Эрик Фраттини

«Водный Лабиринт»

Драгоценному Уго,

за то, что он каждый день дарил мне теплоту и радость. Я благодарен ему также за исправление моих ошибок в итальянском.

Сильвии,

за ее любовь, за спокойствие, которое она мне внушала, и за ее безоговорочную поддержку. Без нее этой книги не было бы.

Если бы нас не учили, как понимать Страсти Христовы, догадались бы мы, кто любил Христа — ревнивый Иуда или трусливый Петр?

Грэм Грин. Конец одного романа

(Перевод Н. Трауберг)

I

Александрия, 68 г. н. э.

В бедной хижине, уединенно стоящей на восточной окраине Александрии и освещаемой лишь двумя-тремя небольшими масляными лампами, на смертном ложе неподвижно лежал старик. Рядом сидел Элиазар, его верный ученик, когда-то богатый торговец сукном из Иудеи, бросивший свои дела, чтобы следовать за учителем.

Участников трагедии, разыгравшейся тридцать пять лет назад, уже не было в живых. Чуть более трех десятилетий прошло с тех пор, как Иисуса распяли на Голгофе. Двадцать четыре года назад Понтий Пилат, римский префект, был сослан в Галлию императором Калигулой и покончил жизнь самоубийством. Еще через четыре года Каиафа, глава великого синедриона, скончался при загадочных обстоятельствах.

Одиннадцать из двенадцати учеников, разделивших с Иисусом его последнюю трапезу на горе Сион, также умерли. Петра через год после этого по приказу Нерона распяли вниз головой в Риме. Варфоломей отправился в Азию, где разбойники заживо сняли с него кожу. Фому убили в одном из городов Индии. Матфей жил долго, распространял учение Христа в Эфиопии, Персии и Македонии. Он почил мирно. Иакова, следуя приказу верховного жреца Анании, сбросили со скалы. Андрей, брат Петра, был распят в греческих Патрах Иакову Старшему отрубили голову по приказанию Ирода Агриппы. Иоанна, брата Иакова, зажарили в кипящем масле по приказу Домициана. Филипп был распят в Гиераполисе по распоряжению римского проконсула. Иуда Фаддей скончался на севере Персии. Симон Зилот принял мученическую смерть на побережье Черного моря.

Старик хорошо помнил учителя, свой разговор с ним перед пасхальным ужином и то, что было после Тайной вечери. Учителя тогда задержали, а сам он едва не погиб от руки Симона Кананита, бывшего зилота, действовавшего по наущению Петра.

Последнему ученику Иисуса теперь было совершенно ясно, что Петр старался извести всех, кто мог соперничать с ним после смерти учителя. Он убедил остальных учеников в том, что именно этот человек, теперь лежавший на нищенской постели, выдал Христа храмовым священникам.

В редкие моменты просветления, наступающие между приступами лихорадки, умирающий вспоминал слова Симона Зилота. Тот уверял, что незадолго до вечери видел, как Петр недалеко от храма разговаривал с Ионафаном, начальником стражи. Но после того как учителя схватили в Гефсиманском саду, события закрутились настолько быстро, что никто не спрашивал Симона о таинственной встрече этих людей. Для старика, единственного из тринадцати сотрапезников, оставшегося в живых, этот разговор стал одной из мучительных загадок, не дававших ему покоя даже на смертном ложе.

Элиазар оторвал старика от воспоминаний. Он попытался приподнять его в постели, чтобы дать воды, но того душил кашель.

— Мой верный Элиазар, я передам тебе его слова, — прохрипел умирающий человек.

— Хорошо, учитель, но сейчас попробуйте выпить воды.

Старик резким движением отстранил сосуд от губ и обратился к ученику:

— Элиазар, возьми свиток и записывай за мной. Если я умру и не сообщу тебе того, что передал мне мой учитель до заключения под стражу, то наследники его учения никогда не узнают правды. Она умрет вместе со мной, — заключил он с загадочным видом.

— Хорошо, учитель, но вам нужно немного отдохнуть.

— Ни в коем случае. Скоро меня уже не будет в живых. Перед смертью я должен передать тебе доверенные мне слова, чтобы последователи учителя знали о порученной мне миссии. Записывай все в точности так, как я говорю, как услышал это от него.

Элиазар вышел из хижины и вскоре вернулся, неся папирусные свитки, пузырьки с чернилами и тростниковые палочки. Затем рядом с постелью учителя он поставил низенький деревянный столик, уселся на пол и приготовился записывать.

— Мое имя — Иуда. Я родился в Искариоте, в области Гхор, был апостолом Господа нашего и следовал за ним по равнинам Иудеи и Галилеи.

Сухой кашель время от времени заставлял старика прерываться, дышать ему было все труднее. Он отхлебнул воды и продолжил свой рассказ. Элиазар быстро покрывал папирус знаками арамейского письма.

Лабиринт из лавочек, внутренних двориков, террас и темных переулков по вечерам таил в себе бесчисленные ловушки. Даже римские солдаты не осмеливались соваться на гору Сион после захода солнца. Зилоты, боровшиеся против римского владычества, сузили некоторые улицы настолько, что римлянам приходилось пробираться по ним без доспехов.

Симон вошел в дом через узкий дворик, который просматривался через глазок в двери. Петр попросил его заняться приготовлениями к ужину на тринадцать человек, пока сам он будет выполнять некую миссию. Симон купил ягненка, убедился в том, что у животного не сломана ни одна кость, иначе оно не годилось бы для пасхальной жертвы, и поместил его в печь.

Иоанн, еще один из сотрапезников, занялся предназначенным для ужина помещением. Он приволок сюда большой стол, поставил на него тринадцать блюд, столько же чаш и подсвечник. Свечи следовало зажечь с началом седера — самой важной части еврейского пасхального действа.

Один за одним приходили приглашенные и первым делом направлялись к находящемуся посреди дворика колодцу, чтобы совершить омовение. Иоанн и Симон по очереди наблюдали за двориком через глазок. Ягненок в это время жарился в печи. Всякий раз, как раздавался стук в дверь, Симон глядел в глазок, убеждался в том, что за дверью стоит свой человек, затем отодвигал толстые засовы и впускал сотоварищей. Новоприбывшие радостно приветствовали тех, кто пришел раньше, и обнимались с ними. Наконец явились все, кроме Иисуса, Иуды Искариота и Петра, отсутствие которого слегка обеспокоило Матфея, служившего сборщиком налогов у римлян.

— Что с ним такое? Почему его нет? — тревожился он.

— Я видел его возле храма, когда покупал ягненка. Думаю, с ним ничего не случилось, — отозвался Симон.

Остальные ученики обратили внимание на эти слова. Симон даже стал объяснять всем собравшимся, что видел, как апостол разговаривал с Ионафаном, но тогда никто не придал этому большого значения.

В этот самый момент первосвященник Каиафа отсчитывал одному из учеников Иисуса тридцать сребреников. Этот человек обещал выдать своего учителя стражникам храма в том самом доме, где устраивался ужин, но Ионафан не хотел рисковать. На узких запутанных улочках горы Сион можно было угодить в засаду. Тогда предатель предложил выдать Иисуса там, где сотрапезники собирались молиться после вечери. Это был Гефсиманский сад, или, по-арамейски, Гат шамна — «масличный пресс». Первосвященник согласился, зная, что на открытом пространстве воины не попадут в ловушку.

— Как мы опознаем твоего учителя? — спросил он.

— Я покажу вам его, — ответил предатель.

— Отлично. Этой ночью мы схватим Иисуса по твоей подсказке.

Он уже вошел в дом, чтобы присоединиться к своим двенадцати ученикам, омыл руки и ноги у колодца и спросил про Петра.

— Мы не знаем, где он, — сказал Фома, рыбак с Галилейского моря.

Среди учеников он считался боязливым молчуном, который видит все в мрачном свете. Внезапно в дверь кто-то громко постучал. Это оказался Иуда Искариот. Через несколько минут явился и Петр.

— Прости меня, учитель, за то, что я задержался, — сказал он.

— Надеюсь, что ты задержался по собственным делам, а не по чужим, — ответил тот.

Ученики не поняли, о чем речь и почему учитель говорит загадками с тем человеком, которого они избрали своим главой.

Воцарилось напряженное молчание, которое прервал Варфоломей по прозвищу Борец. Его предки два века назад участвовали в восстании Маккавеев.

— Ягненок готов, — объявил он.

Петр все еще не оправился от удивления, вызванного загадочными словами учителя. Прежде чем подняться наверх, где стоял стол, Христос отошел вместе с Иудой в угол двора.

Петр пошел было за ними, но Иисус жестом остановил его:

— То, что я хочу сказать, предназначено лишь для моего верного Иуды.

Петр, Варфоломей и Иаков Младший остались стоять поблизости, с любопытством наблюдая за происходящим. Чуть погодя трое апостолов увидели, как Иуда, весь в слезах, встал перед учителем на колени и взял его руку в свои ладони. Другую руку Иисус возложил ему на голову, словно хотел утешить. Затем оба присоединились к остальным.

Все поднялись наверх и сели за стол.

Иисус зажег свечи, потом сказал:

— Я решил совершить эту Пасху с вами, перед тем как буду предан на распятие, ибо отныне совершу ее лишь в царстве отца моего.

Ученики хранили молчание. Иуда, глаза которого все еще были мокрыми от слез, не отрывал взгляда от учителя. Петр же почти не обращал внимания на окружающих. Он словно чего-то ждал.

Умирающий прервал свой рассказ, захлебнувшись кашлем. Ученик поднес ему глиняный сосуд, и вода в нем окрасилась кровью.

— Мне осталось немного. Продолжим, это очень важно.

Элиазар встал и долил в лампы масла, чтобы свет был ярче.

Иисус благословил кувшин и наполнил четыре чаши. Первую — для того, чтобы произнести над ней киддуш, то есть молитву освящения вина, вторую — чтобы сказать хагадду, толкующую смысл пасхального жертвоприношения, третью — для благодарственных молитв и четвертую — для последних благословений. После этого он вновь заговорил:

— Сказываю же вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в царстве отца моего.

Учитель передал Иоанну блюдо с хазаретом — пряным красным соусом, в который тот обмакнул кусок хлеба и отдал блюдо соседу. Так оно прошло через руки Варфоломея, Фомы, Матфея, Иакова Младшего, Иакова Старшего, Филиппа, Иуды Фаддея, Симона Зилота, Иуды Искариота и, наконец, Петра.

Остальные ученики не очень-то доверяли Иоанну, который не отрывал взгляда от Петра. Этот бывший рыбак показал себя человеком задиристым, себялюбивым и безразличным к окружающим. Кроме того, он горел желанием занять место Петра.

Иуда молча наблюдал за Петром и Иоанном. При этом он повторял про себя то, что сказал учитель ему одному. Ужин выглядел не столько пасхальным, сколько прощальным.

Иуда видел, что Иисус старался убедить своих учеников действовать совместно, погасить дух соперничества. Никто не должен был превосходить в чем-то остальных, хвалиться могуществом среди убогих, выделяться среди скромных. Учитель собрал двенадцать апостолов здесь, в жалкой лачуге, стоявшей на горе Сион. Он хотел не только похвалить их за верность, но и сообщить о миссии, возложенной на них. Одиннадцать учеников будут духовными наставниками человечества. Двенадцатый станет избранным.

Петр тяготился присутствием Иоанна, который обвинял его в забвении наставлений учителя и слишком частом желании выказать свое превосходство над остальными.

— Зато я готов следовать за учителем до самого гроба! — воскликнул он.

Иисус резко оборвал спорщиков.

— Истинно говорю, что в эту ночь ты трижды отречешься от меня, прежде чем пропоет петух, — обратился он к Петру.

После этого ужин проходил в соответствии с традицией. Сотрапезники прочли сто тринадцатый и сто четырнадцатый псалмы из халлела, выпили воды с горькими травами и отведали ягненка.

— Один из вас предаст меня, — изрек учитель под конец.

— О ком ты говоришь? — спросил Иаков Младший.

Повисло долгое молчание.

— Что делаешь, делай скорее, ибо один из вас предаст меня, чтобы другой мог унаследовать ключи Царства Небесного, когда меня не будет с вами, — сказал Иисус кому-то из присутствующих.

Все поглядели на Петра. Тот опустил глаза.

— Скажу вам, что вы не можете прийти туда, куда иду я. Но любите друг друга так, как я возлюбил вас — После краткой паузы учитель взял ломоть хлеба и продолжил: — Примите и ешьте. Это тело мое. — Затем он взял чашу и торжественно провозгласил: — Пейте из нее все, ибо это моя кровь, проливаемая за многих людей ради искупления их грехов.

Каждый отпил по глотку, и чаша вернулась к Иисусу.

— Пора идти, — сказал он.

Симон, которому было поручено заботиться о безопасности собравшихся, велел им выходить из дома по одному, чтобы остаться незамеченными. Он посоветовал своим товарищам идти к Золотым воротам, которые по случаю Пасхи были открыты и не охранялись римской стражей.

Вскоре все собрались в Гефсиманском саду, у подножия Масличной горы. Некоторые сели на землю, прислонившись спиной к стволу дерева, другие остались стоять и переговаривались между собой. Ночь проходила в молитвах и долгих беседах.

Внезапно между деревьев показались солдаты с обнаженными мечами. Апостолы вскочили на ноги.

— Вот и пришел мой час. Сын человеческий предается в руки грешников. Встаньте, пойдем. К нам приблизился тот, кто предал меня.

Взгляды учеников обратились на Иуду Искариота Он стоял ближе всех к учителю, который протянул ему руку. Петр наблюдал за происходящим из укромного уголка и не вмешивался в ход событий.

Стражники храма, которыми командовал Ионафан, схватили Иисуса. Симон Зилот, часто скрывавшийся от римских солдат в горах Галилеи и участвовавший в нападениях на них, почуял опасность. С мечом в руках он поспешил на выручку учителя, который уже назвал себя и простер руки к воинам, показывая, что сдается.

— Вложи меч в ножны, — велел Иисус Симону, когда солдаты уже связывали его.

Через несколько часов, когда Иисуса допрашивал великий синедрион, на глазах у нескольких солдат к Петру подошла женщина и бросила ему в лицо:

— Ты не из учеников этого человека?

Петр помотал головой в знак отрицания. Так свершилось его первое отречение.

Иисуса привели к первосвященнику. Петр тем временем оказался в гуще народа. Какая-то служанка подошла, показала на него пальцем и громко сказала, что он ученик того самого Христа который сейчас стоит перед первосвященником. Его, мол, видели идущим рядом со своим учителем, когда тот въезжал на осле в Иерусалим.

— Я не знаю этого человека! Мы случайно оказались рядом. Я шел позади него! — воскликнул он.

Так свершилось его второе отречение. Когда он собирался уйти из этого места, к нему подошел один из рабов первосвященника, ударил его в грудь и сказал:

— Ты его ученик. Речь твоя обличает тебя.

Петр назвал раба лжецом и закричал во весь голос:

— Не знаю этого человека! — да так убедительно, что слуги и стражники, сбежавшиеся на шум и крики, отпустили его.

После третьего отречения пропел петух.

Через несколько часов учителя послали на казнь. По пути на Голгофу он был избит, оплеван, а потом распят на вершине горы.

Зеваки, собравшиеся посмотреть на казнь, понемногу расходились. Воины несли стражу у подножия креста.

Когда солдаты уже решили, что царь иудейский испустил дух, он поднял голову, поглядел на разбойников, распятых по обеим сторонам от него, и сказал:

— Отче, прости их, ибо не ведают, что творят.

Через три часа после того, как его пригвоздили к кресту, Иисус произнес:

— Совершилось!

Это были его последние слова. Римский центурион Лонгин, которому поручили засвидетельствовать смерть преступников, пронзил копьем ребра Иисуса.

Под покровом ночи один из апостолов сел в рыбачью лодку и направился в надежное укрытие — город Александрию.

Шли часы, дни, ночи. При свете небольших масляных ламп Элиазар записывал воспоминания старика. Иуда хотел, чтобы потомки узнали, какое место он занимал в истории.

Прошло шесть суток. Элиазар, как обычно, вошел в хижину, чтобы снова взяться за тростниковую палочку.

— Учитель! — позвал он, но ответа не последовало. — Учитель?

Элиазар поднес лампу к лицу последнего из апостолов. Желтое лицо Иуды, покрытое потом, говорило о том, что он умер, мучимый страшными видениями. Тогда Элиазар осознал, что листы папируса, лежащие рядом с ним, способны многое изменить. Но в тот момент он не знал того, что слишком многим хотелось бы, чтобы слова, записанные им, остались неизвестными до скончания веков.

Джебель Карара, Нижний Египет, 1955 г.

Горы Джебель Карара были медно-красными, как и вся египетская пустыня. Они величественно высились на горизонте. Эти бесплодные, загадочные на вид места, казалось, принадлежали не столько земному пейзажу, сколько лунному. Сильный непрекращающийся ветер сдувал с вершин облака горячей пыли, которая тонкой пленкой облепляла тела людей. Он гулял по всей равнине, задувая в самые отдаленные уголки и превращая ее в раскаленную жаровню. Даже в тени держалась сорокаградусная жара.

Равнину часто посещали египетские крестьяне, феллахи, искавшие сабах — природное удобрение, богатое нитратами. Однажды ночью сюда проникли Хани Джабет и его друг Мохаммед вместе со своим племянником. Крестьяне взяли с собой трех осликов, на которых погрузили факелы и лопаты.

Копать драгоценный сабах, благодаря которому вечно голодные крестьяне могли собрать чуть больше зерна, они решили у холма, вплотную примыкавшего к горному кряжу. Для многих это было единственным средством хоть как-то прожить, если, конечно, не выпадет удача наткнуться на древнюю, еще не разграбленную могилу. Феллахи продавали добычу на рынке в Эль-Минья, иногда даже в Каире или Александрии.

Деревянными лопатами они стали копать. Вдруг недалеко от скалы Мохаммед наткнулся на что-то твердое. Вначале он решил, что это отрог горы, затем под лопатой обнажилось нечто интересное, похожее на могильную плиту. Даже тогда крестьянин не сразу поверил в удачу, но Хани твердо заявил, что этот камень обработан рукой человека, а не силами природы.

Изумленные крестьяне переглянулись. В глубине души каждый из них надеялся на то, что перед ними — захоронение фараона или верховного жреца. В гробницы тех и других клали драгоценные предметы, которые легко можно было продать на черном рынке.

Разграбление могил в Египте началось сразу же после сооружения первых пирамид. Фараоны даже предписывали, чтобы зодчих и строителей гробницы хоронили вместе с ними, дабы утаить точное расположение входа в погребальную камеру.

Все трое стали копать в этом месте, желая оценить размер камня, закрывавшего вход. Понемногу обнажились боковые грани плиты, она стала расшатываться.

Хани велел Мохаммеду и его племяннику просунуть в щель черенки лопат, чтобы они послужили рычагами. Когда крестьяне надавили на деревяшки в третий раз, камень подался, из-под него пошел гнилостный запах. Наконец они отодвинули плиту. За ней обнаружился небольшой темный коридор, который вел в другое помещение.

Хани вернулся к ослам, взял два факела, зажег их, вручил Мохаммеду и его племяннику, а потом сказал:

— Когда я буду внутри, дайте мне один факел.

Джабет с трудом пробрался по усеянному камнями песку и вступил в темную пещеру.

Снаружи донесся крик Мохаммеда:

— Хани, друг мой! Как ты? Здесь же ничего не видно!

Внезапно кто-то с силой схватил Мохаммеда за руку.

Он отпрыгнул назад, прочь из пещеры, под звонкий смех племянника. Проклиная всех и вся, Мохаммед взял факел, лежащий на земле, зажег его и вошел снова.

— Это я, Хани, — послышался знакомый голос. — Не пугайся и дай мне факел.

Освещенный коридор оказался намного короче, чем представляли себе крестьяне. В конце его двухметровая лестница вела в довольно обширную погребальную камеру. В глубине ее Хани различил три гроба, между которыми стоял большой зир — глиняный кувшин, вероятно старинный. Он был запечатан смолой.

Хани достал из-за пояса нож и стал ковырять ее. Он удалил толстый слой замазки, поднес к кувшину факел и увидел, что внутри его находится сосуд из белого известняка, по виду очень старый, заткнутый каменной же пробкой. Хани подумал, что в нем могут лежать останки ребенка.

Чтобы достать находку, ему пришлось чуть ли не по пояс погрузиться в громадный кувшин. Крестьянин бережно положил сосуд на песок и несколько минут молча разглядывал его.

Вдруг тишина взорвалась воплями и проклятиями Мохаммеда, который с факелом вошел в пещеру. Вокруг его пояса была обмотана веревка.

Он закричал, когда поставил ногу на одну из плит, а та вдруг сдвинулась и открыла взглядам крестьян тело усопшего. Рядом с покойником лежали стеклянные флаконы, обложенные соломой или завернутые в папирус.

Оба феллаха были неграмотны, но знали, что сосуд стоит немалых денег.

Мохаммед взял нож и стал искать, где кончаются стенки сосуда и начинается пробка. Наконец она с треском выскочила. Сосуд содержал в себе что-то завернутое в выцветшую ткань.

Крестьяне развернули ее и обнаружили древнюю книгу в кожаном переплете. Листа папируса были покрыты непонятными значками, очень хорошо сохранившимися.

Недолго думая, феллахи положили рукопись обратно в сосуд, который в свою очередь поместили в кувшин и опять запечатали его. Потом все трое водрузили на место плиту, закрывавшую гробницу, засыпали ее песком и камнями и поехали назад, ничего с собой не взяв.

По дороге Мохаммед спросил Хани:

— Что же нам делать? Может, кому-нибудь надо рассказать об этом?

Джабет, ехавший впереди, обернулся:

— О находке мы не должны говорить никому. Скажи своему племяннику, что если он проболтается, то я сам, своими руками, разрежу его на части, засолю и заверну в свиную шкуру.

Мохаммед и его племянник были мусульманами, Хани — коптом.

— Не беспокойся, — возразил Мохаммед. — Он будет держать рот на замке ради своего же блага.

К полудню маленький караван прибыл в деревню. Хани попрощался с товарищами и наказал им не связываться с ним, пока он сам их не позовет. Ему хотелось любой ценой избежать толков в деревне и тем более — вмешательства полиции.

Крестьянин Хани вошел к себе, поцеловал жену в лоб, положил в котомку чистую одежду и иконку Адры — Девы Марии, затем вышел из дома и направился к околице. Там он стал дожидаться старенького автобуса, который ходил до Магаги — ближайшего города.

После часового путешествия по пыльным разбитым дорогам автобус остановился за мостом, переброшенным через рукав Нила. Резкое торможение пробудило Хани, который здорово устал, потому что день выдался нелегким.

Джебет вышел из автобуса, подошел к продавцу фиников, стоявшему на углу, и спросил, что это за улица. Завязался разговор. Продавец встал и принялся объяснять крестьянину, как лучше всего добраться до нужного места.

Через несколько минут Хани дошел до дома, окруженного садом. Ребятишки на улице гоняли мяч.

Феллах сунул голову в калитку, чтобы посмотреть, есть ли кто дома, и услышал голос женщины, спрашивавшей, что нужно незнакомцу.

— Я хотел бы видеть господина Абделя Габриеля Сайеда.

Женщина подошла к нему, вытирая руки полотенцем.

— Муж вот-вот должен прийти. Вы можете подождать его в доме, — пригласила она Хани и открыла дверь.

Дом Сайеда был типичным скромным обиталищем коптского семейства, соблюдающего традиции. Хани знал, что тот человек, к которому он приехал, в основном занимался земледелием. Он выращивал чеснок, фасоль, пшеницу и сахарный тростник, но для того, чтобы прокормить многочисленную семью, время от времени отправлялся на поиски древностей, которые продавал на черном рынке.

Так поступали многие в этих краях. Самой крупной находкой Сайеда были коптские ткани IV и V веков, обнаруженные им в пещере близ Эль-Лахуна.

Хани знал, что благодаря этому хозяин дома установил связи с каирскими и александрийскими торговцами. По правде говоря, это были всего лишь мелкие коммерсанты, скупавшие амулеты, куски материи, обломки сосудов и прочие пустяки, которые, по их мнению, имели хоть какую-то ценность.

Разумеется, по пути от Среднего Египта до каирского рынка или лавки цена вещи могла возрасти раза в три. Само собой, торговцы пользовались невежеством копателей, говоривших лишь на местном диалекте. Но Сайед все равно извлекал немалую выгоду из своих находок, которые доставлял на машине в Каир. Подобные путешествия были весьма утомительными: путь от Магаги до столицы занимал три часа.

Такого рода торговля зародилась едва ли не одновременно с египетской цивилизацией. В XIX веке европейские исследователи и негоцианты открыли для себя древние сокровища Египта. Некоторые предметы величайшей ценности, например Розеттский камень, были найдены в могилах, а затем путем покупки или простого воровства переправлены в Европу, где оказались в музеях Лондона, Берлина, Санкт-Петербурга, Рима.

После Второй мировой войны Египет добился полной независимости. Власти страны наложили серьезные ограничения на нелегальную торговлю древностями, стремясь не столько прекратить ее, сколько поставить под контроль.

В пятидесятых годах в Египте был принят закон, согласно которому торговцы в шестимесячный срок были обязаны зарегистрировать товары, находившиеся в их собственности, чтобы ограничить их оборот. С течением времени правительство создавало все новые механизмы сдерживания нелегальной торговли антиквариатом. Но эти меры мало повлияли на коммерцию. Она преследовалась, но приносила слишком уж высокие прибыли. Существовал черный рынок древностей, извлекавшихся из могил или украденных с раскопок. Они не значились ни в каких книгах или регистрах. Для властей их просто не существовало.

Египтологи всего мира говорили: «Любой предмет, найденный в Египте, считается поддельным или подозрительным, пока не доказано обратное». Если бы власти обнаружили, что та или иная вещь была продана после принятия закона, то они имели бы полное право потребовать возвращения ее в собственность государства. Сайед был всего лишь одним из низших звеньев в цепочке этой нелегальной торговли.

Хани угощался мятным чаем с финиками, когда во дворе послышался галдеж ребятни. Сыновья и дочери Абделя Габриеля Сайеда столпились вокруг возвратившегося домой отца Хани встал из-за стола, чтобы приветствовать хозяина.

— Господин Сайед, я хотел бы поговорить с вами наедине.

— Хорошо, сейчас вымою руки, и мы побеседуем, — сказал тот и повернулся, чтобы поздороваться с женой.

Через несколько минут мужчины уже сидели за таблеей — низеньким столом, на котором стояли блюда с маслом, хлебом и горохом, приправленным растительным маслом. Хани понизил голос, боясь, что кто-нибудь может подслушать их разговор. Он рассказывал Сайеду о том, что они увидели в Джебель Карара, и выражение лица хозяина дома постепенно менялось.

Сайед несколько минут помолчал, а потом посоветовал Хани никому ничего не говорить о находке. Он предложил гостю доехать на машине до самой пещеры, вынести оттуда все ценные предметы и вновь завалить вход, чтобы не осталось никаких следов разграбления.

— Надо делать все очень осторожно, чтобы ни полиция, ни другие грабители могил ничего не узнали, — тихо сказал он. — Лучше всего вам переночевать у меня, а завтра, еще до рассвета, мы поедем к пещере.

Утром, когда солнце еще не встало, а небо сияло фиолетовым и красным, потрепанная машина Сайеда показалась на равнине, проехала по ней несколько километров и остановилась перед захоронением. Сайед и Хани вышли, достали из багажника две лопаты и принялись копать. Через полчаса, когда солнце уже основательно стало припекать им спины, они наконец сдвинули плиту, лежавшую у входа. Не было слышно ничего, кроме ветра, свистевшего на равнине.

Копатели зажгли факелы и вошли в погребальную камеру. На них повеяло затхлостью, но снаружи в подземелье врывался свежий воздух, так что терпеть было можно.

Открыв ножом кувшин, Хани вынул из него тяжелый известняковый сосуд. Перед Абдель Сайедом предстала книга в кожаном переплете, написанная на листах папируса. Копатели положили рукопись обратно в сосуд, который взяли с собой. Вход в гробницу они опять закрыли и удалились от могилы так же осторожно, как и приехали сюда, не оставив за собой ни малейшего следа. Они еще не знали о том, что в сухом и жарком климате долины Джебель Карара сохранилась одна из величайших тайн христианской религии. С тех пор как манускрипт был извлечен из пещеры, начался обратный отсчет времени, оставшегося до падения христианства.

Оба крестьянина не знали и того, что благодаря им в мир из глубины столетий вернулись слова Иуды Искариота. Со смерти апостола любимца Иисуса, прошло тысяча восемьсот девяносто пять лет. Теперь два феллаха нашли в Среднем Египте запись того, что он рассказал перед смертью. Эта книга стала едва ли не важнейшим открытием в библейской истории из всех, совершенных в двадцатом веке.

Сен-Жан-д'Акр, ныне Акко

«Кто я? Что здесь делаю? Как я оказалась в этом богом забытом месте, в этом подземелье? — думала молодая женщина, прислонившись спиной к стене. — Надо вспомнить. Вспомнить… Да, меня зовут Афдера. Но как я оказалась здесь? Как тут холодно и сыро! Да, теперь я вспоминаю. Прошлое видится яснее. Летний день. Ариэль зовет меня. Очень жарко. Окрестности Иерусалима, свежие могилы. Ариэль выкрикивает мое имя, чтобы я обернулась. Потом это письмо от сестры. Я позвонила ей в Венецию. Да, там было о бабушке. Она очень плоха, скоро умрет и хочет со мной поговорить. Теперь я помню. С этого все началось».

II

Иерусалим, 80-е годы XX века

Стояла летняя жара, но раскопки продвигались успешно. Израильские и итальянские археологи, работающие в восточном секторе Иерусалима, обнаружили шесть погребений, которые датировались первым веком нашей эры. В нескольких шагах от входа в гробницу номер четыре под зонтиком сидела женщина лет тридцати, которая занималась классификацией останков и предметов, найденных в могилах. Она была сотрудницей иерусалимского музея Рокфеллера и выполняла работу для Израильского управления по делам древностей. Женщина умело отделяла кости друг от друга и кисточкой сметала с них вековую пыль. Потом она принялась воспроизводить в тетради, переплетенной в кожу, знаки, встречавшиеся в гробницах.

Голос Ариэля, молодого практиканта, отвлек Афдеру Брукс от ее дел.

— Афди, Афди! — звал юноша.

Женщина встала, приставила ладонь ко лбу, прикрывая глаза от палящего солнца, и попыталась определить, откуда доносился голос.

— Я здесь! — закричала Афдера, заметив парня, который тут же побежал к ней с какой-то бумагой в руке.

Ариэль учился на отделении библейской археологии в Еврейском университете Иерусалима и подрабатывал в археологической экспедиции. Военную службу он проходил в секторе Газа, попав в бронетанковые войска. Его отец умер незадолго до войны Судного дня.

Афдера не понимала, как он и другие юные идеалисты могли говорить о мире, свободе и служить при этом в израильской армии.

— Афди, у меня для тебя телеграмма.

— Спасибо, Ари. — Женщина взяла листок и чуть отстранилась, чтобы прочесть сообщение.

— Плохие новости? — спросил юноша, заметив, как изменилось ее лицо.

— Мне надо позвонить сестре. Это срочно.

Через несколько часов Афдера сидела в своем кабинете в музее Рокфеллера и набирала номер сестры, живущей в Венеции.

Через несколько секунд в трубке послышался женский голос.

— Роза? — уточнила девушка.

— Синьорина Афдера?

— Да, это я.

— Как приятно слышать вас! Откуда вы звоните?

— Из Иерусалима, — повысила голос Афдера.

— Откуда-откуда?

Хотя Роза стала немного глуховата, она по-прежнему служила у Бруксов. Ее взяла в дом бабушка Афдеры, Крещенция. Все родственники старухи умерли, и она жила в фамильном венецианском палаццо Бруксов, давно став членом семьи.

— Роза, мне нужно поговорить с сестрой, — произнесла Афдера, стараясь выговаривать слова четко и громко.

— Синьорины Ассали нет дома. Если хотите, оставьте мне свой номер, я попрошу ее вам позвонить.

— Мне пришла от нее телеграмма с просьбой срочно связаться. Что-то случилось?

В трубке послышались шаги. Кто-то бежал к телефону. Наверное, сестра, кто же еще!

— Привет, сестренка.

— Привет, Ассаль. Что случилось?

— Это с бабушкой.

— Что с ней?

— Она совсем плоха. Хочет видеть тебя.

— Вот черт! — воскликнула Афдера. — Вряд ли я смогу прилететь прямо сегодня. Надо посмотреть, какими рейсами можно добраться из Иерусалима до Венеции. Придется делать пересадку. Дай подумать. Я перезвоню.

— Хорошо. Буду ждать твоего звонка.

— Сестренка, сделай все, чтобы бабушка дожила до моего приезда. Мне нужно с ней увидеться.

— Не беспокойся, я позабочусь о ней. Приезжай поскорее.

Афдера положила трубку и осталась в своем маленьком и пыльном кабинете, располагавшемся в подвале музея Рокфеллера. Она вспоминала прошлое, понимая, как им с сестрой будет не хватать бабушки.

Крещенция казалась ей героиней приключенческого романа, из тех, которые маленькая Афдера читала по вечерам в своей спальне. Бабушка сестер Брукс родилась в Египте, находившемся под властью британцев. Еще совсем юной она, по настоянию родителей, уехала учиться в Париж, затем в Женеву. Во французской столице Крещенция познакомилась со своим первым мужем, русским эмигрантом, пламенным монархистом, обучившим ее ювелирному делу.

Во второй раз она вышла замуж за барона Раньеро Франкетти и переехала в Венецию, где у нее установились тесные связи с местной еврейской общиной. Во время оккупации немцами Северной Италии, с сорок третьего по сорок пятый год, Крещенция и ее супруг прятали евреев в каких-то запутанных подземельях. Афдера хорошо помнила черно-белое фото: завернувшись в итальянский триколор, бабка и дед танцуют на площади Святого Марка в день освобождения, двадцать восьмого апреля.

В городе каналов Крещенция Брукс открыла свою первую галерею — «Брукс энтик гэллери». Вместе с мужем и дочкой — матерью Афдеры и Ассаль — она путешествовала по Египту, Сомали, Судану и Эфиопии, пристрастившись к собиранию древностей. Две ее внучки были названы в честь соленых озер, расположенных в эфиопской области Афар, почти в тысяче километров к востоку от Аддис-Абебы.

Дед девочек, Раньеро Франкетти, был известным исследователем, который изъездил чуть ли не весь свет, от вод, омывающих Китай, до Скалистых гор. Он любил рассказывать внучкам, как в Малайзии его высадила на берег команда джонки, на которой открылась чума. Кроме того, он целый год жил среди пигмеев и был спасен английской миссионеркой, когда все уже считали его погибшим. Но лучше всего Афдера запомнила рассказ деда о путешествии в Данкалию в поисках следов экспедиции Джульетта, уничтоженной туземцами. В детстве Афдера и Ассаль часами просиживали над дневниками деда. Страницы, исписанные размашистым почерком, чередовались с акварельными зарисовками пейзажей и людей со всех концов света. В одном из странствий Раньеро и встретил прекрасную Крещенцию, которая через пару лет стала его женой.

Афдера рассматривала фотографию бабки с дедом в рамке из почерневшего серебра, стоявшую на ее столе. Франкетти носил тонкие черные усики, на голове его была филиппинская шляпа. Из-под небольшого сомбреро Крещенции выбивались черные волосы, подстриженные по моде двадцатых годов, в руке она держала зонтик, предохранявший ее от губительной жары эфиопских пустынь.

«Поэтому у меня такая же прическа», — подумала Афдера.

После Второй мировой войны Крещенция стала одним из самых известных и уважаемых антикваров Европы. Она открыла филиал своей фирмы в Берне, европейском центре торговли древностями. Представители крупнейших музеев Японии, США, Германии и Израиля обращались к ней по поводу приобретения древнеегипетских предметов.

В детстве Афдера застывала в восхищении, когда видела, как бабушка бегло обсуждала по-арабски цену статуэтки Гора, которую кто-то страстно желал купить. Крещенция на превосходном греческом договаривалась о стоимости бесценного изваяния отдыхающего Геракла, заключала миллионные сделки, свободно общаясь на английском, французском, немецком и даже на русском. Илан Гершон, директор музея Рокфеллера и старый друг Бруксов, всегда говорил Афдере, что ее бабушке достаточно принюхаться, и она сразу определит, с чем имеет дело, отличит подлинную египетскую скульптуру от копии. Это была лишь одна из легенд, окружавших эту женщину.

Афдере и Ассаль бабушка заменила отца и мать с тех пор, как те сорвались со скалы при восхождении на гору близ Аспена. Однажды утром она вышла из такси в Нью-Йорке и после этого уже не разлучалась с внучками. У этой величественной, властной женщины больше не осталось никого из родных, у одиннадцатилетней Афдеры и девятилетней Ассаль — тоже.

Не говоря ни слова, Крещенция крепко обняла внучек, а потом увезла их в свое венецианское палаццо.

— Ни о чем не беспокойтесь. Бабушка здесь, с вами. Все будет хорошо, — заверяла она девочек.

Афдера была обязана Крещенции всем, в том числе увлечением археологией, историей и древностями. Бабушка уговорила ее изучать историю в Оксфорде, а затем египетскую и библейскую археологию в Еврейском университете Иерусалима. Пользуясь темными связями, как обозначала Крещенция свои деловые контакты, ей удалось устроить Афдеру в музей Рокфеллера, который представлял собой штаб-квартиру Управления по делам древностей. По всей вероятности, бабушка рассчитывала что внучка после ее смерти станет во главе компании.

Афдера не знала, что одновременно с этим она унаследует бесценную тайну.

Венеция

После четырехчасового перелета, с пересадкой в Риме и неизбежной потерей чемодана, Афдера приземлилась в Венеции. В здании аэропорта Марко Поло она увидела Сэмпсона Хэмилтона, верного адвоката Крещенции, читавшего свежий номер «Файнэншл таймс».

— Привет, Сэм.

— О! Привет, Афдера. Я тебя не заметил. — Сэм сложил газету и подхватил чемоданчик, который девушка несла в руке. — А твой багаж? — с беспокойством спросил он.

— Потерян в небе над Италией. Надо попросить Розу позвонить в «Алиталию», чтобы его нашли.

После паузы Афдера поинтересовалась так, будто не хотела услышать ответ:

— Как бабушка?

— Ждет тебя.

Элегантный Сэмпсон Хэмилтон давно знал Крещенцию. Он изучал право в Базеле, крупном научном и культурном центре Швейцарии. Крещенция видела в нем превосходное, истинно швейцарское сочетание различных качеств. «Замечательная смесь! Космополитическая французская культура, прекрасное юридическое образование германского образца и чисто итальянское умение вращаться среди судей и антикваров», — говорила она об этом человеке. Хэмилтон бегло говорил по-немецки, по-итальянски и по-французски. Его английский также был безупречным — Сэмпсон имел магистерскую степень Гарвардского университета.

Они сели в «БМВ» и по виа Орланда направились к мосту Либерта. Афдера принялась расспрашивать Сэмпсона о здоровье бабушки и о том, почему все настолько срочно.

— Подожди немного. Узнаешь, когда поговоришь с ней. — По тону Хэмилтона девушка поняла, что он больше не скажет ни слова.

— А сестру ты видел?

— Да. Она все время сидит рядом с бабушкой. Ей тоже хочется, чтоб в это время ты была рядом, — сказал адвокат, не отрывая взгляда от дороги.

— Я знаю.

Хэмилтон обучался в иезуитском коллеже Марии Вспоможительницы, где его приучали подолгу хранить молчание. Строгие преподаватели надеялись, что эта привычка поможет ученикам встать на правильный путь. В итоге из Сэмпсона вышел отличный адвокат и идеальное доверенное лицо для Крещенции Брукс. Афдера знала, что больше ей ничего не удастся вытянуть из Хэмилтона.

При въезде на мост движение было плотным, машина двигалась медленно, так что Афдера развернула газету. На ее первой странице была напечатана фотография пятидесяти двух сотрудников американского посольства в Иране, выпущенных на свободу после длительного заключения. Через полчаса «БМВ» оказалась на мосту, связывающем Венецию с континентом.

— Я оставлю машину на пьяццале Тронкетто. Там ждет Франческо. Он отвезет нас к твоей бабушке, — сказал Хэмилтон.

Автомобиль замедлил ход, въезжая на маленький причал, расположенный за железнодорожным вокзалом и местом, отведенным для парковки туристических автобусов.

Адвокат с девушкой вышли из него и увидели, как к ним спешит Франческо, который тут же забрал из рук Хэмилтона чемоданчик. Этот человек поставлял Крещенции новости. Он знал обо всем, что происходило в Венеции. Госпожа Брукс любила за завтраком послушать сплетни, ходившие по городу.

Через несколько минут небольшая моторная лодка отошла от причала, проскользнула под мостом Либерта и мимо набережной Фондамента Кротта направилась прямо к Большому каналу. На Афдеру нахлынули воспоминания. Да, это был ее город с его каналами, людьми, гнилостным запахом стоячей воды в летние месяцы, таинственными тера,[1] широкими улицами-салиццада, темными переулками-руга. Весь этот коктейль и был Венецией. Афдере нравилось возвращаться в свой город.

Лодка проплыла под мостом Скальци и вошла в Большой канал. С правого борта были видны знаменитые палаццо Фоскари-Контарини, Гритти, Бальби, Фондако деи Турки и церковь Сан-Стае.

В детстве Афдера с Ассалью часто катались в лодке и придумали такую игру. Надо было закрыть глаза, потом внезапно открыть их и быстро назвать исторические здания, которые оказывались справа и слева по борту. Дед вручал монетку победительнице, а потом, тайком от нее, и проигравшей. Так что выигрывали всегда обе.

Когда лодка проплывала мимо Корте Нуова, Афдера посмотрела налево, где высился Ка д'Оро, особняк ее бабушки, ставший для сестер родным домом после смерти родителей. Здание, воздвигнутое в середине XV века Марино Контарини, прокуратором святого Марка,[2] было превосходным образцом стиля, переходного от готического к ренессансному. Дворец остался незаконченным, его левое крыло так и не было построено. Дед Афдеры называл это несовершенством, возведенным в ранг искусства.

Дом с необыкновенными лоджиями, перилами и балконами стал одной из самых узнаваемых построек на Большом канале. Девочкой Афдера обожала часами сидеть у квадратного окошка и наслаждаться венецианскими закатами. В конце шестидесятых годов Раньеро произвел в палаццо крупный ремонт. Здание стало куда более приспособленным для жизни, но не потеряло своего ренессансного очарования. Сестры часто бродили по широким галереям, увешанным картинами Андреа Мантеньи, Витторе Карпаччо и Луки Синьорелли, играли в прятки между скульптур работы Андреа Сансовино и Туллио Ломбардо, прыгали через скакалку под фресками Тициана.

Сестры Брукс росли среди такой волшебной обстановки, что просто не могли не приобщиться к искусству. Когда Ассаль, младшая, повзрослела, она занялась большой работой по учету и сохранению всего, что находилось в Ка д'Оро, — рукописей, рисунков, керамики, ковров, полотен, инкунабул и так далее.

Лодка подошла к небольшому белому причалу, и до Афдеры сразу же донесся голос Ассали. Вдали вырисовывалась стройная фигура сестры. Ассаль махала руками и по-детски подпрыгивала, чтобы привлечь внимание.

— А вот и твоя сестра, — сказал Сэмпсон.

— Ага, вижу.

Афдера вступила на причал, и Ассаль бросилась ей в объятия.

— Сестричка, как мне тебя не хватало! — воскликнула она со слезами на глазах.

— Ну-ну, не плачь. Я здесь и теперь задам тебе много работы, — пошутила Афдера.

Они взялись за руки и пошли во дворец. Роза уже спускалась по лестнице.

— Синьорина Афдера! Синьорина Афдера! — закричала она и обняла девушку своими полными руками. — Ох, как хорошо, что вы приехали! Мы так давно вас не видели!

— А мне-то как не хватало твоей трески в оливковом масле и печени по-венециански! — прикрыла глаза Афдера.

— Мы уж вас немного откормим. В Израиле и есть-то, поди, толком нечего. От вас кожа да кости остались. Но мы все это исправим, чтобы вы нашли себе хорошего венецианского мужа.

— Ладно, Роза, хватит приставать к моей сестре, — вмешалась Ассаль. — Лучше приготовь ей постель.

— Она уже готова. Сколько времени вы пробудете с нами, синьорина Афдера?

— Пока не знаю, Роза. Это зависит от того, как будет чувствовать себя бабушка.

— Бабушка сейчас отдыхает. Она велела тебе устраиваться в своей комнате и сказала, что вечером вам с ней надо поговорить, — сказала Ассаль со слегка таинственным видом.

— А почему Сэм здесь? — спросила Афдера.

— Ты же знаешь, что бабушка без него не принимает никаких важных решений. Хэмилтон прилетел вчера из Берна и, по-моему, хочет остаться на неделю. Он должен вручить тебе конверт, который хранился в нью-йоркском банке. Ты получишь какие-то права… но пусть лучше бабушка сама тебе все объяснит. Теперь, если хочешь, можешь прилечь. Ты, наверное, устала с дороги.

— Совсем нет. Я приму душ, а потом прогуляюсь. Очень хочется посмотреть на Венецию.

— Она не изменилась с тех пор, как ты уехала, — заметила Ассаль.

— Она не изменилась с тех пор, как ее построили, — рассмеялась старшая сестра, поднимаясь по лестнице.

Афдера вернулась в Ка д'Оро через несколько часов, после долгой прогулки по городу. Она бродила по своим любимым местам и весь вечер непрестанно думала о той тайне, которую бабушка собиралась ей поведать. Неужели из-за этого надо срочно прилетать в Венецию с Ближнего Востока? Конечно, здоровье Крещенции сильно пошатнулось, но ведь ее состояние не было критическим. Ассаль и Сэмпсон выглядели спокойными.

Роза уже ждала Афдеру у входа во дворец.

— Ваша бабушка хочет видеть вас в библиотеке, синьорина Афдера.

— Спасибо, Роза. Уже иду.

Девушка вприпрыжку побежала вверх по лестнице и мигом оказалась в просторной библиотеке. Бабушка полулежала на широком диване, прикрытая одеялом. Возле нее сидел адвокат, достававший разные бумаги и подававший их ей на подпись.

— Иди сюда, девочка моя, иди, дорогая моя внучка. Садись рядом со мной. — Крещенция похлопала по стулу, стоявшему рядом с диваном. — Я сейчас закончу с бумагами. Сэмпсон подождет снаружи, а мы немного поговорим.

— Конечно, бабушка. — Афдера присела на стул.

Через несколько минут адвокат аккуратно разложил все документы по кожаным папкам и убрал их в портфель, затем встал, слегка прищелкнул каблуками и направился к двери.

— Как я это ненавижу, — заметила Крещенция.

— Ты о чем?

— Я о привычке Сэмпсона пристукивать каблуками, — объяснила та, придвинувшись к внучке, чтобы Хэмилтон не услышал ее.

— Это моя швейцарско-немецкая составляющая, — сказал юрист с порога комнаты.

— А еще я ненавижу, когда люди притворяются, будто ничего не слышали, — добавила женщина.

— Я слышал тебя, Крещенция, — отозвался адвокат и закрыл за собой дверь.

В этот момент вошла Роза с серебряным подносом, на котором стояли две чашки апельсинового чая, чайник и сласти. Еще раньше Афдера заметила, что на серебряном блюдечке у изголовья кровати лежит печенье с амаретто.

— Тебе надо есть поменьше сладкого, бабушка.

— Что такого, если старуха съест пирожное или конфету? Думаешь, от этого моя жизнь станет длиннее или короче? Вздор! — отрезала Крещенция и надкусила печенье с банановой начинкой.

Афдера поудобнее устроилась в кресле, взяла чашку с чаем и спросила:

— Ты расскажешь наконец, зачем мне пришлось мчаться на автобусе в Тель-Авив и лететь сюда с пересадкой? К тому же в римском аэропорту потеряли мой чемодан!

— Конечно расскажу. Но ты должна выслушать меня внимательно, — сказала Крещенция. — Тебе надо будет поехать в Нью-Йорк и забрать из банковского сейфа то, что там хранится.

— И все? А что, нельзя было послать за этим Ассаль?

— Нет. Только ты подготовлена к тому, чтобы увидеть содержимое сейфа, — заявила женщина, наливая себе еще чая.

— Почему так? Ассаль разбирается в искусстве не хуже меня и может оценить любую картину, вообще что угодно.

— Да-да, я знаю. Ассаль проделала огромную работу, составляя каталоги всего того, что хранится здесь, в Ка д'Оро. Но мне нужно, чтобы именно ты отправилась в Нью-Йорк и извлекла из сейфа то, что в нем лежит. Я уже слишком стара для таких путешествии.

— А Сэмпсон не может поехать? Он ведь специалист по юридическим вопросам, а я в них ничего не понимаю.

— Тут дело не в юридических вопросах. — Крещенция дотронулась ладонью до щеки девушки. — То, что там лежит, настолько важно, что ты даже представить себе не можешь.

— Важно для кого?

— Для всех христиан, — лаконично ответила та. — Ты найдешь там сокровище, которое будешь оберегать всеми силами, книгу и рукописный дневник.

— А что в книге?

— Лучше будет, если ты сама увидишь. После того как ты прочтешь книгу и рукопись, я отвечу на любые твои вопросы.

— Как ты секретничаешь, бабушка!

— Много лет тайну надежно охраняли толстые стенки сейфа. Никто и подумать не мог, что ключ к одной из величайших загадок христианского мира хранится в Нью-Йорке. Но теперь моя жизнь близится к концу, и другой человек должен выполнить миссию, не исполненную мною. Из страха или из трусости я спрятала доверенные мне тексты в банковскую ячейку. Ты унаследуешь миссию от меня. — Крещенция взяла колокольчик, которым вызывала Розу, и позвонила. — А сейчас, девочка моя, скажи Сэмпсону, что он может войти. Мне надо дать тебе кое-какие бумаги и ключ от сейфа. Думаю, излишне напоминать о том, что во время поездки ты должна остерегаться всех и каждого.

Вошла служанка.

— Роза, моя внучка уезжает в Америку. Я попросила ее уладить там кое-какие дела. Попроси Сэмпсона войти, — повелительно изрекла Крещенция.

Адвокат вновь присоединился к женщинам и вынул из элегантного портфеля объемистый желтый конверт. Оттуда он извлек бумаги с печатями и ключ на цепочке, очень похожий на те, которыми открывают автоматические камеры хранения.

— Афдера, здесь все, что тебе потребуется. Повесь ключ на шею и никогда его не снимай.

— Даже в душе? — улыбнулась девушка, рассчитывая смутить адвоката.

— Даже в душе, — подтвердил тот, пристально глядя на нее. — Здесь нотариально подтвержденные документы, подписанные твоей бабушкой. В одном из них, заверенном у швейцарского нотариуса, говорится о том, что ты можешь обращаться с содержимым сейфа так, как сочтешь нужным. Другой, заверенный в Нью-Йорке, дает тебе и твоей компании право открывать банковский сейф. Вот адрес: «Ферст нэшнл бэнк», Вест-Олд-Кантри-роуд, сто шесть, Хиксвилл.

— Где это, черт возьми?

— Недалеко от Манхэттена, на Лонг-Айленде. Вот билет на рейс «Юнайтед эрлайнс» в бизнес-классе. А это документ на аренду машины у фирмы «Авис» и адрес отеля в Хиксвилле, где для тебя заказан номер. Он называется «Тамблин инн» и расположен на Саут-Бродвее, совсем рядом с банком. Держи план города, чтобы добраться без проблем. И наконец, вот тебе конверт. В нем три тысячи долларов купюрами по сто и пятьдесят. Не трать все деньги. Завтра утром Франческо довезет тебя до Тронкетто, а там ты возьмешь такси до Рима. Самолет отправляется в три часа дня.

— Милый Сэм, ты обо всем позаботился, даже номер в отеле забронировал. Надеюсь, там не будет тараканов, — сказала Афдера, с улыбкой глядя на адвоката. — Наверное, тебе будут нужны квитанции? Вдруг я потрачу деньги не на то?

— Это деньги твоей бабушки, значит, твои. Если ты их потратишь на пустяки, то это твое дело.

— Ну, не сердись, Сэм. — Афдера подошла к адвокату и встала на цыпочки, чтобы поцеловать его в идеально выбритую щеку, пахнущую лосьоном на кедровом масле.

Напоследок Крещенция снова обратилась к ней:

— Будь осторожна, остерегайся всех и каждого. Многие хотят добраться до этой книги. Не забывай об этом. Ты мой последний шанс. А теперь отдохни перед завтрашним перелетом.

— Но мне надо вернуться в Иерусалим. У меня не закончена работа в музее.

— Об этом не беспокойся. Я объяснила Илану, что ты мне будешь нужна на месяц-другой. Кажется, он отнесся к этому нормально. Так что разрешение от него получено. — Крещенция подняла руку в знак того, что больше не желает слушать никаких возражений. — Спокойной ночи, девочка моя.

Афдера встала и хотела было выйти из библиотеки, но тут вновь раздался голос бабушки:

— Еще одно, внученька. Никогда не утрачивай любопытства и способности удивляться. Пока они у тебя есть, твои душа и тело живы. Ты будешь жива, даже если посчитаешь себя мертвой.

— Спокойной ночи, бабушка.

На прощание Афдера поцеловала ее в щеку, и Крещенция закрыла глаза.

Хиксвилл, Нью-Йорк

Всю ночь Афдера, на шее которой висел ключ от сейфа, терзалась вопросом о том, какие секреты открывал этот кусок металла, который она сейчас поглаживала. Ответ на него знала только ее бабушка.

Во время шестичасового полета девушка попивала белое вино и тщательно, по возможности дословно, заносила в блокнот то немногое, что узнала накануне. В конце концов она задремала и проснулась от резкого толчка, когда самолет сел в аэропорту имени Кеннеди. До терминала пассажиров довез автобус. Афдера показала на иммиграционном контроле свой американский паспорт и прошла туда, где располагались стойки контор по аренде автомобилей.

— Добрый день. Могу ли я чем-то вам помочь? — обратилась к ней девушка в красном со значком «Ависа» на лацкане форменного пиджака.

— У меня арендована машина на имя Афдеры Брукс, — сказала она, лихорадочно роясь в желтом конверте.

— Номер заказа не нужен, только водительские права и паспорт.

Через полчаса Афдера уже ехала по скоростной магистрали. На пассажирском сиденье лежала большая карта города. Девушка из «Ависа» объяснила ей, как добраться до Квинса. Проехать надо было километров сорок, не больше, но Афдера потратила на это почти час, запутавшись в сети автомагистралей, дорог и проспектов.

«Теперь я понимаю, за что обожаю Европу», — подумала она, враждебно взглянув на карту.

Хиксвилл оказался типично американским городком. В нем имелись небольшие магазинчики, дилерские центры «Шевроле», «Форда» и «Понтиака», мастерские по ремонту тракторов «Джон Дир», пара белых церквушек, несколько ресторанчиков в центре. И все.

Афдера припарковалась у банка и вошла внутрь. Старики выстроились в очередь за пенсией, какой-то юноша, по виду — студент, но переодетый сельским жителем, предлагал посетителям рекламные проспекты с информацией о кредитах, выдаваемых фермерам.

Она подошла к справочному окошку и спросила у служащей, нельзя ли видеть директора. Та подошла к человеку средних лет, что-то сказала ему, и оба посмотрели на девушку.

Затем мужчина встал со стула и направился к ней:

— Здравствуйте. Я Джеймс Диккинс, директор. Чем могу быть полезен?

— Меня зовут Афдера Брукс, я приехала из Италии. Мне нужно достать кое-что из сейфа.

— Из сейфа? Клиенты не так уж и часто просят об этом. Я знаю всех, у кого есть сейф в нашем банке, но вас никогда не видел, — сказал директор и предложил девушке пройти в его кабинет.

— Сейф был снят моей бабушкой, Крещенцией Брукс. Я даже не могу сказать, когда именно это было. Она больна и не может приехать сюда из Европы, поэтому попросила меня сделать это. Вот ключ, посмотрите.

Директор проверил документы и сказал:

— Прошу прощения, госпожа Брукс. Ваши бумаги в порядке, но сейф был куплен давно, и я хотел бы обратиться в наше центральное отделение, чтобы сверить данные.

— Не волнуйтесь. Сверяйте, я подожду здесь, — терпеливо сказала Афдера и принялась листать журнал, посвященный сельскохозяйственной технике.

Через несколько минут вернулся директор.

— Все в порядке. Пожалуйста, пройдите за мной.

Диккинс через заднюю дверь провел ее в бронированное помещение, поздоровался с охранником, дежурившим у входа, и открыл дверцу в решетке, за которой стояли сейфы.

— Ваша бабушка действительно купила у нас сейф. Позвольте ваш ключ, чтобы открыть его.

— Пожалуйста. — Афдера впервые за последние дни рассталась с ключом, сняв его с шеи.

Диккинс вставил его в одно из двух отверстий, а в другое — свой ключ. Он одновременно повернул их, но сейф не открылся.

Встревоженный директор не мог понять, в чем же дело.

— По правде говоря, мисс Брукс, у нас такого никогда не случалось.

Явно раздосадованная, Афдера косо взглянула на него:

— Меня это не интересует. Я знаю только, что сейф куплен моей бабушкой, и хочу достать то, что в нем лежит. Я полдня летела в самолете и тащилась сюда на машине, а теперь вы говорите, что мой ключ не открывает тот самый сейф, который должен открывать. Мне нужно, чтобы вы немедленно позвонили в ваше центральное отделение. Пусть оттуда присылают слесаря, причем прямо сейчас, а не завтра, не через неделю и не через месяц.

Директор, который заметно нервничал, поспешно вышел из бронированного помещения и зашагал в свой кабинет, где набрал номер центрального отделения и попросил соединить его с юридическим отделом.

— Юридический отдел «Ферст нэшнл бэнк», слушаю вас, — раздался в трубке женский голос.

— Это Джеймс Диккинс из отделения в Хиксвилле, штат Нью-Йорк. Я хотел бы получить консультацию по банковским сейфам.

— Одну минутку. Назовите, пожалуйста, код отделения и номер сейфа.

— Разумеется. — Диккинс назвал цифры.

— Отлично. Подождите немного.

Через минуту женщина сообщила, что этот номер должен подтвердить Дентон Хэлсон, глава юридического отдела.

— Тогда соедините меня с ним.

После четырех гудков в трубке послышался густой голос:

— Это Дентон Хэлсон. С кем говорю?

— Джеймс Диккинс, директор отделения в Хиксвилле, штат Нью-Йорк. Я хотел бы…

Хэлсон резко перебил его:

— Слушайте меня внимательно. Я задам вам несколько вопросов. Отвечайте кратко. Кто хочет открыть сейф?

— Афдера Брукс. Она говорит, что…

Начальник отдела снова перебил Диккинса:

— Это молодая женщина или старая?

— Молодая. Ей лет тридцать.

— Ее ключ открывает сейф?

— Нет. Но дело в том, что в семьдесят пятом году наше отделение подверглось реорганизации. В результате замки на сейфах поменялись.

— Почему этой женщине не выдали нового ключа?

— Она не из числа наших постоянных клиентов, и мы не смогли вручить ей ключ.

— Хорошо. Откройте сейф, даже если для этого придется вызвать слесаря. Пусть она заберет то, что там лежит.

Через час Диккинс вернулся к Афдере. С ним был человек в рабочем комбинезоне, с газовым резаком в руке.

— Он собирается ограбить ваш банк? — спросила девушка.

— Теперь понятно, что произошло. — Директор извиняющимся тоном пустился в объяснения. — Не беспокойтесь. Сонни откроет сейф.

Вскоре в помещении было нечем дышать от запаха пропана, но Афдера помнила категорическое приказание бабушки — никогда не расставаться с ключом. Часа через полтоpa слесарь вскрыл бронированную дверцу сейфа. Диккинс извлек оттуда металлическую коробку и передал ее девушке.

— Хотите пройти в мой кабинет? Там вы будете чувствовать себя спокойнее. Это самое меньшее, чем я могу вас вознаградить за причиненные неудобства.

— Спасибо. Очень любезно с вашей стороны.

Оказавшись в директорском кабинете, Афдера подумала, что вот сейчас она узнает тайну, которую ее бабушка ревниво оберегала пятнадцать лет. В ее памяти всплыли слова Крещенции: «То, что там лежит, настолько важно, что ты даже представить себе не можешь».

Перед ней была книга в сильно потертом кожаном переплете. Папирусные страницы распадались на куски, которые в любой момент могли превратиться в пыль. Всего в книге насчитывалось тридцать два листа с текстом на обеих сторонах. Еще в коробке лежал рукописный дневник, перевязанный кожаным ремешком.

Не касаясь книги, Афдера открыла дневник на первой странице. Он был исписан округлым почерком бабушки.

Начало было таким:

«Мне доверена важная миссия. Иуда попросил меня сделать что-нибудь для него. Теперь я думаю, что это больше чем миссия. Кажется, Иуда избрал меня, чтобы я помогла ему оправдаться. Ты, дорогая моя внучка, доведешь до конца это дело — оправдание апостола Иуды. Эта миссия будет твоей. Для ее выполнения первым делом прочти мой дневник. Храни в целости утраченное Евангелие от Иуды».

Невероятно! В руках Афдеры оказалась запись последних слов того самого апостола, который, по всеобщему мнению, предал Христа!

Наступил вечер. Банк закрылся, но Афдера с директором все еще не покинули его. Внезапно охранник, дежуривший у входа в помещение, вздрогнул от звонка. Это была секретарша, которая несла пустую пластиковую коробку, чтобы поместить в нее книгу.

«Прекрасно», — подумала Афдера.

— Мне нужно несколько листов чистой бумаги, чтобы застелить коробку изнутри, — сказала она.

Афдера умела обращаться с произведениями искусства тысячелетней давности. Она быстро и аккуратно переложила из железной коробки в пластмассовую саму книгу и чуть ли не тысячу мелких кусочков папируса, отломившихся от страниц. Девушка убедилась в том, что в железной коробке ничего не осталось, закрыла ее и вернула директору.

Наконец она оказалась на улице, и по спине у нее пробежал холодок. Афдера была одна. Она находилась в пригороде Нью-Йорка и держала в руках документ, не просто бесценный, но способный поставить под вопрос все учение католической церкви! Ей очень хотелось добраться до Манхэттена и провести ночь в каком-нибудь приличном отеле, но с такой ношей лучше было не рисковать. Поэтому Афдера направилась в отель «Тамблин инн», где Хэмилтон зарезервировал для нее номер, зарегистрировалась и попросила не беспокоить.

Она так и не заснула, читала дневник Крещенции и время от времени переводила взгляд на книгу в пластиковой коробке, которую положила на кровать. В какой-то момент Афдера решила позвонить бабушке, но посмотрела на часы и поняла, что в Европе раннее утро. Там все еще спали.

«Позвоню завтра», — решила она.

Дневник оказался полон номеров, дат и имен. Афдера, усталая и сонная, решила все же дочитать его до конца и запомнить как можно больше. На страницах дневника были как попало наклеены бумажки с эмблемами отелей, черно-белые фотографии лодок на Ниле и салфетки, на которых были записаны даты и фамилии.

Ватикан

Тишину, царившую на телефонной станции Апостольского дворца, взорвал звонок.

— Ватикан, слушаю вас, — отозвался монах из «Братства дона Орионе», члены которого обслуживали ватиканские телефоны со времени их появления в 1886 году, при Льве Тринадцатом.

— Мне нужно поговорить с государственным секретарем. Это срочно.

— Соединяю.

В трубке зазвучала духовная музыка. Через несколько секунд ее прервал голос:

— Отец Эмери Мэхони, личный секретарь государственного секретаря. Что вам угодно?

Услышав имя своего собеседника, незнакомец произнес по-латыни:

— Fructum pro fructo.[3]

— Silentium pro silentio,[4] — ответил Мэхони.

— Это Дентон Хэлсон, нью-йоркский страж. Я хотел бы поговорить с кардиналом Огюстом Льенаром.

— Подождите минутку, брат.

Из-за двери кабинета государственного секретаря Льенара доносились звуки Первой симфонии Сибелиуса. Мэхони постучал в дверь, и музыка смолкла.

— Кто там? — спросил кардинал.

— Могу я войти, ваше преосвященство? — почтительно поинтересовался Мэхони, приоткрывая дверь.

— Заходите, дорогой секретарь. — Кардинал протянул для поцелуя руку с перстнем, на котором был изображен крылатый дракон, испокон веков служивший эмблемой рода Льенаров.

— Ваше преосвященство, звонит страж из Нью-Йорка. Он хочет поговорить с вами.

Льенар на миг задумался, глядя из окна на площадь Святого Петра, затем повернулся к Мэхони.

— Перебросьте звонок ко мне, на защищенную линию, — велел он.

Через несколько секунд зазвонил красный телефон, стоявший на столе кардинала.

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio, — отозвался государственный секретарь.

— Это Дентон Хэлсон, нью-йоркский страж. Я должен сообщить вам об одном происшествии.

— Слушаю вас, брат.

— Евангелие достали из сейфа.

— Хорошо, брат. Я принял ваше послание.

Льенар с помощью серебряной гильотинки отрезал кончик гаванской сигары и вызвал своего секретаря.

— Мой дорогой Мэхони, у меня есть для вас поручение.

— Что от меня требуется, ваше преосвященство?

— Вы станете моим вестником, архангелом Гавриилом, так сказать, — ответил тот с ледяной улыбкой. — За два дня вам придется облететь семь стран и вручить семерым братьям по запечатанному письму. В день и час, которые я укажу, они должны будут собраться в венецианской церкви Санта-Мария делла Салюте.

— Да, ваше преосвященство.

— Позаботьтесь о том, чтобы братьев разместили подобающим образом.

Отцу Мэхони было сорок с небольшим. Многие в Ватикане полагали, что если бы не его высокий воротник, то этот ирландец выглядел бы скорее биржевым дельцом с Уоллстрит, чем личным секретарем Льенара, набиравшим силу с каждым днем. До того как обосноваться в Ватикане, Мэхони сделал блестящую карьеру в Нью-Йорке. Сперва он помогал обездоленным детям из Гарлема. В награду за это его сделали помощником настоятеля собора Святого Патрика. Поездки в гарлемские школы сменились визитами к миллионерам, обитавшим вокруг Центрального парка. Место обездоленных детей заняла великосветская публика. Мэхони стал больше напоминать божьего мытаря, нежели приходского священника. Его сделал своим агентом кардинал Льенар, глава могущественной разведывательной службы Ватикана, которую члены курии называли просто организацией.

Со временем Мэхони вошел в «Братство восьмиугольника» — тайное общество, составленное из восьми бывших сотрудников организации, поклявшихся в своей готовности умереть в муках во имя Господа. Каждый из них получал приказы лично от Льенара.

Когда предыдущий Папа освободил кардинала от обязанностей главы организации, члены братства остались его верными слугами. Мэхони же стал секретарем Льенара вместо Вацлава Пшидатека, погибшего при странных обстоятельствах. Преследуемый ватиканской жандармерией, которая собиралась его допросить в связи с одним загадочным делом, он бросился с перил лестницы, построенной когда-то великим Браманте.

— Если я вам больше не нужен, разрешите удалиться, ваше преосвященство.

— Идите, отец Мэхони. Всего доброго. Да, соедините меня с кем-нибудь из сотрудников «Оссерваторе романо».

Пока шло соединение с редакцией официальной газеты Святого престола, кардинал курил сигару и наблюдал за площадью Святого Петра, с которой понемногу расходились туристы. Именно в это время вид из окна кабинета нравился Льенару больше всего.

Наконец раздался звонок.

— Ваше преосвященство, даю вам синьора Джорджо Фоскати из «Оссерваторе романо».

— Синьор Фоскати? — спросил кардинал.

— Да, ваше преосвященство. Джорджо Фоскати, к вашим услугам.

— Я прошу вас, чтобы начиная с завтрашнего дня итальянское издание газеты в течение нескольких месяцев публиковало одно небольшое объявление. Вы будете помещать его через определенные промежутки времени.

— Конечно, ваше преосвященство. Для меня большая честь быть полезным вам, государственному секретариату, Святому престолу и Святому Отцу.

— Записывайте. Animus hominis est immortalis, corpus mortale.[5] Это вы поместите послезавтра на четвертой странице.

— Слушаюсь, ваше преосвященство.

— Спокойной ночи, синьор Фоскати.

Напоследок сотрудник газеты решил попросить кардинала о личном одолжении.

— Ваше преосвященство, у меня есть семнадцатилетняя дочь Даниэла. Через три месяца она должна пройти конфирмацию. Я был бы очень благодарен вам, если бы вы совершили над ней это таинство.

— Такая просьба — большая честь для меня, синьор Фоскати, но не знаю, смогу ли выкроить время. У меня очень напряженный график.

— Это не сильно вас обременит, а мы с супругой были бы просто счастливы. Даниэла — все, что у нас есть. Для нашей семьи этот день будет очень важным, — настаивал тот.

— По крайней мере, я постараюсь сделать так, чтобы в этот торжественный день ваша дочь получила благословение от его святейшества. Не волнуйтесь, дорогой Джорджо, и, пожалуйста, не забудьте напечатать эту фразу в послезавтрашней газете. Передавайте привет супруге.

— Спокойной ночи, ваше преосвященство.

Рабочий день кардинала закончился, но он еще какое-то время стоял у большого окна в своем кабинете, глубоко затягиваясь сигарой.

Венеция

Вечером того же дня Крещенция Брукс скончалась от инфаркта в Ка д'Оро. Роза нашла ее на полу в спальне. Семейный доктор, синьор Фабиани, констатировал смерть.

— Надо позвонить Афдере, — сказала Ассаль Сэмпсону, который старался приободрить ее.

— Ты хочешь, чтобы это сделал я?

— Нет. Это моя сестра, и я сама должна сказать ей, — ответила та, вытирая слезы. — Но я сегодня не могу ничего делать. Будет лучше, если ты займешься похоронами и известишь всех, кого сочтешь нужным.

— Ладно. Ни о чем не беспокойся. Я возьму на себя похороны и буду принимать соболезнования от друзей твоей бабушки.

Ассаль простилась с адвокатом, села к телефону и принялась набирать номер.

— Отель «Тамблин инн», слушаю вас.

— Я хотела бы поговорить с госпожой Афдерой Брукс.

— Одну минуту.

После двух гудков в трубке послышался голос Афдеры:

— Да?

— Это я, Ассаль.

— Что случилось?

— Бабушка… она умерла от инфаркта. Тебе надо вернуться в Венецию.

— Я постараюсь приехать как можно скорее, чтобы помочь тебе заниматься похоронами.

— Мне поможет Сэмпсон. Он возьмет на себя оформление бумаг, известит близких — в общем, сделает все. Я просто хочу, чтобы ты была рядом со мной.

— Я приеду, сестричка, не волнуйся. Скоро я буду с тобой. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Вот мы и остались одни.

Афдера проплакала всю ночь, вспоминая бабушку. Как хорошо им жилось втроем! Здесь, в этом отеле, она была совсем одна, не считая полураскрошившейся книги, которая лежала в пластмассовой коробке.

III

Венеция

Похороны Крещенции Брукс начались с заупокойной мессы в небольшой церкви Сан-Стае. Звучала увертюра к бетховенскому «Эгмонту». Перед началом церемонии люди, прибывшие из самых разных стран, подходили к Афдере и Ассали, чтобы выразить соболезнование. Сестры не знали почти никого из тех, кто с сумрачным лицом подходил к ним и произносил скупые слова утешения.

— Примите мои самые искренние соболезнования в связи со смертью вашей бабушки, — сказал мужчина в элегантном черном костюме, пожимая руку Ассали. — И вы, синьорина Афдера.

День был пасмурным, Афдера целиком ушла в себя под музыку Бетховена, но все же нашла силы сказать:

— Благодарю. Это так тяжело для нас.

Великолепная церковь, воздвигнутая в 1709 году по проекту Доменико Росси и расписанная изнутри великим Каналетто, была излюбленным прибежищем покойной. Крещенция нередко удалялась сюда, желая побыть в тишине и отдохнуть от дел. Здесь, под полотнами Джамбаттиста Пьяццетты и Тьеполо, она вела долгие беседы с настоятелем, отцом Фоскари. Афдера знала, как бабушка была привязана к этой церкви, носящей имя святого Евстафия. Этот римский полководец был щедрым благотворителем и в конце концов принял христианство, за что император Адриан приказал бросить его со всей семьей внутрь раскаленного медного быка.

— Афди, Афди!

Голос сестры, звавшей к мессе, вывел Афдеру из задумчивости.

— Иду. Я просто вспоминала бабушку.

Она взяла сестру под руку, и девушки пошли в церковь. Во время мессы Афдеру не покидало ощущение того, что за ней кто-то следил. В какой-то момент она повернулась вправо и обнаружила, что на нее внимательно смотрел мужчина в черном костюме. Девушка смутилась. Этот человек недавно обратился к ней непринужденно, по имени, как близкий друг, но она не знала его, как, впрочем, и почти никого из тех людей, которые сидели сейчас со скорбными лицами в битком набитой церкви.

После мессы присутствующие отправились в Ка д'Оро, чтобы оставить запись в книге соболезнований. Среди них были университетские профессора, директора музеев, почтенные антиквары, нелегальные торговцы древностями, владельцы ресторанов, ученые, переводчики с редких языков, шпионы, финансисты, адвокаты, коллекционеры с миллионными состояниями и расхитители могил.

— Как ты думаешь, чем занимается этот тип? — спросила Афдера, держа в руке бокал с пуншем.

— Ты про кого?

— Про вон того, в черном костюме, сшитом на заказ.

— Ни разу его не встречала. Видный мужчина, тебе не кажется?

— Согласна. Спрошу у Сэмпсона, может, он знает, — сказала всерьез заинтригованная Афдера.

Она стала искать адвоката и заметила, что человек в черном попрощался с несколькими людьми, также ей незнакомыми, покинул дворец и затерялся в толпе на Страда-Нова.

Афдера вернулась к гостям и столкнулась с Хэмилтоном.

— Сэмпсон! А я тебя как раз искала. Ты видел человека, который только что вышел?

— Не понимаю, о ком ты.

— Спортивного телосложения, стройный, в черном костюме. Наверное, он при деньгах. Костюм сшит на заказ, видимо, на Сэвил-роу.[6] Похож на лондонского брокера.

— Дорогая, я, наверное, не очень внимательно смотрел на этого модника. Но ведь твоя бабушка поддерживала деловые связи с множеством разных людей, которых даже я не знаю.

— Ладно, это не важно, — заключила Афдера и хотела было отойти от Сэмпсона, но тот спросил:

— Так что же лежало в том сейфе?

— Поговорим потом. Если хочешь, можем увидеться завтра у нас в библиотеке. Мне понадобится твоя помощь, прежде всего в том, что касается контактов бабушки. Ты же знаешь почти всех ее деловых партнеров. Мне нужны кое-какие имена.

На следующий день Афдера и Ассаль все еще находились под впечатлением от похорон. Афдера завтракала, накинув домашний халат, когда явился Хэмилтон. На нем был безукоризненный синий костюм в тонкую полоску и шелковый галстук от фирмы «Маринелла».

— Добрый день. Роза.

— Добрый день, синьор Сэмпсон. Синьорина Афдера завтракает в библиотеке.

— Не беспокойтесь, Роза. Я сам поднимусь туда.

Из-за приоткрытой двери доносились звуки цфасмановского «Интермеццо» и голоса сестер Брукс.

— Привет, Сэмпсон.

— Привет, Афдера, — посмотрел на нее адвокат, затем перевел взгляд на Ассаль, одетую лишь в легкую шелковую ночнушку.

Сестра направилась к двери. Афдера знала, что сестра притягивает к себе взгляды многих мужчин и прежде всего Сэмпсона. Она видела, как адвокат смотрел на Ассаль всякий раз, когда сталкивался с ней.

— Почему бы тебе не сказать ей, что она тебе нравится? — спросила Афдера Сэмпсона и тот покраснел от неожиданности.

— Не знаю. Наверное, боюсь, что она мне откажет. Ладно, давай перейдем к делам. — Хэмилтон открыл черный портфель и стал вынимать из него бумаги, которые надо было подписать. — Так что же лежало в сейфе?

Афдера встала, взяла пластмассовую коробку, поставила ее на стол и открыла. Увидев рассыпающуюся от старости книгу, Сэмпсон удивленно произнес:

— Старая рукопись. И что в ней такого? Почему ее окружает столько загадок?

— Перед тобой, мой дорогой Сэмпсон, считавшееся утраченным Евангелие от Иуды. Единственная книга, в которой говорится о нем.

— Ты имеешь в виду Иуду Фаддея?

— Нет. Иуду Искариота, который, как принято считать, предал Иисуса Христа.

— Думаешь, что вот эта стопка листов, которая распадается на глазах, содержит настолько важные вещи?

— Так считала бабушка. Рядом с Евангелием лежал ее довольно объемистый дневник.

— Какие контакты нужны тебе?

— Мне нужно знать, были ли у нее хорошие знакомые в бернском фонде Хельсинга.

— Я проверю, но почему именно они?

— Только там могут отреставрировать книгу и перевести ее для нас так, чтобы информация никуда не просочилась. Считается, что фондом управляют крайне влиятельные люди из разных стран, которых интересует искусство, а не прибыль. Они дают деньги на реставрацию предметов древности, чтобы восстановить картины прошлого. Бабушка несколько раз отдавала им на восстановление вещи, которые попадали к ней. Если она доверяла им, то почему мы не должны этого делать?

— Ты хочешь сама отвезти книгу в Берн?

— Да. Бабушка перед смертью дала мне такое поручение. Я знаю, что это было для нее важно. Значит, это важно и для меня.

— О них ходят не очень-то хорошие слухи. Никто толком не знает, кто стоит за этим фондом. Он располагает большими средствами, содержит дорогостоящие лаборатории, но никому не известно, откуда поступают деньги.

— Глупости.

— Надеюсь, что так. Мне не хотелось бы судиться с фондом, о котором нет никакой информации. Говорят даже, что за ними стоят торговцы оружием и колумбийские кокаиновые короли, которые таким образом отмывают деньги.

— Мне все равно, чем они там занимаются, лишь бы помогли отреставрировать и перевести Евангелие. Я не хочу знать, откуда эти люди берут деньги, — отрезала девушка, давая понять, что разговор закончен.

Афдера не стала передавать Сэмпсону слова бабушки о том, что порученная ей миссия грозит опасностью и что некие темные силы хотят завладеть книгой.

Перед тем как выйти из библиотеки, адвокат обернулся и сообщил, что в ближайшие два-три дня можно будет вскрыть завещание Крещенции.

— Я займусь всем, что связано с уплатой налога на наследство в Италии, Швейцарии и Соединенных Штатах, — добавил он. — Вся бабушкина собственность перейдет к вам с Ассаль, как и ее бизнес. Она хотела, чтобы вы вместе продолжали ее дело. Я буду помогать тебе, пока это необходимо, а потом ты сможешь, если захочешь, вести дело без моих подсказок.

— Сэмпсон, я никогда не смогу обойтись без твоих подсказок, да и сестра тоже, — шаловливо взглянула на адвоката Афдера.

— И вот что. Если ты думаешь, что содержимое этой коробки могут украсть, то береги ее. Тот, кому это нужно, уже наверняка знает, что книгу изъяли из банковского сейфа.

Ватикан

В государственном секретариате царила суета по случаю прибытия французского президента. Кардинал Льенар лично контролировал подготовку к приему высокого гостя вплоть до последних мелочей.

— Сестра Эрнестина, попросите отца Мэхони прийти ко мне, — сказал он, не отрываясь от программы визита и других бумаг.

Монахиня-француженка уже несколько десятилетий подряд составляла распорядок официальных мероприятий кардинала и вела его корреспонденцию. Многие в Ватикане называли ее новой Паскалиной Ленерт, намекая на влиятельную помощницу Папы Пия Двенадцатого, служившую ему с девятьсот семнадцатого года, когда того назначили нунцием в Баварии, и вплоть до смерти понтифика в пятьдесят восьмом году. Некоторые члены курии, не ладившие с Льенаром, говорили о ней как о папессе. Ни один человек или документ не мог проникнуть к государственному секретарю помимо монахини.

Даже могущественный кардинал Ульрих Кронауэр, личный помощник Его Святейшества, считавшийся «папабельным» на двух последних конклавах, один из сильнейших врагов Льенара, однажды сказал: «Легче проникнуть к Папе мимо швейцарских гвардейцев, чем к нашему любезному Льенару — мимо сестры Эрнестины». Кардиналы, собравшиеся вокруг Кронауэра, тогда рассмеялись, но осторожно, чтобы эта шутка не дошла до ушей государственного секретаря.

В другой раз, прогуливаясь в Ватикане вблизи итальянского сада, Кронауэр признался своим спутникам:

— Все бредут в темноте. Но если мы, члены коллегии кардиналов, желая послужить понтифику, часто натыкаемся на стену, то Льенар всегда спокоен. Он остается на середине зала.

К тому времени, как Кронауэр закончил фразу, кардиналы, собравшиеся было вокруг него, уже разошлись, чтобы их не увидел Льенар.

Что касается отца Мэхони, то он занимался составлением графика частных мероприятий кардинала и его, так сказать, параллельной деятельностью.

Ирландец вошел в просторный и светлый кабинет государственного секретаря, расположенный прямо под апартаментами его святейшества, и обнаружил там большое оживление ввиду скорого приезда высокого гостя из Франции.

— Вы звали меня, ваше преосвященство?

— Да, отец Мэхони. Прошу вас, проходите и садитесь. Я только просмотрю меню обеда, который дает Святой Отец в честь президента.

Кардинал находился в компании шеф-повара и его помощницы.

— Дорогой Луиджи, дорогая сестра Джермана, посмотрим, что мы можем приготовить по этому поводу, — сказал кардинал как бы в легкой нерешительности, изучая список блюд. — На первое — яйца «Медичи» или гарганелли[7] в бульоне с потрохами. Основное блюдо — вареная форель в сладком и душистом маринаде или ягненок на вертеле, начиненный собственным мясом и травами. На десерт — рис в молоке с медом и каштанами. Наконец, чай или кофе, а к ним — панеттоне,[8] ватиканские сласти и «кости святых».[9] Это позволит нам выяснить, собирается ли французский президент оказывать давление на Ватикан, — громко произнес Льенар, наблюдая за тем, как на лице у Мэхони и сестры Эрнестины появляются слабые улыбки. — Что ж, гарганелли, форель и рис в молоке, — заключил он.

— Да, ваше преосвященство, — хором ответили повар и его помощница, поцеловали кардинальский перстень и удалились.

Льенар встал из-за широкого стола и подошел к картине, висевшей у него за спиной. Он щелкнул невидимой пружиной и отодвинул полотно, за которым оказался сейф.

— Кардинал Мец, мой предшественник на этому посту, очень любил всякие секретные штуки вроде этих сейфов за картинами, — объяснил Льенар и вынул из хранилища восемь белых конвертов. На каждом стояла печать с крылатым драконом.

Затем госсекретарь направился к Мэхони.

— Завтра вы должны вылететь из Рима, чтобы попасть в семь разных мест и лично вручить адресатам эти конверты.

— Но, ваше преосвященство, завтра французский президент будет здесь и…

— Ни о чем не беспокойтесь. Я сам займусь этим гнусным еретиком, который поощряет атеистическое образование в ущерб религиозному. Этот проклятый француз, того и гляди, разрешит разводы или брак двух мужеложцев. Итак, вот вам задание. Надо как можно скорее доставить семь конвертов членам нашего братства. Восьмой — для вас. Братья должны быть готовы прибыть в Венецию.

— Все будет сделано, ваше преосвященство. Завтра утром я вылетаю.

— Не таите обиды, не думайте, что я отдаляю вас от себя. Всегда помните мой девиз «Ab insomne non custita dracone».[10] Только вам я могу доверить это щекотливое дело.

Отец Мэхони встал, сделал небольшой поклон, взял правую руку кардинала, прикоснулся губами к перстню и вышел из кабинета, унося с собой восемь конвертов. Они были адресованы Лазарусу Осмунду из польского замка Мальборо, Деметриусу Феррелу из святилища Марии Вспоможительницы, расположенного в самом центре Пассау, Ойгену Корнелиусу из бенедиктинского Эттальского аббатства в Германии, Маркусу Лауретте из аббатства Сант-Антимо в Италии, Септиму Альварадо из монастыря Ираче в Наварре, Спиридону Понтию из армянского монастыря Хагарцин и Карлосу Рейесу, священнику из селения Лаха в Боливии. Восьмое письмо, на котором стояло его имя, отец Мэхони опустил в карман рясы.

Женева

Мужчина устроился на террасе «Золотого льва», одного из лучших ресторанов Женевы, заказал официанту завтрак и чашку эспрессо. С террасы открывался великолепный вид на озеро, но он развернул номер «Оссерваторе романо» и погрузился в чтение. На первой полосе была фотография — Папа принимает делегацию из Африки. На четвертой странице этот человек прочел: «Animus hominis est immortalis, corpus mortale», после чего встал из-за стола и, не дожидаясь кофе, потребовал счет, затем попросил швейцара вызвать такси.

Через несколько минут к ресторану подъехал черный «мерседес» с гербом Женевы на дверях.

— Добрый день. Куда вас отвезти? — поинтересовался водитель.

— В «Байерише унд Ферайнсбанк».

Вскоре машина остановилась перед классического вида зданием в центре города. Этот человек вошел внутрь и направился к деревянной стойке. Девушка, сидевшая за ней, поздоровалась с посетителем на безупречном немецком и вручила ему книжку, внутри которой находилось девять белых клеточек. Мужчина начал выводить по памяти цифры секретного счета.

Девушка за стойкой проверила номер и сделала знак охраннику. Тот пригласил мужчину войти в лифт, который доставил его на третий подземный этаж. Там он в присутствии банковского служащего приложил правую ладонь к сканеру и прошел в помещение, где стояли сейфы. Везде царила типичная швейцарская чистота. Служащий достал из сейфа металлическую коробку и отнес ее в небольшую комнату, куда пригласил пройти клиента. Потом он вышел и бесшумно закрыл за собой дверь.

В коробке лежал один только запечатанный конверт с надписью «Для Архангела». Мужчина сломал красную печать, вынул из конверта фотографию очень красивой девушки с короткими черными волосами и записку с краткими, но ясными инструкциями. Он должен был следовать за ней и в подходящий момент отобрать у нее книгу, сшитую из листов папируса. В записке был указан адрес, по которому она проживала в Венеции.

Мужчина достал из кармана зажигалку, поджег конверт с запиской и кинул его в корзинку для бумаг. После этого он положил снимок во внутренний карман пиджака, поднялся наверх и, не говоря ни слова, покинул банк, затерялся на тихих женевских улицах.

Венеция

Афдере хотелось узнать побольше о Евангелии от Иуды, и она решила заучить наизусть дневник бабушки, лежавший в коробке рядом со старинным кодексом. Ей надо было понять, в чем значение этой книги, и выяснить, как она попала к Крещенции. В памяти девушки всплыли слова святого Марка: «Горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы тому человеку не родиться».

Афдера принялась читать.

В конце 1959 или начале 1960 года Лилиана Рэмсон, антиквар из Александрии, которая работала на меня в качестве «загонщицы», связалась с жителем Магаги Абделем Габриелем Сайедом, коптом, время от времени находившим для нее любопытные вещи. Лилиана знала, что Сайед постоянно занимался поисками древностей и продавал их затем на рынках Каира и Александрии. Он сообщил Лилиане, что у него была книга с папирусными листами в кожаном переплете, но недавно он ее продал. Она не придала его словам большого значения, так как в то время не существовало рынка древних папирусов и вычислить стоимость такого документа было трудно, почти невозможно. Лилиана рассказала мне, что Сайед возил ее на то место, где нашел книгу.

Тут Афдера оторвалась от дневника, позвала Розу и попросила чашку чая.

По словам Лилианы, Сайед жил в бедном двухэтажном домике, второй этаж которого не был достроен. На заднем дворе он выращивал верблюдов, которых кормил бобами. Сайед всегда ходил в традиционном наряде — галабее и куфии — и, как многие крестьяне в Магаге, зарабатывал на жизнь, занимаясь всем понемногу. Дом его был набит изображениями святых. Он любил подчеркивать, что копты — потомки коренного населения Египта. Христиан преследовали и уничтожали вплоть до провозглашения императором Константином свободы вероисповедания в 313 году, однако новая религия быстро распространялась по северу страны, включая Александрию. Один ученый даже заявлял, будто в 60-70-х годах нашей эры в ней скончался один из двенадцати апостолов, но подтверждения этому так и не обнаружилось. В VII веке арабы завоевали эту страну и дали ее жителям название «гюпт», от греческого «Айгюптос», то есть Египет, которое в свою очередь происходит от местного названия города Мемфиса, бывшего столицей Древнего Египта — Ха-Ка-Пта. Так что слово «копт», собственно, и означает «египтянин».

В этом месте Крещенция оставила заметку на полях, адресованную внучке:

«Ты должна связаться с Лилианой Рэмсон и Абделем Габриелем Сайедом. Это первые вехи на твоем пути, который ведет к ответам на все вопросы».

Зазвонил телефон.

— Да? — недовольным голосом спросила девушка.

— Привет, Афдера, это Сэмпсон.

— Хочешь, я передам трубку Ассали?

— Перестань. Звоню, чтобы сообщить координаты фонда Хельсинга.

— Подожди, я возьму бумагу и карандаш.

— Я говорил с Ренаром Агиларом, директором фонда. Он готов встретиться с тобой и выслушать то, что ты хочешь сказать. Будь с ним осторожна. Твоя бабушка говорила, что он настоящая гремучая змея, которая отвлекает внимание и жалит в самый неожиданный момент. Не доверяй ему. Мы договорились, что вы встретитесь в ближайшие дни. Так что звони этому Агилару.

— Отлично, Сэмпсон. Большое тебе спасибо. Буду держать тебя в курсе дела. Позаботься об Ассали, пока меня не будет.

— Постараюсь, Афдера. Не забывай об осторожности. Помни, что ты везешь с собой предмет величайшей ценности.

Лаха, Боливия

В Лахе, небольшой деревеньке, затерянной на боливийском высокогорье, отец Карлос Рейес помогал местным жителям, читая им лекции по здоровью и гигиене. Занимаясь с индейчиками, как он их ласково звал, Рейес забывал о своих мрачных деяниях, направленных на защиту веры и совершенных по приказанию великого магистра «Братства восьмиугольника». Он понял, что снова понадобился, когда у церкви появилась Флора Касасака, торговка шерстью, и сказала, что какой-то высокий человек ищет его в деревне. Это был отец Мэхони, нетерпеливо шагавший между домов. Несколько часов полета показались ему вечностью.

— Fructum pro fructo, — приветствовал Карлоса секретарь Льенара.

— Silentium pro silentio, — ответил Рейес.

Церковь в Лахе, построенная в семнадцатом веке, считалась самой древней в Боливии и некогда была епископской. Со временем она потеряла свой былой блеск. Старинные мощеные дорога, проложенные по деревне, уступили место огородам, где произрастали томаты и салат-латук.

— Что привело тебя сюда?

— Ты знаешь. То, что заставляет всех нас собираться вместе.

— Ненависть и смерть.

— Вера, — возразил ирландец.

— Мой дорогой Мэхони, тебе известно, что в Риме уже давно не доискаться веры. Только здесь она еще сохраняется. — Священник показал рукой на детей, игравших в футбол мячом, сшитым из тряпок.

— Может, ты и прав, но они сохраняют свою веру благодаря нашей работе. — Мэхони в свою очередь махнул рукой в сторону юных футболистов. — Мы Божьи воины, крестоносцы нашего времени. Воинов креста никто не упрекал в утрате веры, когда они расправлялись с еретиками.

— Странно, что ты говоришь о ересях и обо всем таком, прибыв из Рима.

— Там тоже есть еретики. Думаешь, в окружении Папы не таится никакого зла?

— Возможно, мой друг, но эти поручения с каждым разом становятся все более тягостными для меня.

— Тогда тебе надо сообщить об этом кардиналу Льенару. Если хочешь, я сам позвоню в Рим этим же вечером и расскажу все его преосвященству. — Мэхони заметил обеспокоенность Рейеса, обнял его за плечи и сменил тон: — Поверь мне, когда эта миссия будет завершена, ты сможешь попросить кардинала освободить тебя от работы, которая норой несет тяжелые испытания для наших душ.

— Может быть, и так, — согласился священник и взял из рук посланца белый конверт. — Отужинаешь с нами?

— Спасибо, но не могу. Мне еще нужно вручить шесть конвертов в разных местах Европы, а времени мало. Caritas Christi urget nos.[11]

— Colere cupio hominem et agrum.[12] He забывай об этом, отец Мэхони.

— Не забуду, отец Рейес. Fructum pro fructo.

— Да пребудет с тобой Господь.

Мэхони устремил на собеседника пронзительный взгляд, тот опустил голову и произнес обычный ответ членов братства:

— Silentium pro silentio.

Обратный путь оказался для отца Мэхони таким же тягостным. Он долетел до Мадрида и пересел на рейс до Памплоны, где находился монастырь Ираче. Отец Септим Альварадо жил в нем уже много лет.

Обитель, основанная не позднее 958 года, в свое время стала процветающей благодаря покровительству наваррских королей и щедрости паломников, останавливавшихся в ней по пути к Сантьяго-де-Компостела. Отец Альварадо охотно помогал пилигримам, приходившим со всех концов света, когда они добредали до монастыря, усталые, но полные глубокой веры, дававшей им силы идти.

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio, — отозвался Альварадо и начал было открывать конверт, но Мэхони остановил его, сказав:

— Лучше открыть письмо, когда я уйду. Там инструкции, которые следует выполнить. — И секретарь Льенара молча удалился.

Через пару дней он оказался в итальянском селении Монтальчино. Там, в бенедиктинском аббатстве Сант-Антимо, окруженном виноградниками, обитал отец Маркус Лауретта. Он заперся в своей келье и в благоговейном молчании читал Священное Писание, когда другой член братства открыл окошечко в деревянной двери и просунул в него белый конверт.

Шестым в списке был отец Ойген Корнелиус, обитатель Эттальского аббатства, известного с XIV века. В его жизни молитвы перемежались с трудами по восстановлению фрески Иоганна Якоба Цайлера, украшавшей двойной купол монастырского храма. Мэхони нашел монаха на лесах, довольно высоко от пола. Тот лежал на спине и тонкой кистью воскрешал яркие краски.

— Цайлер рисовал здания так, чтобы от входа открывалась архитектурная перспектива, — принялся объяснять Корнелиус, лицо которого покрывали пятна краски. — Здесь мы можем видеть синтез венецианских и римских традиций церковной росписи. Светлые тона превосходно гармонируют с интерьером.

— Абсолютно верно.

— Давайте пройдемся. Что привело вас сюда?

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio.

Мэхони вручил Корнелиусу конверт с крылатым драконом на печати и отправился к отцу Деметриусу Феррелу, капуцину, который вел отшельническое существование в расположенной в самом центре Пассау обители Марии Вспоможительницы, начищая до блеска великолепную люстру с ангелами, орлами и королевскими регалиями, принесенную в дар императором Леопольдом в 1676 году.

Шестой адресат, отец Лазарус Осмунд, проживал при церкви польского замка Мальборк. Замок, постройку которого начали тевтонские рыцари, был самым большим кирпичным сооружением в Европе. Благодаря этой твердыне Тевтонский орден получил возможность контролировать нижнее течение Вислы. Первые монахи появились в церкви замка в 1280 году. Во времена, когда это сооружение принадлежало рыцарям, то есть с 1309 года по 1457-й, оно представляло собой впечатляющий символ единения духовной и светской властей.

Чтобы вручить седьмой конверт, отцу Мэхони пришлось лететь из Варшавы в Москву, а оттуда — в Ереван, столицу советской Армении. На севере республики, в гористой, обрывистой местности, недалеко от городка Дилижан, возвышался монастырь Хагарцин. Добираться до этого места, которое казалось ирландцу краем света, ему пришлось два с половиной дня.

«Есть места, которые забыты Богом сразу после сотворения мира», — думал Мэхони, подскакивая в старенькой разбитой «Ладе», вернее, в «Жигулях», как эти машины называли здесь.

После нескольких часов утомительной езды по извилистым дорогам, разрезавшим тенистые лесные массивы, автомобиль остановился перед группой небольших зданий XI и XII веков, приспособленных для сельской жизни и снабженных разными пристройками.

К машине подошел человек, лицо которого было совершенно белым, и поздоровался с гостем.

— Здравствуйте, — ответил тот. — Я хотел бы поговорить с отцом Понтием.

Человек повернулся и скрылся внутри небольшой постройки, из которой доносился оглушительный шум. Через пару минут он вернулся с гигантом, с ног до головы покрытым белой пылью.

— Не пугайтесь, это всего лишь мука, — объяснил этот человек, пожимая руку посланцу Льенара.

Ладонь Мэхони утонула в руке гиганта, загрубевшей от постоянной работы на мельнице. Рост и телосложение отца Понтия потрясли его. Но этот великан стал одним из братьев по воле самого Льенара.

«Мы не превозносим тебя за то, кем ты являешься, и не упрекаем за то, кем ты не являешься. Ты таков, каков есть перед Богом, не больше и не меньше. Для нашего братства равны все — и тот, кто находится рядом со Святым престолом, и тот, кто удален от него на тысячи километров, — сказал некогда кардинал Спиридону Понтию, приглашая его войти в братство. — Все мы одинаково близки к Богу, если выказываем подлинную веру в Него и не возмущаемся при испытаниях, ниспосланных Им».

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio.

— Вы совсем недавно вошли в братство. Когда я уеду, можете открыть конверт. В нем — инструкции, которые следует выполнить в точности, не задавая вопросов. Прочтите и исполняйте. Мы ждем от вас многого, отец Понтий.

Мэхони уже шел к припаркованным у входа в монастырь «Жигулям», когда услышал густой голос монаха:

— Я не обману вашего доверия.

— Надеюсь, что так и будет, — обернулся к нему посланец. — Господь в скором времени подвергнет вас суровому испытанию, и вы не вправе от него отказаться.

Для Мэхони настало время возвращаться в Ватикан, чтобы сообщить кардиналу Льенару об успешном завершении миссии.

Берн

Афдера летела прямым рейсом Венеция — Берн. Она посмотрела на табло, потом на часы, решила, что время еще есть, и пошла в бар, держа в руках пластмассовую коробку с книгой. Девушка села за столик, от которого было видно табло, достала бабушкин дневник и продолжила чтение.

По словам Лилианы, Абдель Сайед признался ей, что отдал книгу, содержание которой осталось для него неизвестным, некоему Резеку Бадани, каирскому торговцу древностями. Непонятно, продал ли ее Сайед торговцу или же отдал для того, чтобы тот нашел щедрого покупателя, рассчитывая получить свою часть прибыли. В руках Бадани книга сильно пострадала. Лилиана утверждала, что он показывал ей это сокровище, завернутое в газетную бумагу.

Афдера посмотрела на табло и снова уткнулась в дневник. На полях был комментарий.

Такая небрежность часто встречается в Египте. На черном рынке древностей папирусы причисляются к наименее ходовым товарам. В Аль-Гомаа нередко можно обнаружить ценнейшие свитки в очень плохом состоянии. Самое любопытное, что при таком потоке нелегальной торговли цену устанавливает продавец, часто даже не догадывающийся об истинной стоимости вещи.

Рядом Крещенция приписала большими буквами: «Невероятно!»

Торгуясь с вами, продавец всегда преувеличивает, а то и бесстыдно лжет. На самом деле это всего лишь элемент игры, неотъемлемая часть торговли, существующая с того дня, как родился первый фараон. Для египтянина любые средства хороши, лишь бы уверить покупателя в том, будто его товар — предмет бесценный и подлинный.

Запомни, внучка, что в торговле древностями, которой тебе придется заняться, принято не раскрывать источников. Это очень серьезный проступок, иногда влекущий за собой опасность. Крестьянин, производящий незаконные раскопки, никогда не скажет местному торговцу, где он нашел ту или иную вещь. Торговец никогда не скажет «загонщику», из какой местности эта вещь происходит. «Загонщик» никогда не скажет европейскому антиквару, от какого торговца он ее получил. Антиквар никогда не скажет коллекционеру, как досталась ему та или иная вещь. В цепочке всегда соприкасаются только два соседних звена.

Кара за разглашение сведений может быть очень суровой. В Египте рассказывают, что один торговец убил другого. Тот разболтал, откуда взял старинную вещь. Какие-то крестьяне поймали торговца, вырвали ему язык клещами и бросили у дверей каирской больницы. Некоторые из этих историй — чистой воды легенды, распространяемые намеренно, но есть и реальные случаи такого рода. Тот, кто проболтался, считается предателем и больше не состоит в деле. При этом совершенно не важно, в каком месте цепочки он находится.

Передали первое объявление о посадке на рейс Венеция — Берн. Взглянув на часы, Афдера решила дождаться третьего объявления.

Бадани в жизни не открыл бы, где он взял это Евангелие или кому его продал. Лилиана сказала, что может сдать мне лишь часть цепочки — от копателя, нашедшего книгу в Джебель Карара, до Бадани. Не доверяй этому торговцу. Он неплохой человек, но слишком много лжет. Сегодня этот хитрец может рассказать тебе одну историю про то, как он наткнулся на эту книгу, а завтра — совершенно другую. Резек уверял Лилиану в том, будто книга хранилась в их семье с незапамятных времен, а к его отцу она перешла вскоре после Второй мировой войны. Никто, как заметила Лилиана, не верил в эту сказку. Она слышала от Бадани и иную версию. Двое крестьян вспахивали поле недалеко от Магаги и провалились в яму, где обнаружили могилу. Конечно, это тоже выдумки. Таким образом нашли документы в Наг-Хаммади. Бадани прочитал об этом в «Аль-Ахраме» и решил приспособить эту историю для своих нужд. Попробуй через Лилиану найти этого торговца, если он все еще жив.

Очередное объявление о посадке оторвало Афдеру от чтения. Она поспешно бросила на поднос несколько лир, положила дневник в сумку и побежала к выходу, крепко сжимая в руках коробку. Стюардесса, стоявшая у дверей самолета, проводила девушку к ее месту в бизнес-классе. Во время недолгого перелета Афдера старалась подытожить в уме все, что прочитала, сидя за столиком в баре.

— Куда вам? — спросил ее таксист в аэропорту Бельп.

— Отель «Бельвю палас», Кохергассе, три.

Такси направилось по Зельхофенштрассе, огибая взлетно-посадочные полосы небольшого аэропорта, потом свернуло на Несслеренвег — магистраль, которая вела к центру города. Машина долго петляла по узким улочкам, потом выехала на Аарштрассе, идущую параллельно реке Аар, и подкатила прямо к «Бельвю паласу».

Отель, жемчужина стиля модерн, стоял недалеко от швейцарского федерального парламента. Крещенция любила его и всякий раз, оказываясь в Берне, просила один и тот же номер с великолепным видом на Альпы.

Афдера поднялась в свой номер, сняла трубку и набрала номер фонда Хельсинга. Рядом с ней, на кровати, лежала драгоценная коробка.

После нескольких гудков в трубке раздался женский голос:

— Фонд Хельсинга, добрый день.

— Здравствуйте. Мне нужно поговорить с Ренаром Агиларом.

— Как вас представить?

— Афдера Брукс, внучка Крещенции Брукс.

— Можете ли вы сказать, на какую тему собираетесь говорить с господином Агиларом?

От такого подробного допроса Афдера начала терять терпение.

— Я звоню по личному делу. Скажите ему, кто я, он поймет. Мой адвокат Сэмпсон Хэмилтон договорился о нашей встрече. Я остановилась в «Бельвю паласе». Попросите его, пожалуйста, перезвонить мне как можно скорее. У меня мало времени. — В голосе девушки зазвучали жесткие нотки.

— Хорошо, госпожа Брукс. Я сообщу ему о вашем звонке при первой же возможности.

Вечер Афдера посвятила хождению по магазинам и прогулке по Беренплатц. Она вернулась в отель и спросила, нет ли для нее записок. Женщина, сидевшая за стойкой, подала ей листок бумаги с монограммой отеля. Это было послание от Агилара:

«Завтра в десять утра за вами заедут и отвезут в фонд».

В десять Афдера уже сидела в холле. На коленях у нее лежала коробка, с которой она не расставалась от самого Хиксвилла. Девушка взглянула в окно и увидела, как рядом с отелем припарковался черный «БМВ». Из машины вышел элегантно одетый шофер и направился внутрь.

— Госпожа Брукс? — спросил он, подойдя к ней.

— Да.

— Я должен отвезти вас в фонд.

Машина проехала по Берну, оставила город позади и со Швейцерхаусвег свернула на посыпанную песком дорогу, которая ныряла в небольшую рощицу. Здесь путь преграждали металлические ворота. Рядом с ними стояла будка, двое вооруженных охранников держали на поводках свирепых немецких овчарок. Водитель притормозил, посигналил, и ворота открылись.

Дорога заканчивалась у группы построек, напомнивших Афдере фармацевтическую лабораторию, но вовсе не учреждение, имеющее отношение к культуре. Машина остановилась перед белой дорожкой, которая, видимо, вела в главное здание.

— Добрый вечер, госпожа Брукс, — сказала ей служащая фонда. — Господин Агилар ждет вас.

Афдера последовала за ней во внушительный зал, явно предназначенный для ведения деловых переговоров. В его центре стоял полированный стол красного дерева, за которым уместились бы человек двадцать. Стены были украшены полотнами Верроккьо, Гирландайо и Веронезе, толстые персидские ковры устилали паркет.

Афдера наклонилась, чтобы получше разглядеть один из них.

— Старинная работа, — послышался от дверей чей-то голос.

Сперва девушка разглядела лишь элегантные ботинки от фирмы «Джон Лобб». Потом она подняла глаза и увидела того самого загадочного незнакомца, который был на похоронах ее бабушки.

— Так это вы! — вырвалось у нее.

— Да. Максимилиан Кронауэр, — представился он.

— Я… впрочем, вы знаете, кто я, но что вы делаете здесь? Работаете в фонде?

— Нет. Фонд всего лишь финансирует кое-какие мои исследования, причем совершенно бескорыстно.

— Какие именно?

— Извините, забыл сказать об этом. Я специалист по библейской археологии и семитской филологии, изучаю языки, на которых написаны ранние христианские сочинения.

Их разговор прервала женщина, встретившая Афдеру у входа:

— Госпожа Брукс, господин Агилар ждет вас.

— Если хотите, мы могли бы поужинать сегодня вечером. Я приглашаю вас, — предложила Афдера.

— Я очень занят и не знаю, смогу ли.

— Жду вас в семь вечера в отеле «Бельвю палас».

— Хорошо, я буду. — пообещал тот.

— Проходите, госпожа Брукс, садитесь. Очень рад с вами познакомиться.

— Я тоже. Мне много рассказывали о вас и о фонде.

— Представляю, сколько легенд окружает нас.

— Господин Агилар, вы же знаете, что любая легенда станет реальностью, если ее как следует распространять, — и Афдера улыбнулась своему собеседнику.

— Это правда. У вас такой же изощренный ум, как и у вашей бабушки. Я очень сожалею, что ее больше нет с нами. Так что же вы нам привезли? — Агилар выглядел заинтригованным.

— Вот это. — Афдера поставила коробку на металлический стол и открыла ее.

Агилар увидел книгу, рассыпающуюся на куски, и глаза его вспыхнули.

— Я понимаю, что вы привезли настоящее сокровище, но чего именно вы хотите от нас?

— Чтобы вы реставрировали и перевели ее. Я хочу в кратчайший срок узнать, о чем здесь говорится. Ведь это запись подлинных слов Иуды Искариота.

Агилар направился к своему столу и поднял трубку:

— Генриетта, прошу вас, вызовите ко мне госпожу Хуберт. Это срочно. — Он вернулся к Афдере, которая ни на шаг не отходила от Евангелия. — Вы знаете, что у вас в руках?

— Знаю, причем очень хорошо. Но сейчас мне нужно, чтобы вы это отреставрировали и перевели.

Вскоре в кабинет вошла женщина лет пятидесяти в белом халате. На шее у нее висели маленькие очки.

— Позвольте представить вас друг другу, — произнес Агилар. — Госпожа Афдера Брукс, миссис Хуберт, один из лучших специалистов по реставрации старинных кодексов.

— Очень приятно, — сказала госпожа Хуберт. — Вы, наверное, внучка Крещенции Брукс? Мы когда-то познакомились с ней в Париже, на конференции, посвященной торговле украденными предметами древности, которую организовал Интерпол. Помню ее блестящий доклад о египетском искусстве.

— Спасибо. Зовите меня Афдера.

— А меня зовут Сабина.

Агилар вмешался в беседу женщин:

— Госпожа Брукс привезла подлинное сокровище, дошедшее до нас из глубины веков. Госпожа Хуберт, перед вами — Евангелие от Иуды Искариота.

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Не знала, что он еще и автор Евангелия!

— Об этом никто не знает. Пока вы, Сабина, не отреставрируете эту книгу, пока ее не переведут и не проанализируют, лучше вообще не упоминать о ее существовании, — сказала Афдера.

— Как вы хотите поступить с книгой? — спросил Агилар.

— Я оставлю ее на ваше попечение, чтобы фонд занялся реставрацией и переводом. В ближайшее время мне придется много ездить, но я обязательно буду периодически звонить вам и интересоваться, как идут дела.

— Мы обеспечим надежную защиту манускрипта от любопытных взглядов. Основная работа по реставрации будет выполнена в закрытых загородных лабораториях. Затем мы привезем кодекс сюда и займемся переводом.

— А сколько примерно времени займет реставрация?

— Смотрите, сколько в коробке мелких фрагментов папируса. Учитывая плохое состояние книги, ее восстановление будет продолжаться от четырех до шести месяцев. Мне понадобится помощь профессора Вернера Хоффмана из Франкфурта, одного из крупнейших в мире специалистов по папирусу, — пояснила Сабина Хуберт.

— Кто понесет расходы? — спросил Агилар девушку.

— О деньгах можете не беспокоиться. Часть своего состояния бабушка завещала потратить именно на это. Так что средства найдутся.

Вечером Афдера из отеля позвонила сестре.

— Сэмпсон обязан прочесть бабушкино завещание в присутствии нас обеих. Когда ты приедешь? — спросила та.

— Знаешь, я сейчас занята ее поручением, приехать не получится. Потом расскажешь мне все. Ты же не обманешь меня, как эти сестры-злодейки из детективов?

— Не глупи. Как я могу?

— Конечно, сестренка Я хочу ненадолго вернуться в Израиль, а потом съездить в Александрию, к подруге бабушки.

Попрощавшись с Ассаль, девушка стала записывать на чистых листах дневника Крещенции все, что произошло этим утром в фонде Хельсинга. Она чувствовала облегчение оттого, что ей не надо было больше оберегать книгу. Теперь оставалось только ждать.

В семь часов зазвонил телефон. Снизу сообщили, что Афдеру ждут в «Бельвю-баре». Она вошла туда и сразу наткнулась на Кронауэра как всегда обаятельного. Он сидел за дальним столиком и читал «Бернер цайтунг». Внимание Афдеры привлекла бутылка минеральной воды, стоявшая перед ним.

«Видимо, он типичный немецко-швейцарский пуританин», — подумала она.

Кронауэр краем глаза уловил ее присутствие, тут же вскочил на ноги и пригласил девушку сесть за столик.

— Как вы красивы, госпожа Брукс.

— Так как мы собираемся провести некоторое время вместе, можно просто Афдера.

Тот покраснел. Афдеру это позабавило.

— О, не поймите меня неправильно! Побыть вместе — не значит оказаться у меня в номере в одной постели. По крайней мере, пока что.

Кронауэр еще больше залился краской.

— Поскольку у нас есть совместные планы, зовите меня Максимилианом. Господин Кронауэр — как-то слишком академично.

— Отлично. А еще лучше — просто Макс.

Через четыре часа они по-прежнему сидели в том же баре, за тем же столиком, и так увлеклись разговором, что позабыли про ужин.

Наконец настало время расходиться.

— Ты надолго в Берне?

— Мне надо съездить в Египет. Что, если ты поедешь со мной? Я покажу тебе Венецию. У нас в доме пятьдесят пустых комнат, можешь остановиться в одной из них.

— Возможно, мне придется задержаться. Ты поезжай завтра, а я присоединюсь к тебе через пару дней. Но если ты не против, я все же остановился бы, как всегда, в «Беллини». Там уже знают все мои мелкие причуды.

— Если ты предпочитаешь отель нашему дворцу, резиновую еду — отличным блюдам Розы, а общество посыльных — моему, то пожалуйста. Забирайся в свой «Беллини». Увидимся через пару дней, — сказала Афдера, приподнялась на цыпочки и поцеловала Макса в щеку.

IV

Ватикан

— Вы полнеете, ваше преосвященство, — заметил Райниеро Фальчинелли.

— Увы, должность государственного секретаря оставляет мало времени для заботы о теле и духе. Я весь в бумагах, — вздохнул Льенар.

Портной взял в рот несколько булавок и принялся опытными руками снимать мерку с важного клиента.

Эту мастерскую, расположенную совсем недалеко от площади Святого Петра, уже более полувека посещали папы, кардиналы и епископы. Райниеро представлял четвертое поколение портных и одевал Льенара с тех пор, как тот прибыл в Рим скромным священником.

На посвящение в епископы и кардиналы священнослужитель являлся в облачении от Фальчинелли. Государственный секретарь не был суеверен, но этот портной, которого он называл Кристианом Диором святой матери-церкви, стал для него чем-то вроде талисмана, приносящего удачу.

Высокопоставленные иерархи Римской курии приносили сюда свежие сплетни, ходившие по ватиканским коридорам. Здесь у них развязывались языки, потому что каждому хотелось поважничать перед портным. Уже много лет секретная служба Святого престола добывала таким образом бесценные сведения.

— Ах, мой Фальчинелли! Я ведь уже не раз говорил вам, что вы не только самый лучший портной в Риме, но и самый дорогой! — повторил Льенар традиционную фразу, которая вовсе не была шуткой.

— А я, ваше преосвященство, постоянно отвечаю вам, что мои расценки не изменились с тех пор, как вы впервые появились при Святом престоле.

— Молчите, молчите, дорогой Фальчинелли, прошу вас. Если вы будете продолжать в том же духе, то напомните мне времена, когда я был простым священником, имевшим много невинности и мало веры. Лучше посмотрите, кем мы стали сейчас. Я — князем церкви, потерявшим изрядную долю невинности, но зато укрепившимся в вере. Вы из скромного подручного своего отца превратились в состоятельного портного, который обслуживает служителей Господа и Его Святейшества.

— Итак, ваше преосвященство, каждое облачение обойдется вам в семь с половиной миллионов лир, как всегда. Как ценному клиенту я сделаю вам большую скидку на красные чулки, сутану, красный пояс из тонкой шерсти, какой вы обычно носите, пелерину, накидку и шапочки.

— Хорошо, договорились. Мой секретарь, отец Мэхони, свяжется с вами по поводу оплаты и заберет вещи. — Кардинал отхлебнул из чашечки с маккьятто.[13] — А теперь, когда с делами покончено, расскажите, о чем говорят в Ватикане.

— Неделю назад приходил кардинал Нганге, префект Конгрегации по делам восточных церквей.

— О чем же говорил этот добряк?

— Он шептал о том, что кое-кто в окружении Святого Отца не согласен с линией государственного секретариата и лично государственного секретаря.

— Ах, мой Фальчинелли! Ничто не меняется со времен Фабио Киджи, первого государственного секретаря, а это семнадцатый век. Когда Киджи был близким советником Папы Иннокентия Десятого, у него имелось много могущественных врагов. Потом он стал Папой Александром Седьмым и расправился с ними одним махом. Ab uno disce omnes.[14] Надо стараться, чтобы такое не повторилось.

— Еще говорят, что эти слухи исходят от тех, кто поддерживает кардинала Кронауэра.

— Дорогой наш Ульрих… A ftnctibus cognoscitur arbor,[15] — заключил кардинал, направляясь к выходу.

Там его ждала охрана — два агента организации. На улице некоторые прохожие узнавали его, кланялись и приближались, чтобы поцеловать перстень с крылатым драконом. Эта короткая прогулка от ворот Святой Анны до мастерской Фальчинелли была для Льенара единственным контактом с внешним миром.

У двери кабинета кардинала поджидал секретарь с бумагами.

— Входите, отец Мэхони, — пригласил его Льенар.

— Добрый день, ваше преосвященство.

— Что с нашими братьями?

— Я вручил семь конвертов. Вчера вечером все собрались в Казино дельи Спирита[16] и ожидают ваших приказаний.

Здание Казино дельи Спирита было построено в XVI веке семейством Контарини. Когда-то там собирались художники, скульпторы, политики, просвещенные люди. Долгое время дом стоял заброшенным и получил свое прозвище из-за того, что эхо завывало в пустых залах, наводя ужас на простой народ. Говорили, что он служил прибежищем преступникам. Утверждали также, что в первой половине XVIII века девушкам из хороших семей запрещено было приближаться к особняку. По его комнатам якобы бродил голый Казанова в компании куртизанок и развращенных юношей. Еще одна легенда гласила, что в Казино дельи Спирити обитали семь колдуний.

В начале 30-х годов Рене Льенар, отец кардинала, богатый предприниматель, друг маршала Петена, сочувствовавший Муссолини и Гитлеру, приобрел дом и приказал тщательно его отреставрировать. После Второй мировой войны он временно уступил особняк отцу Крунославу Драгановичу и его «Братству святого Иеронима». Этот человек, бывший преподаватель хорватской семинарии, обосновался в Венеции, якобы намереваясь помогать Красному Кресту, и стал одной из главных фигур в деятельности так называемого ватиканского коридора.

Благодаря «Братству святого Иеронима» и разным влиятельным лицам вроде Льенара организация «Одесса» смогла переправить в страны Латинской Америки нацистских военных преступников, среди которых были доктор Иозеф Менгеле, лионский мясник Клаус Барбье, хорватский диктатор Анте Павелич, офицеры СС Эрих Прибке и Ганс Фишбок, Герберт Цукурс, известный массовыми казнями в Риге, и Франц Штангль, комендант Треблинки.

Льенар хорошо помнил, как однажды, в начале пятидесятых годов, отец представил ему в Казино дельи Спирити необычного гостя, по виду — настоящего джентльмена. Он отличался прекрасным образованием, ценил живопись и музыку, был знатоком Платона и Аристотеля, а главное — замечательным рассказчиком. Через много лет Льенар узнал, что этот человек выкраден из Аргентины израильтянами и повешен. Это был Адольф Эйхман, один из главных исполнителей так называемого окончательного решения еврейского вопроса. Многие полагали, что сотрудничество Льенаров с нацистами и переправка этих преступников в Западное полушарие — тоже легенда вроде голого Казановы. Государственного секретаря это вполне устраивало. Венецианская резиденция, как и вилла Мондрагоне, расположенная в окрестностях Рима и принадлежавшая Льенарам, находилась под присмотром верной фрау Мюллер.

— А что с книгой? — с любопытством спросил Мэхони.

— Книга в Берне, ее начали реставрировать. Надо спешить. Никто не должен узнать, о чем в ней говорится.

— Мы должны завладеть ею?

— Да, мой дорогой Мэхони. Но надо подождать с применением насильственных средств. Как вы еще мало искушены! Dulce bellum inexpertis.[17] Пусть противник первым сделает ход. Надо дать ему такую возможность.

— Что вы думаете сделать?

— Non sunt entia multiplicanda praeter necessitatem.[18] Вам снова нужно отправиться в путешествие, чтобы передать мое послание.

— Куда мне ехать?

— В Гонконг. Вы встретитесь там с Делмером By. На этот раз вы передадите на словах то, что услышите от меня, и только ему лично. Никаких письменных свидетельств.

— Это тот самый миллионер?

— Да. Моя семья ведет с ним дела уже давно. Теперь он должен рассчитаться за все одолжения с нашей стороны. Итак, вы сообщите ему все в нужное время, но сначала мы встретимся с нашими братьями. Сразу же после церемонии посвящения в братство новых членов вы полетите в Гонконг.

— Конечно, ваше преосвященство.

— Можете идти. Закройте дверь и попросите, чтобы меня не беспокоили. — Льенар с дымящейся сигарой в руке подошел к окну и окинул взглядом очередь, скопившуюся у входа в собор Святого Петра.

Секретарь кардинала вышел из кабинета и услышал, как из-за дверей полились звуки Сороковой симфонии Моцарта.

Венеция

Афдера проснулась от телефонного звонка. Это был Макс Кронауэр, который приехал и остановился в «Беллини». Они договорились, что Афдера устроит ему экскурсию по городу каналов. Путь от Ка д'Оро до гостиницы, расположенной на Листа ди Спанья, был неблизким. У дверей ее ждал Макс.

— Я хочу отвести тебя в особое место, которое для меня много значит.

— Отлично. Весь в твоем распоряжении.

По мосту Лебедей они вошли в еврейское гетто. Еврейская община традиционно была самой крупной в Венеции, не считая греческой. По распоряжению правительства республики, которое было оглашено еще в XII веке, евреи, как и другие чужеземцы, селились в особом, специально отведенном для них квартале.

Афдера и Макс направились на остров Джудекка, некогда известный как Спина-Лонга. Улицы были пустынны, прохожих на них почти не встречалось.

— В середине семнадцатого века сенат уступил евреям несколько островов в районе Каннареджо, где располагались литейные мастерские до перевода их в арсенал. Здесь издавна начали отливать пушки — «gettare», откуда и происходит слово «гетто», — объяснила девушка. — Правда, есть и другое объяснение. Дед рассказывал мне, что «гетто», возможно, берет начало от талмудического «гет», «отделять», или от средневекового еврейского слова «гет, гита», означающего «отторжение».

Девочкой Афдера во время летних каникул не раз ходила сюда с дедом и теперь делилась с Максом впечатлениями своего детства:

— Никогда не забуду завтраки у одной бабушкиной подруги, синьоры Леви. Они с бабушкой часто принимались говорить о странных вещах, которых я не понимала, — о Каббале, о затерянных дворах и переулках.

Внезапно она рассмеялась.

— Почему ты смеешься?

— Знаешь, у синьоры Леви была большая коллекция медальонов с фотографиями. Я разглядывала лица на снимках. Там были прусские офицеры в парадной форме, какие-то длиннобородые мужчины в черных фетровых шляпах, девушки с локонами, робко улыбающиеся фотографу. Еще я помню, что с кухни можно было видеть заднюю часть дома и двор со старинным колодцем. Колодец казался мне страшно загадочным. Я вставала на цыпочки и смотрела в черную бездну так, словно та собиралась поглотить меня. Двор искупления, вот как он назывался.

— Загадочное название!

— Здесь, в старом гетто, все такое. Старожилы квартала называли его двором тайнознания. Синьора Леви однажды взяла меня за руку и объяснила, что для входа в него требовалось открыть семь дверей, образовывавших лабиринт. На каждой из них было вырезано имя какого-нибудь демона, «шед».

— Если не ошибаюсь, множественное число будет «ше-дим».

— Утверждают, что это порода демонов, созданных Адамом после расставания с Евой, которая надкусила яблоко. Евреи, живущие в Венеции, считают все эти двери магическими.

— Думаешь, это так?

— Я всегда жила где-то между понятным и необъяснимым, между магией и действительностью. Помню даже имена демонов: Сам Ха, Мавет, Ашмедай, Шиббета, Руах, Кардеакос, На Амах.

— Невероятно! Чудесная память!

— Просто детские воспоминания, вот и все.

— Как много ты знаешь об этом квартале.

— И об этом городе, — добавила Афдера и взяла его за руку. — Я покажу тебе самые потаенные уголки. Их не видел никто, кроме жителей старого гетто. Пойдем туда, где я играла с еврейскими ребятишками.

— Ты очень хорошо знакома с иудаизмом.

— Почти так же, как ты — с ранним христианством.

Они долго брели по улочкам, переулкам, тротуарам и крошечным площадям.

— Ты не проголодался?

— Немного.

— Мы поедим в «Алла Ведова», это в Каннареджо. Там подают лучшие в городе польпеттине ди карне.

— Честно говоря, звучит как-то не очень.

— Да это просто фрикадельки. Но таких ты никогда в жизни не ел, даю слово. Тебе непременно понравится хозяйка Мирелла Дони. Она обязательно расскажет нам какую-нибудь таинственную историю про город.

Маленький ресторанчик был полон местной публики и туристов, забредших сюда случайно. За стойкой, уставленной закусками, толпились любители пропустить стаканчик вина. Подбор фотографий и плакатов на стенах был довольно неожиданным, но это только прибавляло шарма — городская футбольная команда сезона шестьдесят пятого-шестьдесят шестого годов, старая реклама фотоаппарата «Лейка», Сартр в круглых очках и с трубкой во рту, британская королева в красной шляпке и спортивном костюме. С потолка свешивались медные кастрюли. Хозяйка, низенькая женщина, властным голосом отдавала команды официантам.

Мирелла увидела Афдеру и Кронауэра, водрузила очки себе на лоб, точно диадему, и поспешила к ним:

— Дай обнять тебя, звездочка моя! Как печально, что твоя бабушка ушла от нас.

— Спасибо, что вспомнила о ней. Это Макс, мой друг, любитель всяких ужасов и городских легенд, — широко улыбнулась девушка.

— Потрясающе! У меня есть чудесная история. Все было на самом деле! Это так же верно, как и то, что все мы сейчас находимся здесь. Я расскажу ее, а потом мы выпьем по-венециански, — объявила хозяйка, разливая белое вино по трем бокалам. — Итак, Бьязио был луганегером, колбасником. Он приехал из Карнии — это во Фриули — и обосновался в Венеции. В официальных списках казненных было отмечено, что этот загадочный персонаж готовил отличное сгваццетто, мясное блюдо, которое мы здесь очень любим. Секрет же был в том, что этот трактирщик добавлял туда человеческое мясо. В его трактире обедал один лодочник, который обнаружил у себя в тарелке кусок пальца с ногтем. Бьязио изобличили и приговорили к мучительной смерти. Его привязали к хвосту коня, долго возили по городу, а потом отрубили руки и голову. Дом его снесли до основания и нашли там сорок трупов.

— Какова мораль этой истории? — спросил Макс. — Я знаю, итальянцы обожают извлекать из всего мораль.

— Ты прав. Мораль вот в чем. Не спрашивайте, из чего сделаны эти польпеттине. Ешьте, а потом получите спагетти с чернилами каракатицы, — громко рассмеялась Мирелла.

Затем она призвала всех присутствующих к молчанию, подняла свой бокал и произнесла тост по-венециански, в стиле XV века:

— Кто много пьет, хорошо спит. Кто хорошо спит, тот ни о чем не думает. Кто ни о чем не думает, тот не делает плохого. Кто не делает плохого, тот попадает в рай. Пей много и попадешь в рай.

— Ваше здоровье! — хором откликнулись посетители.

За обедом Афдера поведала Кронауэру о книге, которую она отвезла в фонд Хельсинга, рассказала, какое значение может иметь этот манускрипт для судеб христианства, следовательно, и католической церкви.

— Моя бабушка завещала мне восстановить доброе имя Иуды Искариота.

— Будь уверена, если кто-то узнает о том, что у тебя есть такая книга, то станет охотиться за ней, а значит, и за тобой. Тебе надо быть осторожной. Не рассказывай о ней никому.

— Завтра утром лечу в Египет. Попробую выяснить, как книга попала к бабушке. Для начала мне нужно попасть в Александрию. Может, поедешь со мной? Специалист по раннему христианству мне совсем не помешает.

— Сейчас не могу, но спасибо за приглашение. Мне нужно съездить в Рим по семейным делам.

— Знай, что я жестоко оскорблена отказом и тебе придется угостить меня ужином, когда я вернусь.

— С удовольствием.

Афдера не знала, почему она рассказала Максу, которого едва знала, о поручении своей бабушки, и пригласила его в Египет. Она инстинктивно доверяла ему. Возможно, у нее была потребность доверять хоть кому-то.

Недалеко от них семеро мужчин шли от Казино дельи Спирити к базилике Санта-Мария делла Салюте. С кампо Сан-Филиппо-э-Джакомо они направились на улочку, которая вела к Корте дель Розарио. Над дверью одного здешнего дома помещалось таинственное изваяние дракона, выполненное в XV веке. Каждый из них положил ладонь на стену и тихо произнес короткую молитву. Затем на пароходике они переплыли на другой берег Большого канала. Здесь, на Пунта делла Догана, величественно высилась церковь Санта-Мария делла Салюте, воздвигнутая в XVII столетии и считавшаяся одним из главных символов мощи «Братства восьмиугольника». Специалисты считали, что при ее постройке архитектор Бальдассаре Лонгена вдохновлялся изображением храма Венеры Жизнедательницы из книги «Сон Полифила». Один экземпляр этой редчайшей инкунабулы хранился в библиотеке Святого Марка.

После эпидемии чумы 1631 года власти республики решили возвести большую церковь в честь Мадонны делла Салюте, то есть Богоматери-целительницы, святой покровительницы города. Проект был сложным, поэтому работа шла почти полвека. По мнению многих исследователей, базилика являлась архитектурным выражением ренессансных идей. Она была посвящена одновременно Деве Марии и языческой Великой Матери и представляла собой нечто вроде квинтэссенции идеального протохристианства.

Кардинал Льенар знал, какой секрет таило в себе это здание. Все величины в нем, основанные на венецианском футе — тридцать пять целых, девять сотых сантиметра, — были кратны восьми. Для христиан это число всегда символизировало воскресение и вечную жизнь, что было особенно важно для братства, на протяжении многих веков остававшегося тайным защитником веры. Зодчий посвятил свою работу избавлению города от страшного бедствия, но для Льенара церковь была храмом во славу Господа и «Братства восьмиугольника».

Семеро братьев вошли в базилику, по периметру которой тянулся фриз со свастиками — древним символом благополучия. Некоторые из них знали друг друга по прошлой миссии, возложенной на них великим магистром. Внутри церкви, прямо под куполом, с каждой стороны восьмиугольного барабана стояли восемь стульев, а в центре нефа — еще один, предназначенный для главы братства. Он был помещен в центре венка из роз, выложенного на полу и окруженного надписью «Unde origo indi salus».[19]

Карлос Рейес, Септим Альварадо, Ойген Корнелиус и Деметриус Феррел заняли свои места Новые члены братства — Маркус Лауретта, Спиридон Понтий и Лазарус Осмунд — остались стоять.

Не хватало отца Эмери Мэхони и кардинала Огюста Льенара, великого магистра. Они беседовали в базилике под великолепным полотном Тинторетто «Брак в Кане». Наконец они вышли к собравшимся.

— Fructum pro fructo, — сказал Льенар.

— Silentium pro silentio, — в один голос ответили остальные.

Пятеро братьев уселись на стулья, трое по-прежнему стояли.

— Прежде чем начнется наш тайный совет, мы должны поприветствовать наших новых братьев, которые принесут клятву.

Лауретта, Понтий и Осмунд встали вокруг магистра. Неофиты должны были поклясться хранить верность и честь во имя истинной веры. Посвящаемый вставал на колени перед тремя горящими свечами — по числу новых братьев — и давал клятву умереть, если необходимо, чтобы никто не узнал имен членов братства, его решений и целей. Церемония заканчивалась тем, что новый член вставал, тушил свечу и занимал один из свободных стульев.

«Братство восьмиугольника» существовало как минимум с XVII века, но некоторые исследователи утверждали, что его члены участвовали уже в Первом крестовом походе. Они будто бы всегда имели при себе отличительный знак братства — матерчатый восьмиугольник, вдоль каждой стороны которого стояло имя Иисуса Христа, а по окружности шел девиз: «Готов к мукам во имя Господа».

Восемь братьев окружили Льенара, и тот обратился к ним:

— Мы находимся в большой опасности. Нашелся человек, который открыл дверь в ад и принес из него проклятую книгу. Она может разрушить основы нашей веры, а значит — и нашу церковь.

Братья не проронили ни слова.

— Речения отступника Иуды Искариота всплыли из мрака, — продолжил кардинал. — Никто не должен узнать их, ни один верующий не смеет осквернять ими зрение и слух. Пуля может пронзить тело и оставить его безжизненным, но одно-единственное слово способно убить в человеке душу и обречь его на жизнь в муках. Это может случиться со многими христианами, если слова предателя распространятся по миру.

— Что вы хотите от нас, великий магистр? — решился заговорить первым Мэхони.

— Некоторые из вас должны оставаться в Венеции и ждать новых приказаний. Остальных ждут разные задания. Как только проклятая книга вновь заявит о себе, вы обязаны стать первыми среди защитников Святого Отца и нашей матери-церкви, — пояснил Льенар.

Братья неотрывно смотрели на него, по-прежнему храня молчание.

— Брат Мэхони, вы отправитесь в Гонконг, чтобы вручить одному лицу послание от меня. Братья Корнелиус и Понтий, готовьтесь к путешествию в Египет. Брат Мэхони сообщит вам, кого нужно выследить. Братья Лауретта и Рейес, вам следует не терять из виду девушку по имени Афдера Брукс. Я хочу знать о ней абсолютно все: что она делает, с кем разговаривает и обедает, что читает. Тайно охраняйте ее, пока мы не разберемся с еретическим Евангелием. Отец Мэхони вручит вам фотографии девушки и все необходимые сведения. Заучите их наизусть, потом уничтожьте все, что вам было выдано. Не должно остаться никаких письменных следов. Если вы не исполните мои приказы, то нарушите правила братства и вас постигнет кара. Вы меня поняли?

— Да, великий магистр, — ответили оба.

В воздухе повисло тяжелое молчание, которое снова прервал Льенар:

— Братья Альварадо, Феррел и Осмунд, вы пока останетесь в Венеции. Теперь мы все встанем и помолимся перед образом Пресвятой Девы, дабы Она охранила нас и помогла в этом нелегком деле.

После молитвы все девятеро вышли из церкви так же неслышно, как вошли, и затерялись на узких, темных венецианских улочках.

Александрия

Жители Александрии считали ее самым знаменитым и богатым городом Египта. Копты, обитавшие в ней, утверждали, будто ведут свой род от святого Марка, автора самого древнего Евангелия. Он прибыл в Александрию, спасаясь от преследований Нерона, и был убит здесь через восемнадцать лет, во время восстания иудеев против римского владычества.

Город был основан Александром Великим. Птолемей, один из самых блестящих сподвижников знаменитого полководца, сделал его столицей Египта. Александрийский маяк считался одним из семи чудес света, здешняя библиотека славилась на весь мир. В этом городе Клеопатра покорила сердца Юлия Цезаря и Марка Антония. Теперь город растянулся вдоль побережья на двадцать с лишним километров, в нем обитали шесть миллионов человек.

В александрийском аэропорту Афдеру ждала Лилиана Рэмсон — лучшая в Египте «загонщица» для антикваров, если верить Крещенции Брукс.

— Твоя бабушка всегда была любезна со мной, потому что желала первой узнавать все новости рынка, — объявила она и крепко обняла гостью. — Ты ее достойная внучка. Настоящее сокровище.

Для Афдеры эта уже немолодая, но привлекательная и полная сил женщина была связующим звеном между Евангелием от Иуды и бабушкой. Лилиане были известны начальные звенья в торговой цепочке: копатель, нашедший книгу, и каирский торговец, продавший ее. «Загонщица» питала пристрастие к народным декоративным поделкам и предметам искусства, попадавшим в ее руки во время долгих путешествий по Верхнему и Среднему Египту. Для нее это было прикосновением к прошлому страны, в которую она влюбилась.

Дребезжащий лендровер остановился перед отелем «Сесиль Александрия», на площади Саада Заглуля.

— Я заказала номер в гостинице, где всегда останавливалась твоя бабушка. Отдыхай. В пять часов за тобой заедет Хамид и отвезет ко мне. Я живу недалеко от библиотеки. Мы вместе поужинаем в «Медитерранео», а заодно поговорим о твоей бабушке и о том, что привело тебя сюда.

Окна в номере были широко распахнуты, за ними виднелось море. Афдера набрала номер фонда Хельсинга, назвала себя и попросила соединить ее с Сабиной.

Вскоре послышался спокойный голос реставраторши:

— Афдера?

— Да. Я в Александрии. Как продвигается реставрация?

— Все в порядке. Книга сейчас в наших секретных мастерских. Там она в полной безопасности. Над ней хлопочет целая команда специалистов.

— Я знаю кого-нибудь из них?

— Вряд ли, но твоя бабушка знала. Это Вернер Хоффман из Франкфурта, специалист по папирусам; Берт Херман из Чикагского университета, всемирный авторитет по раннему христианству, Эфраим Шемель из Тель-Авива, знаток коптского языка, и, наконец, Джон Фесснер из Института передовых исследований в Оттаве, лучший эксперт в области радиоуглеродного анализа. Сначала мы разделим страницы, а потом попытаемся подклеить к ним отпавшие фрагменты.

— Сколько времени потребуется, чтобы понять, о чем там говорится?

— Пока не знаю. Мы будем действовать последовательно, шаг за шагом. Господин Агилар дал указание вести работу в строжайшей тайне.

— Ладно. Но у меня не так уж много времени. Мне надо как можно скорее узнать, что написано в книге.

— Мы постараемся ускорить работу. Будь осторожна.

— Конечно. Я привыкла путешествовать одна. Запиши номер моего отеля, звони, если нужно.

— Отлично. Береги себя. Хорошо бы тебе по возвращении в Европу проехать через Берн. Познакомишься с нашей командой и своими глазами увидишь, как идет реставрация.

— Я так и сделаю. Спасибо, Сабина.

Лилиана Рэмсон жила в типичном александрийском доме с фасадом коричневого цвета. Когда-то он был роскошным, но теперь пошел трещинами от старости. Внутри было очень сыро. Лифт не работал, и Афдере пришлось подниматься на шестой этаж пешком.

На площадке была только одна дверь. Гостья позвонила, и на пороге появилась полноватая женщина.

— Я к госпоже Рэмсон, — сказала девушка, думая, что ошиблась этажом.

— Проходите. Я проведу вас на террасу.

Длинные коридоры, вдоль которых тянулись полки с книгами, расставленными по темам, вели в череду просторных комнат с видом на море и витринами вдоль стен. Они напоминали музейные залы. С главной террасы можно было наблюдать за циклопической стройкой. На берегу моря рабочие возводили новую библиотеку.

Афдера глядела на море и слышала, как хозяйка по-арабски отдавала какие-то приказания Хамиду, переодевшемуся в официанта, — элегантный фрак, белые перчатки.

— Вижу, этот Хамид — на все руки мастер, — заметила девушка.

— Да, и делает все просто превосходно. Одинокой женщине так тоскливо по ночам. Меня утешают кальян, песни Жоржа Мустаки и мой сильный Хамид, — весело подмигнула своей собеседнице Лилиана. — А теперь пойдем попробуем дивную стряпню Асии.

Стол был уставлен блюдами всевозможного вкуса, цвета и запаха. Женщины отведали всего понемногу и вернулись на террасу. С моря дул мягкий бриз, тишину нарушали лишь гудки машин.

— Так что же привело тебя сюда?

— Иуда Искариот.

— Я знала, что рано или поздно кто-нибудь доберется до меня и назовет это имя. Что ты хочешь узнать?

— Все, что касается Евангелия. Кто его нашел? Как оно попало к бабушке? Через чьи руки прошло? Почему его продали? Бабушка оставила его в сейфе нью-йоркского банка вместе с дневником, в котором говорится о разных обстоятельствах, связанных с этой книгой. В том числе и о тебе.

— Не уверена, что смогу ответить на все твои вопросы. Люди, которые занимаются этими делами, обычно не раскрывают своих контактов. На этот счет есть неписаные правила. Но я сделаю для тебя все, что могу. — Лилиана села на диван с множеством подушек. — Спрашивай.

— Прежде всего я хочу узнать о копателе Хани Джабете, о некоем Мохаммеде и о копте по имени Абдель Габриель Сайед. Бабушка писала в дневнике, что это они нашли Евангелие.

— Не совсем так. В середине пятидесятых годов эту книгу нашли копатель по имени Хани Джабет, его приятель Мохаммед и еще один человек, чье имя осталось неизвестным. Они наткнулись на нее в одной из пещер в местности Джебель Карара, близ Магаги. Абдель Габриель Сайед возник позже, когда крестьяне извлекли из пещеры несколько предметов, включая книгу, и не знали, что с ними делать. Этот крестьянин-копт из Магаги отвез находку в Каир и отдал ее одному торговцу по имени Резек Бадани. Но я пока что не буду про него говорить.

Афдера увидела, что Лилиана собирается затянуться кальяном, и спросила:

— А можно увидеть кого-то из этих троих?

— Не думаю. Все они уже умерли. — (Тут Афдера удивленно посмотрела на женщину.) — Нет, ничего таинственного. Обычная смерть расхитителей могил. Во всяком случае, никто не стал расследовать эти случаи. Мы в Египте, дорогая.

— Как они умерли?

— Хани Джабет и Мохаммед искали легендарную красную ртуть для богатого каирского торговца.

— Что это такое?

— Эликсир, приносящий счастье, богатство и здоровье. Согласно народным поверьям, его можно найти в сосудах, спрятанных во рту у мумий. Они полезли в древнюю могилу, не приняв мер безопасности, прокопали десятиметровый ход. Потом он обрушился, и оба попросту задохнулись. С третьим, а он был родственником Мохаммеда, кажется, племянником, приключилась похожая история. Вместе с четырьмя парнями из своей деревни он закопался на пятнадцатиметровую глубину в поисках сокровищ. Когда их достали, все были уже мертвы. Потом археологи выяснили, что им оставалось пройти всего два метра до гробницы фараона.

— Значит, все, кто мог бы показать ту самую пещеру, мертвы.

— Именно так. Но Сайед и Бадани по-прежнему живы.

— Как найти этого Сайеда?

— Очень просто. Берешь в Каире такси и едешь в Магагу, это за двести пятьдесят километров отсюда.

Через час Хамид довез Афдеру до отеля. Вечер с полным правом можно было назвать плодотворным. Девушка попросила, чтобы ей зарезервировали обратный рейс до Каира на следующее утро.

Ночью к дому Лилианы Рэмсон подъехал «роллс-ройс». Из него вышли двое мужчин в черной одежде. Они бесшумно пробрались в парадную, поднялись наверх и проникли в квартиру.

Отец Понтий направился туда, где служанка Асия громко храпела во сне. Из наплечной кожаной сумки он достал твердую пластиковую трубку и вставил в нее нечто вроде толстой проволоки, один конец которой высовывался наружу.

Затем монах бросился на женщину и принялся душить. Одной рукой он прижимал трубку к шее жертвы, а другой тянул за конец проволоки. С каждой секундой Асия дергалась все слабее и наконец затихла.

Понтий убедился в том, что пульса нет, бережно закрыл ей глаза, вложил язык обратно в рот, осенил труп крестом и произнес:

— Fructum pro fructo. Silentium pro silentio.

На другом конце квартиры отец Корнелиус вошел в комнату, где на широкой кровати под балдахином спала полуобнаженная Лилиана Рэмсон. Он взял шелковый пояс от ее халата, набросил его на шею спящей женщины и стал тянуть.

Лилиана вырывалась, изо всех сил старалась освободиться, но Корнелиус не ослаблял хватки. Пытаясь глотнуть хоть немного воздуха, женщина прибегла к хитрости и расслабилась, чтобы незваный гость счел ее мертвой. Затем она внезапно схватила небольшую мраморную статуэтку, стоявшую на ночном столике, и попыталась было ударить убийцу из «Братства восьмиугольника», но тот был слишком опытен, чтобы поддаться на такую уловку. Через несколько секунд Лилиана была мертва.

Корнелиус для верности постоял еще немного, не отпуская концов пояса, а когда поднялся на ноги, обнаружил, что его брюки сделались мокрыми. Во время борьбы женщина обмочилась. Влага попала на постель и на одежду убийцы. Четкими, словно автоматическими движениями монах тем же поясом связал руки жертвы у нее за спиной, заткнул ей рот салфеткой, а потом смазал мраморную статуэтку кремом для лица и ввел ее в задний проход женщины.

Перед уходом он посмотрел на труп, произнес:

— Fructum pro fructo. Silentium pro silentio. — И сотворил крестное знамение.

Убийца оставил на теле Лилианы матерчатый восьмиугольник с надписью «Готов к мукам во имя Господа».

— Пусть полицейские думают, что ее изнасиловали. Иностранка подверглась сексуальному нападению со стороны араба. Обычное дело, — сказал он отцу Понтию, наткнувшись на него в одной из комнат.

Оба покинули здание, а наутро Хамида задержали по подозрению в убийстве хозяйки и ее служанки. Отпечатки его пальцев эксперты нашли повсюду, в том числе и на мраморной вещице.

Когда Афдера поднималась по трапу самолета в аэропорту Александрии, она еще не знала, что Евангелие от Иуды уже стало причиной смерти двух человек. Это было лишь начало. Члены страшного и таинственного братства шли за ней по пятам.

V

Гонконг

Отцу Мэхони становилось все тяжелее совершать долгие перелеты. Он еще не пришел в себя после поездок в Боливию и Армению. Единственный плюс состоял в том, что на этот раз он летел первым классом. Но монах не собирался жаловаться, ведь он выполнял священную миссию по защите веры.

В аэропорту секретарь Льенара сел в роскошный «роллс-ройс», предназначенный для клиентов отеля «Пенинсула». Там он должен был ждать посланца Делмера By, самого богатого человека в Гонконге. By, среди прочего, владел городским ипподромом, нефтеперерабатывающей компанией «Ву Ойл», пароходными компаниями, суда которых бороздили три океана, и даже островом Ваглан, превращенным в неприступную крепость. Злые языки поговаривали, что миллиардер приторговывает наркотиками.

Специалисты не сомневались в том, что его коллекция манускриптов была лучшей в мире. В ней насчитывалось более четырнадцати тысяч экземпляров, охватывавших пять тысячелетий человеческой истории, от фрагментов свитков Мертвого моря до творений основоположников буддизма, от собственноручных писем Генриха Восьмого Английского до актов с подлинной подписью Наполеона. Он мечтал создать в Гонконге музей, куда приезжали бы работать ученые не только из Азии, но и из Европы.

Рассказывали, что By приобрел несколько обрывков рукописей, найденных в Кумране. Продавец, оставшийся неизвестным, уступил ему десять фрагментов, на каждом из которых читалась лишь одна буква. Покупка обошлась миллиардеру в сто тысяч долларов — по десять тысяч за букву. Затем ему пришлось нелегально вывозить свое приобретение за пределы той страны, где совершилась сделка. Ходили слухи, что для этой цели By использовал свою очаровательную жену Клер, настоящую фарфоровую куколку с голубыми глазами. Сплетники уверяли, будто Клер поместила куски свитков в трубку вроде той, в которой хранят гаванские сигары, засунула ее себе во влагалище и без проблем пересекла несколько границ.

Имя By однажды появилось на первых страницах газет. Он купил и бескорыстно передал буддийским монахам реликвии огромной ценности. Впоследствии выяснилось, что они были украдены на севере Пакистана. Людей, продавших магнату эти вещи, будто бы вскоре нашли обезглавленными в Пешаваре, вечно неспокойном городе, расположенном у афганской границы.

Впрочем, разные истории и легенды сопровождали By уже несколько десятилетий. Самая трагическая из них касалась его сына, похищенного бандитами на выходе из кафе «Сайгон». Переговоры о выкупе затянулись, и в конце концов двадцатитрехлетнего парня нашли мертвым в портовом пакгаузе. Шестеро бандитов были схвачены и приговорены к пожизненному заключению в тюрьме «Шиай Пек», но кто-то таинственным образом добился пересмотра дела, и убийцы оказались на свободе. Через неделю в живых не осталось ни одного из них. Всех шестерых сварили в кипятке, затем вырвали у них глаза и подвесили тела на мясницкие крюки. В таком виде их и нашла полиция, но никто не смог доказать, что By был причастен к этому происшествию.

На следующий день после приезда Мэхони в его номере зазвонил телефон.

— Отец Мэхони?

— Да.

— Через два часа к отелю подъедет автомобиль. Он отвезет вас к главному причалу яхт-клуба. Там вас встретит господин Латан Элиот, помощник господина By. Вы сможете вручить ему ваше послание. Будьте готовы.

Мэхони не успел ничего сказать. Трубку повесили.

— Я должен поговорить лично с господином By и ни с кем больше, — сказал он водителю «бентли», но ответа не получил.

Машина проехала по проспектам и улицам Коулуна и остановилась у яхт-клуба, где собиралась самая изысканная публика. Шофер вышел, открыл заднюю дверь и сказал:

— Идите по причалу до конца. Там вас ждут.

Мэхони зашагал по деревянному настилу. Здесь были пришвартованы яхты и парусники всех видов под флагами Гонконга, Австралии, Новой Зеландии и даже Панамы. Через двести метров причал заканчивался чем-то вроде площади, у которой стояла семидесятиметровая яхта. «Амнезия» — прочел Мэхони название на левом борту.

На палубе и на мостике хлопотали матросы, повинуясь командам капитана — судя по акценту, ирландца.

Посланец Льенара хотел было ступить на сходни, но тут за спиной у него раздался голос:

— Отец Мэхони?

— Да, это я.

— Прежде чем взойти на сходни, поднимите, пожалуйста, руки, — приказал незнакомец и стал водить металлодетектором по телу гостя.

— Думаете, я вооружен? — удивленно спросил тот.

— Я Гилад Левен, начальник охраны господина By. Прежде чем вы ступите туда, где начинается его собственность, я должен вас обыскать. Будь на вашем месте сам Папа, я обыскал бы и его. Это работа, за которую мне платят, — послышалось легкое жужжание. — Прошу вас расстегнуть рубашку.

Отец Мэхони не стал возражать, обнажил грудь и показал Левену золотой крестик — подарок Льенара.

— Вы проверены, все в порядке. Можете подняться на борт. Господин Элиот ждет вас.

«Амнезия» была одной из любимых игрушек Делмера By. Судно было заказано компании «Бенетти» из Ливорно, лучшему в мире производителю дорогих яхт. Магнат заплатил несколько миллионов только проектировщику Стефано Натуччи. На отделку яхты пошли самые изысканные и дорогие материалы: черешневое и ореховое дерево, хрусталь, венецианское стекло. Команда состояла из четырнадцати матросов и трех офицеров. Яхта могла брать до дюжины пассажиров.

Девушка в традиционной тайской одежде приветствовала Мэхони:

— Здравствуйте. Добро пожаловать на борт «Амнезии».

— Добрый день. Пожалуйста, отведите меня к господину Элиоту.

В большом, строго отделанном салоне, в центре которого стоял стол для переговоров, его встретил помощник миллиардера.

— Здравствуйте, святой отец, — произнес он с техасским акцентом. — Чем мы можем помочь Ватикану?

— Лично вы — ничем. Мне велено говорить только с господином By и ни с кем больше.

— Понимаю, но господин By не говорит с кем угодно. Вы будете говорить со мной или ни с кем.

— Хорошо, я сообщу об этом кардиналу Льенару, а теперь прошу доставить меня обратно в отель. Я хотел бы вылететь в Рим первым же самолетом, чтобы немедленно проинформировать кардинала, — отрезал священник.

Наступило тяжелое молчание, прерванное звонком телефона. Элиот взял трубку. Ответы его были односложными.

— Ну что ж, отец Мэхони, мне поручено доставить вас в резиденцию господина By. Она находится на горе Виктория-пик.

Вскоре «бентли» уже поднимался на самую возвышенную часть острова. При ясной погоде отсюда можно было увидеть континент. Рядом с посланником Ватикана сидел Элиот, а на переднем сиденье поместился Левен.

«Я могу убить его в считаные секунды, и он даже ничего не успеет понять», — подумал Мэхони, созерцая затылок начальника охраны.

Автомобиль затормозил перед высокой белой стеной на Плантейшн-роуд. Левен что-то сказал по рации. Ворота в стене раздвинулись, за ними обнаружилась современная вилла, выстроенная в стиле старинных китайских дворцов. К зданию вела широкая дорога. Мэхони ожидал увидеть обилие декора, украшения в виде львов и бочек, как в разбросанных по всему миру китайских ресторанах, но интерьер неожиданно оказался минималистским, с широкими окнами, открывавшими вид на город. В доме царила тишина, лишь из бассейна доносились всплески воды.

Мэхони стоял в ожидании, когда перед ним возникла похожая на хрупкую куклу молодая женщина с точеным телом. Должно быть, это была госпожа By.

— Она прекрасна, не правда ли? — спросил кто-то у него за спиной.

Мэхони обернулся и увидел магната.

— Я любуюсь на нее каждый день и пока еще не устал, — сказал тот, провожая жену взглядом.

Та, все еще мокрая, накинула тонкий шелковый халат, сквозь ткань которого проступали маленькие соски.

— Привет, милый. — Клер подошла к мужу и поцеловала его в щеку.

— Дорогая, позволь представить тебе отца Мэхони, посланца из Ватикана.

В полном сознании своей женской силы, та приблизилась к священнику. Халат сполз с ее правого плеча.

— Очень приятно, святой отец, — сказала Клер и удалилась.

— Настало время поговорить о делах, — сменил тему господин By. — Скажите, что привело вас сюда? Что может сделать для Его Святейшества скромный гонконгский бизнесмен? — Мэхони было ясно, что у By в Гонконге имеется множество ушей, на «Амнезии», конечно, тоже. — И не обращайте внимания на Джона. Он типичный техасец и совершенно не умеет обращаться с папским посланником. Или с кардинальским? — уточнил By с улыбкой.

— Ватикану нужно десять миллионов долларов, которые вы в течение недели переведете в один из швейцарских банков.

— О! А кардиналу Льенару, который послал вас сюда, не нужно двадцать, тридцать или, скажем, сто миллионов?

— Десять миллионов в том виде, как я сказал. И ни центом больше.

— А зачем вам эти деньги, осмелюсь спросить?

— Могу сказать, что они необходимы для приобретения некоего документа, распространения которого церковь не желает.

— Ну… В таком случае почему бы не попросить заем у банка Ватикана? Его преосвященство располагает полномочиями, которых вполне достаточно для этого. Если это так важно для Ватикана, думаю, кардинал сможет добиться, чтобы ему выдали эту сумму. — (Мэхони хранил молчание.) — Не стоит меня недооценивать. Это относится и к вам, и к кардиналу Льенару. Чем больше человек знает или делает вид, что знает, тем он могущественнее. Неважно, какие у него сведения, стопроцентно точные или не совсем. Важно обладать секретом. Вот я, например, всегда обладаю множеством таковых.

— Поведение человека — зеркало, в котором отражается его облик. Но лишь Богу ведомо, не кривое ли оно.

— Вы, католики, вечно ссылаетесь на Бога. Для меня, отец Мэхони, Бог — всего лишь слово, с помощью которого объясняется существование мира. Когда речь идет о деньгах, все мы исповедуем одну веру.

— Итак, вы согласны?

— При одном условии.

— Каком же?

— Я хочу взглянуть на документ, который вы купите, чтобы запрятать в секретный архив. Если вы принимаете это условие, то завтра деньги будут в вашем распоряжении.

— Отлично, договорились, — заключил священник. — Скажите номер счета.

Через несколько часов Мэхони уже был в гостинице и набирал номер телефона Льенара.

— Слушаю вас.

— Сестра Эрнестина, это отец Мэхони. Мне нужно поговорить с его преосвященством.

— Соединяю.

В трубке полились звуки Allegro con spirito Двадцать девятой симфонии Моцарта.

— Fructum pro fructo, — раздался наконец голос Льенара.

— Silentium pro silentio.

— Как ваше поручение, отец Мэхони?

— Все в порядке. Мы получим то, что хотим.

— By не поставил никаких условий?

— Он хочет взглянуть на книгу.

— Не стоит доверять ему. By знает, насколько эта вещь важна для нас. Я уверен в том, что он изобретет какой-нибудь трюк, чтобы оставить ее себе. По этому поводу могу лишь сказать, что собаку с деньгами всегда называют госпожой собакой. Таких людей, как By, деньги не меняют. Они лишь усиливают их дурные качества. Будем осторожны.

— Если он что-то замышляет, то как нам быть?

— Ждать. Есть мудрое изречение: «Следи за глазами своего врага — он первым узнает о твоих намерениях». Мы должны стать глазами нашего врага, чтобы заранее обнаружить намерения By. Если он что-то замышляет, то мы примем меры. А пока — терпение и еще раз терпение. Это лучшее средство достичь желаемого. Немедленно возвращайтесь в Рим. Вы нужны мне здесь.

— Разумеется, ваше преосвященство. Вылетаю завтра утром. Господин By предложил мне воспользоваться его личным самолетом, и я принял его предложение.

— Отец Мэхони, для меня большое удовольствие первым сообщить о решении Его Святейшества возвести вас в епископский сан. Полагаю, вскоре об этом объявят официально. Конечно, я хочу первым принести вам мои самые искренние поздравления.

— Благодарю, ваше преосвященство, но мне кажется, что я не достоин…

— Не будьте столь скромны. Скромность — это искусство побуждать людей погружаться в себя и обнаруживать, насколько они замечательны и ценны. Вы показали себя испытанным и отважным защитником веры, поэтому заслужили сан епископа. Завтра на встрече с Его Святейшеством я попрошу его разрешить мне лично вручить вам знаки епископского достоинства — перстень, посох и митру. А теперь — fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio, — ответил ставший монсеньором Мэхони.

Поручение Льенара было выполнено, и новоиспеченный епископ мог возвращаться в Рим. Он воспользовался «Бомбардье», роскошно отделанным в соответствии с пожеланиями By, и после двух посадок — в Сингапуре и Абу-Даби — прибыл в аэропорт Фьюмичино. Там его ждал служебный «мерседес» государственного секретаря.

Магага, Египет

Дорога в Магагу пролегала мимо фруктовых садов и пальмовых рощ, которыми изобиловала долина Нила. Но Афдера с головой ушла в чтение бабушкиного дневника и отрывалась от него лишь иногда, когда шофер гудел, отгоняя с пути очередную корову.

Магага оказалась однообразной. Растительность, дома и песок здесь были коричневого цвета. Христиане, по крайней мере копты, верили в то, что эти края связаны с жизнью Святого семейства. Как известно, Иосиф и Мария с младенцем Иисусом спасались от преследований Ирода и четыре года провели в Египте. В деревне Дейр-аль-Гарнус, недалеко от Магаги, у церкви Богоматери до сих пор сохранялся глубокий колодец, из которого, согласно коптскому поверью, они брали воду. Оттуда Иосиф и Мария пошли в местность, известную как Эбай Эсус, то есть Дом Иисуса, к востоку от Бахнасы, где сейчас находилась деревня Сандафа.

Магага была важным центром незаконной торговли древностями. По вторникам и воскресеньям возле главной площади работал небольшой рынок, где можно было встретить все, что угодно, и даже найти кое-что интересное. Конечно, если знать, что искать, а Крещенция Брукс и Лилиана Рэмсон это знали.

Машина затормозила на большой площади. Торговцы продавали здесь финики и чай. Громадная толпа пыталась втиснуться в обшарпанный автобус.

Водитель вышел из такси и заговорил с местными, которые жестами показывали ему путь.

— Мне сказали, что господин Сайед живет неподалеку. Третий этаж этого дома не закончен, так что найти его будет легко, — объяснил он, вернувшись.

Автомобиль стал медленно прокладывать путь через толпу. Шофер нажимал на клаксон и грозил прохожим кулаком.

Они проехали до самого конца узкой улицы, и Афдера увидела детей, играющих в футбол.

— Это, наверное, здесь, — предположила она.

— Подождите немного, я узнаю. — Водитель знаком велел одному из детей подойти и обменялся с ним несколькими словами на арабском.

Афдера уловила имя Сайеда.

— Да, это его дом, — сказал наконец шофер.

Итак, Афдера с сумкой на плече, которая была ее единственным багажом, стояла перед домом того человека, который был одним из первых звеньев в цепи, ведущей к Евангелию от Иуды.

— Привет! — поздоровалась она с каким-то мальчиком. — Я ищу господина Абделя Габриеля Сайеда.

— Папа дома. Проходите, мама вам все покажет.

Девушка вошла во двор. Крещенция была права, когда говорила, что в Египте дети окружают всех и везде.

Сквозь открытую дверь Афдера увидела приветливого на вид мужчину, вытиравшего руки полотенцем.

— Вы родственница Крещенции, так ведь? Очень уж вы похожи на нее, — обратился он к девушке.

— Да, я ее внучка. Меня зовут Афдера.

— А я Абдель Габриель Сайед, друг вашей бабушки. Входите, снаружи так жарко. Пойдемте в гостиную. Хотите лимонаду?

— Да, спасибо.

Копт вышел и тут же вернулся, размахивая руками и отгоняя от себя ребятишек словно мух. Наконец ему удалось вытолкать их за дверь комнаты.

— Вот так-то лучше. Можно поговорить спокойно, — улыбнулся он гостье.

— Простите, что заявилась без предупреждения, но мне нужно кое-что узнать.

— О книге Иуды? Мне звонила Лилиана. Она предупредила, что вы приедете.

— Совершенно верно. Я хочу выяснить, как этот манускрипт попал к моей бабушке.

Сайед сел на подушки, лежавшие на полу перед низеньким столиком с лимонадом и египетскими сластями.

— По правде говоря, я могу рассказать очень немногое. Однажды вечером ко мне в дом вошел один крестьянин. Он хотел, чтобы я отправился с ним в Джебель Карара, где он будто бы нашел что-то важное. Хани Джабет — так его звали — переночевал у меня, а утром мы отправились в путь. Там была пещера, вход в которую прикрывала плита. Мы отодвинули ее и оказались в узком туннеле, который вел к погребальной камере. Я увидел несколько саркофагов и большой глиняный кувшин. Джабет уже открывал его, когда был тут в первый раз. Оттуда мы достали каменную коробочку, в которой лежало что-то, завернутое в кусок ткани. Я осторожно развернул его. В моих руках было Евангелие от Иуды. Я положил книгу в машину. Вход мы опять закрыли плитой и засыпали песком, чтобы никто его не нашел.

— А кто покоился в могиле? — с любопытством спросила Афдера.

— Не знаю. Тела были в странных одеждах, выцветших от времени. Мохаммед, друг Хани Джабета, наткнулся на деревянную крышку саркофага, когда входил в пещеру.

— Что за одежды такие?

— Тела сохранились довольно неплохо. Мы вскрыли один из саркофагов и обнаружили там невысокого человека в бронзовом шлеме, прикрытого щитом, с мечом в руке. Глаза покойника были открыты, во рту его лежали монеты, но мы к ним не прикоснулись.

— Крестоносец! — воскликнула Афдера. — Но как он оказался в этих краях? Крестоносцы никогда не забирались так далеко на юг. Они не дошли до этих мест даже во время Седьмого крестового похода.

— Не знаю. Мы не стали тревожить других покойников. Хани Джабет — копт. Он увидел на щите знак креста и отказался брать что-нибудь из могилы. Мохаммед — мусульманин. Он хотел было взять меч, но Хани сказал, что на него тогда ляжет проклятие. Глупости, конечно, но Хани очень набожен. Он и вправду больше боялся Бога, чем духов умерших.

— А вы можете отвезти меня к пещере? Если я увижу эти тела, то смогу проследить путь книги, может быть, до времени ее написания.

— Прошло много лет, почти четверть века. Думаю, там многое изменилось. Кроме того, я не знаю, внял ли Мохаммед предупреждениям Хани.

— Давайте попробуем. — Афдера пристально посмотрела ему в глаза. — Если я доберусь до пещеры, то, может быть, установлю, кто и зачем написал эту книгу.

Сайед не ответил, отпил чая из чашки и перевел взгляд на свою жену, которая в этот момент вошла в гостиную.

— Отвези ее, — обратилась она к мужу. — Мы стольким обязаны ее бабушке. Помнишь, она всегда нам помогала в тяжелую минуту. Не забывай, Габриель, что лишь благодаря этой женщине мы живем в собственном доме, а наша малышка может ходить.

— Хорошо, поедем утром, — согласился наконец Сайед и глянул на Афдеру.

После обильного ужина, состоявшего из местных блюд, хозяин предложил девушке переночевать у него, но она отказалась:

— Спасибо. Я видела на въезде в город маленький отель. Там должен быть телефон. Мне надо сделать несколько звонков в Европу.

Встреча с Сайедом дала Афдере больше, чем она ожидала. Ей стало ясно, что крестоносцы побывали и здесь, в самом центре Египта. Возможно, это был ключ к разгадке того, как книга оказалась в пещере.

Девушка, погруженная в свои мысли, не заметила, как углубилась в лабиринт узких улочек и сбилась с пути.

«Черт, надо было согласиться, когда Сайед предложил отвезти меня в отель. Вот дура!» — выругала она себя.

Вдруг за ее спиной послышались шаги. Афдера обернулась и увидела, что к ней быстро приближались двое мужчин. Бежать было поздно. Один из них зажал ей рот и повалил на землю. Афдера старалась вырваться, ударила его ногой в пах, но второй, сыпля арабскими проклятиями, сильно ударил ее по щеке.

Девушка, имевшая кое-какие навыки борьбы, пыталась избавиться от насильников, но они были сильнее. Один из них крепко сжал ей руки, а другой, который еще не оправился от пинка, стал расстегивать штаны, одновременно стремясь разорвать ее трусики. Афдере удалось высвободить одну руку и ударить своего противника в горло. Тот пришел в ярость и кулаком заехал девушке в нос, разбив и губу.

Афдера, лицо которой было окровавлено, а голову сжимала страшная боль, перестала сопротивляться. Перед тем как потерять сознание, она все же успела увидеть, как двое людей в черном бросились на насильников. Первому арабу они накинули на горло нечто вроде проволоки, второму, державшему девушку за руки, воткнули что-то в затылок. После этого Афдера отключилась.

Отец Лауретта и отец Рейес оттащили трупы арабов с улицы и зарыли их на окраине города. Они выполняли строгий приказ Льенара и должны были оберегать Афдеру Брукс, пока Евангелие от Иуды не окажется в распоряжении братства.

Крики играющих детей заставили девушку очнуться. Ее голова жутко болела, разбитая губа кровоточила.

Афдера потрогала поврежденное лицо, попыталась посмотреть по сторонам и увидела улыбающееся лицо Бинназ, жены Сайеда.

— Девочка, тебе нельзя шевелиться, — сказала она.

— Мне надо умыться и глотнуть воды. — Афдера приподнялась на подушках и сжала голову, чтобы та не так болела. — Что со мной было?

— Кто-то напала на тебя вчера вечером по дороге в отель. Самое удивительное, что моя старшая дочь нашла тебя, всю в крови, у дверей нашего дома. Видимо, тебя сюда притащили.

— А кто эти люди, которые меня спасли?

— Ты о ком?

— Я помню только, что двое местных мужчин пытались меня изнасиловать. Я уже почти потеряла сознание, когда двое незнакомцев в черном бросились на этих ублюдков.

— Когда мы с мужем прибежали к тебе, рядом не было никого, кроме нашей дочери.

— Нет, я уверена в том, что мне это не привиделось. Они спасли мне жизнь. Те мерзавцы, конечно же, сначала изнасиловали бы меня, а потом убили. — Афдера поднесла к губам глиняную чашку.

В комнату вошел сильно расстроенный Сайед.

— Боже, что с тобой сделали эти подонки! Никогда себе этого не прощу. Твоя бабушка захочет спуститься с небес, чтобы задать мне хорошую трепку.

— Вы не виноваты, успокойтесь, — стала утешать его девушка.

— Утром я был в полиции, но там мне сказали, что на улицах города ни вчера, ни сегодня не было найдено никаких трупов. Наверное, тебе это примерещилось от боли.

— Может быть, и так… Может быть.

— Вечером я сам отвезу тебя в Каир и передам в целости и сохранности моему другу Резеку Бадани. Никаких возражений! С ним ты будешь в безопасности. Один Господь знает, чем он обязан твоей бабушке.

— Нет. Я хочу попасть в пещеру, и ничто меня не остановит. Вы меня отвезете, или я поеду одна. Вы должны помочь мне проследить путь книги. Это последнее, что попросила меня сделать бабушка перед смертью.

— Хорошо, поедем. Но только потому, что ты ее внучка. Она в эту минуту, наверное, проклинает меня.

— Если бы меня не избили так сильно и твоей жены не было бы здесь, то я бы встала и поцеловала тебя.

Щеки Сайеда зарделись.

— Отдыхай. Мы отправимся вечером, когда стемнеет.

Отец Рейес стоял в телефонной будке, находящейся недалеко от дома Сайеда, и набирал нужный номер.

— Апостольский дворец. Слушаю вас.

— Соедините меня, пожалуйста, с его преосвященством кардиналом Льенаром. Это срочно.

— Одну минуту.

Через несколько секунд трубку снял дежурный сотрудник секретариата.

Монах повторил свою просьбу, но в ответ услышал:

— Могу ли я чем-то помочь вам?

— Нет. Соедините меня с кардиналом Льенаром. Я звоню из Египта по срочному делу.

Дежурный сотрудник, по всей видимости, молодой и неопытный, явно занервничал.

— Соединяю.

— Да, — послышался неповторимый голос кардинала.

— Fructum pro fructo, — сказал Рейес.

— Silentium pro silentio. Что у вас?

— Прошлым вечером нам пришлось ввязаться в драку.

— Объясните!

— На девушку, которую нам приказано было охранять, напали два араба и чуть не убили ее. Мы с отцом Лауреттой вмешались и прикончили их.

— Если человек не способен осознать драму своей смерти, то она не настолько уж драматична. Эти еретики там, в лучшем мире, поняли, что их гибель совершилась по воле Божьей.

— Да, ваше преосвященство.

— Праведник — не тот, кто не совершает несправедливости, а тот, кто не хочет им быть. Неужели миссия перед Господом, Его Святейшеством и братьями вызывает у вас сомнения?

— Нет, но…

— Значит, не о чем и говорить, — перебил кардинал. — Помните о том, как важно сохранять ясный ум в критические моменты. Отец Лауретта пока еще неопытен. Вы сможете исполнить поручение братства только в том случае, если будете сохранять спокойствие. Теперь отдохните и забудьте про этих еретиков. Всем нам следует надеяться на лучшее, ибо надежда сама по себе есть счастье. Порой она может ослабевать, но это лучше, чем ее полная утрата. Справедливость состоит не в том, что всем дают поровну, а в том, что каждый получает по своим заслугам. Не забывайте об этом, отец Рейес.

— Не забуду.

— Если вы чувствуете, что не в силах действовать дальше, то вашу миссию возьмут на себя отец Корнелиус и отец Понтий. Они сейчас в Каире, ожидают моих приказаний.

— В этом нет необходимости, ваше преосвященство, — пробормотал священник. — Я исполню свой долг перед Господом, Его Святейшеством и моими братьями.

— Да будет так. Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio.

Могущественное «Братство восьмиугольника», некогда монолитное, явно дало трещину. Это грозило опасностью всем его членам.

Афдера проснулась, когда начало темнеть. Запах хлеба пробудил в ней аппетит, но нижняя челюсть еще болела от ударов. Она привстала в постели и сжала голову руками.

«Год жизни за две таблетки аспирина!» — мелькнула у нее мысль.

В этот момент вошла Бинназ с чашкой супа.

— Ты должна поесть, чтобы восстановить силы.

— Я не могу даже пошевелить челюстью, так больно.

— Поешь. Тебе надо немного окрепнуть. Давай попробуй. Муж собирает все, что нужно для поездки.

Через час, когда солнце уже близилось к закату, Афдера стала прощаться с женой и детьми Сайеда.

— Садись, девочка, нам пора, — прокричал тот из своей старой машины.

Неподалеку от дома Сайеда находился причал, к которому подходил паром. Опытный паромщик твердой рукой вел свое судно на другой берег Нила, преодолевая сильное течение, и готов был причалить в неглубокой лагуне на восточном берегу.

Бинназ дала им в дорогу зембиль, большую корзину с едой. Сайед достал оттуда стакан и зачерпнул нильской воды.

— Попей. Это майя асслейя, настоящая вода, — протянул он стакан Афдере.

Та сперва отказалась, боясь биларзии — заболевания, вызываемого личинками и весьма распространенного в долине Нила.

— Нет, попробуй, — настаивал копт. — Тогда нильские божества укажут нам путь.

Вода оказалась довольно мягкой, с приятным запахом, так что Афдера выпила ее залпом. Вокруг них шумел многотысячелетний Нил, единственный свет исходил от звезд. Афдеру захватило новое для нее чувство полного погружения в вечность. В этом мире не было спешки, стресса и ни единого признака цивилизации. Только она и Нил, как будто на заре веков.

Они оказались на другом берегу и взобрались на песчаный холмик. Девушка увидела что-то вроде крепости с толстыми глинобитными стенами.

В ней их ждали какие-то люди.

— Это мои двоюродные братья, — объяснил Сайед. — Располагайся. Отдохнем немного и двинемся к пещере.

Афдера поставила сумку у стены и села рядом с Сайедом. Несколько минут оба молчали, затем крестьянин взглянул на девушку. На лице ее виднелись фиолетовые синяки.

— Ничего, Абдель, скоро они пожелтеют, а затем и вовсе исчезнут, — успокоила она его.

— Это священное для нас место, как и вся долина.

— Почему?

— На горе Габаль Кускам, где сейчас стоит монастырь Аль-Мохаррак, жило Святое семейство. О ней даже говорят как о втором Вифлееме. Название Кускам происходит от имени давно исчезнувшего племени. Святое семейство шесть месяцев и десять дней обитало в пещере. Теперь там, в западной части монастыря, алтарь церкви Богоматери, самый древний из всех, — стал рассказывать копт. — Его соорудили на скале, где сидел и молился Иисус. На месте нынешнего монастыря Иосифу явился ангел и сказал: «Встань, возьми Младенца и Матерь Его и иди в землю Израилеву, ибо умерли искавшие души Младенца».

— Матфей, глава вторая, стих двадцатый, — тихо проговорила Афдера.

— Так и есть. Ты отлично знаешь Святое Писание, — не без восхищения подтвердил Сайед. — Иосиф, Мария и Иисус возвращались по другой дороге, пролегавшей чуть южнее. Они дошли до горы Асьют, известной как Габаль Дронка, и благословили ее. Теперь там монастырь. Через Старый Каир, Матарью и Аль-Махамму они перебрались на Синай, оттуда — в Палестину и поселились в Назарете.

— Три года лишений, на грани жизни и смерти. Две тысячи километров пути. Это при том, что транспортом им служили только мул да лодка, на которой они переплывали через Нил.

— Да. Ты понимаешь, почему эта земля священна для нас.

— Вероятно, крестоносцы именно поэтому стремились сюда.

— Ничего об этом не знаю, но, может быть, через несколько часов что-нибудь и прояснится, — сказал Абдель и повернулся на бок, чтобы поспать.

Афдера заснула мертвым сном и проснулась оттого, что кто-то энергично тряс ее за плечо. Она вспомнила о недавнем нападении и замахнулась на человека, будившего ее, но это оказался Сайед.

— Извините, Абдель, я думала, что на меня опять набросились.

— Ничего страшного, девочка, я понимаю. Идем к горе и пещере.

Долина, по которой они шагали, была полна причудливых скал — результат многовековой работы ветра. Нерукотворные колонны подпирали некое подобие свода Потом перед ними предстала гладкая скалистая стена, видимо обработанная руками человека.

Сайед стал киркой расчищать вход в пещеру, заваленный песком и камнями, затем с помощью кола приподнял камень. Из щели потянуло затхлостью.

Афдера втянула в себя побольше свежего воздуха и последовала за Абделем, ориентируясь на свет его фонаря. Через несколько метров она наткнулась на руку своего провожатого.

— Осторожно, девочка. Пол сильно понижается. Думаю, где-то здесь свалился Мохаммед и упал прямо на саркофаг.

Свыкшись с темнотой, Афдера разглядела три гроба. Крышка одного из них была проломлена. Сквозь отверстие можно было различить выцветшую ткань, прикрывавшую мумифицированное тело. На веках и во рту лежали серебряные дублоны с гербом Людовика Святого. Афдера взяла один из них и положила в кожаное портмоне, потом отодвинула крышку, откинула покрывало и увидела щит с таким же гербом.

Девушка взволнованная открытием, достала блокнот, чтобы зарисовать герб, а также саркофаг и общий вид пещеры.

— Невероятно! — громко произнесла она.

Сайед молчал, ожидая объяснений.

— Это явно один из рыцарей, сопровождавших Людовика Святого в Седьмом крестовом походе. Середина тринадцатого века!

— Я только не понимаю, какая связь между рыцарями и книгой.

— Позже это обязательно выяснится.

На обратном пути копт объяснил, что теперь Афдере надо встретиться с Резеком Бадани, известным торговцем древностями, державшим лавку на базаре Хан-эль-Халили. О нем говорила и Лилиана Рэмсон.

— Не доверяй ему, девочка, — предупредил Сайед. — За деньги он способен продать свою мать.

— Я буду осторожна. Не волнуйтесь.

Пара глаз наблюдала за ними в мощный бинокль. Убийцы из «Братства восьмиугольника» следили за девушкой, спрятавшись в одной из пещер.

После утомительного путешествия по жутким дорогам Афдера, с ног до головы покрытая пылью, остановилась в гостинице «Мена хаус», расположенной в Гизе, у самого подножия пирамид. Люксовый отель был открыт в 1869 году. С тех пор в нем бывали короли и императоры, генералы и князья, миллионеры и куртизанки, драматические актрисы и оперные дивы. В номерах и коридорах пахло жасмином. Швейцар с недоверием посмотрел на молодую женщину с синяками на лице, которая вылезла из ржавой потрепанной машины лишь с небольшой сумкой.

Афдера запечатлела поцелуй на щеке Абделя, передала привет Бинназ и детям, а потом направилась к стойке. Она сняла номер, поинтересовалась, когда работает массажист, и попросила принести ей сэндвич с мясом и две ледяные бутылки кока-колы.

«Надо смыть с себя эту желтую пыль», — подумала девушка, в то время как лифтер откровенно разглядывал ее.

Чуть позже Абдель Габриель Сайед остановился в городе Бени-Суэф, чтобы заправить машину, позвонить домой и подкрепиться. Он поговорил с женой и отправился в ближайший ресторанчик, рассчитывая вволю поесть мяса и напиться мятного чаю.

Сайед сидел за столиком, когда услышал, что один из посетителей пытается выяснить, как проехать на юг.

— Я могу взять вас с собой, — предложил Сайед, ничего не подозревая.

— Большое вам спасибо. Мы священники из Италии, хотим проехать по маршруту Святого семейства.

— Я тоже христианин, копт. Меня зовут Абдель.

— Мы можем заплатить за проезд.

— Никакой платы! Добрый христианин должен помогать тем, кто избрал трудную долю паломника. Отвезти вас — мой долг.

— Я скажу брату Петру, чтоб он поторопился. Мы поедем, когда вы будете готовы.

Через несколько минут священники подошли к машине Сайеда.

— Я отец Михаил, — представился тот, кто выяснял дорогу, и устроился на переднем сиденье. — А это брат Петр. Он говорит очень мало.

Отец Петр оказался гигантом с огромными ручищами. Он попытался устроиться позади Сайеда.

— Садитесь с другой стороны, — сказал тот. — Так вы сможете хоть немного вытянуть ноги.

— Тот, кто сегодня терпеливо выносит муки, завтра получит в награду радость и успех. Не сомневайтесь в этом, дорогой Абдель. Брат Петр предпочитает сидеть так.

— Как ему будет угодно.

Недалеко от города Биба отец Михаил попросил остановить машину.

— Вы хотите выйти?

— Да, мы хотели бы пройтись по пустыне и помолиться.

Абдель свернул на обочину.

— Ну что же, святые отцы, да будет мир с вами…

— И с духом твоим, — закончил Спиридон Понтий, сидевший сзади.

Он молниеносно накинул на шею Сайеда тонкую проволоку и принялся душить его. Абдель дергался, пытался дотянуться до рук гиганта, глотнуть воздуха. Нога его разбила переднее стекло, но через несколько секунд все было кончено.

Пассажиры вышли из автомобиля. Отец Ойген Корнелиус поднял правую руку, произнес девиз братства и оставил на теле жертвы матерчатый восьмиугольник. Потом оба быстро затерялись в вечернем сумраке, оставив позади машину, в багажнике которой лежал труп Сайеда.

VI

Каир

— Я хотела бы поговорить с госпожой Сабиной Хуберт. Скажите, что звонит Афдера Брукс из Каира.

— Подождите немного, сейчас выясню, где госпожа Хуберт.

С лица Афдеры все еще не сошли синяки. Она нервно слушала идиотскую мелодию, звучавшую в трубке.

— Госпожа Брукс? — снова прорезалась секретарша фонда Хельсинга. — Даю госпожу Хуберт.

— Афдера! — сердечно воскликнула Сабина. — Ты где?

— В Каире. Как идет реставрация?

— Фантастика, это просто фантастика! Трудно даже представить себе значение этой книги. На одной из отреставрированных страниц есть имя Иуды Искариота. Оно же встречается на последней странице. Это Евангелие от Иуды, никаких сомнений. Берт Херман из Чикаго — помнишь, я о нем говорила? — утверждает, что, вероятно, именно об этом тексте упоминает Ириней Лионский. Приезжай скорее в Берн. Мы уже накопили много информации.

— Мне надо встретиться здесь, в Каире, с одним человеком, тоже в связи с книгой. После этого полечу прямо в Берн, нигде не задерживаясь.

— Мы трудимся без передышки. Когда приедешь к нам, узнаешь много нового.

— Договорились. Извини, Сабина, что тороплю вас, но мне очень важно знать, что говорится в ней и почему бабушка много лет прятала ее в сейфе.

— Все в порядке. Иметь дело со словами Иуды Искариота — настоящий подарок для меня. Это лучшее, что попало мне в руки за все годы работы. Поэтому тебе не за что извиняться. Появляйся, как только сможешь.

— Крепко целую, Сабина. Береги себя.

— Ты тоже, Афдера.

В голове девушки неотступно вертелся вопрос — почему бабушка столько лет прятала книгу в нью-йоркском банке, за бронированной дверью? Чего она боялась? Почему не занялась реставрацией и переводом?

Афдера посмотрела на часы. Пора было встречаться с Резеком Бадани. Она надела кофточку, поймала на улице такси и отправилась на оживленный сук — восточный базар Хан-эль-Халили, известный с 1382 года, когда амир Каркас эль-Халил и приказал построить на этом месте большой караван-сарай.

Этот каирский базар был одним из самых своеобразных на всем Востоке, наряду с базарами Стамбула, Марракеша и Иерусалима. Он представлял собой бесконечный лабиринт, где легко можно было потеряться среди запахов файюмских масел и нубийских пряностей. Теперь с Афдерой случилось то же, что когда-то с ее бабкой и дедом. Это место стало праздником для всех ее пяти чувств, источником почти физического наслаждения.

Вдоль узких проходов тянулись маленькие палатки, на витринах лежали восхитительные золотые украшения, изделия из серебра, слоновой кости и кожи, расшитая одежда и все великолепие восточных ароматов. Среди лавочек ремесленников бродило множество разных людей. Среди них были туристы, торгующиеся за ковер или ожерелье, местные парни, мечтающие подцепить блондинку из Европы, полицейские, словно сошедшие со страниц комиксов, продавцы двухтысячелетних древностей, которым на самом деле не было и десяти лет.

В центре базара с тысяча семьсот семьдесят третьего года располагалось кафе «Фишави», работающее круглые сутки, — место сбора столичных интеллектуалов. Здесь Бадани назначил встречу. С этим девушке снова незримо помогла Крещенция, не раз выручавшая его. Предварительно девушка перечла запись в дневнике и вспомнила, что бабушка предупреждала ее о лживости этого человека.

Не доверяй этому торговцу. Он неплохой человек, но слишком много лжет. Он может сегодня рассказать тебе одну историю про то, как наткнулся на эту книгу, а завтра — совершенно другую. Лилиану он уверял, будто книга хранилась в их семье с незапамятных времен, будто к его отцу она перешла вскоре после Второй мировой войны. Никто, как заметила Лилиана, не верил в эту сказку. Она слышала от Бадани и иную версию: двое крестьян вспахивали поле недалеко от Магаги, и земля разверзлась под ними: так была обнаружена могила. Конечно, это тоже выдумки. Именно так в 1945 году нашли документы из Наг-Хаммади, и Бадани, читавший заметку об этом в «Аль-Ахраме», решил приспособить ее для своих нужд.

К записи прилагалась фотография, на которой Бадани, Крещенция и Лилиана сидели в «Фишави», рядом с зеркалом.

Прихлебывая кофе, Афдера увидела, как кто-то подходит к ней.

— Госпожа Афдера Брукс? Я Резек Бадани.

— Очень приятно. Много о вас слышала.

— Не всегда верьте тому, что говорят. О людях, занимающихся теми же делами, что и я, часто ходят разные слухи, — шепотом предупредил ее торговец, наклонившись к уху, словно сообщал секретные сведения.

Афдере не понравилось, что он жирной, потной рукой коснулся ее бедра так, что кончики пальцев достали до края юбки. Она инстинктивно отодвинула ногу.

— Что у вас с лицом? — спросил Бадани.

— Ничего особенного. Упала с лестницы. — Афдера надела темные очки.

— Что привело вас в Каир?

— Дневник моей бабушки. Полагаю, вы знали ее.

— Да. Потрясающая женщина. Ее уважали все, кто занят в этом бизнесе, а такое редко встречается. Ваша бабушка знала, как разговаривать с министрами и продавцами на черном рынке, полицейскими и богатыми коллекционерами. Не могу понять, как ей это удавалось, но выходило отлично. Отсюда и уважение. Великая женщина, что и говорить.

— Полностью с вами согласна.

Резек Бадани оказался толстым, низеньким и крайне потливым. Пот пропитал даже его серый костюм, плохо сшитый из грубой ткани. Желтые пальцы выдавали в нем заядлого курильщика. Он беспрерывно курил сигареты «Клеопатра» и все время перебирал мусульманские четки с тридцатью тремя костяшками. Правоверные использовали их, чтобы называть девяносто девять имен Аллаха. Христиане тоже ходили с такими четками, но применяли их скорее как средство против стресса. Бадани как раз относился к их числу. Он был коптом, причем весьма набожным, и ходил в церковь со всей семьей. Этот человек был замечательным «ювелиром». На жаргоне рынка Хан-эль-Халили это означало способность приобрести задешево ценную вещь. Торговец поддерживал связи с крестьянами вроде Сайеда или Хани Джабета. Они продавали ему предметы, найденные при нелегальных раскопках.

— Чем могу вам помочь?

— Я хочу знать, как книга Иуды попала к вам и почему бабушка так долго прятала ее от людей.

— Честно говоря, ко мне она попала в результате трагедии.

— Как это?!

— Я не знал самого Сайеда. Между нами был посредник — Бутрос Рейко из деревни Сандафа-эль-Фар, расположенной близ Магаги.

— Так что же это была за трагедия?

— Бутрос слишком много молол языком и всем хвастался, что у него есть очень ценная книга про одного из библейских персонажей. Она, видимо, была написана на коптском. Рейко был неграмотным и отнес ее в Белый монастырь — Дейр-эль-Абьяд. Похоже, какой-то священник, разбиравшийся в старинных коптских текстах, прочел то, чего читать не следовало.

— Почему? И что он прочел?

— Что-то про ученика Иисуса или ученика Иуды. Я особо не выяснял, да и не стремился, помня, что случилось с Бутросом и тем священником.

— А что с ними произошло?

— Бутроса нашли в постели с перерезанным горлом. — Бадани чиркнул пальцем себе по шее. — А священника распяли в его монастыре.

— Вы думаете, что все это имеет отношение к книге?

— Полиция отказывалась считать, что обе смерти связаны между собой. Там утверждали, что это обычные попытки ограбления. Ведь и в монастыре, и у Рейко имелись кое-какие ценности. Но я этому не верю.

— Почему?

— Мой приятель из каирской полиции рассказывал, что у обоих во рту нашли странные куски материи, совершенно одинаковые. Мне кажется, что тут слишком много совпадений, но египетская полиция так не считает.

— А как выглядели эти куски ткани? Может быть, перед смертью тот и другой что-то оторвали зубами?

— Вряд ли. Это были восьмиугольники с надписью внутри. «Муки во имя Господа» или что-то типа того. Повторяю, они оказались совершенно одинаковыми.

— Рейко, наверное, убили после того, как он передал или продал вам книгу?

— Да. Через неделю после того, как книга попала ко мне в руки. Ненадолго, правда. Я отдал ее Лилиане Рэмсон — да покоится она с миром! — и получил деньги, когда ваша бабушка купила ее.

— Простите, — перебила его Афдера, переваривая только что услышанное. — «Да покоится она с миром», сказали вы?

— Она умерла. А вы не знали? Лилиану убил любовник, бывший для нее одновременно шофером и дворецким. По данным полиции, он совершил над ней содомский грех с помощью мраморной статуэтки, а потом задушил.

— Всего неделю назад я навещала ее в Александрии. Хамид любил Лилиану. Не представляю, как он мог такое сделать. Та ни в чем ему не отказывала…

— Знаете, что самое любопытное, госпожа Брукс? Лилиану нашли связанной. На ее теле лежал матерчатый восьмиугольник. Но ведь мы в Египте. Никто не стал расследовать это обстоятельство. Есть подозреваемый, этого достаточно. Его кинут в тюрьму, а там он будет найден мертвым в карцере или повесится на нарах. Правосудие у нас слепо. Оно беспокоится лишь тогда, когда обнаруживается труп европейца или американца. Тут другое дело. Правительство не хочет, чтобы такие дела всплывали. Ведь это отпугнет туристов. Но я вижу, вы расстроены.

— Да. Если на Лилиане нашли такой же восьмиугольник, то получается, что все эти смерти связаны между собой. Расскажите, что вам известно о книге.

— Давайте продолжим разговор у меня дома. Приходите сегодня вечером. Вот мой адрес. Мы сможем побеседовать спокойно и не волноваться о том, что кто-то подсматривает или подслушивает.

Бадани встал и вышел из заведения, озираясь по сторонам, будто был чем-то напуган.

Афдера попыталась обдумать все то, что услышала от торговца. В правой руке она сжимала влажную от пота бумагу с адресом. Ей нужно было с кем-нибудь поговорить, но с кем? С Ассаль? Нет. С Сэмпсоном? Тоже нет. Афдера порылась в сумке и решительно извлекла оттуда маленькую подставку под бокалы из «Бельвю паласа». На обратной стороне картонки был написан бернский номер Макса Кронауэра.

Девушка покинула кафе и направилась к ближайшей группе телефонных кабинок. Все они были заняты, и ей пришлось ждать несколько минут.

— Сообщите мне номер и занимайте шестую кабинку, — сказал служащий. — Я переброшу звонок туда.

Из-за удушающей жары ей пришлось придерживать дверь кабинки ногой, чтобы в нее проникало хоть немного воздуха. Вскоре послышался звук набора, и кто-то снял трубку.

— Макс? — поспешно спросила Афдера, но все ее надежды тут же рухнули.

«Это автоответчик Максимилиана Кронауэра. Пожалуйста, оставьте свое сообщение и телефонный номер. Я перезвоню вам».

Раздался неприятный писк, и Афдера стала наговаривать сообщение:

— Макс, это Афдера. Я просто хотела поговорить с тобой. Я в Каире, вернусь в Европу завтра, в крайнем случае — послезавтра. Мне надо попасть в Берн. Надеюсь, там мы встретимся. Остановлюсь в «Бельвю паласе». Пока. Скоро увидимся.

Она понуро повесила трубку, заплатила за разговор и снова погрузилась в шумную суету Хан-эль-Халили.

Вечерело. Неяркий солнечный свет был словно пропущен сквозь фильтр. Крещенция утверждала, что причина этого явления кроется в том, что над столицей Египта постоянно висит почти невидимый слой песчинок.

Афдера сделала кое-какие покупки, поймала такси и вручила шоферу бумажку с адресом Бадани. Еле-еле пробираясь через заторы, минуя перекрестки со светофорами, погасшими десятилетия назад, машина доехала до фешенебельного района Гелиополис на северо-востоке города.

Бадани, как и Сайед, был уроженцем Эль-Миньи, и дела у него шли неплохо. Благодаря умению вести переговоры, высоким ценам на свои товары и бесконечному терпению он сколотил себе неплохое состояние и теперь мог причислять себя к сливкам каирского общества. Люди даже говорили, что ему покровительствовал один из сыновей президента Садата. Несмотря на свое скромное происхождение, Бадани взял в жены красивую и молодую дочь торговца тканями, тоже копта. Вскоре она нарожала ему кучу детей.

Этот человек был владельцем довольно обшарпанного многоквартирного дома на улице Рамсеса и со своей большой семьей занимал один этаж. Афдера позвонила в висевший у двери бронзовый колокольчик. За ней слышались шаги нескольких человек, расхаживающих по помещению.

Вскоре ей открыла девушка лет двадцати, судя по всему, служанка, может быть, и любовница хозяина. Одной рукой она приглаживала волосы, другой поправляла незатейливое платье.

— Господин Бадани ждет вас.

Обширную квартиру торговца трудно было назвать элегантно обставленной или даже просто богатой. В просторной гостиной царил полумрак. Всю обстановку составляли два дивана с синтетическим покрытием, два стола — один низенький, другой, стеклянный, повыше, — и несколько пепельниц, набитых окурками от сигарет «Клеопатра». Мало кто знал, что в трех сейфах, установленных в обиталище Бадани, спрятаны настоящие сокровища. Это были фрагменты древних папирусов, рукописи на пергаменте, египетские монеты времен римского господства, а кроме того, наличные деньги — фунты, доллары, песеты, лиры. В доме обычно толклось много народу. Родственники Бадани часто заезжали к нему выпить на кухне чашку кофе или мятного чая. Но когда явилась Афдера, дома были только сам хозяин, юная служанка и кухарка.

— Господин Бадани предупредил меня, что вы останетесь на ужин, — сказала ей служанка.

— Что ж, с удовольствием.

Афдера знала от бабушки, что для египтян совместная трапеза — обязательная прелюдия к деловому разговору, а у них с торговцем, в общем-то, намечалась именно такая беседа. В ожидании хозяина она снова взялась за дневник Крещенции, но тут появился Бадани, распространяя вокруг себя сильный запах дешевого местного одеколона. На сей раз на нем быт черный костюм в полоску и лакированные ботинки. Служанка боязливо посмотрела на Афдеру, возможно посчитав ее своей соперницей, и покрыла низенький стол тонкой скатертью.

— Простите, господин Бадани, но я хотела спросить…

Торговец поднял руку:

— Сначала поужинаем, а потом спрашивайте меня о чем угодно.

Служанка и кухарка принялись накрывать на стол. На ужин были поданы мелохия — суп из риса и овощей, голуби с гарниром из фиников, бобовая паста с оливковым маслом и, разумеется, традиционные арабские сласти.

— Можете идти, — обратился Бадани к двум женщинам, когда все было готово.

После ужина Афдера вновь перешла в атаку:

— Теперь давайте поговорим.

— А что, если за сведения о книге я попрошу денег? Сколько вы могли бы заплатить?

Афдера еще раньше обратила внимание на доску для игры в нарды, и тут ее осенила мысль:

— Вы играете в нарды?

— Лучше всех в Каире.

— Сыграем партию. Если я выиграю, вы ответите на все мои вопросы, ничего не утаивая.

— А если проиграю?

— Тогда вы получите свои деньги.

— Нет, у меня есть другое предложение.

— Какое же?

— Если вы проиграете, то проведете ночь в моем доме.

Афдера быстро встала:

— Вы не на ту нарвались. Переспать с вами — такое мне даже в голову бы не пришло.

— Вы меня неправильно поняли. Если вы проиграете, то проведете ночь здесь полностью обнаженной. Я буду всего лишь смотреть на вас. Обещаю к вам не прикасаться, только смотреть и вдыхать запах вашего белья.

— Если я выиграю, то вы мне расскажете абсолютно все.

— Да.

— Договорились.

Через полтора часа Бадани уже порядком разозлился. Во-первых, оттого, что проиграл несколько партий женщине, а во-вторых, оттого, что перспектива увидеть Афдеру обнаженной исчезала на глазах. Торговец не знал, что в детстве она часами играла в нарды с сестрой в их венецианском доме под звуки оперных арий.

После четвертой партии Афдера сказала:

— Ну все, моя взяла.

— Я в вашем распоряжении. Спрашивайте.

— Кто вам сообщил, что книга может оказаться ценной?

— Чарльз Эоланд, специалист по папирусам из Восточного института в Чикаго. Многие каирские торговцы древностями обращаются к нему за помощью. Раз в полгода он приезжает в Египет и покупает разные вещи для себя, для университетов и для, скажем так, других организаций.

— Каких?

— Для Ватикана. Может быть, для тамошних музеев, я не в курсе. Я знаю лишь то, что он был связан с кем-то в римской курии, на самом ее верху. Имя этого человека мне неизвестно, но американец благодаря ему заработал немало денег. Эоланд покупал много предметов древности, ворочал большими суммами в наличных. В шестидесятые годы он составил себе целое состояние. Тогда рынка папирусов, в отличие от семидесятых, еще практически не было. Мало кто в этом понимал.

— А что за вещи приобретал Эоланд?

— Это очень любопытно. Он особенно интересовался картонажами. Это что-то вроде внутреннего легкого гроба из папируса, в который помещали мумию. Прежде всего картонажами птолемеевского и римского периодов. Вероятно, искал что-то определенное. Но я так и не узнал, что именно.

— Как вы думаете, он знал о существовании книги Иуды?

— Не думаю, хотя, имея дело с Эоландом и его подельником из Ватикана, ни в чем нельзя быть уверенным. Он ведь все-таки специалист по папирусам, а не по чему-то еще. Может, кто-то и навел его на след книги, но вряд ли это были точные сведения.

— Что же это за подельник из Ватикана?

— Дайте подумать. Колояни… Колаяни… А, вспомнил! Леонардо Колаяни из Флорентийского университета. Занимался Крестовыми походами.

— Какую роль он играл во всем этом?

— По-моему, тот и другой искали не книгу Иуды, а что-то другое, куда более важное, — понизил голос Бадани, словно выдавал некий секрет.

— Почему вы так считаете?

— Они сотрудничали с очень опасным типом по прозвищу Грек. Лучше держаться от него как можно дальше.

— А имя у этого Грека есть?

— Василис Каламатиано. Он уже тридцать лет ведет самую крупную торговлю древностями здесь, в Каире. Говорят, что во время Второй мировой он за бесценок скупал вещи, конфискованные у европейских евреев, потом приобретал картины, скульптуры, антиквариату высокопоставленных нацистов, которым срочно нужны были наличные, чтобы скрыться от преследования.

— Где он живет?

— У него какой-то бизнес в Женеве и Берне, но определенного местожительства нет.

— Значит, Эоланд и Колаяни были его «загонщиками».

— Да.

— На кого работает Каламатиано?

— На тех, у кого есть средства для дорогостоящих покупок. Это миллионеры, разные фонды, лидеры преступных группировок, которые отмывают таким образом деньги, Папа Римский.

— Неужели Папа?

— Ну да. По крайней мере, мне так кажется. Каламатиано всегда поддерживал тесные связи с государственным секретариатом и музеями Ватикана. Лучшие его вещи предлагались сначала Святому престолу. Каламатиано начинает переговоры с фондами или богатыми коллекционерами только в том случае, если в Ватикане не проявляют интереса к его предложениям. Он пользуется большим влиянием на египетские власти и на устроителей крупных международных ярмарок.

— Я все еще не понимаю, что связывало Эоланда с этим Колаяни. Что общего у специалиста по папирусам с историком Крестовых походов?

— Трудно сказать. Но точно знаю, что они действовали по указке Каламатиано, а тот, вероятно, работал на Ватикан.

— Стоит ли мне побеседовать с каждым из них?

— Я бы не советовал вам близко подходить к Каламатиано. Попробуйте поговорить с итальянцем. Может быть, тот увидит красивую женщину и согласится.

— Последний вопрос. — Афдера встала. — Почему никто не обратился к вам, зная, что вы обладатель Евангелия от Иуды?

— Дорогая моя, нас, торговцев древностями, очень мало. Мы отлично знаем, когда у конкурента на самом деле что-то появилось, а когда он лишь делает такой вид. Книга была у меня так недолго, что я даже не успел ознакомиться с текстом, и все об этом знали. Когда я отдал книгу Лилиане Рэмсон, все тоже об этом узнали.

— Значит, по-вашему, Каламатиано мог знать, что книга оказалась у моей бабушки?

— Даже не сомневайтесь, дорогая моя. Грек знает все.

— У него есть возможность, скажем, заслать убийц к тем, кто связан с этой книгой?

— Вряд ли Каламатиано пойдет на такое, а вот те люди, которые ему платят… Может, они и решатся на убийство, чтобы заполучить книгу.

— Думаете, Ватикан способен послать убийц? Как-то трудно представить себе такое.

— Мне тоже. Но есть одна история, мало кому известная. В наших кругах рассказывают, что несколько лет назад неожиданно, один за другим, умерли люди, имевшие отношение к какой-то старинной книге. Ходили слухи, что за этим стоял кто-то из Ватикана. Удивительно, что эти события толком так и не расследовали. Книга хранилась в библиотеке одного американского университета и потом бесследно исчезла. Самое интересное в том, что на телах умерших нашли матерчатые восьмиугольники из материи — такие же, как при Лилиане Рэмсон и моем давнем приятеле Бутросе Рейко. Но скорее всего, это просто байки.

— Я не верю в байки, если они не подтверждаются документами. Я археолог и историк. Пока не прочту, не поверю. Спасибо за все, господин Бадани, но мне пора. Всего вам доброго.

— И вам, госпожа Брукс. Звоните в любое время. Мое предложение остается в силе, — сказал торговец, провожая девушку к выходу и любуясь сзади формами ее тела.

Было уже два часа ночи. Афдера направилась в сторону моста Эль-Сахель, рассчитывая по пути сесть в такси. На мосту, как и всегда в это время, толпилась молодежь. К Афдере подошли трое парней и попытались завязать разговор, но она с улыбкой отклонила их предложение куда-нибудь пойти.

— Мне нужно только поймать такси.

Один из парней громко свистнул и поднял руку, подзывая водителя машины, ехавшей в обратном направлении.

— Ваше такси, мисс, — хором сказали все трое, открывая дверь и по-прежнему надеясь на свидание с очаровательной иностранкой.

Афдера уехала, а в дом Бадани в это время вошел отец Лауретта, весь в черном.

«На этом закончится ваше посвящение в члены братства, — напутствовал его отец Рейес. — Ваш час настал. Расправьтесь с этим лжехристианином, почитающим деньги больше Бога».

Монах нажал на кнопку, и железный лифт со скрипом пополз вниз. Он будто бы готов был сорваться с высоты.

Отец Лауретта вошел в кабинку, закрыл двери и нажал на кнопку шестого этажа.

По пути в отель Афдера обнаружила, что забыла у торговца бабушкин дневник, и велела таксисту повернуть назад. Эти записи обязательно надо было вернуть.

— Высадите меня на улице Рамсеса и ждите. Я вам за все заплачу, — сказала она.

— Не волнуйтесь, я подожду, — успокоил ее водитель и крутанул баранку, разворачивая автомобиль.

Отец Лауретта стоял у дверей квартиры Бадани. Он достал из-за толстой подкладки рукава узкий кинжал милосердия и позвонил.

За дверью послышались шаги, затем скрежет открываемых замков и, наконец, мужской голос:

— А, так вы переду… — Бадани не успел закончить.

Отец Лауретта резко толкнул дверь, и торговец получил сильный удар в грудь. Мигом сообразив, в чем дело, тот поспешил на кухню за ножом, однако незваный гость оказался весьма проворным. Новый член братства уже готовился вонзить кинжал в тело хозяина квартиры, когда тот схватил кастрюлю с кипятком и вылил ее на голову нападавшего. Клинок упал на пол, однако монах продолжал надвигаться на Бадани, словно автомат, запрограммированный на последовательность движений.

Торговец несколько раз стукнул его кастрюлей по голове, но отец Лауретта все же сумел подобрать свой кинжал. Он не собирался сдаваться. Это было первое задание, полученное от братства, и провалить его было немыслимо. Бадани тем временем запасся двумя ножами. Он был полон решимости прикончить мерзавца, покушавшегося на его жизнь.

— Ты не знаешь, с кем связался. Я босиком бегал по улицам и воровал, когда тебя еще не было на свете. Ты подохнешь в луже собственной крови, — прорычал копт, потрясая ножом перед лицом своего врага.

— Попробуй, свинья, — бросил ему тот, ловко увернулся от ножа, сделал полуоборот и заехал локтем в лицо противника.

Удар получился настолько сильным, что Бадани покачнулся, упал и ударился головой о железную печь. Лауретта прыгнул ему на спину, приподнял голову левой рукой и уже приготовился вонзить в шею кинжал, когда кто-то вошел на кухню.

Это была Афдера. Она увидела, что творится, схватила железную сковородку и с силой опустила ее на голову несостоявшегося убийцы.

— Вставайте, господин Бадани, ну же, — просила девушка, тщетно пытаясь приподнять его массивное тело. — Вставайте сами. Я не могу вас поднять. Если этот тип очнется, то он прикончит нас обоих. Сделайте усилие.

Торговец открыл глаза. Лицо его было в крови.

— Что такое? Вы передумали? — улыбнулся он, пытаясь подняться на ноги.

— Не говорите глупостей. Вам повезло, что я забыла здесь бабушкин дневник. Иначе я не вернулась бы сюда и вы были бы мертвы.

— Как вы вошли? — спросил торговец, все еще не пришедший в себя.

— Дверь была открыта. Я услышала шум и подумала, что вы развлекаетесь со своей служанкой. Но оказалось, что этот тип собирался вонзить в вас кинжал.

— Мне надо смыть кровь и одеться.

— Хорошо, но сначала помогите мне связать его. Не знаю, убила я его или только оглушила.

— Давайте проверим. — И египтянин сильно пнул отца Лауретту в бок.

Раздался чуть слышный стон, и Афдера облегченно воскликнула:

— Здорово! Я никого никогда не убивала.

— А я убивал и с удовольствием записал бы на свой счет этот кусок дерьма.

Бадани вышел, вернулся со шнуром от шторы и быстро связал руки монаха за его спиной.

— Обыщите его, а я пока умоюсь и оденусь. У меня двоюродный брат служит в полиции. Я попрошу его заняться этим подонком. После одной ночи, проведенной в тюрьме, у него пропадет охота убивать, да и ходить в уборную тоже.

Афдера обшарила карманы незнакомца. Там не было ничего, никаких бумаг или вещей, которые навели бы на след. Лишь во внутреннем кармане пиджака нашелся кусочек ткани. Девушка осторожно, кончиками пальцев вытащила его и положила на ладонь. В центре матерчатого восьмиугольника было начертано: «Готов к мукам во имя Господа».

Когда Бадани снова появился на кухне, убийца начал приходить в себя.

— Давайте оттащим его в гостиную и посадим в кресло. Надо последить за ним до приезда брата. Тот сделает все, что нужно.

Они взяли отца Лауретту под мышки и отволокли в гостиную.

— А теперь, пожалуйста, принесите мне чаю. Надо успокоиться и подумать, как поступить с этим мерзавцем, — попросил Бадани девушку и принялся снимать со связанного человека ботинки и носки.

На кухне повсюду виднелись следы крови. Афдера слышала, как в гостиной торговец бил своего врага по пяткам чем-то вроде хлыста и приговаривал:

— Говори, скотина! Кто тебя послал?

Но тот повторял лишь одно:

— Incertu exitu victoriae, indivisa manent. Animus hominis est immortalis, corpus mortale.[20]

Афдера вернулась в комнату, и допрос прервался. Но когда она подавала Бадани чай, человек в черном вдруг вскочил на ноги, разбил стекло и выбросился в окно, крикнув напоследок:

— Etsi homines falles deum tamen fallere non poteris.[21]

Бадани с Афдерой выглянули наружу и увидели, что тело его лежит на земле в луже крови.

— Теперь тут нужен не мой брат, а могильщик, — изрек торговец.

— Пожалуй, да.

— Поезжайте к себе в отель, а я вызову полицию. Ни о чем не беспокойтесь. Я знаю, что надо делать в таких случаях.

— Но я не могу оставить вас одного.

— Вы спасли мне жизнь. Не будь вас, этот тип зарезал бы меня. Моя жена, дети и родственники бесконечно вам обязаны. Теперь я хочу кое-что сделать для вас. Возвращайтесь в отель и сразу же звоните, если вам что-то понадобится. Я перед вами в неоплатном долгу.

— А вы что будете делать?

— Не волнуйтесь. У меня, как у всякого копта, много родственников здесь, в Каире. Кто-нибудь из двоюродных братьев приютит меня. Уезжайте, пока не явилась полиция. Позвоните мне из Европы и скажите, удалось ли встретиться с Колаяни.

Афдера подхватила дневник, на прощание чмокнула Бадани в щеку и направилась к выходу. Торговец подмигнул ей.

Ватикан

— Ваше преосвященство, мне надо срочно поговорить с вами.

— В чем дело? — осведомился кардинал, взглянув на часы. Рядом с ними на столе стоял белый телефон. Льенар мог снять трубку и напрямую связаться с Папой.

— Звонил наш брат, отец Рейес…

Льенар перебил своего секретаря и велел ему немедленно приехать.

— Скоро буду, ваше преосвященство, — пробормотал тот.

Через час запыхавшийся Мэхони предстал перед Льенаром. Кардинал был в пижаме, поверх которой накинул красный шелковый халат. На левой стороне его был вышит крылатый дракон — эмблема рода Льенаров.

— Почему в этой части дворца всегда так холодно? — пожаловался кардинал и поднял воротник халата. — Итак, монсеньор Мэхони, что у вас за срочное дело?

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio.

— Звонил отец Рейес из Египта. У нас потери.

— Кто?

— Отец Лауретта. Ему поручили расправиться с торговцем древностями, через руки которого прошла книга Иуды.

— Как стало известно, что отец Лауретта мертв?

— Отец Рейес видел, как он выбросился из окна шестого этажа.

— А почему Рейеса не было рядом? Я ведь прямо приказал самым опытным братьям опекать новичков, пока те не смогут действовать одни. В чем был допущен просчет? Я хочу знать это как можно скорее, — произнес Льенар с суровым лицом, потом закурил сигарету и принялся созерцать площадь Святого Петра, окутанную вечерними сумерками.

— Насколько я понимаю, задание было простым. Отец Рейес отправил отца Лауретту, чтобы тот сам расправился с этим коптом. Похоже, в последний момент вмешалась эта девица, Афдера Брукс. Отец Рейес думает…

Кардинал жестом прервал объяснения Мэхони:

— А девочка-то оказалась хитрее, чем мы полагали. Но оставим ее. Разрешите напомнить вам, мой верный Мэхони, что члены братства не должны думать. Они обязаны лишь исполнять приказы, отданные во имя Его Святейшества и истинной веры. Я и только я вестник Господа, а вы его карающая десница здесь, на земле. Отцу Рейесу следовало не думать что-то там себе, а беречь отца Лауретту. Roma locuta, causa finita.[22]

Секретарь в знак почтения опустил глаза.

— Каковы будут приказания, ваше преосвященство?

— Отцу Рейесу приказываю возвращаться в Венецию и ждать новых распоряжений в Казино дельи Спирита. Пусть молится и беседует с Господом. Настало время позвать отца Альварадо. Он один займется теми людьми, с которыми встречалась Афдера Брукс. Отец Понтий и отец Корнелиус отправятся вслед за ней в Берн.

— А что делать с этим коптом?

— Надо выждать. Запасемся терпением, пока не представится новая возможность. De duobus malis minus est semper eligendum.[23] Проследите, монсеньор Мэхони, чтобы больше не было подобных просчетов. Господь умеет не только награждать, но и карать. Не забывайте об этом.

— Ни в коем случае, ваше преосвященство, — заверил секретарь, не поднимая взгляда.

— Теперь можете идти. — Кардинал закурил гаванскую сигару и стал внимательно наблюдать за одиноким дворником, подметавшим площадь.

«Я похож на этого дворника. Моя миссия состоит в том, чтобы очистить от скверны истинную веру. Как и этот простой человек там, внизу, я убираю грязь, скрывающую истинное послание Господа», — подумал он и выпустил густой клуб дыма.

VII

Берн

— Господин директор, вас просят к телефону, — объявила секретарша фонда.

— Кто это? — поинтересовался Агилар.

— Не знаю, но звонят из Ватикана.

Директор фонда Хельсинга взял трубку стоявшего у него на столе телефона.

— Кардинал Льенар?

— Нет. Это монсеньор Мэхони, секретарь его преосвященства.

— Чего желает Ватикан?

— У меня есть приказ кардинала Льенара.

— Кто сказал, что я обязан исполнять приказы кардинала Римской церкви?

— Вы же верующий человек, преклоняющийся перед Господом. Разве вы не боитесь гнева кардинала?

— Так чего же он от меня хочет?

— Его преосвященство желает, чтобы вы передали Афдере Брукс предложение купить у нее книгу Иуды. Но она не должна знать, от кого оно исходит.

— Если она спросит?..

— Скажите, что некий состоятельный коллекционер страстно хочет заполучить эту книгу. Даже лучше так: некий миллионер хочет преподнести ее в дар одному американскому университету. Но о Ватикане ни в коем случае не упоминайте.

— Вдруг она не согласится, что тогда?

— Согласится, будьте уверены. От таких предложений не отказываются.

— Когда я должен поговорить с ней?

— Она собирается прибыть к вам в ближайшие несколько дней. Воспользуйтесь этой возможностью.

— Какую сумму назвать?

— Десять миллионов долларов. Пять будут перечислены на ее счет сразу же после согласия. Остальные пять — когда книга окажется у нас.

— Но откуда вы знаете, что Афдера Брукс согласится? Насколько я понял, в деньгах она не нуждается. Эта девушка богата и может отказаться продать книгу.

— Ей не нужна сама книга. Она лишь хочет знать, что там написано, а это не опасно для Ватикана. Обязательно сделайте предложение, когда увидите ее. Всего хорошего, господин Агилар.

— Всего хорошего, монсеньор. Передавайте поклон кардиналу.

— Непременно.

Путешествие в Египет вымотало Афдеру, зато ей удалось кое-что прояснить. Теперь она хотела получить от фонда Хельсинга ответы на интересовавшие ее вопросы. Афдера не знала, чего ей хотелось больше — выведать тайны книги или увидеть Макса.

Она взяла дневник бабушки и выписала на полях мелким, но размашистым почерком три имени:

Чарльз Эоланд,

Леонардо Колаяни,

Василис Каламатиано.

Это были три новых звена в цепочке тайн, обвивавшей книгу Иуды. Афдера собиралась добраться до каждого из них, чего бы ей это ни стоило. Да, Бадани дал ей совет держаться подальше от Каламатиано, но встретиться с Греком было необходимо.

Самолет приземлился в бернском аэропорту. Дверь открылась, и в лицо Афдере хлынула струя прохладного воздуха, такого приятного после удушающей египетской жары. Она медленно зашагала к зданию аэровокзала, села в такси и отправилась в «Бельвю палас».

Город нравился ей. Здесь она чувствовала себя в безопасности.

Из номера Афдера позвонила в фонд и попросила соединить ее с Сабиной Хуберт, но в ответ услышала, что с ней хочет поговорить господин Агилар.

— Госпожа Брукс, как я рад, что вы снова в Берне! — приветствовал ее директор фонда. — Мы рассчитывали, что вы приедете раньше.

— Я тоже, но дела задержали меня в Египте.

— Как сообщила мне госпожа Хуберт, вы собираетесь посетить фонд, чтобы встретиться с группой наших сотрудников, занятых реставрацией и переводом Евангелия.

— Да. Есть какие-то проблемы в связи с этим?

— Нет никаких проблем. Я с радостью предоставлю вам машину, которая отвезет вас в лабораторию. Там вы сможете увидеть все собственными глазами. В конце концов, вы ведь наш клиент и платите деньги.

— Именно так. Я ваш клиент и плачу деньги.

— Мы встретимся с вами в специальной комнате для переговоров, а потом я с удовольствием пригласил бы вас на ужин. У меня есть одно предложение, которое обязательно вас заинтересует, — объявил Агилар.

При этом он достал из вазы ментоловую карамельку «Эдельвейс», умело развернул зубами обертку и положил конфету в рот.

— Хорошо. Завтра в девять утра я буду у входа в «Бельвю палас». Вечером мы поужинаем.

— Отлично. Я скажу своей секретарше, чтобы заказала столик в «Делла Каза». Там лучшее в городе бернерплатте.[24] Оно должно вам понравиться. Теперь соединяю вас с госпожой Хуберт. Простите за неожиданное вмешательство.

В трубке раздался спокойный голос Сабины:

— Как дела, дорогая?

— Все в порядке. Очень хочется увидеть тебя и узнать, как дела с книгой.

— Ты будешь потрясена. Вся наша команда тоже хочет тебя видеть. Мы работаем день и ночь.

— С удовольствием познакомлюсь со всеми. Да, у меня к тебе один вопрос.

— Спрашивай.

— Ты не знаешь, где сейчас Максимилиан Кронауэр?

— Не видела его уже несколько недель. Хотя он часто работает в другом здании, в Гуртене, а я — на Фрайбургштрассе, так что мы, естественно, не встречаемся. Но ты можешь спросить у господина Агилара.

— Нет, пожалуй, не буду. Спасибо, Сабина. Завтра увидимся.

— Позавтракай как следует. У тебя будет напряженный день, можешь мне поверить.

На следующее утро, ровно в девять, черный «мерседес» ждал Афдеру у отеля. Машина проехала через западную часть города, по узким улочкам, минуя рощицы и парки, затем понеслась по Фрайбургштрассе, мимо складов со стройматериалами, автомобильными запчастями и садовой мебелью. На пересечении с Меридвег «мерседес» свернул направо и вскоре оказался у совершенно невинного по своему виду ангара. В международных аэропортах такие ангары используются для размещения больших самолетов. Рядом с ним находился пропускной пункт.

Из бронированной будки вышли двое вооруженных охранников. Один из них держал в руках какую-то папку.

— Это госпожа Афдера Брукс. У нее назначена встреча с Сабиной Хуберт, — сказал водитель.

— Проезжайте, — произнес охранник после того, как изучил содержимое своей папки. — Повернете направо, в конце будет парковка. Госпожа Брукс должна зарегистрироваться в главном здании. Там ее будут ждать и проводят к месту встречи.

Афдеру впечатлили строгие меры безопасности: камеры наблюдения, сигнализация, колючая проволока по границам участка, вооруженная охрана. После регистрации девушка, сидевшая с другой стороны стойки, встала и пригласила гостью следовать за ней.

Внутри лаборатории царила такая чистота, что помещение больше напоминало больницу. Никто из непосвященных, глядя снаружи, не догадался бы, что в этом здании хранятся и реставрируются ценнейшие произведения искусства. Служащая фонда открыла дверь красного дерева, которая, по мнению Афдеры, совсем не вязалась с этой обстановкой, и пропустила ее в зал для совещаний. Вокруг стола с полированной крышкой стояли комфортабельные кресла фирмы «Честертон», обитые красной кожей.

Сабина поспешила навстречу Афдере и обняла ее.

— Как прошло время в Египте?

— Довольно насыщенно.

К ним подошли четыре человека.

— Давай я представлю тебя нашей команде. Вернер, специалист по папирусам; Берт, историк раннего христианства; Эфраим, знаток коптского и арамейского; Джон, виртуоз радиоуглеродного анализа.

Каждый пожал Афдере руку, и все уселись за стол.

— Итак, мы собрались здесь, чтобы дать тебе самую полную информацию относительно твоей книги, или, лучше сказать, книги Иуды, — начала Сабина. — Сначала я изложу общие сведения, а потом ты сможешь задавать какие угодно вопросы. Пойдет?

— Чудесно. Продолжай.

— Книга написана на папирусе. Как ты знаешь, он прочнее любой бумаги, которая производится сегодня. Для его изготовления использовалась сердцевина одноименного растения, которую разрезали на полоски. Их раскладывали на твердой поверхности, сверху клали еще один ряд полосок такой же длины, только поперек. Потом все это прессовали, сушили и выглаживали. Так получались листы, из которых составляли книги. В нашем случае кодекс состоит из тридцати двух листов, или из шестидесяти четырех страниц. Возможно, на некоторых из них были изображены карты, но повреждения там слишком велики. Книга написана на коптском языке. Вначале некоторые страницы нельзя было разобрать из-за лакун, но после вставки отсоединившихся фрагментов нам удалось реконструировать текст. Кожаная обложка потерта и сильно выцвела, но ее можно восстановить. Содержание близко к библейским сюжетам. Это религиозные сочинения. Под одной обложкой объединены четыре разных документа. Это Послание Петра к Филиппу, первый Апокалипсис Иакова, так называемый аллоген, доселе неизвестный науке, но упомянутый Иринеем Лионским, и Евангелие от Иуды.

Сабина замолкла и отпила воды из стакана. Афдера записывала ее слова в блокнот с эмблемой фонда Хельсинга.

— Для соединения разрозненных фрагментов мы рассматривали через микроскоп коптские слова, не зная языка, и старались подобрать текст, подходящий по начертанию. Потом Эфраим анализировал смысл написанного и подбирал куски так, чтобы получить законченные фразы. Нам удалось восстановить две трети книги. С остальным будет сложнее.

Сабина достала из коричневой пайки два листа стекла, между которыми была зажата восстановленная страница Евангелия. Текст на ней оказался ровным, без пропусков.

— Не делай такое счастливое лицо, — предупредила Афдеру реставраторша. — На других страницах есть лакуны, иногда большие, в несколько строк.

— А как узнать, о чем говорилось в утраченных частях текста?

— Это очень сложно. По нашему мнению, не хватает четырех-пяти страниц из Послания Петра и из Апокалипсиса. Они идут перед Евангелием от Иуды. Мы заполнили семь вот таких папок фрагментами кодекса. Некоторые из них совсем маленькие, с почтовую марку. Кроме того, в Евангелии, видимо, было еще пять больших разделов. Мы пришли к выводу, что вся книга написана одной рукой.

— Можно ли утверждать, что это именно Евангелие от Иуды?

Пятеро экспертов принялись хором уверять Афдеру в том, что так оно и есть.

— А откуда известно, что речь идет об Иуде Искариоте, а не, скажем, об Иуде Фаддее? — не сдавалась она.

На столе были разложены фотографии переведенных страниц. Эфраим Шемель взял одну из них и показал на какую-то строчку.

— Вот здесь написано «Иуда Иш-Кериот». Иуда — имя, типичное для Иудеи. «Иш» — по-еврейски «человек». Крупнейшие специалисты, включая нашего Берта, сходятся на том, что «Искариот» — не прозвище. Эти слова означают «человек из Кериота».

Берт Херман перебил его:

— Кериот — селение в горах Иудеи, возле Мертвого моря, недалеко от города Арад. Некоторые считают Иуду его уроженцем. По другой версии, термин «Искариот» происходит не от географического названия, а от иудейской секты сикариев, или зилотов, боровшейся против римского господства. Они подняли восстание и захватили крепость Массаду.

— Еще кто-нибудь из апостолов входил в эту секту?

— Вероятно, Симон Хананеянин. В апокрифическом эфиопском Евангелии «Свидетельство Господа нашего Иисуса Христа в Галилее» Иуда назван зилотом и, что любопытно, сыном Симона Хананеянина, или Кананита. Таким образом, «Искариот» происходит скорее от «иши-кариот» — «сикарий», а оно, в свою очередь, от «сика» — «загнутый кинжал».

— Вдруг это очень умелая фальсификация?

— Невозможно, — вмешался Джон Фесснер. — Радиоуглеродный анализ нельзя обмануть.

Херман продолжил:

— Кроме того, госпожа Брукс, много ли в мире людей, способных на такую подделку? Сколько их — десять, пятнадцать, двадцать? Пятеро уже отпадают — они перед вами.

— А если подделка древняя?

— Это перевод на коптский более старого документа, написанного по-гречески или по-арамейски. Возможно, мы имеем дело с единственным существующим переводом, сделанным непосредственно с оригинала, — принялся объяснять Эфраим. — Большая часть гностических документов относится ко второму и третьему векам. Их подлинность устанавливается с помощью эпиграфики — дисциплины, изучающей особенности написания текстов. Я изучил книгу и пришел к выводу, что в ней применен древний тип коптского письма, имеющий свои характерные особенности.

— Почему книга написана не на арамейском?

— Во времена, когда жил Иуда, арамейский играл роль языка международного общения в Восточном Средиземноморье. Считается, что Иисус проповедовал и разговаривал с апостолами на арамейском. Но к моменту создания первых христианских сочинений его вытеснил греческий. Коптский же, как и другие древние языки, продолжал использоваться — по крайней мере, в пределах Египта.

— Можно ли установить, когда была написана книга?

— Мы отослали в Оттаву пробы страниц и кожаного переплета. Через несколько дней я смогу сообщить вам максимально точную датировку, — сказал Фесснер.

— А что, если автор не основывался ни на какой научной или религиозной доктрине?

— Пока этого утверждать нельзя, — снова взял слово Херман. — Но когда перевод будет законен, мы сможем извлечь из текста больше, чем сейчас. К примеру, там много раз встречается одно и то же имя. Носитель его, видимо, обладал известным общественным положением или же был знаком с Иудой.

— Что за имя?

— Элиазар. Когда Эфраим завершит перевод, станет ясно, какова роль этого человека. Пока мы знаем только то, что он неоднократно упоминается в тексте. Может быть, Элиазар сам его написал или же автор основывался на его сочинении. Пока ничего определенного сказать невозможно.

— Было ли Евангелие от Иуды создано раньше четырех новозаветных сочинений?

— Текст его полностью соответствует выдержкам, которые приводит в своем трактате Ириней Лионский. Можно утверждать, что книга создавалась после Евангелия от Иоанна, самого позднего по времени. Оно датируется периодом между девяностым и сто десятым годами. Ириней упоминал Евангелие от Иуды в числе еретических сочинений.

— Кто такой этот Ириней?

— Можно считать его одним из отцов-основателей католической церкви в том виде, в каком мы ее знаем. Он был епископом Лиона и около сто восьмидесятого года выступил с резким осуждением Евангелия от Иуды. Вот что писал Ириней: «В названном Евангелии говорилось о том, как относились друг к другу Иисус и Иуда, а также о том, что на самом деле Иуда не предавал Иисуса. Это, скорее всего, сделал кто-то другой, желавший стать первым среди апостолов. Лишь Иуда знал истину, и Иисус избрал его, чтобы донести свою проповедь до христианского мира». Для иерархов тогдашней церкви такое объяснение было неприемлемо, и они решили бороться с этим свидетельством всеми способами — скрывать его, искажать, уничтожать, чтобы оно никогда не выплыло наружу.

— То есть Иринею это Евангелие уже было знакомо?

— Да. Он родился в Смирне и жил между сто вторым и двести вторым годами. Во втором веке происходило формирование христианской доктрины. Ириней был тем, кого сейчас называют интеллектуалом. После смерти его причислили к лику святых. Вы католичка, госпожа Брукс?

— Да, но не слишком-то истовая.

— Так вот, многие католики приходят в изумление от того факта, что в первые века существования христианства не было канонического текста Библии. Понадобилось триста лет, чтобы по неписаному соглашению установился состав Нового Завета.

— Сколько же Евангелий ходило тогда между верующими?

— Бесчисленное множество. Четыре канонических — от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, кроме того — от Фомы, Варфоломея, Петра, Евангелие истины, армянское Евангелие детства, тайное Евангелие от Марка, затем от египтян, евреев… даже от Марии. Всего их было около тридцати, и в каждом утверждалось, что именно здесь переданы подлинные слова Иисуса.

— А они совпадали в том, что касается жизни Иисуса или роли Иуды?

Херман коротко рассмеялся:

— Госпожа Брукс, после смерти Христа его последователи объединились в десятки мелких групп — карпократиане, маркиониты, эбиониты и еще всякие «иты». Все они почитали Спасителя, но по-разному. Ириней видел свою задачу в том, чтобы выработать единое христианское учение и распространить его не только в Галлии, где он был епископом, но и во всем мире. На основе его сочинений была разработана церковная доктрина, принятая на Никейском соборе триста двадцать пятого года. Ириней создал громадный семидесятитомный труд, названный им «Против ересей», куда было включено и Евангелие от Иуды. Афанасий Александрийский подтвердил истинность написанного Иринеем. «Вот источник спасения: пусть жаждущие прильнут к нему и напьются живых слов. Только через них можно прийти к подлинному благочестию», — писал он.

— А кто такой этот Элиазар, упоминаемый в Евангелии?

— Не знаю. Из текста явствует, что он последователь Иуды Искариота. Но самое любопытное в том, что он, как мне кажется, не принадлежал ни к какой христианской секте, вообще не был христианином. Может быть, все прояснится, когда Эфраим переведет большую часть текста.

— Как же Евангелие удалось спасти от уничтожения? Ведь против него выступили Отцы Церкви!..

— Текст написан на саидском диалекте коптского языка, — вступил в разговор Эфраим. — Его особенности заставляют думать, что книга создавалась в Среднем Египте или в дельте Нила, возможно в районе Дамиетты или Александрии. Специалисты считают, что коптские трактаты той эпохи были переведены с греческого, но вот это сочинение, судя по уже понятному отрывку, вполне может быть переводом с арамейского. Ясно лишь, что книга, осужденная Иринеем и Афанасием, — это копия с копии, а не оригинал. Можно осудить Евангелие, но не уничтожить его.

— Почему вы думаете, что кому-то хотелось бы уничтожить книгу?

— Вы говорите о прошлом или о настоящем? — спросил Херман, глядя в глаза Афдере.

— О настоящем.

— Возможно, потому, что на нее ополчились сначала Ириней, а вслед за ним — Афанасий. Разрешите кое-что пояснить, госпожа Брукс. Тогдашние еретики считали Иуду избранным, а значит, единственным апостолом, который обладал гносисом, то есть знанием о Боге. Это позволило ему совершить «таинство» предательства со всеми благотворными для христианства последствиями. Ириней говорил о легковерии еретиков, введенных в заблуждение лживыми словами Евангелия от Иуды. Но он изначально исходил из убеждения в том, что Иуда был воплощением зла, как это принято считать и в наши дни. Этот текст, принадлежащий Иуде либо загадочному Элиазару, способен полностью разрушить версию одиннадцати апостолов. Мол, Иуда был честолюбцем и предателем, продавшим учителя за горстку монет и повесившимся из-за этого на дереве. Может оказаться, что Иуда не предавал Иисуса, а выдал учителя по его же собственному повелению. Раз Иисус избрал этого человека для выполнения такой задачи, получается, что и первым среди апостолов должен был стать Иуда, а вовсе не Петр. Многим в Ватикане не понравится такое открытие. Вам не кажется?

— Пожалуй.

— Древние греки знали, о чем говорили, утверждая, что человеческая судьба прядется особыми богинями, мойрами. — Сабина положила руку на плечо Афдеры. — Волокна пряжи сплетаются наудачу, людские пути пересекаются самым неожиданным образом, и никто не в состоянии этого предвидеть. Может быть, твоя судьба состоит в том, чтобы не знать, о чем говорится в этой книге.

— Может быть, Сабина. Но моя бабушка перед смертью сделала все, чтобы я проследила путь Иуды. Она постаралась вплести в пряжу несколько своих волокон, желая изменить мою судьбу.

— Ты как будто не очень довольна этим.

— Нет, ни в коем случае. Хотя, знаешь, я действительно жалуюсь. Ведь бабушка решила за меня, что именно я должна прочесть эту книгу и понять, в чем состоит послание Иуды.

— А что, если это твоя миссия по отношению к Иуде? Ты можешь войти в историю как человек, изменивший взгляды миллионов людей на поступок Иуды. Кто знает? — улыбнулась ей Сабина.

— Возможно, ты права. Но когда мы узнаем в точности, что сказано в книге? Мне хочется ознакомиться с ней как можно скорее или хотя бы выйти на след этого Элиазара.

— Дай нам еще пару недель. В таком деле, как оправдание Иуды, надо быть очень осторожным. Сперва нужно выяснить, о ком упоминается в книге, кто ее автор, какой текст он переписал или взял за основу. После этого о твоем загадочном Элиазаре станет известно чуть больше.

После дружеского завтрака, в котором участвовали пятеро ученых и руководство фонда, Афдера посетила лаборатории, где шла реставрация книги. На стеллажах и столах стояли сканеры, мощные микроскопы, банки с химикатами.

Солнце уже садилось. Афдера взглянула на часы, попрощалась с Сабиной и ее командой и села в машину, чтобы ехать на ужин с Агиларом.

«Что-то он предложит?» — думала она.

«Делла Каза», один из лучших ресторанов Берна, известный с 1892 года, помещался на Шауплатцгассе, в старой части города. Афдера вошла в зал и сразу же увидела Агилара. Рядом с ним стоял какой-то человек, по всей видимости шеф-повар. На кармане смокинга было вышито его имя — Микеле Руголо. Именно он сделал ресторан местом притяжения всех любителей изысканной кухни, посещавших город.

— Прошу вас, идемте за мной, — пригласил девушку Руголо. — Сначала аперитив, а затем вы попробуете наш знаменитый бернерплатте из двенадцати сортов мяса и колбасы, с гарниром из картофеля и квашеной капусты. Надеюсь, с аппетитом у вас все в порядке.

Когда шеф-повар отошел, Агилар обратился к Афдере:

— Позвольте сказать вам, госпожа Брукс, что вы неотразимы.

— Спасибо, но я полагаю, что у нас деловая встреча, а не свидание.

— До чего же вы, американки, не любите, когда восхищаются вашей красотой! — воскликнул Агилар, стремясь разрядить возникшее напряжение.

— Признаюсь вам, что я лишь наполовину американка, а в остальном — итальянка или, лучше сказать, венецианка, и поэтому действительно мало расположена выслушивать комплименты. Моя бабушка говорила, что комплименты от мужчины латинской расы — слова, брошенные на ветер.

— А я наполовину венесуэлец, наполовину швейцарец, лучше сказать, женевец. Швейцарское начало во мне преобладает.

— Touche!

Ренар Агилар был довольно таинственным персонажем. Сплетники говорили, что в начале семидесятых он был причастен к торговле предметами искусства сомнительного происхождения. Возглавляя одну известную американскую галерею, он купил великолепный бюст фараона, а затем продал его за миллион двести тысяч долларов. Бюст нелегально вывезли из Египта. Тамошние власти обнаружили это и обратились к госдепартаменту с требованием возвратить его. ФБР в связи с этим собрало многочисленные доказательства того, что Агилар участвовал в незаконной торговле древностями. Их находили в Египте и на Ближнем Востоке, но оседали они в американских музеях и частных собраниях.

Агилара приговорили к году тюрьмы, однако некая весьма влиятельная персона добилась замены заключения на принудительные работы. Свой срок Агилар отбыл, читая лекции по искусству в колледжах и домах престарелых. Многим казалось, что карьера экс-галерейщика на этом окончена, как вдруг он неожиданно всплыл в Берне, на этот раз — в качестве директора могущественного фонда Хельсинга. Теперь этот человек в безупречно сшитом костюме, с маникюром и золотым «Ролексом» на запястье, сидел перед Афдерой и готовился сделать ей предложение, от которого мало кто отказывается.

Когда подали кофе и ликеры, Агилар положил в рот ментоловую карамельку и заговорил о делах.

— Я бросаю курить, и эти восхитительные карамельки помогают мне обойтись без сигареты, — объяснил он, бросая бумажку от конфеты на свою тарелку. — Теперь, дорогая госпожа Брукс, перейдем к предложению, ради которого я и пригласил вас на ужин.

— Что за предложение?

— Один очень известный и состоятельный американский коллекционер, сделавший многомиллионные пожертвования нашему фонду, предлагает вам за книгу Иуды восемь миллионов долларов.

— Черт побери, кто же этот богатый благотворитель? — тихо присвистнула Афдера.

— Извините, но не могу его назвать. Он просил держать его имя в строжайшем секрете. Дело в том, что покупатель…

— Потенциальный покупатель, — перебила его девушка.

— Потенциальный покупатель никак не будет в дальнейшем связан с книгой. Он хочет передать ее крупному американскому университету, но пока еще не решил, какому именно.

— Если бы я хотела продать книгу, то выдвинула бы свои условия.

— Разумеется, я вас понимаю. Каковы будут эти условия? Может быть, у нас получится все устроить.

— Сомневаюсь, так как удовлетворить нужно только одну сторону, а именно — меня, обладательницу книги.

— Возможно, сумма кажется вам недостаточной?

— Дело не в деньгах. Я не нуждаюсь в них, и моя сестра тоже. Книга наполовину принадлежит ей, так что решение зависит и от нее.

— Так каковы же условия?

— Первое. Книга должна поступить в какой-либо фонд, университет или библиотеку, чтобы ученые со всего мира свободно могли ее исследовать. Второе. Манускрипт каждый год должен выставляться в различных странах на определенное время. Третье. Я и моя сестра имеем право получать необходимые нам сведения о книге когда угодно и где угодно. Четвертое. Вся сумма должна единовременно поступить на счет в швейцарском банке. Пятое. Передача книги совершится только после завершения работ по ее реставрации и переводу. Шестое. Покупатель за свой счет сделает копии всех страниц книги и передаст их фонду Хельсинга. Если ваш таинственный миллионер примет эти шесть условий, то мы с сестрой согласимся продать книгу. В этом случае мой адвокат Сэмпсон Хэмилтон займется деталями контракта.

— Вижу, вы хорошо подготовились к нашей беседе.

— Да, я была готова. Теперь, если не возражаете, я отправлюсь к себе в отель. Уже поздно.

Когда Агилар открывал дверцу «мерседеса», девушка повернулась к нему и сказала:

— Жду вашего ответа. Получив его, я смогу обсудить это дело с сестрой. Если ваш коллекционер не согласен на мои шесть условий, то не стоит начинать с ней разговор.

Водитель завел мотор, но Афдера жестом велела ему не трогаться с места. Она высунула голову из окна и спросила:

— Кстати, господин Агилар, вы не знаете, Максимилиан Кронауэр сейчас в Берне?

— Нет, мы его давно уже не видели, — ответил директор фонда и положил в рот очередную карамельку. — Через две-три недели он должен приехать в Берн на какую-то конференцию или презентацию своего проекта.

— Большое спасибо. Буду ждать вашего ответа.

На следующий день Афдера собиралась вернуться в Венецию и в компании сестры отдохнуть от утомительной поездки в Египет. На ее лице все еще оставались следы от ударов, нанесенных арабами в Магаге.

Девушка собиралась позвонить из дома Абдель Габриелю Сайеду, чтобы уточнить кое-что насчет книги, и Резеку Бадани. Она хотела узнать у него, удалось ли полиции установить личность незнакомца, выбросившегося в окно. Афдера нащупала в своем кармане странный матерчатый восьмиугольник. Что бы это могло значить?

Стоило рассветному солнцу заглянуть в номер Афдеры, как ее разбудил телефонный звонок.

Она не сразу поняла, что происходит, но все-таки протянула руку к назойливому аппарату и сонно сказала:

— Да.

— Привет, сокровище.

— Макс! Это ты?! — Афдера подскочила в постели.

— Ага. Как ты там?

— Я очень тобой недовольна. Ты пропал, и я ничего не слышала о тебе после отъезда из Венеции, — произнесла девушка невинным тоном, каким в детстве, нашалив, отвечала рассерженным родителям. Она не без выгоды для себя переходила на этот наивный детский голосок, когда было нужно. — Откуда ты звонишь? Где ты?

— Я недалеко.

— В Италии?

— Не совсем.

— Так где же? — начала кипятиться Афдера.

— В нескольких метрах от тебя. Стою в холле отеля.

— Тогда не двигайся, ни с кем не разговаривай, не дыши. Я спускаюсь.

— Не забудь одеться перед этим. Тут много светской публики, которая возмутится при виде обнаженной женщины.

— Не волнуйся. Уж халат-то я накину.

Через две минуты Афдера мчалась вниз по лестнице, устланной коврами.

— Гюнтер, ты видел мужчину, который только что звонил мне в номер?

— Господин Кронауэр ждет вас в баре.

Афдера быстро пересекла холл, но у дверей бара замедлила шаг, чтобы Макс не подумал, будто она сгорала от желания его видеть. Тот сидел за дальним столиком, спиной к двери, и читал «Геральд трибюн». Девушка неслышно подошла сзади и закрыла ему глаза руками.

— Кто я?

— Одеколон «Гермес» с мандариновым запахом выбирает только одна страшно некрасивая девушка, которую зовут Афдера, — засмеялся Макс.

— Я по-прежнему очень недовольна тобой.

— Что я могу сделать?

— Угостить меня завтраком. Провести со мной день. Провести со мной ночь.

— Начнем с завтрака.

Афдера без умолку говорила несколько часов. Она рассказала Максу о своем путешествии в Александрию, Магагу и Каир, о нападении насильников, об убийстве Лилианы Рэмсон, о странном восьмиугольнике, найденном в кармане убийцы, о встрече с сотрудниками фонда в Берне, об ужине с Агиларом и о том предложении, которое он ей сделал.

— Ух… я бы на твоем месте продал. Восемь миллионов — огромные деньги. Можно отдыхать всю жизнь.

— Я и так могу отдыхать всю жизнь на деньги, скопленные родителями. Мне не нужны миллионы Агилара.

— Тогда оставь книгу себе.

— Это не вопрос денег. Я поставила Агилару несколько условий, на которых готова продать Евангелие. Если книга останется у меня, то ее смогут изучать лишь немногие. Если согласиться на предложение миллионера, то исследователи смогут приезжать в Соединенные Штаты и работать с ней.

— А ты знаешь человека, который хочет ее купить?

— Нет. Мне было сказано, что он желает сохранить свое имя в тайне. Пусть Агилар занимается сделкой. Когда в моем распоряжении окажется перевод всего текста, я решу, стоит продавать книгу или нет. Теперь скажи, где ты был все это время.

— Я навестил своего дядю в Италии, затем поехал в Лондон, где выступил в Британском музее, оттуда отправился в Германию, чтобы посмотреть на арамейскую рукопись, которую Берлинский университет предлагает мне перевести, а из Германии — в Берн, где очень хотел встретить одну замечательную девушку по имени Афдера.

Та посмотрела на часы.

— Ой, у меня совсем нет времени. Надо собираться, скоро самолет. Хочешь подняться в номер и помочь мне?

— Большое тебе спасибо, но мне надо сделать несколько звонков. После этого, если хочешь, я зайду к тебе и провожу в аэропорт.

— Ладно, в другой раз. Не надо меня провожать. Я большая девочка, доеду сама. Не хочу тебя беспокоить.

— Никакого беспокойства. Мне нравится быть с тобой.

— Не очень похоже. Как только я собираюсь сделать еще один шаг, пойти чуть дальше, то сразу чувствую, что ты весь настороже и уходишь от этого под любым предлогом.

— В свое время ты поймешь, почему я так себя веду. Но пока лучше пусть все остается так, как есть.

— Ты женат?

— В каком-то смысле да, но это не то, что ты имеешь в виду. Другой женщины у меня нет. Это все, что могу сейчас сказать. — Он обнял стройную талию Афдеры.

— Мне надо идти, — заявила она, стремясь покончить с тягостным молчанием, которое воцарилось между ними.

Перед расставанием Афдера встала на цыпочки и легонько, почти по-дружески, поцеловала Макса в губы. С одной стороны, ей было бы приятно видеть Макса у себя в номере, с другой — зачем торопить события? «Всему свое время», — часто повторяла ее бабушка. Девушка не могла сказать, когда они снова увидятся, и это тревожило ее.

Через несколько часов она уже летела в Венецию, в свой любимый город, чтобы найти надежное убежище в стенах родного дома и встретиться с сестрой. Ей надо было многое рассказать Ассали.

Ватикан

— Государственный секретариат. Слушаю вас.

— Я хотел бы поговорить с монсеньором Мэхони, секретарем кардинала Льенара.

Через несколько минут, показавшихся директору фонда вечностью, ему наконец ответили:

— Говорит монсеньор Мэхони. Слушаю вас, господин Агилар.

— Я попросил соединить меня с вами, хотя, вообще-то, мне нужно поговорить с его преосвященством.

— Его преосвященство велел мне лично заняться этим вопросом, так что у вас, господин Агилар, есть лишь один выход — говорить со мной и только со мной. Я знаю о вашей неприязни ко мне, и это чувство взаимно. Не выношу таких людей, как вы, способных за деньги продать Господа. То, что вы делаете, по-моему, является гнусной ересью. Однако прежде всего я обязан повиноваться приказам, пусть даже мне придется сопровождать вас в глубины ада.

— Но…

— Не перебивайте, я не закончил, — сухо отрезал епископ. — Хочу сразу уточнить две вещи. Во-первых, если вы или господин Делмер By намерены одурачить меня, его преосвященство, Его Святейшество или Святой престол, то мы будем вынуждены принять меры. Верьте мне, рука Господня наносит удар медленно, но с сокрушительной силой. Во-вторых, если выяснится, что вы присвоили себе часть денег, переведенных Делмером By на некий банковский счет, то я буду добиваться от вас объяснений при личной встрече и уж точно не появлюсь с распятием в руках.

— Я не могу отвечать за By, монсеньор, и не способен обманывать вас или понтифика. Я католик и верный слуга его преосвященства кардинала Льенара. Мне даже мысли такой не может прийти в голову. Я знаю, что у Господа длинные руки, но у его преосвященства они еще длиннее.

— Прекрасно. Теперь, когда мы расставили все по местам, я хочу знать все подробности переговоров с госпожой Брукс, чтобы сегодня же проинформировать кардинала Льенара о том, как движется дело.

— Вчера вечером я сообщил ей о вашем предложении — десять миллионов долларов. Она выдвинула ряд условий, которые надо целиком принять или отвергнуть.

— Каковы эти условия?

Агилар по пунктам перечислил все шесть требований Афдеры.

— Это все? — уточнил Мэхони.

— Все.

— Я сообщу эти условия его преосвященству и сегодня же перезвоню вам. Не делайте ничего до моего звонка! Вам понятно?

— Предельно понятно, монсеньор.

— Всего хорошего, господин Агилар.

— Всего хорошего, монсеньор.

Агилар убедился в том, что его собеседник повесил трубку, и прошипел:

— Вот ведь сукин сын! Ничего, я обязательно отплачу вам, монсеньор. Недолго осталось ждать.

Что же касается Мэхони, то он сразу же позвонил сестре Эрнестине и попросил позвать к телефону кардинала.

— Он очень занят — правит черновик пастырского послания, которое Святой Отец должен утвердить не позже чем через неделю. Дальше у него по плану идет подготовка встречи Его Святейшества с канадским премьер-министром. Не уверена в том, что он сможет принять вас сегодня.

— Скажите ему, что это по бернскому делу. Он поймет.

— Хорошо, монсеньор, сейчас.

Через полчаса тишину в кабинете Мэхони разорвал звонок.

— Это сестра Эрнестина. Его преосвященство велел вам быть в его кабинете через пятнадцать минут и доложить о бернском деле.

— Спасибо, сестра Эрнестина.

Мэхони быстро подвел в уме итоги беседы с Агиларом, а затем стал припоминать все подробности. Кардинал Льенар не любил недосказанности и сомнений, так что епископу надо было подготовиться к любым его вопросам и комментариям. Вскоре Мэхони оказался у входа в кардинальские покои и с удовольствием пронаблюдал за тем, как швейцарские гвардейцы вытянулись по стойке «смирно», когда увидели его облачение.

«Вот еще одно преимущество епископского сана», — подумал он.

Из дверей кабинета Льенара доносились звуки прелюдии к опере «Кармен». По музыке, которую ставил кардинал, Мэхони легко мог определить, в каком настроении тот находился.

— Проходите, — сказал Льенар, не вставая из-за стола. Он делал последние поправки в тексте пастырского послания.

Епископ направился к мягким диванам, стоявшим у окна, из которого открывался прекрасный вид на площадь Святого Петра.

— Надеюсь, этот венгерский крестьянин оценит, сколько веры и вдохновения я вложил в его послание. Хотя вряд ли! Он слишком уж сер для этого, — заметил кардинал и сел рядом со своим секретарем. — Кстати, монсеньор Мэхони, Святой Отец сообщил мне, что он лично вручит вам знаки епископского достоинства.

— Я очень польщен, но не был бы расстроен и в том случае, если бы получил их от вас.

— Кто такой я и кто — Его Святейшество? Чистейшее смирение, которые выказываете вы, мой дорогой Мэхони, крайне редко бывает искренним. Обычно оно порождается лицемерием. Я благодарен вам за это показное смирение, но все же будет лучше, если вы получите символы епископской власти от Его Святейшества. Этому венгерскому мужлану такие церемонии больше по душе, чем мне. Пусть он молится, а я буду смазывать механизмы.

— Но, ваше преосвященство, ведь Святой Отец…

— Он взошел на трон святого Петра благодаря мне. Я получил только эту должность и больше ничего, а многие члены курии, от которых нет никакого проку, были осыпаны почестями. Но знаете ли вы, Мэхони, что сказал некогда святой Августин? Etsi homines falles, deum tamen fallere non poteris.[25]

— Я слышал, что здоровье Святого Отца в последнее время несколько пошатнулось.

— От кого идут эти слухи?

— Доктор Николо Капорелло недавно был у Его Святейшества и нашел его не в лучшем состоянии.

— Кто это сказал?

— Корибант.

Под этой кличкой собеседникам был известен Эудженио Бениньи, агент папской контрразведки, внедренный в Конгрегацию по защите веры.

— Сведения Корибанта почти всегда стопроцентно точны. Видимо, нам надо спокойно ждать того события, которое свершится через несколько месяцев, а может быть, даже слегка подтолкнуть руку судьбы. Перемены надо вызывать не просто так, а с пониманием того, что именно разладилось. Кто сегодня может предположить, что очень скоро нам придется вновь собираться на конклав? — Льенар улыбнулся, подмигнул своему секретарю и зажег сигару.

— Вы хотите сказать, что здоровье понтифика вызывает беспокойство?

— Кто знает, мой дорогой Мэхони, кто знает! Nisi credideritis, non intelligetis.[26] Возможно, нам и вправду надо слегка подтолкнуть руку судьбы. Пришло время поставить во главе церкви такого человека, который будет твердо править ею. Теперь давайте перейдем к бернскому делу.

— Я говорил с Ренаром Агиларом. Он сделал предложение госпоже Брукс, но та поставила несколько условий.

— Каких именно?

Мэхони перечислил их.

— Передайте Агилару, что мы принимаем все шесть. Книга окажется в Ватикане, но выставляться не будет. Она подвергнется уничтожению. Ни госпожа Брукс, ни ее сестра больше ничего не узнают об этом еретическом сочинении. Копии поступят господину Агилару, это верно, но и они тоже будут уничтожены. Единственное условие, которое я намерен выполнить, это перевести деньги на счет в швейцарском банке. Очень любезно со стороны госпожи Брукс, что она согласилась. Roma locuta causa finita.

Мэхони встал и собрался было покинуть кабинет, но Льенар остановил его:

— Да, и еще вот что, монсеньор Мэхони. Я полагаю, что кто-нибудь из братьев должен заняться людьми, которые собираются обнародовать речения предателя Иуды. Если враги веры готовы к этому, то они должны предстать перед Господом.

— Кому вы хотели бы это поручить?

— Пожалуй, отцу Корнелиусу и отцу Альварадо. Назовите им все нужные имена. Теперь прошу меня извинить. Я должен вернуться к посланию.

— Всего доброго, ваше преосвященство.

— Всего доброго, мой дорогой Мэхони. Сообщайте мне все о бернском деле.

— Разумеется, ваше преосвященство.

В укромном уголке сознания Льенара начал вызревать зловещий план. Если правильно двигать фигуры — а в этом кардинал был непревзойденным мастером, — то государственный секретарь мог бы вознестись на самую вершину власти, стать первым человеком в церкви. К концу дня план был уже готов. Кардинал намеревался посвятить в него лишь немногих избранных. Ему требовалась помощь верного Корибанта.

Тун, 25 километров к югу от Берна

Воздух в этот день был холодным, а по радио предсказывали ухудшение погоды. Отец Корнелиус и отец Альварадо оставили двигатель своей машины включенным, чтобы работало отопление, и стали наблюдать за входом в лабораторию. В девять вечера оттуда вышел Вернер Хоффман в длинной кожаной куртке и баварской шляпе.

Несмотря на темноту и большое расстояние, Альварадо прикинул вес будущей жертвы.

— Центнер, не меньше, — заключил он, вынул из черного чемоданчика стеклянный флакончик и сунул его в карман пальто, где уже лежал одноразовый шприц.

Отец Корнелиус наблюдал за ученым несколько дней. Это оказалось довольно простой задачей, потому что Вернер не принимал никаких мер безопасности.

Хоффман, женатый на известной пианистке, отец троих детей, каждый вечер навещал свою любовницу, живущую в Туне, небольшом городке, расположенном к югу от Берна.

Машины тронулись. Вторая следовала за первой на некотором расстоянии. Обычно Хоффман сворачивал к заправке в небольшом селении Февайд. Там он почти всегда выпивал чашку горячего чая, покупал бутылку шампанского и отправлялся дальше. Корнелиус давно занес этот маршрут в свою черную записную книжечку.

— Я могу ехать за ним с закрытыми глазами.

— Когда он заедет на заправку, припаркуйтесь рядом. Я выпущу немного воздуха из шин его «БМВ», чтобы по дороге Хоффману пришлось затормозить. Мы остановимся и предложим ему свою помощь. Тогда и настанет время действовать.

— Может, мне выйти и отвлечь его?

— Не нужно. Скорее всего, на заправке есть камеры наблюдения.

— Они нас не засекут, будьте спокойны.

— Почему вы так уверены в этом?

— Камеры — лишь видимость. Зеленая лампочка горит, они включены, но не подсоединены ни к какому кабелю. Видимо, хозяин экономит деньги. Обычно кабели идут к терминалу частной охранной службы, а это дорогое удовольствие. Камеры не работают, я проверял. Их поставили, чтобы пугать грабителей.

— Фортуна благоволит лишь к хорошо подготовленным, дорогой Корнелиус.

Вскоре на машине Хоффмана замигал сигнал правого поворота. Как и говорил Корнелиус, «БМВ» свернула направо, к Февайду и стала замедлять ход, приближаясь к заправке. Машина с монахами следовала за ней на некотором расстоянии, с потушенными фарами.

Корнелиус увидел, что Хоффман вошел внутрь, и остановился вплотную к «БМВ». Альварадо подошел к ней справа и слегка ослабил ниппели на колесах.

Через пять минут появился Хоффман с пакетами, сел в машину и продолжил путь. Через несколько минут ученый заметил, что автомобиль тянет в сторону.

— Вот черт! Кажется, прокол.

Он включил аварийные огни, остановился на обочине, ругаясь сквозь зубы, вылез и осмотрел шины, сперва правую переднюю, затем и заднюю. Обе оказались полуспущены. Хоффман решил заменить одну из них, хотя ему все равно пришлось бы вызывать техпомощь. Не прекращая браниться, он достал домкрат и стал поднимать машину.

Рядом остановилась легковушка.

— Помощь нужна? — спросил человек, сидевший справа от водителя.

— Честно говоря, нужна. У меня спустились две шины, а запаска только одна.

— У вас почти такая же модель, как у нас. Мы можем одолжить вам одно колесо. В Туне вы купите себе новое и вернете наше.

— Как это любезно с вашей стороны!

— Все в порядке. Мы все равно едем в том же направлении, а Тун недалеко.

Корнелиус поставил свой «БМВ» прямо за машиной Хоффмана и помог ему поменять колесо. Альварадо достал из багажника второе и стал наблюдать, как Корнелиус и Хоффман дружески болтают, стоя к нему спиной. Потом он подошел к ним сзади и резким движением вонзил шприц в шею жертвы. Вернер Хоффман изумленно поглядел на него и рухнул на землю, так ничего и не поняв.

Монахи дотащили грузное тело до машины, посадили специалиста по папирусам на пассажирское сиденье и пристегнули ремнем. По венам Хоффмана побежало сильнодействующее средство для расслабления мышц.

— Я выбрал ровно такую дозу, чтобы препарат не обнаружили в печени, — объяснил Альварадо. — Теперь поедемте, пока кто-нибудь не вызвал полицию.

Обе машины направились к Шауфелю. В его окрестностях находилось озеро, уже покрывшееся тонкой коркой льда.

Альварадо вел «БМВ» Хоффмана. В результате действия препарата на лице ученого появилось тупое выражение, но в глазах читался недоумевающий вопрос — за что? Через полчаса машины остановились в рощице, на северном берегу озера.

Отец Альварадо подошел к воде и потрогал лед ногой.

— «БМВ» точно провалится. Здесь его никто не найдет, — сказал он.

Убийцы перетащили Хоффмана на водительское место. Тело ученого напоминало бесформенный мешок с песком. Он не мог произнести ни слова, однако все еще был жив и находился в сознании. Альварадо увидел, как по его щекам катятся слезинки. Хоффман знал, что с ним сделают. Один из монахов произнес девиз братства, достал матерчатый восьмиугольник и положил его на заднее сиденье «БМВ».

Альварадо остановил машину на крутом берегу так, что фары смотрели прямо на озеро, открыл водительскую дверь, перевел рычаг переключения передач в режим движения и отпустил ручной тормоз. Автомобиль медленно въехал на лед и проломил его. Минуты через две-три был виден только задний номер.

Хоффман, все еще находящийся под действием медикамента, ощущал, как холодная вода заливает его по колено, затем по пояс, по грудь, по горло… Через несколько секунд его не стало.

Убийцы издали следили, чтобы их жертва вдруг не выбралась на лед. Они постояли так некоторое время, потом сели в свою машину и поехали в сторону Берна, но по пути остановились у телефонной будки.

Отец Альварадо набрал номер.

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio, — отозвался отец Мэхони.

— Задание выполнено.

По дороге в Берн оба долго молчали. Наконец отец Корнелиус спросил:

— Как вы думаете, он страдал?

— Вряд ли. Это средство не позволило ему набрать воздуха в грудь. Он умер сразу.

— Он знал, что умрет?

— Брат Корнелиус, верующий человек довольно долго свыкается с мыслью о том, что Господь ему не поможет. С Хоффманом было то же самое.

— Palmam qui meruit ferat,[27] — почти неслышно пробормотал отец Корнелиус.

VIII

Венеция

— Вставай, сестренка! — Ассаль прыгнула на кровать к Афдере.

— Дай мне поспать. Я прилетела очень поздно!

— Давай поднимайся. Роза приготовила такой завтрак! Ты же знаешь, что я твердо решила сделать из тебя толстуху. Кроме того, ты должна мне обо всем рассказать. Кстати, не забудь о том элегантном мужчине, которого мы видели на похоронах бабушки, — залилась смехом Ассаль, подошла к окну и стала раздвигать плотные шторы.

— Рассказывать нечего, — проговорила заспанная Афдера и направилась в ванную.

— Он еще не переспал с тобой?

— Нет. У него какие-то проблемы, которые мешают ему этим заняться.

— Вдруг он импотент, а признаться стесняется?

— Не думаю. А что у тебя с Сэмпсоном?

— Он попросил моей руки, — объявила Ассаль и выставила палец, на котором сверкал крупный бриллиант, вделанный в платиновое кольцо.

— Сестренка, как я рада за вас обоих!

В столовой, из окон которой открывался чудесный вид на Большой канал, уже был накрыт завтрак. Роза постаралась на славу. Она подала горячие булочки, хрустящие хлебцы, пармскую ветчину, соленое масло, пармезан, сыры из овечьего молока — пекорино и канестрато пульезе. Конечно же, не были забыты кувшины с соком и горячий кофе.

— Здесь всегда так холодно. Почему ты не включишь обогреватели? — пожаловалась Афдера, кутаясь в толстый шерстяной плед.

— А мне нравится, когда холодно и сыро. Бабушке тоже нравилось. Хватит, я хочу наконец узнать про твои египетские приключения!

Афдера стала подробно описывать все, что видела в Египте и в Швейцарии, пересказала разговоры с Лилианой Рэмсон, Сайедом и Бадани, а также с Агиларом и группой ученых. О попытке ее изнасиловать, убийстве Лилианы и покушении на Бадани она умолчала.

— Нам с тобой нужно решить, что мы сделаем с книгой Иуды. Если хочешь, оставим ее себе, — заключила она.

— А ты сама что думаешь?

— Ты же знаешь, я владею ровно половиной книги. Мне кажется, надо продать ее миллионеру-благотворителю или научному учреждению, чтобы ее могли исследовать ученые из разных стран. Фонд Хельсинга предлагает восемь миллионов долларов. Четыре тебе, четыре мне.

— Деньги меня мало интересуют. Вдруг ее купит богатый дядя, положит под стекло и будет любоваться в одиночестве? Вот что страшно. Если ты настаиваешь на этой сделке и нам дадут гарантии того, что покупатель передаст книгу научному учреждению для свободного исследования, то я не против. Давай продадим ее этому фонду.

— Как я люблю тебя, сестренка. — Афдера встала с дивана, на котором лежала, свернувшись клубком, и поцеловала Ассаль в макушку.

— Куда теперь пойдем?

— Мне надо сделать кое-какие важные звонки. — Афдера со стаканом сока в одной руке и теплым круассаном в другой пошла по комнатам и коридорам в библиотеку.

— Больше ничего не хотите съесть, синьорина Афдера? — спросила ее Роза.

— Нет, Роза, больше ничего. Мне не хотелось бы толстеть раньше тридцати пяти.

В библиотеке, где висели «Мадонна с младенцем» Альвизе Виварини и «Бичевание» Луки Синьорелли, Крещенция Брукс проводила долгие часы. Она изучала документы, составляла письма в музеи и отвечала на телефонные звонки со всех концов света. Для Афдеры воздух здесь был пронизан воспоминаниями о бабушке. Ассаль даже говорила ей, что слышит ее шаги за дверью, когда в библиотеке никого нет.

Свернувшись в удобном кожаном кресле, Афдера, все еще завернутая в плед, взяла листок бумага и стала выписывать имена тех, кому нужно было позвонить. Во-первых, Сабине Хуберт. Напротив ее фамилии девушка написала: «Радиоуглеродный анализ, перевод». Во-вторых, Агилару: «Продажа, сумма, покупатель». Третьим шел Абдель Габриель Сайед: «Рукопись, семья». Список заканчивался Резеком Бадани: «Кто послал того типа? Колаяни, Эоланд, Каламатиано. Здоровье».

В тишине, нарушаемой лишь негромкими звуками Третьей симфонии Рахманинова, Афдера набрала номер фонда Хельсинга.

— Привет, дорогая. Как дела? — сказала ей Сабина.

— Все хорошо, спасибо. Отдыхаю после поездки у себя дома, в Венеции.

— Повезло тебе! Я бы тоже хотела оказаться сейчас в Венеции, а не в Берне, — заметила вдруг реставраторша.

— Почему? Что-то случилось с книгой?

— Нет, с книгой все в порядке. Помнишь Вернера Хоффмана, специалиста по папирусам?

— Конечно, помню. А что с ним?

— Авария. Как раз в тот день, когда ты у нас была. Машина свалилась в замерзшее озеро. Вернер утонул.

По спине Афдеры пробежал холодок. Она села, выпрямилась и спросила:

— Как все это произошло?

— Полиция говорит, что случай очень странный. Озеро находится в километре от дороги, по которой он обычно ездил. Нас даже спрашивали, не было ли у него депрессии или склонности к самоубийству. Ты можешь себе представить Вернера со склонностью к самоубийству? Такого жизнерадостного человека надо было еще поискать. К тому же он очень любил свою работу. Не верю, что Хоффман вдруг захотел въехать в озеро и утонуть в нем. А если кто-то помог ему?

— Что-что?

— Может быть, кто-то помог Вернеру утонуть?

— Но как? Тогда получается, что он увидел кого-то знакомого или того, кто внушал ему доверие, и остановил машину. Не знаю, зачем ты задаешь такие вопросы, Афдера, но они меня пугают.

— Ладно, может быть, все это ерунда. Не бери в голову. Вероятно, и в самом деле произошел несчастный случай. Кто ведет расследование?

— Грюбер, кажется… Ханс Грюбер или как-то так, из отдела по расследованию убийств бернского управления. Если хочешь, я поищу визитку и дам тебе его телефон.

— Большое тебе спасибо.

Через пару минут Сабина снова взяла трубку.

— Записывай. — И она продиктовала номер.

— Я позвоню ему.

— Зачем?

— Сначала я хочу поговорить с ним, рассеять свои сомнения. Потом расскажу тебе кое-что.

— Я боюсь, что ты окажешься под подозрением, хотя в этом деле совершенно ни при чем.

— Не волнуйся. Что с книгой?

— Реставрация почти закончена. Мы получили результаты радиоуглеродного анализа. Могу прислать их почтой или дать трубку Джону, чтобы он сам все объяснил.

— То и другое. Вышли результаты через «Ди-эйч-эл»,[28] но Фесснера я тоже услышу с удовольствием.

— Хорошо, даю Джона. А ты уже решила, как поступишь с книгой, когда мы закончим работу?

— Мы решили продать ее одному богатому благотворителю. Он обещает передать манускрипт какому-нибудь университету или научному институту, чтобы сделать его доступной для ученых.

— Как великодушно с твоей стороны! Думаю, для науки так будет лучше всего.

В трубке послышался другой голос:

— Афдера? Это я, Джон Фесснер.

— Привет, Джон, как дела? Расскажи, что тебе удалось выяснить.

— Ты уже знаешь про Вернера? Очень загадочно, правда?

— Да, Сабина мне сообщила. Очень жаль.

— Нам всем тоже. Ладно, давай перейдем к моим находкам. Во-первых, хочу сказать, что радиоуглеродный анализ — самый точный метод датировки древних предметов биологического происхождения. Он основан на подсчете количества радиоактивного изотопа углерода, который живой организм получает из окружающей среды. Когда животное или растение умирает, начинается распад изотопа. Период его полураспада — примерно пять тысяч семьсот лет. Этот метод дает нам возраст папируса на тот момент, когда его срезали, с погрешностью порядка сорока лет. Кроме того, мы изучили и сопутствующую информацию.

— Что это такое?

— Очень просто. Мы взяли несколько проб и выяснили происхождение папируса и прочих материалов, использовавшихся для создания книги. Я говорю о коже, чернилах и так далее. Самые интересные для исследования части кодекса были распределены между пятью членами команды. Надо было проверить все досконально, чтобы не допустить ошибок в датировке.

— А ты не мог бы просто сказать мне, когда была написана книга Иуды?

— Прости! Любому ученому нравится объяснять во всех подробностях, как был достигнут результат. — В его голосе Афдера почувствовала легкое недовольство. — Книга датируется периодом между двести сороковым и триста сороковым годами нашей эры. Точность этого определения составляет девяносто пять процентов.

— Может ли в датировку закрасться ошибка?

— Во время роста растения возможны вариации количества углерода, так что приходится делать соответствующую поправку. К тому же результаты такого рода всегда представляют собой некую сумму возможностей и вероятностей. Но даже и в этом случае могу тебя заверить: вероятность того, что книга была создана до двести двадцатого года, составляет два с половиной процента, а того, что ее написали после триста сорокового, — тоже два с половиной.

— Спасибо, Джон. Не знаю, как благодарить тебя. Можешь снова дать мне Сабину?

— Конечно. Но тут рвутся поговорить с тобой Берт и Эфраим.

— Привет.

— Привет. А ты кто?

— Эфраим Шемель. Хочу сказать, что перевод почти закончен. Нам осталось разобраться лишь в нескольких грамматических сложностях. Судя по почерку и языку, документ появился на свет не позже первой четверти пятого века вполне вероятно, что и раньше. Евангелие, похоже, было создано около двести двадцатого года, когда множество подобных текстов соперничали за право считаться подлинными.

— Ты уверен в этом?

— Как в том, что мы сейчас с тобой говорим. Скажу больше. Оно, видимо, написано до провозглашения христианства официальной религией Римской империи при императоре Константине.

— Джон сказал мне, что книга появилась на свет не позже первой половины четвертого века. Так почему же идет речь о первой четверти пятого?

— Привет, Афдера это Берт Херман. Я отвечу на твой вопрос. Джон говорил о периоде между двести сороковым и триста сороковым годами на основании данных радиоуглеродного анализа. Эфраим же изучал только язык и стиль письма, а не религиозную составляющую текста. Если принять ее во внимание, то окажется очень маловероятным, что Евангелие было написано после триста двадцать пятого года, когда был созван Никейский собор. Взяв среднее между двести сороковым и триста двадцать пятым годами, мы получаем двести восьмидесятый год. Несомненно, текст является копией с оригинального сочинения на греческом или арамейском, которое появилось веком раньше. Возможно, она была сделана через сорок-пятьдесят лет после того, как Ириней Лионский заклеймил Евангелие от Иуды в своем трактате.

— Значит, мы имеем дело с копией другого документа?

— Я абсолютно в этом уверен. Евангелие и вся книга древнее, чем мы предполагали, чуть ли не на целое столетие. Не исключено, что Евангелие от Иуды — первое христианское сочинение, дошедшее до нас в нетронутом виде. Мы с Эфраимом обратили внимание на то, что в нем постоянно упоминается послание некоего Элиазара, но там не сказано, кто он такой и какую роль играл в жизни Иуды.

— А как по-твоему, кто это мог быть?

— Пока не знаю. Надо подождать до завершения перевода. Сейчас могу тебе сообщить, что Элиазар, судя по тексту, возглавлял какую-то раннехристианскую секту или был человеком, близким к Иуде.

— Допустим, его учеником, да?

— Может быть. Представляешь? Вдруг Иуда Искариот не повесился в долине Гееном после того, как схватили Иисуса? Может, существовала крупная христианская секта, члены которой верили в то, что предательство Иуды, описанное в Деяниях апостолов, совершилось по повелению Иисуса? Вообрази себе Иуду Искариота, избранного ученика, который служит знаменем для тысяч верующих. Что почувствуют руководители католической церкви, когда узнают, что ее краеугольный камень — вовсе не Петр, а Иуда? — стал пылко излагать Херман, увлеченный своими новыми теориями.

— Ты считаешь, что этот Элиазар был последователем Иуды, а не Иисуса?

— В книге ему отводится важная роль. Может быть, его фигура является ключевой для понимания происхождения христианства а также церкви и Ватикана в том самом виде, в каком мы их знаем.

— Спасибо, Берт. Мне нужно еще раз услышать Сабину. Да, и поблагодари от меня всех за блестяще проделанную работу. Надеюсь, я еще раз увижу вас до того, как вы закончите биться над книгой и разъедетесь по разным странам.

— Даю Сабину. Пока, Афдера.

— Алло. Это снова Сабина.

— Извинись от моего имени перед Джоном. Мне очень надо было узнать дату написания книги. Боюсь, я довольно резко оборвала его.

— Не беспокойся. Ученые порой бывают довольно занудными, сыплют всевозможными сведениями, думая, что всем все понятно, — негромко сказала реставраторша.

— Пришли мне, пожалуйста, как можно скорее результаты анализа.

— Я сегодня же вечером возьму их у Джона, сниму копию и отправлю тебе экспресс-почтой.

— Большое спасибо. Что бы я без тебя делала! Я у тебя в огромном долгу.

— Ты сможешь вернуть его, когда поговоришь с инспектором Грюбером и расскажешь мне то, что он сообщит тебе о смерти Вернера.

— Обязательно, Сабина. Пожалуйста, будь осторожна. Не доверяй никому.

— Кого ты имеешь в виду?

— Еще не знаю, но думаю, что скоро смогу тебе сказать. Будь осторожна и держи меня в курсе работы над переводом.

Афдера предпочла закончить разговор и позвонить Агилару отдельно, а не просить Сабину перекинуть звонок. Она подумала, что так будет безопаснее прежде всего для самой Сабины.

Через несколько секунд в трубке послышался голос директора:

— Добрый день, госпожа Брукс. Вы, наверное, хотите сообщить о вашем решении относительно книги?

— Да. Мы решили согласиться на предложение вашего таинственного покупателя и продать ее, конечно если он принимает наши требования. Хочу также сказать, что не пойду ни на какие изменения в них. Покупатель должен письменно подтвердить свое согласие на все шесть условий. Если хотя бы одно из них будет нарушено, то это станет предметом судебного рассмотрения. Мы с сестрой потребуем вернуть нам книгу, а сами возвратим деньги, кроме одного миллиона долларов. Эта сумма составит компенсацию за ущерб. Если вы согласны, то Сэмпсон Хэмилтон, наш адвокат, свяжется с вами для подготовки договора. Он также сообщит, в какой банк следует перевести деньги.

— Госпожа Брукс, я вижу, что у вас сложилось очень ясное представление о будущем договоре.

— Да. Передайте покупателю, что если он согласится, то все пойдет как по маслу. Очень приятно было иметь с вами дело, господин Агилар.

— Мне с вами тоже. Остаюсь в вашем распоряжении, но только в том случае, если вы примете приглашение на приватный ужин у меня дома.

— Сожалею, но никогда не прихожу на приватный ужин к тем, с кем веду дела. Если ваш покупатель согласен, то можно считать, что договор заключен. — Под конец разговора Афдера задала последний вопрос: — Смерть Вернера Хоффмана — ужасная потеря для вас?

— Разумеется. Он был одним из крупнейших в мире специалистов по папирусам. Для научного сообщества это страшный удар. К сожалению, дорога, по которой он ехал, в это время года очень опасна из-за наледи.

— Так это был несчастный случай на дороге?

— Да, похоже, что он не справился с управлением и вылетел с шоссе.

— Интересно… Кто-то говорил мне, что его нашли в километре от автомагистрали, на дне замерзшего озера.

— Да, правда. Он утонул. У меня как-то выскочило это из головы. Так или иначе, но потеря просто ужасная.

— Увы, это так.

Афдера сидела в тишине библиотеки и вдруг вспомнила, как Сэмпсон предупреждал ее о том, что не стоит доверять ни Агилару, ни загадочному фонду Хельсинга. Она решила на будущее иметь это в виду.

Дальше в списке стоял Сайед. Афдера вынула из бабушкиного дневника бумажку, где был записан номер переговорного пункта, ближайшего к его дому.

— Алло, кто это? — спросил телефонист.

— Мне нужно поговорить с Абделем Габриелем Сайедом. Я звоню из Италии.

— Одну минуту. Я пошлю кого-нибудь за его женой. Подождите немного.

В трубке послышалась арабская речь. Телефонист поручал кому-то найти Бинназ Сайед. Наконец та подошла к телефону.

— Афдера, это ты?

— Да, Бинназ, это я. Мне надо поговорить с твоим мужем.

— Он умер, — ответила женщина и всхлипнула.

У Афдеры кровь застыла в жилах. Умер?! Ведь еще совсем недавно они вместе ездили к пещерам в Джебель Карара. В это невозможно было поверить.

— Как это случилось?

— Девочка моя, кто-то убил его, когда он возвращался из Гизы после встречи с тобой. — Вдова еле сдерживала рыдания.

— Бинназ, попробуй чуть-чуть успокоиться и расскажи подробнее.

— Он ведь был такой добродушный… По словам полицейских, муж подобрал кого-то на заправке в Бибе. По пути его попытались ограбить. Известно только, что Сайед сопротивлялся. Его убили, думая, что он везет деньги или ценные вещи.

Сердце Афдеры сжалось. Она пыталась прийти в себя после такой убийственной новости.

— А что еще говорят полицейские?

— Наша полиция может не так уж много… Друг мужа рассказал мне, что был один свидетель, который видел, как Абдель подобрал на заправке двоих людей, по виду — иностранцев. Один из них был очень высоким и сильным. Но больше полиция о них ничего не знает.

— А машину вам вернули?

— Пока нет. В полиции сказали, что расследование продолжается, они ищут след. Скорее всего, я ее продам. Что мне делать с машиной? Пока нам возвратили только личные вещи Абделя.

— Что-нибудь привлекло твое внимание?

— В каком смысле?

— Какая-нибудь вещь показалась тебе странной, необычной?

— Если честно, я не нашла в себе сил вскрыть пакет, который мне вручили в полиции. Стоит мне его увидеть, как я начинаю плакать.

— Ты не могла бы все же открыть его и сказать мне, что там лежит?

— Зачем тебе это?

— Я хочу выяснить, не было ли среди вещей Абделя одного предмета.

— На что он похож?

— Это восьмиугольник, вырезанный из ткани, кусочек материи с восемью сторонами, а внутри — латинская надпись.

— Хорошо. Когда ты мне перезвонишь?

— Посмотри прямо сейчас, прошу тебя. Я буду ждать у телефона.

— Ладно. Я пошлю сына, чтобы он принес пакет. Не вешай трубку.

— Не волнуйся, я здесь, на связи.

Потянулись минуты ожидания. В голове девушки роилось множество вопросов по поводу самых разных людей — Бутроса Рейко, таинственного убийцы, покушавшегося на жизнь Бадани, Лилианы, погибшей при странных обстоятельствах, Вернера Хоффмана, который непонятным образом оказался в озере.

«Теперь еще и Абдель!.. А вдруг все эти смерти связаны между собой?» — подумала она и решила выяснить, появлялся ли восьмиугольник во всех этих случаях.

Афдера взяла лист бумаги и написала на нем: «Бутрос Рейко — да. Резек Бадани — да. Лилиана Рэмсон —? Вернер Хоффман —?»

Ее размышления прервала Бинназ:

— Девочка моя, ты тут?

— Конечно. Пакет у тебя?

— Да, сын принес. Сейчас открою. Надо разрезать веревку.

Женщина принялась открывать пакет и перебирать вещи, находившиеся в нем. Эти секунды показались Афдере вечностью. Наконец Бинназ снова заговорила:

— Да, есть. Но как ты догадалась? Кусочек ткани, у него восемь сторон и что-то написано на незнакомом языке.

— Готов к мукам во имя Господа, — уточнила Афдера.

Ее ошеломление от горестного известия сменилось страхом. Теперь девушке стало понятно, что смерть Рейко и Сайеда, а также покушение на Бадани — звенья одной цепи. Ей осталось выяснить насчет Лилианы Рэмсон и Вернера Хоффмана.

Перед тем как повесить трубку, Афдера поставила «да» напротив фамилии Сайеда и снова погрузилась в раздумья, из которых ее вскоре вырвала Ассаль.

— Сестричка?

— Да… Прости, Ассаль, я не слышала, как ты вошла.

— Ты выглядишь такой озабоченной.

— Нет, все в порядке. Ты что-то хотела?

— Придет Сэмпсон. Ему нужно поговорить с тобой. По-моему, ты должна подписать какие-то бумаги. Это касается бабушкиных дел. Кроме того, Сэмпсон принесет тебе ее письмо. Оказывается, у нее был еще один сейф, кажется в сберегательном банке Венеции.

— Хорошо, пусть Роза скажет мне, когда он будет здесь. В конце концов, Сэмпсон — мой будущий шурин.

— Ладно, не буду тебе мешать. — Ассаль пошла к двери, но Афдера задержала ее.

— Подожди минутку.

— Что такое?

— Скажи, бабушка тебе рассказывала о том происшествии с папой и мамой?

— В смысле?..

— Бабушка говорила что-нибудь о том, как они погибли?

— Нет. Ты же знаешь, она вообще не любила вспоминать об этом и только однажды сказала мне, что это случилось в Колорадо. Сэмпсон потом добавил, что папа с мамой сорвались, когда совершали восхождение на гору около Аспена. Бабушка когда-то рассказывала ему об этом. Честно говоря, я как-то мало думала о тех событиях. Почему они тебя вдруг заинтересовали?

— Просто так. Не обращай внимания.

— Не верю, что просто так. Ты говоришь что-нибудь лишь после того, как тщательно обдумаешь все последствия сказанного. Нет, это не просто так. Перестань обращаться со мной как с маленьким ребенком. Ты заботилась обо мне после смерти родителей, но теперь я уже взрослая и имею право знать, что стоит за твоими словами.

— Обещаю, что ты первая обо всем узнаешь, когда я свяжу все концы.

Младшая сестра шагнула за порог и услышала:

— Я люблю тебя, Ассаль.

— Я тебя тоже, сестренка. — Но эти слова уже не дошли до Афдеры, потому что Ассаль закрыла за собой дверь.

Девушка вновь осталась в одиночестве и набрала номер.

— Я хотела бы поговорить с господином Бадани.

— Одну минуту. Как вас представить?

— Афдера Брукс. Я звоню из Италии.

Афдера услышала, как служанка по-арабски зовет Бадани, обращаясь к нему «хабиби» — «любимый». Наконец он подошел к телефону.

— Афдера, это ты?

После страшных событий той памятной ночи между ними установились приятельские отношения. Бадани, как и всякий уважающий себя араб, не забывал о том, что обязан молодой женщине своей жизнью.

— Это я.

— Чему обязан подобной честью?

— Хотела узнать, как ты там и что с нашим делом.

— Я уже в полном порядке. Живу с двумя племянниками. Они готовы прикончить любого сукина сына, который попытается ко мне подойти. Мой двоюродный брат… Помнишь, из каирской полиции?..

— Да, ты мне говорил. Он что-нибудь разузнал насчет того типа, который выбросился из окна?

— Никаких документов, удостоверяющих личность, не нашли. Полиция попробовала выяснить, как он въехал в страну, но ничего из этого не вышло. Непонятно, как этот человек вообще попал в Египет. Интерполу тоже ничего не известно. Поскольку за трупом никто не пришел, его похоронили на кладбище, расположенном рядом с Каиром. Маловероятно, что у этого типа обнаружатся родственники или кто-то еще.

— Ты знаешь о смерти Сайеда?

— Девочка моя, я знаю обо всем, что происходит в Египте. О гибели Абделя мне сообщили в тот же день, когда полиция нашла его машину на обочине дороги. Кто-то задушил его.

— А ты в курсе, что при нем нашли восьмиугольник? Точно такой был у того типа, который полез на тебя с кинжалом.

— Нет. Ты думаешь, что нападение на меня, гибель Сайеда и Бутроса Рейко связаны между собой?

— Не исключено. Может быть, в этом ряду стоит и еще одно убийство, которое недавно произошло в Берне. Я сейчас пытаюсь разобраться с этим.

— На то, чтобы послать убийц с восьмиугольниками в Египет и в Швейцарию, нужно немало денег.

— Пожалуй. Абдель был одним из посредников между копателями, нашедшими книгу, и Бутросом Рейко. На телах обоих нашли восьмиугольники с латинской фразой. Оба держали в руках книгу Иуды. Точно такой же кусок ткани был у незнакомца, который напал на тебя, а потом выбросился из окна.

— А кого убили в Берне?

— Вернера Хоффмана, специалиста по папирусам. Он входил в команду, которая занимается реставрацией и переводом книги.

— При нем обнаружили восьмиугольник?

— Пока не знаю. Я собираюсь позвонить инспектору, расследующему это дело, и понять, связаны ли все эти трагедии между собой. Мне нужно проверить, не было ли такого же восьмиугольника в доме Лилианы Рэмсон. Твой двоюродный брат из полиции сможет это сделать?

— Он достанет даже копию отчета. Если убийца оставил что-то на постели, то это должно быть там отражено. Я позвоню тебе, как только у меня появится информация. Сообщай мне о своих делах. Если что, могу прислать к тебе пару своих племянников. Они живо отвесят кому надо оплеуху или дадут пинок под зад.

— Спасибо, Резек, но надеюсь, что до этого не дойдет. Пока мне будет достаточно сведений об убийстве Лилианы. Да, вот еще что. Свяжись со мной, если поговоришь с Эоландом или Колаяни. Я хотела бы как можно скорее увидеться с обоими.

— Эоланд разъезжает с лекциями по разным странам. В Чикагском университете не знают, где он сейчас. Зато я побеседовал с Колаяни. Вначале он вообще отказался разговаривать, но как только услышал твое имя, сразу же согласился с тобой встретиться, хотя и при одном условии. О встрече не должен знать никто.

— Как ты считаешь, почему он хочет держать ее в тайне?

— Подумай, девочка! Если Грек, то есть Каламатиано, узнает, что Колаяни говорил с тобой о книге Иуды, то разозлится так, что вполне может утопить итальянца в реке Арно. Каламатиано личность загадочная, он любит обделывать свои дела в секрете, и вдруг Колаяни, его бывший подручный, обсуждает что-то с одним из наших партнеров! Поэтому итальянцу совсем не хочется, чтобы тебя и его видели вместе.

— Почему же он согласился со мной встретиться?

— Вероятно, потому, что знал твою бабушку. Он сказал мне, что очень ее уважал. Она была одним из немногих порядочных людей в грязном мире торговли древностями, где все привыкли предавать друг друга.

— Где я могу его видеть?

— Во Флорентийском университете. У него занятия по вторникам и четвергам. Колаяни сказал, что можно подойти сразу после лекции. Думаю, он кое-что знает о книге Иуды и особенно о том, что с ней происходило во время Крестовых походов. Поговори с ним.

— Завтра как раз четверг. Наверное, я сегодня доберусь до Флоренции, это всего в двух сотнях километров. Да, пожалуй, так и сделаю.

— Если выясню что-нибудь про Эоланда или про обстоятельства смерти Лилианы Рэмсон, то позвоню тебе.

— Звони в Венецию. Роза, наша служанка, всегда дома. Оставь ей сообщение, если меня не будет. Ну что ж, прощаюсь. Береги себя.

— Ты тоже. Помни, я всегда могу прислать в Венецию своих племянников. Два крепких египетских парня — это по-надежней, чем какой-нибудь ваш педераст-мафиози.

— Ничуть не сомневаюсь в этом. Пока, Резек. Целую.

— Береги себя.

Афдера принялась наводить порядок в своих мыслях, но тут раздался стук в дверь. Это оказалась Роза.

— Пришел господин Сэмпсон. Хочет вас видеть.

— Хорошо, пусть придет сюда.

Адвокат, как всегда, был безупречно одет. На нем был любимый синий костюм в тонкую полоску и галстук «Маринелла».

— Как дела, родственничек? — со смехом спросила Афдера.

— Пока еще не родственничек. — Сэмпсон наклонился и чмокнул ее в щеку. — Как съездила в Египет и Швейцарию?

— Очень плодотворно. Собираюсь дать тебе кое-какие распоряжения. Нужно связаться с Ренаром Агиларом, директором фонда Хельсинга, и вместе с ним подготовить проект договора о продаже Евангелия Иуды некоему таинственному миллионеру.

— При чем тут Агилар?

— Он выступает в роли посредника. Миллионер не желает называть своего имени, но, как заверил Агилар, согласен на условия, которые выдвинули мы с Ассалью. Займись этим делом. Я даю тебе все полномочия, необходимые для ведения переговоров и подписания контракта.

— Какова сумма сделки? — поинтересовался адвокат, делая пометки в черной книжечке.

— Восемь миллионов долларов. Деньги перечисляются на счет в швейцарском банке. Номер мы им укажем.

— Ты склонна доверять Агилару в том, что касается этого дела?

— А зачем ему нас обманывать? Если он сделает это, то будет отвечать перед судом. Поэтому все должно быть подготовлено наилучшим образом, прежде чем книга попадет к нему в руки. Мне не хотелось бы потом добиваться ее возвращения.

— Будь спокойна. Сперва изучу все обстоятельства сделки, потом подготовлю контракт и покажу тебе, прежде чем послать его Агилару.

— Подготовь, и побыстрее. Кстати, Ассаль сказала, что мне надо подписать какие-то бумаги, оставшиеся от бабушки. А еще у тебя есть письмо от нее.

— Да. Я начал приводить ее дела в порядок, и возникли разные вопросы. Ты должна заверить документы о передаче собственности. Имеется в виду Ка д'Оро и дома у Женевского озера, на Елисейских Полях в Париже, на острове Джерба в Тунисе. Кроме того, есть недвижимость в Америке, принадлежавшая твоим родителям. Я говорю о домах в Нью-Йорке и на острове Мартас-Виньярд. Подпиши здесь, здесь и здесь. — Сэмпсон показал пальцем. — Вы с сестрой договорились, как поделите наследство?

— Нет. Может быть, мы сохраним все эти владения в общей собственности. Будь готов к тому, что я попрошу твоего совета насчет тех домов, которые нам не нужны.

— Хорошо. Буду ждать твоего решения.

— Ладно, давай перейдем к бумагам. Значит, ты все-таки решился попросить руки моей сестры?

— Я послушался тебя, набрался мужества и сделал это. Хочу, чтобы она стала самой счастливой женщиной в мире.

— Если не станет, то я убью тебя! Даю честное слово. Поцелуй меня крепко, дорогой шурин.

Афдера с Сэмпсоном стояли, тесно обнявшись, когда в библиотеку вошла Ассаль.

— Надо же! У меня сейчас случится приступ ревности.

— Не волнуйся, сестренка. Я страшно за вас рада. Когда вы хотите пожениться?

— Мы еще не знаем. Может, устроим свадьбу здесь, в Ка д'Оро, а может — на Мартас-Винъярд. У Сэмпсона все равно сейчас много работы. Он хочет закончить ее до свадьбы.

— Ладно, но ты уж не слишком тяни, Хэмилтон. В Венеции много красивых парней. Придет один такой и отобьет невесту.

— И последнее, — сказал адвокат. — Вот конверт с твоим именем, который я нашел в сейфе сберегательного банка.

Хэмилтон вынул из своего портфеля от «Прада» конверт, запечатанный красным сургучом. Рукой Крещенции на нем было выведено: «Вручить моей внучке Афдере после моей смерти».

Девушка положила его на стол и проводила до дверей Сэмпсона с Ассалью.

— Как только назначите день свадьбы, голубки, сразу скажите мне. Пойду покупать себе красивую шляпу ради такого случая. — Афдера шлепнула сестру пониже спины.

— Успокойся, ты узнаешь об этом первая.

Афдера оперлась на перила лестницы и крикнула адвокату:

— Держи меня в курсе всего, Сэмпсон!

— Обязательно. Немедленно займусь твоим поручением.

Вскоре вошла Роза с подносом. На нем стояли блюда, прикрытые салфетками.

— Я принесла вам поесть, синьорина Афдера. Вам надо чуточку поправиться, иначе так и не выйдете замуж. Никто на вас и смотреть не станет!

— Не беспокойся, Роза. Я пока не собираюсь замуж.

— Даже за того красивого мужчину, который был на похоронах вашей бабушки?

— Чувствую, придется отрезать моей сестре язык.

— Не сердитесь на нее. И она, и я, и ваша бабушка — мы всегда желали вам только счастья.

— Знаю, Роза, но сейчас у меня слишком много забот, чтобы я могла стать примерной женой и счастливой матерью, — иронически заметила девушка.

— Да я ведь только…

Афдера перебила ее:

— Роза, а Франческо может довезти меня до Флоренции?

— Когда вы хотите отправиться, синьорина Афдера?

— Сегодня днем. Останусь там на ночь. Завтра утром у меня важная встреча.

— Скажу этому бездельнику, чтоб перестал хлестать граппу и немного потрудился. Все сделаю, не переживайте.

— Спасибо, Роза.

Служанка пошла к выходу, но по дороге обернулась:

— Пока не съедите все, не вздумайте уходить из библиотеки! Вы меня поняли?

— Торжественно обещаю съесть все, что лежит на подносе.

Афдера снова взяла трубку и стала набирать номер.

— Добрый день. Полицейское управление Берна.

— Здравствуйте. Соедините меня, пожалуйста, с уголовным отделом.

— С кем именно вы хотите поговорить?

— С инспектором Хансом Грюбером.

— Сейчас.

Афдера принялась разглядывать конверт с красной печатью, но вскоре в трубке раздался грубоватый, слегка хриплый голос:

— Алло? Кто это? Кто хотел со мной говорить?

— Инспектор Грюбер?

— Да. С кем я говорю?

— Я Афдера Брукс из Венеции.

— Чего же вы от меня хотите?

— Информации.

— Какой информации? Кто вы такая?

— Мне дала ваш телефон госпожа Сабина Хуберт из фонда Хельсинга. Мы с ней близкие подруги. Вернер Хоффман — его смерть вы расследуете — входил в группу ученых, которые занимаются реставрацией чрезвычайно ценного древнего предмета, принадлежащего мне.

— Какое отношение это имеет к несчастному случаю с Хоффманом?

— Вы полагаете, что речь идет о несчастном случае?

— А почему я должен считать иначе?

— А почему несчастный случай произошел в километре от шоссе? Почему машина упала в озеро далеко от того места, куда ехал Хоффман?

— Кстати, реставрацией какого именно предмета занимался Хоффман?

— Это конфиденциальная информация, — заняла оборонительную позицию Афдера.

— Ну так вот, информация о его смерти — тоже конфиденциальная. Дело пока еще не закрыто. Quid pro quo,[29] госпожа Брукс.

— Хорошо, раз так, я готова ответить на ваш вопрос. Потом вы ответите на мой. Согласны?

— Абсолютно. Quid pro quo.

— Хоффман и еще несколько ученых из фонда Хельсинга реставрируют крайне важный документ, связанный с историей раннего христианства. Теперь моя очередь.

— Спрашивайте.

— Почему вы назвали это несчастным случаем, хотя расследование еще не закончено?

— В полицию позвонил свидетель и сказал, что на его глазах двое мужчин заталкивали третьего в машину на том самом шоссе, которое ведет в Тун. Мы послали туда патруль полиции кантона, но они не нашли следов борьбы или чего-нибудь в этом духе. Свидетель назвал марку и модель машины. Точно такую же потом извлекли из озера и нашли в ней мертвого Хоффмана. Теперь моя очередь.

— Спрашивайте.

— Как по-вашему, смерть Хоффмана может быть связана с вашим религиозным документом?

— Может. Мне надо еще проверить некоторые данные. После этого я сразу же вышлю по факсу информацию, чтобы вы изучили ее. Я не в состоянии сама вести расследование, но мне удалось выяснить, что несколько людей, имевших отношение к документу, погибли. Возможно, смерть Хоффмана — всего лишь звено в цепи трагедий, связанных с моей книгой.

— Если вы согласны предоставить мне такую информацию, то я готов сотрудничать с вами в деле поимки убийцы Хоффмана. В Берне случается очень мало происшествий подобного рода, и я готов вам помочь. Мне не хочется видеть, как кривая убийств в нашем спокойном городе идет вверх. Что вы желаете узнать?

— Был ли найден при Хоффмане или поблизости от места его гибели восьмиугольник из ткани с латинской фразой на нем?

— Я проверю его личные вещи. Кажется, мы еще не отдали их вдове.

— Могу выслать вам изображение восьмиугольника, чтобы вы при необходимости сравнили.

— Буду очень благодарен. Записывайте номер факса. — Инспектор продиктовал цифры. — Как только придет ваше послание, займусь этим делом, но в ответ хотел бы получить все имеющиеся у вас сведения. Вы меня поняли?

— Да, инспектор Грюбер, прекрасно поняла. Запишите и вы мой телефон в Венеции. Я буду ждать вашего звонка. Quid pro quo.

— Quid pro quo, госпожа Брукс.

Афдера закончила разговор, взяла восьмиугольник, найденный у человека, покушавшегося на Бадани, сделала его копию и послала Грюберу. Затем снова взяла принесенный Сэмпсоном конверт, на печати которого красовался герб Ка д'Оро, вскрыла его серебряным ножом для бумаг, вынула письмо и принялась читать.

Дорогая внученька!

Если ты читаешь это послание, значит, меня уже нет в живых. Либо я умерла своей смертью, либо погибла от чьей-то руки. Мое письмо, милая Афди, — что-то вроде предостережения. В твоей жизни могут произойти странные события из-за Евангелия от Иуды, которое, я полагаю, ты уже достала из сейфа.

Я пожелала, чтобы именно ты, а не Ассаль, занялась поиском истины, скрытой на страницах книги Иуды. Наверное, такая мысль пришла ко мне потому, что ты больше похожа на свою мать и на меня — непокорная, твердая, подготовленная к превратностям судьбы, ожидающим тебя. Твоя сестра больше напоминает отца. Она живет в своем мире и почти не обращает внимания на окружающих. Это неплохо само по себе, но Ассаль не выдержит столкновения с жестокой действительностью, а именно его предполагает обладание книгой Иуды.

С тех пор как она оказалась в моих руках через посредство разбойника Бадани и драгоценной Лилианы, меня и моих родных преследовали несчастья. Думаю, ты задаешь себе вопрос — почему я не занялась реставрацией и переводом Евангелия, а спрятала его в недрах банковского сейфа? Ответ очень прост. Из страха. Да, из страха за то, что с вами, моими дорогими внучками, может случиться беда. Поверь, я жутко испугалась, когда в общих чертах узнала, о чем говорится в книге. Однажды я начала выяснять ее происхождение, но невидимая рука мешала мне продвигаться по пути, который, возможно, привел бы к оправданию Иуды Искариота. Тогда я была еще не так стара и не боялась препятствий, пока ваши родители не расстались с жизнью в Аспене. Я точно знаю, что это не был несчастный случай.

Через несколько дней после той трагедии я получила письмо. В нем говорилось, что если я буду продолжать свои изыскания, то с близкими мне людьми, например с двумя девочками девяти и одиннадцати лет, может случиться что-то ужасное. Я только что потеряла свою ненаглядную дочь и зятя, которого любила, и не могла допустить, чтобы из-за какой-то книги и тайны, сохранявшейся столько веков, ты и твоя сестра расстались с жизнью.

Вот почему я решила написать это письмо. Знай, что если ты продолжишь доискиваться до правды об Иуде, то невидимая рука, остановившая меня, начнет давить и на тебя тоже. Я надеюсь, ты сумеешь принять правильное решение, каким бы оно ни было, — идти дальше или спрятать книгу в сейфе до конца времен, — и заранее согласна с тем, как ты поступишь. Оставляю тебе дневник со сведениями о книге. Используй его или уничтожь. Выбор за тобой, моя дорогая внученька. Вы с Ассалью остались одни. Берегите друг друга — больше у вас нет никого. И напоследок хочу сказать вот что. Не доверяй никому, если выберешь путь, по которому можешь пройти только ты. Решение за тобой, и ни за кем больше. Я рассчитываю на твою мудрость. Всегда любящая тебя бабушка

Крещенция Б.

Афдера не смогла сдержать слез. Ассали, конечно же, нельзя было ни о чем говорить. Девушка все острее ощущала свое одиночество, но была полна решимости поставить вопрос об оправдании апостола, который, вероятно, не предавал своего учителя.

Она вытерла слезы смятым платком и вышла из библиотеки. Пришло время ехать во Флоренцию.

«Может быть, разговор с Леонардо Колаяни заполнит кое-какие белые пятна в истории книги? Я должна это сделать ради бабушки, но прежде всего — ради моих родителей», — подумала девушка.

Она спускалась по лестнице и краем уха услышала, как в гостиной шепчутся Сэмпсон и Ассаль. Ей понравилось такое секретничанье. Оно означало, что между сестрой и ее женихом все было в порядке.

— Извините, что помешала вам, — сказала Афдера, войдя в комнату.

— Совсем не помешала. Сэмпсон уже уходит.

— Сэм, можно тебя на два слова?

— Сколько угодно.

— Пойдем на кухню.

— Зачем так таинственно? — спросил адвокат, когда они оказались вдвоем. — Ассаль напугаешь.

— Вот ты и проследишь, чтобы она сохраняла спокойствие. Знаешь, о чем говорится в бабушкином письме?

— Я обычно не читаю запечатанных писем, адресованных не мне.

— Извини. Я не это имела в виду. Может быть, бабушка что-то говорила тебе о нем?

— Нет. Я узнал о существовании письма только после ее смерти, разбирал разные бумаги и нашел договор на покупку сейфа. Поскольку ты выписала доверенность на мое имя, я попросил открыть его и обнаружил конверт. Больше там ничего не было.

— А бабушка рассказывала тебе что-нибудь о смерти наших родителей?

— Однажды я спросил об этом, и она ответила, что оба погибли в Америке в результате несчастного случая. Я подумал, что речь идет об автокатастрофе.

— А где произошел этот несчастный случай, она не говорила?

— Аспен, штат Колорадо… кажется, так. Да, Аспен. Твоя бабушка была категорически настроена продать дом, имевшийся у нее в тех краях. Ей не хотелось туда возвращаться.

— Можно попросить тебя об одном одолжении, только чтобы Ассаль ничего не узнала?

— Конечно.

— Ты мог бы получить копию полицейского отчета о том несчастном случае в горах?

— Думаю, да. Надо запросить тамошнее полицейское управление. Позвонить им?

— Лучше всего, если ты сам отправишься туда. Это очень важно. Но главное — ни слова сестре. Я не хочу, чтобы она попусту волновалась. Скажи, что надо разобраться с бабушкиными бумагами в Лондоне или Женеве. Она поверит.

— Подожди-ка. Получается, что я еще не женат, а уже обманываю свою будущую супругу.

— Пожалуйста, сделай это ради меня и бабушки. — Афдера поцеловала его в щеку.

— Почему это я всегда поддаюсь на твои просьбы?

— Может, потому, что я напоминаю бабушку?

— Да уж, Крещенция могла уговорить кого угодно.

Афдера взяла Хэмилтона за локоть.

— Прошу тебя, будь осторожен и не доверяй никому. Не говори ни одной душе, даже своей секретарше, о том, что едешь в Аспен. Обещай мне.

— Обещаю.

Ватикан

Поздним вечером в государственном секретариате раздался звонок. Молодой священник, дежуривший в это время, снял трубку.

— Мне нужно поговорить с монсеньором Мэхони. Это срочно, — услышал он.

— Как вас представить?

— Скажите ему, что звонят из Берна. Он поймет.

Священник зашагал по длинным ватиканским коридорам и вскоре оказался у дверей, ведущих в рабочие комнаты кардинала Льенара Швейцарские гвардейцы равнодушно взглянули на него.

Этому человеку пришлось долго барабанить в дверь, пока Мэхони, заснувший за своим столом, не пробудился и не зажег лампу.

— Кто там?

— Монсеньор, звонит какой-то странный незнакомец, не желающий себя называть. Я не мог перекинуть его звонок. У вас было все время занято.

— Я снял трубку, чтобы немного отдохнуть. Он не сказал, откуда звонит?

— Кажется, из Швейцарии. Уверяет, что вы поймете.

— Перебросьте звонок на защищенную линию государственного секретариата.

Вскоре Мэхони услышал голос отца Корнелиуса:

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio, — ответил епископ.

— Монсеньор, перевод еретической книги скоро будет завершен. Если ее содержание станет широко известно, то это будет грозить опасностью, как мне кажется.

— Делать выводы могут великий магистр и я. Вы только получаете приказы.

— Простите меня, монсеньор. Я не собирался вас беспокоить, просто мы с отцом Альварадо очень встревожены тем, что ученые слишком близко подобрались к словам предателя.

— Какие последствия имела смерть Хоффмана?

— Бернская полиция расследует происшествие. Они пока не пришли к заключению, что это несчастный случай или убийство, но вроде бы склоняются ко второму.

— Нам нельзя хоть как-то проявлять себя в Швейцарии. Я поговорю с великим магистром и передам вам его приказы. В данный момент вы, отец Понтий и отец Альварадо не должны совершать никаких шагов без разрешения великого магистра.

— Но…

— Никаких «но», отец Корнелиус. Не делайте ничего до получения нового приказа. Кстати, кто ведет расследование?

— Отец Альварадо выяснил, что этим занимается некий инспектор Грюбер. Этот полицейский старой школы работает очень старательно. Его деятельность может угрожать нам.

— Типичный старательный швейцарец. Вот поэтому-то они делают часы и отмывают деньги в своих банках, — насмешливо заметил Мэхони.

— Так что же нам делать?

— Пока что, как я уже говорил, сидите тихо вплоть до новых распоряжений. Я должен побеседовать с великим магистром. Fructum pro fructo, отец Корнелиус.

— Silentium pro silentio, монсеньор.

Мэхони понимал, что совершать еще одно убийство в Берне будет слишком опасно. Но если этот Грюбер и вправду так старателен, то в ходе расследования убийства Вернера Хоффмана он способен выйти на братство.

Мэхони набрал номер личных апартаментов Льенара.

Трубку сняла горничная.

— Квартира государственного секретаря. Слушаю вас.

— Здравствуйте, я секретарь кардинала Льенара. Мне нужно с ним поговорить.

— По-моему, его преосвященство уже спит.

— Проверьте. Дело крайней важности.

Мэхони знал, что Льенар страдал от бессонницы и спал от силы три часа в сутки, как некогда Папа Иоанн XXIII.

Действительно, чуть погодя в трубке послышался голос кардинала:

— Монсеньор Мэхони, чего вы хотите от меня в этот час?

— Ваше преосвященство, прошу срочно принять меня. У нас намечаются проблемы в Швейцарии.

— Хорошо, жду вас через десять минут.

От покоев Святой Марты, где обитал Мэхони, до Апостольского дворца, в котором находились покои кардинала, было метров четыреста. Епископ предпочитал самую короткую дорогу — от площади Санта-Марта по виа дель Фондаменто, огибая сзади собор Святого Петра. Мэхони миновал кордон швейцарской гвардии, вошел в так называемые апартаменты Борджа, быстрым шагом пошел по коридорам и наконец добрался до здания, где располагались помещения, предназначенные для Папы и государственного секретаря.

У дверей, ведущих в комнаты Льенара, сидел молодой гвардеец. Он увидел епископа в лиловом облачении и вскочил на ноги.

— Монсеньор!..

— Сидите, — успокоил его Мэхони.

За дверью его ожидала та самая горничная, что сняла трубку.

— Монсеньор, его преосвященство ждет вас, — сказала она, сделала реверанс и поцеловала епископский перстень.

Личные апартаменты Льенара его секретарь посещал впервые. Он вошел в просторную гостиную. На большом столе в серебряных рамках стояли фотографии пап, глав государств и правительств, принцев и королей. Все они были с дарственными надписями.

— Это мой персональный музей, — объяснил кардинал, стоя за спиной Мэхони и наливая себе виски. — Хотите немного выпить, монсеньор?

— Нет, благодарю вас. Уже слишком поздно или еще слишком рано. Это зависит от того, как посмотреть.

— Итак, что же привело вас ко мне в этот час?

— Звонок от отца Корнелиуса.

— Что сообщает верный отец Корнелиус?

— Он, отец Понтий и отец Альварадо обеспокоены тем, что работа по переводу еретической книги подходит к концу.

— Пока что нам следует терпеливо ждать. Корни терпения горьки, зато плоды сладки. Тайна его в том, чтобы не просто ждать, но и кое-что делать. Уверяю вас, монсеньор, нетерпение отдельных людей не остановит меня и не собьет с пути. Передайте нашим братьям в Швейцарии, что человек, охваченный досадой или тревогой, должен проявлять терпение. Оно позволит избежать многомесячных мучений. Пусть они ничего не делают без моего разрешения, иначе нарушат правила братства и понесут за это кару.

— Но, ваше преосвященство, они, как и я, считают, что опасно давать этим ученым возможность завершить перевод.

— Вы, как и я, прекрасно знаете, что благодаря нашему союзнику внутри фонда Хельсинга книга предателя Иуды попадет к нам в руки. Надо только подождать. Каждый из нас хочет многого!.. Жаль, что мечтания съедают всю нашу жизнь, а задержки — все наше время. Но каков бы ни был мрак, в нем рано или поздно забрезжит свет. Помните, мой дорогой Мэхони, этот свет дает нам силу и надежду, позволяет мечтать и желать дальше, пока цель не будет достигнута. Скажите об этом братьям Понтию, Альварадо и Корнелиусу.

— Отец Корнелиус считает нужным предпринять какие-нибудь действия против этих ученых, но полагает, что в Берне делать этого не стоит. Это будет слишком опасно. Ведь сейчас там идет расследование смерти Хоффмана.

— В случае с Хоффманом исполнение было очень плохим. Как говорил великий Цицерон, человеку свойственно ошибаться, а глупцу — настаивать на своей ошибке. Если убийство Хоффмана было ошибкой, то повторение чего-то подобного в Швейцарии будет глупостью. Пусть остальные ученые разъедутся по своим странам, и тогда мы перейдем к действию. Братство нанесет удары в Канаде, Израиле, Чикаго и Женеве, и даже этот Грюбер со своим тонким нюхом ни о чем не узнает.

— Наша разведывательная служба собрала данные о команде, которая занимается еретической книгой.

— Осторожнее, монсеньор Мэхони. Мне не хотелось бы, чтобы агенты кардинала Белизарио Данди обнаружили связь между государственным секретарем и братством.

— Не волнуйтесь. Учитывая, что фонд Хельсинга производит реставрацию предмета, который может стать собственностью Святого престола, они обязаны собрать информацию обо всех, кто соприкасается с книгой, — объяснил Мэхони, открывая папку, помеченную печатью организации. — Группа исследователей состоит из Сабины Хуберт, координатора; Берта Хермана, американца, специалиста по раннему христианству; еврея Эфраима Шемеля, знатока коптского языка, и Джона Фесснера, бывшего канадского хиппи, который занимается радиоуглеродным анализом. Этому Фесснеру, если не ошибаюсь, принадлежит большой особняк в Оттаве. Пятым был Вернер Хоффман, немец, специалист в области папирологии и профессор Франкфуртского университета. Он обожал переодеваться в женскую одежду, а любовница в это время стегала его хлыстом.

— Genuflectant omnes in piano,[30] мой дорогой Мэхони. Пока что будем ждать. Сообщите об этом нашим братьям. Ничто не должно делаться без моего одобрения. Пусть каждый четко усвоит это. В наших переговорах наступает решающий момент. Следующий шаг должен сделать Агилар. Когда книга окажется у нас, братья свершат приговор судьбы над четырьмя учеными.

— А если приговор судьбы не свершится так, как вы предсказываете, ваше преосвященство?

— Судьба тасует карты, а мы с вами, мой дорогой Мэхони, играем в них. Люди всегда верили в существование судьбы, но есть и свободная воля. Такие люди, как вы и я, находят равновесие между ними.

— Как мы поступим с этой женщиной из Швейцарии, Сабиной Хуберт? Если действовать против нее, то это вызовет подозрения.

— Она станет нашей последней целью. Не хочу, чтобы полиция раскрыла связь между братством и учеными, работавшими с этой проклятой книгой. Пусть братья Корнелиус, Понтий и Альварадо ожидают приказов. Отец Феррел и отец Осмунд должны вернуться в Венецию.

— А отец Рейес?

— Пусть остается в Казино дельи Спирити, сидит тихо и молится вплоть до новых распоряжений. Из-за него мы потеряли нашего дорогого брата Лауретту. Пусть просит за это прощения у Всевышнего и у меня. За то, что обманул мое доверие. Итак, монсеньор Мэхони, даже в самых суровых обстоятельствах сохраняйте ясную голову. Только на вас я могу положиться. Не разочаровывайте меня.

Епископ встал с дивана, поклонился и почтительно поцеловал перстень с драконом.

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio.

Через несколько часов Льенар в одиночестве расхаживал по садам Ватикана. Ему нравились эти ранние прогулки в те часы, когда на аллеях не было даже садовников.

Когда кардинал направился в ботанический сад, он услышал шаги за своей спиной.

— Как ваши дела, мой верный Корибант?

— Все в порядке, ваше преосвященство. Я ожидаю лучших времен и надеюсь на то, что они не замедлят прийти, — сказал агент, поцеловав кардинальский перстень.

— Полагаю, они уже совсем близки. Все совершается в свое время. Если поступить иначе, то это станет вмешательством в работу судьбы. Будущее такого человека изменится в сторону блага или несчастья.

— Чего вы хотели от своего верного слуги, ваше преосвященство?

— Я нуждаюсь в вашей мудрости и ваших связях. Вы знаете, что настает момент, когда бразды правления Ватикана должны удерживаться железной рукой. Значит, необходимо избавиться от этой деревенщины, сидящей на троне святого Петра.

— Простите, ваше преосвященство, но я не совсем понимаю, что требуется от меня.

— Мне нужна марионетка для пьесы, которую я намерен поставить.

— И где же она будет поставлена?

— На площади Святого Петра, мой дорогой друг. — Агент изумленно поглядел на него. — Мне нужна марионетка, подставное лицо, играющее роль и не подозревающее об этом. Эта кукла выполнит священную миссию, не догадываясь о том, что это мы дергаем за ниточки.

— Кто же погибнет в конце этого представления?

— Тот единственный человек, который способен помешать переменам в церкви, из-за которого она теряет уважение, заигрывая с гнусными режимами в Варшаве и Москве. Именно он препятствует осуществлению моей судьбы, хотя я готов к этому уже не одно десятилетие. Коммунисты — еретики. С ними не о чем говорить. Их следует сжигать.

— Но ведь костры инквизиции потухли много веков назад, ваше преосвященство.

— Найдите мне такую марионетку, любезный Корибант. Обещаю, что будете вознаграждены, когда исполнится моя судьба.

— Сколько у меня времени на это?

— Мой друг, есть те, кто сражается один день. Это подходящие люди. Есть те, кто сражается годами. Это ценные люди. И есть те, кто сражается всю жизнь. Такие люди незаменимы, и вы принадлежите к их числу. Чем раньше это произойдет, тем лучше.

— Ваше преосвященство, я исполню ваш приказ наилучшим образом, не поднимая шума. — И шпион тут же исчез в высоких кустах.

— Знаю, мой друг, — проговорил вслед ему Льенар.

Берн

Поздним вечером в главное здание фонда Хельсинга вошел человек. Охрана, видимо, его знала, так как пропустила без разговоров. Он миновал ряд темных помещений, поднялся по лестнице, прошел по коридору, с обеих сторон которого виднелись двери офисов. В конце коридора тоже была дверь, но большая, дубовая. На ней висела бронзовая табличка «Ренар Агилар. Директор».

Ночной визит был еще одной мерой безопасности. Агилар явно не хотел, чтобы кто-нибудь подслушал предстоящую беседу. Он оказался в кабинете и набрал нужный номер.

— Добрый вечер, я хотел бы поговорить с господином By.

— Кто вы?

— Скажите господину By, что это Ренар Агилар, друг лучшего ученика. Он поймет.

— Сожалею, но господин By никогда не отвечает лично. Я сообщу о вашем звонке одному из его помощников. Оставьте свое имя и номер телефона. Вам перезвонят в самое ближайшее время, — ответила секретарша почти автоматически, будто в трубке прокручивалась магнитофонная запись.

Миллионер не желал, чтобы ему докучали даже по телефону.

— Выслушайте меня внимательно. Повторять не буду. Если вы не хотите в течение часа лишиться работы, то советую вам немедленно найти господина By и передать ему мои слова. Он ждет этого звонка. Если вы считаете себя достаточно важным лицом, чтобы переадресовать меня к его помощнику, что ж, делайте это под вашу ответственность.

Девушка помедлила несколько секунд, потом заговорила:

— Люди, имеющие право непосредственного доступа к господину By, знают секретный код. При его наборе звонок поступает прямо к господину By. Вы не знаете этого кода. Сожалею, но могу лишь сообщить о вашем звонке одному из его помощников.

— Поступайте как угодно, но я бы рекомендовал вам заняться поиском нового места работы.

— Одну минуту, господин Агилар. Не вешайте трубку. Даю вам господина Элиота, помощника господина By.

— Господин Элиот? Это Ренар Агилар, директор фонда Хельсинга.

— Что вам угодно?

— Я хотел бы поговорить с господином By.

— Многие хотят поговорить с господином By. Вы чем-то сильно отличаетесь от других?

— У меня есть книга, которую он, возможно, захочет приобрести для своей коллекции. Скажите ему, что у меня в руках книга со словами любимого ученика Иисуса. Передайте ему это. Он поймет.

Если бы удалась задуманная комбинация, то Агилару достался бы жирный кусок — два миллиона долларов без всяких налоговых вычетов. Директор фонда уже предвкушал удовольствия, которые вот-вот станут ему доступны. Мигающий красный сигнал на телефоне вернул его к действительности.

— Да?

— Ваше предложение? — Это был господин By собственной персоной.

— Господин By! Вот неожиданность! Я уж начал думать, что вы не интересуетесь книгой Иуды.

— Я только что уволил идиотку, не соединившую вас со мной, господин Агилар. Как видите, на пути к своей цели я не останавливаюсь ни перед чем. Сейчас моя цель — заполучить книгу Иуды, которая лежит в вашем фонде.

— Не ожидал, что вы уволите секретаршу.

— Ладно, хватит о ней. Итак, чем могу служить?

— Предлагаю вам выгодную сделку.

— О выгодности предоставьте судить мне. У вас пятнадцать секунд, чтобы убедить меня.

— У меня есть книга.

— Десять секунд.

— Вероятно, она содержит слова Иуды Искариота, апостола.

— Пять секунд.

— Вы можете стать ее обладателем.

— Теперь я готов вас слушать. Как я могу удостовериться в том, что книга действительно у вас?

— Не у меня лично. Фонд Хельсинга занимается ее реставрацией и переводом. Я знаю, вы перевели десять миллионов долларов на счет в швейцарском банке, чтобы Ватикан смог ее купить. Я предлагаю вам опередить их. Ценность книги вам известна. Я могу сделать ее частью вашей коллекции.

— А вы уверены в том, что Ватикан позволит это сделать?

— Там ни о чем не узнают, если только вы сами не скажете им об этом.

— Что мешает мне сейчас же позвонить им и уведомить, что вы предлагаете мне предмет их вожделения? Как вам хорошо известно, кардинал Льенар не будет кротко молиться в соборе Святого Петра. Если я соглашусь на ваше предложение, то мы оба подвергнемся преследованию. Я надежно защищен. А вы?

— Я сам разберусь с этим. С двумя миллионами долларов можно скрыться от кого угодно и где угодно. Уверен, вам будет приятно держать за яйца ватиканских парней и думать, что ведь могло быть и наоборот. Итак, вас интересует книга?

— Сколько мне будет стоить возможность, скажем так, схватить за яйца ватиканских парней?

— Вы знаете, сколько стоит эта книга. Если ее обнародовать, то она потрясет основы христианства и подорвет престиж церкви. Разрешите мне взять два миллиона из десяти, переведенных вами на счет.

— Как я могу быть уверен в том, что вы больше никому ее не предложите?

— Господин By, вы меня обижаете. Я человек слова и чести. Разве я способен обмануть вас при сделке? У меня достаточно благоразумия, чтобы не делать этого.

— Мой отец говорил: «Не позволяй чужому благоразумию вмешиваться в твой собственный опыт». Если вы попытаетесь меня обмануть или даже только задумаетесь об этом, то никто и никогда больше не услышит о вас. У меня есть лаборатории в Арктике. Там ставятся опыты такого рода, что даже мои ближайшие сотрудники не желают принимать в них участие. Это связано с разработкой вакцин, защищающих от опасных инфекционных болезней. Там всегда нужны подопытные кролики. Вы меня поняли, господин Агилар?

— Прекрасно понял, господин By. Я позвоню вам через пару дней, когда книга окажется в моем распоряжении.

— Хорошо. Не хотел бы столкнуться с какими-нибудь вашими вывертами и сам не собираюсь так поступать. Если вы обманете меня, то я прикажу вырывать вам ногти — медленно, по одному. С моей стороны больше нет препятствий. Пусть с вашей их тоже не будет. — И миллиардер бросил трубку.

Комбинация вырисовывалась все яснее. Она была совершенной, как механизм швейцарских часов.

Агилар достал карамельку и сунул ее в рот. Он намеревался продать книгу Делмеру By и одновременно сообщить Льенару о том, что магнат якобы обвел его вокруг пальца. Директор фонда неплохо знал кардинала и резонно предполагал, что тот не даст китайцу ускользнуть вместе с древним кодексом. Игра была опасной — все равно что танцевать, держа в руке гранату с выдернутой чекой. Малейшее неловкое движение — и она взорвется в руках. Этого Агилару совсем не хотелось. Куда приятнее было думать о том, как два миллиона плывут к нему и с каждой минутой становятся все ближе.

IX

Флоренция

Расстояние от города каналов до Флоренции машина преодолела часа за два.

— Франческо, я остановлюсь в гранд-отеле «Вилла Медичи», это на виа Иль-Прато.

— Знаю, синьорина Афдера, Роза мне сказала. Мы поедем по виа Борго Оньисанти, а оттуда до виа Иль-Прато рукой подать.

— Высадишь меня у отеля и можешь возвращаться в Венецию.

— Как же вы поедете назад?

— Не беспокойся. Вернусь на такси или возьму напрокат машину. Если ты останешься здесь, то Роза будет как на иголках.

Через несколько минут машина пересекла Арно по мосту Америго Веспуччи и подъехала к отелю. Оказавшись в номере, Афдера подошла к телефону, но тот вдруг сам зазвонил. Девушка подняла трубку и услышала голос Макса:

— Привет, Афдера.

— Не могу поверить. Как у тебя хватает наглости мне звонить? Ты внезапно исчезаешь, потом появляешься и еще рассчитываешь на теплый прием?! Кстати, как ты узнал, что я тут?

— ЦРУ помогло. Они следят за тобой со спутника. — Макс рассчитывал разрядить атмосферу, но Афдера не была расположена к шуткам.

— Даже и не думай выкрутиться. В Берне ты ускакал от меня со всех ног и ничего не объяснил. Я не хочу все время страдать. Ты мне нравишься, Макс, и это знаешь. Но я не хочу все время страдать, терпеть боль.

— Мы увидимся, или мне лучше исчезнуть? Я здесь, во Флоренции.

— Лучше исчезнуть.

— Когда увидимся?

— Завтра я встречаюсь в университете с Леонардо Колаяни. Он специалист по Крестовым походам и много знает о книге Иуды. Если хочешь, пойдем вместе.

— С удовольствием. Когда встречаемся?

— Приходи в мой отель к десяти утра. Позавтракаем, потом двинемся к Колаяни и посмотрим, не скрывает ли он чего. Как тебе такой план?

— Отлично. Потом пообедаем?

— Только если узнаю, почему ты от меня убегаешь.

— Объясню, обещаю тебе. Между прочим, про отель я узнал от твоей сестры. Я позвонил, и Ассаль посоветовала мне примчаться во Флоренцию как можно быстрее. Воображаю, что она себе представила.

— Может быть, она все представляет себе лучше, чем мы с тобой. До завтра, Макс.

— До завтра, Афдера.

После этого разговора девушка никак не могла заснуть. Ей надо было много чего выяснить у Колаяни и еще больше — у Макса. Афдера очень хотела получить от них ясные, четкие ответы на свои вопросы.

Наконец она призвала на помощь терпение, немалую дозу снотворного и заснула, да так глубоко, что телефонный звонок разбудил ее не сразу.

— Доброе утро.

— Доброе утро, Макс.

— Я жду тебя внизу, в «Сала Катерина». Поторапливайся.

— Закажи мне крепкий кофе. Во время разговора с Колаяни я должна хорошо соображать. Сейчас приму душ и спущусь.

Через сорок пять минут Афдера вошла в обеденный зал.

— Как ты, Макс?

Кронауэр встал и поцеловал девушку в щеку:

— Рад тебя видеть.

— Я тебя тоже. Где ты был, что делал?

— Из Берна отправился в Лондон, где работал над арамейскими текстами из Британского музея. Кроме того, сирийское правительство предложило мне заняться переводом рукописей, недавно найденных около Пальмиры. Это займет целый год.

— Будешь трудиться на Хафеза Асада?

— Нет. Мне придется работать над арамейскими текстами, случайно найденными близ Пальмиры, которая случайно оказалась на сирийской территории. Если бы ученые занимались своими делами только в демократических странах, то им не удалось бы раскрыть секреты фараонов, исследовать руины Баальбека, Пальмиры и Вавилона, прикоснуться к Великой Китайской стене. Ждать, пока в этих местах воцарится демократия, значило бы отложить на целые тысячелетия изучение большей части древностей. Но расскажи мне, кто такой этот Колаяни?

— Он занимался происхождением книги Иуды вместе с Чарльзом Эоландом, сотрудником Восточного института в Чикаго, одним из виднейших специалистов по папирусам. Колаяни — известный знаток Средневековья, автор многих книг. Он читает лекции в здешнем университете. Оба они много лет работали на загадочного грека по имени Василис Каламатиано.

— Я много слышал о нем, но не знаю, насколько правдивы эти слухи.

— Эоланд и Колаяни пытались проследить путь книги от ее создания до наших дней, однако мне неизвестно, удалось ли им открыть что-нибудь важное. Резек Бадани, мой приятель, каирский торговец древностями, сказал, что встреча с Каламатиано может прояснить историю манускрипта. Поэтому я здесь. — Афдера сделала большой глоток горячего крепкого кофе без сахара.

— Думаешь, этот человек вот так просто выдаст нужные тебе сведения? Вдруг он не захочет говорить или не имеет на это права?

— Может, и так. Но я все равно попытаюсь поговорить с Колаяни и узнать, что ему удалось открыть. Пошли ловить такси. — Афдера допила кофе и положила на стол деньги.

— Вдруг он не пожелает говорить в моем присутствии?

— Я скажу, что ты крупный специалист по раннему христианству. Твое участие в беседе необходимо.

Университетский кампус был полон студентов с книгами в руках. Одни шли на занятия, другие — с занятий. Афдера не без грусти вспомнила время своей учебы.

— Тоскуешь?

— Ты что-то спросил?

— Да. Тоскуешь по студенческим годам?

— Наверное, да. Бабушка послала меня учиться в Оксфорд, а потом — в Иерусалим. В обоих этих местах я жила словно в закрытой хрустальной вазе. Бабушка постаралась, чтобы мы с Ассалью существовали в искусственном мире. Я мало что понимала в реальной жизни, почти не знала, чем занимается бабушка. Наивную девочку интересовали только университетские дела. Нас с сестрой предохраняли от всяких волнений и потрясений, — печально заметила Афдера, наблюдая за парочкой, целующейся на скамейке.

Руки ее были засунуты в карманы пальто.

— Видимо, она оберегала вас таким образом.

— Вероятно. Но в итоге мне досталась в наследство задача, к решению которой я не подготовлена. Бабушка верила в меня больше, чем я сама.

— Мне кажется, ты все делаешь как надо. Ассаль восхищается тобой, говорит, что старшая сестра заменила ей родителей. По-моему, ты напрасно жалуешься.

Афдера промолчала, и они направились к главному зданию, в котором Колаяни читал лекцию по истории Средних веков. Резек Бадани познакомил профессора с Крещенцией Брукс в начале семидесятых, когда та только что приобрела книгу Иуды.

Профессор имел неплохое представление о книге, но Крещенция уверяла его в том, что книга была обнаружена не в Джебель Караре, а в Джебель эль-Туне. Судя по всему, Колаяни и Эоланд настоятельно советовали Бадани продать ей манускрипт.

Оба они были хорошо известны египетским торговцам древностями как в Каире, так и в других местах, где на продажу выставлялись старинные рукописи, и старались купить все папирусы, попадавшиеся им на глаза. В древности этот материал не казался чем-то особенным, теперь же папирусы считались необычайно ценной находкой.

Эоланд прощупывал торговцев, задавая им различные вопросы. В кодексах, например в том, который принадлежал Крещенции, или в тех, что были найдены в Наг-Хаммади, листы папируса были сброшюрованы и сшиты вместе. Колаяни и Эоланд работали на Василиса Каламатиано. Им удалось выяснить истинный возраст книги, от которого напрямую зависела ее стоимость, исследовав способ соединения листов.

Афдера и Макс подошли к аудитории. Они заглянули в небольшое окошко и увидели, как студенты записывают лекцию и задают вопросы высокому и худому человеку с копной белоснежных волос. На его красивом смуглом лице поблескивали круглые очки. Скоро занятие подошло к концу, студенты стали покидать помещение.

Афдера предпочла подождать, пока профессор не останется один. Он уже собирался выйти в коридор, когда девушка остановила его.

— Профессор Колаяни? Я Афдера Брукс, внучка…

— Крещенции Брукс, разумеется, — закончил тот. — Прошу вас, пройдемте ко мне в кабинет. Там мы сможем спокойно побеседовать. — Он перевел взгляд на Кронауэра: — С кем имею честь?..

— Профессор, извините меня, — вмешалась Афдера. — Это Максимилиан Кронауэр, большой друг нашей семьи, специалист по раннему христианству.

— Идемте ко мне. — Профессор предпочел не заметить протянутой руки Кронауэра.

Присутствие незнакомца явно стесняло его.

— Бадани сказал мне, что разговор будет только между нами, — неодобрительно заметил он.

В кабинете Колаяни царил хаос, обычный для многих ученых. Вдоль высоких стен стояли деревянные стеллажи с книгами по истории Крестовых походов. Каждая из них была снабжена особым ярлычком. Среди стеллажей имелся просвет. В этом месте на стене висел кусок надгробной плиты XIV века. На ней был изображен рыцарь с большим щитом, а рядом с ним — какой-то мифический зверь, то ли крылатый лев, то ли дракон.

Колаяни положил бумаги с материалами для лекции поверх стопки книг и папок, громоздившихся на столе. Когда он направился к кожаному креслу, чтобы освободить его от книг, стопка с грохотом обрушилась. Профессор снова воздвиг неустойчивую башню, но теперь уже на полу.

— Извините, у меня совершенно нет времени бороться с этим проклятым хаосом, — сказал он. — Садитесь, пожалуйста, туда, где есть место.

Афдера присела на краешек кресла, спинкой ей послужили тома «Британской энциклопедии Крестовых походов». Макс примостился на табурете, таком низеньком, что колени его чуть ли не упирались в подбородок. Афдеру это сильно позабавило.

— Итак, чего же вы от меня хотите, синьорина Брукс?

— Зовите меня Афдерой, хорошо?

— Договорились. Чего вы хотите, Афдера?

— Мне нужна информация.

— Какая именно?

— О книге Иуды. О том, что вы открыли, работая на Каламатиано. Расскажите, что вам известно о книге и о роли Людовика Святого…

— Можете не уточнять. Расскажу вам все, что нам с Чарльзом удалось выяснить. Вернее, то, что могу вам сообщить, не нарушая договора о неразглашении сведений, заключенного с господином Каламатиано. Что вас интересует в первую очередь?

— Я побывала в той самой пещере и увидела в ней три саркофага. Один был накрыт красной тканью. В нем покоилось тело крестоносца, прикрытое щитом. Я знаю, что он сражался в войске Людовика Святого. На его глазах и во рту были монеты с гербом французского короля. Почему книгу Иуды охраняли именно эти рыцари?

— Для начала разрешите дать вам обзор эпохи, в которую жили и сражались эти воины, включая и вашего рыцаря. В первой половине тринадцатого века мусульмане захватили Иерусалим. Европейские монархи были слишком заняты собственными делами, и лишь Людовик Девятый, король Франции, решил предпринять очередную попытку отвоевать святой город. В июне тысяча двести сорок восьмого года он отбыл из Парижа вместе со своими братьями и представителями знати, включая графа Фландрского и герцога Бретонского. В сентябре они достигли Кипра, рассчитывая перезимовать на острове, но королевское войско начала косить чума, и боевой дух его сильно упал. Однако Людовик не собирался сдаваться. Весной прибыло подкрепление, и французы отплыли в Египет, откуда намеревались пойти на Иерусалим. Первым их завоеванием на египетской земле стала Дамиетта, взятая седьмого июня тысяча двести сорок девятого года. — Не прерывая рассказа, Колаяни принялся рыться на стеллажах, вытащил с полки старинный иллюстрированный кодекс и стал листать его. — Вот, смотрите.

Миниатюра изображала Людовика и его флот, который атаковал Дамиетту.

— Хорошее начало, — сказала Афдера.

— Да, но из-за своего порывистого характера король не стал дожидаться подкрепления и решил взять Каир имеющимися силами. Военная история свидетельствует, что проще захватить какой-либо пункт, чем удержать его. Разлив нильских вод мешал продвижению крестоносцев, но в ноябре Людовик все же решил предпринять марш на Каир. В апреле тысяча двести пятидесятого королевское войско было разбито у Мансуры.

— Что стало с королем? — спросил Макс.

— Больной, потрясенный разгромом, он решил вернуться в Дамиетту, но по дороге попал в плен и освободился лишь после уплаты выкупа. После этого Людовик немедленно покинул Египет. Вместе с ближайшими соратниками и остатками армии он направился к крепости Сен-Жан-д'Акр. Среди его солдат были братья Филипп и Гуго де Фратенс, а также варяги.

— Не знал, что скандинавы участвовали в Крестовых походах, — удивился Макс.

— Это были наемники, которые в свободное от военных походов время занимались торговлей и пиратством. Они добирались до Каспийского моря и Константинополя. Источники впервые упоминают о скандинавах в середине девятого века, когда те появляются в окружении императора Феофила. Вскоре, как истинные наемники, они восстали против своего хозяина и в восемьсот шестидесятом году напали на Константинополь. Это оказалось ошибкой. Войска, защищавшие город, легко справились с ними.

— Но ведь скандинавы не были христианами. Как же тогда они сражались за веру в Святой земле?

— Господин Кронауэр, они были наемниками и никем больше. Их интересовали только деньги. Они служили тому, кто им платил. В десятом веке скандинавы появились в византийской армии. Варяжские отряды дрались с арабами. Из подозрительных наемников северяне превратились в желанных гостей. Их зачисляли даже в императорскую гвардию. Жестокость варягов при преследовании разбитого противника стала легендарной. Они буквально резали беглецов на куски. Василий Второй сформировал особую варяжскую гвардию. Со временем появились и новые соединения.

— Как же их взяли в Крестовые походы? — поинтересовалась Афдера.

— Варяги под знаменами германского императора Фридриха Второго Гогенштауфена участвовали уже в Шестом крестовом походе, затем и в Седьмом, под знаменами Людовика Девятого Французского. Скандинавы упоминаются в хрониках вплоть до тысяча двести девяносто первого года, когда крестоносцы оставили свои последние владения — Тир, Сидон и Бейрут. Варяги наверняка сопровождали французского короля во время похода от Дамиетты к Сен-Жан-д'Акру. Кто-то из них затем присоединился к Филиппу или к Гуго на пути в Европу.

— Почему для Людовика был так важен Египет? — задал вопрос Кронауэр.

— Раньше историки полагали, что он намеревался создать постоянную базу близ Святой земли не только для этого Крестового похода, но и для последующих. На самом же деле эта кампания имела еще и религиозный подтекст. В Библии неоднократно упоминается о пребывании Святого семейства в Египте. Поэтому Людовик считал завоевание этой страны своим священным долгом.

— Но ведь на жизни Иисуса и его родителей в Египте акцент делают скорее копты, чем католики, — прервала его Афдера.

— Это так, — вмешался Макс. — Для коптов факт нахождения Святого семейства в Египте очень важен. Они приспособили это повествование к своим собственным поверьям и делают упор на тех местах в Новом Завете, где рассказывается об этом. В Библии ничего не упоминается о пути, по которому следовало семейство, но копты попытались его проследить, и, надо сказать, сделали это очень тщательно.

— Правильно, — взял слово профессор. — Но представьте себе образ мышления тогдашнего христианского монарха. Людовик знал, что Святое семейство жило в Египте. Желание вырвать из рук неверных те края, где прошло детство Иисуса, было для него вполне естественным. Этого оказалось достаточно для организации Крестового похода.

— Когда Людовик узнал о существовании книги Иуды? — Афдере хотелось поскорее подобраться к главному.

— Вероятно, это произошло случайно. Книга, в оригинале или в греческом переводе, была найдена кем-нибудь из крестоносцев при взятии Дамиетты. Мы с Эоландом считаем, что это был именно тот экземпляр, который сейчас принадлежит вам.

— Черт возьми, прошло больше семисот лет. Почему вы думаете, что книгу принесли в пещеру похороненные там крестоносцы?

— Условиями освобождения Людовика и его братьев были уступка Дамиетты и выплата миллиона золотых безантов. Вероятно, когда король со своим войском покидал город, он решил не оставлять этот манускрипт и другие книги, священные для христиан, в руках неверных. Скорее всего, Людовик приказал тем рыцарям защищать книгу даже ценой собственной жизни, что они и делали.

— Как вы полагаете, Людовик знал о ее содержании? — спросила Афдера, делая пометки в бабушкином дневнике.

— Трудно сказать. Не исключено, что кто-нибудь из священников или дворян, сопровождавших его, перевел текст на греческий или на коптский. Возможно также, что король понял, какую опасность представляет эта книга для католической церкви и светской власти пап. Поэтому он и решил ее спрятать.

— Не проще ли было сжечь? — полюбопытствовал Макс.

— Нет. Сильно сомневаюсь в том, что этот христианин осмелился бы сжечь повествование об Иисусе, пусть даже созданное Иудой Искариотом. Монарх был крайне набожен и хорошо знал историю христианства. Нет, он не осмелился бы. Для него самым удобным — или, скажем так, наименее неудобным — выходом было отправить книгу подальше от Дамиетты и от мусульман, доверив ее трем рыцарям. Пока о ее местонахождении никто не знал, бояться было нечего.

— А эти крестоносцы, или, может быть, вы узнали что-нибудь о человеке по имени Элиазар?

— Почему вы задаете такой вопрос?

— Потому что в тексте много раз упоминается этот Элиазар, — объяснила Афдера.

— Я расскажу вам одну историю, хотя Грек был бы этим весьма недоволен. При взятии Людовиком Дамаска была якобы найдена книга с речениями Иуды и странный документ, напоминающий послание и подписанный именем Элиазар. Если не выходить за пределы легенд и слухов, то можно сказать, что короля охватила паника, когда ему перевели это послание. Возможно, для судеб христианства было бы лучше, если бы эти два текста существовали раздельно и как можно дальше друг от друга. Так они представляли бы меньше опасности.

— А вы установили, кем был этот Элиазар?

— Наверное, именно он писал под диктовку Иуды Искариота, был его последователем или просто образованным человеком. Видимо, это произошло после предательства Иуды. Нет никаких свидетельств того, что он имел учеников, когда был апостолом Иисуса.

— В Новом Завете говорится, что Иуда совершил самоубийство, но так ли это?

— Не могу сказать ничего определенного. Я специалист по Средневековью, конкретно — по Крестовым походам, а не по истории христианства. Думаю, ваш друг способен ответить на этот вопрос. — Колаяни показал на Макса.

— Видишь ли, Афдера, — начал тот. — Хотя все новозаветные Евангелия обличают Иуду, но ни в одном из них не приводится подробностей самого предательства. Марк не говорит, почему Иуда предал своего учителя. Лука предполагает, что Иуда был искушаем дьяволом, так что предательство совершилось по сатанинскому наущению. Лишь Матфей, единственный из всех евангелистов, сообщает о самоубийстве Иуды. Он указывает, что тот польстился на деньги, но при виде страданий Христа раскаялся и повесился на дереве.

— Значит, самоубийства могло и не быть. Тогда можно допустить, что Иуда встречался с этим Элиазаром.

— Вполне. Более того, Иуда мог окончить свои дни в Египте. Немало жителей Иудеи спасались от римского владычества и религиозных преследований в предместьях Дамиетты и Александрии. Так мог поступить и Иуда.

— Мы совершенно уверены в том, что следы книга и письма Элиазара обнаруживаются в Египте, в промежутке между прибытием сюда Людовика и его уходом в Палестину, — сказал Колаяни. — Видимо, нескольким рыцарям было поручено увезти книгу на юг Египта и оберегать ее. Двое крестоносцев в сопровождении нескольких варягов двинулись к Сен-Жан-д'Акру. Они везли с собой рукопись Элиазара. Путь одного из них мы с Эоландом проследили до Антиохии и Пирея, но дальше не смогли.

— Так что же стало с этими двумя крестоносцами? — спросила Афдера, которая с невероятной скоростью записывала слова профессора.

— В Сен-Жан-д'Акре они расстались. Один направился в место, известное как Водный Лабиринт, или Город семи ворот и семи стражей. Ни Эоланд, ни я не сумели установить, где именно, хотя бы на каком континенте он находился. Как я уже говорил, второй рыцарь с несколькими варягами добрался до Антиохии, а оттуда до Пирея. Это все.

— То есть этот второй человек мог иметь при себе рукопись Элиазара?

— Подтвердить это фактами я не могу. Но мы с Чарльзом не сомневаемся в том, что у этого рыцаря был документ, доверенный ему французским монархом. Об этом можно судить хотя бы по немалому эскорту.

— Может, именно об этом рыцаре гласит легенда, — проговорила Афдера.

— Что за легенда?

— Венецианская. В нашем городе есть арка, на которой изображены щит, меч и шлем. Некий рыцарь возвращался из Святой земли с драгоценной реликвией. В пути он познакомился с торговцем Морозини, вроде бы весьма благородным человеком, и между ними завязалась крепкая дружба. Торговец приютил его в своем богато отделанном венецианском доме, который находился как раз в том месте, где стоит арка, — на Корте Морозина. Там рыцарь увидел сестру Морозини, без памяти в нее влюбился и забыл о важном поручении своего сеньора, короля Людовика. К несчастью, это были не брат и сестра, а двое любовников, которые коварно сбежали из Венеции, прихватив с собой небольшое состояние, скопленное рыцарем, его шлем, щит и меч. Согласно легенде, с той самой ночи безутешный воин долго бродил по улицам, а потом на Корте Морозина, у колодца, нашли его доспехи. Когда рыцарь исчез, на закраине колодца остался его герб, выгравированный на доспехах.

— Вы помните, как выглядел этот герб? — Профессор встал и взял альбом с гербами крестоносцев.

— Кажется, львиная лапа или что-то в этом духе. Но я могу ошибаться.

Колаяни открыл альбом. Перед глазами Афдеры и Макса предстал герб с львиной лапой.

— Такой?

— Да, очень похоже. Львиная лапа.

— Это герб рода Фратенсов, представители которого сопровождали Людовика в Седьмом крестовом походе. Значит, ваша легенда основана на реальных событиях. Кто-то из Фратенсов — Гуго или Филипп, — вероятно, достиг Венеции. Осталось выяснить, кто именно и каким путем он следовал из Палестины.

— Какая разница, кто именно? — спросил Макс.

— По этому поводу могу сказать вот что. Гуго и Филипп могли мирно жить в своих фамильных владениях, как это сделал их отец, но предпочли отправиться на борьбу с неверными, на поиски славы и богатства. Оба воспитывались в духе самоотречения, считали своей главной заботой помощь слабым, беднякам, калекам, но при этом были весьма искусны в военном деле. Братья были преисполнены горделивого смирения перед Богом, который был для них главой общественной иерархии, и перед королем, стоявшим непосредственно за ним, но при этом сильно отличались друг от друга. Гуго был известен своим аскетизмом, кротостью, в то же время и воинской доблестью. Филипп же жаждал лишь подвигов во имя веры и любил подсчитывать, сколько мусульман им уничтожено. Его настроение от этого только улучшалось. Он называл это злоборством. Гуго отдавал всего себя защите бедных и слабых, а Филипп не задумываясь убивал бедных и слабых лишь за то, что они были неверными. Гуго был монахом, ставшим воином, Филипп же — попросту извергом.

— Но все-таки, имеет ли значение, кто именно из братьев прибыл в Венецию? — не унимался Макс.

— Имеет, и немалое. Если в Палестине остался Филипп, то он мог быть похоронен где угодно, а если Гуго, то тело вместе с оружием, скорее всего, перенесли в катакомбы Сен-Жан-д'Акра. Есть шанс его там найти. Когда соорудили ту самую арку со щитом, мечом и шлемом?

— Не уверена на сто процентов, но вроде бы в тринадцатом или четырнадцатом веке. Это легко проверить, заглянув в архив или библиотеку. Но разве эта легенда как-то соотносится с вашим рассказом?

— Может быть, даже больше, чем вы думаете. Вдруг рыцарь из легенды был приближенным французского короля, одним из двух братьев и направился в Европу, имея при себе рукопись Элиазара? Допустим, что Водный Лабиринт, Город семи ворот и семи стражей, — это Венеция! Вдруг эта рукопись спрятана где-нибудь в вашем городе? Вы понимаете, что это означает для всего христианства? Документ, говорящий о том, что Иуда не покончил жизнь самоубийством, потрясет основы католической церкви. Вдруг нам удастся обнаружить его в Венеции? Я буду рад разделить с вами славу этого открытия.

— Благодарю за доверие. Но если я узнаю, где спрятана рукопись Элиазара, то не стану делиться с вами ее содержанием. Книга Иуды принадлежит мне. Сперва мы должны отыскать следы, которые приведут нас к документу, а потом уже сможем купаться в славе.

— Позвольте немного вас побеспокоить, а потом купайтесь себе дальше, — вмешался Макс. — Что стало с королем и вторым рыцарем?

— Четыре года они занимались строительством и ремонтом укреплений в Сен-Жан-д'Акре, Кесарии, Яффе и Сидоне, совершали паломничества в святые места — Назарет и Ханаан. В тысяча двести пятьдесят четвертом году король узнал о смерти своей матери, Бланки Кастильской, исполнявшей обязанности регентши, и вынужден был вернуться во Францию, — пояснил Колаяни.

— А тот рыцарь? Известно хотя бы, где он был похоронен? — поинтересовалась Афдера, не отрываясь от своего дневника.

— Нет. С тысяча двести пятидесятого по девяносто первый годы крестоносцев, павших на поле боя, там же и хоронили. Тела тех, кто прославил себя в боях, перевозили в Сен-Жан-д'Акр, где погребали в криптах и катакомбах вместе с их щитом и мечом, а также знаками воинской доблести. Потом крепость перешла в руки мусульман, и большая часть списков умерших была утрачена. До этого различные рыцарские ордена вели довольно подробные списки погибших, в которых указывалось место захоронения.

— А гробницу этого Фратенса никак нельзя вычислить?

— Это невозможно. Мусульмане сожгли почти все бумаги, которые находились в Сен-Жан-д'Акре, а то, что уцелело, было уничтожено при взятии крепости турками в тысяча пятьсот семнадцатом году. Точно известно, что в тысяча восемьсот девятнадцатом, когда Палестина отошла к англичанам, те не обнаружили никаких списков. Чтобы найти гробницу, нужно заручиться разрешением израильских властей и прошагать многие километры по подземельям крепости. Думаю, сделать это будет непросто.

— Как раз наоборот. У меня хорошие отношения с Израильским управлением по делам древностей.

— Но не у меня, — уточнил Колаяни.

— Почему?

— Израильтяне обвинили меня, Эоланда и Каламатиано в попытке похитить несколько старинных предметов. Сразу скажу, что не имел к этому никакого отношения, но в результате нам запретили исследовать что-либо в Сен-Жан-д'Акре.

— Будьте уверены, если вы поможете мне, то я получу разрешение от израильтян.

— Как же я вам помогу, если вы не хотите делиться честью открытия рукописи Элиазара?

— Я могу изменить свое мнение. Это будет зависеть от объема вашей помощи.

— Так что же я должен сделать?

— Организовать мою встречу с Каламатиано.

— Вы с ума сошли! Если Грек узнает, что я говорил с вами о книге Иуды и манускрипте Элиазара, то он захочет сварить меня в кипящем масле.

— Таково мое условие. Сведите меня с Каламатиано, и израильтяне забудут о прошлых делах. Иначе я не только постараюсь сделать так, чтобы они не забыли об этом, но и расскажу всем многочисленным бабушкиным друзьям о том, что вы пытались меня обмануть во время сделки, — сказала Афдера с ангельским лицом.

— Вот стерва, — пробормотал Колаяни по пути к столу. Он порылся в огромном ворохе бумаг и черно-белых снимков и вытащил оттуда потрепанную записную книжку в кожаной обложке. — Ладно, выведу вас на него. Позвоните вот по этому номеру. Если Грек согласится разговаривать с вами — прекрасно. Тогда вы объясните израильтянам, какой я на самом деле хороший. Если он откажется или даже не снимет трубку — тоже прекрасно. Вы все равно распишете израильским властям мои достоинства.

— Договорились. Позвоню вам после беседы с Каламатиано и больше не буду беспокоить, — сказала Афдера и встала.

— Надеюсь в скором времени услышать вас, синьорина Брукс. Помните, что отныне мы партнеры.

— Пока еще нет, профессор.

Они вышли с территории кампуса, и Макс первым нарушил молчание:

— Что ты будешь делать теперь?

— Попробую выйти на Каламатиано.

— А потом?

— Мне надо сегодня же узнать у Бадани, был ли найден при Лилиане восьмиугольник из ткани. Еще я хочу позвонить в Берн и задать полицейскому инспектору Грюберу тот же вопрос насчет Вернера Хоффмана.

— А вдруг ты обнаружишь, что эти убийцы, оставляющие после себя восьмиугольники, действительно расправляются со всеми, кто держал в руках книгу Иуды? Теперь представь себе, как эта предполагаемая банда обнаруживает, что существует рукопись некоего Элиазара, способная поставить под угрозу основы существования католической церкви. Думаешь, они оставят в живых тех, кто посвящен в эту тайну?

— Не знаю, Макс, и пока не в состоянии об этом думать. Может быть, мы слишком много суетимся из-за этого Иуды?

— Почему ты не признаешь за ним права на сомнение, как твоя бабушка?

— Наверное, потому, что он предал своего друга.

— Данте поместил Иуду в последний круг ада, где его терзает гигантская птица. Сегодня этот персонаж воспринимается как доносчик и предатель. Его имя служит символом алчности и скупости, вызывая в уме образ человека, которому деньги дороже дружбы. Иудой в западных странах не назовут даже собаку, а в Германии называть так детей запрещено законом. Ты можешь стать тем человеком, который вернет ему доброе имя.

Такси остановилось перед отелем «Вилла Медичи». Афдера вышла, а Макс остался сидеть в машине.

— Ты не выйдешь?

— Нет. Но сегодня за ужином я объясню, почему не хочу переступать черту. Ты меня поймешь.

— Надеюсь, это будет убедительно. Итак, в девять в «Аль люме ди кандела» на виа Панчини. Не опаздывай. — Афдера с силой хлопнула дверью.

Девушка вошла в номер и позвонила Бадани. Трубку взяла служанка.

— Как вас представить?

— Скажите, что звонит Афдера Брукс.

Девица стала что-то бурно обсуждать с хозяином и, видимо, упрекать его.

— Чертовы женщины… Все время чего-то хотят. Кто это?

— Привет, Резек, это Афдера.

— Дорогая моя, как твои дела?

— Нормально. Что нового в Каире?

— Я по-прежнему пытаюсь втирать очки дуракам туристам. Ты же знаешь их. Приходит такой в гавайской рубашке и хочет купить презерватив, принадлежавший лично Рамсесу Второму. Идиоты!

— Рано или поздно ты у меня за это получишь. Удалось ли выяснить что-нибудь насчет восьмиугольника? Нашли такой в комнате Лилианы?

— Я говорил с двоюродным братом…

— Ох уж эти твои братья!

— Да, так вот, я говорил с двоюродным братом, тем самым, из полиции. Он спросил сотрудников уголовного отдела, они ответили, что так и есть. Рядом с телом лежал странный восьмиугольник с фразой на латыни. Я записал ее, сейчас найду бумагу.

— Готов к мукам во имя Господа.

— Точно. А ты откуда знаешь? Иногда ты просто пугаешь меня.

— Считая Лилиану, мы имеем уже четыре жертвы, при которых был найден восьмиугольник: она, твой подельник Бутрос Рейко, Сайед и ты сам.

— Я задал такую трепку этому сукину сыну с восьмиугольником, что он решил выброситься из окна.

— С моей помощью, дорогой друг! Буду тебе звонить и сообщать о том, что узнала. Береги себя и не доверяй никому. Если убийцы сделали одну попытку, то могут сделать и вторую. Вероятно, эти типы стремятся подчищать хвосты, одним из которых для них стал ты.

Афдера закончила разговор и сразу же стала набирать номер Сабины Хуберт.

— Как дела, Афдера?

— Отлично. А у тебя?

— Остались последние штрихи. У меня такое чувство, будто я решила одну из самых сложных в истории головоломок. Нам удалось подклеить к страницам книги почти все фрагменты папируса, лежавшие в коробке.

— Нелегкая работа.

— Конечно. Возьми десять страниц, исписанных с обеих сторон, разрежь на кусочки, потом половину из них перемешай. Увидишь, как тяжело будет восстановить текст. Мы сделали ксерокопии всех кусков, даже самых крошечных, и тщательно вырезали каждый из них. Потом Эфраим стал водворять эти фрагменты на место. Как видишь, работа над книгой состояла из маленьких побед. Фрагменты постепенно вставали на свое место, и мы многое смогли прочесть. Это рассказ о последних днях Иисуса. Мы не сомневаемся в том, что именно эту книгу осудил Ириней Лионский больше восемнадцати веков назад. Эфраим наткнулся на фразу, которая звучит так: «Ты станешь выше всех, ибо принесешь в жертву тело, в которое я облекся». Берт утверждает, что это может спровоцировать кризис веры. Бабушка оставила тебе в наследство документ, который станет одним из важнейших открытий нашего столетия. Это бесценное личное свидетельство о жизни Христа.

— А об Элиазаре вы что-нибудь выяснили?

— Да, и это очень любопытно. По словам Берта, он мог быть учеником Иуды или кем-то вроде его секретаря.

— Сабина, как ты думаешь, мне надо ехать в Берн?

— По-моему, да. Мы должны сообщить тебе последние подробности. Наверное, тебе надо определяться, что делать с книгой — продавать, дарить или оставлять себе. Кроме того, Джон, Берт и Эфраим хотят с тобой попрощаться. Они уезжают из Швейцарии.

— Хорошо, я приеду. Агилар что-нибудь говорил о книге?

— Мне — ничего. Но не доверяй ему. Книга принадлежит тебе. Мы потратили много сил на работу с ней.

— Мой адвокат сейчас в Берне. Он занимается подготовкой договора о продаже. Мы с сестрой поставили очень жесткие условия. Если хоть одно из них не будет выполнено, то книга вернется к нам.

— Делай как знаешь, но прежде всего не доверяй Агилару.

— Спасибо, дорогая. Скоро увидимся.

Вечерело. Крыши флорентийских домов стали лиловыми и золотыми. Над закатными тенями гордо возвышался купол Брунеллески.

Афдера взглянула на часы. До ужина с Максом еще оставалось время. Она легла на кровать и попыталась заснуть, но не смогла. Ее волновало загадочное поведение Макса.

«Что же за этим кроется?» — размышляла она.

Через пару часов девушка вскочила с постели.

— Черт! Чуть не опоздала!

Афдера сбросила одежду и помчалась в душ, после чего надела черные трусики, чулки, а сверху — черное платье с большим вырезом.

«Если и это не поможет, то он точно гей», — подумала она, вертясь перед зеркалом и приподнимая груди, чтобы те выглядели соблазнительнее.

По дороге в ресторан водитель такси не отрывался от зеркала заднего вида, разглядывая пассажирку. Это был привлекательный зеленоглазый брюнет.

«Настоящий итальянец. Черты лица чисто флорентийские», — отметила про себя Афдера.

— Простите, синьора, но я должен сказать, что вы настоящее чудо, — не выдержал наконец он.

— Благодарю вас, но я замужем, — ответила она и показала одно из своих колец, чтобы с ходу пресечь все попытки ухаживания.

— Прошу меня извинить!

— Ничего страшного. Спасибо за комплимент.

Остаток пути они проделали в молчании.

— Вот ваш ресторан, — объявил таксист.

Макс еще не подошел. Официант проводил Афдеру к столику, стоявшему в глубине зала.

— Мой спутник скоро будет. Налейте мне пока сухого мартини.

На часах было десять минут десятого. Через пять минут неожиданно для Афдеры рядом с ней вырос Макс в сопровождении официанта.

— Вот ваш столик, синьор, — показал рукой официант и удалился.

На Кронауэре был великолепный черный костюм и рубашка с белоснежным стоячим воротничком.[31] Удивление на лице Афдеры сменилось гневом.

— Идиотка! — воскликнула она и встала. — Могла бы не тратить время на приставания к тебе. Настоящая идиотка. И как я не догадалась?

— Подожди, я все объясню, — произнес Макс, взяв ее за руку.

— Не надо. Объяснять тут нечего. Ты лгал мне, а я была полной идиоткой. Я чувствую себя обманутой. Да, ты обманывал меня!

— В чем же? Я обманул тебя, потому что отказался с тобой переспать? Дело не дошло до поцелуев? Я уклонялся от встреч с тобой, желая уйти от соблазна? В чем я тебя обманывал?

— Чувствую себя идиоткой. Мне надо бежать отсюда без оглядки. Не знаю, что меня удерживает — стыд, унижение или собственная глупость. Я влюбилась в тебя как дура. Ты должен был мне сразу сказать.

— Согласен. Но я никак не мог выбрать подходящего момента. Да, я виноват в том, что позволил всему этому зайти так далеко. Ты всегда оставляла передо мной открытую дверь.

— Ты мог ее захлопнуть!

— Ты права. Не понимаю, почему я так поступал. Может быть, потому, что в глубине души хотел тебя, но сан запрещал мне это. Ты нравишься мне как женщина. Скажу честно, я боролся с собой. Мне трудно было не целовать тебя, не соглашаться провести с тобой ночь в Берне.

— А я не боролась с собой? И это говоришь мне ты! Даже не знаю, дать тебе по физиономии или просто уйти. Какой идиоткой я была! — продолжала негодовать Афдера.

Макс взял ее за руку, не давая покинуть зал.

— Что ты решила?

— В смысле?..

— Дать мне по физиономии или уйти отсюда?

— Надо бы уйти, но у меня нет сил на это. Лучше закажу еще мартини и спрошу тебя кое о чем. Может, обо всем остальном ты мне тоже лгал?

— Я не лгал тебе ни в чем. Да, мне надо было сказать раньше, кто я такой. Но я не обманывал тебя. Спрашивай.

— Давно ты принял сан?

— В двадцать пять лет. В восемнадцать я поступил в иезуитскую семинарию и понемногу, не сразу, убедился в том, что служить Господу — мое призвание. Мой дядя, кардинал Ульрих Кронауэр, помог мне укрепиться в этом убеждении и настоял на том, чтобы я серьезно учился.

— В каком университете ты учился?

— В Йеле. Изучал историю религий и выбрал своей специальностью раннее христианство. Получив диплом, несколько лет прожил в Дамаске, где освоил арамейский и коптский.

— Черт возьми, не бедные же у тебя родственники! — сказала Афдера и одним духом выпила второй бокал.

— Почему ты так говоришь?

— Йель требует больших расходов. Там учится только белая кость вроде тебя.

— Или тебя. Впрочем, ты права. У моей семьи есть деньги, и немалые. По линии отца у меня сплошь католические священники. Так продолжается уже несколько столетий. Дядя Ульрих — один из ближайших советников Святого Отца. Родственники со стороны матери торгуют сталью с начала девятнадцатого века.

— Откуда ты родом?

— Из католической Баварии. Отец родился в Ингольштадте, мать — в Берлине, а я — в Аугсбурге, в тридцать девятом, через несколько дней после начала войны. У родителей был дом в этом городе.

— Что они делали во время войны?

— Если честно, они поддерживали идеи Гитлера насчет великой Германии, но со временем эти иллюзии рассеялись. Многие их друзья были брошены в концлагерь Дахау из-за несогласия с тем, что творилось в стране. В конце концов собственность материнского семейства была конфискована. Родители решили искать убежища в Ватикане. Благодаря дяде Ульриху отец получил разрешение обосноваться там вместе со всей семьей.

— После войны они вернулись в Германию?

— Да. Родители прошли денацификацию и попытались вернуться к мирной жизни, но это было нелегко. Страна до самых основ была потрясена безумием гитлеровского режима и бомбардировками союзников. Мы возвратились в Мюнхен и жили там до конца пятидесятых годов. Потом я поступил в семинарию.

— У тебя есть братья или сестры? — поинтересовалась Афдера и подозвала официанта, чтобы заказать третий мартини.

— Две сестры в Германии. У них множество детей.

— Так почему же ты не сказал раньше, что принял сан? Я бы отнеслась к этому с пониманием.

— Что-то необъяснимое мешало мне. Может быть, страх тебя потерять.

— Нельзя потерять то, чем не обладаешь.

— Это так. Но я боялся, что больше не увижу тебя. Мне нравится быть с тобой, разговаривать. Хочу с тобой видеться. Пожалуй, это эгоистично с моей стороны. Ты собираешься вычеркнуть меня из своей жизни?

— Мне надо подумать. Сначала поеду в Берн, чтобы закончить все дела с книгой. После этого, если хочешь, можно будет поговорить в спокойной обстановке. А пока что постараюсь думать о тебе как можно хладнокровнее.

— Когда ты окажешься в Венеции?

— Не знаю. Сперва мне нужно в Берн.

— Ну что, закажем ужин?

— Да, отец Макс.

— А ты не такая уж злобная, — подмигнул он Афдере. — Значит, будем ужинать.

Берн

Утро выдалось холодным, почти зимним. По улицам гулял ледяной ветер. Сэмпсон Хэмилтон сидел в черном «мерседесе». Адвокат славился своей пунктуальностью, на десять у него была назначена встреча с Агиларом.

Машина остановилась у внешнего поста охраны. Один охранник взял пропуск, протянутый шофером, другой крепко придерживал на поводке немецкую овчарку не самого дружелюбного вида. Первый нажал кнопку, и стальная дверь открылась. По белой гравиевой дороге машина проехала сквозь густую рощу и остановилась на полянке, за холмом, скрывавшим от любопытных глаз белое стеклянное здание.

«Похоже на штаб-квартиру ЦРУ», — подумал Сэмпсон.

Над входом красовалась большая эмблема фонда Хельсинга.

— Господин Хэмилтон? — обратилась к нему молоденькая секретарша.

— Да.

— Пойдемте за мной. Вас ждут в конференц-зале.

По пути адвокат разглядывал предметы искусства, расположенные по обеим сторонам коридора. Греческие барельефы, этрусские могильные плиты и римские изваяния перемежались с картинами Роя Лихтенштейна, Марка Ротко, Тициана.

Большая дверь в конце коридора отворилась. Хэмилтон ожидал увидеть за ней не меньше десятка адвокатов в дорогих костюмах, но в помещении был только Ренар Агилар.

— Добрый день. Я ожидал встретить здесь с дюжину швейцарских адвокатов, готовых обсуждать каждую деталь договора.

— Что вы! Мы здесь стараемся как можно меньше контактировать с адвокатами. Надеюсь, я вас не обидел?

— Ничего страшного. Мне тоже не по душе адвокаты, хотя я и один из них, — заверил его Сэмпсон с деланой улыбкой. — Перейдем к нашему делу. Я привез три экземпляра договора о передаче книги в собственность вашего миллионера через посредничество фонда Хельсинга.

— Я хотел бы спокойно изучить договор, если вы не против.

— Нисколько. Вам хватит часа?

— Более чем. Моя секретарша проводит вас в комнату, где вы сможете подождать. Если вам что-то нужно, не стесняйтесь спрашивать ее.

Ровно через шестьдесят минут секретарша вошла к Хэмилтону, читавшему свежие газеты.

— Господин Хэмилтон, прошу вас.

Адвокат вновь оказался в том же зале. Агилар встал и пошел ему навстречу.

— Я внимательно прочел документ и могу сказать, что согласен со всеми его пунктами, о чем сообщу покупателю. Поскольку у обеих сторон нет возражений, я подписываю документ от имени покупателя, а вы — от имени продавца. После этого я сообщу покупателю о том, что он стал законным владельцем книги, что автоматически влечет за собой перечисление на счет, указанный в договоре, восьми миллионов долларов. Копии книги и материалов, связанных с реставрацией, будут храниться в архивах фонда Хельсинга. Еще одна будет послана госпоже Афдере Брукс в Венецию. Ни фонд Хельсинга, ни госпожа Брукс не смогут свободно использовать этот материал без письменного разрешения нового владельца книги. Все спорные вопросы должны разрешаться в судах Швейцарии, США и Великобритании.

— Превосходно. Если нет никаких неясностей, то мы можем подписать договор.

Оба достали из кармана по громадной ручке «Монблан» и поставили подписи на каждой из двадцати страниц договора.

— Предлагаю выпить за успешно завершенную сделку, — сказал Агилар и достал бутылку лучшего французского шампанского.

— Сожалею, но я не пью. Надеюсь, что и таинственный покупатель, и фонд в вашем лице сдержат свое слово. Честно говоря, мне не хотелось бы участвовать в судебном разбирательстве.

— Даже не думайте об этом. Покупатель выполнит все свои обязательства. Что вы делаете сегодня? Может быть, поужинаете со мной?

— Сожалею, но ранним утром я лечу в Соединенные Штаты, если уж быть совсем точным — в Колорадо, по делам моей клиентки.

— Прекрасные места, особенно если есть время покататься на горных лыжах.

— Это рабочая поездка. Вряд ли у меня окажется много времени. Но спасибо за совет. Попробую им воспользоваться. — Адвокат поднялся, поблагодарил Агилара и добавил: — Кстати, моя клиентка, госпожа Брукс, намерена приехать в Берн, чтобы лично поблагодарить всех, кто принимал участие в реставрации книги. Как вы полагаете, когда они покинут Швейцарию?

— У госпожи Брукс есть в запасе как минимум неделя.

— Хорошо, я передам ей.

Агилар проводил гостя до дверей, велел своей секретарше, чтобы никто его не беспокоил, в том числе и по телефону, положил в рот мятную карамельку и стал набирать гонконгский номер.

— Слушаю вас.

— Добрый день. Я хотел бы поговорить с господином By.

— Кто его спрашивает?

— Ренар Агилар из фонда Хельсинга. Скажите господину By, что у меня есть то, о чем он просил. Он поймет.

Беседа с миллиардером была недолгой.

Теперь директору фонда осталось сделать самое трудное — поговорить с секретарем могущественного кардинала. Ватиканская телефонистка соединила его с монсеньором Мэхони. Голос епископа, который никогда не нравился Агилару, показался ему суровым.

«Почти как у Льенара», — подумал он.

— Что вам угодно, господин Агилар?

— Добрый день, монсеньор. Хочу лишь сообщить вам, что мы намерены вскоре завершить переговоры с адвокатом госпожи Брукс. Когда все будет готово, позвоню, чтобы вы прислали кого-нибудь за книгой. Я полностью согласен с его преосвященством в том, что она должна находиться в руках нашей святой матери-церкви.

— Я передам ваше сообщение его преосвященству. Надеюсь, все пройдет без проблем. Вам известно, уважаемый Агилар, что его преосвященству не по душе всяческие проволочки, а также любое посягательство на интересы церкви.

— Известно, монсеньор. Проблем не будет ни с одной стороны. Через несколько дней еретическая книга окажется в ваших руках. Не беспокойтесь. Обещаю вам, что все пройдет как надо.

— Очень хотелось бы. Что еще?

— Не знаю, насколько это интересует вас или его преосвященство…

— Позвольте нам решать. В чем дело?

— Хэмилтон, адвокат госпожи Брукс, сказал, что собирается в Колорадо по делам своей клиентки. Не знаю, важно ли это, но если важно, то я хотел бы получить заслуженную награду.

— Мы никогда не можем сказать, какой путь является единственно верным, но при этом должны всегда двигаться вперед, даже если нас подстерегают неожиданности. Мы прокручиваем вопросы в голове, надеясь найти ответ, и решаем: «Вот это я должен делать и буду делать». Затем возникает новая проблема, и мы уже не уверены в том, что приняли верное решение. Вы не знаете, правильно ли поступили, и не узнаете даже тогда, когда мы заплатим за это, — изрек Мэхони и повесил трубку.

Ватикан

Звонок Агилара встревожил монсеньора Мэхони. «Уж не предполагает ли этот Хэмилтон сунуть нос не в свое дело? Не призвана ли эта поездка закрыть вопрос, который оставался открытым уже двадцать лет, что вполне устраивало наше братство? Это может оказаться опасным», — подумал он и решил посоветоваться с Льенаром.

Епископу пришлось трижды постучать в дверь, прежде чем до него донесся голос кардинала:

— Входите, отец Мэхони, и, пожалуйста, плотно закройте за собой дверь.

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio. — Кардинал легонько прикоснулся к голове своего секретаря.

— Ваше преосвященство, мне нужен совет.

— Это так срочно?

— Может быть, тревога ложная, но боюсь, братству грозит опасность.

— Что это за история?

— Я только что говорил с Агиларом, директором фонда Хельсинга в Берне…

— Да, знаю. Так что же случилось?

— Адвокат, который вел с ним переговоры о продаже книги Иуды, отправляется в Колорадо по делам Афдеры Брукс. Братство, как вы знаете, причастно к смерти ее родителей. Если адвокат выяснит это, то нам придется трудно.

— Что вы предлагаете?

— Послать в Колорадо братьев Осмунда и Феррела, чтобы наблюдать за этим Хэмилтоном. Если адвокат слишком близко подберется к какому-нибудь секрету и братству будет грозить опасность, то они должны будут помешать ему.

— Что-нибудь еще? Или все остальное вы можете решить сами?

— Четверо ученых закончили перевод книги Иуды. Что с ними делать?

— Когда трое из них покинут Берн, пусть отец Альварадо займется этой женщиной. Как ее там?..

— Сабина Хуберт.

— Да-да. Потом сделайте так, чтобы те трое замолчали навсегда.

— Как быть с Агиларом?

— Если он может быть нам полезен, то мы продолжим его использовать. Пусть душа этого человека предстанет перед Господом в тот день, когда он больше не потребуется для нашего священного труда.

— Как прикажете, ваше преосвященство. Я подготовлю все и извещу братьев о новом задании.

— Можете идти. Кстати, на вас в ближайшее время падет величайшая ответственность перед братством. Похоже, здоровье Его Святейшества оказалось не настолько крепким, как можно было бы ожидать от венгерского крестьянина. Кто знает, не ждет ли нас вскоре новый конклав?! В этом случае будьте наготове. Если вы не способны руководить братством, то мне придется доверить эту тонкую и нелегкую миссию отцу Альварадо или отцу Феррелу. Не исключаю, что придется отослать вас в какой-нибудь польский монастырь, где вы посвятите свои дни молитвам и созерцанию.

— Но, ваше преосвященство, я…

— Если вы не готовы к этому, то можете уйти прямо сейчас и оставить священные обязанности члена братства. Если же хотите продолжать свой труд, то довольно жалоб и страхов. Действуйте самостоятельно, мой дорогой Мэхони. Для вас настало время самому принимать решения, а не ждать, что кто-то сделает это за вас.

— Мне кажется, я не способен взять на себя такую ответственность, ваше преосвященство.

— Дорогой Мэхони, предположения есть зло. Человек рассуждает о прошлом, жалуется на настоящее и страшится грядущего. Вы прекрасный тому пример. Действуйте без угрызений совести. Каждый в состоянии улучшить свою жизнь, совершая благие поступки. Суть миссии нашего братства лучше всего выражена в высказывании: «Война — это сражение между людьми, незнакомыми друг с другом, в интересах людей, знакомых друг с другом, но не желающих сражаться». То есть в наших с вами, монсеньор Мэхони. Вам следует выбрать, на чьей вы стороне. Подумайте и как можно скорее сообщите мне о своем решении. Не хочу, чтобы в братстве завелся новый отец Рейес с вечными сомнениями. Если такое случится, то я прикажу покончить с этим источником заразы, возбуждающим сомнения в других людях. Всего хорошего, монсеньор. Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio, ваше преосвященство.

Монсеньор Эмери Мэхони дошел до своего кабинета, снял трубку с красного телефона, включил защиту от подслушивания и набрал номер Казино дельи Спирити.

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio.

— Это брат Мэхони.

— С вами говорит брат Феррел. Слушаю вас.

— Поступили новые приказы. Вы с братом Осмундом отправитесь завтра в Аспен, штат Колорадо, и попытаетесь отыскать там адвоката по имени Сэмпсон Хэмилтон.

— Надо ли нам совершать какие-то действия?

— Следите за ним. Пока это все. Перед принятием любого решения проинформируйте меня. Не предпринимайте ничего без консультации со мной. Только я могу отдать приказ об активных действиях против адвоката. Завтра получите фотографию Хэмилтона.

— А если поступит приказ от великого магистра?

— Не думаю. Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio.

Мэхони сделал еще один звонок, на этот раз — в маленькую бернскую квартирку, за которой присматривали монахини.

— Сестра, это епископ Мэхони. Дайте мне отца Альварадо.

— Одну секунду, монсеньор.

Через несколько мгновений в трубке послышалось тяжелое дыхание монаха.

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio.

— У меня есть для вас задание, брат Альварадо.

— Слушаю вас.

— Ваша новая цель — женщина но имени Сабина Хуберт. Она руководила реставрацией и переводом еретической книги Иуды и должна за это поплатиться. Эта женщина знает о книге слишком много. Великий магистр считает, что так продолжаться не может.

— Когда мне начинать действовать?

— После того как остальные трое ученых из ее команды покинут страну. Полиция не должна связать смерть Хоффмана, Хуберта и прочих с нашим братством. Способен ли брат Понтий заняться Фесснером?

— По-моему, он уже достаточно подготовлен для этого. В любом случае я помогу ему, так что будьте спокойны.

— Хорошо, но полиция ни в коем случае не должна выйти на след Фесснера, тем более — найти его тело. Вы же не хотите, чтобы ищейки вплотную подобрались к братству?

— Конечно нет.

— Fructum pro fructo, брат Альварадо.

— Silentium pro silentio.

X

Берн

Встреча с Колаяни оказалась удачной. Теперь Афдере надо было закончить дела с книгой и поблагодарить всех, кто над ней работал. Они решили собраться в одном из помещений фонда, расположенном на горе Гуртен. Рано утром у дверей отеля остановился черный «мерседес».

Когда Афдера приехала, Агилар и Сабина Хуберт уже стояли у входа в здание.

— Как ты, дорогая? — поприветствовала ее реставраторша и крепко обняла.

— Все в порядке, Сабина. Рада снова оказаться с вами и увидеть наконец возрожденную книгу.

— Пойдемте. Все уже собрались, — сказал Агилар, взяв девушку за руку.

— Можно мне поговорить с ними наедине? Потом я вернусь к вам.

— Вы хотите обсудить научные вопросы? — натянуто улыбнулся директор. — Понимаю. Буду ждать вас в своем кабинете. Располагайте своим временем как пожелаете.

Войдя в конференц-зал, Афдера увидела Фесснера, Хермана и Шемеля, сидевших за огромным столом. На нем лежали бумаги и металлическая коробка, вероятно с книгой. Пока девушка здоровалась с присутствующими, Сабина открыла коробку.

Каждый лист книги был помещен между двух стеклянных пластин. В некоторых не хватало отдельных кусков, края других были изъедены временем, но в целом текст выглядел более или менее читаемым.

— Вот твоя книга, — сказала Сабина.

— Уже не моя, а того загадочного миллионера, — уточнила Афдера.

Она по очереди поднимала стеклянные пластины и разглядывала листы манускрипта.

— Прежде чем вручить книгу Агилару, кратко подведем итоги, — продолжила реставраторша. — Кодекс состоит из тридцати двух листов, что соответствует шестидесяти четырем страницам. Четыре из них — пятая, тридцать первая, тридцать вторая и сорок девятая — восстановить полностью было невозможно. Интересно, что на четвертой, тридцатой и сорок восьмой страницах упоминается тот самый Элиазар, который, видимо, был весьма значительной фигурой. Мы полагаем, что текст, передающий самые важные слова этого человека, намеренно испорчен. Кому-то очень не понравилось то, что он говорил.

— Мы называем книгу Евангелием от Иуды, — вмешался Херман, — но на самом деле она содержит четыре разных сочинения. С первой по девятую страницу идет Послание Петра к Филиппу, с десятой по тридцать вторую — Апокалипсис Иакова, с тридцать третьей по пятьдесят восьмую — собственно Евангелие и, наконец, с пятьдесят девятой по шестьдесят четвертую — текст, доселе неизвестный науке, хотя о нем говорит Ириней Лионский. Это так называемый аллоген. По нашему мнению, он содержит в себе ключи к некоторым секретам.

— К каким же?

— На трех страницах говорится о стражах ворот или о чем-то в этом духе. Кроме того, по всему тексту рассыпаны упоминания о стражах, солдатах или ангелах-хранителях, царствующих над хаосом, над низшими мирами. В книге называются их имена: Ялдаваоф, Сет, Харматот, Галила, Иобель и Адонайос. Они окружает Самопорожденного, или Саклу, Стража стражей, Великого единого, Аутогена.

Афдера вспомнила истории, которые давным-давно рассказывала бабушка во время встреч с синьорой Леви, вспомнила двор искупления, он же двор тайнознания. Он находился за семью дверями, на каждой из которых было вырезано имя демона-шедима: Сам Ха, Мавет, Ашмедай, Шиббета, Руах, Кардеакос, На Амах. Каждое имя открывало одну дверь.

«Вдруг эти демоны и есть те самые семеро стражей семи ворот, о которых говорил Колаяни?» — подумала она и прошептала:

— Семеро стражей охраняют семь ворот…

— Ты о чем?

— Мой дедушка долго прожил в Африке, знался с контрабандистами, жил среди пигмеев и в двадцать лет едва не умер от неизвестной болезни. Однажды он проехал на верблюде всю Данкалию до самого Огадена. По дороге погонщик верблюдов рассказал ему, что для входа в Аль-Джанна Аль-Ади, или сады Эдема, нужно открыть семь дверей, находящихся посреди пустыни. Для этого надо знать имена семи шайтанов.

— Те самые семь дверей, о которых говорила подруга твоей бабушки?!

— Эти две истории могут быть как-то связаны друг с другом. В старину арабы называли Адриатику Гиюн аль-Бана-дикин, Венецианский залив, а саму Венецию — Аль-Бундукия, Город семи ворот. Возможно, именно Венеция и есть Водный Лабиринт, Город семерых стражей и семи ворот. Именно здесь нужно искать ключ к загадке, которую задала нам книга. Что такое аллоген — приложение к Евангелию от Иуды?

— Может быть, и так. Тогда в его составлении, видимо, важную роль играл таинственный Элиазар.

— Можно узнать о нем побольше?

— Нет. Вероятно, он был последователем Иуды или писал под его диктовку. Это все, что мы знаем.

— Мог ли Ириней Лионский знать что-либо о нем, когда осуждал Евангелие?

— Да, хотя это лишь предположение, — сказал Херман. — Оригинал сочинения «Против ересей» был написан около сто восьмидесятого года. Оно дошло до нас только в латинском переводе четвертого века. В одном из приложений к нему Ириней говорит о гностиках и офитах — почитателях змеи. Он утверждает, что в этих материях разбирался один лишь предатель Иуда, единственный апостол, которому было открыто сокровенное знание. Суть его заключалась в том, что Иуда обязан был совершить таинство предательства, которое изменило все то, что существовало прежде на земле и на небе. В аллогене упоминается апостол, почитавший учителя и защитивший его, и еще один, также обожавший учителя. Именно он затем предал его. Имя этого апостола не названо. Автором аллогена мог быть Элиазар.

— Я хотела бы получить копию текста.

— Через месяц-другой в моем распоряжении будет окончательный вариант, — сообщила Сабина, — но для нашей команды работа закончена. Джон возвращается в Оттаву, Берт и Эфраим тоже уезжают, хотя им надо еще добавить последние штрихи к переводу. Они будут постоянно общаться друг с другом.

— Когда вы уезжаете?

— Завтра утром, — ответил Берт.

— Я тоже утром улетаю из Женевы в Израиль, — сказал Эфраим.

— Мне бы очень хотелось поездить по Швейцарии, — признался Джон. — Но в Канаде меня ждет другая работа. Надо датировать кости, найденные антропологами близ Уичиты.

— Желаю всем большой-большой удачи. Хочу поблагодарить вас от себя, а также от имени моей сестры Ассаль и моей бабушки. Если что-то будет нужно, то обязательно звоните. Если захотите провести отпуск в Венеции — мой дом всегда к вашим услугам.

Сабина подошла к Афдере:

— Ты надолго задержишься в Берне?

— Не знаю. Мне надо встретиться с инспектором Грюбером.

— Это насчет смерти Вернера?

— Да. Надо сообщить ему о похожих случаях. Есть несколько очень странных совпадений: смерть торговца в Каире, затем копателя могил в Магаге и эксперта по древностям в Александрии. Потом поеду в Женеву — хочу добраться до одного таинственного знакомца бабушки.

— Как его зовут?

— Василис Каламатиано по прозвищу Грек.

— Я слышала о нем, но мы никогда не встречались. Об этом человеке ходит много слухов.

— Каких?

— Давай поужинаем сегодня у меня дома и спокойно поговорим. Вот мой адрес. Приезжай к половине девятого, — сказала реставраторша и вручила Афдере листок бумаги с адресом.

— Хорошо. До вечера.

В этот момент к ним подошла секретарша:

— Госпожа Брукс, господин Агилар ждет вас.

Увидев Афдеру, директор фонда сразу же встал и пошел ей навстречу.

— Проходите, дорогая, садитесь. Вы уже попрощались с нашими друзьями Фесснером, Херманом и Шемелем?

— Да.

— Когда выслать вам копию отчета о реставрации и переводе книги?

— Я хотела бы получить ее прямо сейчас.

— К сожалению, мы не успели подготовить отчет к вашему приходу, но если вы оставите свой адрес, то я распоряжусь выслать его вам. Надеюсь, госпожа Хуберт закончит составлять его сегодня во второй половине дня, самое позднее — завтра утром. Копии остальных материалов мы постараемся отправить как можно скорее.

— Вы помните, что это одно из условий продажи книги?

— Конечно, не волнуйтесь. Думаю, к моменту вашего возвращения домой отчет будет вас ждать. Сегодня я сообщу покупателю, что вы передали книгу фонду. Он должен перевести деньги на ваш счет. Итак, с делами покончено, и я желаю вам всяческих удач. — Агилар встал, чтобы попрощаться с гостьей. — Ваша книга в надежных руках.

Кроме разговора с инспектором и ужина с Сабиной, Афдеру больше ничего не задерживало в Берне.

«Почему именно у нее дома? Что за тайны она собирается поведать? Может, она не хотела говорить при своих коллегах?» — думала девушка.

Афдера покинула фонд Хельсинга и решила связаться с Грюбером.

— Инспектор Грюбер слушает.

— Это Афдера Брукс. Помните, я звонила вам насчет смерти Вернера Хоффмана.

— Да, помню. Где вы сейчас?

— В Берне.

— Не хотите ли заехать в комиссариат?

— С удовольствием. Нам надо поговорить. У меня есть сведения о том самом матерчатом восьмиугольнике. Я хочу выяснить, не был ли найден такой же на теле Хоффмана.

— Жду вас, госпожа Брукс.

В холле комиссариата за стойкой стоял дежурный в форме бернской полиции — синий мундир с красными нашивками.

— Чем могу помочь?

— Я договорилась о встрече с инспектором Грюбером из уголовного отдела. Он меня ждет.

— Одну минуту, я позвоню ему.

Вскоре в холл спустился полноватый человек с проницательным взглядом.

— Госпожа Брукс? Давайте пройдем в комнату для допросов. Там нам никто не помешает.

Помещение выглядело стандартным, как во многих полицейских управлениях. В нем стоял стол, привинченный к полу, и два стула. На стене блестело большое зеркало. Афдера вспомнила, что такие односторонние зеркала вешают для того, чтобы из соседней комнаты можно было следить за ходом допроса.

Грюбер держал в руках толстую папку с надписью «Вернер Хоффман».

— Хотите кофе?

— Нет, спасибо, разве что стакан воды.

Они ждали, пока принесут то и другое, и говорили о Берне. Девушка рассказала инспектору, как Крещенция Брукс была привязана к этому городу.

— Ей очень нравился порядок, который господствует здесь повсюду.

— Порядок и гармония — в этом вся Швейцария. Но иногда их нарушают загадочные события, как, например, смерть Хоффмана, — заметил Грюбер, положив руку на папку.

В комнату вошел полицейский, поставил на стол чашку кофе, стакан минеральной воды и удалился.

Инспектор прервал светскую беседу и заговорил о деле:

— Мы точно знаем, что кто-то инсценировал самоубийство Хоффмана. В крови его было обнаружено вещество, использующееся для расслабления мышц. Скорее всего, он захлебнулся, будучи еще живым. Об этом свидетельствуют его легкие, полные воды. Итак, что вы знаете о Хоффмане и о той работе, которую он делал для вас?

— Давайте я начну с восьмиугольника.

— Хорошо, слушаю вас.

Афдера положила на стол кусочек ткани, подобранный ею в квартире Бадани, а Грюбер — черно-белый снимок. На нем был изображен точно такой же восьмиугольник. Девушка рассказала о гибели Лилианы Рэмсон, о смерти Бутроса Рейко, об убийстве Абделя Габриеля Сайеда и, наконец, о нападении на Бадани.

— Во всех случаях были найдены восьмиугольники?

— Да. Его положили рядом с кроватью Лилианы, на сиденье машины Сайеда, Бутросу Рейко засунули в рот. Вот этот я достала из кармана человека, который бросился на Бадани.

— Можно ли его допросить?

— Он мертв. Мы привязали его к стулу, но Резек не добился от него ни единого слова. Затем этот тип как-то изловчился, вскочил на нога и выбросился в окно с шестого этажа.

— Принес себя в жертву?

— Можно сказать и так. Хотя, по-моему, это выражение имеет религиозный подтекст.

— А вам не кажется, что эти восьмиугольники с латинской фразой являются признаком ритуального убийства, по крайней мере убийства из религиозных соображений?

— Наверное, вы правы, хотя я плохо разбираюсь в этом.

— Какая же, по-вашему, существует связь между всеми убийствами?

— Моя книга.

— Что за книга?

— Книга Иуды.

— Разве Иуда что-то писал? — недоверчиво спросил Грюбер.

— Похоже, да. Если не он, то его ученик по имени Элиазар.

— Но послушайте, ведь после казни Христа Иуда повесился.

— Это не совсем ясно. Возможно, он бежал из Иерусалима в Александрию. Книга, о которой я говорю, не только поможет людям лучше понять христианство и его основу основ — страсти Христовы. Она также прояснит кое-что в истории католической церкви.

— По вашему мнению, все эти люди были убиты за то, что держали в руках эту книгу?

— Я в этом твердо уверена. Лилиана, Рейко, Сайед и Хоффман нашли смерть от одной и той же руки.

— Тогда это длинная и могучая рука, раз она дотянулась сразу и до Египта, и до Швейцарии.

— Что вы имеете в виду?

— Не так-то легко найти искусного убийцу и послать его в Александрию, Каир и Тун. Нужны деньги, связи, широкие познания в теории информации и логистике. Вы говорите, что кто-то посылает убийц в Египет и Швейцарию, чтобы ликвидировать всех людей, связанных с книгой. Это должен быть человек достаточно могущественный, если он оставляет такую явную улику, как восьмиугольник. Или же действует серийный убийца, не думающий об осторожности. Может быть, их несколько, и действуют они согласно полученным свыше приказам. Может быть, это секта вроде ассасинов из Аламутской крепости.

— Секта ассасинов на исходе двадцатого века?

— Почему нет? Каждый день мы видим в теленовостях, как иранцы или палестинцы садятся за руль грузовика, начиненного взрывчаткой, атакуют казарму или посольство. Они верят, что Бог, Аллах или кто там еще за это вознаградит их в раю. Почему нельзя представить себе таких же католиков? Неужели все приверженцы Римской церкви свято соблюдают пятую заповедь? Будь это так, я остался бы без работы, занимался бы своими орхидеями и садиком.

— Простите, инспектор, но трудно поверить, чтобы в наше время действовала такая средневековая секта. Кто же играет роль Хасана ас-Саббаха, Старца с горы?

— Папа или кто-нибудь из высших католических иерархов.

— Вы серьезно? Верховный понтифик посылает во все концы света швейцарских гвардейцев в их нелепой форме, чтобы убивать ученых? Даже вообразить себе такого не могу.

— Госпожа Брукс, а вдруг окажется, что Иисус не умер на кресте, как гласит учение церкви? Вдруг окажется, что Иуда не доносил на Иисуса, не вешался, а окончил жизнь в глубокой старости, в окружении жены, детей и внуков, а на кресте погиб Петр, Иоанн или вообще женщина? Кто проиграет от этого?

— Католическая церковь. Но мне все равно трудно представить, как Папа посылает в разные города убийц, одетых в военную форму или в черную рясу.

— Я тридцать лет служу в полиции и, уж поверьте, могу представить что угодно. Кроме того, моя теория имеет под собой некоторые основания. Ведь фраза внутри восьмиугольника написана по-латыни. Серийный убийца не станет заморачиваться такими вещами. Он совершает преступления там, где живет, и стремится, чтобы о них узнали все. Это тешит его тщеславие. Такой преступник не станет лететь в Египет, чтобы задушить женщину в Александрии, а потом снова садиться на самолет, чтобы убить человека здесь, в Швейцарии.

— Но вы проверите мои слова?

— Да. Судья из Берна отправит каирской полиции запрос о присылке материалов, касающихся всех этих смертей. Однако обещать ничего не могу. Сейчас меня беспокоит вот что. Если эта секта расправилась с Хоффманом, то кто мешает ей взяться за остальных ученых из его команды?

— Вы поставите на прослушку телефоны Сабины Хуберт, Фесснера, Хермана и Шемеля?

— Я бы с удовольствием. Но мы не в Штатах. У нас нет возможности несколько месяцев подряд прослушивать четыре телефона…

— Четверых ученых, которым грозит опасность.

— Называйте это как угодно. Людей у меня нет. Не поверите, но мне пришлось бы оторвать от работы уличных регулировщиков, которые все равно не выстоят против опытных убийц, разве что смогут выписать им штраф за превышение скорости.

— Можно ли сделать хоть что-то? Херман, Шемель и Фесснер завтра уезжают, но Сабина Хуберт остается здесь.

— До отъезда эти трое будут под наблюдением. Потом мы попросим заняться их охраной полицию соответствующих стран. У дверей дома Сабины Хуберт будет выставлен полицейский наряд. Мы защитим ее, не беспокойтесь.

— Хорошо, инспектор. Я благодарна вам за все. Мне пора. Если что, я завтра буду в Женеве, а с послезавтрашнего дня — у себя дома, в Венеции. Прошу вас, держите меня в курсе событий, позаботьтесь о Сабине и остальных ученых.

— Я тоже прошу вас делиться со мной информацией. Вам не помогает никто, да и мои коллеги вряд ли поверят в историю о секте, убивающей во имя Бога и по приказу Папы, — сказал Грюбер с иронической улыбкой.

— Обязательно.

В такси Афдера достала бабушкин дневник и поставила «да» против фамилии Хоффмана. Итак, на счету убийц, оставляющих за собой восьмиугольники, числилось уже четыре жертвы.

До ужина с Сабиной время еще было. Его как раз хватало на несколько звонков.

— Роза, это Афдера. Позови сестру. У меня срочное дело.

В трубке было слышно, как Ассаль бежит к телефону.

— Привет, сестренка! Ты в порядке? — спросила она.

— Да. Мне нужна твоя помощь.

— Говори, что тебе надо.

— Ты ведь рылась в венецианских архивах, когда составляла каталог наших коллекций?

— Да, я изучила их вдоль и поперек. Что ты хочешь узнать?

— Сэмпсон рассказывал тебе о том, во что я ввязалась?

— Ты же знаешь, он немногословен, а о твоих поручениях и вовсе не говорит. У вас все так таинственно!.. Он даже не позвонил мне и не сказал, где находится. Перед отъездом этот адвокат упоминал о том, что он собирается в Лондон, чтобы привести в порядок какие-то бумага, но я, конечно, ему не поверила. Когда мы поженимся, сестренка, ты найдешь себе другого юриста. Сэмпсона я оставлю только для себя.

— Обещаю.

— Так что же тебе нужно?

— Тебе известно что-нибудь о пребывании варягов в Венеции?

— Это которые из Скандинавии?

— Они самые. Поищи сведения о них. Это очень важно.

— У тебя есть какой-то определенный след?

— Видимо, все было так. Когда Людовик Французский со своими рыцарями уходил из Египта в Палестину, он позаботился о сохранности нашей книги Иуды и рукописи некоего Элиазара. Несколько рыцарей отправились на юг Египта вместе с книгой. Двое других, охранявших документ Элиазара, сопровождали короля до Сен-Жан-д'Акра. Дальше их следы теряются. Известно лишь, что один из них добрался до города, известного как Водный Лабиринт, или Город семи ворот и семи стражей. Вероятно, рукопись была у него.

— А при чем тут варяги и Венеция?

— Похоже, этот рыцарь отплыл из Антиохии вместе с сильным варяжским эскортом, прибыл в Пирей, а оттуда с одним из скандинавов добрался до Венеции, которая и есть Водный Лабиринт.

— Это проверенная информация?

— Я говорила с Колаяни…

— Медиевистом?

— Ты его знаешь?

— Только по имени. Я пользовалась его трудами при описании некоторых вещей, например «Избиения младенцев» Тинторетто. Он очень известный специалист. Ты его видела?

— Да.

— Говорят, он просто неотразим.

— Пожалуй. Но, в общем, это змея, способная ужалить в любой момент.

— Колаяни здесь как-то замешан?

— Он вместе со своим приятелем Чарльзом Эоландом работал на одного грека, Василиса Каламатиано. Много лет они искали следы книги Иуды и рукописи Элиазара, который, скорее всего, был помощником апостола или писцом. Им удалось проследить путь рыцарей из Дамиетты через Сен-Жан-д'Акр и Антиохию в Пирей, но дальше все застопорилось. В конце концов Каламатиано, раздраженный топтанием на месте, расстался с этими умниками. Тем дело и кончилось. Колаяни говорил о варягах, составлявших свиту одного из французских рыцарей. Если они добрались до Венеции, то должны же были сохраниться какие-то свидетельства этого. Поройся в архиве, прошу тебя.

— Что делать, если что-нибудь найдется?

— Сообщи только мне, больше никому. Никто не должен знать, что именно ты ищешь.

— Понятно. Сказать только тебе, больше никому. Когда ты возвращаешься?

— Сегодня я еще в Берне, завтра у меня важная встреча в Женеве. Значит, послезавтра. Ладно, мне надо одеваться. Я ужинаю у Сабины Хуберт, руководителя команды реставраторов.

— Сэмпсон когда вернется?

— Откуда я знаю?

— Вы с ним секретничаете, а потом он отправляется в таинственные поездки!

— Ничего не могу сказать. Спроси у него. Думаю, через два-три дня. Обнимаю тебя, сестричка.

— Я тебя тоже. Будь осторожна.

— И ты. Помни, если что-то найдешь, никому ни слова!

В этот самый час человек в одежде телефонного мастера, держащий в руке черный чемоданчик с инструментами, вошел в дом, расположенный на одной из центральных улиц Берна, бесшумно поднялся на третий этаж, прислушался, но не услышал ни звука, кроме собственного дыхания. Тогда он достал отмычку и вставил ее в замочную скважину.

В квартире все было идеально убрано и сверкало чистотой. Первая дверь справа вела в кухню. Над старой плитой в строгом порядке висели медные кастрюли. Далее шел гардероб. Коридор вел в светлую гостиную, из окна которой был виден маленький парк, густо усаженный деревьями.

На одной из полок были аккуратно расставлены книги, посвященные искусству реставрации и сохранения старинных кодексов, руководства по обращению с бумагой, папирусом и пергаментом. Рядом с небольшим пианино стоял стол, на котором громоздились номера журнала «Археология и реставрация». На пианино человеку бросились в глаза снятые в разное время фотографии женщины, довольно привлекательной, хотя и полноватой. На одной из них она с группой археологов стояла на месте каких-то раскопок, одетая в короткие кожные штаны. За ней виднелись снежные вершины. На другом снимке эта женщина принимала диплом от жюри международного конгресса по реставрации.

Незнакомец внимательно изучил обстановку, зафиксировал взглядом каждую раму, каждую картину, каждый предмет. Затем прошел в ванную и открыл находящийся там металлический шкафчик. В нем стояли флаконы со средствами от головной боли и повышенной кислотности желудка. На полке помещались тюбики с шампунем, гелем для душа и для волос. Человек достал из чемоданчика поляроид и сфотографировал все это.

Спальня не оставляла сомнений в том, что здесь обитала одинокая женщина. В шкафу были развешаны по цветам блузки, кофточки, ночные рубашки. Телефонных дел мастер выдвинул верхний ящик, увидел нижнее белье, задвинул ящик обратно и закрыл дверцу. Потом он заметил туалетный столик конца девятнадцатого века, снова щелкнул камерой и опустил снимок в карман комбинезона.

На столике было то, что искал этот человек, — розовая баночка с питательным кремом для кожи. На ее поверхности был заметен след пальца хозяйки квартиры — Сабины Хуберт.

Незнакомец с величайшей предосторожностью снял дно своего чемоданчика, открыв потайное отделение. Там находились две пластмассовые коробочки с прозрачными дырявыми крышками. В каждой из них пребывала в спячке лягушка яркой расцветки. Этот листолаз ужасный, по-латыни — Phyllobates terribilis, обитает во влажных лесах Панамы, на атлантическом побережье Колумбии и считается самым ядовитым животным на земле. Он выделяет батрахотоксин — яд, вызывающий паралич нервов. Небольшая доза этого вещества, взятая у взрослой особи, способна убить почти сотню человек.

Мужчина взял одну коробочку, ловко просунул палочку сквозь дыру в крышке и потыкал лягушку, чтобы та ощутила опасность и стала защищаться. Земноводное, испытывающее стресс, выделило вязкую белесоватую жидкость. Человек стеклянным шпателем собрал ее с головы лягушки и положил в пробирку, затем убрал амфибий обратно в чемоданчик, открыл баночку с кремом и с точностью хирурга начал смазывать ядом ее внутреннюю поверхность. Потом он закрыл крем, достал из кармана снимок и повернул баночку так, чтобы ее вид в точности совпал с тем, что был на фотографии.

Отец Альварадо уложил на место все свои принадлежности, закрыл чемоданчик и вышел из квартиры так же бесшумно, как вошел.

Через несколько часов у дома номер шесть по Кеплер-штрассе остановилось такси. У подъезда стояла полицейская машина.

Афдера нажала на кнопку домофона. Дверь с писком открылась, девушка зашла и вызвала лифт. На площадке третьего этажа ее ждала Сабина, одетая в красное платье с глубоким вырезом. Из квартиры доносился аппетитный пряный запах.

Гостья вошла в гостиную и увидела какую-то женщину, сидевшую на диване с книгой в руках.

— Это Мадлен, моя подруга. А это та самая Афдера Брукс. Мы работали над ее книгой. Помнишь, я тебе говорила?

Миниатюрная голубоглазая особа со светлыми кудрями поднялась и расцеловала Афдеру в обе щеки. По всему было видно, что они с Сабиной состоят в близких отношениях.

На небольшом столе, покрытом белой льняной скатертью, на деревянной подставке стояла медная кастрюля. В ней оказалась свинина с укропом. Ее дополняли блюдо с жареной картошкой и бутылка коньяку.

Обе женщины вели себя как равноправные хозяйки. Когда дошло до кофе, Мадлен извинилась и принялась убирать со стола. Сабина и ее гостья продолжали беседу.

— Что ты знаешь о Каламатиано? — спросила Афдера.

— То, что всем известно, или, скажем так, то, что о нем говорят. Твоя бабушка не раз грызлась с ним по деловым вопросам, но очень его ценила. По ее словам, Каламатиано, пользуясь связями в правительстве Сирии, добился того, что ей запретили въезд в страну.

— Что же сделала бабушка?

— Ответила тем же. Для него закрыли Израиль. Она сказала своим израильским друзьям, что Каламатиано связан с сирийскими властями и, вероятно, шпионит на них. Самое занятное в том, что они остались друзьями. Грек глубоко ее уважал. Если какая-то из сирийских находок не интересовала его, то он предлагал ее Крещенции, а она делала то же самое с вещами, найденными в Израиле. Оба питали друг к другу что-то вроде сердечной ненависти.

— Как думаешь, он может отказаться от встречи со мной?

— Вряд ли. Он восторгался твоей бабушкой, и это большой плюс для тебя. Правда, мне рассказывали, что с некоторых пор Грека обуяла паранойя. Он считает, что все вокруг хотят убить его, и повсюду ходит с вооруженными телохранителями. Еще я слышала, что его дом в Женеве буквально набит всяческим оружием, но это лишь разговоры.

— А что ты думаешь об Агиларе?

— Это гремучая змея, которая привлекает тебя свистом и жалит в самый неожиданный момент. По-моему, неправильно было оставлять в его руках книгу. Мне кажется, что, он замышляет что-то недоброе. Ладно, время покажет.

— Я выбрала фонд Хельсинга, почитав дневник бабушки. Она относилась к фонду с большим уважением, даже входила в его экспертный совет. Не думаю, что Агилар способен сделать что-нибудь против меня.

— Многие из покровителей фонда, в том числе и Крещенция, порвали с ним, видя, куда все идет. Они заботились в первую очередь о репутации, а затем уже — о доходах. Агилара и кое-кого из его покровителей прежде всего интересовали деньги. Мы занимались оценкой и реставрацией полотен, которые были конфискованы нацистами у евреев и стояли в черном списке американского казначейства. Наш директор посылал специалистов в горячие точки вроде Колумбии, где те реставрировали картины из коллекций местных наркобаронов.

— Почему же остальные покровители фонда промолчали, не выразили своего негодования?

— В фонд потекли большие деньги. Потом уже стало известно, что Агилар зарабатывает на мошеннических или, по крайней мере, сомнительных операциях. Некоторые покровители фонда, включая твою бабушку, пытались протестовать, но остальных методы Агилара устраивали, и протест был подавлен. Если деньги поступают, зачем доискиваться их происхождения?

— Меня пугает, что ты можешь стать очередной мишенью для этих убийц с восьмиугольником из-за того, что участвовала в реставрации моей книги.

— Я не настолько заметная фигура. Я ведь только восстанавливала листы папируса. Эфраим, Берт и Джон со своим радиоуглеродным анализом сделали гораздо больше.

— Все равно будь предельно осторожна. Вернер тоже был только специалистом по папирусам, а как все обернулось? Полиция не верит в самоубийство. Более того, не исключено, что Вернеру вкололи мощное средство для расслабления мышц, и он не мог сопротивляться. В полиции утверждают, что он был еще жив, когда погружался в воду. Инспектор Грюбер просил сразу же звонить ему, если мы заметим что-нибудь необычное.

— Кто станет убивать одинокую немолодую даму вроде меня? К тому же, видишь, внизу дежурят полицейские.

В дверях кухни неожиданно появилась Мадлен, вытирающая руки.

— Я слышала, что сказала Афдера. Она права. Будь осторожна.

— Дорогая, в моей биографии едва ли найдутся темные пятна. Думаю, мне не стоит беспокоиться. Этот наряд зря торчит у дверей дома. Нет причин меня убивать.

Афдера посмотрела на часы:

— Ой, уже совсем поздно! Мне пора в отель. Завтра лечу в Женеву к Каламатиано. Надеюсь, он согласится встретиться со мной. Сабина, еще раз прошу, проявляй осторожность. Не доверяй никому.

— И ты. Особенно Каламатиано и Агилару. Держи меня в курсе всего. Через два-три дня сдам Агилару отчет о реставрации, чтобы он отправил его в Венецию. Окончательную версию перевода тебе пришлет Эфраим из Тель-Авива. Осталось сделать последние штрихи, на это уйдет одна-две недели. Попрошу его выслать перевод прямо тебе, минуя Агилара.

— Буду очень благодарна. Это сэкономит мне уйму времени. Спасибо за чудесный вечер. Ужин был просто превосходным. Непременно приезжайте к нам в Венецию. Роза отлично готовит. После ее обеда ты моментально поправишься килограммов на двадцать.

Сабина и Мадлен вызвали по телефону такси. Когда Афдера выходила из подъезда, то увидела, как полицейские пьют кофе в машине, вспомнила слова Грюбера о том, что его люди не смогут противостоять опытным убийцам, и вздрогнула от внезапного ощущения близкой опасности.

Сабина проводила гостью и направилась в спальню, где ее ждала Мадлен, сбросившая с себя всю одежду. Несколько часов женщины занимались любовью. Потом реставраторша отправилась в душ. Мадлен заснула и пробудилась от звука фена.

— Иди ко мне, — попросила она, прижимаясь голой грудью к спине Сабины.

— Мне надо отдохнуть, родная. Я ведь уже не молода, не то что ты.

— Ладно, тогда я посплю немного. Домой возвращаться уже поздно.

Обнаженная Сабина подошла к зеркалу, взглянула в него и подумала, что груди у нее все еще крепкие, пока не начали отвисать… почти не начали. С тюрбаном из полотенца на голове она села за антикварный туалетный стол, сделала трехминутный массаж лица, после чего открыла баночку и нанесла на левую щеку немного питательного крема.

Пальцы и щеку женщины немедленно свела сильнейшая судорога. Это начал действовать яд листолаза, содержащий нейротоксины. Ее мускулы с невероятной скоростью становились дряблыми, зрение затуманивалось. Сабина тщетно пыталась ухватиться скрюченными руками за край столика. В зеркале она видела Мадлен, но голосовые связки уже были парализованы. Наконец яд добрался до живота. Сабину вырвало.

От шума проснулась Мадлен.

— Что с тобой? Сердечный приступ? — испуганно воскликнула она, но ответа не получила.

Мадлен вспомнила о полицейских, дежуривших внизу, и подошла к окну.

— На помощь! Вызовите «скорую»! Нужен врач! — прокричала она.

Один полицейский стал вызывать «скорую» по телефону, второй взбежал по лестнице и увидел сцену, достойную Данте. На полу корчилась полуголая Сабина. Лицо ее было жутко перекошено и покрыто рвотой. Полицейский сорвал полотенце с головы реставраторши, вытер ей лицо и попытался сделать искусственное дыхание, но безрезультатно. Сабина стонала, хотя уже несколько минут не чувствовала своего тела. Сквозь слезы она видела, как юноша в синей форме делал ей массаж сердца, однако яд успел распространиться по всему телу. Мадлен держала ее за правую руку. Сабина попробовала было прошептать «Я люблю тебя», но не смогла и этого. Совершенно сухой язык вывалился у нее изо рта.

Когда прибыли врачи, яд, оставленный отцом Альварадо в баночке с кремом, уже заблокировал выделение ацетилхолина в нервных окончаниях. Сабина издала жуткий хрип и скончалась от мышечного паралича.

Этой холодной ночью на счету «Братства восьмиугольника» появилась еще одна жертва — увы, не последняя.

— Холодного пива, пожалуйста.

— Сейчас, — прокричал официант, стоявший по другую сторону стойки.

Перед возвращением в Канаду Джон Фесснер решил в последний раз прогуляться по тихому Берну. По телевизору показывали хоккейный матч между «Дублин рэмз» и «Дандэлк буллз».

— Как все медленно, — раздался рядом с ним чей-то голос.

— Любители, только и всего. Вот канадцы умеют играть в хоккей, а ирландцы — только в регби.

— Вы канадец?

— Да, из Оттавы. Болею за «Сенаторз».

— А я поклонник «Калгари Флеймз», хоть и ирландец.

— Да что вы?! Они по шайбе попадают с десятого раза. Лучше бы им надеть на задницы вратарские маски. Ладно, хоть вы ирландец и болеете за «Флеймз», но разрешите предложить сам кружку пива.

— Согласен, если вы потом разрешите вашему покорному слуге сделать то же самое.

— По рукам. Только фотографироваться с вами не стану. Если привезу такое фото в Оттаву, то мне мало не покажется.

После нескольких кружек ирландец поведал, что его зовут Микки Кунан и он перебрался в Берн шесть лет назад.

— Работаю день и ночь, чтобы привезти сюда семью. Здесь мои сыновья смогут получить хорошее образование. Ведь дети заслуживают этого.

— Знаешь, Майк, у меня нет детей. Я пока что холост, но когда-нибудь мне встретится подходящая канадка, католичка и болельщица «Сенаторз». У нас будет много-много детей, — разговорился Фесснер под воздействием алкоголя.

Около четырех утра Кунан предложил канадцу напоследок заскочить в известный ирландский бар на Муртенштрассе, рядом с которым велось строительство. Фесснер согласился, и оба, спотыкаясь, покинули заведение. Пьяный канадец не заметил, что его новый приятель поигрывает чем-то вроде пластмассовой палки.

Оба сели в потрепанную «Ладу» Кунана, и машина тронулась с места. Вскоре ирландец остановился на плохо освещенной улице, вышел сам и помог выйти сильно опьяневшему Фесснеру.

Отец Спиридон Понтий посмотрел по сторонам, вынул из кармана стальную проволоку, вставил ее в пластмассовую трубку и резким движением накинул на шею ученого. Фесснер пытался сопротивляться, но скоро захрипел и обмяк. Все было кончено.

Из тени выступил отец Альварадо:

— Fructum pro fructo, брат Понтий.

— Silentium pro silentio, брат Альварадо.

— Он мертв?

— Да.

— Достаньте папку с документами, паспорт и билет на самолет. У нас мало времени, — распорядился Альварадо.

Они взяли безжизненное тело за руки и за ноги, отволокли его на стройку и бросили в бассейн с жидким цементом. Труп стал погружаться. Отец Понтий перекрестил его правой рукой и бросил сверху матерчатый восьмиугольник с латинской фразой.

Наутро коренастый человек почти в таком же сером пальто, какое было у Фесснера, и с его канадским паспортом, куда вклеили новую фотографию, вылетел из Женевы в Оттаву. Оттуда Спиридон Понтий должен был направиться в Чикаго, на встречу с очередной жертвой — Бертом Херманом.

Ватикан

Кардинал Льенар просматривал документы, рядом с ним сидела сестра Эрнестина. Ход размеренного действия, которое кардинал совершал уже почти рефлекторно, нарушил телефонный звонок.

— Возьмите трубку, сестра Эрнестина.

Монахиня услышала мужской голос:

— Я хотел бы поговорить с его преосвященством.

— Как вас представить?

— Скажите, что звонил Корибант. Я жду его через два часа на прежнем месте. — В трубке раздались гудки.

В назначенное время Льенар сидел в ботаническом саду, наблюдая за водяными лилиями, зеленеющими на глади небольшого пруда.

— Добрый день, ваше преосвященство.

— Добрый день, Корибант. Надеюсь, у вас есть что сказать мне.

— Как вы можете, ваше преосвященство? Я всегда выполняю приказы.

— Да-да… Так что у вас есть?

Агент вручил ему папку с двумя красными сургучными печатями.

— Что это?

— Марионетка, которая вам нужна.

Лицо государственного секретаря прояснилось. Он мог наконец провести свою самую изощренную операцию. Если ему удалось избавиться от предыдущего Палы после тридцати трех дней понтификата, то почему бы не сделать то же самое с неотесанным крестьянином, который заигрывал с коммунистами?

Льенар легонько потянул папку за край и открыл ее. Внутри лежали разноцветные листки бумаги вперемежку с черно-белыми снимками. На них были сожженные машины, люди с изуродованными лицами, валявшиеся на тротуаре в луже крови, орущие манифестанты, взявшие в кольцо американского посла. Под ними лежала фотография парня лет двадцати пяти и досье.

Льенар принялся читать.

Мехмет Али Агджа родился в 1958 году в селении Хекимхан, на юго-востоке Турции. Рано стал склоняться к самому фанатичному национализму, посещал собрания молодежной группировки, исповедовавшей антикоммунизм с расистской подкладкой и получившей название «Серые волки». Однако в 1976 году произошел резкий поворот. Агджа скрытно наладил контакты с террористическими формированиями прямо противоположной идейной ориентации. Турецкая разведка — Милли Истихбарат Тескилати (МИТ) — считает, что в 1976–1980 годах он поддерживал отношения с экстремистскими организациями как правого, так и левого толка. В 1977 году наши друзья из «Моссад» обнаружили его в ливийском лагере, где тренировались террористы. Там Агджа установил связи с ячейкам и турецких террористов, особенно сблизившись с двумя группировками: «Акынджилар» — религиозными фанатиками, выступавшими за исламизацию страны, — и «Юлкюджулер», куда входили молодые антикоммунисты, избравшие своим символом серого волка.

Льенар положил листок обратно и обратился к Корибанту:

— Ну что ж, марионетка у нас имеется. Агджа может быть подозрительным из-за своих связей как с «Акынджилар», так и с «Юлкюджулер». Ведь лидеры данных группировок вполне могут желать смерти Папы. Если подсунуть эти данные итальянцам, то они, конечно же, решат, что Агджа собирался убить Святого Отца, поскольку тот стремился установить дружеские отношения с коммунистическими режимами в Варшаве и Москве.

Кардинал вернулся к чтению.

25 июня 1979 года Мехмет Али Агджа был задержан за убийство журналиста Абди Ипекчи, совершенное 1 февраля того же года. Он выпустил в тело жертвы пять пуль. Убийца немедленно стал героем в глазах всех турецких радикалов. Через пять месяцев он бежал из тюрьмы Картал-Малтепе. На следующий день, оказавшись в безопасности, Агджа разослал в газеты такой текст: «В это непростое время западные империалисты, боясь, что Турция и братские исламские страны могут стать серьезной политической, военной и экономической силой на Ближнем Востоке, посылают в Турцию предводителя крестового похода, надевшего маску религиозного лидера. Если визит не отменят, я обязательно убью Папу-крестоносца. Это единственная причина, по которой я бежал из тюрьмы».

— Любезный Корибант, вы превосходно выполнили порученное вам задание, — сказал кардинал с ледяной улыбкой. — Мы нашли нужного человека.

— Как вы предполагаете провести операцию?

— Предоставьте это мне. Вы знаете, что я планирую распорядок дня Святого Отца и смогу свести обоих в одном месте.

— Это будет непросто. Швейцарцы не отходят от него ни на шаг. Кроме того, кардинал Данди, глава организации, приказал усилить папскую охрану своими агентами.

— Данди и швейцарцами займусь я. Вы сделайте так, чтобы к тринадцатому мая турок уже был в Риме.

— Как Агджа сможет приблизиться к Папе?

— Его Святейшество в этот день встречается с верующими на площади Святого Петра. Он, как обычно, поедет в своей машине с номером SCV-1,[32] но я позабочусь о том, чтобы верх был открыт. Охрана не будет особо бдительна, так как за ограждение смогут проникнуть только те, у кого есть специальный пропуск. Агджа его получит. Остальное за вами. Я не хочу знать, как турок сделает свое дело. Эти малоприятные подробности должны занимать только вас.

— Как вы передадите мне пропуск, не вызывая подозрений?

— Через журналиста «Оссерваторе романо» Джорджо Фоскати. Он хочет, чтобы я совершил конфирмацию его дочери и, конечно, окажет мне эту услугу.

— Хорошо, ваше преосвященство. Я в точности выполню ваши приказания. — Корибант преклонил одно колено и поцеловал кардинальский перстень.

— Alea jacta est,[33] мой друг, — произнес Льенар, коснувшись его головы в знак поддержки.

Женева

Швейцарию, где обосновался Василис Каламатиано, можно было смело назвать земным раем со снежными вершинами, кристально чистыми реками, надежными банками и вкуснейшим шоколадом. Именно эта страна стала прибежищем для многих антикваров и торговцев древностями. Швейцария, окруженная невидимой финансовой стеной и провозгласившая вечный нейтралитет, оставалась в стороне от конфликтов, которые сотрясали ее соседей.

В этой крепости можно было не только спрятать незаконно нажитые деньги, но и укрыться самому вместе со всей семьей. Отличная система социального обеспечения, качественная медицинская помощь, более высокие в сравнении с остальной Европой заработки и шестинедельный отпуск сделали Швейцарию для многих едва ли не страной осуществившейся утопии. Здесь не было ни бедности, ни опасных периферийных районов. В этой стране господствовало почти патологическое уважение к частной жизни и общественным нормам. Уют и покой, одним словом.

Возникновению этой идиллической картины немало способствовала Вторая мировая война, во время которой банки чуть ли не с религиозным почтением продолжали оберегать своих клиентов. Они принимали вклады евреев, бежавших от нацистов, и нацистов, грабивших и убивавших евреев. После войны многие деловые люди по-прежнему выбирали эту страну-открытку для помещения своих сомнительных прибылей.

Уважение швейцарцев к частной собственности привело к тому, что в страну тянулось все больше и больше людей, участвующих в торговле антиквариатом и предметами искусства. Швейцария, наряду с Великобританией, сделалась одним из ее центров, однако в 1965 году произошло громкое событие, занявшее собой первые полосы газет. 28 апреля полиция производила обыск на женевском таможенном складе и обнаружила большое количество ценностей, похищенных в Италии. Сумма улова исчислялась почти сорока двумя миллионами долларов. Знающие люди полагали, что за этим стоял Василис Каламатиано.

Утром 6 декабря 1971 года во время аналогичного обыска в Базеле было найдено около трехсот предметов, в том числе две мумии, четыре саркофага и несколько погребальных масок. Следствие вышло на Рафика Аль-Хаваси, представителя правящей партии в Гизе и личного друга египетского президента Садата. Египетские таможенники с позволения Аль-Хаваси оформляли древности как копии, приобретенные на базаре Хан эль-Халили. Рафик был задержан и показал, что работал на Каламатиано, известного среди подпольных торговцев антиквариатом как Грек.

Еще совсем молодой, блестящий, энергичный и внешне обаятельный египтянин тем не менее оставлял не самое приятное впечатление из-за своего высокомерия. Поэтому Грек и взял его в подручные. Он видел в Аль-Хаваси самого себя. Каламатиано тоже рос на каирских улицах и чувствовал себя в этом городе как рыба в воде.

Аль-Хаваси начинал как «ловец возможностей». Он должен был добывать ценные вещи, которые всплывали в Каире, и потому всегда носил с собой много наличных. Как только обнаруживалось что-то интересное, Рафик спешил в ближайшую телефонную будку и пытался дозвониться до босса, находящегося в Греции, Париже или Женеве. Высокий, хорошо одетый, он обладал навыками светского поведения и быстро сколотил себе состояние. В какой-то момент Аль-Хаваси решил, что ему пора занять высокую государственную должность, а заодно и жениться. Невеста была ни больше ни меньше как племянница Грека.

Кроме прочих талантов Аль-Хаваси обладал непревзойденным умением подмазать где нужно, чтобы провернуть сомнительную сделку или операцию по вывозу из страны антикварной вещи. Проблема заключалась в том, что он не умел оставаться незаметным, из-за чего нажил себе влиятельных врагов. Его высокомерие раздражало многих.

В результате обыска, сделанного в Базеле, полиция задержала двадцать человек по подозрению в контрабанде антиквариата. Среди них был и Аль-Хаваси. Ко всем подсудимым применили статью об участии в организованной преступной группировке, главой которой, по мнению прокурора, являлся помощник Грека. Через год после ареста Аль-Хаваси был приговорен к тридцати годам заключения.

Изумление было всеобщим. Человек, вращавшийся в высшем обществе и в политических кругах Египта, оказался причастен к темной афере.

Но самое любопытное заключалось вот в чем. Прокурор так и не выяснил, кто прислал ему сертификаты на вывоз тридцати реликвий времен фараонов за подписью Каламатиано. Некоторые считали, что за всем этим стоял сам Грек. Василис обнаружил, что его молодой помощник отправил покупателю несколько предметов, включая бесценный саркофаг, без ведома босса. Это означало, что Рафику вынесен еще один приговор — в среде торговцев древностями. Перед тем, кто обманул одного из самых уважаемых в мире антикваров, автоматически закрывались все двери.

Каламатиано родился на острове Корфу. Люди, которым приходилось с ним работать, часто называли его вторым Онассисом. Этот высокий и худой мужчина носил черную повязку на правом глазу. Легенда гласила, что глаз ему когда-то выбили кулаком в гонконгском баре, но Каламатиано уложил насмерть обоих своих противников. Сплетники рассказывали и другую историю. Грек продал прах Нурхаци, основателя Маньчжурской династии, лидеру триады — китайской преступной организации. Тот установил, что останки не подлинные, приказал схватить Каламатиано и вырвать ему глаз, после чего Грек предпочел вернуть деньги. Но все это были только слухи, и Каламатиано не опровергал их, поддерживая ореол таинственности вокруг собственной персоны. На самом деле глаз он потерял еще в детстве. Приятель выбил его камнем из рогатки.

Но Василис даже с одним глазом не пропускал ни одной ценной вещи, всегда носил с собой много денег и расплачивался сразу. За это его горячо любили торговцы, «загонщики» и копатели по всему Ближнему Востоку.

Афдера открыла бабушкин дневник.

Я познакомилась с Каламатиано в Париже, когда открыла там свою первую галерею. Дела шли бойко, но Василис видел во мне конкурента. Его угнетало даже то, что я свободно говорю на шести языках, тогда как он объяснялся лишь на грубом греческом, плохом французском и неважном английском. Василис вошел в мир торговцев древностями благодаря дальнему родственнику, у которого имелась лавка в Париже. Он обучился там начаткам ремесла, унаследовал бизнес, когда бездетный родственник умер, и быстро сделался любимцев снобов из высшего общества. Молодой, ловкий, умело ведущий переговоры Каламатиано с течением времени создал обширную сеть сотрудников и информаторов, извещавших его, если в какой-нибудь точке планеты возникало что-то, достойное внимания.

Афдера внимательно посмотрела на черно-белое фото, сделанное на международной конференции антикваров. Прямо за Крещенцией Брукс стоял Грек — серьезное круглое лицо, повязка на глазу. Она положила измятый снимок между страниц и продолжила чтение.

Он держал свой магазин в большом полуподвале, куда посетители пробирались по узкому коридору, заставленному коробками. Достигнув известного положения, Каламатиано решил перенести весь свой бизнес в Женеву, а для этого нуждался в жене-швейцарке. Он нашел ее. Эме родила ему трех сыновей и дочь. Каждый год в январе Каламатиано отправлялся на охоту и ловлю, по его собственному выражению. Он посещал Италию, Грецию, Кипр, Сирию, Тегеран, Стамбул, Каир.

Копатели называли его Кривым, но лишь заочно. В присутствии Грека они не осмеливались произнести это слою. Он умел приманивать и держать при себе «загонщиков», копателей, экспертов и так далее.

Помню одну из его лучших комбинаций. Василис за двести египетских фунтов, то есть пятьдесят долларов, купил небольшую статуэтку Исиды то ли в Каире, то ли в Дамаске. Затем он продал ее американскому коллекционеру за три тысячи долларов, получив шесть тысяч процентов прибыли! Через семь лет статуэтку продали на «Сотби», а может, на «Кристи», уже за полмиллиона.

Афдере было ясно, что Каламатиано принадлежал к тем немногим избранным, которые действовали на грани конфликта с законом и после Второй мировой войны заложили основы торговли ближневосточными древностями. Именно они служили связующим звеном между теми, кто находил предметы в арабских странах, Иране, Турции, и теми, кто покупал их за большие деньги в Америке и Европе. Все коммерсанты, подобные Греку, были людьми необразованными, но с хорошим нюхом на ценные вещи. Их отличала безжалостность по отношению к конкурентам.

— Господин Каламатиано?

— Это его секретарша. С кем имею удовольствие говорить?

— Я Афдера Брукс, внучка Крещенции Брукс.

— Минуточку, госпожа Брукс. — Через несколько секунд секретарша вновь взяла трубку: — Господин Каламатиано сказал мне, что позвонит вам в отель. Он просил вас ждать его звонка.

— Простите, а когда он позвонит?

— Не могу сказать. Я всего лишь передала вам слова господина Каламатиано. Ожидайте его звонка. Может быть, это случится сегодня же, а может быть — через неделю.

— Хорошо. Я остановилась в «Бо Риваж», набережная Монблан, тринадцать.

Четыре дня Афдера с нетерпением ждала звонка. Он раздался на пятый день, когда девушка уже решила возвращаться в Венецию. Секретарша сообщила, что Каламатиано готов принять ее в этот же день у себя дома. Даниэль, его шофер, подъедет к отелю в два часа.

Особняк коммерсанта находился на рут де Флориссан, в одном из самых аристократических кварталов Женевы. Греку принадлежал участок в четыре тысячи квадратных метров, на которых располагался сад и небольшое, на пять лунок, поле для гольфа. По краям владений стояли два дома, в которых Каламатиано селил своих гостей, рядом с ними находились теннисный корт и два бассейна — открытый и закрытый.

Элегантный дворецкий в черной визитке, стоявший у въезда, поспешил к «роллс-ройсу» и открыл дверцу.

— Прошу вас следовать за мной, госпожа Брукс.

Через просторный холл с четырехметровым потолком Афдера прошла в большую комнату с окном во всю стену, за которым виднелся сад. Это помещение служило одновременно кабинетом и гостиной. На полках и в витринах лежали ценнейшие предметы, которые относились к разным странам и эпохам: доколумбовой Америке, Египту эпохи Птолемеев, Древнему Риму, Византии, Вавилону. Здесь были глиняные сосуды, монеты, хрустальные украшения, даже ткани.

Внимание Афдеры привлекли черная гранитная статуэтка периода Среднего царства и золотое изваяние Исиды, кормящей грудью Гора.

— Вам нравится?

Афдера обернулась. Перед ней стоял Каламатиано.

— Конечно. Они прекрасны, — искренне похвалила девушка, в голове которой постоянно всплывали слова из бабушкиного дневника:

«Кто бы ты ни был, Каламатиано станет внимательно изучать тебя. Он захочет узнать, кто ты такой, что тебе известно об искусстве, какой у тебя характер, насколько обширны твои знания. Чаще всего у Василиса довольно приветливый вид, несмотря на пиратскую повязку. Но его лицо способно принимать разные выражения. Это помогло ему стать хорошим коммерсантом».

— Не хотите ли кофе по-гречески?

— Да, благодарю вас.

Дворецкий вскоре принес две чашки черного, горького, густого напитка. Для Грека это была стадия изучения. После кофе настала стадия сближения, когда торговец поведал гостье кое-что о своем детстве. За ней следовала стадия вопросов. Каламатиано хотел выяснить, что же от него нужно.

— Моя бабушка была вашей горячей поклонницей, — сказала Афдера в надежде растопить лед.

— Я отвечал ей взаимностью. С ее смертью наш бизнес лишился одного из самых опытных участников и, может быть, единственного честного человека. — Грек налил себе еще кофе.

— Как вы занялись всем этим?

— Бабушка не рассказывала вам?

— Нет.

— Происхождение у меня самое простое. Мои предки были пиратами, наемными убийцами, шпионами на службе у сильных мира сего, — сказал Каламатиано, показав на картину. — Вот этот портрет написал Боттичелли, когда жил при дворе Лоренцо Медичи. На нем изображен Ксенофон Каламатиано.

Предок торговца выглядел весьма свирепо. Многочисленные шрамы на его лице явно были получены в сражениях.

— Ксенофон родился на острове близ Пелопоннеса, — продолжил Грек. — Говорят, он был монахом-доминиканцем, но решил скинуть рясу и заняться благородным ремеслом убийцы, шпиона и отравителя, которое в совершенстве освоил при дворе юного османского султана Мехмета Второго. Ксенофон изучал трактаты греческого ученого Диоскорида. Это были первые сочинения, посвященные ядам и их использованию в военных целях. Он выяснил, что черная чемерица, она же рождественская роза, а также белая чемерица — совершенно безвредные растения. Но если их истолочь в ступке и подвергнуть перегонке, то они образуют опаснейшее вещество, способное вызвать мгновенную смерть. Султан отпустил его служить при дворе Медичи. Бывший монах с первого же дня, проведенного во Флоренции, стал грозной тенью Лоренцо, его глазами и ушами в простонародных кварталах и его карающей рукой. С тех пор мои предки занимались пиратством, воровством, незаконной торговлей, в том числе древностями. Правда, со временем они стали обучаться в лучших английских и швейцарских колледжах, — широко улыбнулся Каламатиано.

— Бабушка говорила, что вы лучше всех знаете древности и все то, что связано с торговлей ими.

— Крещенция… Великая женщина! Она знала, как выразить восхищение кому-нибудь, одновременно вонзая ему в спину нож. Этот ее неповторимый стиль! — Торговец встал и направился к роскошно отделанному бару. — Хотите рюмочку мастики?

— Извините, я даже не знаю, что это такое.

— Греческая виноградная водка. В нее добавляют смолу дерева, которое мы называем мастик.

— Попробую чуть-чуть.

Каламатиано подал гостье рюмку и прямо спросил у нее:

— Итак, зачем же вы приехали сюда и чего от меня хотите?

— Я объясню. Как вам известно, бабушка давным-давно купила так называемое Евангелие от Иуды. Много лет оно хранилось в Америке, в банковском сейфе. После смерти бабушки я нашла письмо от нее. Выполняя ее волю, забрала книгу и отдала в фонд Хельсинга для реставрации и перевода. Благодаря нашему каирскому другу, который…

— Вы о Резеке Бадани?

— Да, о нем. Резек рассказывал мне о специалистах, которые трудились на вас, чтобы найти ценнейший документ, составленный в первом веке и могущий пошатнуть основы вероучения современной церкви. Этот документ…

— Этот предположительно существующий документ, — поправил ее Грек.

— Пусть так. Этот предположительно существующий документ, составленный неким Элиазаром, может быть как-то связан с Евангелием от Иуды. Мне хотелось бы его отыскать и понять, о чем там говорится.

— А мне хотелось бы отыскать Ноев ковчег, Святой Грааль и могилу Чингисхана. Сожалею, госпожа Брукс, но я не имею ни малейшего понятия о том, где этот документ может быть.

— А если я вам скажу, что знаю, где находится Водный Лабиринт, он же Город семи ворот и семи стражей?

— Почти восемь лет на меня без передышки работали два высококлассных специалиста, но так и не смогли установить, где нужно искать документ. Они копались в разных архивах, посетили сотни монастырей, проехали тысячи километров — и все без толку.

— Я точно знаю, что один из них подобрался очень близко к документу, исследуя хроники Седьмого крестового похода. Мне известно, что Людовик Девятый Французский вручил книгу и рукопись Элиазара своим рыцарям и приказал беречь их. Два крестоносца, братья Фратенс, хранили рукопись у себя. Я уверена в том, что вы знаете больше, чем говорите.

— Что я буду иметь, если помогу вам найти этот предположительно существующий документ? Но это вовсе не означает, что я придаю ему такое же значение.

— Если документ Элиазара обнаружится, то я готова отдать его вам для продажи, но при условии, что мне будет разрешено сделать перевод и изучать рукопись столько, сколько потребуется. Вам достанутся и слава и деньги.

— Только сделать перевод и изучить рукопись?

— Да. Реставрировать, перевести, изучить. Когда я закончу с этим, она окажется в вашем полном распоряжении.

Каламатиано ненадолго задумался.

— Согласен. Я расскажу вам обо всем, что удалось выяснить моим людям. Подойдите к столу, я кое-что покажу.

Афдера встала с кресла и направилась к большому столу бразильского красного дерева. Каламатиано вынул из сейфа множество папок, положил их на стол и стал доставать содержимое — карты, дневники в кожаном переплете, фотографии картин и миниатюр из старинных кодексов, отчеты о посещении городов.

— Взгляните на то, что собрала моя команда. Людовик Девятый Французский, Филипп и Гуго Фратенсы, Седьмой крестовый поход, египетская кампания, варяги на службе Людовика, Дамиетта, Сен-Жан-д'Акр, Антиохия, Пирей. Дальше след обрывается. Известно, что один из братьев прибыл в Пирей из Антиохии. — Каламатиано достал из сейфа документ, свернутый в трубочку и перевязанный красной шелковой лентой. — Это заметки крестоносца, которого сопровождали белокурые, бородатые солдаты. Он плыл на север и добрался до Пирея, афинского порта. Мои люди полагают, что речь идет об одном из рыцарей Людовика и варяжских воинах.

— Откуда у вас это?

— Разве ваша бабушка не предупреждала, что торговцу древностями не задают таких вопросов?

— Почему ваше исследование не продвинулось дальше?

— Ученые, работавшие на меня, столкнулись с загадками, которые не смогли раскрыть. Вот, например. Мы знаем, что варяги оставили в каком-то месте какие-то указания насчет того, как найти документ Элиазара…

— Раз так, то эти указания должны быть записаны с помощью рун. Рунический алфавит использовался с третьего по пятнадцатый век. Ваши ученые не пробовали зайти с этого конца?

— Если бы пробовали и что-то выяснили, то мы с вами сейчас не говорили бы. Документ хранился бы у меня или у кого-нибудь из богатых коллекционеров.

— Я займусь поиском следа с того места, где ваша команда закончила работу. Как вам такой вариант?

— Я не против, если вы будете выполнять наше соглашение. Найдя документ, вы передаете его мне для продажи.

— После перевода и изучения.

— Договорились. По рукам?

— По рукам. Теперь мы партнеры.

Каламатиано предложил Афдере выслать ей в Венецию весь материал, собранный Колаяни и Эоландом, но она знала, что с этого момента начинается обратный отсчет времени. Теперь Грек не спустит с нее глаз.

По пути в отель девушка вспомнила, что ничего не сказала Василису о рыцаре, умершем в Венеции, о его щите с львиной лапой — гербом рода Фратенсов. Она не раскрыла секрет Водного Лабиринта, а Каламатиано ничего не спросил.

Афдера решила выждать, чтобы понять истинные намерения торговца. Он нуждался в ней и в переводе Евангелия, а она — в бумагах Эоланда и Колаяни. Конечно же, Грек уже знал о беседе Афдеры с Колаяни, но не сказал об этом ей, а она — ему. Девушка не забывала слова Крещенции, предупреждавшей ее о том, что в рукаве у этого торговца непременно спрятан туз — а может, два или три.

В отеле к ней обратился служащий на ресепшн:

— Госпожа Брукс?

— Да.

— У меня для вас срочное сообщение от инспектора Грюбера из Берна. Он звонил целый день.

— Что такое?

— Он просил перезвонить как можно скорее — Служащий протянул листок бумаги с номером телефона.

Афдера окинула взглядом холл, увидела несколько телефонных кабинок рядом с входом в ресторан, зашла в одну из них и набрала номер.

— Грюбер. Слушаю вас.

— Инспектор, это Афдера Брукс. Как вы узнали, где я остановилась?

— Иностранцы в обязательном порядке заполняют формуляр для полиции. Так что все просто. Где вы были? Я искал вас целый день.

— А что случилось?

— Сабина Хуберт…

— Что с ней?

— Ее убили вчера ночью.

Охваченная смятением, Афдера прислонила голову к стенке тесной будки, пытаясь прийти в себя.

— Нет… Не понимаю. Я же была у нее тем вечером. Внизу дежурили полицейские. Как это могло случиться?

— Согласно медицинскому заключению, ее отравили ядом, который мы пока не можем идентифицировать. Видимо, это был сильнодействующий нейротоксин.

— Но как же?.. Я сидела у нее, все было в порядке…

— Похоже, яд находился в баночке с кремом. Когда Сабина стала втирать его, отрава впиталась через кожу.

— А что с Фесснером?

— Пока мы его не нашли, но знаем, что он вылетел из Женевы рейсом «Эйр Канада».

— Вы уверены?

— Мы связались с пограничной службой аэропорта, и они выслали по факсу копию посадочного талона на утренний рейс. Мы также направили канадским властям просьбу взять Фесснера под защиту, если подтвердится, что прилетел именно он.

— А Берт с Эфраимом?

— Господина Хермана полицейский эскорт сопровождал до выхода на посадку. Как только он приземлится в Чикаго, его возьмет под охрану американская полиция. Господин Шемель отказался от нашей помощи. По всей видимости, он поддерживает тесные связи с израильской разведкой. Сегодня утром в Берн приехали двое сотрудников израильского консульства в Женеве. Один из них представился как агент Моссада. Они сказали, что обеспечат безопасность Шемеля вплоть до приземления в Тель-Авиве. Там его будет охранять Шин Бет — служба внутренней безопасности.

— Но за что убили Сабину? Кому она помешала? Эта женщина была влюблена в свою работу, отдавалась ей телом и душой…

— Может быть, именно за это. Ведь она имела дело с книгой Иуды. Нельзя исключать, что к этому причастны те самые личности с восьмиугольником, о которых вы мне говорили.

— В квартире нашли восьмиугольник?

— Нет. Поверьте мне, мои люди тщательно все обыскали, но убийца не оставил ничего похожего. Возможно, это результат какой-нибудь ссоры. Мы разрабатываем несколько следов. Один из них ведет к людям с нетрадиционной ориентацией.

— То есть ее отравили за то, что она была лесбиянкой?

— Наверное, нет, но мы обязаны рассмотреть все версии. Скорее всего, причина все-таки в книге Иуды. Обстоятельства убийства и выбранный яд показывают, что действовал профессионал.

— Что вы будете делать теперь?

— Обеспечим вас охраной вплоть до выезда из Швейцарии.

— Думаете, они доберутся и до меня?

— Сейчас — не обязательно, но скоро книга уже не будет вам принадлежать. Вы должны серьезно подумать о том, как защитить себя. Если эти личности расправились с Сабиной, то опасность может грозить и вам. Пока что я прошу вас оставаться в отеле. У дверей стоит полицейская машина. Она отвезет вас туда, куда вам понадобится. Не выходите ни под каким предлогом, не предупредив полицейских. Вы поняли?

— Да, инспектор.

По щекам Афдеры катились слезы. Сабина вернула Евангелие к жизни и отдала за него свою жизнь.

XI

Аспен, Колорадо

Город Аспен стоял на месте старого горняцкого поселения, основанного в 1879 году, когда в долине реки Колорадо вспыхнула серебряная лихорадка. Его окружали высокие, обрывистые горные пики. Гора Роха находилась на севере, гора Контрабандистов — на востоке и, наконец, гора Аспен — на юге. В шестидесятых это был малозаметный городок с тысячей обитателей, который через два десятилетия превратился в крупный центр с пятидесятитысячным населением. Уединенное место сделалось одним из самых эксклюзивных лыжных курортов, куда приезжали богачи и девушки со спортивными формами в поисках мужей. Здесь высились роскошные особняки актеров Майкла Дугласа, Дона Джонсона, Джека Николсона, миллионеров, например Гарольда Росса, основателя «Ньюйоркера». Дед и бабка Афдеры тоже приобрели здесь виллу.

Сэмпсон Хэмилтон был привычен к снегу. Он вырос в Австрии и Швейцарии, где горы укутаны белым покровом восемь с лишним месяцев в году. В небольшом аэропорту Сарди-Филд, находящемся в пяти километрах к северу от Аспена, он взял напрокат джип с полным приводом. Дорога шла между обрывами, открывая взгляду глубокие пропасти и снежные вершины. Адвокату это напомнило Швейцарию. Скоро промелькнула большая вывеска «Добро пожаловать в Аспен».

Хэмилтон еще из Женевы забронировал номер в отеле «Литтл Нелл».

Он заметил черно-белую машину полицейского, регулирующего движение, притормозил рядом и поинтересовался:

— Офицер, как доехать до отеля «Литтл Нелл»?

— Езжайте по главной улице до перекрестка с Саут-Хантер. Там повернете направо и доедете до конца улицы.

Адвокат думал, что увидит обычную гостиницу альпийского тина с минимумом удобств, однако «Литтл Нелл» оказался люксовым заведением с отличным английским баром.

Из номера Сэмпсон позвонил в местное полицейское управление.

— Мне нужно поговорить со следователем Уинкертоном. Я звонил ему неделю назад из Швейцарии. Скажите, что это Сэмпсон Хэмилтон.

Вскоре в трубке раздался голос:

— Следователь Уинкертон слушает.

— Не знаю, помните ли вы меня. Это Сэмпсон Хэмилтон, адвокат семьи Брукс. Я звонил вам из Женевы.

— Что вам угодно?

— Меня интересует информация об одном происшествии двадцатилетней давности. Это случилось здесь, в Аспене. Я хотел бы увидеться с вами и поговорить. Скажите, у вас хранятся отчеты о несчастных случаях за тот период?

— Да, но не у нас, а в мэрии. Происшествиями занимается Служба национальных парков, так как большинство из них происходит на подконтрольной ей территории — в лесах, в горах. Если это была автокатастрофа, то сведения хранятся в полиции. Еще десять лет назад отчеты заполнялись от руки, они существуют в единственном экземпляре. Потом их стали печатать на машинке. Копии хранятся в офисе шерифа графства Питкин.

— Можно ли получить доступ к отчету о катастрофе, которая произошла с родителями моей клиентки?

— Вы хотите вчинить нам иск?

— Ни в коем случае — только ознакомиться с отчетом.

— Я пойду на ланч в «Олд Сэйбрук», это под номером два на главной улице. Если хотите, мы можем встретиться там, затем пойти в управление.

— Прекрасно. Буду минут через пять.

«Олд Сэйбрук» оказался ресторанчиком, типичным для горного курорта: лосиные головы над входом в туалет, чучело крупного медведя-гризли, индейские ковры на стенах, шумный бар, где толпились девушки в ярких лыжных комбинезонах.

Не успел Сэмпсон войти, как к нему подошла официантка с меню в руке.

— Ищете столик?

— Мне нужен следователь Уинкертон.

— Вон там, у дальней стены, видите?

Раньше Том Уинкертон расследовал кражи и убийства в Денвере, но после того, что произошло с его напарником, опытный полицейский предпочел перевестись в тихий Аспен.

— Во время катастрофы, о которой вы говорите, я служил в Денвере. Почему вы так интересуетесь этим давним случаем?

— Моя клиентка считает, что за ним могло скрываться преступление.

— Последнее убийство здесь случилось девять лет назад. Парни из хорошей семьи изнасиловали и убили девятнадцатилетнюю девушку из Огайо. С тех пор ничего подобного не было.

— Рад это слышать, но меня волнует вовсе не статистика преступлений, совершенных в Аспене. Я только хочу разузнать о том происшествии. Тогда погибли Джон Хаксли и Женевьева Брукс.

— Брукс? Миллионеры?

— Вот-вот. Насколько я понимаю, официальный вердикт был — несчастный случай.

— А вы считаете, что нет?

— Я всего лишь хотел бы проверить это и успокоить мою клиентку.

— Ладно. После порции филе и кружки холодного пива мы пойдем в управление и поищем отчет. Советую вам поговорить также с Гаррисоном, шерифом графства Питкин. Он работает здесь уже много лет.

— Почему именно с ним?

— Потому что происшествие случилось на территории, подконтрольной ему, а не полиции. Мы могли занести это в реестр несчастных случаев, но расследование вели они.

— Хорошо. Вам не очень сложно будет позвонить ему и спросить, нельзя ли нам встретиться? Я был бы очень вам благодарен.

— Конечно. Я позвоню шерифу из своего кабинета.

После сытного ланча оба пошли в сторону управления.

Кабинет следователя был увешан почетными грамотами под стеклом, медалями и фотографиями хозяина в форме морского пехотинца.

— Вьетнам, — пояснил Уинкертон. — Шесть лет в этих джунглях я стрелял по долбаным чарли.

— Почему вы перебрались сюда из Денвера?

— Мы с напарником патрулировали северные кварталы, когда услышали выстрелы. Он бросился в ту сторону, а я стал вызывать подкрепление. Еще один выстрел — и мой приятель упал замертво. Я выскочил из машины, побежал по улице и наткнулся на тело стрелявшего человека. Это оказался парнишка лет тринадцати. Он взял поиграть отцовский револьвер. Вот тогда я решил, что буду заниматься только кражами лыж, и перевелся в Аспен.

— Боже!..

— Вот и рассказал вам о себе. Итак, почему же ваша клиентка горит желанием расследовать автокатастрофу двадцатилетней давности?

— Она подозревает, что ее родителей убили, и поэтому я хотел бы ознакомиться с отчетом. В Египте и Швейцарии недавно произошло несколько убийств, связанных с неким предметом. Моя клиентка хочет знать, не стоит ли в этом ряду смерть ее родителей.

Уинкертон принялся листать толстую книгу, лежавшую на его столе.

— Вот номер вашего дела! — Он взял карандаш и бумагу. — Вам осталось найти отчет.

— Как я это сделаю?

— Я помогу.

Выяснилось, что отчет находится в полицейских архивах мэрии. Следователь позвонил туда:

— Хелен, мне нужен один из отчетов за шестьдесят третий год. Это в тех коробках, которые переносили от нас к вам, помнишь?

— Шестьдесят третий год! Как я найду?

— Это нужно для расследования.

— Если это так срочно, то приходи и ройся сам в этих коробках.

— Жди.

Уинкертон с Хэмилтоном вышли наружу и вскоре оказались в чистеньком подвале. На полу стояли кипы коробок, снабженных этикетками.

— Ищите с этой стороны, а я с той, — сказал следователь.

— На этой коробке буква «К».

— Значит, тут кражи. Нам нужна буква «Н» — «несчастные случаи», за шестьдесят третий год. Наверное, это где-то здесь.

Сняв несколько коробок, Уинкертон радостно вскрикнул:

— Вот она! — Он снял пломбу с помощью ключа от машины. — Так, посмотрим… Ага, Джон Хаксли и Женевьева Брукс. Авария.

— Дайте взглянуть, — попросил адвокат.

— Подождите. Сначала поставим все обратно на места, иначе Хелен нас убьет.

Когда они оказались на улице, Сэмпсон попросил у следователя отчет, чтобы прочитать его.

— Ладно, я вам верю. Но обязательно верните его завтра. Я не имею права отдавать его кому бы то ни было без судебного решения, так что не говорите никому.

— Большое спасибо, Уинкертон. Даже не знаю, как вас отблагодарить.

— Пригласите меня на обед перед отъездом.

— Обещаю.

В номере Сэмпсон скинул ботинки, лег на диван и погрузился в досье. Первую страницу занимал отчет спасателей, обнаруживших тела. Адвокат отметил про себя, что это было на северном склоне горы Кларк, в десяти километрах к западу от Питкина. Дальше шла документация службы спасения и показания медика, первым прибывшего к месту трагедии. На одной из страниц была начерчена схема с двумя крестиками. Сэмпсон догадался, что они отмечали места, где были найдены тела, хлебнул бурбона и продолжил чтение.

Четыре страницы зеленого цвета с эмблемой больницы Аспен-Вэлли занимало описание ран и повреждений. Отмечалось, что на шее у Хаксли имелась глубокая рана, вероятно, вызванная падением с большой высоты. У Женевьевы были сломаны ногти, а три из них сорваны. Возможно, она цеплялась за выступ скалы, чтобы не упасть.

Хэмилтон заглянул в полицейский отчет, желая выяснить, не было ли под ногтями женщины человеческой кожи — признака борьбы, но ничего такого не нашел. Прихлебывая виски, адвокат вдруг увидел сквозь стекло стакана что-то желтое. Это оказался толстый конверт с черно-белыми фотографиями, вклеенный в дело с помощью скотча.

Сэмпсон разложил снимки на кровати. На них было место происшествия, тела Хаксли и Женевьевы в морге, конец веревки, личные вещи погибших. Сэмпсон рассеянно глядел на фотографии. Внезапно одна из них привлекла его внимание. На белом столе лежали пустой рюкзак, фляжка свитер, перчатка, шапка, ботинки с шипами, ключи, фонарик, сигнальный пистолет, покореженный фотоаппарат и какой-то небольшой белый предмет.

Сначала Хэмилтон принял его за смятый платок, но это явно было что-то другое. Адвокат никак не мог получше разглядеть эту штуку. Он одним духом опустошил стакан, выкинул кубик льда в мусорную корзинку, вытер стакан полотенцем и приложил его к фотографии на манер лупы. Да, это был восьмиугольник.

Сэмпсон хотел было позвонить Афдере, но потом подумал, что надо, во-первых, разузнать побольше об этом деле, отныне крайне подозрительном, а во-вторых, определить, стоит ли сообщать об открытии Уинкертону. Он решил повидаться с шерифом Гаррисоном, который мог быть в курсе каких-нибудь подробностей, и найти хорошее фотоателье, чтобы отпечатать увеличенные копии фотографий.

Когда бутылка наполовину опустела, адвокат позвонил в Венецию, оставил для Афдеры свой здешний телефон и лег спать.

Утром Хэмилтона разбудил телефонный звонок.

— Да?

— Привет, Сэм, это Афдера. Что ты выяснил?

— Привет. — Адвокат протер глаза. — Как ты?

— Нормально. Так что ты нашел?

— Пока еще рано говорить. Вчера я провел весь день со следователем из местной полиции, сегодня рассчитываю встретиться с шерифом и, если получится, посетить место катастрофы. Это случилось на склоне горы Кларк. Думаю, мне надо нанять проводника. Надеюсь, вечером смогу сказать больше.

— Тебе дали отчет?

— Завтра дадут. Не беспокойся, как только узнаю что-то, сразу позвоню, — солгал Сэмпсон, не хотевший сообщать Афдере о своем открытии.

— Не желаешь узнать, как поживает Ассаль?

— Конечно! Как она?

— Волнуется. Говорит, мы с тобой секретничаем, а потом ты таинственно исчезаешь. Скучает по тебе.

— И я по ней скучаю. Скажи, что вернусь на днях.

— Ладно, Сэм. Будь осторожен и держи меня в курсе всего.

— Естественно. До вечера, Афдера.

Сэмпсон плотно позавтракал и отправился на поиски фотоателье. Надо было сделать копии снимков и вернуть отчет Уинкертону. В отеле ему порекомендовали «Аспен фотошоп», расположенное на авеню Гопкинс. Ателье выглядело стандартно: большие фото пейзажей, лыжников и лыжных ботинок, жареных индеек, стройных девушек в бикини.

— Добрый день. Меня зовут Том. Чем могу помочь? — обратился к нему прыщавый юнец, сидевший за стойкой.

— Добрый день. Мне надо сделать копии фотографий, а вот эту еще и увеличить.

Том взял снимок и стал разглядывать его через лупу.

— Качество неважное, но попробую вытянуть. Копии будут через час, а та, что с увеличением, — чуть позже.

— Хорошо, я пока выпью кофе. Где тут можно нанять проводника?

— Куда вы собираетесь?

— На гору Кларк.

— Спросите через дорогу, в баре «Джонси». Там сидят проводники, ждут клиентов. В это время кто-нибудь из них обязательно есть.

Владельцем «Джонси» был Джон Кларквуд, экс-чемпион страны по горным лыжам. Позади стойки были выставлены его олимпийские трофеи вперемежку с рекламой «Будвайзера», колы и бурбона. На фотографии, сделанной в семидесятые годы, Кларквуд стоял вместе с испанцем — золотым призером зимней олимпиады в Саппоро.

Хэмилтон вошел в бар, хрустя ботинками по арахисовой шелухе.

— Кофе у вас есть?

— Какой вам?

— Эспрессо, и покрепче, — ответил Сэмпсон, посмотрел на официантку и добавил: — Здесь можно нанять проводника на гору Кларк?

— Сегодня с гидами напряженно. Много туристов. Зайдите в середине дня. Может, вам и повезет.

— Сколько это стоит?

— Если только на Кларк — долларов двести. Если еще и на скалы, то накиньте столько же или даже триста.

Сэмпсон выпил несколько чаше кофе и через час покинул бар.

Едва выйдя на порог, он заметил, что за ним идет человек, сидевший за дальним столиком.

— Простите, что беспокою. Меня зовут Ральф Эббот. Я слышал, как вы говорили с Салли…

— Да, говорил. Что вам угодно?

— Я могу быть вашим проводником на Кларк, если вас не смутит компания другого туриста. Это какой-то немец. С каждого из вас я возьму лишь по сто пятьдесят долларов.

— Отлично. Меня это устраивает.

— Где мы увидимся?

— Можно у офиса шерифа графства Питкин. Я буду там в три часа.

— Договорились.

Решив вопрос с проводником, Сэмпсон снова перешел через улицу и заглянул в фотоателье.

— Вот ваши фотографии, — сказал Том. — Та, что с увеличением, оказалась слишком крупнозернистой. Мы вынуждены были понизить качество, чтобы хорошо был виден нужный вам участок. Но, по-моему, вышло неплохо.

— Совсем неплохо, — сквозь зубы проговорил адвокат, изучая сквозь лупу матерчатый восьмиугольник, зафиксированный на снимке.

У него не оставалось сомнений в том, что убийцы, следившие за Афдерой, двадцать лет назад добрались до ее родителей.

Теперь адвокату надо было встретиться с шерифом графства. Они с Гаррисоном договорились найти друг друга в гриль-баре на Дейли-лейн. В этом заведении к нему навстречу устремилась девушка лет двадцати, одетая фермершей:

— Нужен столик?

— Нет. У меня встреча с шерифом Гаррисоном.

— Шериф вон там, — показала девушка на столик в глубине зала.

Хэмилтон поглядел в ту сторону. Высокий человек в форме, с золотой бляхой на груди, отчитывал за что-то трех подростков.

— Шериф Гаррисон?

— Он самый. Подождите минуту, я только закончу с этим хулиганьем.

Гаррисон выглядел как типичный шериф маленького графства. Судя по виду, он всю жизнь провел в горах и на дорогах вокруг Аспена. Двадцать лет назад этот человек твердо верил в шерифский девиз «Служить и защищать», но теперь такие слова звучали для него фальшиво.

— Вот и все. Можем поговорить, если хотите.

— Не знаю, объяснял ли вам следователь Уинкертон…

— Он сказал, что вы адвокат из Европы, расследуете по просьбе своей клиентки происшествие двадцатилетней давности.

— Так и есть.

— Что вы хотите узнать?

— В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году произошло загадочное происшествие. Погибли Джон Хаксли и его супруга Женевьева Брукс. Они совершали восхождение на склон горы Кларк, где потом нашли их тела. Я хочу знать, как именно все было.

— Я помню этот случай. В тот день меня вызвали на Сноумасс-крик в связи с обычным дорожным происшествием. Когда Уинкертон позвонил мне вчера, я посмотрел в архиве, что у нас было в тот день. В отчете начальству я тогда написал, что узнал о происшествии около шести вечера. Кто-то позвонил в офис шерифа.

— Вы помните, кто именно?

— Кажется, двое туристов. Они видели, как супруги шли по тропе близ горы Кларк вместе с проводником.

— С ними был проводник?

— Само собой. Никто в здравом уме не пойдет на эти обрывистые склоны без знающего человека. К тому же местность там лесистая. Несколько лет назад группа молодежи заплутала там в горах. Мы нашли их на девятый день, голодных, не знающих, куда идти. Если у вас нет опыта, то ходить надо с проводником.

— Да, но у Джона Хаксли и Женевьевы Брукс опыт как раз был. Они много раз ходили в горы. Кстати, вам не кажется странным, что тревогу забили посторонние туристы, а не проводник?

— Наверное, вы правы. Да, припоминаю. Шериф Брэдли говорил то же самое.

— У меня есть вот такая фотография. Для чего ее сделали?

— Думаю, следователю, который вел это дело, не понравился конец веревки.

— Почему?

— Смотрите, нити все ровные. Похоже, ее перерезали.

— А если она перетерлась о скалу?

— Вы явно не занимались альпинизмом. Веревки, используемые при восхождении, подлежат обязательной сертификации. Их оплетка и сердцевина должны обладать определенной прочностью на разрыв. На долю сердцевины приходится около восьмидесяти пяти процентов прочности веревки. Оплетка в основном служит для ее защиты. Поглядите на снимок. Нити той и другой совершенно ровные. Значит, веревку перерезали. Если бы она перетерлась, то нити выглядели бы обтрепанными.

— Веревка не может порваться сама по себе?

— В принципе да, но тут — вряд ли. Чаще всего такое случается с молодыми и неопытными альпинистами, которые используют одну и ту же веревку по много раз.

— Разорваться под тяжестью человека она тоже не могла?

— Я же говорю, что возможно все, но вероятность этого небольшая. Веревка на снимке — динамическая, допускающая растяжение. Статические и полустатические для восхождения не рекомендуются.

— Почему? Какая между ними разница?

— Очень просто. Статическая веревка не может применяться для страховки партнера снизу. Она плохо поглощает энергию при падении.

— Значит, веревка была перерезана. Тогда позвольте спросить, почему это квалифицировали как несчастный случай, а не как возможное убийство?

— Я кое-что расскажу вам, адвокат. Двадцать лет назад у полиции и шерифа вместе в подчинении было двадцать два человека. Это на четыре тысячи населения, а в сезон — на все двенадцать. Один человек на пятьсот сорок пять жителей. Полицейские занимались всем! Они накладывали гипс на сломанные ноги туристов, выписывали штрафы за быструю езду, регулировали движение, патрулировали улицы субботними вечерами, когда все напивались. Городки у нас разбросаны на десятки километров, и дороги заснеженные. Так что на расследование просто не было времени и сил.

— Нет, я не критикую полицию, — стал оправдываться смущенный Сэмпсон. — Но удивительно, что при таких явных доказательствах никому не пришла в голову мысль об убийстве.

— У нас не было ни времени, ни людей.

— Скажите, с шерифом Брэдли можно поговорить?

— Вряд ли. Он умер шесть лет назад.

— А с кем-нибудь из полицейских, которые были на месте происшествия?

— Нет. Остался только я.

— Кто был проводником Джона и Женевьевы?

— Не знаю. Никогда этим не интересовался.

— Большое спасибо за помощь, шериф. У меня больше нет вопросов.

— Что вы будете делать сейчас? Вернетесь в Европу?

— Нет, я должен побывать на месте событий, на склоне горы Кларк. Может, мне и удастся отыскать какой-нибудь след.

— Пойдете туда один?

— Я нанял в баре «Джонси» проводника. Как же его?.. Ральф Эббот. Мы договорились встретиться у вашего офиса.

— Странно. Я знаю почти всех здешних проводников, но об Эбботе никогда не слышал. Наверное, он из Кроуфорда — это по ту сторону Кэпитол-пик. Там меньше туристов, и кроуфордские проводники охотятся за ними в Аспене.

— Что ж, шериф, мне пора Еще раз спасибо за все. По крайней мере, теперь я лучше представляю себе тогдашние события, — сказал Сэмпсон и пожал руку Гаррисону.

По улице гулял холодный ветер. В конце ее стоял красный джип с включенными аварийными огнями. За рулем его сидел Эббот, а на заднем сиденье — какой-то мужчина, должно быть, тот самый немецкий турист.

— Наконец-то! Все в порядке? — спросил проводник.

— Да.

Машина поехала в сторону Маунт-дейли.

Немец сказал, что его фамилия Осмунд, а потом всю дорогу отвечал на вопросы Сэмпсона односложными «да» и «нет». Он утверждал, что родился в Дрездене, но ничего не знал о месторождениях бурого угля, расположенных к западу от города. После этого вопроса адвоката он вообще замолчал.

Километров через восемь Эббот остановился.

— Здесь дорога заканчивается, — объяснил он. — Дальше только пешком.

Все трое начали подниматься цепочкой. Первым шел проводник, затем Сэмпсон и за ним — немец.

Через два-три километра им стали хорошо видны утесы — своего рода предвестие горы Кларк. Эббот ловко взобрался на первый из них и стал забивать крючья. Вскоре все трое уже были на стометровой высоте.

— Теперь пойдем на второй. Я первый, вы за мной, — обратился Эббот к дрезденцу. — Вы пойдете третьим, — обернулся он к Хэмилтону. — Это очень просто. Прочно держите веревку, как я показал, и цепляйтесь за выступы скалы.

Проводник и Осмунд довольно быстро вскарабкались на утес. Когда адвокат добрался до вершины и уже схватился рукой за верхний край скалы, немец наступил на нее ботинком.

У Сэмпсона вырвался крик. Боль делалась все мучительнее. Проводник протянул руку, намереваясь отсоединить карабин, на котором держалась веревка Сэмпсона. Тогда адвокат полетел бы вниз. Однако для этого Эбботу надо было и самому освободиться от страховочной веревки.

Отец Деметриус Феррел по-прежнему крепко давил ногой на пальцы Хэмилтона, из которых струилась кровь, стекая на запястье. Наконец адвокат увидел, как проводник отстегнул свой карабин. Тогда он свободной рукой взялся за край куртки отца Осмунда и рванул ее на себя. Тот заболтал ногами в пустоте, на высоте пятьдесят метров.

— Если хочешь, чтобы твой друг остался в живых, помоги мне подняться, — прорычал Сэмпсон Феррелу.

Осмунд пробормотал по-латыни:

— De duobus malis minus est semper eligendum.[34] — И сделал резкий толчок.

Адвокат разжал пальцы.

Сэмпсон и Феррел молча наблюдали за тем, как тело Осмунда ударилось об острый край скалы и полетело в пропасть.

Адвокат держался на месте только потому, что на его руку давил ботинок Феррела. Силы Сэмпсона начали иссякать. Он попытался нащупать свободной рукой какой-нибудь выступ на мокрой скале, но напрасно. Перед его глазами уже начала проноситься вся жизнь, он ясно видел лицо Ассали.

Тут Сэмпсон почувствовал, что ботинок давит на пальцы уже не так сильно. Затем он услышал резкий щелчок, донесшийся из долины. Тело его противника рухнуло прямо на край пропасти. На лбу этого человека зияла дыра от пули.

Чуть позже вертолет службы спасения доставил бесчувственного Сэмпсона в больницу Аспен-Вэлли.

Ночью адвокат проснулся уже в сознании, хотя все еще под действием анестетика, и увидел сидящего рядом Гаррисона.

— Привет, шериф.

— Привет, адвокат.

— Я обязан вам жизнью. Если бы вы не выстрелили в того типа, то я лежал бы на дне пропасти.

— Скажите спасибо моему винчестеру, оптическому прицелу и тем жестяным банкам, на которых я учился стрелять. Вот они-то и спасли вам жизнь.

— Огромное спасибо, шериф, — сказал Хэмилтон и опять отключился.

В отчете шерифа графства Питкин говорилось, что двое неизвестных, погибших на склонах горы Кларк, намеревались убить адвоката.

Судебным медикам не удалось найти никаких следов, которые помогли бы опознать трупы. У обоих имелись шрамы на пальцах, словно эти люди пытались срезать подушечки. Аспенская полиция запросила ФБР, но безрезультатно. Тела отца Феррела и отца Осмунда оставались в местном морге. В полиции ожидали, что кто-нибудь явится за ними.

Ватикан

Над Римом дул жаркий, поистине сахарский ветер, отчего небо казалось затянутым дымкой. Суеверные итальянцы считали, что этот ветер сводит людей с ума и приносит несчастья, но люди все равно стекались на площадь Святого Петра, надеясь увидеть Папу. За барьерами ограждения собралось пятьдесят тысяч человек.

В этот день Святой Отец должен был обратиться к пастве. Его появления ждали не только богобоязненные католики, но и Али Агджа.

Монсеньор Мэхони разговаривал по телефону.

— Fructum pro fructo, — сказал отец Понтий.

— Silentium pro silentio, — ответил Мэхони.

— Хочу сообщить вам, монсеньор, что отец Осмунд и отец Феррел не вышли на связь и не дали инструкций насчет того, что же мне делать в Чикаго.

— Странно. Они точно не звонили в миссию Сан-Хорхе?

— Я сейчас нахожусь в миссии, и вот уже три дня от них нет известий. Может быть, с ними что-то случилось и они не смогли выполнить задание?

— Спокойствие и выдержка, отец Понтий! Отец Феррел — человек крайне аккуратный. Возможно, он еще не закончил со своим делом.

— Не съездить ли мне в Аспен, чтобы выяснить все самому?

— Нет. Не делайте никаких движений. Оставайтесь в Чикаго и выполняйте возложенное на вас поручение. Ассеsorium non ducit, sed sequitur suum principale.[35]

Голос Мэхони звучал озабоченно. Отец Феррел не раз на деле доказывал, что он дисциплинированный солдат, идеальный монах, всецело преданный Господу и делу братства.

— Вы будете получать инструкции прямо от меня, — решил епископ. — В нужный момент я позвоню в миссию. А пока молитесь о душах братьев Феррела и Осмунда.

— Да, монсеньор.

Мэхони не мог не думать о худшем. Феррел, человек организованный, в любом случае сообщил бы о результатах миссии. Если этого не произошло, то наверняка случилось нечто непредвиденное. Об этом следовало уведомить Льенара.

Епископ взял трубку красного телефона.

— Ваше преосвященство, это монсеньор Мэхони.

— Что с вами, дорогой мой? Почему вдруг красный телефон?

— Мне надо срочно встретиться с вами. Думаю, мы потеряли двоих братьев в Аспене.

— Только не по телефону. Приходите ко мне. Попрошу сестру Эрнестину не отвечать на звонки и не пускать ко мне посетителей. Жду вас через десять минут.

Ровно в указанное время Мэхони стоял у двери, из-за которой доносились звуки «Легкой кавалерии» Зуппе.

— Проходите, дорогой Мэхони, и закройте дверь, — велел кардинал, не отрывая взгляда от толпы, собравшейся за окном.

В руке он держал зажженную сигару.

— Итак, что у нас за проблема?

— Ваше преосвященство, по-моему, с нашими братьями в Аспене случилась беда.

— Это проверенные сведения?

— Пока нет. Но брат Понтий сообщил из Чикаго, что они не вышли на связь.

— Может быть, они еще не выполнили задание?

— Сомневаюсь. Брат Феррел связывался со мной, прежде чем начать действовать. По его расчетам, все должно было занять пару дней. Не запросить нам ли местные власти?

Льенар кинул на своего секретаря испепеляющий взгляд.

— Вы что?! Мы только привлечем к себе внимание полиции. «Скажите, не у вас ли два члена нашего братства?» — вы это предлагаете спросить? В таком положении важно сохранять спокойствие и не допускать ошибок. Лауретта, Феррел, Осмунд — так дальше продолжаться не может. Возможно, мне придется доверить руководство отцу Альварадо.

— Но, ваше преосвященство…

— Человеку свойственно ошибаться, а глупцу — настаивать на своих ошибках. Постарайтесь все уладить. Еще один промах, и я буду вынужден послать вас нунцием в Найроби. Пожалуй, вам будет полезно на время удалиться из Ватикана. Может, вы перенапряглись и вам нужен отдых? — предположил кардинал, глядя своему секретарю прямо в глаза.

— Нет, ваше преосвященство. Я сумею справиться с этой проблемой.

— Я так и знал, мой дорогой Мэхони, просто решил вас проверить. Садитесь рядом со мной и расскажите о текущей ситуации.

Они уселись на диван, стоявший под окном, и Мэхони рассказал кардиналу о событиях в Берне, о смерти двух ученых, а также о поездке в Аспен адвоката Афдеры Брукс.

— А что с той еретической книгой?

— Я говорил с Агиларом. По-моему, он что-то скрывает. Нам доподлинно известно, что реставрация завершена, а он уверяет, что нет.

— Что вы думаете по этому поводу?

— Мне кажется, он намерен обмануть нас. Афдера Брукс передала книгу в руки Агилара, он же утверждает, будто пока не может свободно ею распоряжаться.

— Кто же ему мешает?

— По его словам, ученые затянули свою работу. Он не знает, что не только Хоффмана, но и Хуберт с Фесснером уже нет в живых.

— Директор фонда перевел деньги на счет этой девицы?

— Источник в банке сообщил, что деньги поступили, но на два разных счета. На один — восемь, на другой — два. Очевидно, Агилар присвоил себе по меньшей мере два миллиона.

— Богатство не меняет людей, Мэхони, а лишь выпячивает в них худшие черты. Агилар — не исключение. Будет неплохо, если отец Альварадо нанесет ему неожиданный визит. Предложите нашему брату использовать одно из своих благородных искусств, чтобы заставить Агилара говорить. При этом его нужно оставить в живых, пока мы не узнаем, где книга. Затем отец Альварадо должен будет свершить праведный суд над предателем.

— Что делать с книгой, если мы ее обнаружим?

— Ее следует вручить мне с целью уничтожения. Никто больше не должен держать ее в руках. Пусть она перестанет существовать как можно скорее. Такова моя воля. Используйте все доступные средства, чтобы завершить порученное вам дело.

— Если Агилар отдаст книгу Делмеру By, а тот откажется возвращать ее нам?

— Тогда, дорогой Мэхони, мы ударим по самому чувствительному месту господина By — по его очаровательной шлюхе, которую он везде таскает с собой.

— Должен ли я сообщать вам о своих следующих шагах, ваше преосвященство?

— Сейчас я слишком занят. Действуйте самостоятельно.

— Говорят, Святой Отец вверил многие вопросы кардиналу Геваре…

— У Его Святейшества в эти дни немало других проблем, — заметил кардинал, не отрываясь глядя на площадь. — Кардинал Гевара прибирает к рукам даже его личные дела. Неотесанный гватемалец!.. — Льенар сделал затяжку. — Так или иначе, но нам следует быть готовыми к тому, что случится. Вы должны твердой рукой управлять братством. Время такое, что даже мелочи нельзя оставлять на волю случая.

— Что это значит, ваше преосвященство?

— Святой Отец может скоро нас покинуть. Пожалуй, было неправильно поддерживать его на последнем конклаве. Но это не повторится. Отныне я не верю крестьянам с Востока, которые обещают больше, чем дают. Если новый конклав и соберется, то лишь для того, чтобы избрать на папский престол истинного князя церкви.

— Если выберут вас, то это будет чудесно!.. — выдохнул Мэхони.

— Дорогой епископ, щелчки по носу мы получаем куда чаще славословий. Здесь, при Святом престоле, собрались одни специалисты по таким вот щелчкам. Мой отец дал мне совет, которому я неукоснительно следовал и который теперь даю вам: если кто-то лижет тебе подметки, то пни его, пока он тебя не укусил. Когда скончается Святой Отец, многие из иерархов церкви, лижущих мои подметки, перейдут к укусам ради получения голоса на конклаве. Там, где собираются льстецы, всегда есть пожива для дьявола.

— Если вас выберут, то что же станет с братством, ваше преосвященство?

— Имейте больше, чем показываете, Мэхони, и говорите меньше, чем знаете. Пока не настал этот момент, мы должны быть внимательны к событиям, происходящим вокруг нас. Ведь после смерти Святого Отца кардиналы зашевелятся, чтобы заручиться поддержкой на конклаве. Я буду обязан направить все мои помыслы и всю энергию в эту сторону. Судьбами братства станете распоряжаться вы.

— Каковы ваши шансы?

— Наслаждайся днем сегодняшним и не доверяй дню завтрашнему. Таково мое правило. Надо жить в настоящем. Никто не знает, что готовит нам будущее. Теперь идите и помните мои слова, — сказал Льенар и хлопнул своего секретаря по спине. — Разберитесь сами с еретической стряпней. Лучше всего сделать это до конклава. Мне не хотелось бы рассматривать фрески Микеланджело и думать, что книга не уничтожена по вашей вине.

— Будьте спокойны, ваше преосвященство. Я приложу все свои силы, чтобы выполнить это поручение, хотя порой мне кажется, что братья Понтий, Альварадо, Корнелиус и Рейес не смогут довести свое дело до конца.

— Наше братство изумительно тем, что каждый из его членов — верный солдат, испрашивающий Божьего благословения, прежде чем уничтожить ближнего. Вам не кажется любопытным это обстоятельство? Пусть оно настроит вас на оптимистический лад, а не наоборот.

— Я это знаю, ваше преосвященство, но иногда меня одолевают сомнения.

— Вспомните слова философа: «Добро единовидно, зло же многообразно». Закончите с книгой, и вас ждет блестящая карьера в преобразованном Ватикане. Не разочаровывайте меня.

— Ни в коем случае, ваше преосвященство.

Мэхони склонил колено и поцеловал кардинальский перстень. Льенар же по-прежнему смотрел на площадь.

За несколько минут до этого коротко стриженный парень в белой рубашке и серой куртке затесался в толпу верующих именно в том месте, где предполагалась остановка папского автомобиля. Никто из ватиканских функционеров не обратил внимания на улыбающегося молодого человека, при входе на площадь показавшего пропуск, выданный ему журналистом по приказанию Льенара. Под его пиджаком был спрятан девятимиллиметровый браунинг.

Церковь праздновала день явления Богоматери, и громадная площадь Святого Петра была забита народом. Каждому хотелось получить благословение Папы.

Около пяти вечера понтифик вышел из Апостольского дворца для традиционного еженедельного общения с верующими. Все шло точно по расписанию. Тысячи людей скопились внутри овала колоннады Бернини: двести шестьдесят четыре колонны, увенчанные ста шестьюдесятью двумя изваяниями святых.

Ослепительно белый автомобиль с ватиканскими флажками на крыльях выехал из так называемых Бронзовых ворот. За ним следовали глава службы безопасности Ватикана, двое агентов службы в синих костюмах и два агента организации. Впереди вышагивали четверо швейцарских гвардейцев. Путь для «папамобиля» был выгорожен с помощью барьеров.

В пять часов восемнадцать минут прозвучал первый выстрел. Понтифик только что вернул родителям маленькую девочку, которую поднимал на руки. Он покачнулся и вцепился в поручень «папамобиля». Пуля попала ему в живот, серьезно повредив кишечник. Боль была невыносимой. Понтифик попытался зажать руками рану, из которой хлынула кровь.

Через несколько секунд последовал второй выстрел. Турок целился в грудь, но пуля таинственным образом попала в правую руку жертвы.

Ничего не понимающий водитель оглянулся и увидел, как один из агентов пригибал голову Папы, рухнувшего на заднее сиденье. По полу машины растеклась лужа крови. Охранники с криками старались вычислить стрелявшего, но его уже поглотила толпа.

Агджа с пистолетом в руке побежал к пропускному пункту. Кто-то ударил его по ногам, и турок упал. Это был итальянский полицейский, случайно оказавшийся на площади.

К Агдже тут же подбежали ватиканские охранники и агенты. Они порядком избили турка, а потом бросили в машину. В это время «папамобиль» на полной скорости промчался обратно к Бронзовым воротам, где понтифика пересадили в машину «скорой помощи». Под вопли верующих, расступившихся, чтобы дать дорогу, она понеслась в ближайшую клинику.

На десятом этаже, в хирургическом отделении, врачи разрезали на Папе белую сутану. Золотая медаль, покореженная пулей, и крест были залиты кровью. Именно медаль, как установили потом эксперты, не дала пуле попасть в грудь, изменив ее траекторию. Выстрел лишь оцарапал указательный палец правой руки.

Льенар бесстрастно наблюдал за происходящим из окна своего кабинета. Задвигались первые фигуры на большой шахматной доске. Если этот мужлан умрет на операционном столе, то Льенар сможет занять трон святого Петра. Он, как государственный секретарь, теперь распоряжался судьбами Святого престола.

Из задумчивости его вывел телефонный звонок.

— Ваше преосвященство, в Святого Отца только что стреляли.

— Все исполнилось, — сказал кардинал и повесил трубку.

Венеция

После похорон Сабины Афдера вернулась домой. Ей надо было повидаться с Максом Кронауэром, который ждал ее там, и продолжить изыскания насчет книги. Ассали удалось откопать важные сведения в архиве.

— Когда выпишут Сэмпсона? — спросила она у сестры.

— Через день-другой он выйдет и сразу же полетит сюда. Я хотела отправиться в Аспен, но он сказал, что не надо этого делать.

— Ты же знаешь Сэма. Это стопроцентный немецкий швейцарец. Он не желает видеть, как ты рыдаешь у его постели.

— Наверное, ты права. Но я никогда не прощу тебе этого случая. Надеюсь, он нашел в Аспене то, из-за чего стоило рисковать жизнью.

— Если Сэма решили убить, значит, он отыскал что-то очень ценное дня меня и для тебя. Вчера я звонила ему в больницу, но он не стал ничего рассказывать до возвращения.

— Как таинственно.

— Может быть, это связано с нашим прошлым.

— Ты о чем?

— Ладно, пусть Сэм вернется и все нам выложит, — сказала Афдера и поцеловала сестру в затылок.

Вместе с Максом сестры направились в библиотеку. На столе были разложены документы и фотокарточки.

— Подойдите. Я вам кое-что покажу, — позвала Ассаль Афдеру и Макса. — Помнишь, сестричка, ты меня просила найти следы пребывания скандинавов в Венеции?

— Да. Что у тебя интересного?

— Я нашла свидетельство, хотя и косвенное. Причем случайно. Ты мне будешь благодарна по гроб жизни.

— Когда ты уже скажешь?

— Сядь и не нервничай. Я порылась в архиве. Кстати, мне сильно помогла Сильвия, тамошняя сотрудница. Сначала толку не было, но потом я нашла документ семнадцатого века. Там говорилось о странных надписях на одном из львов, стоящих у входа в арсенал. Я побежала туда, нашла льва, скопировала надпись на его спине…

— На каком она языке?

— Это рунические символы. Значит, один из северных языков. Я посидела в библиотеке и проследила судьбу этого льва. Сперва он охранял вход в Пирей. Сюда, как военный трофей, его привез Франческо Морозини в тысяча шестьсот девяносто втором году.

— Какое отношение этот лев имеет к тем самым варягам, охранявшим Фратенса? — вмешался Макс.

— Ты точь-в-точь как сестра. Подожди, и все узнаешь. В Пирее лев стоял с одиннадцатого века. Похоже, его установили варяги, служившие византийскому императору. Лев был для них символом могущества, твердости и верности. Возможно, один из ваших скандинавов оставил эту самую надпись.

— То есть скандинавские солдаты, служившие Людовику Французскому, нацарапали что-то на спине льва? — снова не удержался Кронауэр.

— Ну да. Но они не знали, что через несколько столетий лев окажется в Венеции. Скорее всего, они сделали это просто на память о своем заходе в Пирей.

— Каламатиано сказал, что Колаяни и Эоланд проследили путь наших крестоносцев до Пирея, а дальше след оборвался. Может быть, мы его нашли! — воскликнула Афдера.

— Зачем им так поступать? Если им велели охранять документ, то лучше было не обнаруживать себя, — заметил Макс.

— Например, на тот случай, если след документа потеряется, чтобы его можно было найти через много лет.

— Да, но мы пока не знаем, что там сказано. Может, это подсказка насчет того, где надо искать документ, а может, просто шутка пьяного норвежца, который отдыхал в Афинах.

— Нам нужна точная копия надписи, — сказал Афдера.

— Как мы ее добудем? Придем ночью и унесем скульптуру?

— Попросим разрешения у мэрии.

— Ага, они позволят нам прийти в арсенал, положить на спину льва лист бумаги и зарисовать руны.

— Можно сфотографировать каждую букву по отдельности. На это разрешения не требуется.

— Вот это хорошая идея, — одобрил Макс. — А что потом?

— Найдем человека, способного прочесть надпись. Я позвоню в университет Тель-Авива и в музей Рокфеллера в Иерусалиме. Там есть люди, способные нам помочь. Могу сделать это хоть сейчас, — предложила Афдера.

— Давай. А я свяжусь со своим приятелем, который увлекается фотографией. Он может помочь напечатать снимки.

— Сколько времени ему нужно?

— Если снимем сегодня, то вечером все будет готово. Он сам проявляет пленки.

— Тогда предупреди его о том, что он нам нужен. Только пусть проявит сегодня, хоть ночью. А я пойду звонить Илану в музей Рокфеллера.

— Привет, Илан.

— Привет, красавица. Откуда звонишь?

— Из Венеции. Нужна твоя помощь.

— Для тебя — все, что угодно. В память о твоей бабушке.

— Посоветуй, к кому обратиться для перевода рунической надписи.

— Рунической? Но это мертвый язык…

— Да. Но в Венеции есть скульптура с такой надписью. Я хочу знать, о чем она говорит.

— Кроме Гудрун Стромнес из Норвегии, не могу назвать никого. Она преподает скандинавские языки в университете Ругаланд. Это в трех сотнях километров на запад от Осло. Мы познакомились на лингвистической конференции в Тель-Авиве. Гудрун обязательно поможет. Сошлись на меня и скажи, что мне очень понравился вышитый платок, который она прислала.

— Не знаю, как тебя благодарить, Илан.

— Возвращайся работать в Иерусалим. Другой благодарности мне не надо.

— Знаю. Спасибо еще раз. Крепко целую.

Сразу же после разговора с Иланом Афдера набрала номер норвежской преподавательницы.

— Профессор Стромнес?

— Да.

— Я Афдера Брукс из Венеции. Мне дал ваш номер Илан Гершон.

— Как он там?

— Все хорошо, хотя, по правде говоря, мы виделись несколько месяцев назад. Илан велел передать, что ему очень понравился ваш вышитый платок.

— Он жалуется, что не хватает денег на раскопки, да?

— Вижу, вы знаете его вдоль и поперек. Жалуется, конечно. Мол, на археологию денег нет, а на танки и самолеты есть всегда.

— Да, это Илан и это Израиль… Кстати, зови меня просто Гудрун.

— Илан сказал, что ты можешь помочь мне с переводом рунической надписи. Она сделана на спине льва.

— А лев где — в Венеции?

— Да, в арсенале. Моя сестра Ассаль выяснила, что когда-то он стоял у входа в Пирей. Надпись оставили воины-скандинавы. К нам лев попал как военный трофей, в конце семнадцатого века. Сестра утверждает, что надпись сделана древними рунами. Нам нужно понять, о чем она говорит, если это вообще не бессмыслица.

— Попробуем. Как я прочту текст?

— Мы попросили одного фотографа сделать цветные и черно-белые снимки этих рун. Они будут готовы сегодня вечером. Я могу выслать их через «Федерал экспресс».

— Записывай адрес. Сколько времени ты мне даешь?

— Сколько понадобится, но чем раньше, тем лучше. Без этого я никак не смогу продолжить свои исследования.

— Как только получу фотографии, сразу же сяду за перевод.

— Спасибо, Гудрун. Буду ждать новостей от тебя.

— Ты сама приедешь забирать перевод?

— Если нужно, могу приехать. Только предупреди заранее.

— Идет. Пока, Афдера. Привет Илану.

— Непременно. Спасибо тебе.

Вечером сотрудник «Федерал экспресс» забрал из Ка д'Оро толстый желтый конверт с норвежским адресом. Афдере оставалось только ждать.

Берн

Той же ночью какой-то мужчина, одетый в черное, бесшумно проник на территорию фонда Хельсинга, умело обойдя все посты и ловушки. При нем был черный чемоданчик, в каких держат инструменты, и длинная веревка с крюком на конце. Человек обогнул здание главного офиса и прислушался.

Все было тихо. Собачий лай уже замолк. Мясо с подмешанным в него снотворным сделало свое дело.

Человек в черном метнул крючок, зацепил им за карниз и поднялся по веревке до слухового окна. В конце длинного коридора виднелась дверь с бронзовой табличкой: «Ренар Агилар. Директор». Незнакомец осторожно вошел в кабинет, осмотрелся, но не заметил ничего особенного.

На столе лежала баночка с мятными карамельками. Непрошеный гость опустился на колени, открыл чемоданчик, вынул поддон и извлек великолепный экземпляр Oxyuranus microlepidotus, или тайпана — самой ядовитой рептилии на планете. Яд ее был в пятьдесят раз сильнее, чем у кобры, и в восемьсот раз — чем у гремучей змеи. При укусе она впрыскивала в жертву десять миллиграммов токсина. Этого было достаточно, чтобы уложить на месте роту солдат.

Тайпан дремал. Человек в черном умело взял его за голову и сжал ее, чтобы обнажились зубы. После этого он положил животное так, что его зубы оказались на краю флакона. Яд медленно потек внутрь.

Затем член братства взял со стола баночку, достал из чемоданчика маленькую кисть и принялся легонько, совсем по чуть-чуть, смазывать ядом обертки конфет. Теперь надо было затаиться в темном углу и ждать.

Часа через три по гравиевой дорожке прошуршали шины «мерседеса». Агилар, как обычно, явился в свой кабинет к пяти утра. Учитывая разницу во времени, это был лучший час для переговоров с коллекционерами, живущими за океаном.

Директор фонда положил портфель на стол и стал дозваниваться в Сеул. Ожидая соединения, он достал из банки карамельку, ловко развернул ее зубами и отправил в рот.

Эффект был немедленным. Яд моментально дошел до нервных окончаний, и Агилар стал задыхаться. Когда на всем его теле выступил обильный пот, он различил во мраке лицо отца Альварадо.

— Где книга? — спросил член братства.

— Кто вы? Что за книга? — Голос Агилара делался тише едва ли не с каждым слогом.

Альварадо вынул из кармана флакон с прозрачной жидкостью:

— Вы приняли яд тайпана, самой ядовитой в мире змеи. Не считайте меня идиотом. Если вы скажете, где книга, то получите противоядие. Если нет — умрете мучительной смертью. Я все равно узнаю то, что хочу, только чуть позже. Еще раз спрашиваю, где книга?

Агилар дрожащими пальцами сорвал с себя галстук и расстегнул синюю рубашку, мокрую от пота.

— Я не знаю, о какой книге вы говорите.

Монах склонился к его уху:

— Вам осталось жить несколько минут. Если не скажете, то умрете. Два миллиона, украденные у Ватикана, будут вам ни к чему.

На лице директора нарисовался ужас. Яд уже начал свое разрушительное действие, проникая в кровь, оказывая влияние на мускулы. Следующей стадией была почечная недостаточность. Боль сделалась почти нестерпимой, но опытный отравитель Альварадо выбрал такое количество токсина, чтобы Агилар не сразу умер и мог говорить.

— Я продал ее человеку из Гонконга. Дайте мне противоядие, прошу вас, — прохрипел мошенник.

— Нет! Кто этот человек из Гонконга?

— Делмер By. Спасите меня. Я больше ничего не знаю.

— Скажу вам кое-что, господин Агилар, — опять наклонился Альварадо к умирающему, чтобы тот лучше слышал. — После вашей смерти все, чем вы владеете, перейдет в руки других. Смерть и «Братство восьмиугольника» настолько неотвратимы, что дали вам отсрочку длиной в жизнь. Сейчас смерть уже совсем близко от вас. Если вы обманываете церковь в первый раз, то это ваша вина. Если во второй — наша. Итак, вы приговорены к смерти «Братством восьмиугольника».

— Противоядие… дайте…

Это были последние слова Агилара. Септим Альварадо убедился в том, что с ним покончено, простер правую руку, вытянул три пальца и произнес:

— Fructum pro fructo, silentium pro silentio.

Монах опустил на тело восьмиугольник и исчез в потемках так же незаметно, как явился.

Из будки, стоявшей на швейцарско-итальянской границе, Альварадо позвонил монсеньору Мэхони.

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio.

— Приговор исполнен, — доложил Альварадо.

— Книга при вас?

— Нет, но я знаю, где она и у кого. Манускрипт продан миллионеру из Гонконга Делмеру By и сейчас находится у него.

— Хорошо. Возвращайтесь в Венецию за новыми распоряжениями, — велел Мэхони.

— Надо ли мне ехать в Гонконг и добывать книгу?

— Корни терпения горьки, но зато плоды — сладки. Это лучший путь к достижению наших целей. Повторяю, в Венеции вы получите новые распоряжения. Делайте так, как вам сказано. Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio, монсеньор, — ответил отец Альварадо.

XII

Венеция

Это был счастливый день для Афдеры, но еще больше — для Ассали. Сестры встречали Сэмпсона, который после всех своих приключений возвращался в Венецию нью-йоркским рейсом.

Ассаль первой увидела бортпроводницу, толкающую кресло на колесиках, и побежала навстречу — обниматься и целоваться. Но Сэмпсон еще не отошел от обезболивающего. Он был одет в красный свитер с высоким воротником, правую кисть по самые кончики пальцев закрывал гипс. Жесткий наколенник фиксировал правую ногу в вытянутом положении, так что передвигаться адвокат мог в кресле или на костылях.

— Ассаль, ты меня задушишь! Не плачь. Я здесь, с тобой, и больше никуда не стану ездить по заданию твоей сестры, — утешал ее Сэм, глядя на улыбающихся Афдеру и Макса, которые стояли чуть поодаль.

— Привет, Сэм. Как себя чувствуешь?

— Как человек, которого пытались сбросить со скалы.

— А выглядишь отлично, — сказал Афдера, обнимая будущего шурина.

— Ты тоже. Хочу оказаться дома, отдохнуть и рассказать вам обо всем.

Наконец все расположились на террасе Ка д'Оро и немного успокоились. Одна лишь Роза не переставала причитать:

— Что же с вами сделали эти американцы, синьор Сэмпсон!

— Это не американцы, Роза. Не плачь.

Служанка подала чай и ушла с террасы. Адвокат начал свой рассказ. Афдера, Ассаль и Макс обратились в слух.

— Для начала я отдам вам копию отчета о так называемом несчастном случае, который произошел с вашими родителями, и фотографии, сделанные в ходе расследования.

— Почему «так называемом»? — поинтересовалась Ассаль.

— Это не был несчастный случай. Ваших родителей убили.

Афдеру, которая подозревала что-нибудь подобное, эта новость не слишком поразила, зато Ассаль застыла на месте, как парализованная.

— Убили?! Как это?

— Да. Вот снимок веревки, которую они взяли с собой, собираясь подняться на гору Кларк. Кто-то перерезал ее, и оба полетели в пропасть.

— Но откуда это известно?

— Я говорил с Гаррисоном, шерифом графства Питкин. Он отлично разбирается в альпинизме и объяснил мне, в чем разница между перерезанной и перетершейся о скалу веревкой. Гаррисон готов поклясться в том, что тут кто-то поработал ножом.

— Есть еще доказательства?

— Да. Вот фотографии, взятые из полицейского отчета. На одной из них — предметы, которые нашли у ваших родителей. Я обратил внимание вот на это и попросил сделать снимок с увеличением. — Сэмпсон положил на стол фотокарточку. — То, что я принимал за смятый носовой платок, как видите, оказалось восьмиугольником, вырезанным из ткани.

— Выходит, родителей Ассали и Афдеры двадцать лет назад убили те же самые люди, которые теперь охотятся на всех, кто держал в руках книгу Иуды? — спросил Макс.

— Получается так. Я адвокат и отвечаю за доказательства.

— У тех, кто напал на тебя в Аспене, был при себе восьмиугольник?

Сэмпсон сунул здоровую руку во внутренний карман пиджака.

— Вот, смотрите. Он был у типа, который раздробил мне пальцы. Шериф Гаррисон прикончил его выстрелом в лоб. В ожидании вертолета я обыскал его карманы и нашел восьмиугольник. Одно из двух. Или этот человек в юности убил ваших родителей, или он и тот, который упал в пропасть, принадлежат к преступной организации, действовавшей еще двадцать лет назад. Подумайте как следует. Этим двоим было лет по сорок, может, сорок с небольшим, а тогда — по двадцать, максимум двадцать три. Вряд ли они виной всему. Я склоняюсь к мысли, что действует группа убийц, которая с годами пополняется новыми членами.

— Кто, по-твоему, руководит ими? — полюбопытствовал Макс.

— Это может быть какой-то фонд, группировка, озабоченная тем, что слова Иуды станут широко известны. Католические фанатики, власти Ватикана, командование швейцарской гвардией. Тут можно гадать до бесконечности.

— Бабушка знала, что отца и маму убили, — задумчиво проговорила Афдера. — Ей угрожали расправиться с нами, если она займется реставрацией и переводом книги. Поэтому бабушка и решила спрятать ее в банковском сейфе.

— Тогда понятно, почему книга пылилась там много лет. Крещенция хотела уберечь вас от этих типов с восьмиугольником, — заметил Кронауэр.

— Теперь мы должны понять вот что, — взял слово адвокат. — Надо ли пытаться раскрыть тайну Элиазара или же, наоборот, ради вашей безопасности прекратить все эти исследования. Сколько человек уже погибло? Ваши родители, Бутрос Рейко, Сайед, Лилиана, Вернер Хоффман, Сабина Хуберт…

— Не забудь тех, кому чудом удалось спастись, то есть Резека Бадани и себя самого.

— Да, конечно. Итак, решение за Афдерой и Ассалью.

— Не хочу рисковать ничьей жизнью, — сказала Афдера. — Но эти бандиты не остановят меня на полпути. Я обязана дойти до конца, сделать это ради наших родителей.

— Зачем ты так говоришь?! — воскликнула Ассаль. — Ты ведь не собираешься выяснять, кто убил папу с мамой. Ты занимаешься только своим Элиазаром.

— Ты считаешь, будто одно не связано с другим, думаешь, я не хочу найти этих мерзавцев или того, кому они служат, засадить за решетку убийц отца и мамы? Знаешь, Ассаль, если бы я могла, то разорвала бы их своими руками, даже не задумываясь.

— Самое страшное случится, если вы рассоритесь, — вмешался Сэмпсон. — Вам надо сейчас же решить, продолжаете вы расследование или бросаете его.

— Мой голос считается за пятьдесят процентов. Я за то, чтобы продолжать. Тем более что мы уже близки к цели, — заявила Афдера, глядя на сестру, сжимавшую руку Сэмпсона.

— Если ты за, то и я тоже. Но только ради наших родителей. Тебя больше привлекают научные разыскания, а я хочу отомстить, хоть это звучит свирепо.

— Одно другого не исключает. Но будь осторожна. Справедливый приговор ставит точку в старой истории, акт мести начинает новую, — подытожил Макс.

— Опять ты, Макс, со своей философией! — вскочила Афдера — Вспомни: чтобы совершить ошибку, нужна секунда, а чтобы забыть о ней — вся жизнь. Уверяю тебя, дорогой Макс, я не совершу ошибки и не забуду, что наших родителей убили. Вижу, Ассаль со мной согласна.

— Touche, милая Афдера.

— Ты останешься в Венеции? — спросила его Ассаль.

— Мне надо в Женеву по семейным делам, потом в Америку — на конференцию. Оттуда я вернусь к вам и помогу в поисках рукописи Элиазара.

— Нам будет тебя не хватать. Правда, Афдера?

Ватикан

Звуки Седьмой симфонии Бетховена заполнили все помещения государственной канцелярии, вплоть до самых отдаленных уголков. Этим утром Льенар пребывал в хорошем настроении. Слева от него лежали черновики речей, справа — стопка документов. Он поочередно брал листки то с одной, то с другой стороны, читал, что-то вычеркивал или вписывал. Ничто в Ватикане не происходило без одобрения государственного секретаря, тем более в эти дни, когда Папа оправлялся после покушения.

Мэхони постучал в дверь. Ответа не последовало. Музыка Бетховена заглушала все. Но тут из кабинета вышел помощник по протоколу с кипой документов, касающихся визита британского премьера.

— Добрый день, монсеньор. Проходите, — пригласил он Мэхони.

В кабинете, где собрались высшие чины Римской курии, кипела работа. Сестра Эрнестина снимала с серебряного подноса и расставляла на столе чашки с кофе и тарелки со сладким миланским панеттоне. У Льенара собрались кардиналы, решающие административные вопросы и отвечающие за безопасность Святого престола, шеф ватиканской жандармерии Джованни Билетти и полковник Гельмут Гесслер, командующий швейцарской гвардией.

— Вы по срочному делу? — спросил Льенар, увидев Мэхони.

— Да, ваше преосвященство.

— Если никто не против, давайте прервемся на несколько минут, — обратился кардинал к собравшимся.

Все встали и вышли из помещения.

— Ваше преосвященство, Агилара больше нет в живых.

— Где книга? У брата Альварадо?

— Нет. Агилар успел передать ее новому владельцу.

— Вы подослали кого-нибудь к нему?

— К этому человеку не очень-то просто подобраться. Он не слишком склонен уступать давлению, — объяснил Мэхони.

— Кто он?

— By. Делмер By.

— Вот как! — воскликнул кардинал, поднеся ко рту сигару. — Этот азиат вонзает нам кинжал в спину после всего, что я для него сделал!

— Как же нам быть?

— Не предпринимать ничего, пока не станет окончательно ясно, что книга у него. Затем надо узнать, где она хранится.

— А тогда?

— Тоже ничего. Я сам позвоню By и попробую получить от него книгу мирными средствами. Если это не выйдет, то брат Понтий отправится в Гонконг и проучит китайца.

— Но By принимает сумасшедшие меры безопасности после того, как его сына похитили и убили бандиты.

— Стены возводятся не людьми, а страхом. Наше братство преподнесет By урок, чтобы эти стены еще немного подросли.

— Что вы имеете в виду, ваше преосвященство?

— Очень просто, мой дорогой Мэхони. Сначала я лично свяжусь с By и попрошу его отдать книгу по-хорошему. Если он откажется, то мы пошлем отца Понтия, чтобы он занялся самой большой драгоценностью китайца — его женой Клер. Потом я снова позвоню ему, сообщу, что мы здесь молимся за здоровье его супруги, и, разумеется, попрошу вернуть книгу. Если и это не поможет — что ж, придется принять более суровые меры. Inhumanitas omni aetate molesta est,[36] дорогой Мэхони, и потому я дам ему возможность загладить вину передо мной и Господом.

Кардинал подошел к столу, взял черную записную книжку, нашел в ней нужный номер и набрал его.

— Здравствуйте, дорогой Делмер.

— Кто это?

— Ваш друг Огюст Льенар из Ватикана, обители Бога на земле.

— Чего вы хотите? Еще денег?

— Знаете, дорогой Делмер, какое начало, такой и конец. Поэтому я решил позвонить вам лично, а не посылать кого-нибудь из моих подручных.

— Ваши слова звучат всегда упреком, как будто все грешат и только вы один безгрешны.

— Вы опять ошибаетесь, дорогой Делмер. Грехов нет, есть лишь то, что люди делают, и то, чего они не делают. Вы забыли сделать кое-что, хотя и обещали.

— Объясните.

— Вы всё прекрасно понимаете. Я говорю о еретической книге Иуды. Она нужна мне немедленно и без всяких отговорок.

— У нас в Китае, дорогой Льенар, есть такое изречение: «Молчащий мудрец говорит больше болтающего дурака».

— А у нас в Ватикане говорят так: «Терпение — ключ ко всему, но если вдруг он не подходит, то надо искать другой». Где книга и когда вы намерены ее вернуть?

— Вы задали сложный вопрос.

— На сложные вопросы обычно находятся простые ответы.

— Я дал десять миллионов на покупку книги. Почему я не могу оставить ее себе?

— Из страха перед Богом и передо мной.

— Такие люди, как я, не испытывают страха.

— А надо бы, дорогой Делмер! — сказал Льенар и повесил трубку. — Увы, монсеньор Мэхони, придется посылать в Гонконг брата Понтия.

— Ему сперва надо выполнить задание в Чикаго.

— Да, вы правы. А после этого — сразу в Гонконг. Сообщите ему, что следующим объектом будет Клер By, эта разряженная шлюха.

— Будет сделано, ваше преосвященство.

— Теперь впустите всех, — велел Льенар своему секретарю. — Мы продолжим обсуждать текущие дела.

Участники совещания вновь вошли в кабинет и уселись за стол. Льенар обратился к кардиналу Данди:

— Уважаемый Данди, что вы можете сказать о человеке, подозреваемом в покушении на Святого Отца?

Глава организации открыл толстое досье, полученное от итальянской антитеррористической службы.

— Покушавшийся — турок двадцати трех лет. Первоначально входил в различные крайне правые группировки, нападающие на внешнюю политику Святого Отца, особенно по отношению к социалистическим странам, затем примкнул к исламским экстремистам, которые обвиняют Его Святейшество в организации нового крестового похода и готовы на самые радикальные шага. В нашем распоряжении есть письмо Агджи, где он откровенно выражает намерение убить Папу. — Данди достал из папки письмо, написанное рукой Агджи, но под диктовку Корибанта, и пустил его по кругу.

— Не может ли это быть частью куда более широкого заговора, в котором Агджа играет роль марионетки?

— Не думаю. Французские спецслужбы проинформировали нас, что девятимиллиметровый браунинг, из которого стрелял Агджа, был куплен им самим у австрийского неонациста Хорста Грильмауэра. Они поддерживали тесные контакты.

— Грильмауэр… Что-то знакомое, — наморщил лоб Билетти.

— Этот Грильмауэр привлекался нашей разведкой для проведения тайных операций на территории Советского Союза, а также Польши.

— Что с ним стало? — спросил Льенар.

— Его нашли с перерезанным горлом в собственной машине, стоявшей в его же гараже.

— Очень своевременная смерть. Не правда ли?

— Получив ответ от французов, мы немедленно попросили наших австрийских коллег задержать его, но те обнаружили лишь мертвое тело. Дальнейшие следы оружия здесь теряются.

— Агджа не похож на профессионала, — заметил полковник Гесслер. — Стрелять с близкого расстояния, в общественном месте, среди толпы народа равносильно самоубийству. Надо установить, не помогал ли ему кто-то.

— Внутри Ватикана? — поинтересовался Льенар.

— Нет, ваше преосвященство, Господь сохрани от таких мыслей. Кто в Ватикане заинтересован в покушении на Святого Отца? Хотя невольное содействие вполне возможно.

— Поясните.

— Например, Агджа имел при себе пропуск на вход туда, где он мог вплотную подойти к Святому Отцу. Кто выдал ему этот пропуск?

— Их раздают в большом количестве родственникам и друзьям членов курии. Если пропуск не именной, то эти люди могут передать его еще кому-нибудь. Служба охраны не в состоянии это проконтролировать, — объяснил Билетти.

— Значит, надо незамедлительно позаботиться о том, чтобы машина была хорошо смазана и исправно работала. Кардинал Данди будет извещать нас о ходе расследования, — заключил Льенар.

Оставшись один, он набрал номер Джорджо Фоскати из «Оссерваторе романо».

— Синьор Фоскати?

— Да. С кем имею удовольствие?..

— Это кардинал Льенар.

— Какая честь для меня, ваше преосвященство! Я как раз хотел кое-что вам рассказать об этом субъекте, который сейчас фигурирует во всех новостях.

— Что за субъект?

— Турок, который вроде бы стрелял в Его Святейшество.

— Не говорите об этом никому до встречи со мной. Вы меня поняли?

— Понял, ваше преосвященство. Иду к вам.

Вскоре в дверь кабинета раздался стук. Это была сестра Эрнестина, из-за плеча которой выглядывал Фоскати.

— Ваше преосвященство!.. — Журналист склонился и поцеловал перстень.

— Вставайте, дорогой Фоскати. Давайте сядем и поговорим. Итак, что у вас за ценные сведения?

— Насчет турка. Я познакомился с ним через священника из Конгрегации по защите веры Эудженио Бениньи. Кажется, так его зовут.

Услышав из уст Фоскати настоящее имя Корибанта, Льенар понял, что журналист является той самой ниточкой, которая ведет к нему самому. Ее обязательно следует оборвать.

— Что за отношения у этого Бениньи с турком?

— Однажды мы встречались в связи с очередной речью главы конгрегации. Он попросил меня о личном одолжении — я так понял, что не для себя, а для своего патрона.

— О каком же?

— Выдать пропуск этому Агдже.

— Вы сами видели турка?

— Нет. Я послал конверт с пропуском по условленному адресу, и все.

— Я все еще не совсем понимаю.

— Перед тем как кинуть конверт в ящик, я увидел имя получателя — Али Агджа. Вот так. Пока не знаю, что делать с этой информацией.

— Не надо ничего делать. Держите ее при себе. — Льенар поднял правую руку и торжественно проговорил: — Отпускаю тебе грехи во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Теперь кардинал знал, что если дело дойдет до допроса, то Фоскати его не выдаст, ибо он узнал о связи Льенара с Агджой во время исповеди, тайну которой не позволено нарушать никому.

— Теперь вставайте и внимательно слушайте меня. Никогда не говорите об этом никому, иначе церковь и Святой престол могут пошатнуться, а вашим родным — например, дочери Даниэле — будет грозить опасность. Не забывайте об этом. Вам понятно?

— Да, ваше преосвященство.

— Вот что еще, дорогой Фоскати. Я прошу вас поместить в послезавтрашнем номере газеты, на четвертой странице итальянского издания, фразу: «Animus hominis est immortalis, corpus mortale».

— Непременно, ваше преосвященство, непременно. Будьте спокойны, эта фраза там появится.

— Ни в коем случае не забывайте об этой нашей беседе. Если вскроется ваша связь с этим турецким террористом, то даже я не смогу вам помочь. Итальянская полиция задаст вам множество вопросов и, возможно, объявит вас пособником в покушении на Его Святейшество. Держите язык за зубами, и я всегда буду готов прийти вам на помощь.

Чикаго

«До чего же в этом городе холодно», — подумал отец Понтий. Слабосильная печка взятого напрокат «форда» не спасала положения.

Здания университетского кампуса растянулись от улицы Саут-стейт до озера Мичиган. На нескольких десятках гектаров ежедневно толклись сотни тысяч студентов, большинство — в странных и смешных нарядах, призванных противостоять свирепому холоду.

Отец Понтий уже несколько дней наблюдал за входом в Восточный институт, входивший в состав Чикагского университета. Вернувшийся из Швейцарии Берт Херман проводил там, в своем кабинете, по многу часов в день. Ему надо было спешно нагнать лекционный материал, прочесть накопившуюся почту, подготовить отложенные выступления, решить массу бюрократических вопросов, которые находились в ведении директора института.

Понтий следил за ним почти ежедневно. Он получил ясное и простое задание. Херман, как и его коллеги, должен был погибнуть за то, что сделал всеобщим достоянием слова предателя Иуды. Профессор отверг предложение полицейских приставить к нему охрану. Он не желал видеть рядом с собой назойливо мелькающих агентов. Кроме того, Европа и убийцы с восьмиугольником находились очень далеко от Чикаго.

Как обычно, синий «шевроле» Хермана проехал по кампусу, затем по Шестидесятой улице мимо Вашингтон-парка и устремился к Саут-стейт, а оттуда по Чикаго-скайвей — к Девяносто восьмой. Один раз профессор остановился, чтобы купить газеты, затем притормозил у ресторанчика, заскочил туда и тут же вышел, неся пакеты с едой. Понтий сделал вывод, что Херман — холостяк и не умеет готовить.

Дом Хермана был безликим особнячком представителя среднего класса, типичным для этого квартала. Рядом с ним простиралось поле для гольфа, покрытое инеем. Понтий остановил «форд» на противоположной стороне улицы и наблюдал за тем, как по очереди загорались огни в комнатах.

Когда сгустился сумрак, монах вышел из машины, обогнул дом и бесшумно открыл дверь, которая вела на кухню. Там никого не было. Так же беззвучно Понтий проследовал в гостиную, где на полу в хрупком равновесии громоздились стопки книг. На софе, свернувшись кольцом, лежал ангорский кот. При появлении незнакомца он лишь открыл глаза. Деревянная лестница вела на второй этаж. Понтий ступил на нее и вынул из кармана проволоку с ручками.

Было слышно, как в ванной льется вода из душа. Отец Понтий пошел на звук, отворил дверь. Густое облако пара окутало его. По другую сторону занавески виднелся силуэт Хермана. Понтий резким движением отодвинул занавеску. Рубашка его пошла пузырями от струй воды.

Херман обрушился на него, как смерч. Оба рухнули на раковину, та подломилась и полетела на пол. Херман, постаревший и располневший, не утратил, однако, выучки морского пехотинца и был готов дать бой кому угодно. Понтий попытался набросить проволоку ему на шею, но безуспешно. Профессор знал, что позволить сделать это — значит подписать себе смертный приговор. Внезапно он поскользнулся и упал лицом вниз. Монах тут же оказался у него на спине и принялся душить.

Херман сражался, стараясь по возможности глотнуть воздуха. Сперва его рывки были довольно сильными, но проволока затягивалась все крепче, профессор дергался все слабее и наконец затих. Четвертый человек из команды Сабины Хуберт погиб от руки убийцы.

Перед уходом отец Понтий произнес ритуальную фразу и опустил восьмиугольник на тело жертвы. Теперь ему надо было готовиться к путешествию в далекий Гонконг.

Женева

За несколько дней до этого на четвертой странице «Оссерваторе романо» появился условный сигнал. Человек в перчатках прочел сообщение и вскоре уже стоял в роскошно отделанном зале «Байерише унд Ферайнсбанка». Служащая протянула ему книжку с девятью белыми клеточками. Человек заполнил их, охранник провел его в помещение с сейфами, достал металлическую коробку и оставил клиента одного в маленькой комнатке.

Внутри коробки лежали два запечатанных конверта с надписью «Архангелу». Человек сломал на одном из них красную печать, вынул фотографию и сразу же узнал мужчину, изображенного на ней. На обратной стороне карточки стояло: «Делмер By. Задание в Гонконге».

Во втором конверте был снимок смуглолицего человека в рубашке со стоячим воротником. Надпись на обороте гласила: «Отец Карлос Рейес. Задание в Тель-Авиве».

Несколько минут Архангел пристально рассматривал фотографии, потом достал зажигалку и поджег их. Когда от карточек осталась лишь кучка пепла в мусорной корзине, он поднялся наверх и вышел из банка.

Тель-Авив

Через неделю посланец «Братства восьмиугольника» сошел с самолетного трапа в аэропорту Бен-Гурион.

— Какова цель вашего визита? — спросил его сотрудник иммиграционной службы.

— Я намерен совершить паломничество к святым местам и посетить своих собратьев в Иерусалиме.

— Добро пожаловать в Израиль. — И в паспорте отца Рейеса появился въездной штамп.

Священник прошел по узкому коридору, в котором толпились встречающие, вышел из терминала и сел в первое же такси.

— Вам куда? — спросил шофер.

— В Яффу. Францисканская община на улице Яфо.

— Поехали.

Машина понеслась к центру города.

В тишине своей кельи отец Рейес выучил план операции назубок. В случае ошибки у него не было второго шанса ликвидировать жертву. После гибели Вернера Хоффмана и Сабины Хуберт израильская полиция по просьбе бернских коллег обеспечила охрану Эфраиму Шемелю.

Сообщение от монсеньора Мэхони гласило, что Шемель обычно ходит на ланч в небольшой ресторанчик, расположенный внутри торгового комплекса «Дизенгоф-центр». Согласно указанию, расправившись с жертвой, Рейес должен был бросить оружие и не спеша пройти на парковку, находящуюся в южной части центра, где высились два жилых дома-башни. Затем ему следовало ждать появления другого члена братства, который должен был увезти его.

Отец Рейес начал наблюдение. Прикидываясь туристом, он даже посещал тот же ресторан, что и Шемель, разговаривал с официантами, чтобы примелькаться и не вызывать подозрений, изучал выходы, включая аварийные, осматривал туалеты — единственное место, где можно было нанести удар, изучил путь от ресторана к парковке по коридорам и пешеходным мостикам так, что мог проделать его с закрытыми глазами. Наконец он выбрал день и известил об этом Мэхони.

В отеле «Хилтон», расположенном в полутора километрах от «Дизенгоф-центра», Архангел тоже готовился к своей операции. Ранним утром он сидел на террасе за чашкой крепкого кофе и наслаждался видом на спокойную гладь Средиземного моря. Затем этот человек принял душ и разложил на кровати все, чем собирался воспользоваться этим же утром, дабы выполнить отданный ему приказ: синий комбинезон, какой носили сотрудники аэропортов, аккуратно сложенный кусок серой ткани, мешочек с рисом, два стандартных натовских патрона, оптический прицел «Zeiss M-Diavari», глушитель и снайперскую винтовку «Аccuracy AW 80».

Он точными движениями приладил к винтовке прицел, прикрутил его двумя винтиками и капнул сверху какой-то жидкости, чтобы прицел не сдвигался. После этого Архангел поместил оружие в футляр для анемометра и трехногой подставки к нему. Любой, кто увидел бы его на крыше северной башни, решил бы, что это работник аэропорта замеряет силу ветра — ничего подозрительного. Архангел знал, что такие замеры проводятся еженедельно на самых высоких зданиях Тель-Авива, а результаты их заносятся затем в базу данных диспетчерской службы аэропорта. Винтовка весила немного — шесть килограммов, а благодаря метровой длине без проблем помещалась в футляр.

Он надел легкий черный свитер с высоким воротником, израильские армейские ботинки и комбинезон, сложил все вещи в черную нейлоновую сумку и посмотрел на часы. Автобус или такси исключались. Никто не должен был опознать его. Северная башня «Дизенгоф-центра» находилась всего в полутора километрах, это четверть часа ходьбы.

Небо было затянуто облаками. Отец Рейес встал рано, чтобы помолиться во францисканской часовне об успехе своего дела. Как и в предыдущие дни, он сел на автобус, идущий до центра города. Этим утром священник решил осмотреть окрестности торгового комплекса.

Он заметно нервничал. Монсеньор Мэхони сказал, что без помощи другого брата ему будет почти невозможно преодолеть полицейские кордоны после выполнения задания. Покинуть страну, не вызывая подозрений, было очень трудно. Из-за многолетнего конфликта с палестинцами сухопутные границы Израиля оставались закрытыми.

Отец Рейес спрятался за номером «Джерузалем пост», все утро наблюдал за входом в ресторан и поминутно поглядывал на часы. Мимо проходили офисные работники, женщины, обвешанные покупками, уличные музыканты, мальчики в военной форме с винтовкой «Галиль» за спиной.

Около двенадцати на другой стороне улицы показался Шемель. В нескольких шагах позади ученого шел одетый в штатское человек. Пиджак его характерно топорщился, выдавая присутствие пистолета.

Священник быстро перешел через улицу, чтобы войти в ресторан раньше Шемеля. За красными столиками было мало народу. У израильтян ланч начинался несколько позже. Рейес сел лицом к двери в туалет и спиной к входу. Ему не хотелось встречаться взглядом с телохранителем Шемеля.

К столику подошел официант-эфиоп.

— Привет. Вы опять к нам?

— Да, у вас хорошо готовят.

— Ну что ж, добро пожаловать. Что будете заказывать?

— Картофельные кныши, луковый суп с брокколи и бутылку воды.

За спиной у Рейеса Эфраим разговаривал на иврите со своим телохранителем. Через минуту он встал, направился к стойке, заказал еду и через весь зал пошел в туалет, чуть не задев локтем своего будущего убийцу. Священник подождал секунд десять, потом встал и двинулся следом за ученым. Тот мыл руки под краном. Когда Шемель повернулся спиной, Рейес достал из рукава узкий кинжал, левой рукой притянул к себе голову жертвы, а правой вонзил клинок в шею. Смерть была легкой. Шемель даже не успел понять, что с ним произошло.

Священник произнес латинскую фразу, опустил на тело восьмиугольник из ткани, бросил кинжал в унитаз и вышел из туалета. Затем он хладнокровно прошел мимо телохранителя, который еще не успел встревожиться. Так же неспешно Рейес добрался до эскалатора, потом толкнул массивную дверь с брусом безопасности и оказался на парковке, уже полной автомобилей. Настало время ланча. Он поглядел по сторонам, но так и не увидел автомобиля, о котором ему говорил Мэхони.

Незадолго до этого Архангел выбрался на крышу северной башни и нашел удобное для себя место. Здесь его нельзя было увидеть из офисов южной башни. Он достал мешочек с рисом и кусок серой ткани с тесемками, вынул винтовку из футляра, надел на ствол глушитель, прикрыл себя тканью, привязав тесемки к рукам и ногам, слился с серой крышей и занял позицию для стрельбы.

В магазине винтовки, рассчитанном на десять патронов, их было всего два. После выстрела гильзу следовало подобрать. Она могла вывести полицию на след оружия, а оружие — на след стрелка. Архангел присоединил к винтовке магазин и передернул затвор, заслав патрон в патронник.

Дул легкий ветерок. Архангел водрузил цевье на мешочек с рисом, чтобы ствол в момент выстрела не отклонился, прицелился, поправил мешочек. Сквозь мощную линзу ему хорошо видна была цель. Расстояние до нее чуть превышало двести восемьдесят метров. Не переставая смотреть в прицел, снайпер медленно положил палец на курок. Отец Рейес, судя по всему, нервничал, оглядывался по сторонам в надежде отыскать взглядом машину, которая должна была вывезти его в безопасное место. Священник не знал, что другой человек уже пометил его голову черным крестиком прицела.

Когда цель нарисовалась совершенно отчетливо, стрелок задержал дыхание и спустил курок. Пуля вылетела со скоростью восемьсот пятьдесят девять метров в секунду и вонзилась отцу Рейесу шею, в дюйме от основания черепа. Убийца через прицел увидел, как тело священника упало на асфальт парковки. Вокруг него начала расплываться лужа крови.

Снайпер оттянул затвор, подобрал выпавшую гильзу и сунул ее в карман комбинезона. После этого он содрал с себя серую ткань, положил ее и мешочек с рисом в сумку, снял с винтовки глушитель и засунул ее в футляр.

Стрелок спокойно спустился на служебном лифте к главному входу в торговый центр и вышел на улицу. Он уже переходил через улицу Дизенгофа, когда услышал рев сирен. Полицейские машины подъезжали к ресторану, где был заколот профессор Тель-Авивского университета.

Смеркалось. Архангел отплыл от берега на рыбацкой лодке и выбросил в море футляр от анемометра, в котором была спрятана винтовка. Туда же отправилась и черная сумка. В ней лежали свинцовые грузила, невинного вида мешочек с рисом, глушитель, кусок серой ткани и комбинезон работника службы аэропортов.

Вскоре он оказался в своем номере, а мысленно пребывал уже в Гонконге.

Осло

Афдера отправилась в Норвегию на встречу с Гудрун Стромнес. Ей хотелось взять с собой Макса, но тот сказал, что должен поехать в Женеву, а потом в Рим, где намечена встреча с дядей-кардиналом. В норвежской столице Афдеpa пересела на маленький двухмоторный самолет. Ей предстояло преодолеть триста километров до Ставангера, центра провинции Ругаланд.

Небольшой город с разноцветными домами окружали фьорды поразительной красоты, тысячелетние леса и кристальные озера. Со свежевыкрашенного пирса на соседние острова отправлялись синие паромчики.

У дверей отеля Афдера увидела светловолосую женщину лет пятидесяти. Она стояла рядом с серым «вольво», выпущенным где-то в пятидесятые годы.

— Это машина моего отца. Работает как часы, — объяснила Гудрун.

— Симпатичная.

— Да, для Ругаланда, — улыбнулась профессорша.

— Я Афдера, та самая, что работала с Иланом.

— Тут не так уж много брюнеток. Я тебя сразу узнала. Хочешь сначала разобраться с отелем, или едем прямо в университет?

— В университет, конечно. Покажи мне, что у тебя получилось.

По дороге Гудрун рассказала, что ее отец во время войны сражался в норвежском Сопротивлении и участвовал во взрыве парома, перевозившего запасы тяжелой воды с завода, расположенного в соседней провинции Телемарк.

— Немцы производили ее, чтобы соорудить атомную бомбу. Если бы не мой отец и его товарищи-патриоты, то вся Европа сейчас была бы немецкой.

— Это правда, — согласилась Афдера, восхищенно разглядывая не изуродованные человеком пейзажи.

Главное здание университета было построено в современном стиле. Его простые и четкие линии гармонировали с окружающей природой.

Гудрун приветствовала охранника. Тот сидел, уткнув нос в монитор, и вовсе не обратил внимания на женщин.

— Может, чашку чая?

— Нет, спасибо, Гудрун. Мне не терпится перейти к делу.

— Да, Илан говорил, что ты очень нетерпелива.

— Так что же ты смогла установить?

Гудрун достала из шкафа фотографии, присланные Афдерой, и несколько разноцветных папок.

— Вначале я объясню кое-что. — Взгляд ее был устремлен на один из снимков. — Искусство рунического письма тесно связано с магией. Само слово «руна» означает «тайна». Каждый символ имеет свое значение, тогда как в нашем алфавите буквы обретают смысл только в составе слова. Я изучила снимки, присланные тобой, и думаю, что один из варягов, сопровождавших твоего крестоносца до Антиохии и Пирея, был, скорее всего, мастером рун. Конечно, это не единственный след, оставленный им на своем пути.

— Неужели кто-то из этих воинов имел настолько обширные познания в руническом письме?

— Почему нет? Первые рунические надписи относятся к третьему столетию. Этот алфавит получил широкое распространение на севере Европы. Особенно часто он применялся в одиннадцатом — пятнадцатом веках. Вполне возможно, что один из скандинавов воспользовался им, чтобы оставить надпись на спине льва.

— Так можно ли перевести этот текст?

— Скорее всего, здесь использован тот же прием, что и в надписи начала восьмого века на так называемом ларце Фрэнка, который хранится в Британском музее. Рунический текст надо расшифровывать, но и после этого может оказаться, что перед нами — загадка. Такое часто случается. Надписи обычно имеют форму спирали и читаются по часовой стрелке, начиная с левой верхней части. Например, если говорить о ларце Фрэнка, то разгадкой будет материал, из которого он сделан, то есть китовая кость.

— Гудрун, тебе удалось расшифровать надпись на спине льва?

— Эти руны угловатые, без скругления. — Женщина достала несколько черно-белых фотографий камня с загадочными надписями. — Я поняла, что текст можно прочесть, сравнивая его с надписью на камне Ярлабанки. Вот она. Думаю, что в обоих случаях применялась одна и та же система.

— То есть надо сначала расшифровать текст, спрятанный за руническими символами, а потом разгадать загадку, придуманную его автором?

— Именно так. Только все еще сложнее. Здесь, на спине венецианского льва, мы имеем прекрасный образец рунического письма. Чтобы понять, о чем тут говорится, мы делаем четыре шага — анализируем текст, делаем его транслитерацию, затем транскрипцию и, наконец, перевод.

— Каков же он?

— Что-то вроде: «у морских ворот Зара будет кружиться вокруг лабиринта, а лев — охранять рыцаря и его тайну. Отыщи звезду, освещающую трон в церкви. Она приведет тебя к могиле истинного». Надеюсь, тебе что-нибудь понятно.

— Мне надо как следует вчитаться в текст. Но почему его вырезали на спине льва?

— Для этих северян лев был символом мужества, чести и славы, но одновременно — бдительности, надежной охраны. Скажем, речь идет о мужестве, проявленной тем самым рыцарем-крестоносцем. Может быть, этим варягам была доверена некая тайна, которую следовало охранять.

— Зачем же оставлять метки, по которым тайну можно раскрыть?

— Допустим, варяги знали, что тайна слишком важна и сберегать ее веками невозможно. Мне кажется, что эта надпись — не единственный ключ, а лишь первое звено в цепочке. Где-то должны быть другие ключи.

— Конечно! — радостно воскликнула девушка. — На гербе Фратенсов была львиная лапа, и потому варяги оставили ключ на спине льва. Они не подозревали, что он будет охранять подступы к венецианскому арсеналу.

— Разумеется, нет.

— До чего я тебе благодарна! — Афдера стиснула норвежку в объятиях. — Мне надо поскорее возвращаться.

— Самолет в Осло полетит не раньше завтрашнего утра. Пока что я приглашаю тебя поужинать у нас дома. Ты попробуешь форикол — барашка с капустой, ракфиск — слегка протухшую рыбу, а на десерт будут гейтост — сладкий сыр и каффебрёд — кофейный кекс.

— Чудесно. У меня уже слюнки текут. Боюсь, что домой привезу лишние килограммы.

— Не волнуйся. Уедешь из Норвегии и сразу скинешь их, — засмеялась Гудрун.

Для Афдеры настало время биться над загадкой варяжской надписи. Всю ночь и весь следующий день по дороге домой она вертела текст так и эдак. Какую тайну хотел скрыть мастер рун? Что означают «морские ворота» и «Зара»? Что за звезда и церковь имеются в виду? Может быть, Колаяни был прав, когда говорил, что послание Элиазара спрятано где-то в каменных недрах Венеции, Водного Лабиринта, Города семи ворот и семи стражей?

Десятки вопросов роились в ее голове. Ей надо было найти ответы на них, чтобы выйти на след Элиазара.

Гонконг

Гонконг, настоящий заповедник современной архитектуры, считался одним из самых дорогах городов в мире. Здесь, на потребу местным нуворишам, имелись представительства всех элитарных компаний. За покупателя спорили такие фирмы, как «Роллс-ройс», «Бентли» и «Астон-Мартин».

Клер By в полной мере олицетворяла этот мир богатства и роскоши. Эта невысокая стройная, идеально сложенная женщина с длинными черными волосами и бездонными зелеными глазами, озарявшими ее лицо, была самым драгоценным предметом в коллекции своего мужа и умело пользовалась этим.

Отец Понтий об этом знал.

«Роллс-ройс» выехал из ворот особняка By, расположенного на Плантейшн-роуд, и начал спускаться по склону горы к центру города, где находились самые фешенебельные магазины, рестораны и клубы. Торговые центры с мраморными полами, рассчитанные на избранную публику, ломились от косметики, одежды и автомашин.

Понтий сидел за рулем красного фургончика и не упускал из виду «роллс-ройс». Накануне он припарковал машину у северного причала и целый день закрашивал окна черной краской, чтобы никто не мог заглянуть внутрь.

«Роллс-ройс» проехал по Хеннеси-роуд и свернул на стоянку торгового центра. Понтий держался на некотором расстоянии от него. Он не желал, чтобы шофер мадам By заметил его.

Водитель вышел из лимузина и открыл заднюю дверь. В этот час Клер встречалась со своими подругами в спа-центре, где проходила различные косметические процедуры, а потом пила чай с традиционным малиновым тортом в отеле «Пенинсула». Около семи вечера она уезжала домой, в резиденцию на Виктория-пик.

Понтий знал, что совершить задуманное можно только в спа-центре или на парковке. Первую возможность он отверг — меры безопасности в торговом комплексе были самые строгие. Оставалась парковка. Там Клер обычно прощалась с подругами и вызывала шофера. Сколько-то времени — недолго, считаные секунды, — она оставалась одна. В этот момент и следовало действовать.

Инструкции были ясными и краткими. Монсеньор Мэхони не вдавался в детали. Понтий получил приказ нанести госпоже By ранения, но не смертельные. Льенар хотел пока лишь предупредить господина By, не объявляя ему открытой войны. В конце концов, кардиналу нужна была только книга Иуды.

Примерно через два часа ожидания отец Понтий, погруженный в размышления, услышал женские голоса и звуки прощальных поцелуев. Он завел мотор, а когда женщины разошлись, поехал туда, где стояла Клер с большими пакетами в руках. Понтий резко затормозил, открыл дверь, одним прыжком оказался рядом с изумленной женщиной, с силой ударил ее по лицу, затащил в грузовое отделение фургона, а потом бросил туда же и сумки. Затем на большой скорости он поехал в район Кун Нам, гнездо проституции, где было много заброшенных магазинов. В один из них член братства и затащил супругу миллионера, водитель которой только теперь понял, что случилось.

У полубесчувственной Клер шла носом кровь. Похититель взял женщину на руки, усадил на стул, связал ее руки над головой, а ступни привязал к ножкам стула так, что колени оказались раздвинуты. Он достал маленький ланцет и принялся ловко кромсать шелковое платье. Потом Понтий перешел к белью и услышал, как госпожа By ругается на незнакомом ему языке. Вероятно, это был один из китайских диалектов. Она увидела, что это не действует, и сменила тактику, пустив в ход женские хитрости, как сотни раз делала по приказу мужа. Клер раздвинула ноги еще шире. При этом обнажилось все, что только могло.

Посланец Льенара дал женщине пощечину. На ее щеке остались отпечатки пяти пальцев.

— Пороки являются как незнакомцы, остаются у нас как гости и покидают нас как хозяева. Ты бесстыжая свинья. Исчадие зла.

— Мой муж — миллионер, он даст вам все, что пожелаете. — На покрасневшем лице Клер показались крупные слезы. — Отпустите меня. Я не стану заявлять в полицию. Мы можем вместе пойти в банк. Я дам вам денег, сколько хотите.

Ответом ей было:

— «И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри. И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя "смерть"; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными».

Клер ничего не поняла.

Понтий отвязал обнаженную женщину и сунул ей в рот кляп — нечто вроде красного мяча с двумя ремешками, которые закреплялись на затылке. Клер больше не могла ни говорить, ни кричать. Монах достал из сумки щетку с толстой свиной щетиной и принялся хлестать ею китаянку по ягодицам. Сперва они покраснели, потом на коже выступили капельки крови, и лишь это остановило избиение. Клер оставалась в сознании. Это и нужно было Понтию. Чтобы женщина не упала в обморок, он растер ей ягодицы солью. Госпожа By извивалась, пытаясь освободиться от кляпа, но здесь никто не смог бы услышать ее криков.

Для следующего акта брат Понтий приготовил хирургический скальпель, которым несколько раз сильно ткнул в пол. Инструмент сломался. Монах поднес обломок к лицу Клер. Ее зеленые глаза, опухшие от слез, теперь расширились от ужаса. Понтий вонзил скальпель в правую щеку женщины, потом — в левую, в лоб и в обе груди. При этом он старался не задеть жизненно важные органы. Клер потеряла сознание, а когда пришла в себя, со страхом увидела, что висит с раздвинутыми ногами на цепи, прикрепленной к потолочной балке.

Женщина, почти парализованная от боли, не видела, что делает ее похититель. По ее лицу обильно текла кровь.

Оставался последний акт. Понтий вынул из сумки две небольшие бейсбольные биты, смазал их кремом, который сама же Клер купила в тот день, и ввел их в нее спереди и сзади.

Через несколько часов полиция получила анонимный звонок и нашла госпожу By. Маленькое тело женщины свисало с потолка. Из него торчали две биты. Однако бедняжка была жива.

Миллионер понял, что все это было суровым предупреждением от «Братства восьмиугольника». Но он не собирался уступать так легко, тем более сейчас, когда Льенар ударил его по самому чувствительному месту — жене.

Ватикан

Монсеньор Мэхони проснулся ровно в шесть от звонка в дверь. Каждое утро сестра Августина приносила ему завтрак, а также свежие номера «Оссерваторе романо», «Таймс», различных американских и итальянских газет. На первых страницах всех изданий размещались сообщения об удивительно быстром выздоровлении Папы и его скором переезде из больницы в летнюю резиденцию — Кастель Гандольфо. Скоро епископ должен был встретиться с кардиналом Льенаром.

— Монсеньор, давайте помолимся за здоровье Святого Отца, — предложила монахиня, видя, как Мэхони с озабоченным лицом просматривает ватиканские новости.

— Да, сестра Августина. Самое лучшее, что мы можем сделать, это молиться за его здоровье и продолжать наши ежедневные труды.

— Конечно, монсеньор, — сказала женщина, поцеловала епископский перстень и вышла из помещения.

На самом же деле здоровье понтифика очень мало заботило отца Мэхони. Его мысли были обращены к Гонконгу. Он понимал, что книгу Иуды следовало вернуть во что бы то ни стало, любой ценой. Сегодня епископ должен был доложить Льенару обо всем, что произошло в Чикаго, Гонконге и Тель-Авиве. Новости пока что поступали самые благоприятные, и Мэхони находился в хорошем расположении духа.

В девять утра Льенар собирался обсудить важные вопросы с управляющим делами Ватикана кардиналом Уильямом Геварой. Апостольская палата, основанная еще в XI веке, которую он возглавлял, понемногу сделалась самым могущественным органом власти в Ватикане. Именно она управляла делами Святого престола в промежутке между смертью Папы и избранием нового. Гевара в этом случае также отвечал за похороны понтифика, уничтожение папского перстня и созыв конклава. Ближе к полудню Льенар намеревался встретиться с членами Комитета безопасности Святого престола и узнать, что нового появилось в деле о покушении на Папу.

— Вы можете прийти к двенадцати, — предупредил он епископа. — За вторым завтраком мы спокойно обсудим текущие события, мой дорогой Мэхони, и поговорим о будущем.

— Да, ваше преосвященство.

В личные апартаменты государственного секретаря попадали через лоджии Рафаэля. Столовая Льенара была украшена полотнами Караваджо, Мелоццо да Форли и даже самого Рафаэля.

— Вам нравится, монсеньор Мэхони?

— Они прекрасны, ваше преосвященство.

— Я велел перенести сюда эти картины, чтобы иметь их перед глазами во время еды. Искусство позволяет мне почувствовать дыхание чего-то высшего, того, что нельзя выразить словами. А что вы думаете об этом?

— Не знаю, ваше преосвященство. Я не слишком хорошо разбираюсь в искусстве. Картина мне либо нравится, либо не нравится. Я не умею анализировать свои ощущения так, как вы.

Кардинал наполнил бокалы сладким хересом и решил сменить тему беседы:

— Итак, Мэхони, очень скоро судьба приведет нас к необходимости созвать новый конклав, если у Святого Отца, одной ногой уже стоящего в Царстве Божьем, наступит обострение. Я не хочу разбираться с нерешенными проблемами под сводами Сикстинской капеллы. Бог и Святой Дух на этот раз ниспосылают мне суровое испытание, и я к нему готов. Как уже сказано, мы не должны иметь никаких нерешенных проблем. Вы станете орудием для достижения моих целей. Устройте все, прежде чем начнется конклав.

— Ваше преосвященство, мы делаем все возможное, чтобы преодолеть затруднения. Братья выполнили свои задания, некоторые из них при этом пали. Брат Феррел и брат Осмунд погибли в Аспене, брат Лауретта — в Каире, теперь брат Рейес…

— Я запрещаю вам говорить об изменнике Рейесе. Сомнения, овладевшие им, могли поставить под угрозу нашу священную миссию перед лицом Бога и Его Святейшества. Феррел, Осмунд и Лауретта погибли как герои, подобно основателям нашего братства. Рейес усомнился в своей вере, в своей обязанности повиноваться Его Святейшеству и мне, великому магистру. Его имя не должно упоминаться наравне с именами мучеников.

— Простите меня, ваше преосвященство, но ведь во многих случаях брат Рейес выказывал верность долгу. Когда он был вновь призван, я пообещал ему ходатайствовать перед вами о его исключении из братства.

— Вы удивляете меня, Мэхони. Отцу Рейесу следовало знать, что прощение — это возможность начать с того места, где ты остановился, а не вернуться туда, где все начиналось. Когда он вошел в число избранных и приносил клятву верности перед гробницей святого Петра, то знал, что может войти, но выйти не сможет. Пусть вы простили его, но простить — не значит забыть. Это значит примириться с оскорблением. Вот здесь отец Рейес потерпел неудачу. Надеюсь, теперь он примирился с Богом и с собой.

Собеседники перешли в другой зал и сели за стол красного дерева, на котором стояла посуда из тончайшего фаянса, лежали серебряные приборы и белоснежные льняные салфетки с вышитым крылатым драконом. Две монахини стояли, готовые прислуживать за обедом.

Разговор шел о малозначащих вещах, например о наплыве посетителей в музеи Ватикана, пока монахини, подав первое блюдо, не удалились. Мэхони с интересом смотрел на превосходный мясной пирог, столь любимый Юлием Третьим, и на поленту с грибами — предмет вожделения Пия Десятого, — к которой подали белое вино.

— Теперь, мой любезный секретарь, когда мы остались одни, расскажите, что случилось с учеными, которые осмелились работать над переводом еретической книги.

— Ваши приказания были исполнены в точности. Вернер Хоффман, папиролог, Берт Херман, историк раннего христианства, Джон Фесснер, специалист по радиоуглеродному анализу, Сабина Хуберт, руководившая реставрацией книги, и, наконец, Эфраим Шемель, знаток коптского языка, — все они перешли в лучший мир.

— Что с женой Делмера By?

— Ею занялся брат Понтий. Нам стало известно, что личный самолет By вылетел из Гонконга в Вену. Там его жене сделают пластическую операцию. Это означает, что брат Понтий поработал над ней весьма основательно. Как вы полагаете, теперь Делмер By вернет нам книгу?

— Дорогой Мэхони, терпение есть первая из добродетелей. Каждый провал, каждый пропущенный удар чему-нибудь учат нас. Мне кажется, что господин By кое-чему научился. Если же нет, то мы будем наносить удары снова и снова, пока не получим книгу. Вы свяжетесь с ним и еще раз передадите нашу просьбу. В случае отказа отец Альварадо отправится в Вену. Учтите, By не должен знать, что нам известно, где находится его супруга. Он не должен даже подозревать этого. Вы согласны?

— Отец Альварадо сейчас в Венеции, в Казино дельи Спирита. Он целыми днями молится в часовне. Сегодня же сообщу ему о новом задании.

— Первым делом свяжитесь с By. Если последует отказ, тогда пусть брат Альварадо начинает готовиться.

Вошли монахини, чтобы подать главное блюдо — дикую утку с зеленым сельдереем.

— Знаете ли вы, Мэхони, что такую утку подавали на интронизации Гонория Третьего в тысяча двести шестнадцатом году? Тогда участники конклава сделали правильный выбор. Трон святого Петра оспаривали только два кардинала. Любопытно то, что избран был альбанский епископ Ченчио Савелли, немощный старик. Кардиналы считали, что он вскоре сойдет в могилу, но это мнение оказалось ошибкой. Понтификат Гонория длился более десяти лет. Возможно, эта утка с сельдереем была одним из чудес, явленных им.

— Она просто изумительна.

— Да, а что с той девушкой, которой принадлежала книга?

— Она передала книгу Агилару, а потом встретилась с загадочным персонажем по имени Василис Каламатиано.

— Знаю его. Обыкновенный разбойник. Мы как-то нанимали его для поиска реликвий, украденных у нас. Насколько я помню, с ним встречался комиссар Билетти. Надо бы попросить у него информацию на этого грека. Что эта девица от него хотела?

— Пока непонятно. Но до этого она вместе с неким священником виделась с профессором средневековой истории Леонардо Колаяни, который раньше работал на грека. Похоже, они собирались найти какой-то документ, связанный с Евангелием от Иуды, но оставили эту затею.

— Может быть, наоборот — вышли на след, который искали? Да, кстати, вы упомянули какого-то священника?

— О поисках этой барышни, как я уже говорил, нам ничего не известно. Что касается священника, то, по сведениям организации, это Максимилиан Кронауэр, племянник кардинала.

— Так-так. Пусть отец Корнелиус постоянно следит за этой девицей и сообщает нам обо всем. В ближайшие недели я не желаю получать никаких неприятных сюрпризов. Помните, вы обязаны завершить все дела к моменту созыва конклава. Я займусь наблюдением за кардиналом Кронауэром.

— Если отец Корнелиус выяснит, что эта девушка продолжает лезть куда не следует?

— Тогда нам останется лишь применить суровую кару. Церкви не нужны новые скандалы. Образ Святого престола должен оставаться чистым и незапятнанным. Если девица откроет что-то, способное сбить церковь с ее неумолимой поступи, то наш долг — вмешаться в это. Вы меня поняли?

— Да, ваше преосвященство.

Монахини снова вошли в столовую, толкая тележку с десертом, включавшим миндальные пирожные, неаполитанский пирог струффоли, сладкое вино и кофе. Затем они оставили священнослужителей в одиночестве.

— Мы опять одни, монсеньор Мэхони, и вот что я вам скажу. Если Святой Дух избрал меня вершить судьбы церкви в последние десятилетия нашего века, то я хочу рассчитывать на вас в своем нелегком труде.

— Ваше преосвященство, вы знаете, что я верно служу вам и Господу.

— Знаю, дорогой Мэхони. Поэтому и приготовил для вас самую ответственную задачу. Если Святой Дух сделает правильный выбор, то я намерен сосредоточить разведку, безопасность и все подобные вопросы в руках единого большого ведомства, управляемого одним человеком. Швейцарская гвардия, жандармерия, организация, контрразведка — все они поступят под его, то есть под ваше, начало. Вы будете входить с еженедельным докладом к понтифику, то есть ко мне, и больше ни к кому.

— Для меня огромная честь служить вам, ваше преосвященство.

— Знаю, дорогой Мэхони. Восхитительный был обед! Держите под контролем миссии отца Альварадо и отца Корнелиуса. Еще раз повторю: не хочу никаких сюрпризов, особенно во время конклава.

— Моя верность вам неоднократно испытана. Можете положиться на меня, ваше преосвященство. Я буду молиться за вас. Господь услышит праведную молитву.

— Дорогой Мэхони, люди иногда говорят: «Молись не о том, чтобы Господь тебя услышал, а о том, чтобы ты услышал Его». Не забывайте об этом.

Мэхони снова и снова обдумывал все то, что услышал от Льенара.

«Если он станет Папой, то в моих руках окажется громадная власть. Швейцарцы, жандармерия, организация!.. Никому еще не доводилось командовать всеми сразу».

Воодушевленный епископ сел за стол, чтобы позвонить в Казино дельи Спирита.

— Добрый день, госпожа Мюллер. Это монсеньор Мэхони.

— Добрый день, монсеньор.

— Мне нужно поговорить с отцом Альварадо.

— Он молится. Стоит ли его беспокоить?

— Позовите его. Дело крайне важное.

Через пару минут в трубке раздался голос Альварадо:

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio. Я получил новые инструкции от великого магистра. Вы должны вылететь в Вену, если Делмер By откажется вернуть нам книгу Иуды.

— Где она сейчас?

— В Гонконге, но, по-моему, мы ее просто так не получим даже после визита, нанесенного нашим братом его супруге.

— Когда мне отправляться?

— Завтра утром. Но предварительно я поговорю с этим By насчет книги. Ожидайте приказа и передайте брату Корнелиусу, что он должен следить за Афдерой Брукс, бывшей владелицей книги. Похоже, она все еще собирает сведения о происхождении еретического Евангелия. Это может нанести ущерб нашим интересам.

— Где она сейчас?

— Неизвестно. Но пусть брат Корнелиус наблюдает за домом Василиса Каламатиано, известного как Грек. Он живет в Женеве, на рут де Флориссан. Дом усиленно охраняется. Брат Корнелиус останется там, пока не появится Афдера Брукс. После этого он должен не выпускать ее из вида, сделаться, так сказать, ее тенью, и сообщать нам о каждом ее шаге. Если эта девушка превратится в угрозу для нас, то она будет подвергнута суровому наказанию.

— Я передам все отцу Корнелиусу и буду ждать от вас новостей насчет Вены.

— Fructum pro fructo, брат Альварадо.

— Silentium pro silentio, брат Мэхони.

Мэхони не обладал хладнокровием Льенара, но все же умел выражать свои мысли в четкой, недвусмысленной форме.

Сознавая, что за ним стоит огромная сила, епископ набрал номер Делмера By. Только при этом условии можно было получить доступ к прямому номеру одного из богатейших и влиятельнейших людей на планете.

— Кто звонит?

— Монсеньор Эмери Мэхони, секретарь кардинала Огюста Льенара.

— Что вам от меня нужно? Кто дал вам этот номер?

— Мы знаем все обо всех, господин By.

— Скажите этому сукину сыну, вашему шефу, что однажды мы встретимся. Пусть он тогда молит своего бога о быстрой и легкой смерти. Он приказал изуродовать мою жену, самое драгоценное, что у меня есть. Я изуродую его бога. Все узнают, что говорится в Евангелии от Иуды.

— Не советовал бы, господин By. Наша рука достанет везде, куда достает взгляд Господа. Cun finis est licitus etiam media sunt licita.[37]

— Бросьте эту вашу латынь, которую никто не понимает! Скажите своему шефу, что он никогда не получит книгу. Если кардинал учинит еще что-нибудь против меня, то мой ответ будет ясным и четким.

— Это все?

— Нет. Скажите ему, что я всеми доступными мне средствами буду распространять слова Иуды по всему миру. Поглядим, где после этого окажутся ваша церковь и ваш Ватикан. Каждое утро кардинал Льенар будет читать в газетах все новые заголовки. Потом я поговорю с моими друзьями в китайском правительстве о необходимости запрета католической церкви в этой стране. Там будет видно, к кому они скорее прислушаются: ко мне или к Льенару.

— Очень хорошо, господин By. Я передам ваши слова его преосвященству.

— Передайте. Кстати, монсеньор Мэхони, о miserum te si intelligis, miserum si no intelligis.[38]

Мэхони повесил трубку. Все это значило, что миллионер не отдаст книгу добровольно. Епископу надо было принимать решение самостоятельно.

Он опять позвонил в Казино дельи Спирити.

— Вам даны большие полномочия, брат Альварадо, кроме одного. Нельзя убивать эту шлюху, пока мы не раздобудем книгу. Вы меня поняли?

— Да, брат Мэхони, отлично понял.

В это же время в ватиканских садах, вдали от любопытных глаз, вели свой разговор Льенар и Корибант.

— Что вы желаете от своего верного слуги, ваше преосвященство?

— У нас осталась нерешенная проблема.

— Какая же?

— Фоскати.

— Как вы предполагаете ее решить?

— У него есть слабое место — дочь Даниэла. Возможно, нам придется нажать с этой стороны, чтобы побудить его к молчанию.

— Если он все же не станет молчать?

— Тогда мы нажмем посильнее.

— Что сделать с девочкой?

— Можно, к примеру, похитить ее на время, чтобы отец крепко держал рот на замке. Я не хочу вдаваться в подробности. Делайте то, что считаете нужным.

— Не слишком ли это строгое наказание?

— Низшие натуры боятся прибегать к наказанию, заурядные смиряются с необходимостью, высшие без колебаний делают это. Я из числа последних, мой дорогой Корибант. Теперь исполняйте поручение — и чем скорее, тем лучше.

XIII

Вена

Гремучая змея встала в защитную стойку, но отец Альварадо невероятно ловко управлялся с крюком. Голова рептилии оказалась крепко пригвожденной к полу террариума. Священник с силой сжал ее тремя пальцами и поднял вверх. Змея безуспешно пыталась обнажить свои изогнутые полые клыки. Точным движением Альварадо нажал на железы, расположенные по обеим сторонам головы и вырабатывающие мощный токсин. Затем член братства положил клыки гадины на край стеклянного сосуда, и вскоре в сосуд закапала прозрачная жидкость. Через какое-то время отец Альварадо решил, что отравы достаточно, и убрал змею обратно в надежную клетку.

Он проверил, надежно ли закрыта дверца террариума, перелил яд в пузырек, заткнул его резиновой пробкой и положил в докторский чемоданчик, где уже были белый халат и несколько шприцов, предназначенных для подкожного вспрыскивания. Через пару минут священник вышел на улицу и стал ждать трамвая, который ходил по Зобискигассе. На углу Лёблихгассе, среди особняков времен императора Франца-Иосифа, располагался институт-санаторий Хайнца, где лежала супруга Делмера By, жестоко пострадавшая от рук своего похитителя.

Клиника состояла из двух белых зданий. Альварадо подождал до семи вечера. В это время охрана, стоящая на входе, менялась, и контроль за входящими и выходящими людьми ослабевал. Альварадо вошел вместе с тремя женщинами-медсестрами, судя по их разговору. Одна из них увидела его.

— Здравствуйте, доктор.

— Добрый вечер, — ответил тот, улыбнулся и прошел вслед за медсестрами, делая вид, будто все они хорошо знакомы друг с другом.

Член братства дошел до туалета, повесил на дверь табличку «Не работает», зашел внутрь, открыл чемоданчик и достал оттуда белый халат и пузырек с ядом. Затем он проткнул иглой шприца резиновую пробку и стал набирать в него прозрачную жидкость. Ему оставалось лишь выяснить, на каком этаже лежит Клер By.

Альварадо направился к справочной. Из-за обеденного времени она оказалась пустой, так что убийца мог беспрепятственно копаться в историях болезни. Конечно же, из соображений безопасности Клер положили в клинику под вымышленным именем. Но под каким? Дата ее поступления также могла быть изменена. Документы особой важности с точными датами поступления хранились на четвертом этаже, в административной зоне.

Альварадо спокойно вышел из справочной и поднялся на лифте до нужного этажа. Ориентироваться было легко благодаря прикрепленным к дверям табличкам.

Наконец в конце коридора священник обнаружил дверь с надписью «Администрация», однако она оказалась закрытой.

— Уже поздно, все ушли, — послышался женский голос у него за спиной.

Альварадо обернулся и увидел уборщицу.

— Мне надо срочно посмотреть историю болезни пациента, которого я оперирую завтра с самого утра. Она хранится здесь, в администрации.

— Попробуйте спросить охранников. У них есть все ключи.

Тут Альварадо заметил связку ключей, висящую на поясе у женщины.

— А вы не могли бы дать мне ключ? Если директор узнает, что я потерял копию истории болезни, то у меня будут неприятности.

Уборщица колебалась, но белый докторский халат внушал ей почтение. Она огляделась, нет ли в коридоре посторонних, взяла связку и стала пробовать ключи. Наконец один из них подошел.

Альварадо поблагодарил ее и ступил за порог кабинета.

— Лучше будет, если вы останетесь в коридоре и последите, не идет ли кто. Если даже меня здесь найдут, то буду виноват я один, а на вас не и подумают, — предложил он, преграждая путь женщине, которая хотела было войти следом.

— Хорошо, доктор, я останусь и закрою дверь снаружи, — прошептала она.

Отец Альварадо быстро вычислил, где хранятся нужные ему карточки, вскрыл замок ножом для бумаг, выдвинул ящик шкафа. Там лежало много красных папок без всяких надписей на обложках. Ему пришлось просматривать их одну за другой.

Восьмая по счету папка содержала бумаги некоей госпожи X. Очевидно, это и была история болезни Клер By. Альварадо прочел данные осмотра, и у него не осталось никаких сомнений в этом: «Открытые раны на щеках, лбу и груди, а также легкие ранения ягодиц. Пациентка подверглась сильным побоям, имеет повреждения вагины и ануса вследствие проникновения в них твердых предметов». Все это очень напоминало члену братства работу отца Понтия, чрезмерно увлекавшегося пытками. Заключение было подписано доктором Эльсбергом, пластическим хирургом. Далее шли отчеты о процедурах, которые прописывались госпоже By, перечислялись медикаменты и их дозировки. На отдельном листке бумаги стоял номер палаты, в которую поместили китаянку.

Священник аккуратно закрыл папку, положил ее на место, убедился в том, что уборщица заперла за ним дверь, и зашагал к лифту. Он поднялся еще на один этаж, прошел до нужного коридора и осторожно заглянул за угол. Коридор был пуст. Только возле одной палаты кто-то сидел. Делмер By позаботился о безопасности жены и приставил к ней охранника.

Это не понравилось посланцу Льенара. Ему предстояло ликвидировать еще и это препятствие, но за годы, проведенные в братстве, Альварадо привык импровизировать.

Он заметил дверь подсобки, проник туда, с силой разбил об пол какой-то пузырек и затаился за металлическим шкафом. Это привлекло внимание охранника, который встал и пошел на шум, держа в правой руке резиновую дубинку. Альварадо сделал ставку на неожиданность, захлестнул у него на шее проволоку и задушил крепкого мужчину в считаные секунды.

Затем убийца оттащил тело охранника в коридор, усадил на стул и прикрыл его лицо журналом. Со стороны тот казался спящим.

Альварадо поглядел по сторонам, убедился в том, что коридор пуст, бесшумно открыл дверь и вошел в палату. На единственной кровати лежала женщина. Лицо ее скрывали повязки, к руке вела трубка от капельницы.

Непрошеный гость закрыл за собой дверь, достал из кармана шприц с ядом, снял с иголки защитный колпачок и проколол трубку, тянувшуюся к вене. Он легко нажал на шток. Яд начал смешиваться с сывороткой, текшей по трубке, и скоро должен был оказать свое действие.

Отец Альварадо сделал свое черное дело и покинул клинику через хозяйственный блок. На улице он снял халат, выкинул его в урну, а потом убедился в том, что шприц с остатками яда лежит на своем месте, в чемоданчике. Нигде, ни в одной лаборатории мира никакой гений не смог бы найти противоядия для Клер By до тех пор, пока ее муж не отдаст служителям церкви еретическую книгу.

Следующие два дня венская полиция усиленно расследовала загадочное убийство охранника в институте Хайнца, а также резкое ухудшение здоровья госпожи By. От былой красоты этой женщины осталось одно воспоминание. Все тело Клер покрылось отеками и очагами воспаления, причинявшими мучительную боль. Кроме того, началась гангрена, которая распространялась по правой руке, к которой подходила трубка от капельницы. Лечащие врачи признались господину By, что не понимают причины этого.

— Наблюдается необъяснимый феномен, — сказал ему по телефону доктор Эльсберг. — Иммунную систему вашей супруги атакуют цитолитические энзимы, которые вырабатываются в организме для защиты от отравления. Энзимы вызывают расширение сосудов, а также увеличивают проницаемость капилляров, что приводит к воспалениям, а в случае вашей супруги — также к отмиранию клеток и гангрене. Если мы в ближайшее время не поймем, какое отравляющее вещество проникло в ее организм, то будет сложно найти противоядие.

— Как сделать, чтобы она меньше страдала?

— Вводить обезболивающее, больше ничего.

— Сколько ей осталось жить?

— Пока невозможно сказать. Мы более-менее справились с такими явлениями, как головная боль, тошнота, рвота и понос. Нам удалось не допустить критического падения давления. С правой рукой все иначе. Как я уже сказал, яд вызывает кровоподтеки, отмирание клеток и гангрену. Единственный выход я вижу в ампутации руки, но на это нужно ваше согласие.

— Если я не соглашусь, что тогда?

— Тогда у нее впереди два-три дня жизни, конечно, если мы не найдем противоядия.

— Хорошо, я согласен. Ампутируйте. А я позабочусь о противоядии.

Ватикан

Монсеньор Мэхони проснулся среди ночи от телефонного звонка.

— Кто это?

— Делмер By. Скажите Льенару, что я согласен отдать книгу в обмен на противоядие для моей жены.

— Я сообщу о вашем решении его преосвященству.

— Сообщите также, что если в ходе переговоров моя жена скончается, то я отменю сделку. Тогда мои руки будут развязаны для мести. Не забудьте передать это кардиналу, монсеньор.

— Самая жестокая месть — это презрение ко всяческой мести, господин By.

— Это вы скажете своему ненаглядному кардиналу. Сейчас меня волнует только здоровье жены. Но вы берегитесь и почаще оборачивайтесь. Рано или поздно вы встретитесь со мной или с моими людьми. Я отдам книгу, когда получу препарат. Его должны доставить в Вену, в клинику Хайнца, на имя доктора Эльсберга. Адрес вы знаете, так ведь?

— Мой дорогой друг, учтите, что человек, желающий отомстить, живет с открытыми ранами в душе. Скажу вам кое-что еще: мстить слабому — низко, мстить равному — опасно, мстить тому, кто могущественнее вас, — безумно. Если вы захотите отомстить его преосвященству, то помните об этом.

— Я тоже скажу вам кое-что. К его преосвященству это тоже относится. Если вы хотите испытать характер какого-нибудь человека, то дотроньтесь до его главного сокровища. Если кто-то молчит тогда, когда нужно кричать во весь голос, то он трус и подлец, но я таким никогда не стану. Мне нужно, чтобы противоядие было доставлено в Вену как можно скорее. Передайте это кардиналу. Книга будет вам послана сегодня же с одним из моих людей.

Тактика Льенара принесла свои плоды.

«Удар должен быть разящим, молниеносным и действенным, чтобы враг не успел встать на ноги и ответить тем же», — сказал некогда кардинал своему секретарю.

Второй человек в Ватикане отлично знал все темные закоулки человеческой души, может быть, потому, что и в его душе их было предостаточно.

Этим утром государственный секретарь проснулся в хорошем настроении. Когда Мэхони вошел в его кабинет, Льенар громко смеялся над чем-то вместе с кардиналами Геварой и Данди.

Наконец те вышли, и оба священнослужителя уселись поудобнее.

— Здравствуйте, мой дорогой Мэхони. Как вам спалось?

— Спасибо, что поинтересовались, ваше преосвященство. Есть новости от нашего друга из Гонконга.

— Так чего же хочет наш драгоценный By?

— Он просил сообщить, что возвратит нам книгу через своего человека.

— Очень рад это слышать. Вижу, вы прислушались к моим советам и уже начинаете самостоятельно решать важные вопросы, приближаетесь к своему истинному предназначению. Что он просит взамен?

— Препарат, который спасет жизнь его жене, этой китаянке.

— Обворожительная Клер! Юность и красота — недостатки, которые проходят с течением времени, так ведь, монсеньор?

— Согласен, ваше преосвященство. Я велел отцу Альварадо вручить противоядие тому, кому он сам сочтет нужным. Похоже, он ввел яд, который вызвал у Клер By гангрену правой руки, и теперь ей грозит ампутация. Однако господин By предпочитает видеть жену однорукой, но живой.

— Как прекрасна мирская любовь, когда ее одушевляет близость Бога! Любить — значит отдавать себя без остатка, ставить другого человека превыше всего, быть готовым отдать за него свою жизнь. Похоже, именно такие чувства и питает господин By к своей супруге. Вам не кажется?

— Так и есть, ваше преосвященство.

— Противоядие нужно доставить в клинику до того, как она умрет. Эта смерть никому не нужна. Пусть лучше этот китаец будет побежденным врагом, чем действительным противником, сгорающим от желания отомстить за умершую жену. Так безопаснее.

— Я распоряжусь.

— Что с братом Корнелиусом и братом Понтием?

— Брат Корнелиус в Женеве, наблюдает за домом Каламатиано. Надеюсь, в ближайшие дни он выйдет на след этой девицы, Афдеры Брукс. Брат Понтий в Венеции, ожидает нового задания.

— Мы не можем упускать из вида наши цели, как я уже говорил. У этого крестьянина оказалось крепкое сердце, и созыв нового конклава отодвигается все дальше. Поэтому у нас не должно остаться ни единого нерешенного вопроса. Я обязан трудиться, как и всегда. Нам не в чем раскаиваться. Теперь оставьте меня, я должен кое о чем подумать. Да, и снабдите инструкциями отца Альварадо.

— Я решу все проблемы так, как вы сказали.

— Если есть проблема, но нет решения, то к чему беспокоиться? Если решение есть, то волноваться опять же нет нужды. Решите проблему раз и навсегда, чтобы она больше не вставала перед нами.

— Вас не беспокоит, что By останется в живых? Ведь он много знает о нас.

Льенар стоял спиной к своему секретарю и смотрел на площадь Святого Петра.

— От прошлого оставим лишь хорошее, в настоящем будем жить полноценно, а будущее… на все Божья воля. Пусть Господь решит судьбу господина By. Он знает, когда послать ангела смерти. Оставим это ему. Прошу вас, закройте дверь, когда выйдете.

Мэхони несколько секунд смотрел в спину Льенару, а затем покинул кабинет, так и не поняв, что означали слова кардинала об ангеле смерти, посланном Господом.

На следующее утро к воротам Святой Анны подошел узкоглазый человек.

— Передайте вот это монсеньору Мэхони, пожалуйста.

— С радостью помог бы вам, но нам запрещено передавать что-либо кому бы то ни было из соображений безопасности, — сказал гвардеец. — Я свяжусь с монсеньором Мэхони. Подождите здесь.

Он зашел в будку и снял трубку внутреннего телефона.

— Добрый день, это пост у ворот Святой Анны, фельдфебель Дарре. Какой-то человек, по виду с Востока, хочет передать вам сверток, монсеньор Мэхони. Как нам поступить?

— Я спускаюсь. Скажите ему, чтобы дождался меня.

Когда Мэхони подошел к воротам, оба гвардейца встали по стойке «смирно».

— Где этот человек?

— Не знаем, монсеньор. Только что был тут. Когда я вышел из будки, он уже исчез, оставил только вот этот пакет у решетки. Открыть его для проверки или не стоит?

Мэхони сразу все понял.

— Все в порядке, фельдфебель. Я сам займусь этим пакетом.

— Может быть, все-таки стоит на всякий случай проверить его содержимое?

— Вам не кажется, что если бы это была бомба, то она уже взорвалась бы?

— Не знаю, монсеньор. Без детектора нельзя определить, есть ли взрывчатка.

— Один только Бог может знать это и защитить нас. Дайте мне пакет, я разберусь, — сказал Мэхони слегка растерянному гвардейцу.

Епископ пришел в свой кабинет, взял ножницы и стал разрезать оберточную бумагу, куски которой он в нетерпении отбрасывал прочь. Наконец показалась книга в кожаном переплете. Листы папируса были заполнены треугольными буквами, видимо коптскими. Творение Иуды Искариота наконец-то оказалось в надежных руках! Теперь эту книгу снова должно было поглотить время на благо церкви, Его Святейшества и Святого престола.

Когда епископ набирал номер Льенара, руки его дрожали.

— Да?

— Ваше преосвященство, это монсеньор Мэхони.

— Я вас слушаю.

— Еретическая книга в наших руках. Что с ней делать?

— Бережно хранить в сейфе вплоть до моего распоряжения. Никто не должен знать, что книга у нас, тем более — видеть ее или заглядывать внутрь.

— Разумеется, ваше преосвященство.

— Хорошо. Не подводите меня.

— Ни в коем случае, ваше преосвященство.

— Я жду звонка Его Святейшества из Кастель Гандольфо. Надо убедить его не встречаться в тюрьме с этим Агджой. Ему взбрело в голову простить этого турка, да еще перед телекамерами. Этот плебей не знает, что простить — значит не забыть, а примириться с оскорблением. Именно это он и пытается сейчас сделать.

Женева

Афдера доехала на такси до особняка Каламатиано и нажала кнопку звонка. Она не заметила, что какой-то человек наблюдал за ней из припаркованного рядом автомобиля. Большая бронзовая дверь с сухим щелчком отворилась. Девушка увидела черепичную крышу дома, деревья, поле для гольфа и коттедж для гостей. К главной двери особняка шла посыпанная гравием дорожка. У дверей стоял дворецкий.

— Добрый день, госпожа Брукс.

— Добрый день.

— Господин Каламатиано ждет вас в большой гостиной. Идемте за мной.

В гостиной сидели хозяин дома и Колаяни.

— Мне кажется, вы знакомы с профессором, — сказал грек.

— Да, конечно.

— Госпожа Брукс, я знаю, о чем вы думаете. По вашему мнению, профессор Колаяни — крыса. Так и есть, но это ученая крыса, с большими познаниями в средневековой истории. Я считаю, что он нам сегодня нужен, и вы обязательно со мной согласитесь.

Вошел дворецкий, держа в руках поднос с кофе и восточными сластями.

Афдера вынула из сумки бабушкин дневник.

— Я записываю все, что мне удалось узнать, в дневник, который вела моя бабушка, — объяснила она, отхлебнув из чашечки. — Если со мной что-то случится, то другие люди смогут продолжить мое расследование.

— Почему вы думаете, что с вами что-то случится? — спросил Колаяни.

— Многие из тех, кто прикасался к книге Иуды, загадочным образом расстались с жизнью. В большинстве своем они стали жертвами некоей тайной группы, оставляющей на телах убитых матерчатые восьмиугольники. Мои родители, ученые, работавшие над реставрацией и переводом кодекса, некоторые копатели, обнаружившие книгу в Джебель Карара, торговцы, через руки которых она прошла, — все эти люди убиты разными способами. Бандиты с восьмиугольниками примутся за меня или за вас, если только узнают, что мы решили проследить путь книги и найти рукопись Элиазара, ученика Иуды.

— Лично я не хочу умирать.

— Не хнычьте, Колаяни. Вы ведете себя как глупый ребенок. Если кто-то из них подберется ко мне, то я его встречу и, если надо, возьму с собой на небеса, — осадил его Каламатиано, отогнул борт пиджака и показал пистолет, поблескивающий во внутреннем кармане. — Итак, дорогая госпожа Брукс, расскажите, что же вы открыли. Тогда мы поймем, что делать дальше.

— Я начала с седьмого июня тысяча двести сорок девятого года. В этот день христиане взяли Дамиетту. И в этот день началась история книги и рукописи Элиазара. Затем я по вашей подсказке, профессор, сосредоточилась на судьбе воинов-варягов, участвовавших в Крестовом походе. Вы сказали, что король Людовик мог счесть оба документа опасными для судеб христианства и отделить один от другого. Я стала прослеживать путь крестоносцев от Сен-Жан-д'Акра до Антиохии и Пирея, а также попробовала выяснить, что такое Водный Лабиринт, Город семи ворот и семи стражей. Ни вам, ни Эоланду это не удалось.

— Так что же это за город?

— Конечно, Венеция.

— Вы уверены в этом? — поинтересовался Каламатиано.

— Я просто вспомнила истории, слышанные в детстве от бабушки, а еще — рассказы и легенды, которые до сих пор ходят среди венецианских евреев. Ребенком я ходила в гетто к бабушкиной подруге, синьоре Леви. Она жила в месте, которое называется двор тайнознания. Она как-то раз объяснила мне, что войти в него можно лишь через семь дверей с именами демонов-шедим: Сам Ха, Мавет, Ашмедай, Шиббе-та, Руах, Кардеакос, На Амах. Вот эти семь демонов и есть семь стражей лабиринта.

— Но я пока не улавливаю связи между Водным Лабиринтом и Венецией.

— Имена семи демонов взяты из каббалы. Моя сестра Ассаль однажды смотрела в библиотеке старинный экземпляр «Сна Полифила». Там тоже говорилось о чем-то вроде Водного Лабиринта. На одной из страниц есть даже рисунок — сеть каналов невозможных очертаний, которые никуда не ведут. Лабиринт окружен стеной с семью воротами, а по каналам плавают мелкие суденышки.

Каламатиано и Колаяни по-прежнему глядели непонимающе.

— Апостол Дзено исследовал этот труд, — продолжила девушка. — В тысяча семьсот двадцать третьем году он заявил, что обнаружил один из первых экземпляров «Сна Полифила», отпечатанных самим Мануцием в тысяча четыреста девяносто девятом году. Там имелась рукописная пометка на латыни от тысяча пятьсот двадцать первого года. Из нее следовало, что подлинным автором книги был монах-доминиканец Франческо Колонна, уроженец Венеции. При написании книги он будто бы почерпнул много из каббалы, знатоком которой был. Каббалисты из Цфата, чьи труды Колонна внимательно изучал, уже описывали Венецию под этим названием. Поэтому у меня нет сомнений.

— А что такое семь ворот и семь стражей? — спросил профессор.

— «Город семи ворот» — эти слова встречаются в арабских описаниях Венеции, как указывает Колонна в «Сне Полифила». Каждые ворота имели свое название — ворота Приключений, ворота Любви, ворота Путешествий, затем Морские, Восточные, Золотые и Цветные. Само собой, Венецию никогда не окружали стены, и реальных ворот в городе не было, так что названия просто означали определенные места. Моя сестра нашла в архивах, где что располагалось. Ворота Приключений стояли в восточной части нынешнего квартала Каннареджо или на западе Кастелло, Морские — в Кастелло, приблизительно на месте арсенала, Восточные — на западе Каннареджо, там, где позднее выросло гетто, Золотые — на месте квартала Сан-Марко, ворота Любви — между Сан-Паоло и Санта-Кроче. Цветные ворота находились в Дорсодуро, в центре острова Джудекка, ворота Путешествий — там, где разбросаны острова Сан-Ладзаро-дельи-Армени, Сан-Серволо, Сан-Франческо-дель-Дезерто и Лидо, откуда крестоносцы отправлялись в Четвертый крестовый поход. Теперь, зная, что такое Водный Лабиринт, попробуем потянуть за вторую ниточку. Я имею в виду надпись на спине льва, стоящего у арсенала.

— Что там написано? — поинтересовался сильно заинтригованный Колаяни.

— «У морских ворот Зара будет кружиться вокруг лабиринта, а лев — охранять рыцаря и его тайну. Отыщи звезду, освещающую трон в церкви. Она приведет тебя к могиле истинного».

— Итак, если ваша теория верна, то Морские ворота располагались как раз на месте арсенала. Так? Если Лабиринт — это Венеция, то лев, охраняющий рыцаря и его тайну, и есть тот самый, у арсенала. Но любопытнее всего вторая фраза, — произнес медиевист, закурив трубку. — «Отыщи звезду, освещающую трон в церкви».

— Возможно, звезда указывает на точные географические координаты, как в наши дни — упоминание широты и долготы? — подал голос Каламатиано.

— Не думаю, — покачал головой профессор. — Вплоть до конца восемнадцатого века долгота исчислялась лишь приблизительно. Большие карты с проекцией, выполненной на глазок, появляются только в Колумбову эпоху — после тысяча четыреста девяносто второго года. Первый меридиан, официально признанный таковым, также был установлен Колумбом. Первым западным ученым, приблизительно представлявшим себе проблемы картографии так, как мы сегодня, и озадачившимся вопросом соотношения широты и долготы, стал Паоло дель Поццо Тосканелли. Этот флорентиец, живший в пятнадцатом веке, был, как и полагалось в ту пору, человеком разносторонним — медиком, астрономом, географом.

— Может быть, имеется в виду Рим? — сказал Грек. — Единственный известный мне трон в церкви находится в Ватикане.

— Вряд ли это Ватикан, — заявила Афдера. — Мы ведь говорим о троне, который видели скандинавы, плывшие с Филиппом де Фратенсом из Палестины в Европу. Если упоминаются морские ворота, то ясно, что трон — в Венеции.

— Вы так уверены?

— Все следы ведут в Венецию. Надо подумать, в какой же из наших церквей стоит трон.

— Собор Святого Марка? — предположил Каламатиано.

— Нет. Святой Марк никогда не занимал никакого церковного трона, и очень сомнительно, что надпись на льве говорит о соборе.

— Тогда о чем же?

— Я позвоню Ассали. Она просто кладезь знаний по истории Венеции. Вдруг сестра подскажет что-нибудь?

— Попробуйте. Мы ведь ничего не теряем.

Афдера поднялась из-за стола, заваленного книгами, рукописями и картами, подошла к телефону и стала крутить диск.

— Алло?

— Роза, мне нужна Ассаль, срочно. Кстати, как чувствует себя Сэм?

— Здравствуйте, синьорина Афдера. Синьор Сэмпсон в порядке, мы с вашей сестрой ухаживаем за ним. Скоро он поправится. Похоже, свадьба уже не за горами.

— Конечно, Роза. Дай мне сестру.

— Привет, сестричка, ты где? — защебетала Ассаль.

— В Женеве. Мы сидим тут с Василисом Каламатиано и профессором Колаяни.

— Тот самый грек, бабушкин приятель, и профессор-медиевист? Что ты хочешь?

— Мне нужно кое-что выяснить. Ты ведь хорошо знаешь историю Венеции.

— Говори!

— Это насчет рунической надписи на спине льва. Гудрун, к которой я ездила, расшифровала ее. Там говорится, что надо отыскать звезду, освещающую трон в церкви.

— Так что ты хочешь узнать?

— Есть ли в Венеции что-нибудь похожее на такой трон? Алтарь, престол, кресло, что-то в этом духе… но так, чтобы оно имело значение для католической церкви?

— Подожди… Трон святого Петра!

— Как?..

— На острове Сан-Пьетро-ди-Кастелло есть церковь Святого Петра. Там стоит кресло, которым он пользовался во время пребывания в Антиохии. Трон, если хочешь. Это обычное мраморное кресло, ничем не примечательное.

— Как оно оказалось в Венеции?

— Трудно сказать. Легенды гласят, что реликвию привезли крестоносцы, спасшие ее от мусульман. Антиохия была мусульманской до девятьсот шестьдесят девятого года, когда ее отвоевал византийский император Никифор Второй. В тысяча восемьдесят пятом она перешла к туркам-сельджукам, а через тридцать лет ее взяли участники Первого крестового похода и сделали столицей княжества. Полтора столетия Антиохия оставалась под властью христиан, но в тысяча двести шестьдесят восьмом ее захватил мамлюкский султан Бейбарс и сровнял с землей, надругавшись над христианскими святынями. После этого город так никогда и не смог вернуть себе прежнего значения.

— По-твоему, варяги с Филиппом де Фратенсом могли привезти трон в Венецию?

— Почему нет? Легенда говорит о крестоносцах, спасших трон Петра от неверных. Предположим, что это были тот самый Филипп и его варяги.

— Хочешь, скажу кое-что, сестричка? Я тебя люблю. Когда вернусь, мы вместе поедем на этот остров и поглядим на трон. Может, найдем что-нибудь интересное. Я позвоню тебе до отъезда. Береги Сэма.

— Мне кажется, ваша сестра права. — Каламатиано показал Афдере кодекс пятнадцатого века. — Вот здесь говорится о кафедре Петра в Антиохии. Петр, как известно, должен был стать тем камнем, на котором воздвигнется церковь. Он начал свое служение в Иерусалиме. Первым церковным помещением стала горница Тайной вечери. Вероятно, в этой комнате, где молилась Мария и ученики Христа, особое место было отведено для Петра. Потом он проповедовал в Антиохии.

— Теперь это на территории Турции, — вставил Колаяни.

— Да. Антиохия была третьим городом Римской империи после Рима и Александрии Египетской. Это место, памятное для всех католиков. Петр был первым епископом Антиохии. Именно там его ученики впервые стали называть себя христианами. Оттуда в сорок втором году он отправился в Рим, где через четверть века принял мученическую смерть.

— Мы обязательно должны увидеть этот трон! Может быть, он хранит тайну, которая выведет нас на след! — воскликнул Колаяни.

— Но это в Венеции. Давайте вы вдвоем отправитесь туда и увидите все собственными глазами, — предложил Каламатиано.

— То есть мне ехать вместе с госпожой Брукс? — помрачнел профессор. — Знаете, я не человек действия, и если встречусь с кем-нибудь из этих убийц, то смогу разве что запустить в него книжкой по истории Средних веков.

— Мне плевать, что вы там себе думаете, любезный. Если хотите получить частицу славы великого открытия, то придется вступить в дерьмо, а может, даже окунуться в него. Пора рискнуть самому, а не перекладывать это на других.

— Мне вовсе не нужен мертвый груз в виде профессора Колаяни, — заметила Афдера. — Обычно я езжу одна и без багажа.

— Я, между прочим, сижу тут рядом. Почему вы делаете вид, что вместо меня пустое место? — возмутился историк.

— Тогда заткнитесь. Завтра с утра вы едете в Венецию и будете сообщать мне о том, как продвигается расследование, — заявил Василис.

— Вы мне не доверяете? — поинтересовалась Афдера.

— Милая девочка, спокоен только тот, кто никому не привык доверять. К словам доверия меньше, чем к делам, и потому предпочитаю отправить с вами профессора. Если он не пригодится как специалист по средневековой истории, то пусть приносит кофе, таскает ваши вещи, как угодно, лишь бы был всегда рядом с вами.

— Господин Каламатиано, доверие сродни искусству. Оно означает не то, что вы знаете все ответы, а то, что вы открыты всем вопросам. Ладно, пусть едет, я согласна. Но чтобы ни во что не вмешивался. Я выразилась ясно?

— Предельно ясно, госпожа Брукс. Итак, сегодняшнюю ночь вы проведете в доме для гостей. Жорж, мой дворецкий, приготовит все необходимое. Завтра шофер отвезет вас в аэропорт. Надеюсь вскоре получить от вас новости о Водном Лабиринте.

— Не волнуйтесь, мы будем держать вас в курсе наших открытий. Если новостей не будет, значит, убийцы с восьмиугольником добрались до нас.

Гонконг

«Риц-Карлтон» был типичным отелем класса люкс — отличное местоположение, спа-центр высшего уровня, идеальное обслуживание. После холодного душа, массажных процедур и завтрака, состоящего из ржаного хлеба, крепкого кофе и стакана апельсинового сока, Архангел достал из шкафа серый в мелкую полоску костюм из толстой шерсти, черные ботинки «Джон Лобб», синюю хлопчатобумажную рубашку «Оксфорд» и галстук «Маринелла», синий в белый горошек.

Он оделся, тщательно причесался и стал готовить оружие — полуавтоматическую снайперскую винтовку Драгунова советского производства. При длине в сто двадцать два с половиной сантиметра ее вес не превышал четырех с половиной килограммов. Винтовку было легко спрятать в сумку, куда обычно кладут клюшки для гольфа.

Учитывая особенности того места, откуда нужно было стрелять, Архангел подготовил патрон, пуля которого имела стальной сердечник и латунно-свинцовую оболочку. Такие использовались только в странах Варшавского договора. Он собрал винтовку и приладил к ней оптический прицел военного образца с изменяемым увеличением, системой поправки на ветер и встроенным дальномером. Затем присоединил к винтовке магазин с тремя патронами.

Архангел положил оружие прикладом вниз в сумку, где уже лежала трехногая опора, добавил несколько клюшек и закрыл все жестким кожухом. Он прислонил сумку к дверце шкафа и прикинул, насколько хорошо замаскирована его винтовка. Она выглядела безобидным спортивным снаряжением, а сам он — топ-менеджером, мечтающим добраться до поля для гольфа после тяжелого дня.

Этим утром небо покрывали тяжелые тучи.

«Если пойдет дождь, то мне придется менять все на ходу», — подумал он.

От входа в отель до Спринг-гарден-лейн было почти два с половиной километра. Сумка весила немало, надо было рассчитать темп ходьбы, чтобы не покрыться потом. Это могло вызвать подозрения у охранников Хоупвелл-центра. Хорошо, что половина жителей Гонконга увлекались гольфом. Человек с такой сумкой, как у него, выглядел совершенно естественно.

Через сорок минут Архангел уже отчетливо видел башню By в пятьдесят четыре этажа и семидесятиэтажный Хоупвелл-билдинг, в которых размещались офисы крупных финансовых корпораций. Было около двенадцати. Группа служащих устремилась внутрь Хоупвелл-билдинга. Архангел смешался с ними. Один офисный работник увидел сумку для гольфа, завязал разговор с ее обладателем, и оба беспрепятственно миновали контроль на входе.

— Вам на какой этаж? — спросил любитель ударить клюшкой по мячу.

— На пятьдесят четвертый.

— «Шеффилд и братья»?

— Да, у меня там деловая встреча.

— Если увидите Джона Кэтвелла, начальника отдела оценки рисков, то передавайте ему привет.

— Обязательно. — По правде говоря, Архангел не имел ни малейшего представления о том, кто и чем занимается на этом этаже.

«Пятьдесят четвертый», — проскрежетал металлический голос из небольшого динамика.

Снайпер вышел, направился к лестнице и стал подниматься на шестидесятый этаж. Там он приложил пальцы к шее и проверил пульс. Из-за ходьбы и подъема по лестнице тот был учащенным. Для меткого выстрела надо было успокоиться и восстановить нормальное дыхание.

На шестидесятом этаже раньше помещалась архитектурная мастерская. Несколько планов зданий еще валялись на полу. Снаружи в помещение нельзя было заглянуть из-за тонированных стекол, и это было на руку Архангелу. Он поставил на треногу сумку, которой собирался подпереть ложе ружья, затем осторожно, чтобы не разбить прицел, достал винтовку, насадил на ствол глушитель и положил оружие на пол. Ему оставалось только ждать.

Через несколько часов начало смеркаться. Напротив, в башне By, один за другим стали зажигаться огни. В прицел хорошо был виден роскошный пентхаус на пятьдесят четвертом этаже — штаб Делмера By. Архангел приоткрыл окно и подложил под створку какую-то деревяшку, чтобы она случайно не захлопнулась. Образовался десятисантиметровый проем, вполне достаточный для стрельбы. До окна было четыре метра, от него до башни By — еще восемьдесят восемь.

Он втянул носом воздух, насыщенный влагой. На дальней дистанции капли дождя могли отклонить пулю от цели, но на девяноста двух метрах это не имело значения. Еще через полчаса снайпер разглядел в прицел, как магнат вошел в освещенный пентхаус вместе с какой-то женщиной, наверное секретаршей.

By сел к телефону и начал делать звонок за звонком. При этом он резко жестикулировал и даже бросал в стену ручки и карандаши.

«Похоже, клиент в неважном настроении», — отметил стрелок.

Наконец секретарша вышла. By встал и подошел к окну.

Архангел дотронулся пальцем до спускового крючка, выдохнул, расслабил мускулы и выстрелил. Пуля вылетела из ствола со скоростью шестьсот тридцать метров в секунду и разбила стекло в считаных сантиметрах от стоящего человека. Осколки его двигались в этот момент с той же скоростью, что и пуля. Они изрезали лицо миллионера, попали ему в глаза. By внезапно перестал видеть и еще не понимал, что происходит. Он попытался опереться на что-нибудь, но безуспешно. В этот момент последовал второй выстрел. В прицел Архангелу было хорошо видно, как мозги господина By забрызгали стену.

Убийца спокойно сунул оружие обратно в сумку, подобрал гильзы, сложил треногу, на служебном лифте доехал до погрузочно-разгрузочной зоны, находящейся в подвале, выбрался оттуда на улицу и исчез.

Он возвращался в свой отель, когда услышал вой полицейских машин, устремившихся к башне By. Задание было выполнено.

Ватикан

— Fructum pro fructo, — произнес обычное приветствие отец Корнелиус.

— Silentium pro silentio, — ответил Мэхони.

— Я следил за Афдерой Брукс вплоть до особняка этого грека, Василиса Каламатиано. Она осталась там ночевать, а наутро вышла с человеком, которого, как мы установили, зовут Леонардо Колаяни. Это профессор Флорентийского университета, специалист по Средневековью. Они вылетели в Венецию. Я продолжаю наблюдать за ними, сейчас нахожусь напротив дома Брукс. Это палаццо под названием Ка д'Оро.

— Что еще? Или вы звоните мне только ради этого?

— Они проводят много времени в библиотеке и в архивах. Уверен в том, что эти люди что-то замышляют.

— Что именно?

— Не знаю. Один сотрудник архива сообщил мне, что они заказывают книги и документы, связанные со святым Петром, интересуются различными предметами и реликвиями неясного происхождения, попавшими в Венецию. Особенно их занимает так называемое кресло святого Петра, которое стоит в одной из церквей города.

— Мы должны быть наготове на случай, если они что-то замышляют. Пристально следите за этой девушкой и не делайте ничего до моего приказа. Вам ясно?

— Ясно, монсеньор. Что делать с греком?

— Может быть, придется его навестить. Пока присматривайте за девицей. Не теряйте ее из вида и сообщайте мне о каждом ее шаге.

— Непременно, монсеньор.

— Fructum pro fructo.

— Silentium pro silentio.

Мэхони стал размышлять над услышанным.

«Возможно, это расследование связано не с книгой Иуды, а с чем-то другим. Евангелие уже несколько дней лежит у меня в сейфе. Да, наверное, с чем-то другим. А вдруг в этой истории пока не поставлена точка? Вдруг еретическая книга — это еще не все? Может быть, эта девица откопала еще какой-то документ, опасный для церкви?»

Епископ решил, что нужно встретиться с Льенаром, но тот оказался на заседании. В государственном секретариате обещали перезвонить, когда кардинал освободится. Через два часа звонок телефона прервал рутинную работу епископа.

— Это государственный секретариат. Его преосвященство ждет вас через десять минут.

— Спасибо.

По ватиканским коридорам разносились звуки Концерта для кларнета с оркестром Моцарта, шедшие из кабинета Льенара. Швейцарец, стоявший у входа, вскинул алебарду, когда увидел иерарха курии.

Мэхони вошел в кабинет. Кардинал беседовал с сестрой Эрнестиной о здоровье понтифика.

— Он поправляется, но пока еще очень слаб. Будем молиться о его здоровье, — сказал Льенар.

— Я в своих молитвах также попрошу Господа даровать ему здоровье, — добавил Мэхони.

— Сестра Эрнестина, оставьте нас и плотно закройте дверь. Нам надо обсудить важные вопросы.

Льенар направился к проигрывателю и осторожно снял иголку с диска.

— Что привело вас ко мне, дорогой Мэхони? — спросил он, не оборачиваясь и пряча пластинку в футляр.

— Есть новости от брата Корнелиуса.

— Чем заняты братья Корнелиус и Понтий?

— Брат Корнелиус в Женеве. Он наблюдал за домом торговца древностями Каламатиано и видел Афдеру Брукс. Она входила в особняк. Там был еще один человек, Леонардо Колаяни, профессор средневековой истории Флорентийского университета. Они переночевали у Каламатиано, утром вышли из дома и поехали в аэропорт, откуда вылетели в Венецию. Вот уже несколько дней эта пара сидит в библиотеке и архиве. Они смотрят материалы, связанные со святым Петром.

— Хотят ближе познакомиться с учением первого Папы?

— Не похоже, ваше преосвященство. Колаяни вместе с одним американцем, Чарльзом Эоландом, несколько лет назад искал полулегендарный документ, известный как послание Элиазара. Видимо, некий человек, близкий к Иуде Искариоту, записал его последние слова.

— Но разве они не содержатся в той еретической книге, которую мы наконец добыли?

— По словам Агилара, директора фонда Хельсинга, из нее были намеренно вырваны некоторые страницы, а в тексте постоянно встречается имя «Элиазар». Агилар сказал лишь, что это был ученик Иуды. Больше я ничего не знаю. Колаяни с Эоландом на деньги Каламатиано пытались обнаружить рукопись.

— Вы верите в ее существование?

— Трудно что-то утверждать наверняка. Но почему эта Афдера Брукс с такой легкостью уступила книгу фонду Хельсинга? Предположим — но только предположим, что девушка с чужой помощью узнала о существовании чего-то более важного, чем еретическая книга. Может быть, нашим братьям стоит и дальше внимательно за ней следить?

— Позаботьтесь о том, чтобы не было сюрпризов.

— Их не будет, ваше преосвященство. Я работаю над этим.

— Хорошо. Могу вам сказать, что я устранил еще одну проблему, которую мы оставили, скажем так, подвешенной.

— Какую же именно, ваше преосвященство?

— Наш друг Делмер By отошел в лучший мир. Скорее всего, он сейчас беседует с Буддой, если только в его раю это позволено. Я лишь слегка подтолкнул его.

— Но ни один наш брат не был в этом задействован.

— Знаю. Иногда мне приходится прибегать к другим методам решения проблем. Я всегда говорил, что надо начинать с возможного, а там человек и сам не заметит, как сделает невозможное. Это как раз и произошло в случае с нашим другом By. Он затаил на нас злобу из-за того, что мы проделали с его потаскухой, а это могло представлять опасность для братства Поэтому я и приказал переправить его в лучший мир.

— Кто же исполнил задание?

— Монсеньор Мэхони, полезно лишь то знание, которое делает нас лучше. Иногда полезнее бывает незнание, которое делает нас мудрее. Удовлетворитесь этим.

— Остались ли у нас нерешенные проблемы?

— Конечно. Колаяни, Каламатиано и эта девица Брукс, если она продолжит совать нос куда не надо.

— Нужно ли отдать конкретные поручения братьям Альварадо, Понтию и Корнелиусу?

— Брат Корнелиус должен и дальше следить за этой Брукс и не терять ее из вида. Братья Альварадо и Понтий пусть готовятся стать орудиями в руках Господа, дабы устранить все наши проблемы. Но прежде всего нам надо узнать, что задумали эти трое — Колаяни, Каламатиано и Брукс.

— Я велю братьям Альварадо и Понтию быть наготове, ваше преосвященство.

— Помните, что назначенный для меня день все ближе. Нельзя допустить ни одной ошибки.

— Этого не случится, ваше преосвященство. — Мэхони склонился и поцеловал кардинальский перстень.

Епископ вышел из кабинета. В приемной он увидел сестру Эрнестину и какого-то изможденного человека, которого не узнал.

— Ваше преосвященство, пришел господин Фоскати, — объявила монахиня, войдя к кардиналу.

— Пусть он проходит. Оставьте нас одних.

Журналист выглядел неряшливо. Он не брился уже несколько дней. Под глазами у него образовались мешки, свидетельствующие о крайнем утомлении.

— Прошу вас о помощи, ваше преосвященство.

— Меня? Что я могу для вас сделать?

— Моя дочь, ваше преосвященство, моя дочь!..

— Что с ней?

— Кто-то похитил ее, когда она возвращалась из школы. Больше мы ее не видели. Помогите нам найти ее!

— Вы говорили с кем-нибудь об этом турке, стрелявшем в Святого Отца?

— Нет, ваше преосвященство, ни с кем, как вы и предупреждали. Неужели мою девочку похитили из-за того конверта, который я ему вручил?

— Не исключено. Сделаю все, что в моих силах, и попробую вернуть вам дочь.

— Буду безмерно вам благодарен. Жена не спит уже несколько суток. Я только и делаю, что прошу о помощи, но никто не хочет и пальцем шевельнуть. У дочки итальянское гражданство, а я работаю на Святой престол. Наверное, итальянские власти не желают вмешиваться, потому что преступление случилось на территории Ватикана.

— Не волнуйтесь, мой дорогой Фоскати. Еще раз уверяю вас, сделаю все, что в моих силах. Теперь извините, меня ждут дела. После покушения на Святого Отца забот у меня стало вдвое больше.

— Конечно, ваше преосвященство. Очень прошу вас, помогите мне найти Даниэлу.

— Не переживайте так. Вы же знаете эту современную молодежь. Скорее всего, Даниэла сидит где-нибудь в компании друзей и скоро объявится.

Льенар, повернувшись к дверям, смотрел, как Джорджо Фоскати — пешка в большой игре — с поникшей головой брел по коридору.

Венеция

— Когда ты вернешься? — нетерпеливо спросила Афдера. — Мне надо столько всего тебе рассказать.

— Я встречался в Риме с представителями сирийских властей. Мы договорились о дате моего отъезда. Думаю, через месяц-другой получу визу и отправлюсь в Дамаск работать над арамейскими свитками.

— Ты ведь знаешь, я хочу тебя видеть.

— Я тебя тоже.

— Да, но по другим причинам.

— Перестань. Тебе известно, чему посвящена моя жизнь. Я с удовольствием бросился бы к тебе в объятия, но не могу нарушить обета.

— К черту обеты! Я хочу, чтобы ты был здесь, рядом со мной.

— Это невозможно, ты же понимаешь. Не будь обета, я провел бы рядом с тобой всю оставшуюся жизнь.

— Извини, что накричала на тебя, Макс. Просто я сильно нервничаю в последнее время. Мне очень хочется, чтобы ты приехал.

— Могу прямо завтра, если нужно.

— Мое расследование подходит к концу. Еще немного — и выяснится кое-что важное.

— На чем ты сейчас остановилась?

— Я расшифровала руническую надпись, сделанную на спине арсенального льва. Вместе с Леонардо Колаяни…

— Вы опять встречались?

— Да, у Каламатиано в Женеве.

— Будь осторожна. Колаяни — опасный тип. Он вызывает у меня немалые подозрения.

— Мне он не кажется таким уж опасным. Подозрительный — это да. Он как бы представляет при мне интересы Каламатиано. Так вот, мы установили, что в Венеции есть каменное кресло, на котором сидел святой Петр, когда жил в Антиохии. Нам кажется, что это нить, ведущая к рукописи Элиазара.

— Ты убеждена в этом?

— Да. Все следы пока что ведут к нему. В рунической надписи говорится о звезде, освещающей трон в церкви. Вероятно, речь идет как раз о троне святого Петра.

— Где же он стоит? — с интересом спросил Макс.

— В церкви на острове Сан-Пьетро-ди-Кастелло. Мы собираемся туда сегодня вечером.

— Подожди меня. Не хочу, чтобы ты шла туда вместе с этим Колаяни. Постараюсь уладить свои дела и прилечу завтра утром. Обещай только, что до завтра не пойдешь туда.

— Хорошо, подожду, но только до завтрашнего утра. Нам нужно идти дальше по следу. Не могу ждать месяцами, пока ты соизволишь дать знать о себе.

— Обещаю, завтра утром буду в Венеции. Пойдем туда вместе. Оставайся пока дома. Как приеду, позвоню.

— Остановишься у нас в Ка д'Оро?

— Я способен противостоять всему, кроме искушения. Так что закажу себе, как обычно, номер в «Беллини».

— Дело твое. Знаешь ведь, что поцелуй — грех, зато до чего приятный, — рассмеялась Афдера.

— Пока, красавица. Увидимся завтра.

— Пока, Макс. Я люблю тебя.

Но этих слов Максимилиан Кронауэр уже не услышал.

Около одиннадцати утра в дверь Ка д'Оро позвонили. Роза вышла во внутренний двор и впустила гостя.

— Привет, как дела?

— Очень хорошо. Рада видеть вас, синьор Макс.

— Я тоже.

— Вы уже завтракали?

— Выпил чашку кофе.

— Вас ждет настоящий венецианский завтрак. Скажу синьорине Афдере, что вы приехали.

С балкона расположенной на третьем этаже комнаты открывался вид на Большой канал, по которому сновали пароходики-вапоретто, отвозящие туристов на остров Сан-Марко. Макс устроился в кресле, развернул газету и углубился в новости о здоровье Его Святейшества. Вскоре у него за спиной послышались шаги. Кто-то сбегал вниз по лестнице.

— Привет, бандит, — поздоровалась Афдера и крепко обняла его.

— Я тоже тебя очень люблю, — улыбнулся Макс.

— Давно приехал?

— Рано утром. Но так устал, что решил принять душ и полежать немного в постели. Ты как?

— Просто отлично. Вот посмотри, — распахнула халат Афдера.

Тело ее просвечивало сквозь прозрачную ночную рубашку.

— Все, садись сюда и не мучай меня больше.

Девушка рассказала Максу о своей поездке в Норвегию, к Гудрун Стромнес, о встрече с Каламатиано, о том, как руническая надпись привела ее к трону святого Петра, находящемуся на острове Сан-Пьетро-ди-Кастелло.

— Все, этим вечером мы едем туда! — заявила она. — Я уже просто извелась.

— Ты не хочешь сделать все по правилам и взять разрешение у венецианского патриарха? Для научного исследования его обязательно дадут.

— Ты с ума сошел? Вспомни, какие-то убийцы охотятся за всеми, кто держал в руках книгу Иуды! Вдруг их руководители сидят в Ватикане?

— Это неизвестно. Но я могу сказать, что кардинал Ганс Мюллер, венецианский патриарх, — близкий друг моего дяди. Он охотно выдаст нам разрешение.

— Нет, не хочу рисковать. Ты можешь гарантировать, что убийцы не связаны с Ватиканом? Если да, то я согласна пойти к патриарху. Если нет, то сделаю так, как считаю нужным, с твоей помощью или без нее.

— Ладно. Поступим так, как ты считаешь нужным.

— В девять вечера встречаемся здесь, в Ка д'Оро, и едем на Сан-Пьетро. Перед этим можно поужинать в «Алла Бедова».

— А Колаяни?..

— Он останется здесь. Мне хватает проблем с одним тобой.

— Ладно, тогда до вечера.

— Позвать Розу, чтобы она тебя выпустила?

— Я помню, где выход, — ответил Максимилиан и поцеловал Афдеру в лоб.

На город каналов спустился сумрак. Макс сидел за стойкой и о чем-то болтал с Миреллой Дони.

— Хочешь отнять его у меня? — спросила Афдера.

— Я бы не прочь, только вот хлопот с рестораном слишком много, — сказала Мирелла и сделала большой глоток из бокала с белым вином.

Макс заметил, что через плечо Афдеры переброшено что-то вроде зеленой портупеи.

— У тебя там что — пистолет и отмычка?

— Два фонарика, блокнот с чертежной бумагой, мягкие карандаши, поляроид со вспышкой и две бутылки воды. Надеюсь, при тебе есть пара автоматов?

— У меня есть распятие, которое нас защитит. Я уже представляю, как на меня надевают наручники. Потом я звоню дяде, и нас выпускают под залог.

— Распятие — это хорошо. Им можно стукнуть кого-нибудь, если дело дойдет до драки.

— Не кощунствуй.

— Извини. Неудачная шутка.

Когда они вышли из ресторана, улицы были почти безлюдны. По ним бродили только редкие случайные туристы. Афдера с Максом направились к Сан-Марко по узким переулкам и мостам, перекинутым через каналы.

Макс вошел под знаменитые аркады, остановился и прислушался. Сзади доносился звук чьих-то шагов. Он резко обернулся, и звук сразу затих.

— Наверное, это туристы, — предположила Афдера.

— Может, и так. Но лучше быть начеку.

Они прошли по рива дельи Скьявони, рива де Сан-Бальо и виа Джузеппе Гарибальди и ступили на деревянный мостик Квинтавалле, связывающий Сан-Пьетро с остальной Венецией. Остров, где раньше находилась крепость, был одной из старейших частей города.

Вдоль берега здесь тянулись старые причалы, у которых стояло бесчисленное множество лодок. Путь освещался лишь маленькими лампочками, наклоненная колокольня церкви придавала местности фантасмагорический вид. Храм, существующий с VII века, до 1807 года был городским кафедральным собором, после чего уступил это звание собору Святого Марка.

Фасад базилики Сан-Пьетро был закрыт лесами, затянутыми брезентом. Макс подошел к главному входу и подергал дверную ручку.

— Закрыто. Надо обойти церковь кругом. Дай мне фонарь.

— Держи. Я пойду следом, — прокричала Афдера сквозь шум прибоя и стук лодок о стенки причалов.

Макс продрался через кусты, окружавшие здание, и обнаружил на его северной стороне маленькую дверь. Засов был обмотан толстой цепью, концы которой запирал висячий замок.

Афдера достала отмычку и поковырялась в замке. Тот открылся, цепь упала на землю.

— Нет, в Ватикан я тебя брать с собой не стану, — шепнул Макс.

Внутри царил полумрак. Церковь освещалась единственной лампочкой.

— Знаешь, что в Первую мировую купол пробила бомба?

— Давай отложим рассказы на потом. Не хотел бы, чтобы рабочие случайно заперли нас тут, — сказал Макс и попытался выхватить лучом фонарика трон святого Петра.

— Да вот он, — показала Афдера.

Макс поднял фонарик и осветил полотно Марко Базальто, созданное в XV веке. Петр был изображен сидящим на троне. Его окружали другие святые — Николай, Андрей, Иаков и Антоний. Прямо под картиной стояло то самое кресло. Поперек его сиденья была натянута красная ленточка. Из-за реставрационных работ кресло было прикрыто полиэтиленом.

Афдера вытащила нож со множеством лезвий и приготовилась разрезать прозрачную пленку.

— Смотри, сбоку какое-то углубление, — сказал Макс. — Может, внутри тайник?

— А ты вытащишь камень?

— Нужен рычаг. Но так можно сломать трон.

— Стой, — взяла его за руку девушка. — Надо найти звезду, освещающую трон в церкви. Погляди на спинку кресла. Вот она, звезда.

— Прямо перед нашими глазами! А мы не заметили.

— Дай чертежную бумагу. Хочу скопировать эти арабские надписи и потом изучить их вместе с Колаяни. — Афдера взяла блокнот, протянутый Максом. — Может быть, они выведут нас на новый след.

— Думаешь, спинка старинная?

— Ну да. Это типичная надгробная плита тринадцатого века, выполненная в арабо-мусульманском стиле. Крестоносцы, сопровождавшие Филиппа де Фратенса, спрятали ключ у всех на виду. Если бы кресло попало в руки неверных, те ничего не поняли бы. Эти люди были умнее, чем нам казалось.

— Что могут означать эти надписи?

— Не знаю, Макс. Колаяни скажет что-нибудь или найдет человека, который сумеет их перевести. Как только закончу, мы сразу уйдем отсюда. Дай мне поляроид. Хочу сделать несколько снимков.

Афдера принялась фотографировать. В это время Макс услышал шум у той двери, через которую они вошли.

— Скорее, черт бы тебя побрал!

— Вот как! А я думала, что священники не ругаются, — расхохоталась Афдера и принялась складывать вещи в сумку.

— Они ругаются, если кто-нибудь проникает в запертую церковь.

Девушка собиралась выйти, но тут могучие руки схватили ее за плечи и толкнули к мусорному контейнеру. Она получила сильный удар по голове, успела увидеть, как Макс сражался с каким-то медлительным великаном, потом ее окутала темнота.

Через несколько часов Афдера очнулась со страшной болью в голове и застонала.

— Где я?

— Ты воскресла, — прозвучал голос Ассали.

— А Макс?

— Он здесь. Все в порядке. Тот тип чуть не пристукнул тебя насмерть.

— Что случилось?

— Когда мы выходили из церкви, на нас кто-то напал. Этот человек был силен как тысяча чертей, — сказал Макс и перекрестился. — Он толкнул тебя так сильно, что ты ударилась головой о контейнер, а потом поглядел вокруг и бросился на меня. Мы стали драться. Рука у него — как железная дубина. Но мне повезло. Я нащупал в темноте палку, ударил его по голове так крепко, что он должен был вырубиться, подошел проверить, но этот тип с окровавленной головой снова кинулся на меня. На этот раз я встретил его камнем и на время вывел из строя.

— Ты его убил? — спросила пораженная Ассаль.

— Знаешь, я как-то забыл пощупать у него пульс. У меня в голове было только одно — надо подхватить твою сестру и бежать как можно быстрее!

— Стоит послушать новости по радио. Если ничего не скажут, значит, жив, — заметил Сэм.

— Может, это один из тех убийц с восьмиугольником?

— Да, Афдера, мне кажется, ты права. Когда мы вышли из ресторана, у меня возникло такое чувство, будто нас преследуют. Но никого так и не увидел. Должно быть, принял серьезные меры предосторожности, тем более что ты была рядом.

— Не переживай так. У меня сильно болит голова, но это скоро пройдет. Теперь надо понять, что означают арабские надписи, сделанные на спинке трона. Позвони Колаяни, Сэм. Пусть он придет сюда. Надо рассказать профессору об этом происшествии. Ведь ему тоже может грозить опасность.

— Я согласен с Афдерой, — сказал адвокат. — Лучше нам всем собраться здесь, в Ка д'Оро, чтобы нас не перебили по отдельности. Утром позвоню Колаяни, а теперь давайте поспим. Уже поздно. День был тяжелый.

— Роза, приготовь Максу комнату, — попросила Афдера. — Он останется с нами.

— Сейчас приберусь в комнате для гостей, синьорина Афдера.

Через некоторое время девушка встала:

— Макс, пойдем. Покажу, где ты будешь спать.

На пороге комнаты они столкнулись с Розой.

— Я положила вам в ванную чистые полотенца, синьор Макс.

— Спасибо, Роза. Спокойной ночи.

— Я открою окно, чтобы чуть-чуть проветрить помещение, — предложила Афдера. — Мы с сестрой давно не принимали гостей.

Она повернулась к Максу и увидела у него за ухом запекшуюся кровь.

— Ты ранен?

— Пустяки. Получил по голове чем-то тяжелым. — Кронауэр дотронулся до раны.

— Дай я промою. Сними рубашку, она вся в крови. Роза завтра постирает ее, — распорядилась Афдера, отправляясь в ванну.

Через минуту она вернулась, держа в руках тазик с водой и полотенце, и принялась промывать рану, с каждым разом наклоняясь все ближе к Максу. Он чувствовал, как грудь девушки касается его спины, слышал ее учащенное дыхание.

— Теперь лоб. У тебя царапина над бровью.

Ладони Макса медленно скользили по ее телу, от ног к ягодицам. Афдера приблизила губы к его лицу. Мужчина и женщина слились в горячем поцелуе.

— Люблю тебя, люблю, люблю, — как заклинание повторял Макс.

Внезапно он резко отстранился, оделся и вышел из комнаты. Афдера знала, что способна удержать его одним только словом, но не стала этого делать. Видимо, после случая в церкви Сан-Пьетро Макс на миг позабыл о своем сане и был готов уступить ее желанию.

Утром Афдера проснулась. Головная боль не прошла, как и решимость поскорее разобраться с надписью, сделанной на спинке трона.

Когда девушка спустилась на террасу, там уже завтракали Ассаль, Сэм и Колаяни.

— Привет всем.

— Привет, сестренка. Как ты себя чувствуешь?

— Как будто перед сном изрядно выпила мартини. Голова сейчас разлетится на куски.

— Теперь возьмемся за перевод надписи? — спросил профессор. — Я знаю здесь, в Венеции, человека, который может сделать его. Это Стефано Пизани, он работает в морском музее.

— Хорошо. Позвоните ему, а я пока выпью крепкого кофе, приму шесть таблеток аспирина и душ. Нам надо получить перевод как можно скорее, чтобы продолжить расследование. Я скоро вернусь. — И Афдера побежала вверх по лестнице.

В комнате для гостей еще витал запах Макса. «Куда же он делся?» — подумала Афдера.

Через полчаса она спустилась к входу. Там уже стояли Ассаль и Колаяни.

— Ты не идешь? — спросила девушка у Сэма.

— С меня хватило приключений в Аспене. Останусь здесь, а вы потом все расскажете.

— Ладно, жди нас, — согласилась Ассаль и чмокнула его в щеку. — Пообедаем вместе.

Втроем они направились в морской музей, находящийся на рива де Сан-Бьяджо. Вход обрамляли два массивных якоря. Оружие, макеты кораблей, гербы, знамена, штандарты, выставленные в музее, будили воображение посетителей, заставляли их плыть по самым разным морям и попадать в разные эпохи.

У входа их уже поджидал Пизани, известный знаток морской истории и коллекционер форкол. Так назывались замки, удерживающие весла на венецианских гондолах. Это был худой человек с короткой, слегка всклокоченной бородой и живыми глазами.

— Привет, как поживаешь? — обратился к нему Колаяни. — Это Афдера и Ассаль, внучки Крещенции Брукс.

— Очень рад. Мы с вашей бабушкой познакомились на конференции в Марселе, лет десять назад. Она очень хорошо говорила про обломки кораблей и незаконную торговлю предметами, найденными на морском дне. Сейчас вы мне расскажете, что это за трон святого Петра. Но сначала посмотрим на «Буцентавр».

Так называлась жемчужина музея — обильно украшенная золотом галера, на которой в день Вознесения венецианский дож совершал обряд обручения с морем. За галерой следовали несколько сотен судов всех размеров, так что действо приобретало вид морского парада.

— Это хорошая копия, сделанная в девятнадцатом веке, — объяснил музейщик. — Оригинал был сожжен по приказу Наполеона, когда его войска заняли Венецию. Для Бонапарта «Буцентавр» символизировал национальную гордость венецианцев. Завоеватель думал, что она тоже превратится в пепел, но ошибся.

Афдера заинтересовалась красивой китайской картечницей, выставленной в первом зале.

— Она датируется временем боксерского восстания, то есть самым началом двадцатого века, — сказал Пизани. — Его привез в Венецию и подарил музею известный мореплаватель Корто Мальтез.[39] Он убил из нее множество китайцев, когда через Китай, Маньчжурию и Сибирь гнался за поездом с золотыми слитками.

По бесконечным коридорам и галереям Пизани провел своих гостей в большой кабинет с окнами на арсенал. Афдера остановила взгляд на одном из львов, установленных перед входом в это здание, и улыбнулась такой игре судьбы. Кабинет больше напоминал каюту галиона семнадцатого века, чем современный офис. Здесь были глобусы, астролябии, морские карты и портреты венецианских капитанов, выполненные живописцами школы Тинторетто.

— Садитесь вот за этот стол, — предложил музейный хранитель. — Эти фонды сведут меня с ума! Нам нужны средства на подводные исследования в гавани Александрии, а итальянские фонды отказывают в деньгах. Просто невероятно! Но давайте перейдем к делу. Что там у вас за история?

Афдера кратко рассказала музейщику о книге Иуды, доставшейся ей от Крещенции.

— Реставрация и перевод книги были сделаны в Берне. Это позволило нам выйти на след послания, которое, вероятно, было написано учеником Иуды?

— Иуды Искариота? Апостола, который предал Христа?

— Возможно, нам удастся доказать, что он никого не предавал, как думают все, как заставляет нас думать церковь.

— Для чего вам нужен я?

— В ходе поисков мы наткнулись на надгробную плиту тринадцатого века с арабскими надписями. Если перевести их, то мы приблизимся к цели. Профессор Колаяни сказал, что вы можете нам помочь.

— Я много лет занимался арабским языком, чтобы читать в оригинале письма и трактаты по навигации, принадлежащие великим арабским мореплавателям седьмого-четырнадцатого веков. По правде говоря, я давно уже не занимался переводами, но попробовать можно.

Афдера достала чертежную бумагу, на которой были скопированы надписи из Сан-Пьетро. В Ка д'Оро она их склеила, как бы собрав большой пазл, так что получилось надгробие в натуральную величину. Рядом Афдера положила фотографии.

— Любопытно, очень любопытно, — приговаривал хранитель, рассматривая дуга арабских букв через большую лупу.

— Как по-вашему, это поддается переводу?

— Думаю, да. По крайней мере, приблизительному.

— Нам будет достаточно и такого. Когда вы сможете его сделать?

— Если начать прямо сейчас, то к завтрашнему утру. — Пизани поднял глаза на Афдеру и Колаяни: — Что я получу за это?

— Скажем, пожертвование в пользу музея. Деньги на какие-нибудь исследования, например в александрийской гавани.

Лицо Пизани озарилось улыбкой.

— Завтра утром все будет готово. Обещаю вам.

— Рада это слышать. Думайте о том, что с каждым переведенным словом деньги на проведение научных работ в Александрии становятся все ближе и ближе к вам.

Когда они оказались на улице, Ассаль зашлась в приступе хохота.

— Что с тобой?

— Ты так бессовестно предложила ему эти деньги!

— Сестренка, с деньгами так же, как с туалетной бумагой. Если они нужны, то немедленно. Пизани попал как раз в такую ситуацию. Не волнуйся, Сэм все это провернет. Помни, что пожертвования на культуру освобождаются от налогов.

— Родная, ты все предусмотрела, — выдавила из себя Ассаль, не прекращая смеяться.

На некотором расстоянии за ними следовал человек.

«Нельзя повторять оплошность отца Понтия», — думал брат Корнелиус, наблюдая за троицей, возвращающейся в Ка д'Оро.

«Братство восьмиугольника» не собиралось так легко расстаться с добычей.

XIV

Венеция

На душе у Афдеры было неспокойно. Макс исчез неизвестно куда, и никаких вестей от него не поступало уже два дня. Между тем ей надо было идти к Пизани, который обещал перевести арабскую надпись. Всю дорогу Афдера старалась молчать, в то время как Ассаль щебетала без умолку:

— Макс тебе звонил?

— Нет.

— А что было той ночью, когда он исчез?

— Ничего, сестренка, совсем ничего, — пристально посмотрела ей в глаза Афдера, давая понять, что тема закрыта.

Вскоре они снова оказались в кабинете Пизани, где царил вечный беспорядок. На этот раз в самом его центре стояла зеленая доска, исписанная арабскими словами.

— Это фраза, написанная на троне святого Петра? — спросила Афдера, еле сдерживая нетерпение.

— Да. Фраза оказалось трудноватой, так что перевод не дословный. Кажется, люди, вырезавшие текст на камне, пропустили какие-то буквы. А может, дело в том, что это средневековый арабский язык.

— Что же тут написано?

— Перестань, Стефано. Скажи, как это будет на нормальном языке, — вмешался Колаяни.

— О, прошу прощения. Вот перевод: «Там, где покоится священный рыцарь льва, там, в месте, где восходит звезда, там, в городе, пока еще святом, ты найдешь слова истинного, избранного, происходящего из великого рода, того, кто не имеет над собой царя и должен стать вождем народа Израиля».

— Еще одна чертова загадка! — вырвалось у Афдеры.

— Не стоит раздражаться. Давайте попробуем понять, о чем тут речь, — предложил Колаяни, подойдя к большому столу у окна. — «Там, где покоится священный рыцарь льва» — явно речь идет о Гуго де Фратенсе. «Там, в месте, где восходит звезда, там, в городе, где она еще свята», — первую часть расшифровать пока нелегко, а вот во второй имеется в виду, конечно, Сен-Жан-д'Акр. Сейчас это город Акко в Израиле.

— Вы уверены? — спросила Ассаль.

— Да. Тут все просто. В триста тридцать втором году до нашей эры Акко вошел в состав империи Александра Великого, потом оказался на территории Римской империи и, наконец, Византии. В шестьсот тридцать восьмом году город завоевали арабы. В тысяча сто четвертом он был занят Балдуином Первым Иерусалимским, в тысяча сто восемьдесят седьмом — отвоеван Саладином, султаном Египта и Сирии, а во время Третьего крестового похода снова попал в руки христиан. Тогда его и переименовали в Сен-Жан-д'Акр. В первой половине тринадцатого века, после падения Иерусалима, он приобрел огромное значение, став политическим и административным центром христианской Палестины. Это был мощный форпост христиан на Святой земле, противостоящий мусульманской угрозе. Поэтому мы знаем как минимум две вещи. Рыцарь — это Гуго де Фратенс, а город — Сен-Жан-д'Акр.

— А что значит «в месте, где восходит звезда»? — Ассаль была явно заинтригована надписью.

— Местоположение могилы или что-нибудь в этом роде. Может быть, это указание на то, где искать могилу в крепости. Теперь насчет того человека, который должен стать вождем народа Израиля. Ясно, что это Иуда, — заявила Афдера.

— Что же нам теперь делать? — спросила ее Ассаль.

— Ехать в Израиль. Я хочу увидеть могилу, если это правда, а не очередная легенда. Кто со мной?

— Я остаюсь в Венеции с Сэмом, — извиняющимся тоном сказала сестра. — Он еще не до конца поправился, ему нужен уход. Потом, ты же знаешь, я люблю рыться в архивах, а полевые исследования — это не мое.

— Я еду, — объявил Колаяни и сделал шаг вперед.

— Отлично. Позвоню Илану Гершону и попрошу его устроить нам посещение крепости. Следующая остановка — Иерусалим.

Перед уходом Афдера посоветовала хранителю музея стереть с доски арабскую фразу и забыть, о чем шел разговор в его кабинете.

— Так будет лучше для вашей же безопасности. Немало людей уже убито за мелочи, не сравнимые с переводом арабской фразы. Сэмпсон Хэмилтон, мой адвокат, в ближайшие дни свяжется с вами по поводу денег. Вы сделали большое дело. Спасибо.

Ватикан

В одиннадцать вечера у кардинала Льенара собрались префекты конгрегации и комиссий. Пока Папа находился на излечении, государственный секретарь вершил земные дела церкви.

После совещания он вызвал к себе Мэхони, велев явиться поскорее. Эта встреча принадлежала к числу крайне секретных, ибо от нее зависела не только будущность претендента на папский трон, но и судьбы католицизма во всем мире.

Мэхони, как обычно, пришел без опоздания и легонько постучал в дверь.

— Входите, монсеньор.

— Чем могу служить, ваше преосвященство?

— С этого момента начинается обратный отсчет. У нас всего несколько дней на то, чтобы решить все проблемы. — Льенар закурил толстую гаванскую сигару. — Как работают наши братья?

— Брат Корнелиус наблюдает за Афдерой Брукс. У брата Понтия прошлым вечером была стычка с ней и с этим священником, Максимилианом Кронауэром. Он получил ранение и сейчас восстанавливает силы в Казино дельи Спирити. Я приказал брату Корнелиусу не предпринимать никаких действий, пока не выяснится, чего добивается эта девушка. Брат Альварадо также в Венеции, ждет новых инструкций.

— Пожалуй, ему стоит отправиться в Женеву и преподать урок этому Каламатиано. Грек знает слишком много про изменника Иуду и его ядовитые речения. Вот еще одна не устраненная проблема.

— У него очень сильная охрана.

— Поэтому там нужен брат Альварадо, который способен творить чудеса. Он преодолеет любые препятствия ради выполнения своей миссии во имя Господа нашего Иисуса Христа.

— Что делать с Афдерой Брукс и с этим Кронауэром? Они тоже много знают об Иуде Искариоте. Вот еще две нерешенные проблемы, и очень большие.

— Accesorium non ducit, sed sequitur suum principale, мой дорогой Мэхони. Терпение и еще раз терпение. Сейчас оно нужно больше, чем когда-либо. Мы не имеем права оступиться. Если идти осторожно, шаг за шагом, то можно далеко продвинуться. Передайте брату Корнелиусу, что надо продолжать наблюдение. Когда он решит, что настал момент, пусть сам определит судьбу этой женщины.

— Значит, брат Корнелиус поступит с ней по своему усмотрению?

— Да, именно так. Брат Понтий должен присоединиться к нему. Четыре глаза лучше, чем два. Две головы могут соображать лучше, чем одна. Как по-вашему?

— Теперь Кронауэр… Если его дядя узнает о нашей причастности к устранению племянника, то мы окажемся под угрозой.

— Это предоставьте мне. Я знаю, как воздействовать на обоих. Скажите Корнелиусу, что он имеет право решать насчет женщины, но не отца Максимилиана Кронауэра. Вы меня поняли?

— Да, ваше преосвященство.

— Прекрасно. Теперь оставьте меня. Надеюсь в следующий раз услышать от вас хорошие новости. Всего доброго.

После встречи с секретарем Льенар отправился на прогулку в сад. Около фонтана «Галера» его ждал Корибант.

— Добрый вечер, Корибант.

— Добрый вечер, ваше преосвященство.

— Как обстоит дело с нашей шахматной партией?

— Я слышал, что Святой Отец вознамерился посетить сидящего в тюрьме турка.

— Да, знаю. Я пытался втолковать этому болвану Данди, что он должен попробовать отговорить Его Святейшество. Но Папа, кажется, желает дать представление перед телекамерами.

— Вдруг турок расскажет понтифику, кто стоит за покушением? Тогда по этому следу выйдут на нас.

— Полагаю, не расскажет. Он ведь знает только того человека, который вручил ему оружие. С этим австрийцем мы уже разобрались. Так что от Агджи к Святому престолу не тянется ни одна нить. Зато Фоскати и его дочь Даниэла действительно должны нас беспокоить.

— Не должны. Я уже позаботился об этом, ваше преосвященство.

— Как так?

— Она мертва.

Льенар изменился в лице.

— Девчонка попыталась сбежать, а наши римские друзья не хотели ей этого позволить. Завязалась драка. Она получила сильный удар по голове.

— Какие еще римские друзья? Что было потом?

— Будьте спокойны, ваше преосвященство. Наши друзья из римской мафии взялись похоронить тело. Даниэлу Фоскати больше никто никогда не найдет, клянусь вам. Не надо ничего спрашивать, ваше преосвященство. Забудьте об этом деле. Так будет лучше для всех.

Льенар так и не сказал ни слова. Он остался сидеть на скамье, а Корибант исчез во мраке. Перед кардиналом на миг предстало лицо Фоскати, но он подумал, так и впрямь было лучше для всех. Журналист и его дочь представляли собой две проблемы. Когда-нибудь их все равно пришлось бы решать.

Иерусалим

Оказаться в Иерусалиме для Афдеры было все равно, что вернуться домой. Каждый уголок, каждый цвет, каждый запах, каждый вкус здесь были ей знакомы. Иерусалим и Венеция — эти два места она считала родными.

Во время полета в первом классе Афдера просматривала свежую прессу. Главной новостью тех дней было покушение на Папу. Газеты помещали биографию понтифика, его детские снимки — все черно-белые, конечно, — и фотографии Агджи.

— Я думал, что хоть Папа в наши дни остался неприкосновенным, но журналисты взялись и за него, — заметил Колаяни.

— Для меня все люди одинаковы. Чем Папа лучше других? Я все равно уже много лет не верю в того Бога, о котором говорят в Ватикане.

— Зря вы так. Бог — одно, а люди, которые используют Его имя в своих целях, — это совсем другое. В Ватикане таких много.

— Пожалуй, вы правы, — согласилась Афдера и откинулась на спинку кресла, чтобы немного поспать.

Ее разбудил резкий толчок. Самолет коснулся посадочной полосы в тель-авивском аэропорту Бен-Гурион. Афдера и Колаяни вошли в здание и не обратили внимания на то, что за ними неотрывно следовали два человека. Сейчас Понтий и Корнелиус пристроились в хвост очереди, тянувшейся до поста паспортного контроля.

Вскоре приезжие оказались среди толпы встречающих, и девушка услышала крик:

— Афди, Афди! Я тут!

Высокий, нескладный Илан смешно подпрыгивал, чтобы она увидела его.

— Привет, Илан. Как дела?

— Рад, что ты снова здесь. Очень хочу знать, когда ты продолжишь работу у нас.

— Пока ты не сделал мне строгий выговор, разреши представить тебе Леонардо Колаяни, одного из крупнейших специалистов по средневековой истории, — сказала Афдера и слегка отстранилась, чтобы мужчины смогли пожать друг другу руки.

— Я знаком с вашими статьями по археологическим находкам времен Крестовых походов, — сказал директор Управления по делам древностей. — Думаю, вы не откажетесь посетить раскопки в Акко.

— Конечно, особенно монастырь госпитальеров.

— Устроим без всяких проблем, — пообещал Илан. — Остатки монастыря — самое значительное из того, что сохранилось от Сен-Жан-д'Акра времен крестоносцев. Они находятся на севере нынешнего старого города. Монастырь был резиденцией руководства ордена во главе с великим магистром. Мы раскопали помещения общей площадью примерно в четыре с половиной тысячи квадратных метров. Там есть большие залы и жилые комнаты. Все они расположены вокруг внутреннего двора.

— Я читал сообщения о ваших открытиях в научных журналах. Вы проделали огромную работу.

— Прежде чем вы оба сольетесь в экстазе, может, мы доберемся до Иерусалима? — прервала их беседу Афдера.

— Да, конечно. Здесь моя служебная машина. Поедете ко мне?

— Спасибо, Илан, но мы уже забронировали номера в «Американ Колони» на Наблус-роуд. Там можно устроиться вполне прилично и не беспокоить ни тебя, ни Елену, ни детей.

— Ты же знаешь, что они тебя обожают. Но если вы хотите ехать в вонючий пятизвездочный отель с бассейном, сауной и одним из лучших в городе ресторанов, то пожалуйста.

— Илан, до чего же я тебя люблю.

— А я — тебя. Но Елена и ребята очень расстроятся, предупреждаю.

«Мерседес» проехал пятьдесят три километра и свернул на серпантин, который петлял по склонам холмов. Отель находился на востоке Иерусалима, в считаных метрах от линии перемирия сорок девятого года, разделившей город надвое. Афдера и Колаяни договорились с Иланом о встрече на следующий день, а потом попрощались у входа в гостиницу.

«Американ Колони» был построен в 1902 году бароном Устиновым, дедом Питера Устинова. Здесь могли найти комфортное жилье люди со средствами, приезжающие в Иерусалим из Европы и Америки. Понемногу отель, славящийся удобством номеров и роскошной отделкой, стал главным центром притяжения для западных путешественников, в том числе для паломников, посещающих христианские святыни. В годы Первой мировой войны над гостиницей взвился белый флаг. Она превратилась в госпиталь для раненых. Понемногу «Американ Колони» сделался оазисом среди бурь, сотрясающих Палестину. Арабские и еврейские политики назначали здесь встречи с журналистами, шпионами из ЦРУ и КГБ, высокопоставленными чиновниками ООН, дипломатами, прибывшими со всех концов света.

Но Афдера думала вовсе не о бурном прошлом отеля, а лишь о Максе. Заснуть ей удалось не сразу.

Наутро Афдера и профессор спустились позавтракать во внутренний двор и увидели, что там вовсю бурлила жизнь. Девушка вспомнила, что бабушка советовала ей не пропустить при случае этого зрелища.

Рядом с ними сидели два корреспондента. Один представлял Би-би-си, другой — испанское радио. Они жили в отеле уже больше пяти лет. Сплетники поговаривали, что кто-то из них работал на ЦРУ, обеспечивая связь с палестинскими группировками, но все это могло оказаться лишь одной из многих легенд, связанных с этим местом.

— Госпожа Брукс? — наклонился к ней подошедший официант.

— Да.

— Вам звонят. Можете взять трубку здесь или в холле у стойки, как пожелаете.

— Спасибо, я пойду в холл.

Звонил Илан.

— Как тебе спалось в этом свинарнике? — спросил он и рассмеялся.

— Плохо. Представь себе простыни изо льна с египетским хлопком. Да и как же можно заснуть после массажа в спа и турецкой бани?!

— Если хочешь, приезжай вместе с профессором к нам в музей, как соберетесь. Кстати, мне звонил некто Максимилиан Кронауэр. Он сказал, что вы хорошо знакомы, и просил передать, что тоже приедет в музей, чтобы с тобой встретиться.

Афдера погрузилась в молчание, вспоминая ту ночь в Ка д'Оро. Ей казалось, что с тех пор прошли годы, а не всего лишь несколько дней.

— Алло? Ты тут?

— Да, Илан, я тут. С удовольствием увижу его. Жди нас. Мы скоро будем.

Они с Колаяни позавтракали и пошли пешком на улицу Султана Сулеймана, где недалеко от ворот Ирода, в здании музея Рокфеллера, помещалось Управление по делам древностей. За ними медленно ехал серый «пежо», в котором сидели два человека.

Музей, открытый в 1927 году, был построен на деньги миллиардера Джона Рокфеллера. В нем хранились экспонаты различных эпох, от каменного века до восемнадцатого столетия. Здание, представлявшее собой смесь разных стилей — византийского, исламского и модерна, — стало ареной ожесточенных боев во время Шестидневной войны. Однако коллекции при этом не пострадали.

Колаяни и Афдера шагали по коридорам, с обеих сторон уставленных витринами, прошли через прелестный дворик, превращенный в сад с фонтанами в арабском стиле, и наконец оказались в приемной Илана.

— Господин Гершон ждет вас. Пожалуйста, проходите, — сказала секретарша.

Афдера вошла в кабинет. В это время Илан разговаривал с Максом, держащим в руках монографию о могилах крестоносцев в Сен-Жан-д'Акре.

Кронауэр встал, подошел к девушке и запечатлел на ее щеке дружеский поцелуй.

— Теперь я вижу, что вы близко знакомы, — заметил Илан и взглянул на Афдеру.

Та уловила иронию в его словах, но проигнорировала ее.

— Привет, Макс, как ты?

— Готовлюсь к поездке в Сирию.

— Да, ты же туда собирался.

— Правительство пригласило меня в Дамаск для перевода арамейских свитков.

— Макс — специалист по арамейскому языку, — объяснила Афдера директору управления.

— Мы можем заключить с вами контракт. У нас много арамейских текстов на глиняных сосудах. Они ждут перевода, — предложил ему Илан.

— Поработать с вами будет для меня большим удовольствием, профессор Гершон. Я много слышал о вас от коллег-ученых.

— В Дамаске тоже?

— Конечно.

— Что ж, давайте сядем за этот стол, и Афдера расскажет, что она хочет от меня и от израильских властей.

Все присутствующие расселись по местам. Афдера достала из сумки тетрадь.

— Это дневник моей бабушки. Здесь рассказано о бурной истории Евангелия от Иуды, начиная с того, как оно было найдено в Джебель Караре, и кончая тем, как книга оказалась у бабушки и была помещена в сейф нью-йоркского банка. Я записывала в него все, что мне удалось узнать насчет Евангелия и так называемого послания Элиазара. По-видимому, этот документ, созданный в шестидесятых-семидесятых годах нашей эры, спрятан в могиле крестоносца, которая находится в Сен-Жан-д'Акре. Вот поэтому нам нужна твоя помощь.

— Ты же знаешь, что нет полного списка тех, кто похоронен в катакомбах крепости. Большая часть надгробий не имеет надписей, — объяснил Илан. — Все они включены в перечень, каждому присвоен номер. В документах указано местоположение любого погребения внутри катакомб. Почему ты так уверена в том, что это твое послание спрятано именно в Сен-Жан-д'Акре?

— Все указывает на это. Мы проследили путь двух братьев-крестоносцев, которые сопровождали Людовика Девятого из Египта в Святую землю. В Палестине их дороги разошлись. Филипп де Фратенс, воин до мозга костей, отправился в Европу с сильным эскортом из варягов, которые оставили следы своего пребывания в Антиохии и Пирее. Один из них мы нашли на спине льва, теперь стоящего у входа в венецианский арсенал. Мы прочитали руническую надпись на его спине, а потом отыскали другой след на спинке кресла, которым, по преданию, пользовался святой Петр во время пребывания в Антиохии. Там есть надпись на арабском языке. Судя по особенностям каллиграфии, она сделана в тринадцатом веке, то есть как раз в том столетии, когда Филипп де Фратенс с варягами возвращался в Европу. Там упомянуто место, где покоится священный рыцарь льва. Мы хотим найти его. Если ты нам не поможешь, то мы будем до бесконечности рыться в Акко и ничего не обнаружим.

— У вас есть оригинал этой арабской надписи? — спросил Гершон.

Несколько минут он разглядывал каллиграфические завитки, а потом пошел к своему столу и стал кому-то звонить. Разговор продолжался несколько минут.

— Замечательно, встретимся завтра в Галилее, — сказал он наконец своему собеседнику и повесил трубку.

— Срочно скажи, что ты выяснил, а то доведешь меня до инфаркта.

— Меня заинтересовали слова о том месте, где восходит звезда. Возможно, это указание на то, где расположена могила твоего рыцаря. Я звонил своему другу Игалю Мизрахи из обсерватории, расположенной на горе Хермон. Он известный в Израиле астроном и астрофизик. Завтра мы с ним подберем вас у отеля, а потом все вместе поедем на гору Хермон. Это на Голанских высотах. Попробуем что-нибудь понять насчет той звезды. Это лучше, чем перелопачивать тонны земли в Акко.

— Тогда до завтра, Илан. — Афдера поднялась.

— Может, ты покажешь своим друзьям Иерусалим? А то они уедут, так и не увидев города.

— Ладно, — нехотя согласилась девушка и поцеловала его в щеку.

— Да, и ложитесь спать пораньше. Завтра у нас будет нелегкий день. До обсерватории почти двести километров, в основном по горному серпантину.

На улице Колаяни сказал, что хочет вернуться в отель и отдохнуть. Афдера и Макс остались наедине. Это была отличная возможность задать ему тысячу вопросов, которые мучили девушку с тех пор, как он исчез из Ка д'Оро, но она упорно молчала.

— Слушай, от этого Колаяни чем-то таким пахнет, или мне это кажется? — (Афдера не отвечала.) — Ты что, не собираешься со мной говорить?

— Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Ты был со мной тем вечером, а потом пропал. Что ты хочешь от меня услышать?

— У меня все так непросто…

— Зато у меня просто, да?

— Я уже давно дал обет безбрачия, а вот теперь встретил тебя и чуть было не нарушил его. Мне надо было все обдумать, разобраться в своих чувствах к тебе, к своему сану, к Богу. В Ка д'Оро я не мог этого сделать.

— И что же, разобрался? — едко поинтересовалась Афдера.

— Ты все еще не представляешь, что это такое для меня. Тебя всегда оберегали родители, потом бабушка, потом — невидимая броня, которую ты надеваешь на себя каждое утро. Но обычные люди все время попадают в самые разные ситуации. Иногда для того, чтобы из них выйти, нужно немалое мужество.

— Значит, ты проявляешь мужество, нарушая свой обет безбрачия, а я — трусость, потому что толкаю тебя на это? Как будто мы не взрослые люди.

Незаметно для себя они дошли до церкви Гроба Господня, находящейся в центре старого города.

— Можешь зайти и поговорить со своим Господом о том, что с тобой случилось. Вдруг Он даст тебе совет насчет отношений с другими людьми.

— Не надо меня высмеивать. Да, наверное, я поступил не лучшим образом, когда сбежал из твоего дома. Но согласись, что мне очень и очень трудно было бы оставить свое служение и стать обычным мужчиной.

— Звучит красиво, но подумал ли ты обо мне? Ты хоть раз вспомнил о том, что я пережила той ночью, когда ты бежал со всех ног, как воришка? Мне казалось, что я причинила тебе зло. Как будто я преступник, а ты жертва. В общем, Макс, выбирай. Или Бог, или я. Совмещать не получится.

Кронауэр повернулся к ней спиной и без единого слова направился к дверям церкви, где, согласно легенде, был погребен Иисус. Афдера зарыдала, когда он затерялся в группе мексиканских туристов. Она обходила продавцов сластей и верующих, устремлявшихся к мечетям, затем брела по узким улочкам старого Иерусалима, а в голове ее крутились невеселые мысли.

Этим вечером она страстно желала, чтобы Макс позвонил ей, но телефон молчал.

Незадолго до рассвета к дверям отеля подъехала машина с Иланом и Максом. Колаяни запасся выпечкой и термосом с горячим кофе, потому что поездка обещала быть долгой.

За все время пути Макс и Афдера не обменялись ни словом. Говорил в основном Гершон. Он показывал рукой за окно и объяснял профессору, что раскапывают в том или ином месте.

Гора Хермон была одной из самых высоких на Ближнем Востоке и поэтому имела важное стратегическое значение. У этой вершины, поднимающейся на две тысячи восемьсот четырнадцать метров, сходились границы Израиля, Сирии и Ливана. Западные и южные склоны горы после Шестидневной войны отошли к Израилю. Израильская пословица гласила: «Кто владеет горой Хермон, тот может плевать на голову своим соседям». Пожалуй, это было справедливо.

После полудня автомобиль начал подъем на Голанские высоты. После часового путешествия по чертовски опасной горной дороге машина остановилась перед высокой каменной лестницей, ведущей в обсерваторию.

— Здесь дьявольски холодно, — заметил Колаяни, выйдя из салона.

— Мы находимся почти на трех километровой высоте, — сказал Игаль Мизрахи, директор обсерватории, подошедший к своим гостям.

— Как поживаешь? — Илан заключил его в объятия. — Это Афдера Брукс, отец Максимилиан Кронауэр и профессор Леонардо Колаяни из Флорентийского университета.

— Очень приятно. Пойдемте внутрь, там теплее.

Обсерватория была знаменита во всем мире. Ученые, работавшие под руководством Мизрахи, открыли несколько звезд различных классов, установили, что представляют собой их планетные системы и даже спутники планет.

— Я занимаюсь главным образом астрометрией, то есть вычислением положения небесных тел, и астрофизикой, — объяснил Мизрахи. — Астрофизика есть не что иное, как применение к астрономии физических теорий и экспериментальных практик, возникших в двадцатом веке. Кроме того, я очень увлекаюсь историей астрономии. Илан сказал мне, что вы ищете могилу конкретного человека, похороненного в Сен-Жан-д'Акре.

— Да, — подтвердила Афдера. — Мы установили, что погребение находится именно там, благодаря арабской надгробной плите тринадцатого века. На ней есть странная надпись, в которой упомянуто место, где восходит звезда. Мы полагаем, что эти слова могут помочь найти могилу.

— В тринадцатом веке на Ближнем Востоке широко использовались солнечные часы, на циферблате которых были нарисованы кривые линии, обозначавшие четыре стороны света, — сказал Мизрахи, вводя в компьютер какие-то данные. — Поскольку циферблат располагался горизонтально, то достаточно было лишь отсчитать определенный угол, чтобы вычислить нужное направление. Это делалось для удобства верующих. Ведь в исламе предусмотрены пять ежедневных молитв. Каждая из них совершается лицом к Мекке. Поэтому к устройству солнечных часов мусульмане подходили очень серьезно, чуть ли не со священным трепетом. Молитвенная ниша в мечети всегда находится со стороны Мекки.

— Но все это работает, только если в Сен-Жан-д'Акре есть мечеть того времени, правильно? — заметил Макс.

— Сейчас вы все поймете, святой отец. При сооружении мечети, например в том же Сен-Жан-д'Акре, строители всегда проводили линию север — юг и нередко обозначали ее в самом здании, — сказал астроном и открыл на экране компьютера карту Восточного Средиземноморья в тринадцатом веке. — Идите сюда и смотрите. Если бы кто-нибудь определил точное расстояние между этой обсерваторией и, скажем, Александрией, то при наличии современной карты нужное место можно было бы вычислить, зная угол. Приблизительный метод состоит вот в чем. Чтобы определить местоположение погребения, надо, во-первых, знать точку, которая находится на западе в момент заката, а во-вторых, расстояние от берега до могилы. В принципе, люди, сведущие в науках, как, например, Аль-Мамун[40] и его ученые, составляли весьма точные карты. Эратосфен даже вычислил угол наклона земной оси. Многие древние астролябии давали совсем неплохие результаты.

— Эратосфен? Кто это? — спросил Макс.

— Греческий ученый третьего века нашей эры. Ему приписывают изобретение армиллярной сферы, которая применялась еще в семнадцатом веке. Видимо, он использовал ее для различных астрономических наблюдений, но достоверно известно лишь то, что с ее помощью он вычислил угол наклона земного экватора к эклиптике. Получилась величина в двадцать четыре градуса.

— Честно говоря, я ничего не поняла, — призналась Афдера.

— Это не так сложно. Арабы указывали координаты того или иного места не по точкам на земной поверхности, как мы сегодня, а с помощью звезд. Возьмем загадочные слова «там, где покоится священный рыцарь льва, там, в месте, где восходит звезда, там, в городе, пока еще святом». Эта звезда находится в созвездии Волопаса. Вначале мне нужно было ввести в компьютер примерную дату погребения рыцаря. Я действовал наверняка, потому что Илан назвал мне город, где находится могила, — Акко, и через несколько минут получил расположение звезд, на основе чего смог установить вероятное расположение могилы. Если, конечно, никто не сыграл с нами дурную шутку.

— При чем тут созвездие Волопаса? — спросил Колаяни.

— Соединим воображаемой прямой линией звезды γ, ρ и α этого созвездия, затем сделаем то же самое со звездами ε, σ и ρ. В точке пересечения этих двух линий окажется Акко, или Сен-Жан-д'Акр, как его называли крестоносцы. Волопас — одно из восьмидесяти восьми созвездий, известных в наше время, и одно из сорока восьми, перечисляемых великим Птолемеем. По очертаниям оно напоминает человека, склонившегося к Большой Медведице.

— То есть местонахождение могилы определяется исключительно по звездам?

— Знаете, средневековые арабы продвинулись в астрономии намного дальше европейцев. На Западе жизнь людей уносили чума и костры инквизиции, а тот же Аль-Мамун воздвиг в Багдаде так называемый дом мудрости, чтобы ученые могли там работать в спокойной обстановке.

— Но Людовик Святой не пользовался услугами арабских картографов. По крайней мере, я ничего об этом не знаю, — сказал Колаяни.

— Вы уверены? — возразил Мизрахи. — Многие монархи и знатные люди той эпохи проводили время за чтением трудов арабских математиков, картографов, астрономов. Возьмем компас. Он изобретен китайцами, но впервые упоминается в арабском трактате тысяча двести двадцатого года. Видимо, благодаря арабам этот прибор проник в Европу, где география находилась в застое, арабские же мореплаватели составляли и использовали очень точные карты. В восьмом и девятом веках в арабском мире вспыхнул интерес к греческому наследию. В это время там появляется собственная картографическая продукция. В Европе знакомились с ней главным образом через купцов. С тринадцатого века торговые отношения между Востоком и Западом сильно оживились, расширились и познания европейцев. Подумайте только, профессор! В тысяча сто пятьдесят четвертом году Аль-Идриси взял за основу труды Птолемея и составил довольную точную карту мира.

— Но как можно вычислить точное местоположение могилы? — поинтересовался Макс.

— Вернемся к созвездию Волопаса, к точке пересечения наших прямых линий. Проведем от нее вертикальную линию к Земле. Арабы использовали в качестве точки отсчета минарет какой-то мечети, которую еще предстоит найти. Если верить компьютеру, то это где-то рядом с Хан эль-Шаварда, — заключил астроном, вынимая из принтера лист бумаги большого формата.

— В Акко сохранились три караван-сарая, — взял слово Илан. — Это Хан аль-Фарадж, вокруг которого в эпоху Крестовых походов располагался венецианский квартал. Там есть францисканская церковь восемнадцатого века. Второй называется Хан аль-Удман. Это место было центром генуэзского квартала. Здесь воздвигнута часовая башня. Третий — Хан эль-Шаварда, который венецианские купцы сделали, так сказать, своей штаб-квартирой.

— Опять Водный Лабиринт! — воскликнула Афдера.

— Что еще за лабиринт? — непонимающе поглядел на нее астроном.

— Не обращайте внимания. Илан, а в каком-нибудь из караван-сараев остались постройки тринадцатого века?

— В Хан эль-Шаварда есть башня, построенная именно тогда.

Афдера радостно вскрикнула:

— Гробница должна быть там! Илан, я уверена в том, что могила рыцаря находится под башней!

— Что теперь? Нам придется снести ее?

— Нет, мне нужно только разрешение на раскопки внутри башни.

— Ты знаешь, как я к тебе отношусь, дорогая Афдера, но это чистое безумие. Прикинь, сколько времени потребуется, чтобы получить его.

— Мне — много, а тебе — всего ничего. Попроси его для себя.

— Но я ведь директор Управления по делам древностей. Мне надо знать, что в таком случае достанется Израилю.

— Деньги и слава, родной мой Илан. Представь себе, что через девятнадцать столетий обнаружится документ, исходящий от одного из двенадцати апостолов, от того, кто был с Христом в последний день его жизни! Если не от самого апостола, то от какого-то человека, очень близкого к нему. Это будет не меньшая сенсация, чем открытие рукописей Мертвого моря![41] Знаешь, сколько человек уже погибло, пытаясь завладеть этим документом? Илан, пожалуйста! Мне очень нужно такое разрешение.

— Ладно, я попробую. Надеюсь, это не окажется еще одной легендой, вроде ковчега на горе Арарат.

— Обещаю, что если найду что-нибудь, то ты узнаешь об этом первым. Илан, прошу тебя, добудь мне разрешение.

— Хорошо, завтра начну хлопоты и поговорю с нашим представителем в Акре о твоем сумасшедшем проекте. Я не могу оставить твои раскопки без присмотра.

— Илан, я люблю тебя, — девушка крепко обняла его.

Вечером Афдера никак не могла заснуть. Она вспоминала разговор с Игалем Мизрахи и заносила в дневник все, что ей удалось узнать.

«Бабушка гордилась бы мной», — мелькнула у нее мысль.

Несмотря на холод, она сидела, созерцала дивный закат и любовалась видом, открывавшимся с горы. Внезапно за спиной у нее послышались шаги.

— О чем ты думаешь?

— Это ты, Макс… Я думала о мире, который царит здесь, наверху, и о ненависти, господствующей внизу. Люди убивают друг друга из религиозных соображений в Израиле, Сирии, Ливане. Иногда мне кажется, что Бог, создавая человека, переоценил его возможности.

— Как по-твоему, из-за чего убили тех людей, которые держали в руках Евангелие от Иуды? Тоже из религиозных соображений. Покойный Папа говорил: «Когда христианство становится орудием в руках фанатиков, оно наносит себе удар в сердце и делается бесплодным». Он был прав.

— Подумай о послании Элиазара. Оно скоро окажется у нас. Как много это будет значить для христианства, для всех католиков, для ученых! Прикоснуться к документу, созданному учеником одного из двенадцати апостолов… Иуда был на Тайной вечере, он беседовал с Христом в Гефсиманском саду, сопровождал его на Голгофу.

— Удивительно, что ты забываешь, сколько людей умерло из-за этой книги — Бутрос Рейко, Абдель Габриель Сайед, Лилиана Рэмсон, Вернер Хоффман, Сабина Хуберт, Берт Херман, Эфраим Шемель и, может быть, твои родители.

— Это упрек? Я занимаюсь поисками и в память о родителях тоже. Кто-то сказал, что самая страшная месть — это месть самого слабого. Я отомщу убийцам с восьмиугольником, опубликовав рукопись Элиазара.

— Ты уверена в том, что сможешь довести расследование до конца? Эти убийцы или тот, кто их послал, никогда не дадут тебе сделать это. Вопрос в том, что случится быстрее. Ты найдешь и опубликуешь послание Элиазара, или же они расправятся с тобой.

— А ты подумал насчет нас двоих? — внезапно спросила Афдера.

— Давай отложим это до той поры, пока все не закончится.

Солнце уже почти закатилось. Слышен был лишь вой ледяного ветра, доносящийся с горных вершин.

Через несколько часов все приготовились ехать обратно.

— Профессор Колаяни отправится со мной в управление, — сказал Илан. — Он хочет ознакомиться с планами Акко, которые у нас есть. Вас двоих Игаль подбросит до Тивериады, где можно взять напрокат машину, чтобы добраться до Акко. Святой отец, у меня к вам просьба. Присматривайте за Афдерой. Пусть она не делает ничего до встречи со мной.

— Не волнуйтесь. Если что, я свяжу ее, — пообещал Макс, искоса глядя на девушку.

— Если вопрос закрыт, то пойду соберу вещи, — объявила она.

— До Тивериады всего шестьдесят пять километров. Мы будем там меньше чем через час, — заверил Мизрахи.

Афдера стала прощаться с Иланом и Колаяни.

— Осторожнее на спуске.

— А ты не делай глупостей, пока не придут новости от меня, — предупредил ее директор Управления по делам древностей, садясь в машину.

Летом в Тивериаде кипела жизнь, но зимой город казался вымершим. Игаль остановил свой джип перед прокатной конторой «Элдан».

— Здесь можно взять машину. До Акко всего сорок пять километров. Советую объехать вокруг озера. Пока еще рано, автобусы с паломниками нагрянут позже.

— Спасибо за все, Игаль. Ты очень нам помог, — поблагодарила его Афдера.

— Желаю тебе найти могилу рыцаря. Заботьтесь о ней, святой отец. — И астроном сел за руль.

Дорога в Акко вела мимо горы Хаттин, у подножия которой некогда развернулось сражение между силами Саладина и крестоносным воинством.

— Забавно, — сказал Афдера. — Похоже, Гуго де Фратенс прямо-таки преследует нас. Здесь в тысяча сто восемьдесят седьмом году произошла знаменитая битва. Тамплиеры и госпитальеры под командованием иерусалимского короля Ги де Лузиньяна и Рейнальда Шатильонского сражались против войск Саладина. Пятьдесят восемь тысяч крестоносцев остались лежать на поле боя.

— Невероятно, — пробормотал Макс, оглядывая равнину, раскинувшуюся у подножия горы.

Сен-Жан-д'Акр, нынешний Акко

— Мы можем остановиться где-нибудь в центре и ждать новостей от Илана и Колаяни, — предложила Афдера.

— Давай так и сделаем. Я был тут несколько лет назад, жил в небольшом отельчике «Валид». Это как раз в центральной части, рядом с той самой башней. Ты будешь спать недалеко от своего любимого рыцаря.

Весь день они обследовали окрестности Хан эль-Шаварда. На стенах порой попадались масонские символы — циркуль и угольник, встречались эмблемы крестоносцев. Афдера убедилась в том, что здание не охраняется.

— Можно попробовать вернуться сюда ночью, когда рынок будет закрыт, — сказала она.

— Послушай, Илан же предупреждал…

— Не будь трусом, Макс. Мы так близки к цели. Послание Элиазара совсем рядом, до него можно дотянуться кончиками пальцев! Ты со мной?

— Нет. Если будет нужно, то привяжу тебя к постели, чтобы ты не выбралась ночью из отеля.

— Это получится, только если ты заночуешь в моем номере.

— Пока мы не разобрались с рыцарем, не будем обсуждать наши дела. Мы же договорились.

— Наши? А у нас с тобой есть дела на двоих?

— Перестань. Ты знаешь, о чем я. В общем, я тебя никуда не выпущу ночью одну.

— Тогда пошли вдвоем. Или ты идешь, или остаешься в отеле.

— Черт тебя побери, Афдера! Нас арестуют или убьют.

— Пойдем, Макс.

— Хорошо, пойдем. Даже не знаю, почему я соглашаюсь на это. Теперь надо купить чего-нибудь поесть, вернуться в отель и отдохнуть. Впереди у нас очень длинная ночь.

С наступлением темноты улицы города опустели. Там, где днем шла бойкая торговля рыбой и специями, теперь лежала безлюдная площадь. Афдера положила в израильскую армейскую сумку ножницы по металлу, два ломика, два фонарика и два молотка, металлические и деревянные клинья, пару веревок.

— Холодно, — поежился Макс.

— Это сырость с моря.

— Черт меня дернул послушаться тебя и пойти сюда! Надо было ждать звонка от Илана.

— Не ворчи!

Они не замечали, что за ними следовали двое мужчин. Убийцы из «Братства восьмиугольника» подходили все ближе.

Старинная башня внушительных размеров возвышалась над рынком, расположенным недалеко от мечети Аль-Джаз-зар. Лунный свет лился на площадь, где некогда останавливались крестоносцы, прибывшие в Святую землю для схватки с неверными.

— Посвети сюда, — попросила Афдера и достала ножницы, чтобы разрезать дужку висячего замка, запиравшего входную решетку.

— Если кто-то нас засечет, то здесь сразу же появится полиция.

— Не беспокойся. Если нас задержат, то я свяжусь с Иланом, и он вытащит нас из тюрьмы. Помоги мне.

Афдера и Макс поднапряглись и открыли ржавую дверь, которая вела внутрь здания.

— Так что мы ищем?

— Камень или плиту, закрывающую ход в подземелье. Люди ведь как-то попадали в катакомбы. Поищи с той стороны.

— Может, вот эта?

Макс показал на большую плиту с крохотным гербом. Хорошо различима была только фигура льва.

— Да. Теперь надо найти пружину или потаенный замок. Обычно вход устраивали под не самыми тяжелыми камнями, чтобы легче было приподнимать их.

Они принялись удалять вековую пыль из щелей между плитами, а потом Макс выдул ее остатки.

— Готово. Дай мне ломики. Я подсуну с этого конца, а ты — с того. На счет «три» нажимаем, ладно?

— Ладно.

— Раз, два, три…

Камень, закрывавший вход в катакомбы, слегка подался.

— Теперь нужно подложить клинья и давить дальше, — распорядилась Афдера. — Давай! Раз, два, три…

На этот раз плиту удалось приподнять. Макс быстро подложил клинья, чтобы вход не закрылся снова.

— Еще чуть-чуть.

На этот раз камень отодвинулся, за ним открылось темное отверстие. Афдера посветила фонариком, но ничего не разглядела.

— Попробуем снова, — предложил Макс.

Отверстие расширилось. Теперь в него мог пролезть человек хрупкого телосложения.

— Я полезу вниз, — заявила девушка. — Завяжи веревку у меня на поясе. Если дерну один раз — значит, все в порядке. Если два — меня хочет пожрать гигантская крыса. Отпускай веревку и беги со всех ног.

— Это я с удовольствием.

— Да-да, я знаю, — проговорила Афдера, спускаясь в подземелье.

Узкий коридор, по обеим сторонам которого встречались надписи, оставленные крестоносцами, заканчивался довольно просторным помещением. Афдера осветила его в надежде найти еще одну крипту, а потом стала простукивать стены ломом. Глухой звук сообщил ей, что цель ее поисков рядом. Девушка начала сильно бить по стене. Вскоре из нее выпали несколько камней, открыв взгляду вторую комнату. Луч фонарика выхватил из темноты три саркофага. Афдера принялась расширять дыру, и вскоре в нее уже можно было пролезть.

На саркофаге, стоявшем у северной стены, был вырезан крест. Если Гуго де Фратенса и впрямь погребли в этом месте, то вот она, его могила.

Девушка решила не вскрывать ее, а вернуться к входу в подземелье.

— Макс, ты тут?

— Да. Нашла что-нибудь?

— Три саркофага — похоже, захоронения крестоносцев. Видимо, в одном из них лежит Гуго де Фратенс. Дойди до отеля и возьми фотоаппарат. Если у Илана что-то забуксует, то у нас хотя бы будут снимки, подтверждающие находку.

— Не хотелось бы оставлять тебя одну.

— Не глупи. Ничего со мной не случится. Здесь никого нет. Принеси камеру, а я пока опишу в дневнике все то, что мне встретилось в крипте.

— Хорошо, но не двигайся с места до моего возвращения.

— Куда я денусь? Давай, не мешкай.

Кронауэр отпустил веревку и вышел из башни. Он слышал только звуки своих шагов и собственное дыхание.

Афдера же сгорала от нетерпения. Она не стала дожидаться его, взяла лом, поддела крышку саркофага и увидела останки рыцаря, служившего французскому королю. Тело Гуго де Фратенса было почти целиком прикрыто большим щитом с крестом госпитальеров.

Афдера осторожно сняла щит и положила его на другой саркофаг. Одеяние покойного со временем выцвело, но все еще можно было различить цвета герба Фратенсов.

Девушка внимательно оглядела скелет и увидела, что на одном из его пальцев мерцало кольцо. Афдера дунула на него, чтобы смести пыль, и увидела выгравированного льва — герб рода Фратенсов. В руках крестоносец держал двуручный меч весом, навскидку, килограмма четыре и длиной два с половиной метра. Таким мечом пешие рыцари проделывали бреши в рядах вражеских копейщиков, открывая дорогу кавалерии.

Внезапно Афдера опять вспомнила о звезде, упомянутой в надписи. Она поглядела на яблоко меча. На нем была изображена шестиконечная звезда. Девушка осторожно положила оружие на пол и стала сильно дергать за яблоко. С четвертой попытки головка меча отошла, и в рукояти открылся тайник.

Афдера посветила туда, обнаружила нечто вроде свитка и аккуратно, не торопясь, вынула его. Это был всего лишь кусок папируса, свернутый в трубочку, ничего особенного на первый взгляд. Но по мере того, как Афдера разворачивала папирус, стараясь, чтобы он не ломался и не свертывался обратно, перед ее глазами представали странные значки. Вскоре она догадалась, что это были арамейские буквы. У девушки не оставалось никаких сомнений в том, что в руках у нее было послание Элиазара!

Афдера глядела на ровные ряды символов, прочесть которые не могла, и услышала звук шагов.

— Макс, это ты?

В этот момент отец Корнелиус бросился на нее с узким кинжалом в руке. Девушке удалось было отступить, зайти за открытый саркофаг, но противник был проворен и моментально оказался напротив нее. Она крепко сжала фонарик и ударила им противника по голове. Тот практически не пострадал, но свет погас. Подземелье оказалось в полном мраке, но монах смог нанести своей жертве серьезное ранение в живот.

Афдера истекала кровью. Она поняла, что во время борьбы, проходящей в полной темноте, противник завладел документом. Рукопись Элиазара находилась у нее всего лишь несколько жалких секунд.

Девушка прижалась спиной к стене и почти потеряла сознание. Но ей нельзя было забывать о том, что случилось в крипте.

Не забывать. Помнить!..

Когда Макс вернулся, он увидел отца Корнелиуса, который уже вылез наверх и снимал с пояса веревку.

— Кто вы такой? — спросил он.

Убийца кинулся на него и замахнулся окровавленным кинжалом. Кронауэр ловко увернулся, лезвие прошло в паре сантиметров от него.

Корнелиус пробормотал сквозь зубы:

— Nulla potestas nisi a Deo.[42] — И снова ринулся в бой.

Максу пришлось прижаться к стене, чтобы иметь возможность отражать атаки. В конце концов оба повалились на пол. Монах, который был слабее, но проворнее Кронауэра, сумел высвободиться, побежал к выходу и исчез во тьме. В пылу борьбы он не заметил, что Макс сорвал у него сумку, которую Корнелиус носил через плечо. В ней лежало послание Элиазара.

Макс пришел в себя, обвязался веревкой и спустился в подземелье.

— Афдера! Афдера! Как ты там? — крикнул он и повертел фонариком во все стороны.

Макс не получил ответа, вошел в крипту и увидел, что девушка сидит, прислонившись к стене. Кронауэр ощупал рану и понял, что она очень серьезная.

— У меня руки мокрые, — пожаловалась она и показала ладони, запачканные ее же собственной кровью.

— Спокойно, любовь моя. Я вытащу тебя отсюда, — приговаривал Макс, пытаясь перекинуть женщину через плечо.

— Нет, не надо. Я уже почти не чувствую боли.

— Потерпи еще чуть-чуть, — умолял ее Макс.

Кровь Афдеры заливала ему спину.

— Побудь здесь, передохни немного.

— Послание… Он отобрал его. Найди послание Элиазара, — повторяла Афдера, не обращая внимания на свою рану.

Она посмотрела на свои руки, на рану, откуда не переставая лилась кровь, и глаза ее стали закрываться. Макс положил ее голову к себе на колени.

От потери крови у Афдера начался бред.

— Теперь я вспомнила все, начиная от банка в Хиксвилле. Кажется, будто прошла вечность…

Лицо девушки сделалось белым как мел. Максу казалось, что жизнь уходила из нее.

Эпилог

Женева

Брат Альварадо рукой в перчатке взял желтого скорпиона, ввел ему в брюшко иглу для подкожного впрыскивания и извлек яд. Тварь пыталась сопротивляться, но безуспешно.

Этот вид, обитающий на севере Африки и на Ближнем Востоке, не отличался особенно длинным жалом, но все равно считался самым опасным из всех скорпионов. Его укус вызывал невыносимую боль, температуру, корчи, паралич, кому и, наконец, смерть. Альварадо набрал в шприц желтой жидкости, положил его в металлическую коробку и стал дожидаться наступления вечера.

Особняк Грека, расположенный в фешенебельном квартале Женевы, выглядел впечатляюще, но этого нельзя было сказать про его охрану. Несколько вооруженных людей бродили по дорожкам внутри усадьбы, не обращая особого внимания на стены, окружающие ее, хотя именно оттуда хозяину и могла грозить опасность.

Отец Альварадо вскарабкался на крышу фургончика, припаркованного вплотную к южной стене, и спрыгнул по другую сторону, не задев провода сигнализации. Он осторожно прошел через поле для гольфа и приблизился к главному дому.

В окно монаху было видно, как дворецкий возился в салоне, уставленном витринами с драгоценными археологическими экспонатами. Член братства знал, что каждый день, в один и тот же час, этот человек совершал последний обход дома и включал систему безопасности в каждой его части. Самое любопытное заключалось в том, что коридор при этом оставался не защищенным на случай, если хозяин решит ночью спуститься на кухню.

Именно его и решил использовать отец Альварадо, чтоб пробраться в спальню Каламатиано. Он спрятался под главной лестницей, за толстой занавеской, и подождал, пока все в доме не уснут. Затем монах взглянул на часы и стал подниматься по мраморным ступеням, держась правой стороны и прижимаясь к стене. Ведь провод системы безопасности был натянут с левой стороны лестницы.

Монах достал шприц и прокрался к двери, находящейся в конце коридора. За ней, судя по всему, и спал известный антиквар.

Альварадо проник в комнату и подошел к постели. На прикроватном столике лежал стеклянный глаз Каламатиано. Он словно наблюдал за непрошеным гостем.

Монах снял с иглы колпачок и вонзил ее в бедро жертвы. Грек даже ничего не почувствовал. Альварадо вынул из кармана восьмиугольник, положил его рядом с искусственным глазом, произнес ритуальные слова и покинул дом.

Через час, когда яд скорпиона начал действовать, Каламатиано стал испытывать сильные судороги, через сорок минут перешедшие в настоящие корчи. Температура его тела поднялась до сорока градусов. Прошло еще два часа, и хозяин роскошного особняка скончался при загадочных обстоятельствах. Еще одна проблема была умело разрешена.

Где-то в Риме

Максимилиан Кронауэр положил на стол пергамент, пропитанный кровью Афдеры, и стал внимательно вглядываться в значки. Да, это были слова Элиазара, ученика Иуды Искариота.

Кронауэр принадлежал к числу тех немногих ученых, которые могли прочесть и перевести документ, вызвавший гибель стольких людей, начиная с первого столетия нашей эры. Он хотел узнать, о чем здесь говорится, что хотел донести до человечества Иуда, предавший или не предавший Христа. Какую тайну скрывал этот кусок папируса, исписанный арамейскими буквами? Из-за чего погибли все те люди, которые прикасались к нему?

Положив папирус между двумя стеклянными пластинами, Максимилиан при скудном свете лампы стал набрасывать перевод первых строк.

Damiltad-hayynthad-aniar li rabbuni w-Eliezertalmideh ktab… Это слова жизни, переданные Учителем и записанные его учеником Элиазаром. Amar Yeshua 1-rabbuni di: «in titrahaq min habraya w-ipashsher lakh razzaya d-malkhutha». Иисус сказал моему учителю: «Отойди от других, и я тебе поведаю тайны царства», Tukhal 1-mimteya lah, lahen b-isuraya saggiya «Ты можешь их постичь, но будешь много скорбеть…»

Несколько суток Максимилиан, сидя в надежном римском убежище, работал днем и ночью, переводя еретический документ. Наконец на свет появился связный текст — и Кронауэр понял, почему церковные иерархи так боятся его огласки. Он принялся перечитывать все с самого начала.

Максимилиан положил папирус между двумя стеклянными пластинами и при скудном свете лампы стал набрасывать перевод первых строк. Он несколько суток сидел в надежном убежище, днем и ночью переводил еретический документ.

Наконец на свет появился связный текст, и Кронауэр понял, почему церковные иерархи так боятся его огласки. Он принялся перечитывать все с самого начала.

Это слова жизни, переданные учителем и записанные его учеником Элиазаром.

Иисус сказал ему: «Отойди от других, и я тебе поведаю тайны царства. Ты можешь их постичь, но будешь много скорбеть. Ибо другой тебя заменит, дабы могли двенадцать учеников вновь исполниться со своим Богом».

Во время Тайной вечери Иисус обвел взглядом своих учеников, среди которых был и мой учитель, и сказал им: «Пусть любой из вас, кто достаточно силен среди людей, встанет перед лицом моим». И все сказали: «Мы сильны». Но ни у кого из них не хватило духа встать перед ним, кроме Иуды Искариота.

Иисус, по словам моего учителя, спросил их: «Почему волнение привело вас в гнев? Ваш бог, что внутри вас, возбудил гнев в душах ваших — в душах всех, кроме одного. Найдите в себе человека совершенного и представьте перед моим лицом».

Учитель также поведал, что незадолго до того, как его схватили в Гефсиманском саду, Иисус сказал: «Приди, дабы я мог научить тебя тайнам, которых не видел никто никогда. Ибо есть великое и бескрайнее царство, пределов которому не видел ни один род ангельский, в котором пребывает великий невидимый дух, которое никогда не видели глаза ангела, никогда не постигали помыслы сердца, и никогда его не называли никаким именем».

Иисус сказал моему учителю: «Ты превзойдешь их всех, ибо принесешь в жертву человека, в которого я облачен. Согласно велению Божьему, ты будешь следовать по моему пути и вести тех, кто пойдет за тобой».

Учитель поведал мне перед смертью, что Иисус отделил его от остальных, спросил: «Кто поведет народ Израилев?» — и сам же ответил: «Ты, Иуда, поведешь его и передашь всем мои слова — ты, самый опытный из всех, самый любимый мною и самый непонятый. Ты, а не Кифа, ибо он слишком неистов, чтобы сохранить мои слова для будущего. Ты, Иуда, воздвигнешь церковь праведных. Такова твоя миссия перед лицом Господа. Это говорю тебе я, его сын. Так будет возвеличен род Адама, ибо он существовал прежде небес, земли и ангелов в вечном царстве. Гляди, я сказал тебе все. Подними очи, взгляни на облако, на свет внутри его и на звезды, которые его окружают. Звезда, указывающая путь, — это твоя звезда».

Иуда возвел глаза к небу, увидел светящееся облако и вошел в него. Те, кто был на земле, услышали голос из облака: «Ты, Иуда, принадлежишь к великому роду, не имеющему над собой царя. Ты будешь моим посланцем и передашь мое слово».

Максимилиан понял, что Иуда не предавал Христа. Этот апостол был несправедливо оклеветан. Возможно, предателем был Петр, и Иисус узнал об этом в ночь Тайной вечери. Именно Иуда был избран Христом, чтобы распространять его учение. Поэтому Петр вынудил его отправиться в Александрию и окончить свой век в изгнании.

Если все это станет известно миру, то пошатнется краеугольный камень, на котором церковь стояла в течение двадцати веков.

«Что будет, если кто-то узнает, что этот камень — сомнительного происхождения? Как будет жить церковь, если выяснится, что Христа предал Петр, помешав Иуде возглавить ее, как того желал Спаситель?» — думал Кронауэр, рассматривая арамейские символы.

Тут Максимилиан понял, что избранным теперь стал он сам. Ему доверены слова Иуды Искариота. Он, обладатель этой тайны, может начать переговоры о важнейшей сделке. Речь пойдет о жизни и смерти.

Тюрьма Ребиббия, Рим

Понтифик в одиночестве шагал к тюремной камере. Кардинал Белисарио Данди, возглавляющий разведку и контрразведку, Джованни Билетти, шеф жандармов, и личный секретарь Его Святейшества остались позади. Они ожидали какого-то события, которое никак не наступало.

Усталыми ногами, облаченными в красные туфли, Папа ступал по цементному полу узкого коридора, останавливался перед дверями камер и благословлял заключенных. Наконец он дошел до нужной двери.

Террорист увидел, что понтифик входит к нему, встал на колени и почтительно поцеловал перстень рыбака. Он был приговорен к пожизненному заключению в этих четырех стенах.

Оба уселись. Агджа склонил голову к уху Папы и что-то пошептал. Лицо Его Святейшества сделалось очень серьезным. Теперь он получил ответ на свой вопрос.

Святой Отец вышел из камеры, в упор взглянул на своего секретаря и произнес загадочные слова:

— Будем молиться о том, чтобы насилие и фанатизм оказались навсегда изгнанными из пределов Ватикана.

Чуть позже кардинал Данди объяснил Льенару:

— Агджа знает кое-что, но лишь до определенного уровня. То, что выше, ему неизвестно. Если это заговор, то он задуман профессионалами, а они не оставляют следов. Так что никто ничего и никогда не найдет.

— Вдруг Агджа сказал Святому Отцу нечто такое, что тот не пожелал сообщить даже нам, своим ближайшим сотрудникам? Вы так не думаете?

— Нет, не думаю.

Ватикан

Ночь выдалась просто чудесная. Дождь, ливший несколько суток подряд, наконец прекратился, и Льенар мог совершить свою обычную вечернюю прогулку в ватиканских садах. Здесь не было ни секретарей, ни эскорта, ни докучливых епископов, ни кардиналов, замышляющих очередные пакости. Льенару нравились потаенные уголки итальянского сада, разбитого близ стены Льва Четвертого — энергичного, много строившего понтифика, которому в девятом веке пришлось отражать мусульманские набеги на папские владения.

Кардинал дошел до фонтана, зачерпнул воды, чтобы напиться, и различил среди сумерек человеческий силуэт.

— Добрый вечер, Архангел.

— Добрый вечер, ваше преосвященство, — ответил Максимилиан Кронауэр.

— Что привело вас сюда?

— Я хочу предложить вам сделку.

— Мне?

— Да. В моем распоряжении оказалось то, что вы страстно хотите заполучить.

— Дорогой Архангел, если человеку недоступно то, что он желает, надо научиться желать то, что доступно. За много лет, проведенных в Ватикане, я научился этому.

— Так вы не желаете узнать, что я хочу предложить вам?

— Наверное, послание этого изменника Иуды?

— Возможно, он был совсем не изменником, как мы привыкли считать, даже напротив — апостолом, которого избрал Иисус, чтобы распространять свое учение. Спаситель избрал его, а не Петра.

— Вы же священнослужитель и знаете, что такие институты, как церковь, не любят резких поворотов. Думаете, что нашей пастве есть дело до этого клочка бумаги? Вы слишком высокого мнения о ней. Надо заботиться лишь о мелких секретах. Большие сохранятся сами. Общественность все равно ничему не поверит.

— А если в один прекрасный день эта самая общественность задастся вопросом о том, кто же на самом деле управляет нашей церковью?

— Дорогой Максимилиан, вы оптимист. Впрочем, для молодых это простительно. Сколько веры в личные свободы у того, кто уничтожает людей за деньги! Между прочим, эти люди являются частью той самой общественности! Вы рядитесь в мораль как в смокинг, по особо торжественным случаям. Вот уже много веков общественное мнение — наихудшее из всех возможных, поэтому оно мало меня волнует. Общественность состоит не из граждан, а из потребителей. Да, потребителей чего угодно — вещей, людей, чувств, интересов. Они не пользуются ничем, присваивают, пожирают и забывают. Вот оно, общественное мнение, о котором вы так трогательно заботитесь! Если дать вам изрядную сумму денег, то вы расправитесь с ним без малейшего колебания.

— Так вы не желаете выслушать мои условия? Может быть, мне стоит завтра же показать послание Элиазара корреспонденту «Нью-Йорк таймс»?

— Хорошо. Назовите эти условия.

— Я отдам послание Элиазара лично вам, в собственные руки, при условии, что ничего не случится с Афдерой Брукс, с ее сестрой Ассаль, с адвокатом Сэмпсоном Хэмилтоном и профессором Леонардо Колаяни. Уберите своих ищеек, и перевод послания ни к кому никогда не попадет. Если же с ними что-то случится, пусть по мелочи, пусть даже обычный грипп или царапина, но заставляющие думать, что за этим кто-то стоит, тогда, будьте уверены, это послание станет главной темой для всех газет в мире.

— Когда вы мне его отдадите?

— Сегодня же, если вы согласны выполнить мои условия.

Кардинал на несколько мгновений задумался, потом произнес:

— Прощение — это возможность начать с того места, где ты остановился, а не вернуться туда, где все начиналось. Aliorum iudicio permulta nobis et facienda et non facienda et mutanda et corrigenda sunt.[43] Итак, я принимаю ваши условия, взамен жду, что эти четверо будут держать рот на замке.

— Ни один из них, даже Афдера Брукс, не знает, о чем говорится в документе, — заверил его Макс, вынул из кармана кожаный бумажник и достал рукопись. — Вот он. Можете убрать своих собак.

Льенар даже не развернул кусок папируса, чтобы заглянуть внутрь.

— Вы не хотите проверить, что это?

— Дорогой Архангел, тот, кто утратил веру, утратил все. Человек, не имеющий доверия к людям, не имеет его и к Богу. Вы никогда не смогли бы меня обмануть, как и я вас. Мы слишком много знаем друг о друге. Если ваше будущее станет таким, каким я желаю его видеть, то вы будете могущественным орудием в моих руках.

— Никогда больше!

— Почему нет? Важно не то, какой силой обладает власть, а то, насколько разумно, действенно и безжалостно она умеет ею пользоваться. Папа любит повторять, что церковь — это милость Господа по отношению к миру. Но этот крестьянин никогда не поймет, что церкви нужны такие люди, как я, склонные карать, а не миловать. Я защитник, страж церкви и в этом качестве очень мало расположен к проявлениям милости. Если столь ненавистная вам жестокость необходима для удержания моей власти — ну что ж… «Жестоко сердце человечье, завистлив человечий взгляд, людское тело, как увечье, со страхом прячется в наряд».[44] Никогда не забывайте об этом.

— Чем дальше, тем меньше я понимаю таких персон, как вы.

— Странно. Вы и я — люди одного склада, порождение нашего времени. Нам обоим пришлось приспосабливаться к обстоятельствам, — говорил кардинал, прохаживаясь вместе с Кронауэром вокруг фонтана. — Христианство, как его замыслил Господь наш Иисус Христос, могло бы стать добрым и человечным. Но в наши дни здесь, при Святом престоле, вряд ли найдется тот, кто задумывается об этом. Обитатели Ватикана бесконечно далеки от учения Христа.

— Я уверен лишь в одном, ваше преосвященство. Если бы Христос жил сегодня в Ватикане, то Он не был бы христианином. Надеюсь, вы получили больше, чем отдачи, и будете помнить о нашем соглашении. Если с кем-то из этих четверых что-нибудь случится, то я вернусь. Ваша судьба находится в ваших же руках.

— Судьба тасует карты, а мы с вами играем в них. Счастливо, Архангел. Мы увидимся.

— Непременно, ваше преосвященство. Однажды мы увидимся. Не сомневайтесь. — И Архангел исчез среди темных кустов так же неслышно, как и возник.

Льенар вернулся в свой кабинет и набрал номер Мэхони:

— Немедленно приходите ко мне в кабинет и принесите с собой книгу, которая лежит у вас в сейфе.

Через несколько минут епископ постучал в дверь его кабинета:

— Вы звали меня, ваше преосвященство?

— Да. Закройте за собой дверь.

Мэхони поцеловал перстень с драконом и показал кардиналу книгу:

— Вот она, ваше преосвященство. Что с ней делать?

— Сегодня же предать очистительному огню вместе вот с этим посланием Элиазара, которое только что оказалось у меня. Вы меня поняли?

— Все будет сделано, ваше преосвященство, — сказал Мэхони и направился к выходу.

— Еще вот что, монсеньор. Пусть братья Альварадо, Понтий и Корнелиус вернутся в свои монастыри и находятся там вплоть до очередного собрания братства. Скажите, что я горжусь ими и прошу их молиться за тех братьев, которые пали, защищая веру. Мы здесь также будем молиться за братьев Феррела, Лауретту, Осмунда и Рейеса. Теперь ступайте с миром.

— Да почиет мир и на вас, ваше преосвященство.

Нахария, 12 километров к северу от Акко

— Больница города Нахарии. Слушаю вас.

— Я хотел бы поговорить с госпожой Брукс, — сказал Макс.

— Соединяю.

Через несколько секунд трубку снова сняли.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ничего, — слабым голосом ответила Афдера. — Хотя в живот как будто кол забили. Я потеряла много крови, но ты меня спас. Я люблю тебя, знаю, что ты никогда не подпустишь меня близко, но все же хочу сказать это. Я люблю тебя, Макс.

— А я — тебя. Но мне придется идти своей дорогой, а тебе — своей. Ты сможешь вернуть долг, если будешь держаться подальше от меня. Не хочу, чтобы кардинал Льенар и его ищейки добрались до тебя.

— Ты отдал им послание Элиазара, да?

— Только так я мог обезопасить всех вас — тебя, Ассаль, Сэма и Колаяни.

— Этот кардинал уничтожит послание, и мы никогда не узнаем, что же в нем сказано. Надо было изучить его, прежде чем отдавать. Там говорится что-то очень важное, раз столько людей погибло из-за этого клочка папируса.

— Все немного иначе.

— Как?..

— Я знаю, что там сказано, но мы с кардиналом заключили сделку. Если что-то случится с кем-нибудь из вас четверых, то мне придется его навестить, хотя он вряд ли хочет этого. Тогда содержание письма станет известно всем.

— Но это значит, что ты в опасности. Он может приказать убить тебя.

— Сильно сомневаюсь в этом. Я ведь племянник кардинала Кронауэра, соперника Льенара за влияние в Ватикане. Моему дяде это, пожалуй, не понравится.

— Что же говорится в послании? Думаю, после всего, что случилось, я имею право знать это.

— Мне кажется, что чем меньше ты знаешь, тем меньше у тебя шансов нарваться на ищеек кардинала. Живи спокойно, не думая о том, что враг у тебя за спиной. Ты еще молода, у тебя все впереди. Пусть этот день станет первым в твоей новой жизни.

— Новой жизни без тебя…

— Мне придется заплатить эту цену. Льенар предупредил меня о том, что если мы с тобой будем видеться, то наше с ним соглашение утратит силу. Тогда он снова начнет охотиться за вами четверыми. Да, это непомерная цена — не видеться с тобой…

Афдера зарыдала.

— Макс, я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя. Поэтому лучше нам расстаться навсегда. Я не хочу случайно узнать о твоей смерти.

— Я хочу быть с тобой. Только с тобой!

— А я — с тобой.

Афдера, заливаясь слезами, услышала, как Максимилиан Кронауэр повесил трубку, и поняла, что больше разговаривать им не придется.

Кастель Гандольфо

В восемнадцати километрах от Рима, на берегу озера Альбано, находилась летняя папская резиденция Кастель Гандольфо. Святой Отец оправлялся от ран в ее садах, проводя время в прогулках и молитвах. После посещения тюрьмы Ребиббиа и разговора со своим несостоявшимся убийцей он впал в задумчивость. В его голове постоянно вертелось имя, произнесенное молодым турком: Бекет.

Этим утром к Папе был вызван государственный секретарь, кардинал Огюст Льенар.

«Мерседес» медленно проехал по улицам городка, мимо толп туристов, стал подниматься по склону холма и наконец остановился у поста охраны. Швейцарские гвардейцы отсалютовали высокому гостю. Машина въехала в центральный двор здания, спроектированный в XVII веке архитектором Карло Мадерно по приказу Папы Урбана Восьмого. Остальное — дворец и прилегающие к нему помещения — было сооружено при Пие Девятом.

— Его Святейшество ждет вас в саду. Прошу следовать за мной, ваше преосвященство, — сухо объявил личный секретарь Папы.

Этот персонаж никогда не отличался набожностью, но сделался секретарем, наперсником и чуть ли не исповедником Папы. Любой человек, который хотел добиться аудиенции у понтифика, должен был иметь дело с его секретарем. Для многих это оказывалось весьма нелегкой задачей.

Они прошли по коридорам дворца и оказались на широкой лестнице, спускавшейся в большой сад. Льенар издали различил сгорбленную фигуру Святого Отца, одетого в белое, с шапочкой-дзуккетто на голове. Папа сидел на небольшом стульчике у самого пруда.

— Ваше Святейшество, — вполголоса проговорил секретарь и дотронулся до плеча понтифика, чтобы вывести его из оцепенения. — Ваше Святейшество, пришел кардинал Льенар.

Папа открыл глаза, протянул правую руку. Льенар поцеловал перстень рыбака.

— Садитесь, — слегка хлопнул по стоявшему рядом стулу понтифик. — Хотите лимонаду?

— Нет, благодарю вас, Ваше Святейшество.

Прежде чем начать беседу, Папа велел своему секретарю не беспокоить его ни под каким предлогом.

Когда тот удалился на почтительное расстояние, он завел разговор на совершенно невинную тему:

— Знаете ли вы, дорогой Льенар, кого изображает этот древнеримский бюст? — Понтифик показал на статую, покрытую мхом.

— Нет, Ваше Святейшество.

— Это циклоп Полифем, сын Посейдона и нимфы Тоосы, от которого некогда спасся Одиссей. Помните, что ответил этот герой, когда циклоп попросил назваться?

— Должен признать, Ваше Святейшество, я не большой знаток мифологии.

— Одиссей ответил: «Улис», что означает «никто». То же самое ответил мне тот молодой турок, стрелявший в меня, когда я спросил, кто послал его. Я ничего не понял, но, когда уже стоял на пороге, этот человек сказал: «Святой Отец, Бекет — вот ключ». Знаете историю Томаса Бекета и короля Генриха Второго?

— Разумеется, Ваше Святейшество. «Неужели никто не избавит меня от этого назойливого попа?»

— Не совсем так, мой дорогой Льенар. «Неужели никто не избавит меня от этого мятежного попа?»

— Кто же, по-вашему, Бекет и кто король?

— Очень просто, мой дорогой Льенар. Я стал для вас Бекетом, а вы для меня — королем Генрихом, — объяснил Папа, глядя в глаза изумленному Льенару. — Кто-то сказал однажды: «Хочешь узнать человека — дай ему власть». Наверное, это было моей ошибкой — дать вам столько власти.

— Ваше Святейшество, ведь именно я возвел вас на трон святого Петра. Помните, что происходило на последнем конклаве? Я сделал все, чтобы избрали вас. Или вы предпочитаете думать, что это устроил Святой Дух? Даже осел может управлять, будучи облечен абсолютной властью.

— Когда я разговариваю с вами, то искренне благодарю Бога за то, что я не шестеренка в созданной вами машине. Лучше уж быть размолотым в порошок этими шестернями. Высшая добродетель, мой друг, состоит в том, чтобы обладать неограниченной властью и не злоупотреблять ею. Но тот, кто жаждет власти, не способен остановиться на полдороге между вершиной и пропастью. Вы все ближе подходите к пропасти.

— Aequam memento rebus in arduis servare mentem; eram quo des, eris quod sum.[45] Быть малым — в этом и есть величайшая мудрость. Мне не нужен трон святого Петра, пусть даже вы думаете иначе. Прикидываться тем, кем ты не являешься, — значит желать быть похожим на Бога, а это недоступно никому из смертных. Все учатся на своих ошибках, как, например, вы, Ваше Святейшество, но мудрые, как я, учатся на ошибках других. В этом различие между нами.

— Ошибаетесь, кардинал. Тацит говорил, что власть, добытая неправедными средствами, никогда не послужит благородным целям. Если вы когда-нибудь станете преемником святого Петра, то этот день будет одним из самых черных для церкви. — Папа, на лице которого застыло скорбное выражение, выпрямился и оперся на спинку стула. — Существует лишь одна власть — сознание того, что ты служишь справедливости, лишь одна слава — служение истине. Вы же доказали, что не служите ни справедливости, ни истине.

Льенар смотрел на скорбное лицо своего собеседника. Он хотел видеть страдание в его глазах, а этот крестьянин старался показать ему, что способен все вытерпеть.

Кардинал встал и сказал на прощание:

— Ваше Святейшество, вы все еще верите в то, что существуют рай и ад, верующие и атеисты. Но лишь грешники попадут на небо, дабы Господь мог им простить их грехи. Праведникам же попадать туда незачем. Я Божий воин, готовый выполнять ту работу, от которой другие отказываются из боязни замараться. Лучше сделать ее и раскаяться, чем просить прощения за то, чего ты не сделал. Я не верю, как вы, в Господа, который карает и награждает, в Господа сельских священников. Это ваш Господь, но не мой.

Льенар уже шел к лестнице и не слышал пророческих слов, сказанных Папой, на лице которого теперь проступила таинственная улыбка:

— Любая чрезмерная власть дается ненадолго, мой друг.

Кардинал сел в свой «мерседес».

Человек, затаившийся среди кустов в ста метрах от машины, наблюдал за ним в оптический прицел.

— Да, ваше преосвященство, однажды мы непременно встретимся, — прошептал Архангел и положил палец на курок.

И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон. Он действует перед ним со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю, у которого смертельная рана исцелела… И чудесами, которые дано было ему творить перед зверем, он обольщает живущих на земле, говоря живущим на земле, чтобы они сделали образ зверя, который имеет рану от меча и жив. И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтобы убиваем быт всякий, кто не будет поклоняться образу зверя. И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть.

Откровение Иоанна, 13:11-18

Благодарности

Мигелю Анхелю Линаресу — за чтение черновой версии книги и рекомендации, которые мне очень помогли.

Хосе Антонио Кабальеро Лопесу, сотруднику отделения испанской и классической филологии университета Риохи, — за советы по поводу латинских фраз, употребляемых членами «Братства восьмиугольника».

Франсиско дель Рио Санчесу, преподавателю семитской филологии филологического факультета Барселонского университета, — за блестящий перевод с арамейского послания Элиазара.

Гуадалупе Саис из центра арабских и исламских исследований отделения средиземноморских языков и культур Хаэнского университета — за помощь при работе с арабскими текстами тринадцатого века.

Наги Анри — за приобщение меня к истории коптской религии и к ее тайнам.

Доктору Хосе Кабрера, специалисту по психиатрии и судебной медицине, доктору криминалистики, — за помощь при написании фрагментов, требовавших медицинских знаний.

Эве Селада — за превосходные рецепты ватиканской кухни, собранные в ее книге. Кардинал Льенар очень ценит некоторые из этих блюд.

Мануэлю Гарсия — за справки по арабской картографии и навигации.

Моему сыну Уго Фраттини — за исправление ошибок в итальянских фразах.

Оскару Македе, директору журнала «Гольф дайджест», — за объяснение того, как можно спрятать винтовку в сумке для гольфа.

Карлосу (псевдоним), бывшему снайперу спецподразделения Гражданской гвардии, — за советы относительно оружия, которое выбирает Архангел.

Генералу Феликсу Эрнандо и подполковнику Мануэлю Льямасу из Цетрального оперативного командования Гражданской гвардии — за бескорыстную помощь при написании некоторых фрагментов этой книги.

Корто Мальтезу, вымышленному герою, и Уго Пратту — за то, что они показали мне потайные уголки Венеции.

Моей любимой Белен — за остро отточенный красный карандаш. Он стал для меня настоящим талисманом.

Мириам Галас, моей издательнице, — за теплое отношение, с каким она встретила эту книгу. Мы с ней часами обсуждали сюжет и персонажей «Водного лабиринта».

Наконец, особо хочу поблагодарить двоих человек. Во-первых, моего дорогого друга Хуана Игнасио Алонсо, терпеливо читавшего рукопись в процессе ее создания. Его замечания относительно сюжета, персонажей и всего прочего очень помогли мне. Во-вторых, Антонио Пиньеро, сотрудника кафедры греческой филологии мадридского Университета Комплутенсе, который является подлинным кладезем всевозможных знаний и одним из крупнейших мировых специалистов по раннему христианству. Своими превосходными советами он помог мне создать послание Элиазара.

Частица каждого из них — здесь, в этом романе.

Примечания

1

Тера — пешеходная улица на месте засыпанного канала. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Прокуратор святого Марка — высшая после дожа должность в Венецианской республике. Прокураторы занимались управлением собором Святого Марка, а также надзором за благотворительностью и исполнением завещаний.

3

Милость за милость (лат.).

4

Молчание за молчание (лат.).

5

Душа человеческая бессмертна, тело же смертно (лат.).

6

На улице Сэвил-роу в Лондоне находятся всемирно известные мастерские по пошиву мужской одежды.

7

Гарганелли — разновидность пасты.

8

Панеттоне — традиционный миланский рождественский пирог.

9

«Кости святых» — популярные в Испании марципаны, длинные и белые, из-за чего они слегка напоминают кости.

10

Чтобы стеречь, дракон обязан бодрствовать (лат.).

11

Любовь Христова движет нами (лат.).

12

Взращивать людей и плоды земли (лат.).

13

Маккьятто — эспрессо с молочной пенкой.

14

По одному узнай всех (лат.).

15

По плодам узнают дерево (лат.).

16

Казино дельи Спирити (Casino degli spiriti) — дом духов (ит.).

17

Война сладка тому, кто ее не изведал (лат.).

18

Сущности не следует умножать без необходимости (лат.).

19

Куда пришел — туда уйду (лат.).

20

В победе мы не уверены, но крепим единство. Душа человеческая бессмертна, тело же смертно (лат.).

21

Людей ты можешь обмануть, но Бога обмануть не сможешь (лат.).

22

Рим высказался — дело закончено (лат.).

23

Из двух зол всегда следует выбирать меньшее (лат.).

24

Бернерплатте — швейцарское блюдо из различных видов мяса.

25

Хотя люди могут ввести в заблуждение, Бог не может обмануть.

26

Если не уверуете, не поймете (лат.).

27

Лавровый венок пусть получит достойный (лат.).

28

«Ди-эйч-эл» (DHL) — известная компания, занимающаяся экспресс-доставкой грузов и корреспонденции.

29

Услуга за услугу (лат.).

30

Падая на колени, все оказываются на одной высоте (лат.).

31

Стоячий воротничок — традиционный элемент одежды священника.

32

Vatican City State — город-государство Ватикан

33

Жребий брошен (лат.).

34

Из двух зол выбираю меньшее

35

Второстепенное всегда должно идти вслед за главным (лат.).

36

Бесчеловечность невыносима во все времена (лат.).

37

Цель оправдывает средства (лат.).

38

Горе тебе, если ты понимаешь, и горе, если не понимаешь (лат.).

39

Корто Мальтез, Корто Мальте́зе (итал. Corto Maltese) — персонаж одноименного цикла графических новелл, созданных итальянским художником Уго Праттом в 1967–1989 годах

40

Аль-Мамун (786–833) — арабский халиф из династии Аббасидов. Прославился как покровитель наук, основал в Багдаде первую в мире постоянную обсерваторию.

41

Рукописи Мертвого моря (Кумранские рукописи) были обнаружены в 1947 году и снабдили ученых массой новых сведений по истории раннего христианства.

42

Нет власти не от бога.

43

Мы, на основании суждения других людей, должны очень многoe делать, многого делать не должны, многое должны изменять и поправлять (лат.).

44

Перевод Д.Смирнова.

45

Старайся сохранить присутствие духа и в затруднительных обстоятельствах; я был тем, кто ты есть, ты будешь тем, кто есть я (лат.).

Content

Эрик Фраттини
«Водный Лабиринт»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Эпилог

Благодарности

Примечания