А. Бармин

КРАЙ, ДЕЛАЮЩИЙ СВОЮ ИСТОРИЮ

Рисунки: Д. Никитин

Здесь ягоды собирают с костром на спине. В ржавом ведре тлеют еловые шишки. Нагибается человек за черникой, за сизой голубикой, а горький дым ходит клубами вокруг него и отгоняет комаров, мошку и прочий «гнус». Иначе нельзя — и ягоды не сорвешь, заедят.

Маленького ребенка опасно оставить без присмотра или без дымного костра около. Налетят тучи «гнуса», забьют рот, нос, глаза, закусают насмерть.

Да что ребенка, — иной раз и медведя одолевают комары да мошки. Взбесится ослепленный зверь, с распухшей мордой кинется бежать, куда и глаза не глядят, да и грянет где-нибудь с высокого обрыва на камни. А великаны-лоси забираются от гнуса в воду и стоят голодные, хлопают большими ушами — на два километра хлоп слышно.

Это летом.

А зимой здесь лютуют морозы. Вся тайга прячется под теплое одеяло снега. Глубок здесь снег и рано выпадает. А потом начинается: сорок градусов, сорок пять, пятьдесят. Без конца тянется зима. Еще в мае, когда лесорубы выберутся в верховья речек валить ели и возить их на лед к весеннему сплаву, вдруг вернутся с севера вьюги и стужи. Не редкость — тридцатиградусный мороз в «веселый месяц» май.

Если б не снег, вымерзли бы все корни растений и не цвели бы летом по лесным полянам розовые пионы, громадные душистые цветы — зависть любой оранжереи. Летом леса на Северном Урале, как зеленый океан. Глубины их неизведанны и опасны. Неисчислимые ели, сосны, пихты, длиннохвойные кедры, белые березы разливаются по обе стороны Уральского хребта. Ни дорог, ни городов. Редко-редко пробирается по безлюдной тайге какая-нибудь экспедиция — охотничья, геологическая, лесная. Идет с опаской, медленно через бурелом и валежник, через лесные болота.

В 1913 году ушла из Усолья на север лесоустроительная партия: лесничий, техники, рабочие — всего тридцать пять человек. И с тех пор ни один не вернулся.

Ныробский лесообъездчик мне говорил:

— На этом участке я лесником служил пятнадцать лет, да вот уж семь лет объездчиком, а конца своему участку не знаю, никогда не доезжал. Только манси с их собаками могут леса насквозь пройти и не заблудиться.

На карте Северного Урала, очень неточной, кстати сказать, редко разбросаны кружки, обозначающие деревушки. И все по берегам рек. Кружками же обозначены такие пункты, как «Юрта Мих. Укладова», или «Два двора», или даже просто «Изба». Это потому, что больше и помещать на карте нечего. Если не наносить юрты и избы, то будет сплошная зеленая краска — лес.

Живет здесь лесной народ манси (вогулы). Все манси прирожденные охотники. Их поселки-«Паули»-далеко разбросаны один от другого — нельзя охотникам селиться тесно. Каждому нужно большое охотничье угодье. Впрочем, если бы весь народ манси поселился в одном месте, получился бы только средней величины городок. И в нем собак было бы столько же, сколько людей.

Есть здесь и русское население. Это потомки беглецов из России, главным образом из Новгорода. Они сохранили старинный певучий язык с множеством непонятных слов. «Че ино лопотину-то не скидавашь? — пропоет тебе вишерская старуха. — Не глянется у нас, ли че ино?»

Ну молодежь хоть тоже выпевает голосом, но у нее новые песни: спрашивают про радио и про калий. Даже о московском метрополитене слышали, хотя понять не могут: зачем лезть под землю, когда поверху такой простор — идешь, идешь, за неделю человека не встретишь.

Дорог здесь нет. И хорошо еще, что сквозь лесные дебри текут реки — они-то и заменяют дороги. Здесь в гости едут в лодке, на сенокос — в лодке, на перевыборы совета съезжаются в лодках же. По воде передвигаться легко, особенно вниз по течению: сама тащит и не заблудишься. И плывут по Колве, по Вишере, по Вижаю узкие долбленные из осины «душегубки».

Вот бородатый, похожий на древнего витязя, старик-вишерец расчетливо, неторопливо рулит кормовым веслом на перекатах и порогах. Везет мешки кедровых орехов в Чердынь.

Вот охотник-манси в унтах из оленьей шкуры отчерпывает воду берестяным черпаком.

— Эй, товарищ, куда поехал?

— Камершески клеп.

Далеко ему плыть. Только в Красновишерске есть ларек с коммерческим хлебом.

А вот против течения взбирается моторная лодка. Геологи едут. Моторка стучит, дымит серым керосиновым дымом и смердит, как сто примусов. Встала моторка. На мели, что ли? Нет, глубины достаточно, да течение такое, что не побороть. Мотор работает вовсю, вода о борта разбивается в пену, а лодка ни с места. Команда и пассажиры берутся за багры. С трудом протыкая упругую воду, упираются в дно. Багры дрожат, гнутся, как живые, в моторе рвутся шесть лошадиных сил — и только-только не сносит лодку назад. Вот она, Вишера!

Душегубка идет на шестах против течения. Две женщины в ярких платьях. — Одна на носу, другая на корме — враз выдергивают шесты, обе враз упираются.

Из-за поворота показывается новая душегубка. Она идет на шестах против течения. Две женщины в ярких платьях. Одна на носу, другая на корме. Обе враз выдергивают шесты, обе враз упираются. Легкая долбленка, как щука, вперед рвется от каждого толчка. Мигом моторку объехали, только и успели улыбнуться насмешливо… Это почту везут в Усть-Улс.

* * *

Есть на Вишере Писаный камень. Это целая гора, высотой с десятиэтажный дом, которая отвесно обрывается в реку. В одном месте из горы выступает узкий наклонный карниз, он начинается у самой воды и кончается вверху, на полугоре.

Писаным этот «камень» назвали потому, что на нем видны изображения: разные фигурки и значки, сделанные красной краской. Должно быть, очень прочная это краска. Лет двести назад один пленный швед, попав на Вишеру, рисовал эти изображения. И сейчас на горе видны те же самые рисунки:

Рисунки на вишерском Писаном камне.

Я бы в них ничего не понял, да на мое счастье повстречался мне на Вишере Пушвинцев — краевед, лесовод и геолог. Он не то сдавал, не то принимал какие-то лесные участки.

Пушвинцев перевел мне картинки на понятный язык. Оказывается, левым рисунком увековечен спортивный рекорд, поставленный сотни лет назад.

Можно даже по фамилии назвать героя этого подвига. Кружок с крестиком это тамга (родовой знак) манси Бахтиаровых. Их потомки и сейчас живут на восточном склоне хребта. А хвостик сбоку тамги обозначает женщину. Значит, рекорд поставила женщина из семьи Бахтиаровых. Что же она сделала? Она въехала на нарте, запряженной оленем, на самый верх карниза и благополучно спустилась вниз.

Мне стала понятна старинная легенда, которую я слышал на Вишере, о мансийской княжне, полюбившей богатыря и брошенной им. Она, будто бы, запрягла в нарту шестерку белых оленей, завязала себе «шары» (глаза), помчалась по карнизу и «сдынулась» с обрыва в реку. Конечно, легенда должна быть всегда красивее были. Но только на шестерке оленей уж никак не въехать на узенький карниз.

На другом рисунке рассказана печальная история шести пловцов и трех собак, на которых напали разбойники.

Давно сделаны эти рисунки. Наверно еще до того, как проехал Вишерой есаул Иван Кольцо по пути из Сибири в Москву. А ведь это когда было! — Кольцо вез царю Ивану Грозному известие от Ермака о покорении сибирских городов.

Я спросил у Пушвинцева:

— Что же, изучает кто-нибудь из краеведов историю Вишерского края?

— Историю? — переспросил Пушвинцев и улыбнулся. — Да ведь нету у нашего края истории.

— Ну как нет? Вот все таки Иван Кольцо…

— Вот именно это хороший пример: история всегда здесь ездила мимо, как и есаул Кольцо. Ну, проехал. Ручаюсь, что в такой же точно осиновой душегубке, какая и вас везла. И так же варил уху из хариузов. Проехал, а леса остались. Белки по елкам. За белками манси охотятся… А потом и мимо ездить перестали — нашли другой путь в Сибирь, покороче, поудобней. Совсем тупик образовался. Там где-то уж паровоз, скажем, изобрели или телефон, а здесь все те же непроходимые леса да комары. Десять лет или сто лет — здесь все равно. Поверите ли, и сейчас некоторые охотники с кремневыми ружьями бродят.

Я вынул записную книжку и записал: «белки по елкам».

— Начиналась однажды здесь история. Французы ее начинали. Это было в конце XIX века. Загремела, было, Вишера на весь мир. В верховьях, у самого хребта, золотоискатель нашел железную руду. Да какую! — почти чистое железо, лучший в мире железный блеск. В Париже образовалось акционерное общество, оно скупило рудники. На Кутиме построили домны, рабочие поселки, от Кутима до Вишеры проложили железную дорогу. В большую воду пароходы увозили железо на Каму. Народ сюда потянулся — казанские татары, пензяки, туляки. Ну, нашумели, навыпускали там, в Париже, акций, устроили какую-то биржевую штуку, да и прикрыли лавочку. Домны взорвали, рельсы сняли, пароходы увели. Народ, понятно сам разбрелся.

— Что же теперь в Кутиме?

— Опять лес вырос, молодой, пятого бонитета. Живет там одна семья — Ширинкины. Охотятся за белкой. Младший Ширинкин, как вернулся из Красной армии, женился на мансийсе, на Бахтиаровой. И ушел с манси за хребет кочевать.

— Да, — согласился я, — трудновато истории в ваших лесах.

Пушвинцев, видно, только этого и ждал. Он засмеялся торжествующе и показал на реку:

— Не было бы лесу, не было бы и новой истории. Вот она плывет, история… И уж не мимо. Видите?

Я посмотрел. По воде, толкаясь и переворачиваясь, спешили «Баланы» — еловые бревна. Заканчивался сплав, шла «зачистка».

— А что тут весной делается!.. Ух ты!.. Бревен больше, чем воды. С берега на берег посуху перейти можно. И то сказать — Вишхимзу на год надо четверть миллиона кубометров. Вы были на Вишхимзе?

— Нет. Хочу на обратном пути осмотреть.

— Ну так я вам ничего не буду рассказывать. Посмотрите сначала Вишхимз.

И вот я на Вишхимзе — основном предприятии города Красновишерска. И завод и город одинаково молоды. Оба выросли в непонятно короткий срок — в восемнадцать месяцев. Еще ни на одной карте не найти города Красновишерска. А он вот — передо мной. Настоящий город — с улицами двухэтажных домов, с парком культуры и отдыха, с гостиницей и больницей, с клубом и магазинами. В парке у фонтана гражданин в шляпе читает газету «Красная Вишера». У ларька на пристани — очередь за коммерческим хлебом. Важно стоят, опираясь на палки, длиннобородые, похожие на древних витязей, старики-вишерцы. Слышна певучая новгородская речь. «Цо-инооо!..» «Не дают-де».

Мало кто слышал о городе Красновишерске. Но бумагу, изготовленную Вишхимзом, знают многие. На ней печатаются романы и учебники. И этот очерк написан на бумаге из вишерской ели.

«Баланы», плывущие по реке, не уходят дальше лесной биржи Красновишерска.

Здесь они выползают на берег, взгромождаются в штабеля и ждут очереди, чтобы попасть либо в топки под варочными котлами, либо в самые котлы. Половина сплавного леса сжигается, чтобы из другой половины получилась плотная глянцевитая бумага.

Эго совсем не так просто — получить из дерева бумагу. Тысячи рабочих заняты в разных цехах бумажного комбината. Бревно надо распилить, ободрать с него кору, вырубить сучки. Потом оно попадает в урну, где в одну минуту превращается в мелкую щепу. Воздух засасывает щепу в трубы, несет вверх к котлам.

Котлы — громадны. Я поднимался из этажа в этаж, и все уходила от меня за потолок железная стена котла. Только в пятом этаже я увидел круглую крышку котла. Четырнадцать часов варится древесина. Потом откроют люки, и жидкая желтая кашица хлынет в «сцежу».

Вишхимзавод на реке Вишере.

Когда смотришь издали на трубы сцежи в момент выпуска, то кажется, что густые белые облака пришли из-за гор и плывут над комбинатом. Я не раз принимал пар сцежи за настоящие облака.

Дальше кашица идет в цеха очистки и отбелки. В нее добавляют белую глину, канифоль, соль, глинозем, синьку. Наконец, кашица стала видом, как сметана. Тогда она течет в зал получения бумаги. Жар ко в нем. Воют моторы. И работает удивительная машина — длиной восемьдесят метров. Струя «сметаны» льется на ее барабаны и на глазах превращается в бумагу.

Машина капризничает, лента бумаги шириной в пять метров рвется, ее безжалостно срывают, бросают под ноги. Уборщица подхватила громадный белый ворох, раза в три больше ее самой, и легко несет куда-то.

Бегают мальчишки, похожие на цирковых фокусников, снова заправляют ленту. Но руку не сунешь на пять метров между барабанами. И мальчишки дуют на оборванный конец сжатым воздухом из невидной в руке кишки. Бумага слушается, загибается вверх, льнет к барабану, и опять идет непрерывная белая полоса горячей бумаги.

В конце зала бумага свертывается в рулоны или складывается в кипы и идет в паккамеру. Ящик за ящиком выкатывают из паккамеры на тележках, а чудесная машина готовит все новые порции. В минуту она изготовляет сорок пять килограммов — это тысяча печатных листов. За год дает двадцать тысяч тонн.

От пристани Красновишерска уходят пароходики и баржи — они везут бумагу для типографий Союза. Торопятся пароходики — надо успеть вывезти запас бумаги до мелководья. Река обмелеет — и стоп. Ни в город, ни из города. Кроме реки Вешеры, других дорог в крае нет.

Река Вишера вблизи Красновишерска.

Content

А. Бармин
КРАЙ, ДЕЛАЮЩИЙ СВОЮ ИСТОРИЮ