынькнули проволочные перья, взметнулись вверх опавшие листья. – С ними невозможно взлететь. Они тянут вниз, цепляются за ветки и корни. И спина чешется!!!

Она развернулась, и кончик железного крыла больно черканул Юлю по щеке, разметал листья.

– Смотри! Видишь?

Юля видела. Как бы хотела не видеть, закрыть глаза и забыть, но не получалось! Узкая девичья спина, острые лопатки, как зачатки собственных крыльев, а под ними – две зияющие раны… И видны крепежи неживого к живому. Или теперь уже неживого к неживому?..

– Почеши, – попросила девочка-ангел. – Никто не видит, а ты видишь. Значит, и почесать сможешь. – Она обернулась через плечо, посмотрела с мольбой. Черноглазая, остроскулая, с хрусталиком-пирсингом в носу, с бордовой бороздой на шее. И голову склонила так… неестественно, вот просто положила ее на плечо, словно бы шея ее была тряпичная. – Ну, почеши! Чего тебе стоит?! – А шепот-шорох сорвался на визг. Заложило уши, а руки, наоборот, отпустило, словно спали невидимые путы.

Она ведь не просит ничего такого, эта мертвая девочка. Если протянуть руку, если коснуться сначала железного крыла, а потом плеча…

– …Даже не думай, младшенькая! – А это уже другой, старушечий недовольный голос. – Нет в тебе еще достаточной силы, чтобы нежити спинку чесать. Смелость, гляжу, появилась, а с силами пока – беда. А ты кыш! Кыш пошла! Убирайся, пока я тебя клюкой не почесала! Что шипишь, как кошка? По-хорошему пока прошу, уйди. Или ты не понимаешь по-хорошему? Ну так давай по-плохому!

И снова визг! И снова вихрь из листьев! Ветер такой, что дышать нечем. И листья в лицо, режут кожу острыми краями. А еще стук. Кто-то ломится в дверь, которую дом снова предательски запер.

– Вот и все. Открывай глаза, меньшенькая. Прогнала я ее, непутевую. – Снова этот ворчливый, с хрипотцой голос. – Открой, кому сказано?!

Открыла. Гостья стояла в изголовье кровати, опиралась на изящную трость. Старуха была маленькая и худенькая – тщедушная. Сама тщедушная, а голос…

– …А голос у меня всегда такой был. Командирский. – Она не улыбалась, разглядывала Юлю почти с тем же вниманием и интересом, что и мертвая девочка-ангел. – Ты, я смотрю, на Линку похожа. Дуреха небось такая же, как она. Тебе небось тоже ничего этого, – старуха стукнула об пол тростью, и половицы пошли мелкими трещинками, – не нужно!

Не нужно. Но деваться некуда. Мама умерла, Макс арестован, дом болен. Никого не осталось, кроме нее да вот этой мертвой старухи.

– Ответственная. Это хорошо. – Старуха не улыбалась, но в голосе ее слышалось одобрение. – И то, что про дом думаешь, тоже хорошо. Никто, кроме меня, не думал. А ему нужно. И так, смотрю, одичал без хозяйки-то. – И тут же безо всякого перехода: – Ну что, заберешь силу? Долго не думай, младшенькая. Времени у нас с тобой мало. Я и так ради тебя вернулась оттуда, откуда еще попробуй вернись. Но пропуск этот мне ненадолго выписали, так сказать, за боевые заслуги. Максимка хоть и дурачок, а догадался дыру в чердаке не заделывать. Иначе мне бы ходу сюда не было даже с пропуском. Другое плохо, младшенькая. Силу-то я тебе передам, а вот научить, как ею пользоваться, уже не смогу. Самой придется. Ничего, ты, я гляжу, девочка смышленая, как-нибудь разберешься. Ну, забираешь силу-то?

– Забираю. Что мне нужно сделать?

– Молодец, – похвалила прабабка. – А делать тебе ничего не нужно, младшенькая. Это если бы я еще жива была, тогда б мы с тобой по всем правилам, неспешно, безболезненно. А теперь придется по живому резать. Ты уж извиняй.

Может, Юля бы и отказалась, так угрожающе прозвучало это «по живому резать». Но кто ж ей дал? Ее, словно куклу, выдернули с кровати и подвесили между полом и потолком. А старуха, которая вот только что стояла у изголовья, вдруг оказалась так близко, что холод, от нее исходящий, выстудил Юлю насквозь. Наверное, хорошо, что выстудил. Может, без этой заморозки было бы еще больнее. Хотя куда уж больнее!!!

Мертвая девочка рассказывала про жуков под кожей. Теперь Юля ее понимала, только у нее под кожей были не невидимые жуки, а вот эта старуха! Все ее мысли, все ее воспоминания и страхи, все ее невыплаканные слезы – все это теперь насквозь, словно раскаленными штырями прошивало Юлино тело и мозг. Перепрошивало, меняло настройки, повышало уровень доступа. Да только плевать! Все равно ей не выжить после такой перепрошивки. Скорее бы уже сдохнуть…

– …Не сдохнешь. Теперь, младшенькая, тебя еще попробуй зашиби. – Кто-то гладил ее по голове, так же ласково, как когда-то Павел. Старуха гладила, а Юля чувствовала эти ее прикосновения. Прикосновения чувствовала, а холод ушел. – Теперь ты с любой нежитью управишься. Захочешь – спинку ей почешешь, захочешь – крылья с мясом повыдираешь. Чуешь, младшенькая?

Юля чуяла. Бурлило что-то внутри, свивалось в невидимые пружины, закручивалось в миллиарды торнадо. Та самая сила? Нереализованный генетический код начал наконец реализовываться?

– Чую. – Она кивнула.

– Вот. – Старуха убрала руку, поправила на голове черный платок. – Вот и она в тебе это чуяла, потому и тянулась к тебе. Выпила бы она тебя, младшенькая. До последней капли жизнь высосала. Потому что собственная ее жизнь, после того, что тот ирод с ней сделал, и не жизнь, и не смерть больше. Голодная она, несчастная. Словно бешеная собака на цепи. Крылы эти у нее замест цепи. Свору он свою создает, нелюдь.

– Кто? – Сразу нужно было спросить, кто тех девочек убил. Это ведь сейчас самое важное.

– Не знаю. Не вижу я его душу. То ли прячется так ловко, то ли и вовсе у него души нет.

– А так бывает?

– По-всякому бывает. Вот у этого дома души поболе будет, чем у иного человека. Да ты это и сама теперь знаешь.

Знает. И дом ее больше не пугает. Дому нужна любовь и ласка. Но это потом, когда она выручит Макса.

– Девочки эти страшную смерть приняли, а до этого еще сколько в страхе жили. Вытравливал он из них все человеческое, специально готовил.

– К чему?

– К служению. Сначала как живые были, на цепь сажал, к себе приручал, а после смерти на невидимую цепь посадил. Я же говорю, свора. Семь мертвых, восьмая живая. А всего нужно девять, чтобы сила и у него, и у своры его была. Он терпеливый… Незаметный, терпеливый и опасный, потому что не безумный, а бездушный.

– Подождите! – Из всего сказанного Юля услышала лишь самое главное. – Вы сказали, восьмая живая?

– Не чую ее среди мертвых. Сильная девочка, дольше других сопротивляется. Он бы потерпел, я же говорю, терпеливый. Но теперь ему нужно спешить, лучше уж свору послабее, но полную.

– Это Макса невеста, да? Она почти год назад пропала. Из-за нее он все это затеял. – Юля раскинула в стороны руки, и листья, повинуясь ее жесту, взмыли в воздух. – Значит, она жива?!

– Жива. Пока еще. И вижу, ты, младшенькая, сунешься ее искать.

– Сунусь. Если она жива, значит, еще не поздно. И она может подтвердить, что Макс никого не убивал.

– Не суйся. – Старуха покачала головой. – Не готова ты. Как говорится, сила есть – ума не надо. Наберись сначала ума.

– А он ее убьет?! И прикрутит прямо к ребрам эти свои чертовы крылья?! А потом задушит и сбросит в какой-нибудь овраг?!

– Хочешь вместе с ней в овраг? – Голос старухи звучал все глуше. Да и сама она бледнела, вслед за отданной силой теряла остатки материальности.

– Я хочу ее спасти! Их всех хочу спасти!!!

– Значит, сработало. – Старуха вздохнула. – Я сама такой вот точно безрассудной была. И как только до старости дожила? – Она улыбнулась, пожала плечами. – Пора мне уже. А ты береги себя, младшенькая. И сердце свое от черноты береги. Черноты нахвататься – это всегда запросто, а вот чтобы потом отмыться, бывает, и не одну жизнь надо прожить, – сказала и к Юле подошла, снова погладила по голове, на сей раз прикосновения ее были уже неощутимы. И сама она исчезла, истаяла в предрассветной мгле. Надо же, вот и рассвет!

За спиной загрохотало. То есть грохотало уже давно, но дом держал дверь запертой, не хотел, чтобы старой и новой хозяйке мешали. А теперь вот решил, что можно, впустил растрепанного, одновременно злого и напуганного Павла внутрь, распахнул дверь пошире, еще и в спину подтолкнул так, что тот рухнул прямо в кучу жухлых листьев к Юлиным босым ногам. Получилось одновременно и романтично, и комично. Юля хихикнула. Наверное, это все нервы. Даже наверняка нервы. Она и сама рухнула. На колени перед чертыхающимся и барахтающимся в листьях Павлом, обхватила за плечи. Он был горячий и удивительно живой. Эта ночь почти отучила ее от живых людей, но рассвет все исправил.

– Юлька, ты как? – Они разглядывали друг друга в нарождающемся свете нового дня и словно бы узнавали друг друга по-новому.

– Я – все. – Она всхлипнула.

– Все – это плохо или хорошо? – Теперь уже он гладил ее по волосам, как до этого старуха.

– Я пока не знаю.

– А в права наследования ты уже вступила или как? Юля, я не знаю, что ты тут делала, но дом реально ходил ходуном.

– Да, – она смотрела на кленовый лист, удивительно яркий, почти живой, – он у меня с характером.

Кленовый лист дрогнул, а потом медленно и робко взмыл в воздух. Следом, уже смелее и решительнее, взмыли другие листья, а через несколько секунд вокруг них с Павлом кружился рыжий шуршащий хоровод. Павел поймал один лист, сжал в ладони, словно боялся, что он вырвется, сказал с каким-то мрачным удовлетворением:

– Да, похоже, случилось-таки озарение…

– И что будем делать? – спросил Павел.

Они сидели на кухне, ели приготовленную Юлей яичницу. После минувшей ночи у нее проснулся просто зверский аппетит. И сладкого все время хотелось.

– Я не знаю, как найти этого человека. – Юля не выдержала, зачерпнула из сахарницы столовую ложку сахара, съела. Павел ничего не сказал. Вот и хорошо. Ей и без того неловко. – Но я, наверное, могла бы попытаться найти невесту Макса.

– Как?

Она пожала плечами. Как-нибудь. Ведь ищут же как-то экстрасенсы пропавших людей. Она не то чтобы экстрасенс, но ведь попробовать можно? Хотя бы на фотографию ее глянуть. Вот только где взять эту фотографию? В дом к Максу ей дорога заказана, а где жила его невеста, так с ходу не узнать. Зато, наверное, можно наведаться к старшему следователю Самохину, попросить разрешения взглянуть на фото жертв. Ведь нету в этом ничего плохого. А ей так будет проще вспомнить. Что вспомнить?! Да хоть что-нибудь полезное для следствия.

Павел ее план одобрил. Ну, по крайней мере, не возражал. После ее недавней демонстрации новых навыков он вообще вел себя крайне сдержанно. Юля его не осуждала, ей и самой было странно чувствовать в себе вот это все. Знать то, что раньше проходило мимо и даже самым краешком не касалось. Вот, к примеру, у Павла болит голова. Она и раньше у него болела, но сегодня особенно сильно. Может, от стресса, может, от недосыпа. И если коснуться его висков, осторожно, лишь одними только подушечками пальцев, боль можно отогнать. Или забрать. Но разумнее и безопаснее отогнать.

Она и коснулась. Лишь в самый последний момент спросила робко:

– Можно?

Он кивнул, а потом поморщился от боли. Стало вдруг страшно, что у нее ничего не получится, а он поймет ее как-то неправильно, примет за ласку обычное желание помочь. Но у нее получилось. Пусть не с первой секунды, пусть со второй, но Юля почувствовала биение чужой жизни и слабую пульсацию чужой боли. Боль она поймала за гибкий шипастый хвост и потянула. Сначала было тяжело, а потом ничего – приноровилась. И с пальцев на землю она стряхивала уже не боль, а ее ошметки. Осталось только вымыть руки. Вот такая ментальная гигиена.

– Как это у тебя получилось? – Павел ощупывал свою голову, словно искал в ней какие-то трещины и бреши. – Боль прошла.

– Как-то получилось. – Юля пожала плечами, отошла к раковине, чтобы вымыть руки.

– Охренеть! – В его голосе был восторг пополам с удивлением.

– Сама в шоке. – Она вытерла руки полотенцем, сказала решительно: – Ну, я пошла!

– Я с тобой. – Он выбрался из-за стола, осторожно мотнул головой, проверяя, все ли с ней в порядке, удовлетворенно хмыкнул. – Провожу тебя к этому твоему следователю и подожду.

– Я не хочу тебя втягивать. – Получилось не слишком уверенно. И вообще, как-то по-сериальному.

– Уже втянула. – Павел снова мотнул головой, на сей раз с явным удовольствием. – Вот как только рухнула в тот овраг, так и втянула. Пойдем!

…Старший следователь Самохин, казалось, не удивился ее раннему визиту. Выглядел он помятым и жалким. Наверное, этой ночью вообще не ложился спать.

– Ну что, Юлия? Как дела? – спросил участливо. – Вспомнила что-нибудь важное?

– Нет. – Она улыбнулась. – Разбирала семейные архивы, думала, найду что-нибудь полезное. Но пока ничего, простите.

– А зачем же ты тогда ко мне явилась?

– Отметиться. – Она снова улыбнулась. – Ну, чтобы вы не переживали за меня.

– Молодец, – похвалил старший следователь Самохин и зевнул, а Юля вдруг отчетливо поняла, что больше всего Петру Ивановичу сейчас хочется напиться, а засыпать он, наоборот, боится, потому что во сне к нему могут прийти мертвые ангелы.

– А еще у меня просьба. – Быка нужно было брать за рога прямо сейчас, пока бык сонный и смертельно уставший.

– Ну? – Петр Иванович нахмурился.

– Можно мне посмотреть фотографии?

– Какие фотографии? – Кажется, он решил, что она настолько ненормальна, что захочет еще раз увидеть мертвых ангелов.

– Фото невесты дяди Макса. – Она говорила быстро, почти скороговоркой, чтобы он не перебил и не усомнился в ее искренности. – Понимаете, когда моя мама умерла… – Над головой старшего следователя Самохина полыхнуло багряным, а потом густо-фиолетовым. Что это? Отголоски эмоций? Аура? Ладно, некогда разбираться. – Когда мама умерла, он приезжал на похороны. И с ним была девушка.

– Какая девушка? – Над следователем больше не полыхало, а вот голос сделался тихим и вкрадчивым.

– Я не знаю какая. А вдруг это была его невеста? – И взгляд сделать искренним и честным, чтобы не понял и не заподозрил.

Заподозрил.

– Темнишь ты, Юлия, – сказал и головой покачал укоризненно. – Какая, к чертям собачьим, невеста, если он сам, своей собственной рукой уже почти год назад заявление об ее исчезновении написал?!

– Я не знаю, простите. – А теперь вздрогнуть, сжаться и закрыться. Она искренне хотела помочь, но если ее слова ничего не значат… – Я просто подумала… – Еще бы всхлипнуть, но со слезами уже будет явный перебор.

– Ну что с тобой делать, а? – Петр Иванович тяжко вздохнул, вытащил из ящика стола папку, порылся в стопке фотографий, положил одну перед Юлей. – Вот она, Янина Станиславовна Светилова. Смотри, вдруг и в самом деле что-нибудь вспомнишь.

Брать фото в руки было страшно, но ведь она именно за этим сюда и пришла. За ответами, которые может дать ей только вот эта темноволосая, озорно улыбающаяся девушка Яна. Ей бы только понять…

От фотографии шло тепло. Не такое, как от жарко протопленного камина, а словно бы от слабого пламени свечи. Яна Светилова была жива, у Юли не осталось в этом никаких сомнений. Как не было у нее сомнений и в том, что жить девушке с фотографии осталось совсем не долго. Она еще цепляется за жизнь, сопротивляется, но уже почти смирилась. И у нее болят крылья… Нет, у нее болят ребра в тех местах, в которых крепятся проволочные крылья… Жуки под кожей…

– Ну что, вспомнила что-нибудь? – Голос Петра Ивановича выдернул ее из забытья. – Ты словно призрака увидела, девочка.

– Нет, простите. – Сил хватило, чтобы мотнуть головой и отодвинуть от себя фотографию. – То была другая девушка.

– А эта? – Он постучал пальцем по фотографии. – А эту девушку ты никогда раньше не встречала?

– Нет. А можно… – Юля подалась вперед, с мольбой посмотрела на следователя, – можно мне увидеть Макса? То есть дядю Макса. Просто посмотреть. Ну, сказать ему что-нибудь ободряющее…

– Маньяку-убийце сказать ободряющее?

– Его вина еще не доказана, а у меня больше нет других родственников. – И снова полыхнуло сначала багряным, а потом оранжевым. Что это было? Злость? Жалость? А что бы ни было, ей важно добиться своего.

Добилась.

– Пять минут, – сказал старший следователь Самохин, выбираясь из-за стола. – И чтобы без этих ваших… выкрутасов.

На Макса было страшно смотреть. Юля и не знала, что человек может так измениться всего за ночь. От Макса почти ничего не осталось, и пробиться к нему через серый плотный кокон безразличия оказалось тяжело. Но она должна попробовать.

– Зачем ты пришла? – Он задержал на ней взгляд лишь на мгновение и тут же отвернулся.

– Навестить. – Нет, не с того нужно начинать. А с чего, когда за каждым сказанным ею словом, за каждым движением следят? – Мне снилась прабабушка, представляешь? Пришла ко мне во сне и говорит – ну здравствуй, младшенькая.

– Она Линку так в детстве называла. – Дрогнул серый кокон, и в Максовом взгляде появилось что-то живое.

– А теперь вот меня. – Он должен догадаться, о чем она. – Сказала, что у меня все получится, что я сильная и справлюсь. Она такая необычная, сама худенькая, а голос…

– …а голос командирский. – Макс подался вперед, и стоящий за его спиной охранник напряженно дернулся.

– Да. – Юля кивнула. – Еще она тебя балбесом называла во сне. А потом сказала, что все не напрасно. То есть не безнадежно… А потом и я сама это поняла.

– Она жива? Скажи, она жива?! – Макс рвался вперед, как рвется с цепи бешеный пес. Вот же дурень… Но дело сделано. Возможно, так ему будет легче пережить все это. С надеждой всегда легче.

– Я так думаю.

Его уже тянули назад, прижимали лицом к столу охранники, а ей на плечо легла тяжелая ладонь старшего следователя Самохина, а над ухом послышалось раздраженное:

– Ты что творишь, девочка?

– Она жива. Слышишь, Макс, я почти уверена!

Их растянули по разным углам допросной. Перед тем как Петр Иванович вытолкал Юлю за дверь, она успела обернуться. Серый кокон Максовой тоски прошивали золотые молнии надежды. Вот и хорошо!

– …Что творишь?! Нет, что за цирк ты там устроила! – Старший следователь Самохин тряс ее за плечи и, казалось, был готов ударить. – Ты хочешь, чтобы я тебя на пятнадцать суток закрыл или лучше сразу в детдом?!

– Я хочу, чтобы ему было не так больно! – Она тоже перешла на крик. Сама не заметила.

– И поэтому ты придумала сказочку про то, что его пропавшая подружка жива?

– Да!

Вот сейчас он ее ударит. А потом закроет на пятнадцать суток или вообще отправит в детдом.

А он вдруг перестал ее трясти, посмотрел как-то странно, словно только что догадался о чем-то очень важном, а потом сказал устало:

– Домой ступай, защитница. И если еще раз выкинешь что-нибудь подобное…

– Я поняла. Простите меня, Петр Иванович.

– Что ж у вас за семейка-то такая? – спросил он ей в спину.

Она ничего не ответила. Не знала она свою семью. Возможно, вот только сейчас ей и представился такой шанс…

* * *

Юля вылетела от следователя растрепанная и бледная как смерть. Вылетела как раз в тот момент, когда Павел уже начал волноваться. Она бы пролетела мимо, если бы он не поймал ее за руку, не притянул к себе.

– Ну что? – спросил, успокаивающе гладя ее по макушке.

– Она жива, – сказала Юлька шепотом. – Девушка Макса все еще жива. Я видела ее фото. – Она всхлипнула, ткнулась лбом ему в плечо, и он решил не спрашивать, уверена ли она. – Но она слабая. Очень слабая. И у нее болит спина.

– Спина?.. – Нужно отвести ее подальше, они и так уже привлекают внимание. А в сложившихся обстоятельствах лишнее внимание им ни к чему.

– Ребра, Паша! – Юлька сорвалась на крик, и ему пришлось прижать ее к себе еще сильнее. – У нее болят ребра, потому что этот гад уже прикрутил к ним крылья!

– Пойдем! – Он потянул ее прочь, подальше от любопытных и недобрых глаз. В этом городе слухи разлетались очень быстро. Наверняка о том, что у Макса Чернова есть племянница, скоро будут знать все.

– Пойдем! – Она вырвалась, глянула так, что он не решился снова ее удерживать. – Мне нужно в овраг. – И рванула с места почти бегом.

– Зачем? – Павел рванул следом.

– Пока не знаю. У тебя в рюкзаке еще остались эти твои веревки?..

– Остались.

– Хорошо.

Он уже понял, что она хочет сделать. И ему это не понравилось. Как ни крути, а овраг – это место преступления. Но разве ее остановишь?

Остановили. Вернее, попытались остановить. Новости уж неслись по городу со скоростью лесного пожара. Маньяка поймали, взяли с поличным! Маньяка поймали, а вот его племянница, считай, подельница, разгуливает на свободе! И плевать, что подельница сама еще почти ребенок, ведь разгуливает же! Не боится добрым людям в глаза глядеть! Им, этим добрым людям, хотелось совсем другого. Хотелось если не признания вины, то хотя бы смирения. А Юлька смиряться не собиралась. Кажется, она даже не замечала направленных на нее косых взглядов и острых, как пики, слов. И брошенных в спину комьев земли. Она шла через толпу с отчаянной решимостью, словно против течения плыла. И Павел следовал за ней, прикрывал, как умел, и шкурой чувствовал то сопротивление, которое оказывает им город. Город привык к тишине, тревожной, застойной тишине. Город не привык к тому, чтобы нарушали статус-кво, чтобы мертвых ангелов с проволочными крыльями доставали со дна оврага. Ему было проще прикрывать убийцу, чем защищать жертву. А людям было проще осуждать. Осуждать всегда легче всего, и камни бросать всегда легче в спину. Один такой попал Павлу в плечо. Мужик со спитой мордой и трясущимися от абстиненции руками просто промахнулся, целился в Юлю, а попал в Павла. Ему хотелось быть причастным. Ему хотелось быть героем этой маленькой травли. Но промахнулся. Так уж вышло…

А Юля не промахнулась – замерла, обернулась, склонила набок голову, словно наблюдая за чем-то до крайности любопытным. И под этим ее внимательным взглядом в воздух поднялось облако пыли пополам с мелким гравием. Поднялось и ударило пропойцу в грудь. По заросшей сизой щетиной щеке тоже черкануло, оставляя кровавый автограф. Вот, кажется, тогда в первый раз и прозвучало это одновременно оскорбительное и испуганное «ведьма».

Люди отшатнулись. Как будто и их тоже задело невидимой ударной волной. Да только не задело, просто испугались. А может, почувствовали. Как бы то ни было, преследовать их перестали. К оврагам они с Юлькой вышли уже в одиночестве.

– Ну что, спускаемся? – Павел подошел к краю террасы, глянул вниз, туда, где были едва различимы полосатые полицейские ленточки.

– Не надо. – Она улыбнулась и посмотрела на что-то поверх его плеча. Или на кого-то? А потом попросила: – Паша, отойди, пожалуйста от, обрыва. Дальше я сама.

Им не нужно спускаться на дно, не нужно барахтаться в наполненной старыми листьями яме, потому что те, которые провели там годы, сами пришли на ее молчаливый зов. Пришли, встали в ряд на краю обрыва. И проволочные их крылья впились перьями в сырую землю, как шипами, как якорями, которые держат и не отпускают, не позволяют взлететь. Свора. Так сказала прабабка. Свора из семерых ни в чем не повинных падших ангелов. Его призрачная свора…

– Зачем пришла? – Пальцы с розовым маникюром с остервенением скребли тонкое запястье, теребили фенечки. Жуки… Невидимые жуки под кожей. А взгляд устремлен на Павла. Полный невыносимого голода взгляд. Теперь Юля чувствовала и этот зуд, и этот голод, и граничащее с сумасшествием отчаяние. Теперь она понимала.

– Даже не думай. Он со мной.

– С кем ты разговариваешь? – Павел, который отступил от края, обернулся.

– С ними. – Ему не нужно объяснять, он и так поймет. – Не бойся, они тебя не тронут.

Вообще-то, тронут. Пока еще держатся, но очень скоро начнут нападать. На случайных прохожих, на собачников и решивших поиграть в овраге ребятишек. И те, кто попадется им на пути, начнут беспричинно болеть, чахнуть на глазах, а потом умрут. И страшный счет сначала пойдет на десятки, а потом на сотни…

– Я не боюсь.

Боится. Любой бы на его месте боялся. Она вот тоже боится, но выхода у нее другого нет.

– Я пришла поговорить. – Юля сделала шаг навстречу ангелам. – Возможно, мне удастся вам помочь.

– Это как? – говорила лишь та, с фенечками и розовыми ногтями, но остальные слушали очень внимательно.

– Я пока не знаю, но обещаю – я найду способ вас освободить.

Налетел ветер, взметнул в воздух сухие листья, взволнованно и тревожно зазвенели проволочные перья.

– У тебя не получится. – Девочка-ангел снова поскребла запястье.

– У меня получится. Я изменилась.

– Вижу. Вот только хватит ли у тебя сил изменить нас?

– Если вы мне поможете. Я ищу того, кто сделал вас такими, кто сделал с вами вот это все.

И снова ветер. Только в воздух теперь взлетают не листья, а комья земли. Чьи это эмоции, ее или их, мертвых ангелов?

– И я ищу девушку. Она пока жива, но она восьмая в его списке.

Ветер стих, соскользнул на дно оврага, испуганно зарылся в яму с листьями.

– Мы ее не видели. – Девочка-ангел склонила голову к плечу. Не склонила, а положила. Это легко, когда у тебя сломаны шейные позвонки. Теперь Юля и это знала. – Один год – один ангел. Он так говорил.

– Тогда опиши его, этого… – назвать его человеком не поворачивался язык, – этого урода!

– Это невозможно, он никогда не показывал нам своего лица. Ни одной из нас. На нем всегда была маска. Такая страшная расписная маска.

Хитрый, гад. Страховался на случай, если кто-нибудь из его пленниц сбежит.

– А место? Ты можешь показать место, где он вас держал?

– Нет. – Девочка-ангел пожала хрупкими плечами, и перья на ее крыльях звякнули. – Он завязывал нам глаза. Говорил, что нам не обязательно его видеть. Говорил, что, когда придет время, мы его почуем.

– И мы чуяли. – Ряд мертвых ангелов дрогнул, и вперед выступила высокая рыжеволосая девушка. Наверное, когда-то она была красива, а сейчас… сейчас Юля точно знала, что она была самой первой. За семь лет на дне оврага истлела не только плоть – даже железные крылья покрылись ржавчиной. – Когда он приносил сюда следующую, мы чуяли.

– А найти его? Ну, если по запаху? – Глупый вопрос. И оскорбительный, словно они не ангелы, а самые настоящие гончие.

– Нам отсюда хода нет. – Они как-то синхронно мотнули головами.

– Но ты, – Юля посмотрела на ангела с фенечками, – ты же как-то попала в мой дом.

– Дом у оврагов. Близко. И там проход. Как невидимая тропиночка. Только туда я и смогла.

– Ну хоть что-то вы должны были видеть. – Медленно, но верно ее затягивало в свои пучины отчаяние. – Хоть кто-нибудь из вас!

– Это за городом. – Голос был тихий, едва различимый. И девочка-ангел, которая заговорила с Юлей, была тихая. – Там вода рядом. У меня повязка с глаз сползла, когда он меня выводил. Вода, настил, лодка на берегу. И дерево там же… – Она поникла, обхватила себя руками за плечи, вперила взгляд куда-то в даль.

– Какое дерево? – Юля уже знала какое, но все равно спросила.

– На котором он нас… – Тихий ангел коснулась своей шеи. И остальные тоже, как по команде. – Я тогда еще подумала – вот и все, наконец все закончится и боль пройдет. – Тонкие пальцы уже не гладили, а раздирали кожу на шее, обнажали хрящи, позвонки и связки. Чешется, поняла Юля. Она теперь многое понимала про мертвых ангелов. Единственное, чего она не понимала, – как ей жить со всем этим. – А оно не прошло, стало только хуже. И страшнее, потому что он обещал навещать меня каждый год, а когда-нибудь забрать себе навсегда. Как домашнюю зверушку. Как личного ангела. Понимаешь?

Когда-то, еще при жизни, у нее были зеленые, как луговая трава, глаза, и смеялась она озорно и звонко. Когда-то, еще при жизни, ее бы никто не назвал тихим ангелом, но от той зеленоглазой девочки почти ничего не осталось.

– Я найду его. – Это не было обещанием. Это была клятва, которую не нарушишь, даже если захочешь. – Я найду его и отпущу вас.

Они заволновались. Казалось, они взмыли бы в небо, если бы не эти страшные крылья-якоря. А еще они ей поверили.

– Ты сильная. – Ангел с фенечками улыбалась почти нормальной девчоночьей улыбкой. И на мгновение Юля увидела, какой она была при жизни. Светлая и радостная. Он всегда выбирал таких, полных жизни и надежд. А потом отнимал сначала надежду, а следом и жизнь. – Может быть, у тебя даже получится. А если не получится, – она снова положила голову на плечо, – то ты все равно поможешь. Не нам – тем, кто нас ищет.

Землю от листьев Юля расчищала голыми руками. Павел сунулся было помогать, но она отмахнулась – подожди, я сама! Расчистила землю, взяла в руки сук, сказала торжественно:

– Все, я готова!

Они подходили к ней одна за другой, сжимали мертвыми пальцами ее руку, писали на сырой земле свои имена. Было больно. Едва ли не больнее, чем прошлой ночью, но Юля держалась. Упала она, лишь когда девочка с фенечками поставила красивый завиток после своей фамилии. Соня Рогозина – вот как ее звали до того, как она стала ангелом…

* * *

Что-то происходило. Что-то, что Павел не мог видеть, но мог чувствовать. И с Юлькой, и вокруг нее. По-настоящему страшно ему стало, когда она упала. Его самого накрыло мутной волной не то отчаяния, не то страха, а скорее всего и того и другого. Шумело в голове, дышать получалось через раз, и велик был соблазн не дышать вовсе. Вот лечь бы рядом с Юлькой, обнять ее, закрыть глаза и перестать дышать. Он так и сделал. Сил хватило только на то, чтобы доползти и обнять.

Рядом с ней было чертовски холодно, и сама она казалась сделанной изо льда. А на промерзшей, заиндевевшей земле были отчетливо видны имена и фамилии, написанные Юлькой, но разными почерками. Павел сразу понял, чьи это имена. И как только понял, мутная волна схлынула. А потом очнулась Юля, глянула на него своими синими глазищами, сказала шепотом:

– Надо найти способ отправить их Самохину.

– Найдем. – Он сел, хотел мотнуть головой, но побоялся. – Ты как?

– Замерзла. А ты?

– Я нормально. – Не станешь же ей рассказывать об этом своем диком желании не дышать и не жить! – Юля, что дальше?

– Они описали мне место, где он их держал. – Она встала, помогла встать ему. Вот и поменялись местами. – Это место у воды.

– Тут в нескольких километрах водохранилище. Кругом вода, Юля.

– Там не только вода, там причал и лодка. И очевидно, что какой-то дом. Рыбацкий или охотничий.

– Я же говорю, водохранилище. – Павел постоял с закрытыми глазами, пережидая, пока пройдет тошнота и головокружение. – И территория огромная. По суше нам ее не обойти и за неделю. Если только…

– Если только по воде.

– Ты читаешь мои мысли? – спросил шутливо, но с опаской. Кому такое захочется? Тем более всякие у него возникают мысли. Ну, в смысле, нормальные мужские мысли. И если она сейчас может…

– Нет. – Она мотнула головой. – Я просто сообразительная.

От сердца отлегло. И мысли в голове сразу родились не крамольные, а вполне себе дельные. Им нужно на базу к Павлу-старшему. Дядя водохранилище и окрестности знает как свои пять пальцев. И у него есть моторка. А пока нужно сфотографировать имена, вернуться в дом у оврагов и отправить фотографию в полицию. Есть у него парочка запасных электронных ящиков, вот с одного из таких и отправить. Насколько проще стало жить в век информационных технологий!

В отсутствие хозяйки дому досталось. На его двери черной краской было выведено: «Убийца! Гори в аду!» И окно на первом этаже оказалось разбито. И из забора выломано несколько штакетин. Юля всхлипнула, успокаивающе погладила дом по шершавому боку, переступила порог.

Надолго задерживаться не стали, нашли в Интернете электронные адреса городского УВД, отправили на них фото. Вот на все, что нашли, и отправили. Чтобы наверняка. А еще перекусили. Павел сделал им по бутерброду, Юлька навернула сверху полшоколадки. Жить сразу стало веселее. По крайней мере, Павлу.

* * *

Дядя оказался на базе. Да и где ему быть в разгар рабочего дня? В обществе бухгалтерши Зои Михайловны он корпел над бумажками, на них с Юлькой он глянул лишь мельком и просьбу выслушал вполуха. Квартальные отчеты – дело такое, тут не до любимого племянника и его новой подружки.

– А моторки нет. – Он лихорадочно рылся в толстенном гроссбухе и скрежетал зубами. – Зоя Михайловна, двадцать первый век на дворе, а у вас все от руки, все по старинке! Средневековье какое-то, честное слово!

Зоя Михайловна, пожилая и интеллигентная дама, тяжко вздыхала и согласно кивала в ответ на каждое слово. Павел знал, такие вот перепалки происходят каждый квартал, но заканчивается все хорошо, поэтому вздыхает и кивает она скорее для проформы.

– А где? – Павлу было неинтересно про отчеты, ему было важно про лодку.

– В Караганде! Сезон у нас сейчас, Пашка, какой? Высокий у нас сезон! Лодки все разобрали. А моторку я Трофиму еще на прошлой неделе отдал. До сих пор что-то не возвращает. А зачем тебе? – Все-таки он оторвался от бумаг, глянул поверх очков.

– Да вот, покатать решил… Юлю.

– Погоди-ка, младший, – взгляд дяди сделался настороженным, – а не та ли это Юля, с которой ты в овраге?.. – Он не договорил, нахмурился, а потом прорычал: – Вы охренели, что ли, ребятушки?! В городе такое творится, а вы по оврагам шастаете!

Ахнула Зоя Михайловна, сказала шепотом:

– Так его ж нашли, Павлуша.

– Кого нашли, Зоя Михайловна? Макса Чернова? Не поверю ни в жизнь! Я Макса со школы еще знаю. Нормальный парень. С придурью, конечно, но кто нынче без придури? А ты, младший, давай-ка переселяйся на базу. Мне так спокойнее будет.

Павел кивнул. По личному опыту он знал, когда дядя в таком вот решительном настроении, спорить с ним нет никакого смысла.

– Так что начет моторки? Маньяк, если что, в оврагах, а мы тут, на водохранилище, под твоим присмотром.

– Если к Трофиму смотаешься, забирай. – Павел-старший снова уткнулся в бумаги. – Только к вечеру чтобы и ты, и моторка были на базе. Все, идите! Нет, стойте! Попретесь же через лес! – Он захлопнул гроссбух, решительно встал из-за стола. – Сам отвезу. Заодно и проветрюсь, а то голова уже квадратная от этих цифр. Зоя Михайловна, вы тут сами… без меня пока.

Было очевидно, что Павлу-старшему уже давно хотелось слинять, а теперь появился повод. Дядюшкин джип стоял на стоянке перед конторой и вид имел лихой и неряшливый. Потому что это был не какой-то там гламурный паркетник, а самый настоящий внедорожник, на котором хоть по оврагам, хоть по болоту.

– Трофим тебя на рыбалку звал. – Дядя распахнул дверцу со стороны водителя. – Хочешь?

Павел мотнул головой. Не любил он ни охоту, ни рыбалку. Его пытались приучить, ввести, так сказать, в мужской клуб, а перень сопротивлялся. То есть в мужской клуб ему хотелось, а вот на рыбалку как-то не особо.

– А зря. Вот подружку бы с собой взял. Трофим бы вам потом ухи сварганил своей фирменной. – Павел-старший глянул на Юлю, подмигнул: – Трофим у нас на все руки мастер. Незаменимый человек. Все умеет, все знает. Кто с ним на охоту хоть однажды сходил, про другого егеря даже слышать не хочет. Чуйка у него особая на зверя. Конкуренты уже лет пять переманить пытаются, но Трофим всех конкурентов посылает в… овраги. Ну, что стоим? Чего ждем? Запрыгивайте в салон, молодежь! Прокачу с ветерком!

До Трофимовой избушки долетели быстро. Дядя медленно ездить не умел, даже по бездорожью, а парковался с такой лихостью, что Павлу иногда казалось, что тот не успеет вовремя затормозить и что-нибудь снесет. Вот, например, крыльцо Трофимовой избушки. Впрочем, избушкой эту домину называли просто так, для красного словца. Жил здесь Трофим круглогодично. Городскую квартиру продал за ненадобностью еще лет шесть назад, а новое жилище обустроил с размахом и по своему вкусу – с гаражом, мастерской и с русской банькой.

Они выбрались из джипа, осмотрелись. В дом Павел-старший заходить не стал, заорал во все горло:

– Трофим! Трофим, покажись, мил-человек!

Дом остался нем к этим воплям, зато со стороны водохранилища послышался рев мотора. Лодка летела к берегу с такой же стремительностью, как до этого джип. На борту Павел разглядел Иннокентия Плотникова, которого Павел-старший называл по-свойски Кешей. Кеша работал в местном краеведческом музее, но во время знакомства представлялся писателем. К охотничьему клубу и базе он прибился относительно недавно, когда взялся писать приключенческий роман «про настоящих мужиков». Роман никто не видел, настоящие мужики к Кеше поначалу относились со снисходительным равнодушием, а потом ничего, привыкли. Вот даже Трофим, похоже, привык. А Трофим к новым людям привыкал тяжело, даже на охоте старался держаться особняком. Впрочем, новые люди и сами не стремились к близкому знакомству с Трофимом, потому что выглядел он не слишком приветливо, если не сказать дико. Высокий, жилистый, со шрамом через все лицо. Про шрам рассказывали всякое, но откуда он взялся на самом деле, не знал никто, даже те, кто считал Трофима приятелем. Друзей у него никогда не было. Семьи, кажется, тоже.

Заглох мотор. Сила инерции швырнула лодку носом в прибрежные заросли. Кеша выбирался на сушу осторожно, видно, боялся замочить охотничьи боты. Экипирован он был хорошо, как заправский охотник, но выглядел все равно ботаном. Хоть и был таким же высоким и жилистым, как Трофим, даже бородку носил такую же, а не хватало ему Трофимовой харизмы.

– О, Павлы! Приветствую! – Он сдернул с головы бандану, утер ею потное лицо. – А вы к Трофиму по делам?

– Мы к Трофиму за лодкой. – Павел-старший кивнул на моторку, сказал. – Вот за этой. Как, нужна она тебе? А то бы я забрал. Ребятки мои изъявили желание покататься по водохранилищу.

– Нужна! – Кеша спрятал бандану в карман камуфляжной куртки. – Тут такое дело, я свою лодку-ПВХ угробил. То есть не совсем угробил, но притопил. – Он виновато улыбнулся. – Зацепился за корягу, и все… аллес капут. Пошла на дно, как «Титаник». А мне ж без лодки никак. Пока свою достану, пока починю… Может, повременят ребята с прогулкой, а? – спросил и почти с мольбой посмотрел на них с Юлей.

Хреново получалось. Кеше, выходит, лодка жизненно необходима, а им так… поиграться.

– Мне всего на пару деньков. А может, и за один день управлюсь.

– …Ну что, нашел? – послышался за их спинами сиплый голос, и Юля испуганно вздрогнула, обернулась.

Павел оборачиваться не стал, понял, кто там позади. Трофим умел передвигаться совершенно бесшумно. Вот и сейчас… подкрался.

– Нашел. – Кеша кивнул.

– А ты откуда взялся? – Павел-старший пожал протянутую руку. – Мы тебя звали.

– В городе был по делам. – Трофим смотрел в даль, словно выискивал на дне водохранилища затопленную Кешину лодку. – Слыхали, Макса повязали?

– Ерунда это! – Кеша покачал головой. – Фигня полная!

– И на базе никто не верит. – Павел-старший кивнул.

– Улики в его доме нашли. Неопровержимые. – Трофим перевел взгляд на Юльку. И мелькнуло в его взгляде что-то такое… недоброе. – Цацки с тех мертвых девок и моток проволоки.

– Может, брехня? – Павлу-старшему не хотелось верить. Павел-младший его понимал.

А еще он чувствовал, что что-то происходит с Юлькой. Что-то навроде того, что творилось в овраге. Еще чуть-чуть, и начнется…

Чтобы не началось, он крепко сжал ее руку.

– А это ведь ты их нашла. – Трофим все не отводил взгляда, а Юлькина ладонь делалась все холоднее. – Откуда узнала, где искать? Макс подсказал?

– Почему Макс? – сунулся Кеша, а Павел-старший сделался еще мрачнее.

– Потому, что Макс – ее дядя. – Трофим сплюнул себе под ноги, перевел взгляд на Павла-старшего: – А ты не знал? Она – дочка его родной сестры. Сестра руки на себя наложила, а Макс оформил над сироткой опекунство. Вот только поселил почему-то не у себя, а в доме у оврагов. – Что ты там увидела, малая?! – Трофим хотел было положить руку Юльке на плечо, но она дернулась, отступила на шаг. – Ведь ты точно что-то увидела или узнала. – Он усмехнулся.

– Трофим, а ты чего вообще? – Кеша в растерянности переминался с ноги на ногу. – Ты чего на девочку наезжаешь?

– А я того на девочку наезжаю, что она в городе меньше суток, а уже прославилась, мертвых ангелов в овраге нашла.

– Погоди, Трофим. – Павел-старший выступил вперед, встал так, чтобы прикрыть собой съежившуюся Юльку. – Даже если допустить, что все это сделал Макс, девочка здесь точно ни при чем.

– Девочка при чем. – Трофим улыбнулся. Улыбка из-за шрама получилась кривой и недружелюбной. – Она точно знает больше, чем рассказывает. Как ты их нашла?! А, малая? Как ты нашла ту чертову яму?

– Хватит, Трофим! – Павел-старший с досадой махнул рукой. – Прекращай уже эту охоту на ведьм!

– Охоту на ведьм, говоришь? – Трофим снова улыбнулся. Нет, Трофим оскалился по-волчьи. – А забыл, что про дом у оврагов рассказывают? Забыл, кем ее прабабка была? Так, может, и она того…

– Это ты того… Трофим. – Павел-старший покачал головой. – Заигрался в эту свою эзотерику.

Удерживать Юлю было все тяжелее и тяжелее, ногти ее уже до крови распороли Павлову ладонь.

– Успокойся, – сказал он как можно тише.

Боялся, что не услышит. Услышала. И когти спрятала. В тот момент ему так и показалось, что когти…

– Я не заигрался. – Трофим отступил на шаг, встал рядом с растерявшимся, ошалевшим от услышанного Кешей. – А вот у тебя, похоже, с памятью беда. Забыл, как мы с тобой в детстве в тот дом забрались? Как тебя стулом шарахнуло, а меня дверью едва не зашибло?

– Правда, что ли? – снова сунулся Кеша. Наверное, уже придумывал, как вмонтировать услышанное в свою книгу «про настоящих мужиков».

Дядя ничего не ответил, но по глазам было видно, что Трофим не врет. Вот такие дела…

– Ты ж не местный. Ты здешний фольклор не знаешь. – Трофим закурил. – А подними архивы в своем музее, почитай, кем была прабабка вот этой славной девочки. Много интересного узнаешь. Это я сейчас к чему? Это я к тому, что яблочко от яблоньки. И те мертвые ангелы в овраге – это не просто так, это какой-то ритуал. Вот только с Яной он прокололся. Не надо было ему Яну трогать! А тебе, – он глубоко затянулся, выпустил облачко дыма прямо Юльке в лицо, – не надо было сюда приезжать.

И ведь не поймешь, что имел в виду: город или свой дом. На Трофимов дом Павел вдруг посмотрел другим взглядом. Вот дом, вот вода, вот лодочный причал и лодка. Приплыли…

– Зря ты так, Трофим. Оскотинился в этой глуши совсем… – Павел-старший покачал головой, и Кеша расстроенно вздохнул. – Ладно, ребята, поехали! Кеша, ты лодку пока себе оставь. Как свою выловишь, мою вернешь на базу.

* * *

Как такое вышло?! Ну как?! Столько народу кругом, столько полицейских, а гляди ж ты!

Дрожащими пальцами Петр Иванович сунул в рот сигарету, закурил. Получилось не сразу. То ли от волнения, то ли от поднимающегося со дна оврага тумана отсырели спички. Да откуда он взялся средь бела дня – этот чертов туман?!

А ведь как хорошо все начиналось! Девчонку, Линину дочку, за ее выкрутасы сначала хотелось выпороть, а потом вообще закрыть на пару суток, чтобы не мешала следствию, не путалась под ногами. Петр Иванович уже собирался отправить за ней наряд, когда Максим Чернов вдруг решил во всем сознаться. Мало того, не только сознаться, но еще и показать место, где спрятал тело Яны Светиловой. Вот такой прорыв! Хоть ты благодарность девчонке пиши!

Действовать решили быстро, так сказать, по горячим следам, пока не передумал. Привезли Чернова к оврагам. Не туда, где нашли тех несчастных девочек, там они уже все перерыли и так, и с собаками. В соседний. С грехом пополам спустились вниз, а как спустились, так и началось…

Никогда раньше Петр Иванович такого тумана не видел. И очень надеялся, что не увидит и впредь. Накрыло моментально, словно драное ватное одеяло кто набросил. Не видно ни хрена, дышать тяжело. И тени… Он поклясться был готов, что видел и тонкие девичьи силуэты, и крылья. И звон этот слышал, и вздохи, от которых душа в пятки. И прикосновения. Прикосновения – это самое страшное. Запаниковали ребята. Да что там ребята, если он сам, матерый волчище, едва инсульт не схватил от страха! Метался в тумане, орал благим матом, а сам себя все уговаривал не бояться, про природный феномен сам себе внушал.

Феномен закончился так же внезапно, как и начался. А как закончился, так и выяснилось, что Чернова они упустили. Нету! Пропал! Словно сквозь землю провалился! Словно зарылся вот в эти клятые листья! Искали! Собак спускали, да толку – чуть. Ушел душегуб. Ушел, и ищи его теперь свищи.

Как только Петр Иванович пришел в себя, первым делом подумал про девчонку, потенциальную жертву. К дому у оврагов летели с сиренами и мигалками. Пока летели, он молился всем богам, чтобы помогли отвести беду.

Не успели. Дом стоял разукрашенный погаными надписями, с разбитыми окнами. Входная дверь оказалась заперта. Дверь вышибли, дом обыскали. Вот только никого и ничего не нашли. Кроме листьев… Мертвыми листьями была завалена спальня на втором этаже. Откуда взялись? Кто принес? Зачем?..

Петр Иванович рухнул на припорошенную листьями кровать, закурил. Захотелось бросить спичку прямо на пол, чтобы спалить, к чертям собачьим, и эти листья, и этот дом. Удержался в последний момент. Словно кто-то невидимый больно ткнул кулаком в спину, вырвал коробок из рук, зашвырнул под кровать. Чертовщина… Заглядывать под кровать Петр Иванович не стал. Чего испугался, и сам не знал, просто молча встал и так же молча вышел из дома.

А снаружи его уже ждал список. Сказали, пришел на «мыло» от неизвестного адресата. Семь имен, семь фамилий. И все девичьи, и все написанные словно разной рукой. На земле, между прочим, написанные. Чертовщина…

Чертовщина там или нет, а список они пробили сразу же, как только вернулись в участок. Нашлись девочки… Семь мертвых ангелов обрели имена. Все они пропали без вести с интервалом в год. Пропали не здесь, а в соседних областях. Вот там, в соседних областях, их и искали. А нашли на дне оврага с прикрученными к ребрам проволочными крыльями…

Юле было плохо. Физически плохо. К горлу то и дело подкатывал колючий ком тошноты. Если бы не Павел, она бы, наверное, не выдержала, но у Павла как-то получалось поддерживать ее ускользающее сознание на плаву.

Они сидели на заднем сиденье мчащегося по лесной дороге джипа, и Юля то и дело ловила в зеркальце заднего вида внимательный взгляд Павла-старшего.

– Забудь, – сказал он наконец. – На Трофима иногда накатывает.

Накатывает. И тогда, на берегу, тоже накатило. Это было похоже на черное грозовое облако. Оно зависло над их головами, страшное, шипастое, не видимое никому, кроме Юли. Словно дождем, оно сочилось яростью и ненавистью. И ненависть эта больно царапала кожу. А Юля царапала Павла. В кровь вон разодрала…

– Ночевать будете на базе. – Павел-старший не ждал ответа, он просто констатировал факт. – Одних я вас в город не отпущу. А тебе, – он снова глянул на Юлю, – одной в том доме делать вообще нечего. Ясно?

Она молча кивнула. Ей нечего делать в доме. Все ее дела теперь здесь, на берегу водохранилища. Надо лишь дождаться удобного случая. И собраться с силами. Не осталось у нее сил, ни человеческих, ни ведьмовских. А ведь понадобятся. Вот этой ночью и понадобятся.

Откуда взялся Трофим? Почему не вышел сразу на зов Павла-старшего? Почему затаился, как зверь в засаде? И про нее он знает. Знает или чует? Вот она там, на берегу, определенно что-то почуяла. Шипастое облако с ядовитым дождем – это не просто так. Это знак.

Когда доехали до базы, начало смеркаться, Павел-старший остановил джип у конторы, сказал:

– Ты, Юля, в ресторан ступай. Увидишь Светку, официантку такую полненькую, скажи, что я тебя отправил, велел стол на троих накрыть. А ты, младший, загляни ко мне. Сейчас кое-какие вопросы порешаем и пойдем ужинать. Лады?

Юля молча кивнула, с неохотой отпустила Павлову руку, но тот не спешил уходить.

– На пару слов… – сказал и оттащил Юлю в сторонку, подальше от Павла-старшего.

– Это Трофим. – Юля говорила шепотом, так, чтобы слышать ее мог только он.

– Я уже понял. Надо звонить Самохину.

– И что мы ему скажем? Какие у нас доказательства? Свидетельские показания призраков?

– А ты ее там не почуяла? Ну, эту восьмую девушку?

– Нет. – Она мотнула головой. – Меня там накрыло какой-то мерзостью, если бы не ты… – Она снова перешла на шепот. – А дерево ты видел?

Он видел. Они оба его заметили, когда Павел-старший объезжал охотничий дом. Охотничий дом, в котором почти наверняка имеется глубокий подвал…

– Эй, ребятки! Вы ж на пять минут только расстаетесь! – позвал Павел-старший. – Наговоритесь еще.

– Ресторан там! – Павел махнул рукой в сторону двухэтажного бревенчатого здания. Окна первого этажа светились уютным желтым светом. – Иди, мы скоро!

Внутри ресторана тоже было уютно. Часть столов оказалась занята посетителями, в основном брутального вида мужиками, но встречались и семьи с детьми. Официантку Свету Юля заметила сразу, заметила и передала просьбу Павла-старшего. Просьбе этой Света не удивилась, поманила Юлю за собой через зал в дальний, освещенный лишь настольным светильником угол.

– Посиди пять минут, я скоро. – Она улыбнулась тепло, по-свойски и смахнула со стола невидимые крошки.

Когда официантка ушла, у Юли появилась возможность осмотреться. Стена над столом была увешана фотографиями в деревянных рамках. Кубки, награды, оружие, охотничьи и рыбацкие трофеи, улыбающиеся лица. Одиночные снимки, групповые. Хроника чужой счастливой жизни. Вот Макс на своем байке смотрит куда-то в даль, хмурится, но не зло, а так… сосредоточенно. Вот Павел-старший в камуфляже, с улыбкой во весь рот и огромной рыбиной в руках. Кажется, что рыбина тоже улыбается. А вот компания: Макс, Павел-старший, Трофим и Кеша, все строго смотрят в объектив, и видно, как тяжело им сохранять эту вынужденную серьезность. А еще видно, что это не случайные знакомые. Макс самый младший, Трофим самый старший, Павел самый деловой, Кеша самый интеллигентный… Может, не лучшие друзья, но уж точно не случайные знакомые. А на вот этом снимке Макс с Яной. Здесь она другая, не такая, как на фото старшего следователя Самохина. Здесь она счастливая и влюбленная. И Макс тоже влюбленный… Юля дотронулась до фотографии, прислушиваясь, проверяя, жива ли еще эта влюбленная девочка…

– …Это все Кеша! – послышалось за спиной, и Юля от неожиданности вздрогнула. – Он одно время увлекался фотографией. – Павел-старший положил на край стола кожаную папку. – Он увлекался, ну а мы все позировали. Как умели… – Он усмехнулся, уселся напротив.

– А где Павел? – спросила Юля, оглядывая зал.

– Скоро придет. Ужин уже заказала?

Юля кивнула. Попыталась улыбнуться, но получилось не очень. Она чувствовала себя неловко в обществе этого человека. Да и откуда взяться душевному спокойствию, когда для него она племянница маньяка. Это в худшем случае. Или несчастная сиротка-побирушка. Это в лучшем.

Вот потому она и смотрела большей частью не на Павла-старшего, а на стену с фотографиями. Разглядывала людей, лебедей на воде, пейзажи, постройки.

– Это гостевой домик. – Павел-старший проследил за ее взглядом. – Строил когда-то для себя, подальше от всей этой суеты, но как-то так вышло, что суета меня не отпускает. Теперь иногда сдаю его клиентам, которым хочется уединения.

– Красивый домик.

В самом деле красивый. И место красивое: вода, лодочный причал, лодка, дерево… Дышать вдруг стало тяжело, а сладкого захотелось невыносимо. Так нельзя! Нельзя подозревать всех и каждого. Вот только не подозревать не получается…

Вернулась Света, кивнула боссу, принялась накрывать на стол. А Павел все не возвращался… Без него Юле было неуютно и страшно, без него она делалась неуклюжей. Оттого, наверное, и столкнула со стола кожаную папку с документами.

– Извините! – Под стол она нырнула быстрее, чем Павел-старший успел хоть что-нибудь ответить, принялась собирать с пола бумаги. Документы, отчеты, ведомости, карандашные наброски, а на набросках – крылья, много разных, непохожих друг на друга крыльев…

– Да ладно тебе, я сам! – Она едва успела захлопнуть папку до того, как под стол заглянул этот… человек. Если вообще человек… Сначала заглянул под стол, а потом взглянул на Юлю внимательным, тяжелым взглядом.

Главное – не паниковать. Не паниковать и не подавать вида, что она все знает.

– Вот. – Юля протянула ему папку, вынырнула из-под стола, обвела взглядом принесенные официанткой Светой разносолы. Ее не интересовала еда, ее интересовало что-нибудь сладкое. Сладкое нашлось на крошечной тарелочке – расфасованный в бумажные пакетики сахар. Пять пакетиков. Юля сгребла с тарелочки сразу все.

– Да погоди ты со сладким, – сказал Павел-старший с мягким укором. – Сейчас поужинаем, а потом будет десерт.

Или она на десерт… Где же Паша?! Все ли с ним в порядке? Вот Макс о ней, родной племяннице, заботился не особо, а как этот?..

– Простите, а где здесь… – У нее даже получилось смущенно улыбнуться.

– Дамская комната? Так вон там! – Он указал рукой куда-то в противоположный конец зала. Это хорошо, что противоположный. Чем дальше она от него окажется, тем лучше.

– Я сейчас, простите.

Не паниковать и не сорваться на бег. Спокойно пересечь зал, спокойно войти в дверь с нарисованной девочкой, спокойно найти окно, спокойно выбраться наружу. А вот теперь нужно бежать со всех ног!

Она и побежала. Сначала по освещенной фонарями аллейке, а потом нырнула в кусты, затаилась. Вдруг совпадение? Вдруг почудилось? Паранойя, усиленная новообретенными сверхспособностями? Подождать хоть пару минуток, убедиться, что она ошибалась.

Подождала. Убедилась.

Он вышел на крыльцо. Нет, не вышел – выбежал! Заметался по освещенному пятачку перед рестораном, позвал ласково:

– Юля! Эй, Юля! А куда это ты подевалась?

Туда и подевалась! В кусты, подальше от этого…

А он набрал в мобильном чей-то номер, из освещенного круга шагнул в темноту, прямо к Юлиным кустам, на ходу рявкнул в трубку:

– Это я. Нет, не получилось… Сбежала. Да откуда мне знать, как догадалась?! Почуяла! Все, некогда мне… – И чертыхнулся.

А Юля уже отползала от кустов и от этого… оборотня. Может, и получилось бы уйти незамеченной, если бы она знала территорию базы, если бы не налетела в темноте на кем-то оставленное на газоне железное ведро. Она налетела, ведро загремело. Все, аллес капут!

Больше ни ползти, ни прятаться не было никакого смысла. Юля сорвалась с места, помчалась вперед, не разбирая дороги. Она думала, что маньяк один, подозревала Трофима, а маньяков оказалось двое! Он ведь кому-то звонил, кому-то, кто знал про нее. Вот такие друзья детства, любители мертвых ангелов…

Все, она больше не будет играть в сыщика и новообращенную ведьму, она все-все расскажет следователю Самохину. Пусть он разбирается. Только бы успеть! Только бы убежать! Сначала убежать, а потом вернуться за Павлом.

Теперь, после того, что она узнала, после того, что собирается сделать, у них не будет никакого будущего. Или его не было бы в любом случае?

Павел-старший был сильнее и старше, он знал базу как свои пять пальцев. И он бы ее догонял. Может, и догнал бы, если бы не автомобиль. Юля выскочила на дорогу прямо ему под колеса. Выскочила, ослепленная светом фар и оглушенная визгом тормозов, но полная решимости и готовая идти до самого конца.

– Помогите! – Она кричала и дергала за ручку дверцы. – Пустите меня, пожалуйста! Помогите!!!

Дверца открылась, и смутно знакомый голос спросил:

– А что, собственно, происходит?

Она расскажет, что происходит! Обязательно расскажет, но только потом, когда окажется в безопасности, в уютном полумраке салона.

– Юля, это вы? – Кеша! Вот почему голос показался знакомым! – Ну, садитесь.

Ее не нужно было просить дважды. А вот ей стоило попросить.

– Кеша, пожалуйста! Езжайте!

Он не стал выяснять, что происходит, он сразу нажал на педаль газа. В зеркальце заднего вида Юля видела, как на дорогу выскочил Павел-старший. Заметил ли Кеша? Не важно! Главное, что она в безопасности. Главное, что теперь можно позвонить следователю Самохину и все ему рассказать.

– Кто за вами гнался, Юля? – Все-таки заметил… – Это ведь был Павел? Или мне показалось?

– Не показалось. – Она все еще нервно всматривалась в темноту позади, боялась погони. Удастся ли Кешиной машине уйти от внедорожника? – Это он…

– Кто – он?

– Убийца.

– Да что ж за день сегодня такой! – Кеша вздохнул. – Всем мерещатся маньяки.

– Мне не мерещатся. Я уверена! – Юля нащупала в кармане мобильный. Теперь дело за малым, осталось лишь найти номер Самохина.

– Кому звоните? – Кеша глянул на экран мобильного.

– Следователю. Там остался Павел, я за него боюсь…

Руки дрожали от волнения, наверное, поэтому никак не получалось найти верный номер. А когда наконец получилось, в голове словно взорвалась маленькая бомба, и тусклое полотно дороги начало стремительно закручиваться в спираль…

– …Надо же, как все удачно получилось, – послышалось из черных недр спирали. – Ну, здравствуй, мой девятый ангел…

* * *

В темноте было холодно и страшно. Юля блуждала по ней на ощупь, вытянув перед собой руки, натыкаясь то на каменные стены, то на проволочные крылья. Темнота разговаривала с ней разными голосами. Один голос был особенно настырный…

– …Эй, слышишь меня? – Он в клочья рвал темноту и рушил невидимые стены. – Очнись! Я прошу тебя, очнись! Ну, давай же!

Вот только легче сказать, чем сделать. Потому что очнуться – это значит вернуться из одного кошмара в другой, еще более страшный.

– Очнись!!!

Юля открыла глаза, попыталась сесть. В голове снова взорвалась бомба, но уже поменьше, не такая, как в Кешиной машине… Она вспомнила все и сразу. Не все поняла, но все вспомнила.

Кеша, наивный ботаник, без пяти минут автор бестселлера, маньяк…

– Эй? Ты как?

Сначала Юле показалось, что с ней разговаривает гигантская летучая мышь, а потом она увидела ангела… Изможденного, прикованного к каменной стене подвала, распятого, с проволочными крыльями… Живого!

– Яна, это ты? – Она попробовала подползти к ангелу поближе, но не вышло, не пустила железная цепь и кольцо ошейника. И разглядеть лицо у нее не получилось, слишком мало света. Зато получилось почувствовать боль. В стертой до крови шее, в истерзанной спине. Не приживались крылья. Мертвое не желало становиться частью живого, дожидалось, когда живое умрет…

Успокоить бы, сказать, что их обязательно спасут. Вот только никто не спасет, потому что телефона больше нет. Потому что Макс в тюрьме, а друзья его оказались не теми, кем виделись. Это ведь с Кешей разговаривал по мобильному Павел-старший. А в чьем доме этот подвал? Уж не в Трофимовом ли? Или в уединенном гостевом домике, который строили для себя, а потом переоборудовали под клетку для ангелов?

Надеяться теперь можно только на себя, на те крохи сил, что остались. Или не осталось ничего? Истратила все там, в овраге, а новыми не запаслась?

– Держись. Я что-нибудь придумаю.

Рука нашарила в кармане куртки бумажные пакетики. Сахар, который она стащила в ресторане. Хоть какой-то допинг. Пакетики она рвала зубами, сахар высыпала прямо на язык, боясь потерять даже крупинку.

– Не плачь… Не надо плакать… – Ангел вздохнул, тихо звякнули проволочные перья.

– Я не плачу…

А соленое – это так, в противовес к сладкому. Ей сейчас нельзя ни плакать, ни бояться. Ей сейчас нужно копить силы. Хоть какие-нибудь. Если Кеша придет один, она, возможно, справится…

…Кеша пришел один. Черное шипастое облако, зависшее под сводчатым потолком, не в счет.

– Беспрецедентный случай. – Он улыбался им обеим. Ласково улыбался. – Восьмой ангел еще не вознесся, а у меня уже есть девятый.

Он шагнул к Юле. Он шагнул, а она отшатнулась. Прабабка была права, в этом человеке не было души. Он научился маскироваться, при свете дня носил маску то ботаника, то этнографа, то писателя, но здесь, в темноте подземелья, он появился как есть, с черной дырой вместо души.

– Что вам от нас нужно? – А ей нужно тянуть время. Зачем? Да потому, что очень хочется жить, вот прямо до мурашек, до невидимых жуков под кожей! И самой жить, и ангела спасти.

– Нам? – Он усмехнулся, и распятый ангел содрогнулся от ужаса всем своим хрупким телом. Юля тоже содрогнулась. – Мне нужен девятый ангел. Разве не понятно? И это должен быть особенный ангел. А ты ведь особенная? – Он принюхался, как принюхивается дикий зверь к своей жертве перед тем, как разорвать ей глотку. – Я чую твою суть. У тебя получится. Ты, именно ты поведешь за собой мое крылатое воинство!

– Зачем?

– Затем, что я так хочу! – Он сорвался на крик. – Я и так ждал слишком долго, верил всему, что было написано в той книге.

– Какой книге? – Тянуть время, прислушиваться к себе. Нет… ничего нет, никаких всплесков. Ни-че-го…

– В особенной, очень особенной книге. Я ведь этнограф, я люблю книги. Чем старше книга, тем лучше. А эта оказалась совсем не старой, но забавной. Прикупил по случаю у старушки божьего одуванчика, сказала, осталась от мужа книжечка с картинками, просила за нее сущие гроши. Сначала мне было просто интересно, а потом я вдруг понял, что это не какая-то там страшная сказочка, а готовые инструкции по применению. Нет, сначала по созданию ангельского воинства, а потом по его применению. Знаешь, что было самым сложным, мой ангел?

Юля мотнула головой.

– Самым сложным было поверить. А вот как только я поверил, выйти на охоту оказалось просто. И поймать своего самого первого ангела, и сплести свои самые первые крылья. А потом было новое испытание. Терпением. Вот ты представь: у тебя есть свой собственный ангел, он прекрасен, он твой, а ты не можешь даже помыслить о том, чтобы прикоснуться, поцеловать. Искушение… А потом еще одно, самое сильное, почти невыносимое. Подходить к той яме, чувствовать их, своих спящих ангелов, чувствовать их голод и свою силу и ждать, ради великого отвергать малое, терпеть. Но ты все изменила. Ты нашла моих спящих ангелов и разбудила. Я знаю, не спорь! Я видел тебя там, в овраге, я слышал их шепот. Вот только тогда я еще не понял, насколько ты особенная. Не до того было, уж прости. Нужно было решать насущные проблемы.

– Ты подставил Макса.

Встрепенулся распятый ангел, подался вперед настолько, насколько позволяли крючья в ребрах, застонал от боли и бессилия. А Юля почувствовала… Нет, не силу – отголоски… Словно бы стопы лизнуло морской волной. Щекотно…

– Он все никак не мог угомониться. Рано или поздно он бы меня нашел. – Кеша обернулся через плечо, сказал успокаивающе: – Не бойся, мой ангел. Скоро все закончится. Ты вознесешься прямо тут, в подвале. Мне понадобились годы, чтобы понять – не все ритуалы одинаково важны. Маска больше не нужна. И ритуал с деревом можно и пропустить. Хотя признаюсь, парящий в рассветных лучах ангел – это очень красиво. А ты, – он склонился над Юлей. Подошел бы поближе, может, удалось бы его лягнуть… – а ты займешь ее место. Я уже начал плести для тебя крылья. Они будут прекрасны, обещаю! Когда-нибудь ты будешь благодарить меня. И за крылья, и за ту силу, что я тебе подарю. Когда-нибудь ты придешь ночью к своему мальчишке и выпьешь его до дна. Это будет мой тебе подарок. – Волна поднялась выше, сначала до колен, а через мгновение дотянулась до ремня джинсов. Она переливалась всеми оттенками золотого и тянулась все выше и выше… – А ты, – он снова обернулся через плечо, – придешь к Максу. Когда ты станешь ангелом, для тебя не будет преград, сдерживать тебя будет только моя воля и моя рука.

Кеша, или то существо, которое когда-то было Кешей, встало между ними, раскинуло в стороны руки, словно в попытке заключить их обеих в объятья. Он стоял так несколько мгновений, а потом в руках его появилась кожаная удавка…

– Ну, мои ангелы, пора!

Закричала, забилась на своих крюках Яна. Сжалась в комок Юля. И волна, золотая, как опавшие листья, накрыла ее с головой, затопила, поглотила, а потом выплеснулась на волю, раскрылась над тем, кто когда-то был человеком, сияющей сетью, сминая, корежа в стальных объятьях, припечатывая его к стене, а Юлю к сырой земле, срывая с петель дверь…

Нет, дверь – это не она, дверь – это Макс и Трофим… Непутевый дядюшка и пособник маньяка – какой странный тандем… Вот только не получается даже удивиться. И земля больше не холодная, а мягкая, как перья. Пушистые ангельские перья… Самое время закрыть глаза и отдохнуть наконец…

Не дают… Ни глаз закрыть, ни отдохнуть. Трясут за плечи, зовут:

– Юлька! Юля! Ты только не отключайся! Открой глаза, посмотри на меня!

Открыла. Просто потому, что голос знакомый, она и не чаяла больше услышать. Пусть хоть на прощание…

Павел. Смотрит, всматривается, гладит по мокрым от слез щекам, по шее, пытается голыми руками разжать ошейник, орет во все горло:

– Дядя Паша, где ключ?!

– Тихо, младший, не тряси ее так. Вот ключ. – Павел-старший ненадолго попадает в поле зрения, смотрит с жалостью и, кажется, виновато, а потом говорит шепотом: – Ей бы на свежий воздух. И вообще…

И вот уже не перина из ангельских перьев, а руки. Держат крепко, прижимают. Он боится, что ей больно, но ей не больно – просто слабость. И пусть бы выключили звук. Вот этот вой, словно звериный, но страшнее, пусть бы выключили.

– Павел, да оттащи ты его от этой падали! Зашибет же! Насмерть зашибет, кого судить потом будем?! – А это Петр Иванович. Вот и старшему следователю Самохину нашлось место в ее галлюцинации. – Гражданин Трофимов, вы меня слышите?! На пятнадцать суток захотели?! – Петр Иванович орет, стараясь перекричать и звериный вой, и яростное рычание Трофима, и отчаянный крик Макса…

– Чернов, она живая! Слышишь ты меня?! Обе девочки живы! Да не хватай ты ее, «Скорая» уже едет. А ты чего стал, парень? – А вот и сам Петр Иванович. Склоняется над Юлей, зачем-то трогает лоб, словно у нее температура, а не галлюцинации. – Неси ее наверх, там «Скорая», и вообще… нечего ей здесь. Откуда листьев-то столько, а? Ну, что за дело такое?! Куда ни сунься – всюду эти чертовы листья! Да неси уже, неси!!!

– Слышишь, Юлька? Мы идем наверх. Там рассвет и солнце. Ты же любишь солнце?

Любит. И солнце любит, и Павла. Можно даже признаться, раз уж такая забавная галлюцинация. Настоящему бы не призналась ни в жизнь. Потому что глупо и скоропалительно. Сутки знакомства всего – какая тут любовь?..

– Да ты что?! – Он улыбается. Понравилось ее признание? – А я боялся, что не посмотришь теперь даже на меня.

– Почему? – Ей ведь и в самом деле интересно, почему он так думает.

– Потому что меня с тобой рядом не оказалось. В подвале… – Он все еще улыбается, но ему больно. Юля чувствует его боль, как свою. Глупый какой. Зачем ему в тот подвал… А ей бы конфету или еще лучше шоколадку.

– Шоколадки нет, есть сахар. Дать? – Вслух, что ли, сказала?

Сахар вкусный, тает на языке крупинка за крупинкой. И так же, крупинка за крупинкой, возвращаются силы и память. И осознание, что вот это все на самом деле, что все закончилось.

Пореветь бы, вот в голос пореветь – белугой! Но стыдно. И Павла стыдно, и этого доктора со «Скорой». Докторов несколько, но второй сейчас в подвале с Яной. И Макс с Яной. А остальные с тем, кто когда-то был человеком, но переродился, зорко следят, чтобы не сбежал, чтобы даже не шелохнулся. А он и не сможет, накинутая Юлей золотая сеть не позволит. Никто ее не видит, только он. И видит, и чувствует. Жуки под кожей – вот какое это чувство…

Это было удивительно красивое место – с белоснежными лебедями. Юля стояла у самой кромки воды, крошила батон, любовалась птицами. На плечи легли горячие ладони. Павел всегда был горячее, чем она. Вот такой отличный метаболизм. А она в последнее время постоянно мерзла. Ее собственный метаболизм после подвала дал сбой.

– Пойдем, Петр Иванович приехал. – Павел накинул ей на плечи свою олимпийку, поцеловал в висок. – Пойдем, остальные уже собрались.

Остальные – это Павел-старший и Трофим. Макса нет, он сейчас в клинике с Яной. С ней все будет хорошо. По крайней мере, в физическом плане. А душевная боль… С душевной болью Юля попробует разобраться чуть позже, когда Яна выйдет из больницы. Иногда достаточно беспамятства. Нет, забыть все не получится, но самое страшное, самое мучительное можно попробовать запереть где-нибудь в темном закутке сознания. Запереть и выбросить ключ.

Но это потом, а сейчас нужно как-нибудь выдержать взгляды вот этих трех мужчин. И их заботу, и их жалость. И вообще, они обещали ей все рассказать!

– Ну как там, Иванович? – Павел-старший и Трофим по очереди пожали руку следователю Самохину.

– Молчит. Каталепсия какая-то, честное слово! Психиатры будут разбираться. Но неопровержимых улик предостаточно. – Он бросил виноватый взгляд на Юлю, сказал: – На самом деле неопровержимых.

– А те улики, что в доме Макса, – это что? – Ей было важно знать. Ей не нужны ни жалость, ни извинения. Ей нужна только информация.

– Подбросил Плотников. И украшения, и проволоку.

– А кованые крылья? – Юля посмотрела на Павла старшего. – В мастерской у Макса были крылья, а в вашей папке с документами – наброски. Я видела! Там тоже крылья!

– Девочка… – Павел-старший улыбнулся, кажется, тоже виновато. – В Максовой мастерской – это не совсем крылья. Это элементы для ворот. Я ему заказал. А наброски он мне приносил, чтобы я выбрал тот вариант, который мне понравится.

– Зачем вам ангельские крылья? – Ей было больно это говорить. Она себя заставляла.

– Это не ангельские, Юля, это лебединые. Видишь? – Он указал подбородком в сторону воды. – Местная достопримечательность, уже лет десять у нас тут гнездятся. Оттого и база моя называется «Лебяжья». Мне подумалось, что крылья на воротах будут смотреться круто. Или я не прав?

– Прав. Наверное. – Юля смотрела на лебедей, так ей было легче. – А кому вы звонили в тот вечер? Я слышала ваш разговор.

– Мне. – Петр Иванович достал из кармана пачку сигарет, протянул Трофиму, и они вдвоем закурили. – Когда дядюшка твой, тогда еще подозреваемый и подследственный, сбежал из-под стражи, я первым делом обыскал дом у оврагов. Боялся я, Юлечка, что ты можешь стать следующей жертвой. Ты уж извини, но других версий у меня тогда не было. А когда выяснил, что дома тебя нет, вспомнил, что девчушек тех мертвых ты нашла не одна, а вот с ним. – Он кивнул на Павла. – Вспомнил, сопоставил и позвонил Павлу Валерьевичу, чтобы уточнить, не с его ли ты, часом, племянником. Чтобы предупредить.

– Я тогда растерялся, Юля. – Павел-старший тоже смотрел на лебедей. – Столько всего произошло, такие подозрения. А тут еще Макс сбежал. Мысли всякие в голову полезли. Вот я и решил, что тебе будет безопаснее под присмотром. Пока мы со всем не разберемся.

– А меня ты тоже в конторе запер, потому что растерялся? – спросил Павел и покрепче сжал Юлину руку.

– А за тебя, младший, я перед твоими родителями отвечаю головой. Я же не думал, что оно так получится! К тому же ты все равно выбрался. Окно мне в конторе разбил. Руку вон порезал, герой!

– Я думала, что вы – это он. – Теперь уже Юле было неловко. Хорошего человека записала в маньяки…

– А до этого вы, ребятки, решили, что убийца – Трофим, – усмехнулся Павел-старший. – Ну, и немудрено, он так дико себя вел.

– Я нормально себя вел. – Трофим порылся в кармане охотничьей куртки, достал какую-то палочку, протянул Юле. – Вот тебе, малая, в знак примирения.

– Что это? – Палочку она взяла не без опаски.

– Свистулька. Вырезал сегодня на рыбалке. – Трофим тоже усмехнулся. Усмешка получилась кривая, но вполне человеческая, не такая, как тогда…

– Спасибо. – Юля дунула в свистульку. Получилось громко и заливисто.

– Когда Макс сбежал, он ко мне пришел. – Трофим глубоко затянулся, закашлялся.

– Почему к тебе? – В голосе Павла-старшего послышались отголоски обиды.

– Потому что только меня в день, когда пропала Яна, не было в городе. Я в Чернокаменск уезжал на охоту. Понимаешь?

– Понимаю. – Павел-старший кивнул. – То есть Макс тогда подозревал и меня, и Кешу.

– Да.

– А почему?

– Тебя из-за крыльев. Как ни крути, а подставил ты его с этими крыльями. Кто про крылья мог знать, кроме настоящего убийцы?

– Я же не думал…

– Никто не думал. – Трофим кивнул. – Хитрый оказался, гад. Хитрый и ловкий.

– А почему Кеша? – спросил Павел-старший.

– Потому что только я, ты и Кеша были вхожи в его дом. Кеша по зиме даже лодку свою у него в гараже хранил. Дубликат ключей он мог сделать запросто. Кстати, из-за лодки своей притопленной этот гад тоже как-то слишком сильно переживал. Теперь-то я понимаю почему.

– Почему? – спросил Павел. Он взял у Юли свистульку и тоже дунул. Павел-старший посмотрел на него с легким укором.

– Потому что его охотничий дом не на этом, а на том берегу водохранилища. И Яна там была. А оставлять ее надолго одну он боялся. Макс как раз у меня прятался, когда вы подъехали. План у нас был. Как выяснилось, так себе план! Но уж какой успели придумать…

– Вы дали ему понять, что я что-то знаю, – догадалась Юля. Теперь легко быть догадливой и смышленой.

– И ты стала наживкой. – Трофим загасил сигарету, посмотрел прямо ей в глаза. – Прости, девочка, мы не должны были рисковать твоей жизнью, но обратный отсчет уже начался, а Макс сказал, что ты справишься. Так себе оправдание, понимаю. Но мы за тобой присматривали. Вот только не подумали про лодку. Он с машины в моторку пересел… Ну и нам пришлось искать другую.

– Нам тоже. – Павел-старший нахмурился.

– А мне среди ночи выбивать у ОСВОДа катер, – проворчал Петр Иванович. – А «Скорую» вообще пришлось вызывать из соседнего района. Пока б еще наши кружными путями на тот берег добрались…

– Ну, а остальное, малая, ты все сама знаешь.

– Я должна была догадаться еще тогда, когда вы в первый раз назвали меня малой. Только Макс меня так называл, но я…

– Но ты решила, что я маньяк.

Громко и сипло вздохнул старший следователь Самохин, сказал с укором:

– Взрослые мужики, а повели себя как мальчишки. Да и я того… опростоволосился. – Он перевел взгляд на Юлю. – Я вот только одного понять не могу, как ты его нейтрализовала, Юлия? Ведь когда эти обормоты ворвались в тот подвал, он уже был никакой. Он и сейчас никакой. Не придуривается, это я вам точно говорю. Я воробей стреляный, меня на мякине не проведешь. И во взгляде у него… – Он снова вздохнул. – Короче, страшно в глаза ему смотреть.

– Я не знаю. – Юля пожала плечами. Не рассказывать же этим взрослым, брутальным мужикам, что она ведьма. Достаточно, что Павел знает.

– А еще листья. – Петр Иванович закурил новую сигарету. – В этой истории кругом листья. И в овраге. И в твоем доме. И в его подвале…

– Он про какую-то книгу говорил, – вспомнила Юля. – Про инструкцию по эксплуатации для ангелов. Он так ее называл.

– Книгу? – Петр Иванович поморщился. – Нашли мы эту книгу. Ересь и мракобесие! Сказки для людей со слабой психикой. Издана в начале девяностых в какой-то питерской частной типографии. Тогда, если кто не знает, такого дерьма на прилавках полным-полно было. И тираж-то смешной. Я посмотрел – всего пятьдесят экземпляров. Надо ж было, чтобы вот такая, с позволения сказать, книжица попала в руки этому нелюдю! Ну, ничего-ничего! Разберемся! От правосудия ему не уйти.

Не уйти. Юля это знала, как никто иной. А еще она знала, как темными ночами к тому, кто когда-то был Кешей, приходят семь мертвых ангелов, встают напротив, смотрят… И не придумать для него страшнее наказания…

Эпилог

Поначалу дом роптал и капризничал. Дом отвык от гостей. Да что там гостей! Он только-только начал привыкать к новой хозяйке, до сих пор нет-нет да и устраивал Юле какое-нибудь приключение. Чтобы не расслаблялась. Но чувствовалось, что дом ее любит. И даже Павла готов безропотно терпеть, а вот когда гости… Да не простые гости, а такие деятельные!

Гости красили крыльцо дурацкой веселенькой краской. Дом вздыхал всем своим гулким нутром, и краска на глазах тускнела, покрывалась патиной. Приходилось перекрашивать, искать варианты и консенсус. Дому понравился бледно-зеленый, на том и остановились.

А еще гости вычесывали и выстригали двор, уничтожали всю эту годами взращивавшуюся красоту – лопухи и бурьян. Дом мелко подрагивал от негодования, и земля во дворе подрагивала вместе с ним, с утроенной силой выгоняла все новые и новые пробеги. Пришлось договариваться, сначала с домом, потом и с лопухами. Лопухи переселили на ПМЖ за сарай, а двор засадили мавританским газоном. Юле пришлось прочесть дому целую лекцию про этот чудо-газон и даже показать штук тридцать картинок, пока дом наконец не смирился. Сначала смирился, а потом и вовсе увлекся, принялся взращивать мавританский газон самостоятельно. А для Юли прямо перед крыльцом вырастил клумбу с алиссумом, чтобы на крыльце по вечерам вкусно пахло медом.

Но окончательно покорил его каменное сердце, как ни странно, именно Павел, когда принес и установил на крыше флюгер в виде застывшей в прыжке кошки. Вообще-то, флюгер Павел покупал для Юли, но обрадовался именно дом. Так радуется ребенок новой игрушке. Флюгер теперь вертелся без остановки, даже в безветренную погоду. А перед Павлом больше не захлопывались неожиданно двери, и забытый кофе подозрительно долго оставался горячим, и скрипучий диван, который раньше по-ханжески роптал при малейшем движении, вдруг перестал скрипеть и выстреливать пружинами в самый неподходящий момент. Дом неспешно, но старательно учился жить с людьми. Даже с обыкновенными людьми.

Они приходили не часто, но все-таки приходили. Устраивали посиделки на бледно-зеленом крыльце, топтались по чудесному мавританскому газону и даже – о, ужас! – жарили во дворе шашлык. Дом терпел, потому что понимал – его хозяйке нужно набраться сил, а эти шумные мужчины и поначалу тихая, но постепенно оживающая девчушка со смутными воспоминаниями о проволочных крыльях делятся силами. Самыми обычными – человеческими, но хозяйке нужны и такие, потому что она должна исполнить обещание…

…В овраге царили покой и тишина, которую нарушал лишь шорох падающих на землю листьев. Юля стала на самом краю припорошенного листьями обрыва. Павел встал позади. Ему казалось, что он сумеет ей помочь, сумеет подстраховать, если что-нибудь пойдет не так. Только она знала, что у нее все получится. Пусть только ангелы отзовутся.

Они отозвались, выстроились в шеренгу.

– Здравствуйте. Вот я и пришла. – Сейчас, когда ее переполняла сила, когда сила эта била через край и вздымала в небо крошечные смерчи из листьев, она как никогда сильно чувствовала и их боль, и их отчаянное нетерпение.

– Поможешь? – Ангел с розовым маникюром и фенечками выступила вперед, привычно и уже почти не страшно положила голову на плечо.

– Помогу.

Юля знала, что нужно делать. Вот просто знала, и всё!

Сначала, когда она только дотронулась до проволочных крыльев, пальцы заледенели и онемели, захотелось отдернуть руку, отказаться от обещания, но Юля себе не позволила. Медленно, виток за витком, она раскручивала непослушную проволоку, марая пальцы своей и ангельской кровью. Первая пара крыльев упала на землю. И девочка с фенечками упала рядом. Она плакала, размазывала по розовощекому лицу тушь и слезы. И улыбалась улыбкой свободного человека.

Она дождалась остальных. А потом они все вместе наблюдали, как падают на дно оврага и тонут в море из листьев проклятые крылья-якоря. А со дна поднимаются другие – яркие, нарядные, почти невесомые, с перышками из кленовых и рябиновых листьев.

Росчерками этих крыльев в пронзительно-ярком осеннем небе Юля любовалась затаив дыхание.

– Паша, ты тоже это видишь?

– Нет, я всего лишь обычный парень. – Он поцеловал ее в макушку. – Но я знаю, что ты сдержала свое обещание. Ты их освободила.

А ей так хотелось, чтобы он увидел, чтобы разделил с ней этот сладкий миг триумфа!

Наверное, ангелы умеют читать чужие мысли и исполнять самые заветные желания, потому что Павел вдруг вытянулся в струну, а потом сказал восхищенно:

– Юлька, у них такие красивые крылья!

Content

Татьяна Корсакова
Девятый ангел

Эпилог