Рождественский детектив

Сборник

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Билет

Вы были в Турции? Наверное, да. В Турции, такое ощущение, все были. Все, да не все… Алена Дмитриева, писательница, к примеру, там не была. Причем поехать в Турцию она собиралась несчетное количество раз. Собиралась она так: начинала планировать, в каких числах поедет, какую сумму сможет истратить на путевку и шопинг, искала в Интернете на турфорумах отзывы людей, лишь недавно вернувшихся из этой замечательной страны и еще пребывающих в состоянии эйфории – или, напротив, ужасной злости. На самом деле сплошь и рядом встречаешь и тех и других. Первые лишь укрепляли Аленино желание поехать в Турцию, вторые… нет, не охлаждали, отнюдь. Она просто пропускала их мимо глаз (в смысле, не читала эту ерунду, да и все!) и с негодованием думала, что эти люди просто не умеют ловить блаженные мгновения, которые предоставляют им отдых, море, солнце, магазины, необычная еда, полная расслабуха, знойные брюнеты, которые шныряют вокруг (Алена в принципе предпочитала – и даже весьма предпочитала! – блондинов, но иногда очень даже довольствовалась брюнетами, тем паче, насколько она знала, блондины в Турции в таком же дефиците, как, к примеру, брюнеты в Норвегии), ну и все такое, что можно назвать одним словом – отдых в Турции! Также в понятие «сборы» включались походы в туристические агентства и рассматривание разноцветных, ну просто бьющих по глазам солнечными красками проспектов.

И вот, набрав этих проспектов охапку и взяв визитку менеджера, Алена уходила «подумать» с обещанием непременно вернуться завтра и выбрать маршрут. Со стыдом признаюсь: она не возвращалась никогда. Дома веселенький воздушный шарик под названием «Алена Дмитриева едет в Турцию!» начинал потихоньку сдуваться. Она не любила рекламные проспекты в принципе. Они ее не возбуждали, а расхолаживали. С гораздо бо́льшим удовольствием она посмотрела бы обычные любительские снимки с натуральными улыбками – такими, знаете, счастливыми до ошалелости. На рекламных плакатах ничего подобного никогда не получается. Там все зубы сушат, только и всего.

Ну вот… поглядит-поглядит наша героиня на рекламки и почувствует, что у нее начинается конъюнктивит от чрезмерной морской синевы и ядовитой зелени окружающей природы. И решит – да на что мне эта Турция (Египет, Тунис, Марокко, Эмираты, нужное подчеркнуть) сдалась?! Вот еще – деньги тратить.

Почему она так поступала? Думаете, хобби у нее было такое? Кстати, а почему бы и нет? Хобби всякие бывают, еще и похлеще. К примеру, прийти в магазин, набрать и перемерить кучу вещей, пойти к кассе – и вспомнить, что забыла деньги. Ну, натурально, посокрушаться – и убежать за ними, отложив вещи «не более чем на полчасика». Ежу понятно, что ничего вы не забывали, ни о чем не вспоминали и никогда не вернетесь – просто потому, что ничего не собирались покупать, а просто хобби у вас такое. Конечно, потом в этом магазине лучше не появляться. Или появиться не скоро, когда продавщица забудет вашу лживую физиономию. Впрочем, в Нижнем Горьком довольно много магазинов… Конечно, количество их здорово сократилось из-за пресловутого кризиса, но все равно – осталось достаточно. Но, само собой, истинное раздолье для таких «хоббитов» – Москва. Или, к примеру, Париж, где магазины и бутики ну буквально на каждом шагу и где своей страсти можно предаваться с утра до вечера.

Кстати, именно этот прекрасный город (я имею в виду Париж, само собой, а не Москву, что в ней прекрасного… ну разве что собор Василия Блаженного, и Третьяковка, и Большой театр, и Музей изящных искусств, и… ну ладно, так и быть, согласимся, что и в Москве все-таки много чего есть восхитительного!) был некоторым образом виноват в том, что Алена Дмитриева заимела это странное хобби неосуществленных туров. Потому что, как только она являлась домой с рекламными проспектами и пыталась подавить в себе недоверие к безумным улыбкам и ультрамариновым волнам, убеждая себя, что нужно хоть раз в жизни «отдохнуть как все нормальные люди», то есть свалиться около бассейна и лежать в лежку, слушая отдаленный шум прибоя и порой отмахиваясь от назойливых брюнетов, – так непременно выпадала оказия отправиться во Францию. У Алены Дмитриевой были там друзья, которые обожали ее и то и дело присылали ей приглашения, а она не могла отказаться, потому что обожала и этих друзей, и Францию. Это такая страна… А Париж – это такой город! Там красиво всегда, в любую погоду, в любое время года. И даже зимой. Тем паче – зимой! Тем паче – на Рождество!

Вот и на это Рождество Алена получила приглашение приехать в Париж, так что все брожения ее ума в направлении Босфора и Дарданелл оказались пресечены еще в зачаточном состоянии. Конечно, в Париж! Она уже взяла билет (имея годовую визу, сделать это легко, были бы деньги) и закупилась красной икрой (черную запросто могут вымести на таможне, не на нашей, так на французской – железно, а к красной пока отношение плевое, как в данном случае выразился бы поэт Владимир Маяковский) для подарков всем своим парижским знакомым. Лететь предстояло завтра, то есть нынче вечером в Москву на поезде, а оттуда уже в Париж. Но утром она посмотрела в Интернете прогноз погоды на Рождество и Новый год и вздохнула огорченно. И огорчение зависло над ней надолго. Вот и сейчас она стояла на трамвайной остановке и думала о том, что не только в деревне Гадюкино дожди – в Париже на Новый год тоже грозят ими. Алена уже один раз словила подобный кайф. Нет, она спокойно относилась к тому, что снег на Новый год лежит только на Елисейских Полях, да и тот – искусственный, но когда все это полито обильным ливнем, таким, что носу из дому не высунуть все каникулы… Конечно, конечно, Париж прекрасен всегда, но…

Размышляя о Париже и дожде, Алена ждала трамвая и, придерживая на голове широкий капюшон своей коротенькой каракулевой шубки, прятала нос от ветра в его песцовую оторочку. А ветер, как умеет делать только и исключительно нижнегорьковский ветер, дул со всех сторон, преимущественно с той, куда поворачиваешься лицом. Уж Алена от него и так, и этак… А трамвай все не шел. Запросто авария может быть где-то на городском кольце, а в принципе «двойка вообще плохо ходит». Алена уже сто раз изругала себя за то, что поддалась слабости и не пошла пешком. На самом деле до любой точки городского кольца можно дойти минимум за пять, максимум за сорок минут. И время было, на дворе рань несусветная. Но угораздило ее сегодня надеть эти новые сапоги на каблуках! Они оказались такими скользкими! Может, конечно, в Париже в них будет самое то, на стертой брусчатке Латинского квартала или на узких тротуарчиках Монмартра, но спускаться с Лыковой дамбы на Ильинку в Нижнем Горьком в этих сапогах опасно для жизни, особенно в такой день, как сегодня, когда после оттепели ударил мороз. Мороз и ветер. Ох, господи, воистину, ветер, ветер на всем белом свете!

Еще хорошо, что у нее капюшон, а каково вон тому молодому человеку в сером пальто, с непокрытой головой? И так повернется, и этак, воротник поднимает, голову вовсе в плечи вжал, а ветер все равно достает!

В конце концов Алена нашла угол поворота, при котором вездесущий ветер хотя бы в лицо не лез. Теперь можно было даже нос из душного песца высунуть, вдохнуть свежего воздуха и приоткрыть один глаз. Перед этим глазом оказалась темная красивая дверь в красивой желтой стене Дома культуры имени Свердлова (да, вообразите, такие анахронизмы в честь «знатного земляка» в Нижнем Горьком и по сию пору просто-таки махровым цветом цветут, а между тем некогда в этом доме помещалось Дворянское собрание!). Около двери Алена увидела вывеску «Travel везде. Турфирма» и невольно усмехнулась, оценив и юмор создателей этой фирмы, и иронию, так сказать, судьбы. Ну вот не сдается она без боя! Так и норовит искусить писательницу, практически уже отправившуюся в Париж! Стены были залеплены разноцветными листовочками, со страшной силой предлагающими дешевые и супердешевые путевки в Турцию – Паландокен, Улудаг и Карталкаю. «Что делать зимой в Турции?» – испугалась Алена. Приглядевшись, она обнаружила, что это – горнолыжные курорты. Нет, ни на лыжах, ни на коньках наша писательница толком кататься не умела, поэтому зимние курорты отпадали в полуфинале. «В Чехию бы я поехала, – мечтательно подумала Алена, читая другие листовки. – Или в Австрию. Или во Францию… Стоп, во Францию я и так еду! Поэтому какая может быть Турция? И зима, и одни брюнеты…»

– Извините, – послышался в это время мужской голос за спиной, и Алену, чуть улыбнувшись ей, обошел высокий блондин в замшевой меховой куртке и скрылся за дверью «Travel везде».

Алена выпустила из рук капюшон, и тот, конечно, немедленно свалился, а ветер ледяной лапой взъерошил ее примятые кудряшки. Но она не сразу спохватилась и вернула капюшон на место, потому что некоторое время ошарашенно смотрела вслед блондину. Черт… если бы в Турции жили такие мужчины, Алена Дмитриева практически не уезжала бы оттуда, может быть, даже вообще не уезжала. Нет, все-таки иногда – и только в Париж, а потом возвращалась бы обратно. Не то чтобы этот мужчина был таким уж феерическим красавцем, но… каким-то… волнующим.

Алена, большая ценительница волнующих мужчин, вздохнула и, чтобы отвлечься (какой смысл волноваться, если завтра ты едешь в Париж?!), принялась вновь разглядывать листовки. Так, зовут-зазывают в Тунис и даже в Китай, а также в Индию… О господи, а это что такое? Среди множества желтых, зеленых, белых и даже сиреневых листовок вдруг мелькнула одна, на которой было написано: «Билет в X век».

Ничего себе, усмехнулась Алена. Десятый век! Путевки туда продают?! И каким же образом желающие в десятый век попадают? Наверное, в «Travel везде» припрятана машина времени? А может, даже не припрятана, может, она стоит прямо посреди комнаты и любой-каждый может туда войти и…

А почему именно в X век организованы путешествия? Почему, скажем, не в XVIII? Кажется, именно в XVIII веке в России начали отмечать Новый год 1 января и вообще его наступление праздновать. Хотя нет, это было еще в XVII. 20 декабря лета 7208 от сотворения мира Петр Первый издал именной указ на эту тему, заодно приведя в порядок летоисчисление и принудив русских вести счет годам от Рождества Христова, но допустил в том указе ошибку, которую его потомки ощущают раз в столетие. Он написал: «Ныне от Рождества Христова доходит 1699 год, а с следующего января с 1-го наступит новый 1700 год. Год купный и новый столетний век». Вот благодаря кому мы отмечали наступление XXI века дважды: в 2000 году и в 2001-м!

Собственно, Алена ничего против этого не имела.

И все же, почему именно в X век?.. Не потому ли, что в те довольно древние времена Русь еще не вся была охвачена христианством? Кое-где Новый год отмечали в марте (это лишь в 1492 году Иоанн III утвердил своим указом наступление нового года 1 сентября, что и продолжалось до Петрова нововведения), а кое-где еще по языческому календарю – в последние дни декабря, когда медведь в берлоге на другой бок поворачивался, морозы крепчали, а солнце начинало идти само и вести всю природу от зимы к лету. Это был праздник Коляды, божича Сварожича, сына, стало быть, верховного бога Сварога. А потом уже православные священники окрестили его днем святого Спиридона, в народном же календаре при нем осталось прозвище солнцеворота или даже солноворота.

Забавно, наверное, побывать на праздновании этого дня в Древней Руси. А может, и не столь забавно, в конце концов, ну что там за жизнь была, никаких благ цивилизации, да и шампанского еще знать не знали, и вроде бы даже елок не наряжали, это ведь в 1700 году в России впервые украсили свои дома на Новый год ветками сосны, можжевельника и ели. В петровском указе писалось: «Поелику в России считают Новый год по-разному, с сего числа перестать дурить головы людям и считать Новый год повсеместно с 1 января. В знак того доброго начинания и нового столетнего века в царствующем граде Москве в ночь на 1 января 1700 года на Красной и других площадях, на улицах и во дворах знатных бояр учинить огневые потехи, дать трехкратный салют из больших пушек и ружей, выпустить несколько ракет… Должны быть зажжены огни либо из дров, либо из соломы, а также из хвороста в худых бочках, прибитых к столбам. А на воротах учинить некоторые украшения из древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых… Детей забавлять, на санках катать с гор. А взрослым людям не учинять пьянства и мордобоя – на то других дней хватает».

Как же праздновали Новый год в X веке? Может, у Рыбакова что-нибудь есть, у академика, в его «Язычестве древних славян» или в его же «Язычестве Древней Руси»? Или в Интернете пошарить? Можно, конечно, рискнуть и зайти в «Travel везде», спросить, как бы это в X век попасть. Но, конечно, окажется, что это всего лишь рекламный трюк, дешевка, розыгрыш. Нет, лучше ничего такого не знать, лучше пребывать в заблуждении, что в одной из фирм Нижнего Горького стоит машина времени и можно в любой момент…

– Здравствуйте! – послышался рядом оживленный женский голос. – Ну что, съездили вы тогда в Мармарис?

Алена повернулась и уставилась на высокую девушку со стильным, чуточку лошадиным лицом, в стильном меховом пальто, к счастью, не лошадином, а норковом. «Где-то я ее видела… А при чем тут Мармарис? Что это вообще такое?!»

– Вы меня не узнали? Меня зовут Алла. А я вас знаю. Вы Алена Дмитриева, писательница. Я вас сначала по телевизору видела, а потом вдруг бах! – вы пришли к нам в агентство «Тур-экстра» брать путевку в Турцию.

О-ё-о… Алена виновато пригнула голову и оглянулась: не идет ли трамвай? Он сейчас был бы как нельзя кстати!

Не шел, такой-сякой!

– Правда, вы у другого менеджера обслуживались, – тараторила Алла, – но я вас все равно узнала. Конечно, я бы вас к себе перетащила обязательно, но я тогда последний день в «Тур-экстра» работала, не стала вмешиваться, но вообще Мармарис – это ведь… – Она пренебрежительно пожала плечами. – Вы, помню, проспекты взяли и обещали прийти на другой день. Ну что, приходили?

Алена умела ловить информацию на лету.

– Да нет, знаете, не приходила, – пренебрежительно сказала она. – В самом деле, ну Мармарис – это ведь…

– Конечно! – горячо воскликнула Алла. – Ведь там отели расположены в районе самого города, поэтому почти все пляжи платные. Песчаных почти нет, в некоторых отелях вход в море только с платформы… Ну какой отдых, какое купание?! И вообще, Мармарис для тех хорош, кто ночью развлекаться любит. А я вот, к примеру, жаворонок, меня в полдвенадцатого ночи просто нет на свете, нужно спать – и пусть весь мир подождет!

– Знаете, – с легким сердцем призналась Алена, – скажу вам как жаворонок жаворонку – я совершенно такая же!

– Ну вот видите! – воскликнула Алла с восторженным выражением. – Вы ничего не потеряли. Вот если бы вы не поехали на Коста-Рику, я бы сказала, что вы упустили главное впечатление своей жизни. Я там была. Это… это… супер!!!

Она произнесла слово «супер» именно так, с тремя восклицательными знаками.

Алена растерянно хлопнула глазами. Коста-Рика? Это где? Вроде бы Латинская Америка…

В Латинской Америке Алену Дмитриеву интересовала только одна страна – Аргентина, где родился лучший в мире, любимый Аленин танец – аргентинское танго.

Конечно, недурно бы съездить в Байрес (так все продвинутые тангерос называют столицу Аргентины) и потанцевать там. Но, с другой стороны, в Париже его тоже танцуют, всегда можно сбегать на милонгу, то есть вечеринку, где танцуют только аргентинское танго, и душу отвести. А в Коста-Рику ей зачем?! Да и дороговизна, конечно, невыносимая, ей не по карману…

– Вы думаете, это дорого? – запальчиво воскликнула Алла. – Вот и нет. У нас сейчас есть несколько горящих путевок. Коста-Рика знаете чем хороша? Это отдых в чистом виде. Конечно, там нет памятников искусства, но зато нет и заводов и фабрик. Зато обустроено несколько очень хороших отелей, а пляжи и джунгли сохранены почти в первозданном виде. Туристы, предпочитающие эко-туризм, непременно обратят внимание на Коста-Рику! Я сама там была с друзьями, – закончила Алла свою рекламную мелодекламацию, а потом открыла свою чрезвычайно стильную сумку из крокодиловой кожи – а как же! – и вынула оранжевый пакет с тем, что Алена давным-давно не видела, – с фотографиями. Нет, ну в самом деле! Теперь же все рассматривают фотки на дисплеях капэкашников или мобильников, а для увеличения переводят их на домашние компьютеры, где дисплеи куда больше. Честно, последние года два или даже три Алена имела дело с фотографиями только для французских виз. А это… это были именно такие снимки, которые ей хотелось увидеть в туристических агентствах, которые могли и Илью Ильича Обломова заставить покинуть свой диван и отправиться в заморское путешествие. Сколько в них было красоты и жизни, живой, счастливой, беззаботной!

– Это мы в заповедниках Сьерра-дель-Росарио и Гуанаакабибес, – тыкала ноготком в фотографии Алла. – А это пляж в Кауита. Видите, черный песок? Нигде в мире больше такого нет! А это площадь Пласа-де-ла-Культура. Около нее под землей находится Музей золота доколумбовой эпохи, Мюзео-де-Оро-Преколомбино, – щегольнула она очень бойким испанским. – А это – любимое место серфингистов – риф Ла-Сальса-Пуэрто-Вьехо-Брава. Представляете, провести Рождество в таком райском месте? Встретить Новый год на черном пляже при температуре плюс двадцать шесть?

Алена кивнула и внимательней всмотрелась в группу атлетически сложенных мужчин, запечатленных на снимке в «таком райском месте». Честное слово, одним из этих серфингистов был тот самый невероятный блондин в замшевой куртке, которого она видела несколько минут назад!

А впрочем, что тут невероятного?

– Теперь я понимаю, – сказала Алена с завистливой усмешкой, – зачем этот красивый молодой человек сейчас пошел в ваш офис. Наверное, снова захотел отправиться на риф… этот, как его… Браво.

– Ла-Сальса-Пуэрто-Вьехо-Брава, – уточнила Алла. – А какого красивого молодого человека вы имеете в виду?

– Вот этого! – Теперь настал черед Алены тыкать ноготком в фотографию. – Вот этого потрясающего парня.

– Вы… – запнулась Алла, – вы его видели?!

– Ну да, только что.

– Где?!

– Да вот здесь, – Алена для наглядности потопала ножкой, – вот на этом самом месте, он вот в эту дверь входил. – И она для той же наглядности потыкала пальчиком в дверь «Travel везде».

Лицо Аллы стало какого-то нездорово-сиреневатого оттенка.

– Да нет, этого совершенно не может быть, – произнесла она сдавленным голосом.

– Почему?! – изумилась Алена.

– Потому что… – уголки рта у Аллы плаксиво опустились, – потому что этот парень, его Максим зовут, пропал без вести. Месяц назад бесследно исчез. Он и правда снова собирался в Коста-Рику поехать, но… пропал бесследно. Ушел из дому на работу – причем и впрямь собрался к нам в агентство заглянуть – и не вернулся.

– Господи, какие у вас ужасные шутки! – даже растерялась Алена. – Да я его только что видела! У меня, между прочим, отличная зрительная память.

Ну да, было у нее такое свойство… правда, распространялось оно только на интересных мужчин, но в эти детали своей психики наша героиня вдаваться не стала.

– И вообще, – добавила Алена, – может быть, у этого вашего знакомого была какая-то ситуация… может, он пропадал по доброй воле, поссорился с девушкой, ну, я не знаю… видеть ее больше не хотел, вот и исчез.

Глаза Аллы повлажнели, и Алена вдруг с ужасом поняла, что, кажется, спорола жуткую бестактность. А вдруг Алла была девушкой этого Максима? И ей больно слышать, что он предпочел без вести пропасть, только бы с ней не видеться…

А впрочем, чего напрягаться по этому поводу? Даже если пропадал, теперь вернулся. И ждет ее. Вот такой рождественско-новогодний подарок!

– Да вы не сомневайтесь, – добродушно усмехнулась она. – Пройдите в свой офис – и сами увидите, что этот молодой человек там. Вы боитесь, что ли, я не понимаю? Хотите, я с вами пойду? Ну и заодно осмотрю эти проспекты ваши… про Коста-Рику. Вдруг и в самом деле…

Алла явно была растеряна, у Алены даже мелькнула мысль, что девушке вовсе не нужны свидетели ее встречи с Максимом, однако упоминание о Коста-Рике решило дело.

– Ну да, новогодние и рождественские каникулы в странах Карибского бассейна – это то, о чем вы мечтали, – пробормотала она менеджерским голосом и потянула на себя тяжелую дверь.

Алена вслед за Аллой оказалась в узком, недавно отремонтированном (еще пахло краской) подъезде, на первом этаже которого было пусто, никаких дверей, только тесненькая площадка. На втором этаже лестница обрывалась, но здесь имели место быть три двери: одна с табличкой «Travel везде», другая – с двумя сакраментальными фигурками, ну а третья была снабжена вывеской «Билет в X век».

Ах, вот оно что! Значит, это фирма какая-то так называется! А Алена-то подумала, что турагентство путевки в X век предлагает!

И все же… билет в десятый век… как-то странно, воля ваша!

– Ну и название! – усмехнулась Алена, кивнув на загадочную дверь. – А там что?

– По-моему, ничего, – пожала плечами Алла. – Там всегда закрыто. Видите?

Она подергала дверь с табличкой «Билет в X век» – и в самом деле, дверь не поддалась.

Алла достала ключ и отперла дверь агентства.

– У нас рабочий день с десяти, я всегда пораньше прихожу, чтобы нормально поработать, без суеты, без шума, – пояснила она.

Алена, которая, повторимся, была жаворонком, а потому свято верила в заповедь: «Кто рано встает, тому Бог подает», понимающе кивнула.

Вошли в офис – это была довольно просторная комната, уставленная стеллажами и столами с компьютерами и оклеенная невыразительными бледно-зелеными обоями в клеточку. К одной стене был почему-то прислонен лист фанеры, который несколько искажал традиционный офисный пейзаж. В нем, разумеется, имели место быть подвесные потолки, которые Алена ненавидела. Около двери громоздился довольно большой шкаф, в который Алла повесила свою замечательную шубку. Алене она почему-то не предложила раздеться, да, впрочем, та даже и обрадовалась, потому что чувствовала себя очень глупо. Никакого Максима в офисе не было! То есть там, как уже говорилось, не было ни одного человека вообще.

– Вот видите? – печально сказала Алла. – Никого. Вам показалось.

– Ну… – неопределенно протянула Алена, а больше ничего не сказала.

– Да ничего страшного, – улыбнулась Алла, – с кем не бывает. Вот проспекты туров в Коста-Рику. Возьмете, чтобы на досуге посмотреть?

Алена взглянула на пачку сверкающих разноцветьем листков и ощутила приступ привычного конъюнктивита.

– Э-э… да, – выпалила она с готовностью, – конечно, само собой, только я сначала… в туалет, извините, можно? Срочно… Пардон. Конечно, но я вчера что-то съела… такое…

Само собой, она ничего такого не ела, вчера вообще был понедельник, день тренировок и голодовок, но Алена Дмитриева за враньем никогда в карман не лезла, как истинная сочинительница-беллетристка!

– Да, конечно, – с рекламной улыбкой сказала Алла, – только вот ключик возьмите. – Она подала связку из четырех ключей, из которых выделила один – типа гаражного, знаете, длинный такой, острый и с грубой резьбой. – У нас туалет запирается, а то с улицы ходят и ходят, ходят и ходят.

Алена коварно усмехнулась в глубине души. Она знала офисные правила – запирать собственные туалеты. На это и был расчет!

– Я быстро, – пробормотала она с самой сконфуженной из улыбок, какую только удалось изобразить. – Быстренько. Минутку буквально.

И, бросив сумку в какое-то кресло, выскочила за дверь в надежде, что Алла не станет засекать время.

Алена как можно громче скрежетала ключом в замке, но в туалет только заглянула – убедиться, что в крошечном чистеньком помещении из двух клетушек (в одной раковина и кран для мытья рук, над ними зеркало, под ними шкафчик, в другой клетушке – гламурный черный унитаз) никого нет, а потом снова прокралась на площадку и задумчиво уставилась на дверь с табличкой «Билет в X век».

Слов нет, Алена готова была признать, что обозналась, приняла за пропавшего Максима другого красивого блондина. Но ведь совершенно точно какой-то блондин вошел в дверь подъезда! Вошел – и не вышел. Он мог скрыться только за одной из трех дверей. В офисе «Travel везде» его нет, в туалете – тоже. Не просочился же он в канализацию, как в романе Стругацких «Понедельник начинается в субботу», любимейшей книжке ее юности! А может быть, за этой таинственной дверью и впрямь находится машина времени, которая отправляет людей прямиком в X век, и красивый молодой человек уже развлекается там на торжествах в честь юного Коляды Сварожича?!

Сначала Алена переворошила связку, полученную от Аллы, чтобы подобрать ключ к двери, очень может быть, ведущей прямиком в X век, но немедленно поняла, что пустое это дело. И не только потому, что ни один ключ вообще не входил в затейливую скважину. В эту дверь явно давно никто уже не заходил, к ней даже какой-то строительный мусор был подметен неряшливой уборщицей. К тому же Алена только сейчас обратила внимание, что дверь была опечатана: через створку проклеена бумажкой с печатью. Хм, загадочно… Зачем ее опечатали? Фирма больше не работает?

Так или иначе, блондин, Максим или кто-то другой, даже если все же отправился в X век, то не через эту дверь, точно!

Но где он?!

В полной растерянности Алена снова вошла в туалет, открыла дверцы шкафчика под раковиной и заглянула туда. Что характерно, блондина не обнаружилось и там. Зато в шкафчике в изобилии имелись ведра, щетки, вантуз, тряпки, баночки с моющими средствами. Лежал также рулон обоев – тех самых, из офиса Аллы, бледно-зеленых в клеточку, – и стояла стеклянная банка с какой-то белой студенистой массой, очень может быть, клеем для обоев, заготовленным впрок, да не пригодившимся. Из пластиковой банки с «Кометом» рассыпался зеленый вонючий порошок, но никаких следов на нем не обнаружилось, ни блондинистых, ни брюнетистых. В туалете через канализацию явно никто не просачивался!

Алена прислонилась к стене и расстегнула шубку. В самом деле, ей стало жарко. Ведь получалось что? Что некуда, ну просто физически некуда этому блондину, Максиму или не Максиму, было деться, кроме как войти в «Travel везде». Но Алла открыла дверь своим ключом… Значит, у блондина тоже был ключ. Бог ты мой, да куда он делся там, в офисе, где все на виду?!

Стоп… а если он прятался в шкафу? В одежном шкафу около двери? И когда Алена ушла, выбрался оттуда и напал на Аллу?!

Алена распахнула дверь, и первое, что увидела, – это спину Аллы. Девушка сидела за своим столиком и была совершенно поглощена телефонным разговором. Был включен компьютер, и Алла с невероятной скоростью открывала и закрывала сайты разных туркомпаний. Насколько поняла Алена, звонивший интересовался наличием и стоимостью путевок, куда – она не стала вслушиваться.

Алена снова окинула офис взглядом. Спрятаться здесь негде, точно. Вот разве что в шкаф у двери. Слева от него стоит узенькое кресло (на нем валяется Аленина сумка) и журнальный столик, заваленный опять же проспектами: наверное, для тех, кому придется ждать, пока тот или иной менеджер освободится. Ну что ж, наверное, при известном напряжении воображения все-таки можно представить, что и в этом ныне пустующем офисе бывает ужасная запарка, очередь и цейтнот.

Алена покосилась на спину Аллы и тихонько потянула на себя дверцу шкафа. Сейчас ка-ак заскрипит!

Нет, очевидно, дверка была хорошо смазана и открылась бесшумно. На плечиках висела стильная шубка Аллы, внизу стояли ее сапожки. Она уже успела переобуться. Все это смотрелось весьма сиротливо, потому что шкаф оказался просторный и пустой. А это что? Этикетка… Алена цапнула ее, воровато оглянулась на Аллу (ничего не замечает), прочитала: «Носки мужские. Изготовлено с применением нанотехнологий. Гарантировано отсутствие потливости, неприятных запахов, а значит, гарантирована уверенность в себе! Наши носки сделают вас неотразимым!» – и с трудом подавила ехидное хихиканье. Боже, ну на что только не идут эти рекламщики-пиарщики! Алена машинально сунула бумажку в карман (все же она была Дева по знаку Зодиака, а значит, беспорядок терпеть не могла) и снова всмотрелась в глубины шкафа. Его заднюю стенку прикрывала какая-то убогонькая шторка. Алена протянула руку, чтобы ее сдвинуть, но не дотянулась. Тогда, воровато оглянувшись на Аллу, влезла внутрь, вспомнив свою очередную любимую книжку, превратившуюся потом в любимый фильм под названием «Лев, Колдунья и Платяной шкаф».

Ага, никакая это не шторка. Задней стенки у шкафа вообще не обнаружилось, он был придвинут к стене, прямо к обоям. Обои были смешные, с выцветшими цветами, напоминающими капусту. Их-то Алена и приняла за шторку.

И вдруг…

Алену вдруг сильно встряхнуло, голова мигом стала тяжеленной. Алена потеряла равновесие, упала на стенку… та поддалась под ее весом, и вообще, оказалась не твердой и крепкой, а мягкой, колючей, пахнущей сеном… что за ерунда такая?!

И это было ее последней мыслью.

Солнышко, улыбнись! Ясное, покажись!

А мароссы-трескуны все подите прочь, прочь!

С Карачуном уходите вы в глухую ночь!

Приходи, Колядо, ой, ладо, приноси нам ладу с Ладой!

Батюшка-медведюшка повернулся с боку на бок,

День-денек прибавился – да на воробьиный скок.

А с медведем солнце повернулось к лету,

Потянулся к лету солнечный денек!

Песня раздавалась где-то совсем рядом. Алена открыла глаза и некоторое время непонимающе смотрела на бревенчатую стену. В пазах торчала пакля. Бревна были тщательно отесаны, кое-где в трещинках проступила смолка, собравшаяся тугими капельками. Пахло очень приятно: сеном, этой древесной смолкой, промороженным деревом, еще чем-то знакомым, только не понять чем.

Алена огляделась по сторонам и обнаружила себя сидящей на полу какого-то просторного сарая. Вместо пола здесь была утоптанная земля, усыпанная сухим сеном. Пение раздавалось где-то над головой. Ага, понятно, вон из того узенького окошечка, прорубленного в стене.

Алена кое-как поднялась и придвинулась к нему. Да так и замерла, изумленная!

Сверкало солнце, сверкал снег. Перед глазами открылся просторный вид на замерзшую реку. В очертаниях противоположного берега было что-то очень знакомое, где-то она уже видела слияние двух больших рек, стрелкой уходящее в единое общее русло… Но вспомнить не могла. На заснеженном высоченном берегу носились туда-сюда люди, одетые как-то очень странно: все в белом, и мужчины, и женщины, а поверх длинных одежд – белые шубы мехом наружу. Впрочем, одежды были не совсем белые, а как бы сероватые или желтоватые. Такого цвета бывает только что вытканное, но еще не выбеленное полотно. «Кажется, этот цвет называют суровым или диким», – вспомнила Алена, которая была барышней очень начитанной, в том смысле, что голова ее была набита обрывками самых разнообразных, может, и интересных, но в повседневной жизни абсолютно непригодных сведений. Очень странными были и головные уборы у людей. То есть молодые были все простоволосы, но и парни, и девушки (к слову, у всех девушек по спинам змеились редкостной красоты косы!) носили на головах венки из сухих цветов и сухой травы. Женщины постарше украсили себя красными, желтыми, синими, не побоимся этого слова, кичками.

«Может, народное гулянье… карнавал? – озадачилась Алена. – А вот и еще ряженые».

В самом деле – новая веселая толпа примчалась на берег. Это были парни, они тащили огромное колесо с семью спицами, в разные цвета окрашенными, а в центре колеса горел огромный пук соломы. У всех на плечах были козьи, коровьи, конские шкуры, на головах – головы этих животных. В середине плясал высокий парень в медвежьей шкуре, вместо лица – личина медвежья, да какая страшная! А вот и девушки прибежали, они принесли, передавая с рук на руки и нянча, соломенную куклу в разноцветных лоскутках и лентах. Весь снег был усыпан лепестками сухих цветов – неужели нарочно для этого дня сберегли их с лета?

– А как же, – послышался рядом с Аленой надтреснутый голос. – Небось зимой цветы не растут.

Неужели она не подумала о цветах, а нечаянно сказала это вслух?

Алена оглянулась – и растерянно моргнула, не обнаружив никого на уровне своих глаз. Посмотрела ниже – и увидела маленького – ей чуть выше пояса! – человечка в каких-то широченных штанах (их так и хотелось назвать портками) и такой же рубахе распояскою. У человечка была большая голова, вся в седых, распатланных космах, и косматая же борода. Несмотря на свой, мягко говоря, бомжеватый вид, он казался очень симпатичным. Было в нем что-то такое… уютное, до невозможности привлекательное, и Алена ну просто не могла не улыбнуться в ответ на его щербатую улыбку.

– Здрасте, – растерянно пробормотала она. – А это что такое тут творится? Праздник, что ли? Карнавал?

– Праздник, а то! – согласился старичок. – Коли медведюшка в берлоге с боку на бок повернулся, солнце пошло на лето, а зима на мороз. Злой ледяной Карачун теперь начнет злобствовать – чует, что скоро Лада светлая придет, весну приведет. Мароссы-трескуны, прислужники его, станут по улицам бегать, в окошки стучать, в кулаки дуть, стужу надувать. А все без толку! Коляда народился. Весна грядет!

«Понятно, – кивнула сама себе Алена. – Фольклорный праздник… Но как я на него попала?! Я вроде бы в шкаф полезла… там, в «Travel везде»… А теперь я где? Где?! Что это за сарай? И вообще… И этот… дедуля… он кто?! Кто?!»

Вообще-то ответ уже мельтешил в ее взбаламученной голове, но поверить в такое было невозможно.

Не-воз-мож-но!

– Родимый, Сивушко, – проговорил в это время «дедуля», и Алена поразилась тому, как ласково звучал его надтреснутый голос. – Поди, поди, погляди, как честной люд веселится, Коляду призывает, Карачуна пугает.

Только сейчас Алена сообразила: то помещение, которое она называла сараем, было, пожалуй, конюшней. Все кругом было завалено сеном и пуками соломы, стояли кадки с зерном, за деревянными перегородками дышали, хрустели соломой кони. Пахло еще и навозом (теперь Алена узнала этот запах), и здоровым животным духом.

Тем временем старичок подвел к окну серого коня. Шкура его была вычищена, грива заплетена в косички, а спина заботливо прикрыта толстой попоной.

– Старый он, – сказал «дедуля», – старый Сивушка, а все же в холе. Знают же, что дедушка-соседушка его любит, вот и хозяева о нем пекутся. А как же, всякому охота с дворовушкой в мире жить, дружбу с ним водить!

Он умильно сморщился и смахнул слезинку.

Алена как уставилась на его ладошку, так не могла глаз отвести. Ладошка была мохнатая! И весь он, она только сейчас это разглядела, словно бы пухом порос…

«Дедушка-соседушка… дворовушка… Дворовой?! Тот самый, из славянской мифологии?!»

От такого открытия немудрено было испугаться (все же не каждый, ну не каждый, согласитесь, день выпадает нам встретиться с нечистой силою!), и Алена только собралась это сделать, как вдруг старик схватил ее за руку и прошептал:

– Тише, ой, тишенько! Слышишь? Идет кто-то. Небось девки – гадать, дворового вопрошать, богат ли будет жених, дороден ли, ласков ли. А что? Самое милое дело – дворовушку спросить! Аккурат в эти дни самые верные гаданья. Дуры-девки по ночам любят гадать… Но по ночам лучше из дому не ходить. Ведь об эту пору в метельных вихрях злые духи пляшут, а с ними ведьмы да колдуны. Иных и уплясывают до смерти. Был у нас один тут… первый парень на деревне! И где он? Связался со слугами Чернобога, да и заигрался в их черные игрища. Исчез! Нет его! Небось Карачун его хватил. Не одна красавица по нем слезы точит, ждет, а его, Первача, нет как нет…

– Первача? – удивилась Алена.

Мудрено не удивиться. Что за имя такое? Вроде бы первачом самогонка называется.

– Первача, – повторил дворовой. – Чему дивишься? Значит, сынок первым у тятьки с мамкой народился. Второй – ну, он будет Вторый, Вторуш либо Друган, другой, стало быть. Третий – Третьяк… – Он насторожился: – Охти мне, да ведь то не девки… ряженые парни. А им-то зачем сюда? Не задумали ли чего недоброго? Ох, чует мое сердце… А ну, голуба, прячься, да поскорей!

И он с неожиданной силой потащил Алену за собой, втолкнул в свободный денник, откуда недавно вывел Сивушку, и бесцеремонно запихал в наваленное горой сено. Пришлось присесть на корточки. Впрочем, своей мохнатенькой ладошкой дворовушка тут же проворно разгреб сено на уровне Алениных глаз, так что она отчетливо увидела, как в конюшню вошли двое: рыжий парень с простодушным веснушчатым лицом в длинной меховой безрукавке, а с ним другой – в волчьей шкуре и в волчьей маске.

– Ну что, Конопуха, не ждал, что я объявлюсь? – ухмыльнулся последний из-под маски. Голос его звучал глухо, но Алена ощутила, как вздрогнуло рядом с ней тщедушное тельце дворовушки. – Да… вы все меня небось похоронили, а я вот он.

– Где ж ты был, Первач? – без особого восторга в голосе поинтересовался Конопуха, которому необычайно шло это не то имя, не то прозвище. – Где шлялся?

– Где был, там меня уж нету! – лихо заявил Первач, и Алена сообразила, что перед ней тот самый парень, которого все, и в том числе дворовушка, считали пропавшим.

Что-то ей эта ситуация до боли напоминала…

– Баяли, тебя ведьмы закружили в своем хороводе да на Лысую гору повлекли, – растерянно сообщил Конопуха.

– Да я и сам кого хочешь увлеку, – продолжал веселиться Первач. – А Лысая гора… что ж, хорошее место!

– Тьфу, тьфу, тьфу! – заплевался Первач и через левое, и через правое плечо.

– Да будет тебе, нецый![1] – хохотнул Первач. – Знаешь, сколько я там набрал чудодейной травы, которая мужскую силу умножает? Эх, деньжат огребу – сколько захочу.

– Ну, Дажьбог тебе в помощь, – натянуто проговорил Конопуха. – Только я пойду, пожалуй, а то там девки небось меня обыскались.

– Да брось, – пренебрежительно протянул Первач. – Кому ты шибко нужен? Вот по мне девки слезы льют, знаю, да что мне они и их слезы? Золото, золото – вот все, чего я хочу. Слышь, Конопуха… Гони монеты, кои задолжал. Гони, сказано!

– Ка… кие монеты? – нерешительно пробормотал Конопуха.

– Да ты чего какаешь-то? – Голос Первача сделался строже. – Какие, ишь! Будто не знаешь! Деньги тебе Путята отдал? За те портки, в кои я траву зачарованную вплел? Знаю, что пока он те портки носит – невстанихи не ведает. У него молодая жена, печурка у ней так и пышет с утра до ночи, Путята и так к ней прикладывался, и этак – да все никак! А теперь, как портки эти заимел, – о-го-го, канителит молодуху почем зря, только кровать, слышь ты, скрип да поскрип.

– Да, да, – угодливо забормотал Конопуха. – Слышал про это, как не слышать. И как ты только уговорил Путяту раскошелиться? Он же скупердяй, каких мало! И в травознайство не верит, даже к знахаркам-зелейницам отродясь не ходил.

– Да я ему сказал, что в ткань вплетен волос из бороды Велеса, бога скотьего, – давясь смехом, сообщил Первуха. – И кто те портки носит, тот станет похотлив, что твой козел! Сам знаешь, Велес славится похотливостью, как всякая скотина. Да он и есть скотина!

Дворовушка рядом с Аленой завозился и зашипел возмущенно:

– Грех, ой грех великий бога Велеса скотиной называть!

И тут же испуганно прихлопнул ладошкой рот, потому что Первач насторожился.

– Что ты? – начал озираться Конопуха.

– Да ничего, почудилось, видать, – махнул рукой Первач. – Ну, где мои деньги?! – И он грозно надвинулся на Конопуху.

– Отдам, отдам, отцом небесным Сварогом клянусь, – заторопился тот. – И даже больше отдам, чем ты думаешь, потому что у меня еще один страдалец такие же портки просит.

– А это кто? – озабоченно спросил Первач. – Надо ли с ним связываться? Может, неимущий какой?

– Что ты! – ухмыльнулся Конопуха. – Неимущий! Все б такие неимущие были – небось жили бы мы на земле, аки в саду Ирии! Это Бородан. Понимаешь теперь, что дело верное?

– Ну, коли Бородан… – протянул Первач. – За-ради Бородановых деньжат поверю тебе. Дам еще одни портки чудодейные на продажу. Погоди, сейчас принесу. Они у меня здесь захованы, в тайнике.

И он прямиком направился к той горе сена, в которой прятались Алена и дворовушка. Понимая, что сейчас будут обнаружены, они в панике принялись отползать подальше, к стене конюшни, надеясь, что Первач отыщет свой тайник раньше, чем их, однако вот уже она, стена, а голос Первача все приближался.

– Все думают, что это просто стенка, – хвастливо балаболил он, – а там есть одно хитрое бревнышко. Сдвинешь его – и…

Волчья морда оказалась прямо перед Алениным лицом, а под ней блеснули изумленные глаза.

– А это еще кто?! А ну, выходи!

Одной ручищей Первач сгреб за грудки дворовушку, вторая тянулась к Алене. Она совсем вжалась в стену спиной. И вдруг та под ее тяжестью поддалась, и Алена словно бы провалилась куда-то… Запах сена исчез из ее ноздрей, сменился чем-то острым, отвратительным, эта гадость лезла со всех сторон, Алена пыталась задержать дыхание, но не смогла. Она со всхлипом втянула воздух и зажмурилась что было сил…

* * *

– Ну-ну, откройте глаза, – властно проговорил кто-то рядом, и Алена, которая в принципе была человеком довольно-таки покладистым, немедленно исполнила это указание в форме приказания.

Над ней склонялось какое-то зеленоватое облако… в конце концов Алене удалось понять, что это женщина в зеленоватой медицинской форме. В руке она сжимала ватку с чем-то невероятно вонючим. Алене только раз в жизни довелось обонять нашатырный спирт, однако впечатление оказалось таким сильным, что она немедленно узнала эту гадость и отстранилась.

– Ага! – радостно сказала зеленая женщина. – Вам уже лучше.

– Да, да, пациент скорее жив, – поспешно сказала Алена, убирая от лица ее руку. – Все, все, больше не надо. Мне вполне хорошо, даже отлично.

– Не будете больше в обморок падать? – спросила зеленая врач, держа наготове жуткую ватку, как будто, не понравься ей Аленин ответ, немедленно прижала бы ее к носу несчастной писательницы Дмитриевой снова.

– А я что, в обморок падала? – изумилась та.

– Было дело, – сказала докторша, выпрямляясь.

– В самом деле! – закивала Алла истово. – Вы пошли вот сюда, в туалет, но долго не возвращались, я забеспокоилась, вышла, а вы тут лежите, на лестничной площадке.

Алена озадаченно уставилась на нее.

– Ну что, в больницу поедете? – спросила докторша. – Или мы вас покидаем, у нас срочный вызов поступил.

– В какую еще больницу? – испугалась Алена. – Никуда я не поеду, спасибо, можете нас покидать, всего наилучшего. Но как же вы говорите, Алла, что я вышла…

– Что тут случилось? – раздался в это время незнакомый голос, и человек лет тридцати в сером пальто взбежал на лестницу, отряхивая снег с непокрытой головы.

Алена его где-то видела, но не могла вспомнить где.

«Наверное, тоже какой-нибудь турменеджер», – решила она, но тут же подумала, что на турменеджера этот мужчина похож меньше всего. У него был образ молодого Штирлица… и Алена почему-то ничуть не удивилась, когда Алла при виде его откровенно перекосилась:

– А вам что здесь нужно, господин Савельев? Опять будете искать невесть что и невесть кого? Я вроде бы только «Скорую помощь» вызывала, а не милицию.

Вот те на… и правда Штирлиц! И улыбается так же… затаенно:

– Да ничего, не волнуйтесь, я шел мимо, смотрю – «Скорая» стоит. Думаю: не случилось ли что? Дай, думаю, зайду, может, и моя помощь пригодится. Кстати, если вы ничего не имеете против, у нас в органах принято обращение «товарищ».

Алла фыркнула, но промолчала.

– Так все же – что тут случилось? – повторил товарищ Савельев.

– Да ничего, ничего. Вот клиентка вышла в туалет да потеряла сознание, я вызвала «Скорую»… – снова начала Алла.

– Да нет, я вернулась оттуда, – сказала Алена, смущаясь слова «туалет», произнесенного в присутствии постороннего мужчины.

Она осторожно привстала и прислушалась к своим ощущениям. Ощущения были вполне нормальные, только голова самую чуточку кружилась да резало глаза от стойкого запаха нашатыря.

А сеном больше не пахло. И дворовушки рядом не было…

Привиделось ей все, значит. Обморочный, так сказать, бред. Ну что ж, очень симпатичным был этот бред!

– Я вернулась оттуда, зашла в комнату, вы с кем-то разговаривали по телефону. Я… – Алена смущенно улыбнулась, – я увидела, что дверца шкафа приоткрыта, ну и нечаянно заглянула туда. Я, знаете, такая любопытная… В том смысле, что мне ваша шубка очень понравилась, я хотела еще раз на нее посмотреть, – она улыбнулась еще более смущенно – главным образом оттого, что вранье выходило такое глупое. – А там вместо задней стенки висела такая занавеска…

– Какая занавеска?! – изумилась Алла. – Вы, видимо, бредите. Никаких занавесок у нас нет. Шкаф – да и шкаф, ничего такого.

– Ну да, я подумала, что это занавеска, а это были такие смешные обои…

– Какие еще обои?! – вытаращилась на нее Алла. – В шкафу – обои? Что им там делать? Обои у нас на стенах. Ну, извините, если с вами все в порядке, может быть, вы… – Она сделала выразительный жест по направлению к лестнице. – И вы, товарищ Савельев… А то мне работать надо.

Товарищ Савельев улыбнулся, показав роскошные зубы, но ничего не сказал.

– Конечно, конечно, – засуетилась Алена, – я только сумку возьму. Я ее в вашем офисе оставила.

– Я сейчас принесу, – быстро сказала Алла, приоткрывая дверь кабинета ровно настолько, чтобы ввинтиться туда своим весьма субтильным телом. Даме с гораздо более рельефной фигурой, такой, например, как у Алены, было туда уже не сунуться, так же, как и товарищу Савельеву, который обладал довольно плотным телосложением.

Алена озадаченно нахмурилась. Что это Алла так суетится?..

– Позвольте, я вам помогу, – галантно сказал Савельев и проворно схватился за дверную ручку. А потом распахнул дверь на всю ширину.

Дверь скрипнула. А может, это Алла досадливо скрипнула зубами?

Все трое вошли. Алла рысью устремилась к креслу, на котором лежала Аленина сумка, а наша героиня огляделась. И если она не разинула рот от удивления, то лишь потому, что разинутый рот – крайне неэстетичное зрелище.

Та-ак…

«Так-так-так, говорит пулеметчик, так-так-так, говорит пулемет», – как пели в одной песенке военных лет. И была та песенка про пулемет «максим»…

Очень интересно!

– Извините, – быстро сказала Алена. – Извините, вы мне еще раз ключик не дадите… от, ну, так сказать, приватного помещеньица?

– Что? – сердито сузила глаза Алла.

– От туалета, – открытым текстом выдала Алена, потому что смущаться было совсем не время. – Ключик.

Алла фыркнула и протянула ей связку.

Алена выскочила на площадку и торопливо отомкнула дверь с двумя фигурками. Немедленно заглянула в шкафчик под раковиной, увидела то, что и надеялась увидеть… нет, правильнее будет сказать так: не увидела того, что и не надеялась увидеть, заглянула заодно в мусорную корзинку, сокрушенно покачала головой и вернулась в офис.

Товарищ Савельев, расстегнув пальто, рассматривал рекламные проспекты, а у Аллы был такой вид, будто она сейчас взорвется.

– Вот, – сказала она сдавленно, сунув Алене ее сумку, – вот, возьмите и… очень жаль с вами расставаться, дамы и товарищи, но мне надо работать!

Савельев покосился на Алену, а та покосилась на Аллу.

– Извините, – сказала Алена со всей возможной деликатностью, – Алла, нельзя ли мне с вами двумя словами перекинуться? Это… чисто женское. Может быть, выйдем?

– Пожалуйста, – проговорил Савельев с готовностью, как если бы Алена у него спрашивала разрешения. – Ничего страшного, выходите!

– Никуда я не пойду! – огрызнулась Алла. – Невесть кого в служебном кабинете оставлять? Нет уж!

– Невесть кого? – хмыкнул Савельев. – Сильно сказано… Сильно и смело! Вы что, подозреваете меня в криминальных наклонностях?

Алла растерянно хлопнула глазами.

– Или, может быть, вас смущают мои антикриминальные наклонности? – продолжал Савельев. Голос у него был мягкий, но какой-то такой… неостановимый. Наверное, если где-то прорывается труба, вода сначала сочится тонкой струйкой и только потом хлещет бурным потоком. Вот такой «тонкой струйкой» и звучал голос товарища Савельева.

Алла исподлобья уставилась на него.

Алена не знала, что делать. То есть она точно знала, что впуталась в самую что ни на есть криминальную историю, но ей было жаль Аллу. Не хотелось ее подводить, несмотря на то что именно она… Ну ладно, может, ее в самом деле бес попутал. Что же делать? Как с ней поговорить наедине? Здесь нельзя, этот Савельев из тех, которые все видят, слышат и замечают.

– И все же, Алла… – настойчиво начала она, но ее перебил Савельев:

– Как вы себя чувствуете? Чем вы так взволнованы?

– Я? – удивилась Алена. – Взволнована? Нет, что вы! Просто… голова немножко болит.

– Конечно! – сварливо буркнула Алла. – Осторожней надо на ногах держаться, вот что я вам скажу. В вашем возрасте на каблучищах?! Давно пора такие, знаете, боты носить… типа «прощай, молодость»!

Алена Дмитриева вполне могла бы сказать о себе словами Джулии Ламберт, героини одной из своих любимейших книжек, романа Моэма «Театр»: «Видит бог, я добрая женщина, но всему есть предел!»

Этот предел наступал, например, когда с ней говорили о ее возрасте. Нет, не в том смысле: «Боже мой, да вам больше тридцати не дашь!» А вот в таком… типа «прощай, молодость»…

Конечно, Алла окончательно потеряла над собой контроль. Но и Алена Дмитриева его тоже потеряла! И теперь ничто, никакая сила не могла ее остановить.

– Скажите, Алла, – спросила она, стараясь говорить совершенно спокойно, – а зачем вы передвинули шкаф?

Алла вспыхнула, потом побледнела… Но мгновенно овладела собой.

– Та-ак, – протянула она сочувственно, – все-таки надо было вам в больницу поехать, как и предлагали. Пожалуй, вы все же сильно ударились головой. Вот уже и глюки начались…

– Ну почему глюки? – доброжелательно вмешался Савельев. – Я тоже обратил внимание, что в прошлый раз шкаф стоял у самой двери, а теперь сдвинут. Кресло и столик были справа от него, а теперь – слева.

Алла затравленно переводила взгляд с одного на другую.

– А что? – наконец выговорила она. – Что, передвинуть шкаф – это уголовное преступление?

– Нет, само по себе, конечно, это не преступление, – успокоил ее Савельев. – Но…

– Но странно, – подхватила Алена, – что сначала меня в этом шкафу по голове ударили, а потом его передвигать понадобилось. Извините, а можно, я туда загляну?

– Кто вас по голове ударил? В каком шкафу? – взвилась Алла. – Вы что, совсем уж?!

Алена, впрочем, ее не слушала. Распахнула шкаф и усмехнулась. Она увидела именно то, что ожидала увидеть.

– Не понимаю, – раздался веселый голос Савельева за ее спиной, – почему вы говорили, что у шкафа нет задней стенки? Вот же она, на месте.

– Да я же говорю, она больная на всю голову! – запричитала Алла. – Стенка здесь всегда и была!

– Нет, не всегда, – упрямо сказала Алена. – Когда мы утром сюда пришли, вот тут стоял лист фанеры. Я еще тогда удивилась: что он здесь делает? А это была именно задняя стенка шкафа. Ее сняли, чтобы… Чтобы она не мешала. А потом… потом, когда я полезла в шкаф и увидела то, что не должна была видеть, меня стукнули по голове и отволокли на площадку, чтобы и впрямь создать видимость, что я свалилась именно там, а стенку поставили на место.

– Боже! – воскликнул Савельев, хмурясь. – Ничего себе… случайно, понимаете, зашел… а тут такое!

Случайно зашел? Алена посмотрела на него внимательней – и наконец-то узнала. Да ведь это тот самый парень в сером пальто, который безуспешно прятал голову от ветра в куцый воротник, – там, на трамвайной остановке.

Ай да Штирлиц! Не зря мерз! Сейчас с помощью писательницы Дмитриевой он раскроет… ну, может, не преступление века, но кое-что все же раскроет!

– Да бредит она, бредит! – отчаянно вскричала Алла. – Ну сами посудите, товарищ Савельев, ну оттуда у меня, у слабой женщины, ну откуда в моих нежных ручках, – она для наглядности повертела так и этак свои худые руки с маленькими ладошками, и впрямь слабенькие на вид, – столько силы, чтобы и шкафы двигать, и фанерки к шкафам прибивать, и…

– Фанерка, кстати, не прибита, – сказала Алена, протискиваясь между шкафом и креслом. – Просто прислонена. Чтобы видимость создать. Зачем ее каждый раз снимать и отрывать, когда вам понадобится через стену проходить в другое помещение?

– Через стену? – изумленно повторил Савельев.

– Через… стену?.. – пробормотала Алла. – Господи… кажется, надо психиатра вызывать! Писательница спятила!

– Вы правда писательница? – с интересом спросил Савельев.

– Да, – скромно кивнула Алена. – А психиатра не надо, – это уже адресовывалось Алле, – впрочем, если только для вас: у меня такое ощущение, что вы от моих разоблачений сейчас с ума сойдете.

– Дамы, дамы, – добродушно вмешался Савельев, – тихо, тихо. Давайте ближе к делу. Что там насчет проходов сквозь стену?

– Да все просто, – передернула плечами Алена. – Просто как ясный день.

Морозный ясный день… сверкает снег под солнцем… горит сноп соломы на разноцветном колесе…

– Этот шкаф прикрывал проход в другое помещение, видимо, в ту самую фирму, дверь которой тоже выходит на площадку. В фирму «Билет в X век»…

– Все! – заорала Алла. – Все! Товарищ Савельев, вы сами видите, она чокнутая! Она заговаривается! Какой десятый век?! То сквозь стену проходить собиралась, теперь машина времени появилась… Эта фирма называется «Билет в икс-век». Икс, понимаете? Знак неизвестности! Они занимались нанотехнологиями! Технологиями неизведанного будущего! Надо же! Десятый век! А еще писательница! Никакого образного мышления.

– Ну и ничего страшного, – примирительно сказал Савельев, который, такое ощущение, обладал неистощимым запасом терпения. – Билет в десятый век – это же красиво! А букву икс и римскую цифру десять немудрено перепутать. Кстати, должен вам сказать, когда мы только начали расследовать дело с этими самыми технологиями, один наш сотрудник упорно называл эту фирму «Билет в ха век», и ничего страшного.

– Нанотехнологии! – засмеялась вдруг Алена. – Портки от невстанихи!

Теперь уже и Савельев смотрел на нее озабоченно…

– Ничего, ничего, – весело сказала Алена. – Все нормально. Образное выражение. У нас, у писателей, такие штуки сплошь и рядом проскакивают. Но вернемся к этим технологиям… прохода сквозь стену.

– Так… – безнадежно махнула рукой Алла. – Опять приступ начинается.

– Сейчас у вас приступ будет, гарантирую, – ласково улыбнулась Алена. – Я так понимаю, в этом самом «Икс-веке» торговали всякой нанохренью? Под видом новых технологий втюхивали доверчивым покупателям китайский, или турецкий, или отечественный промышленный отстой, чистый полиэстер или что-то в этом роде? Тут же главное – этикеточка, и все, и дело сделано.

– Китайский, – уточнил Савельев, поглядев на Алену с интересом. – А вы в курсе дела? Откуда знаете?

– Вот отсюда, – постучала Алена по голове, которая у нашей писательницы шестидесятого размера, между нами, девочками, хоть и покрытая легкомысленными кудряшками, была, а значит, в ней всему хватает места: и эрудиции, и догадливости, и сообразительности. – Меня осенило.

– Ага, ага! – закатилась злобным смехом Алла. – Когда она головой ударилась на площадке, ее осенило!

– Еще раз повторяю, – терпеливо проговорила Алена, – не на площадке, а в шкафу. И не я ударилась, а вы меня ударили. Вы, больше никого здесь не было. Ваш сообщник находился в это время в другом помещении, и вы любой ценой не должны были позволить мне его обнаружить. Довольно того, что я его на улице заметила, этого вашего Перва… то есть Максима!

– Максима Первачова? – насторожился Савельев. – Вы его тоже видели? А я решил, что мне показалось… И где он сейчас?

– Его фамилия Первачов? – Алена только головой покачала. Бывают же такие совпадения! Наносовпадения, не побоимся этого слова! – Думаю, он скрывается в помещении бывшей фирмы «Билет в деся…», то есть «Билет в икс-век». Если, конечно, не открыл дверь с той стороны, не сорвал печать и не сбежал.

Савельев одним прыжком оказался у двери и выглянул на площадку.

– Не тревожьтесь, – сказала Алена вслед. – Конечно, печати на месте. Максим совершенно уверен в своей неуловимости. В самом деле, они с Аллой сделали все, чтобы замести следы. Вы сказали, как, мол, вы могли своими слабыми ручками, в одиночку все это осуществить, – повернулась она к Алле. – Да вы не в одиночку вовсе, и не только своими ручками. Вам Максим помогал. Помогал меня из шкафа вытаскивать, помогал его потом передвинуть и прислонить к нему заднюю стенку. А потом помогал вам наклеить на ту стенку, около которой шкаф раньше стоял, обои… Вот, – провела Алена по стене, – видите, клей еще не высох. Эти обои и клей стояли раньше в шкафчике под раковиной в туалетной комнате, а теперь там ничего нет. Банка в мусорной корзинке валяется… Что же вы так неосторожно? – мягко пожурила она Аллу, лицо которой стало какого-то бледно-зеленого цвета, примерно в тон обоев, вот только клеточек на нем не имелось, а впрочем, может, это был только вопрос времени: еще один-два таких шокирующих откровения писательницы Дмитриевой, глядишь, и клеточки появятся… – Улики надо уничтожать более тщательно. Думаю, обрезки обоев при желании можно найти в вашем столе, в каком-нибудь дальнем углу, а вот грязную банку сунули в мусорную корзинку, неохота было с ней возиться или некогда мыть.

Алла только губами шевельнула – говорить она явно не могла.

– Я думаю – поправьте меня, если я ошибусь, – повернулась Алена к Савельеву, – что в этом самом «Икс-веке» с той стороны в этом самом месте, – она показала на стенку с полосой влажных обоев, – тоже стоял шкаф. И его задняя стенка тоже имела свойство сниматься… легким движением руки. Скажите, – обратилась она к Савельеву, – когда вы там работали, в той фирме, там ничего, случайно, не исчезло? Какая-нибудь финансовая документация, пароли, явки, деньги, ну, не знаю?..

– Исчезло, – хмуро кивнул он, – и очень многое. Нет, товар в основном мы конфисковали, но новые образцы, и все бухгалтерские документы, и деньги… По сути, мы зацепили гораздо меньше народу, чем намеревались. И даже этого Первачова, директора фирмы, пришлось отпустить. И даже подписку о невыезде сняли. Правда, за ним тихонько наблюдали, надеялись, может, он выведет на след своего тайника, но он потом уехал из города, и след его мы потеряли. И вот он вернулся…

– Полагаю, тайник был в этом шкафу, – сказала Алена. – Думаю также, не одна Алла сюда замешана, в доле наверняка и другие сотрудники «Travel везде». Иначе как удалось бы столько добра спрятать? Ну что ж, дела тут идут еле-еле, видите, ни одного клиента, вот и захотели подзаработать… А потом, когда дверь «Билета в X век» опечатали, все через шкафы-порталы… – Она хихикнула, впервые употребив этот расхожий в фантастике, но столь малоупотребимый в реальной жизни термин… а ведь его, очень может быть, вполне можно взять на вооружение! – Все через эти самые шкафы потом вновь сгрузили в помещение фирмы. Ну кому придет в голову проверять после проверки?

Алла бессильно упала в кресло. Само ее потрясенное молчание было лучшим подтверждением того, что все, даже самые смелые догадки писательницы Дмитриевой, оказалось точным. Ну что ж, на то она и писательница Дмитриева, детективщица. Со смелыми догадками у нее всегда все как надо!

Савельев уже звонил по своему мобильному телефону и вызывал группу поддержки. Без сомнения, преступная деятельность фирмы «Билет в X век» будет вот-вот окончательно пресечена, и всем наноноскам, наномайкам, нанотрусам, а также, очень может быть, и нанопорткам настанет конец. Придет полный песец, как выражаются в наше время. Карачун их хватит, как выразился бы один знакомый Алены Дмитриевой… такой мохнатенький, пахнущий сеном…

– А знаете, – сказала Алена, глядя на съежившуюся Аллу, – все-таки дурацкое это название – «Билет в икс-век». Поверьте, «Билет в десятый век» – куда интересней! Назови вы так свою турфирму, у вас бы отбоя от клиентов не было. Глядишь, не пришлось бы связываться со всякими преступниками, чтобы подзаработать.

Алла убито молчала.

Алена вздохнула. Да, оно хорошо бы… билет в десятый век, да на Рождество… ах, мечта! Ради этого можно и Парижем поступиться. Но где найти портал?!

Елена Арсеньева

Рождество по-русски

– Надеюсь, ты взяла с собой нарядное платье? И туфли-лодочки?

Подруга говорила с теми же интонациями, что и работающая мать, которая контролирует свое чадо по телефону. «Ты разогрела суп? А котлеты с макаронами? И не пей газировку, в холодильнике кастрюлька с компотом».

– Взяла, взяла, – успокоила ее Светлана и торопливо добавила: – Все, я закругляюсь. Уже подхожу к автобусу. Позвоню потом, вечером. Или завтра утром. В общем, как получится.

Автобус был чистенький и яркий и напоминал игрушку, приготовленную в подарок мальчишке. Он стоял напротив телецентра с открытой передней дверцей, будто бы приглашал в путешествие всех желающих. Светлана двигалась прямо к нему по скрипучему снегу мелкими шажками, напоминая пугливую птичку, заметившую хлебную корку.

– А его ты видишь? – прошипела подруга ей в ухо. – Видишь Арсеньева?

– Нет. Наверное, он сидит внутри. Или вообще еще не подъехал.

– Нужно сразу брать быка за рога, – напутствовала та. – Садись рядом с ним, ясно?

– Лера, ты должна понимать, что артист не может интересоваться каждой теткой, которая восхищается его талантом. Так что не жди от меня в понедельник приглашения на свадьбу.

– Тетка? – возмутилась Лера. – Тебе только тридцать. Еще десять лет можно считать себя девушкой.

– Пока, – бросила Светлана и сунула телефон в карман пальто.

Пальто она одолжила у сестры Тамары: ее собственное было слишком непрезентабельным для того, чтобы появиться в нем «в обществе». В сущности, Тамара сама была во всем виновата. Новогодний музыкальный телефильм «Пираты, пираты!» широко рекламировался в прессе, среди потенциальных зрителей проводились викторины и конкурсы. В одном из них неутомимая Тамара приняла участие и выиграла приз – поход в ресторан с исполнителем главной роли Олегом Арсеньевым. Приз она подарила младшей сестре, признавшись заодно, что отправила заявку от ее имени.

Уже был подобран сногсшибательный брючный костюм – приталенный, с атласным воротником, – когда позвонили со студии и сообщили, что обстоятельства неожиданно изменились. В праздничные выходные Олег Арсеньев отправляется за город на съемки передачи «Рождество по-русски», поэтому в ресторан пойти не сможет. Однако победительнице конкурса предоставляется возможность присоединиться к участникам передачи. Если она согласна – следует паковать вещи.

Конечно, Светлана согласилась. И теперь кляла себя на чем свет стоит. Она будет выглядеть полной дурой. Кто там может быть среди приглашенных? Певцы, танцоры, политики и другие известные личности. И уж точно ни одного конторского служащего. Наверное, Арсеньев решит, что обязан ее развлекать. Как-то унизительно.

Светлана сощурилась, пытаясь разглядеть за стеклами автобуса хоть что-нибудь. Бесполезно. День выдался ослепительно ясным – солнце, не мигая, таращилось на прохожих, изо рта которых вырывались плотные облачка пара. Ночью город засыпало свежим снегом, он отчаянно хрустел под башмаками, и все шли, похрустывали и друг другу улыбались. Завтра Рождество!

С подножки автобуса соскочил пожилой мужчина в толстой куртке и, закурив сигарету, принялся прохаживаться взад и вперед. Светлана решила, что это шофер – у него был добродушный и слегка снисходительный вид, с каким все водители взирают на пассажиров.

– Простите, – обратилась к нему Светлана, торопливо преодолев последние трудные метры. – Я на передачу «Рождество по-русски». Мне в этот автобус, да? Сказали, что он будет на стоянке…

Она чувствовала себя самозванкой и ужасно нервничала.

– Седьмая, – удовлетворенно ответил шофер.

– Простите?

– Я говорю: вы – седьмая. Осталась только главная наша, Жанна Ольшанская. Как она появится, сразу поедем. Вы давайте, давайте, забирайтесь внутрь.

– А вы? – высоким ненатуральным голосом спросила Светлана.

– Я еще покурю покамест, – подмигнул он. – Можете звать меня дядей Петей.

Светлане не очень понравилась эта идея, но возражать она, ясное дело, не стала. Переложив сумку из левой руки в правую, она задала новый вопрос:

– А далеко нам ехать?

– Средне, – благодушно ответил дядя Петя. – А вы чего так нервничаете?

– Я никого не знаю, – тотчас призналась Светлана. – Из остальных… гостей передачи.

– Вот это да! – неожиданно раздался за ее спиной веселый голос. – Хотел бы я оказаться на вашем месте и никого из них не знать.

Светлана вздрогнула, мгновенно обернулась и оказалась лицом к лицу с Олегом Арсеньевым. Он спрыгнул на снег – шарф поверх свитера, знаменитая плутовская улыбочка, одна бровь выше другой, внимательные глаза, растрепанные волосы. Абсолютно несерьезная, несолидная, восхитительная внешность! Светлана сглотнула и пробормотала:

– Здрасте! Я, собственно, победительница…

Она не успела договорить, потому что на стоянку влетел низкий спортивный автомобиль и протяжно просигналил.

– Ну, дает, – пробормотал шофер, бросив окурок в соседний сугроб. – Чего гудеть-то? Гудеть чего? Нервы, они требуют нежного обращения.

– У моей бывшей супруги нет нервов, – пробормотал Арсеньев, и Светлана тотчас вспомнила об их давнем, но громком разводе.

Тогда Арсеньев еще только завоевывал себе имя, а Жанну Ольшанскую, неподражаемую ведущую музыкальных шоу, уже знала вся страна. Она была из тех женщин, у которых на все есть собственное мнение – твердое, как базальтовая порода, и неприкасаемое, как папская булла. Жанна родилась, опередив на несколько секунд брата-близнеца, оказалась «характерным» ребенком, всегда добивалась своего и выросла ослепительной красавицей. Последним обстоятельством пользовалась широко и с удовольствием, откровенно презирая противоположный пол, который не мог устоять перед ее чарами.

Светлана мгновенно расстроилась. Она не планировала охмурять Арсеньева, но собиралась наслаждаться его обществом на всю катушку. Бывшая жена все испортит. В присутствии бывших жен даже самые жизнерадостные мужчины принимают боевую стойку.

Тем временем Жанна распахнула дверцу и выбросила из автомобиля стройные сильные ноги. Потом появилась вся – непозволительно высокая и возмутительно яркая. Вытащила из салона маленький чемоданчик, раскрашенный под леопарда, и широким шагом направилась к автобусу.

– Привет! – поздоровалась она, глядя прямо на Арсеньева. – Давно не встречались. И ты не звонил.

– С чего бы мне звонить? Чтобы заставить поревновать твоего мужа?

– Мой муж ревнует только контракты, ушедшие на сторону. Кстати, мне нужно будет кое-что с тобой обсудить.

– Со мной? – удивился Арсеньев и неожиданно сообразил: – Да не ты ли организовала мое участие в этой передаче? Мне буквально выламывали руки, чтобы я поехал. Хотя я не собирался встречать Рождество с чужими людьми.

– Разве мы чужие друг другу? – вкрадчиво спросила Жанна и вдруг заметила дядю Петю и Светлану, которые стояли рядом и все слышали. – А вы кто? – с неудовольствием спросила она, переводя глаза с одного на другую.

– Я шофер, – поспешно ответил дядя Петя.

Светлана кашлянула и низким боцманским голосом произнесла:

– А я Светлана.

– Я не спрашиваю, как вас зовут, – раздраженно заметила Жанна. – Я спрашиваю – кто вы?

– С-статистка.

– Фр-р, – брезгливо сморщила нос «звезда» и полезла в автобус, держа чемоданчик перед собой.

– В смысле – занимаюсь статистикой… – пояснила Светлана прямой спине. – В статистическом центре. Я главный научный сотрудник…

– Ей все равно, – ободрил Свету Арсеньев и похлопал по плечу. – Лезьте в салон, да поскорее. И вы тоже, – обратился он к шоферу. – А то Жанна уедет без вас, она умеет водить автобус.

Дядя Петя поспешно прыгнул на нижнюю ступеньку, а Арсеньев попытался отнять у Светланы ее сумку, но она ни за что не хотела отдавать.

– Чего это вы упираетесь? – засмеялся он. – Честное слово, я сильный и смогу донести ваше добро до места. Или у вас там мешочек с фамильными драгоценностями? Так я не только сильный, но и честный.

Девица была прехорошенькая. Ему понравились ее серьезные глаза и завернутые вверх уголки губ, понравился ее румянец во всю щеку и отважная борьба с собственным смущением. Рядом с ней Арсеньев почувствовал себя страшно любезным парнем. Мужчины всегда симпатизируют тем, кому покровительствуют. Он решил, что в рождественскую ночь обязательно поцелует ее под елкой – пусть у человека останутся сильные впечатления от праздника.

– Люди, знакомьтесь, это наша последняя гостья, – громко возвестил он, остановившись в проходе и протолкнув свою протеже вперед.

– Добрый день! С наступающим Рождеством! – сказала протеже тощеньким неуверенным голоском. Давешний бас куда-то подевался. – Меня зовут Светлана.

На нее уставились шесть пар глаз. Жанна Ольшанская, которая уселась впереди, неподалеку от водительского места, и уже успела основательно расположиться на двух сиденьях, немедленно откликнулась:

– А я Жанна.

Остальные засмеялись. Не считая Арсеньева и дяди Пети, здесь оказалось еще четверо мужчин. Все они сидели порознь – в затылок друг другу. Двоих Светлана узнала с лету. Григорий Волчков, эстрадный пародист, маленький, с крепким пузцом, подмигнул круглым глазом, словно они были сто лет знакомы. Короткие, стоящие торчком волосы и вечно потный лоб делали его похожим на всклокоченного младенца, с которого только что сняли чепчик. В довершение ко всему он болтал ногой, которая, кажется, едва доставала до полу. Образ своего парня очень ему подходил, он это знал и вжился в него основательно.

Второй известной личностью был Артем Холодный, солист и руководитель группы «Углекислый газ», которая достигла пика популярности не меньше пятнадцати лет назад. Теперь музыканты попали в список «монстров отечественного рока» и изо всех сил погоняли былую славу, выжав почти досуха старые хиты.

Артем Холодный взглянул на Светлану глазами мудрого пса – он вел бурную жизнь, некоторое время сильно пил, не отказывал себе во всех человеческих удовольствиях. Печать этих удовольствий теперь лежала на его лице – несмываемая и неприятная. У него были короткие волосы, белесая щетина, добавлявшая ему лишний пяток лет, серьга в ухе и перстень на мизинце правой руки – массивный, как кастет.

– Салют! – Артем вяло помахал рукой и откинулся на спинку сиденья, не проявив к Светлане особого интереса.

– Проходите, проходите, – подтолкнул ее Арсеньев. – Где хотите приземлиться?

– Наверное, вон там… Чуть дальше, – поспешно ответила та и быстро двинулась в хвост автобуса. Знаменитости сидели поштучно и кивали ей с разной степенью приветливости. Худой мужчина в очках с золотыми дужками подарил ей персональную улыбку, а крупный, лохматый человек рыкнул:

– Девушка, вы можете стать моей музой!

– Это Владимир Грызунов, – пояснил Арсеньев, продолжая играть роль опекуна. – Большой в прямом и переносном смысле художник, работающий с природными материалами.

Грызунов развернул мощное туловище назад и застенчиво уточнил:

– Можно просто Вова. Вообще-то я делаю картины из песка, камней, раковин и водорослей. Так сказать, маринист.

– Да какой ты маринист? – неожиданно вмешалась в их разговор невидимая глазу Жанна Ольшанская. Ее хрипловатый голос звучал на весь салон. – Наклеиваешь на холсты сушеных пиявок.

– Это были морские звезды, Жанна, – возразил Грызунов. – И они ушли по хорошей цене.

– Я всегда знала, что у тебя торгашеская душонка.

– Ну-с, – заметил Арсеньев, обращаясь к Светлане, – мотор ревет, мы скоро тронемся в путь. Если заскучаете, заходите в гости.

Он мотнул головой, показывая, где его собственное место. При этом абсолютно точно знал, что она приглашением не воспользуется и не переберется к нему во время пути. Кто угодно, только не она! У нее на лбу написано хорошее воспитание и подкупающе серьезное отношение к жизни. Арсеньев решил, что целовать ее можно, а вот ухаживать – нельзя. В серьезных и хорошо воспитанных молодых дамах скрыты чудовищные запасы романтичности. Они залегают на самой глубине, под толщами социально-культурных наслоений. Но если неосторожно разбудить нежные чувства, все это добро полезет наружу и начнется такое землетрясение…

Арсеньев хмыкнул и пошел прочь. Светлана тихонько вздохнула ему вслед и тут услышала голос:

– Я тоже здесь никого не знаю.

Голос был женским, и ей пришлось извернуться, чтобы увидеть, кому он принадлежит. Принадлежал он девушке лет двадцати двух, которая устроилась на самом длинном сиденье у окна. Она была завернута в яркую спортивную куртку.

– Меня зовут Ася. – Девушка поправила светлую челку, из-под которой выглядывала, как из-под козырька. Волосы у нее были прямыми и падали до плеч, постриженные по линеечке. – Я сюда буквально в последнюю минуту попала. Сама не ожидала.

– Я выиграла конкурс, – сообщила Светлана, вспомнив неуемный восторг сестрицы. – В журнале. И вот…

– Ой, я тоже выиграла конкурс! – воскликнула Ася и подпрыгнула вместе со своей челкой, потому что автобус, тихо заворчав, уже выбрался на шоссе, неловко перевалившись через бордюр.

– Какого черта мне не дали поехать на своей машине?! – немедленно вознегодовала Жанна во весь голос. – Что за пионерский лагерь «Огонек»?! Почему я должна трястись тут вместе со всеми, как леденец в коробке? Я привыкла к комфорту, хотя бы к элементарному.

– Вас же много, знаменитостей! – громко крикнул дядя Петя через плечо. Водительское место отделяла от салона только перегородка, и при желании он мог общаться с пассажирами. – И вы дороги не знаете. Что же, мы бы так и ехали караваном? Да и машинки ваши там не пройдут, куда мы едем, – посадка у них не та.

– Бардак! – продолжала разоряться Жанна. – Организация на грани фантастики! Вечером звонят, называют одно место, утром перезванивают – называют другое. То мы едем сами, то нас везут… И где съемочная группа?

– Съемочная группа уже там, – снова откликнулся шофер. Он единственный из всех был в курсе дела. – Да вы не волнуйтесь, отдыхайте! Можете поспать.

– Спать?! Вы ненормальный? Днем спят только глупые куры и старые дуры.

Артем Холодный наклонился через проход к Арсеньеву и вполголоса спросил:

– Она, конечно, красавица, но ужасная стерва. Сколько вы прожили в браке?

– Год.

– И как ты выдержал?

– Ну… Она, конечно, ужасная стерва, но ведь и красавица, – равнодушно заметил тот.

Шофер дядя Петя оказался крутым мужиком и вел автобус на такой приличной скорости, что Светлана предпочла не смотреть в окно, сосредоточив внимание на Арсеньеве. Она видела кусочек спины, локоть и иногда – если он вдруг поворачивал голову – знакомый профиль. Он был совсем рядом с ней – удивительное чувство! Она, конечно, не была влюблена в актера, как юная фанатка, просто восхищалась его талантом и обаянием. Он для нее – одно из чудес света. Пообщаться с Олегом Арсеньевым – все равно что увидеть Эйфелеву башню. Правда, Эйфелева башня вряд ли привела бы ее в такое смущение. У башни не было пытливых глаз и пылкой улыбки. Ни известный пародист Гриша Волчков, ни перезрелый суперстар Артем Холодный, ни даже блистательная Жанна Ольшанская не произвели на нее столь сильного впечатления. Это был всего лишь достойный Арсеньева фон, не более того.

Автобус бежал все дальше и дальше, оставляя позади себя городки, городочки и городишки. Потом пошли поля, запорошенные снегом, и узкие шоссейки, на которых двум машинам было не разъехаться.

– Господи, и куда же нас завезли? – с беспокойством вопросил мужчина в очках с золотыми дужками – единственный, с кем Светлана до сих пор не познакомилась. Он высунул голову в проход и уже громче возмутился, обращаясь, по-видимому, к дяде Пете: – Мы час плутаем по ужасным дорогам! Что это за место такое заповедное? Наверняка туда есть прямой путь. Может быть, мы заблудились?

– А у меня уже полчаса как отрубился мобильник, – поддержала его Жанна, которая практически всю дорогу проговорила по телефону и теперь сидела с недовольной миной на лице. Поскольку она то и дело оборачивалась назад, эту мину все отлично видели. Светлане все это совсем не нравилось. Ей казалось, что Жанна смотрит только на бывшего мужа. Интересно, что она задумала?

– Ася, вы не знаете, за кого Жанна во второй раз вышла замуж? Кто такой Ольшанский? – тихонько спросила она у соседки сзади, всунув голову в просвет между сиденьями. Может быть, девица читает светскую хронику и что-нибудь слышала.

– Ольшанский? – Ася растерянно посмотрела на нее. Пожалуй, даже испуганно. И так резко выпрямилась, что ее лопатки, вероятно, стукнулись друг о друга, а нежная девичья шейка сильно высунулась из куртки. – Н-нет, – ответила она после некоторой заминки. Светлана заметила, что кончик носа у нее белый – не то от холода, не то от волнения. – Я понятия ни о чем таком не имею. Я просто выиграла конкурс и вот…

– Кажется, мы приехали! – громыхнул на весь салон художник Грызунов и завозился, высвобождая тяжелое туловище из тисков сиденья.

«Может быть, Ольшанский – какой-нибудь мафиози? – подумала Светлана. – Сейчас модно выходить замуж за бандитов. И, главное, выгодно. Поэтому Ася так испугалась. Наверняка она знает, кто такой Ольшанский, только не хочет рассказывать».

В этот момент автобус тряхнуло, он в последний раз коротко рявкнул и перестал вибрировать. Дверь открылась, и сладкая тишина ворвалась в салон вместе с морозцем и хвойным духом. Все засобирались, загомонили. Светлана одной из первых выпрыгнула на снег и обомлела – такая вокруг была красотища. Белый двухэтажный дом с балкончиками, со всех сторон окруженный громадными елками, казался замком Спящей красавицы, затерявшимся в лесу. Другие дома стояли далеко, еле видные глазу, некоторые были огорожены здоровенными заборами. «И куда же мы забрались?» – удивилась Светлана, и в этот момент шофер посигналил.

В доме тотчас открылась парадная дверь, и на пороге появился симпатичный толстяк в цветастом фартуке поверх спортивного костюма. У него была «кондитерская» внешность – сдобное лицо, сахарная улыбка и розовые яблочки щек.

– Добро пожаловать! – громко воскликнул он. – С приездом вас! Еда уже готова.

– Какая еда?! – рявкнула Жанна, бросив свою сумку на землю. От удара вверх взметнулись целые столбы сухого снега. – Мы сюда не обжираться приехали.

– Дык… – тотчас стушевался повар. – Надо же ж кушать!

– Даже съемочный процесс, дорогая, – заметил Арсеньев, – требует продовольственной подпитки.

– Ну конечно, – откликнулась Жанна. – Я и забыла. Мужчинам все свои процессы приходится стимулировать.

В этот момент из автобуса вывалился Грызунов, подставил лицо солнцу и захохотал. Вероятно, вольный дух пробудил в нем первобытные инстинкты.

– Вот это пейзаж! – возликовал он, встряхиваясь, словно крупное животное. Его массивность и лохматая голова постоянно наводили на мысли о зоопарке. – Хороший домик, верно?

Ответила ему Жанна, замершая в позе покорительницы Дикого Запада – ноги на ширине плеч, руки в бока.

– Лично мне не нравится место, где не работают мобильные телефоны. Здесь есть какая-нибудь связь с миром?

– Кто ж его знает? – отозвался Гриша Волчков. В стоячем положении он был еще мельче, чем показался на первый взгляд, и доставал невысокой Светлане точно до мочки уха.

Все гуськом потянулись в дом. Светлана наклонилась, чтобы поднять сумку, но ее опередили.

– Разрешите мне? – мягко потребовал кто-то.

Она обернулась и увидела того самого мужчину в очках, которого ей не представили.

– Николай Жуков, – тотчас сообщил он. – Я не артист и не космонавт, так что можете не пытаться вспомнить. Меня никто не знает в лицо.

– Вы что, разведчик?

– Я врач. Занимаюсь пластической хирургией.

Он был высокий, жилистый и внутренне собранный. За стекляшками, нанизанными на золотые дужки оправы, притаились спокойные неулыбчивые глаза.

– Знаменитости обожают проводить в моем обществе выходные. Я для них – ходячая энциклопедия чудес современной медицины.

Вдевятером они вошли внутрь своего нового пристанища и сгрудились посреди квадратной комнаты с большим камином. Здесь было все, чему положено быть в загородном доме, – голова лося над дверью в гостиную, старинные кинжалы на стене, шикарный ковер, массивная мебель, обитая гобеленом.

– Где, к чертям собачьим, съемочная группа?! – свирепо спросила Жанна Ольшанская, швырнув свой чемоданчик в ближайшее кресло.

В напольной вазе испуганно вздрогнули хохолки сухой травы.

– Наверное, скоро появится, – тотчас откликнулся дядя Петя. Голос у него был расстроенный. Судя по всему, он не был готов держать оборону слишком долго.

– А чей это дом? – спросил Артем Холодный, теребя серьгу в ухе и оглядываясь по сторонам с невероятным любопытством.

– Понятия не имею, – признался дядя Петя. – Меня сюда привезли, все показали… Вот ребят тут оставили – вас встречать.

В понятие «ребята», кроме повара, входил еще юноша Витя – худой и смуглый, как поджаренное кофейное зерно.

– Дом новенький, телефонную линию еще не подвели, – радостно сообщил он, глядя на Жанну Ольшанскую с молодецкой наглостью.

– Но мы ведь собираемся торчать здесь двое суток! – гаркнула та.

– Милая, – по традиции вмешался Арсеньев, – миру пойдет только на пользу, если он двое суток ничего о тебе не услышит. В конце концов, ты не бизнесменша, чтобы переживать из-за своих вложений.

– Ну, это как сказать, – пробормотала Жанна. – Ты ведь не знаешь, чем я занималась в последнее время…

– А где мы будем спать? Где моя замечательная маленькая спаленка? – неподражаемым голосом известного депутата возопил на всю комнату Гриша Волчков.

Все заулыбались, а дядя Петя даже крякнул. Ему было на руку, что Жанну отвлекли от темы. Надо сказать, «звезда» с самого начала казалась ему воплощением скандала.

Николай Жуков снова вызвался тащить Светланину сумку. Глядя ему в спину, она подумала: «Симпатичный мужик. Может быть, стоит с ним пофлиртовать? Или вообще пуститься во все тяжкие?» Так что когда хирург сгрузил ее вещи возле ближайшей комнаты и обернулся, то заметил на ее лице две широких борозды румянца. Румянец был тяжелый и темный, точно кровь на месте преступления.

«Кажется, я ей понравился, – подумал Жуков без тени волнения. – В конце концов, это может оказаться не только полезным, но и приятным. Она недурна собой, стройна и, по всей вероятности, одинока». Мысли его препарировали Светлану, точно скальпель – подопытное тело.

– Вот, – сказал он в ее пылающее лицо, сообразив, что она думала про него что-то эдакое, фривольное. – Если вас устроит эта дверь…

– Отлично, – быстро согласилась Светлана.

– Здесь даже есть «глазок».

– И вы можете наблюдать, кто бегает по коридорам, – подхватил Грызунов, отдуваясь после подъема по лестнице и загораживая проход остальным.

Комнатка оказалась маленькой и уютной, с занавесками в английских розочках и фарфоровыми безделушками на комоде. Светлана разобрала вещи, причесалась, подкрасила губы, вдела в уши красивые сережки и посмотрелась в зеркало. Как всегда: миленько и простенько. Она, конечно, не Жанна Ольшанская. Может быть, стоило все-таки надеть тот брючный костюм? Наверное, никто не обратил бы на него внимания, но хорошая одежда как-то возвышает женщину в собственных глазах.

Она легла на кровать поверх покрывала и, закинув руки за голову, принялась мечтать о том, как встретит Рождество в компании с Олегом Арсеньевым.

Спускаясь на первый этаж, она встретила Жукова. Они вместе вошли в столовую размером с футбольную площадку и натолкнулись на Арсеньева.

– Здесь столько места! – восхитился он вслух. – Воздух, воля!

Светлана засмеялась – настроение у нее неожиданно поползло вверх, как ртуть в градуснике горячечного больного. Арсеньев совсем рядом! Вот он, разговаривает с ней, смотрит на нее, показывает ей вид из окна.

– Садитесь поближе, – в довершение всего сказал он и отодвинул для нее стул с массивной спинкой.

Светлана мельком взглянула на Жукова и поспешно села. Хирург, не моргнув глазом, устроился по другую руку от нее. Потихоньку все стали стягиваться на запах. Запах из кухни действительно доносился умопомрачительный.

– Вероятно, повара нам прислали первоклассного, – заметил Арсеньев. – Поэтому есть надежда, что Жанна не выгонит его из дому за какую-нибудь мелкую оплошность.

Не успел он договорить, как Жанна подала голос из соседней комнаты:

– Боже мой! Посмотрите, какая здесь елка! Нет, идите все сюда сейчас же, вы должны это видеть! Идите, идите, не пожалеете!

Улыбаясь, вся компания задвигала стульями.

– Грешно не откликнуться на такой горячий призыв, – пробормотал Грызунов, явившийся к столу в клетчатой рубашке и полосатом галстуке. – Пошли смотреть елку.

Дверь в соседнюю комнату была дворцовая, богато инкрустированная, и художник толкнул ее мощной грудью, разведя створки двумя руками.

– Ах! – воскликнула Ася, ступив на узорный паркет. – Вот это да!

Выглянув из-за ее плеча, Светлана тоже чуть было не ахнула во весь голос. В большущей комнате с зеркальной стеной стояла живая елка – огромная, пушистая, упоительно ароматная, украшенная блестящими серебряными игрушками, сосульками и бантами. Макушку венчала звезда размером с блюдо для торта. Жанна Ольшанская с горящими от возбуждения глазами стояла подле наряженного дерева и ждала, пока восхитятся все до одного – как будто елка была ее рук делом.

– Предлагаю устроить грандиозный вечер! – воскликнула она, потирая руки. – Сегодня ночь перед Рождеством, мы можем тут так оторваться! Хрен с ней, со съемочной группой. Раз уж мы сюда попали, давайте веселиться. И – чур! – все красиво оденемся к ужину. Идет?

Она и так была красиво одета и могла бы украсить собой любой вечер.

– Ну ладно, – согласился за всех Артем Холодный. – Мы, собственно, не против. Ночь перед Рождеством – это, конечно, повод, чтобы оторваться.

– И это будет как бы репетиция завтрашних съемок, – подсказал подоспевший дядя Петя. На нем был черный свитер, который навеки пропитался табачищем. – Все-таки дело есть дело, верно? – спросил он и заискивающе сузил глазки в сторону Жанны.

– Кстати, мы тут для того, чтобы возрождать русские рождественские традиции, – напомнила та. – Кто знает, что раньше ели на Рождество?

– Свиней, – немедленно откликнулся неслышно возникший в проеме двери повар, которого, как выяснилось по ходу дела, звали Демьяном. – Гусей ели или индюшек, рябчиков, а также уток и баранину. Еще щи, поросенка с кашей…

– Короче, мели все подряд, – хмыкнул Арсеньев. – А сегодня, между прочим, сочельник. До первой звезды на стол не накрывают. А как звезда взойдет – можно только кашу есть.

– Точно! – оживился Гриша Волчков. – Кутью. Раньше ее ставили под образа, на сено, в дар Христу. Потом в церкви звонили ко всенощной…

– Да вы что?! – Демьян отступил на два шага, словно горничная, чей господин заявил, что ее интересное положение его не касается. – Я же жарил, варил, пек…

– Ладно-ладно, – успокоил его движением руки Артем Холодный. – Мы, в конце концов, приехали возрождать традиции, а не слепо им следовать. Вот возродим, и тогда уж, на следующий год…

– Следующий год может оказаться для тебя не слишком удачным, – желчно заметила Жанна, смерив певца надменным взором.

Кажется, всякий из присутствующих вызывал у нее негативные эмоции и желание хоть как-нибудь его да ужалить. Поразительно, но ей все сходило с рук.

– Что же, мы два дня подряд будем возрождать традиции исключительно за столом? – на всякий случай уточнил Арсеньев, обращаясь непосредственно к повару.

– Сегодня у меня курица в экзотическом соусе, – зачастил тот. – А завтра прирежем Робина-Бобина…

– Кого?!

– Мы привезли с собой поросенка, он бегает где-то здесь. Вы его не встречали? Наверное, лопает очистки на кухне.

– Отъедается напоследок, – пробормотал Грызунов. – Бедная скотинка…

Бедную скотинку первой довелось увидеть Светлане. Вернее, даже не увидеть, а осязать. Когда возрождатели традиций вернулись в столовую и курица в экзотическом соусе была наконец подана, что-то мокрое и живое потрогало Светлану за коленку. Она подавила крик, отдернула ногу и посмотрела на сидевшего слева Арсеньева, который то и дело подкладывал ей салатики. Заметив выражение ее лица, он наклонился поближе и тихо, по-свойски так, сказал:

– Да ладно вам смущаться! Мне повезло сыграть в нескольких хороших фильмах, вот и все. В остальном я такой же мужчина, как все прочие. – Не удержался и добавил: – При желании можете проверить.

И тут Светлана заметила пятачок, который высунулся из-под скатерти.

– Свинья! – радостно воскликнула она, сообразив, что видит самую любопытную часть Робина-Бобина.

– Ну, прям так уж и свинья, – игриво возразил Арсеньев.

– Поросенок, – поправилась Светлана.

– Поросенок – совсем другое дело. Звучит даже ласково. Я бы сказал – многообещающе.

«Она флиртует со мной! – удивился Арсеньев. И сам себе наказал: – Олег, будь осторожен. Будь чертовски осторожен».

Между тем обреченный на съедение Робин-Бобин тихо хрюкнул и пал на Светланины ноги. Вероятно, от нее исходили какие-то положительные в свинском понимании флюиды, или же просто на ковре валялось много крошек.

– Слушайте меня! – возвестила тем временем Жанна Ольшанская. – Давайте все вместе подумаем, как оживить эфир.

– Жанночка, у них наверняка есть сценарий, – скучным голосом заметил Артем Холодный, ковыряя вилкой квашеную капусту.

– Да плевать на сценарий, – немедленно решила та. – Мы можем тут такое закатить… Выкладывайте, что вы знаете про русское Рождество.

– Накануне праздника шесть недель постились, – сообщил Гриша Волчков, засовывая в рот жареное крылышко. – А после Рождества пускались в загул. Кормили всех подряд до отвала – родных, друзей и случайно зашедших путников.

– Боже мой, ну хватит про еду! Меня уже тошнит от вашей желудочной романтики.

Белокурая Ася тихо хихикнула. Робин-Бобин под столом издал утробное урчание. Светлана взяла кусочек хлеба и незаметно бросила под скатерть. Туша шевельнулась и освободила ее ноги. Потом громко хрюкнула.

– Вы что-то сказали? – спросил Жуков, наклонившись к Светлане.

– Н-ничего, – выдавила она. – Впрочем, я сказала, что вы забыли про Святки. На Святки можно погадать.

– Ну конечно! – хлопнула ладонью по столу Жанна. – Как это я не сообразила? Святки! Там и переодевались черт знает во что, и плясали, и спектакли показывали. И гадали на всем, на чем попало. Ох, погадать было бы классно…

Шофер дядя Петя, который незаметно для себя оказался в роли хозяина дома, подал голос со своего места:

– А у нас тут книжка про гадания есть. – Он торопливо поднялся и метнулся в кухню, крикнув на ходу: – Витька! Где книжка?

А уже через минуту вернулся с симпатичным томиком и протянул его Жанне Ольшанской, молчаливо признавая ее главной.

– «Святочные гадания», – вслух прочитала она. – Отличная находка! Ну-ка, посмотрим, что тут есть… О-о! То, что нужно. Невероятная пропасть способов. Так-так… Гадать нужно вечером, а еще лучше – ночью.

– Замечательно, – буркнул Грызунов. – Вот поужинаем – и начнем.

– Ты что, проголодался? – с подозрением спросил Арсеньев, который сидел, подперев голову рукой. – Я даже думать не могу о сегодняшней курице. А уж о завтрашнем поросенке и подавно.

Вышеупомянутый господин, надо заметить, до сих пор так и не показался никому на глаза. Светлана чем-то страшно ему понравилась, и он устроился возле ее стула, словно преданная собака. Она не удержалась и потрогала его правой ногой, попытавшись определить скотские габариты. Поросенок оказался не слишком большим и в ответ на поглаживание издал протяжный упоительный хрип.

– Вижу, вам очень понравился сегодняшний обед, – мгновенно обернулся к ней Жуков.

– О, да! – ответила она. – До поросячьего визга.

– Ну, слушайте же! – прикрикнула на них Жанна. – Так. Что тут у нас? Читаю по списку. Гадание по кольцу. Гадание на скорлупе грецких орехов. Гадание на расческе. Гадание по теням. Гадание на зеркалах. Гадание на луковицах.

– Как это? – заинтересовался Гриша Волчков.

– Девушки сажают в землю луковицы. Чья первой даст росток, та девушка первой выйдет замуж.

– Да, жаль, что я не девушка.

– Гадание на иглах, на нитках, на еловых ветках, гадание на рябине. Гадание на куриных костях…

– О! – воскликнул Грызунов. – Это как раз то, что нам нужно. Костей после обеда осталось видимо-невидимо!

– И как гадают на костях? – с подозрением спросил Арсеньев.

– «Косточки нужно собрать в холщовую тряпочку, – зачитала Жанна. – Ночью вынести на улицу и закопать в снег. Загадать желание и произнести заклинание: «Кости-косточки, скажите, быть моему желанию в исполнении или нет?» Если утром костей на месте не окажется, желание не исполнится».

– Какое-то собачье гадание, – с отвращением сказал Артем Холодный. – А нет там чего-нибудь простого и ясного? Гадания на картах, например?

– Не знаю, есть ли в этом доме карты, – засомневалась Жанна.

– Есть! – обрадовал благородное собрание дядя Петя. – Щас принесу.

– И прихватите пепельницу, смерть как курить хочется.

– А как, как гадать на картах? – заинтересовалась Ася и поелозила на массивном стуле.

Без своей огромной куртки она выглядела субтильной, словно девочка-циркачка, которая умеет проделывать со своим телом умопомрачительные вещи. Обрюзгший Артем Холодный на протяжении всего обеда поглядывал на нее с гораздо большим аппетитом, чем на пресловутую курицу.

Дядя Петя принес несколько одинаковых пепельниц, карты и с раболепным поклоном положил колоду перед Жанной.

– Что это за карты такие странные? – удивился Арсеньев и, протянув руку, придвинул их к себе. – Боюсь, не получится никакого гадания. Жанна, можешь бросить свои изыскания. Это карты Таро, предсказывающие судьбу. У них совсем другие картинки, на них по книжке не погадаешь.

– Жаль, – сказала Жанна и попросила: – Тогда предскажи мне судьбу, Олег. Вытащи из колоды что-нибудь эдакое.

– Ну, Жанна, я не гадалка, – отказался было тот.

– Да ладно тебе, вытащи, – обрадовался новому развлечению Гриша Волчков.

Арсеньев неохотно достал из середины колоды карту и перевернул ее лицом вверх.

– Вот тебе чудовище на счастье.

– Да это смерть с косой! – воскликнул Гриша. – Как-то она некстати выскочила.

– У кого есть сигареты? – спросила Жанна и призывно пощелкала зажигалкой. Огонек несколько раз вспыхнул и погас. Кажется, предсказание не произвело на нее особого впечатления. Она все всегда планировала сама, а столь важное событие, как смерть, не было записано в ее ежедневнике. – Олег, у тебя есть?

– Я бросил, – коротко ответил тот.

– Ужасно некстати. Так у кого?

– Я тоже пытаюсь бросить, поэтому взял половину нормы и уже все выкурил, – признался Жуков.

– У меня две последние, – вздохнул Грызунов. – Но они ужасно крепкие. Без фильтра. И мятые. И еще я их в лужу уронил. Но потом на батарейке высушил…

– Что, я останусь без курева до тех пор, пока не явятся телевизионщики?! Гриша, у тебя тоже ничего нет?

– Увы, Жанночка, у меня все вышло. Я думал, сигаретами-то можно будет разжиться в этом вашем богатом доме.

– Нету тут сигарет, – нервно заявил дядя Петя. – Я уже искал… для себя.

– Так и быть, – покровительственным тоном сказал Холодный. – Я вас спасу. У меня целый блок «Империи». Принесу вам, несчастненьким, несколько сигареток. Или кто-нибудь принесет. Может, ваш расторопный юноша Витя? Сигареты на столике возле окна. Пошлите его, ладно? – обратился он к дяде Пете.

– Какие мы важные! – бормотнул Гриша Волчков. – Баре…

– Заткнись, – злобно сощурился на него Холодный. – Будут тут еще вякать всякие… карлики.

Светлана заметила краешек крепких желтоватых зубов, словно в пасти оскаленного волка.

– Ой-ой-ой! – высоким истеричным голосом крикнул Гриша. – Ты уж перед нами тут не играй в суперстар, ладно? Мы все знаем, чего ты стоишь. Ты протух, Холодный, протух еще десять лет назад. И теперь смердишь на всю эстраду. Но нас-то, нас не заставляй нюхать эту вонь!

Все произошло так неожиданно, что никто не успел опомниться. Холодный и Волчков вскочили со стульев и прыгнули друг на друга. И немедленно сплелись в узел, рыча и ругаясь. Их бросились разнимать, они сопротивлялись, получилась безобразная сцена. Даже Жанна Ольшанская на некоторое время потеряла дар речи. Но потом опомнилась и принялась выкрикивать команды:

– Держите Артема! Тащите его наверх и заприте в комнате.

– В комнатах нет замков, – пропыхтел дядя Петя, удерживая за локти брыкающегося пародиста.

– Значит, заприте его в шкафу. А ты, Гришка, пойдешь со мной, ясно?!

С воплями, криками и ругательствами вся компания ретировалась, и Светлана осталась за столом одна с вилкой в руке.

– Ужин не отменяется! – сверху крикнула на весь дом Жанна Ольшанская, вероятно, перед тем, как скрыться в своей комнате. – Все переодеваются – и дамы, и кавалеры.

«Думаю, я уеду с массой впечатлений», – сообщила Светлана сама себе и, выйдя из-за стола, направилась в сторону лестницы. Сзади хрюкнули. Обернувшись, она увидела наконец злосчастного Робина-Бобина во плоти. Он был маленький, вислоухий и безумно трогательный. Думать о его скорой казни оказалось невыносимо. Поросенок потрусил за Светланой, словно домашний любимец. Взобрался по лестнице, протиснулся вслед за ней в дверь и лег под батареей с таким видом, будто всегда проживал в комнате для гостей.

– Боже мой! Я бы выпустила тебя на волю, но ведь в лесу ты замерзнешь! – принялась причитать Светлана. – Лучше я спрячу тебя в ванной. Вдруг Демьян согласится заменить тебя консервами?

Она принялась тащить поросенка в ванную, но он оказался страшно тяжелым и в довершение ко всему стал визгливо протестовать. За пять минут она вспотела, как каторжник на галерах. Наконец признала свое поражение, разогнулась и вытерла лоб ладонью.

– Из-за тебя у меня могут быть неприятности.

Робин-Бобин не реагировал. Его чистенький бок безмятежно вздымался.

Тогда Светлана легла на кровать и немного помечтала, чтобы скоротать время до ужина. А потом занялась собой: понежилась в ванне, уложила волосы, подкрасила глаза. В качестве заключительного аккорда достала флакончик духов и провела пробочкой по запястьям. В этот миг в дверь громко постучали. Идиотский Робин-Бобин вскочил и принялся носиться по комнате, как ужаленный.

– Кто это? – крикнула Светлана задушенным голосом.

– Ваш поросенок, – ответил из-за двери вкрадчивый голос Арсеньева. – Впустите меня… Хотя бы на минутку.

Он твердо решил поцеловать ее перед ужином. Потом, позже, неизвестно, как сложится ситуация. Да и Жанну необходимо принимать в расчет – он знал ее пакостный характер. Кроме Светланы, флиртовать было не с кем – Ася ему не понравилась. Что же – пропадай, Рождество? Самый светлый праздник, когда все друг другу прощают обиды, мирятся, влюбляются, наконец!

Робин-Бобин как раз вознамерился обслюнявить колготки своей укрывательницы. Она тихо взвизгнула и прямо в туфлях прыгнула на кровать. Хряк разбежался и скакнул за ней.

– Я хочу, чтобы вы оценили мой галстук. – В голосе Арсеньева было столько мужского коварства, что Светлана не смогла устоять.

– Иду! – откликнулась она и, завалив поросенка на бок, набросила на него покрывало. Потом кинулась к двери и приоткрыла щелку.

Исполненный надежд Арсеньев немедленно протиснулся внутрь.

– Вы чудесно выглядите! – польстил он и тут увидел за ее спиной измятую постель. Под покрывалом отчетливо просматривалась чья-то жирная спина.

– Э-э-э, – сказал Арсеньев.

Мысли, словно шальные шутихи, начали носиться в его голове. Он опоздал! Опоздал, черт побери! Эта тихоня уже развлекается вовсю! Интересно только, с кем? От любопытства у Арсеньева загорелись глаза. «Ставлю глаз против старой шляпы, что это Жуков», – подумал он. Но проверить хотелось страстно.

– Мы можем идти, – стесненно сказала Светлана, отчаянно надеясь, что Робин-Бобин ничем себя не выдаст. Ей не улыбалось объяснять, каким образом в ее постели оказалась живая свинья.

– Нет, погодите. – Арсеньев поглядел на нее задумчивым взором и добавил: – Кажется, у вас чудесный вид из окна. Можно я посмотрю?

– Нет, – испугалась она. – Думаю, не стоит. Вид как вид…

Но он уже рванул в комнату и плотоядным взором впился в кровать. На ней были бугры и буруны, но посередине совершенно точно кто-то лежал. Лежал и дышал – покрывало приподнималось и опускалось.

– Ах, так вы не одна?

– С чего вы взяли? – выдавила из себя Светлана, загораживая подступы к постели. – Пойдемте поскорее вниз.

– У меня шнурок развязался, – сообщил Арсеньев и, скользнув к кровати, со всего маху уселся на нее.

Завтрашний обед обалдело хрюкнул. Это был омерзительный звук, особенно если предположить, что издало его человеческое существо.

Арсеньев вскочил и иронически сказал себе за спину:

– Здрасте.

И неожиданно хлопнул себя по лбу. Он понял, кто в постели. Вычислил. Дело в том, что, прежде чем постучаться к Светлане, он уже спускался вниз. И видел там не только дядю Петю и его «ребят», но и Жукова. А Грызунова и Холодного слышал через стенку – художник выпрашивал у певца сигареты, а тот не давал. Получается… Получается, это – Гришка Волчков!

– А говорили, что вы одна, – попенял он Светлане, немедленно раздумав с ней целоваться.

Если бы под покрывалом обнаружился хотя бы Жуков, он бы с ним посоревновался. Но Волчков…

– Я же не думала, что вы станете врываться, – огрызнулась Светлана. В ее голосе, словно камни в бурлящей речке, перекатывались тяжелые комья слез.

– Ну ладно. Я вас внизу подожду. – Арсеньев выскочил из комнаты и громко захлопнул за собой дверь.

Оказавшись снаружи, он ухмыльнулся и прислонился к ней спиной. И тотчас услышал, как Светлана в отчаянье воскликнула:

– Ах ты, свинья! Ты все испортил! И не тяни ко мне свое рыло!

«Это точно Волчков», – удовлетворенно подумал Арсеньев и побежал вниз по лестнице.

Светлана спустилась почти сразу вслед за ним, хмурая, как туча.

– Почему вы глядите на меня так мрачно? – спросил ее Артем Холодный. – Вам не нравится мой новый облик? Это Жанна во всем виновата.

Его внешность в самом деле претерпела разительные изменения. Он надел костюм, снял серьгу и перстень и, что самое главное, чисто побрился.

Гриша Волчков, тоже в костюмчике, налитой и свеженький, как любовно вскормленный огородником томат, держался от него на расстоянии. Вероятно, скандалистов каким-то образом удалось разнять и успокоить, но отнюдь не примирить.

Жанна выбрала для ужина короткое красное платье с откровенным вырезом и, конечно, безоговорочно затмила и Светлану, и Асю. Впрочем, Ася не страдала от недостатка внимания. Наглаженный Артем Холодный явно имел на нее виды.

Демьян и Витя бегали из кухни в столовую, накрывая на стол. Свет повсюду в доме был приглушен, и народ как-то сам собой разбрелся по комнатам первого этажа.

– Хотите покурить? – спросил у Светланы Гриша Волчков. – Хотите на веранде? Тут такая обалденная зимняя веранда!

Он потащил ее на «обалденную» веранду и по прибытии выбил для нее сигарету из начатой пачки «Империи». Интересно, как он ее раздобыл, эту пачку? Утащил у Холодного? Так сказать, назло врагам? Вообще-то она не курила, только иногда, на девичниках, под рюмочку коньячка… Впрочем, сегодня был особенный случай.

– А на кухне такой переполох, – сообщил Гриша, пуская ровные колечки дыма. Он многое делал искусно, словно пытался мастерством и блеском заставить забыть о своем крошечном росте. – Поросенок сбежал. Демьян устроил настоящую охоту на свиней. Но пока это не принесло результатов. Животина – она же чувствует все… Надеюсь, беднягу прирежут нежно.

Светлана поперхнулась дымом. Робина-Бобина нельзя было позволить убить на Рождество – это ясно. Но и прятать его в пододеяльнике тоже глупо. Она решила пойти на кухню и попытаться защитить свинские права.

Демьян и в самом деле выглядел страшно расстроенным.

– Послушайте, – сказала Светлана, набрав в грудь побольше воздуха. – Я ни за что не стану есть вашего поросенка. И вообще – как вам пришло в голову заколоть такое славное животное?

– Вы его спрятали! – захохотал дядя Петя, возникший в дверях, словно персонаж комической пьесы. – Я же говорил, что это бабы его спасают… То есть, пардон, девушки. Девушки всегда были жалостливыми, Демьян, это ты себе запиши в своей головенке на будущее.

– Мы не можем его съесть, – трагическим тоном повторила Светлана.

И в этот миг весь дом содрогнулся от крика. Крик был таким ужасным, таким душераздирающим, что у Светланы похолодели пальцы. Кричала, несомненно, женщина, причем перепуганная насмерть. Она кричала громко, протяжно, на самой высокой ноте. Трое спорщиков замерли и уставились друг на друга. Потом бросились вон из кухни на голос. Из всех дверей одновременно с ними выскакивали люди с искаженными лицами.

Крик доносился из большого зала, в котором стояла елка. Дядя Петя первым толкнул створки и впрыгнул внутрь. Светлана и Демьян по пятам следовали за ним.

Свет в комнате не горел. Сверкала лишь гирлянда на елке – разноцветные огоньки весело перепрыгивали с ветки на ветку. Под елкой лицом вниз лежала Жанна Ольшанская. Рядом на полусогнутых ногах стояла бледная до синевы Ася с разинутым ртом и вопила во всю мощь своих легких.

Артем Холодный хлопнул по выключателю, потом подскочил к ней, развернул на себя и влепил звонкую пощечину. Ася перестала вопить, несколько секунд смотрела на него круглыми глазами, потом бросилась ему на грудь и разрыдалась.

– Что тут такое? – спросил Арсеньев, протискиваясь вперед. – Жанна?

– Кажется, ее убили, – мрачно сказал дядя Петя.

Жанна лежала абсолютно неподвижно и казалась грузной, словно мешок с камнями. Вокруг ее шеи был намотан толстый черный шнур с торчащими вверх концами.

Вдвоем они присели на корточки и перевернули тело. Арсеньев с воплем отшатнулся, шофер попытался отыскать пульс, но тщетно.

– Какого черта? – заревел Грызунов, наливаясь яростью. – Этого не может быть! Кто ее убил? Тут, кроме нас, никого нету! А входную-то дверь заперли, я сам видел…

– Твою мать! – выругался дядя Петя и смачно сплюнул прямо на узорчатый паркет. И повторил: – Твою мать.

Гриша Волчков рядом со Светланой отчетливо стучал зубами. Осунувшийся в один миг Арсеньев отступил от тела и быстро заговорил:

– Так. Мы сейчас же должны сообщить в милицию. Сейчас же. Телефоны не работают, но у нас есть автобус. И, кроме того, поблизости другое жилье. Можно пойти туда…

– Никто никуда не пойдет, – мрачно заявил дядя Петя и резко развернулся. В руке у него оказался пистолет, тяжелый от патронов, с сытым коротким дулом. Все добрые морщинки на лице шофера как-то сразу загрубели, и оно сделалось до того опасным, что Светлана не поверила своим глазам.

– Все останутся здесь, внутри, – отдал он короткое распоряжение.

Светлана увидела, что мужчины растерянно оглядываются. Она тоже оглянулась и наткнулась взглядом еще на два пистолета. Демьян и Витя на поверку оказались совсем не такими милыми и приятными ребятами.

– Это вы ее убили? – спросил Арсеньев в напряженной тишине, упершись тяжелым взором в шофера.

– Да нет, любезный, – мрачно ответил тот. – Это вы ее убили. То есть кто-то из вас. Причем совершенно некстати. Ах, как некстати… И милиция сюда приедет только после того, как мы найдем убийцу. Вы найдете, – поправился он. – Убийца среди вас. Это ясно? Вы все под подозрением.

– Но почему? – срывающимся голосом спросил Гриша. – То есть я хотел сказать, почему мы должны искать убийцу, чтобы сдать его милиции? Пусть она приедет сразу!

Дядя Петя нехорошо усмехнулся.

– Если милиция приедет сразу, она подумает, что это сделали не вы, а мы. Дошло?

– Кто вы такие? – спросил Жуков.

Светлана заметила, что он ужасно расстроен. Так бывает расстроен человек, который отправился в опасное путешествие, но не предусмотрел какого-то пустяка и потерпел поражение.

– Бизнесмены, – дернул щекой дядя Петя.

– Вы нас похитили, – озарило Жукова. – Съемочная группа ждет нас совсем в другом месте…

– Она вас вообще не ждет, – обрадовал их тот. – Вернее, ждет, но не сегодня. Нам пришлось нажать на координатора проекта, и мы получили всю информацию об этой вашей передачке.

– За каким?! – продолжал недоумевать Гриша Волчков.

– Нам нужна была Жанна.

– Зачем? – спросил Арсеньев.

– Затем, что она жена Ольшанского. Мы хотели заставить его подписать кое-какие бумаги. Это касается контрольного пакета акций. Его жена должна была находиться в наших руках до самого момента подписания. А потом мы собирались вернуть ее домой.

– Но к чему этот спектакль? – не удержалась Светлана.

– За похищение человека полагается статья. А так… Просто маленький обман… Вы приятно проводили время, верно? Пока какая-то сволочь… Ольшанский, конечно, решит, что это наших рук дело, поднимет волну и потребует наши скальпы. Нет, милиция отменяется. Поэтому вы всей дружной компанией сейчас пойдете в столовую, пораскинете мозгами и подадите мне убийцу на блюдечке с голубой каемочкой. Ольшанский узнает о смерти жены только вместе с именем ее убийцы, не раньше.

– Подождите! – неожиданно воскликнул Грызунов. – У меня тут… В общем, я думаю, мы можем узнать что-нибудь важное прямо сейчас.

Все напряженно уставились на него, и художник тотчас пошел бурыми пятнами.

– Я тут диктофончик оставил… На комоде, возле елки.

– Зачем? – спросил Арсеньев. – Для какой такой надобности?

– Ну… Видишь ли, я иногда записываю разговоры… Так можно узнать, кто что о тебе думает, – это бывает очень полезно…

Дядя Петя даже слушать не стал его лепета и шагнул к комоду. За большим канделябром действительно притаился крохотный диктофон. Перемотав пленку, шофер нажал на кнопку воспроизведения записи. Долго ничего не было, потом раздалось цоканье каблуков – это Жанна вошла в комнату. Хлопнула по выключателю, потом, вероятно, включила разноцветную гирлянду и погасила свет – выключатель щелкнул еще раз. Цоканье каблуков приблизилось – она вернулась к елке. Некоторое время ничего не происходило, и вдруг Жанна потрясенно воскликнула: «Боже мой, что это?! Не верю своим глазам! Не может быть!» Шипение, щелчок – конец пленки.

– Отлично, – сказал дядя Петя. – Это ничего не проясняет. Отправляйтесь в другую комнату, и чем быстрее вы найдете убийцу, тем лучше для вас. Труп будет ждать тут.

Стол был накрыт к ужину, над приборами метались мятежные язычки зажженных свечей. Под дулами трех пистолетов все выдвинули стулья и расселись по кругу. Двери захлопнулись с одной и с другой стороны.

– Это похоже на детскую игру, – пробормотал Гриша Волчков. – В палача.

– Не могу поверить, что она умерла, – сказал Арсеньев стылым голосом. – Она всегда была такая шумная, такая… агрессивная.

– Интересно, кто сумел с ней справиться? – пробормотал Артем Холодный.

Его стул стоял вплотную к Асиному, и она жалась к нему, как мерзнущая птичка к освещенному окну.

– Признаться никто не хочет? – спросил Арсеньев.

Повисла трагическая тишина, и все принялись смотреть кто куда – кто на пол, кто в стену, кто в окно.

– Жанна чего-то испугалась, – подал голос Грызунов. – Слышали, как она воскликнула: «Боже мой, что это?»

– Скорее Жанна удивилась, – возразил Арсеньев. – Такие женщины, как она, не боятся ничего, кроме сокращения штатов.

– Тебе лучше знать, – пробормотал Гриша, барабаня пальцами по столу. – Значит, убийца среди нас, да? Сидит здесь и смотрит на всех невинными глазками, да? Уму непостижимо! Ведь, кажется, мы все друг друга видели.

– Ничего подобного, – возразил Грызунов. – Сначала видели, а потом разбрелись кто куда.

– Нам как раз предстоит сейчас выяснить: кто и куда разбрелся, – мрачно заметил Артем Холодный, обняв Асю за плечи.

– Давайте возьмем лист бумаги и распишем, кто где находился после того, как вышел из своей комнаты, – предложил Арсеньев и потер щеки руками. Было заметно, что ему трудно сосредоточиться.

Если бы не стремительное появление трех пистолетов возле трупа, людей наверняка охватила бы паника. Но экстремальная ситуация продолжалась, адреналин исправно поступал в кровь, что позволяло пленникам хоть как-то держать себя в руках.

– Мы с Владимиром, – первым начал Николай Жуков и кивнул на Грызунова, – осматривали библиотеку.

– И бар, – подтвердил тот. – Я ходил в уборную. К сожалению. Был там… недолго. Если бы знал, что профукаю свое алиби – держался бы из последних сил.

Тут же всем захотелось высказаться. Через некоторое время вырисовалась следующая картина. В то время как Жанна отправилась любоваться елочной гирляндой, Арсеньев разговаривал с юношей Витей, который оказался его страстным поклонником и просил автографы для себя, для брата, для двоюродных сестер и дюжины друзей.

Жуков, как уже было сказано, осматривал с Грызуновым библиотеку, но на некоторое время они потеряли друг друга из виду. Светлана курила с Волчковым на веранде, после чего отправилась на кухню защищать поросячью жизнь.

– А я, как дурак, остался на веранде один, – с грустью констатировал Гриша. – И никто не может подтвердить то, что я никуда не отлучался.

Ася и Артем Холодный, что никого не удивило, заперлись вдвоем в комнате с телевизором – самой дальней по коридору. Однако телевизор в тот момент не работал, а свет был потушен.

– Вы что, – вслух удивился бестактный Грызунов, наклонившись вперед, – занимались этим прямо перед ужином?

– Ну, – пробормотал Арсеньев, сверкнув глазом в сторону Гриши, – многие балуются такими вещами перед ужином.

– Мы не занимались! – Лицо Аси полыхнуло румянцем. – Всего-то поцеловались пару раз.

– И ни один из вас не мог незаметно выйти из комнаты? Артем точно не мог?

Ася нервно рассмеялась:

– Послушайте, когда вы целуетесь с мужчиной, вы точно знаете, что он из комнаты не выходил.

Над столом повисло глубокомысленное молчание. Гриша Волчков наморщил лоб и удивленно сказал:

– Получается, алиби нет только у меня одного?

– Тем не менее ты единственный вне подозрений, – устало сказал Арсеньев. – Ты слишком короткий для того, чтобы задушить женщину такого роста, как Жанна. Это нереально. Даже Ася могла бы это сделать при удачном стечении обстоятельств, а ты – нет.

– Ерунда! – свирепо воскликнул Грызунов, которого страшно беспокоила собственная отлучка в уборную. – Вы все слышали, как сильно Жанна удивилась, когда вошла в комнату с елкой. Может быть, Гришка стоял на комоде со шнуром на изготовку.

– Выходит, Жанна вошла, включила свет, потом зажгла гирлянду, – мрачно прокомментировал Арсеньев, – снова выключила свет, вернулась к елке и тут только увидела на комоде Гришку со шнуром на изготовку.

– Но почему она тогда воскликнула: «Не верю своим глазам»? – вслух подумала Ася. – Что-то же увидела она необычное!

Николай Жуков неожиданно поднялся с места и, глубоко вздохнув, сказал:

– Ладно, придется мне признаться.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

– Не в убийстве, не надо на меня так смотреть. – Он поправил очки на переносице. – Просто я знаю, что изумило Жанну.

– Отлично, – процедил сквозь зубы Артем Холодный. – Ваш ход, выкладывайте.

– Я поехал на съемки передачи потому, что меня снарядил Михал Михалыч. Он обо всем договорился. Попросил оказать ему услугу. Я ему кое-чем обязан…

– Подождите, подождите, – вытянул вперед руку Арсеньев. – Кто такой Михал Михалыч?

– Ольшанский, – ответила вместо него Ася и тут же зажала рот рукой.

– Вы все-таки его знаете, – констатировала Светлана с удовлетворением. – Я еще в автобусе поняла, что вы его знаете.

Артем Холодный отстранился и удивленно посмотрел на Асю.

– Ты кто?

Ася всхлипнула и по-детски вытерла ладошкой нос.

– Секретарша Михал Михалыча. Новенькая. Я по собственной инициативе сюда поехала… Я понимала, что меня разоблачат и выгонят, но мне нужно было только немного времени…

Ася захлебывалась слезами и собственными горячими признаниями. Через некоторое время все стало ясно. Михал Михалыч Ольшанский приобрел в ювелирном магазине два подарка на Рождество – миленький кулончик для жены и роскошное кольцо с бриллиантом – для любовницы. И велел секретарше все красиво упаковать. Она так и сделала. Только перепутала коробочки. От шефа она слышала, что Жанна всегда вскрывает подарки в Рождественскую ночь, поэтому у Аси оставалось время исправить ошибку.

– И ты рванула сюда, чтобы выкрасть у Жанны кольцо, – констатировал Артем. – Бедная моя девочка.

– Но я его не нашла, – разрыдалась во весь голос Ася.

– Зато я нашел его, – перебил ее Жуков. – Собственно, вот чем я хотел с вами поделиться. Ольшанский сказал, что его жена дала кому-то довольно значительную сумму денег в долг. Он подслушал ее телефонный разговор и понял, что на съемках передачи должен состояться разговор по поводу их возврата. Он хотел быть в курсе дела, поэтому попросил меня проследить за Жанной и все выяснить. Выяснить я ничего не успел.

Перед ужином я зашел к ней попросить зажигалку. Она полезла в сумочку, не удержала ее в руках, сумочка упала, и вещи раскатились по комнате. Я помогал их собирать и увидел коробочку, которая меня заинтересовала.

– Вы украли ее? – изумился Арсеньев.

– Не то чтобы украл… Я принес ее к себе, открыл и увидел кольцо. И решил повесить его на елку. Вроде бы оно не у меня, но его там вряд ли кто мог бы заметить среди всех этих блестючих игрушек.

– Ага, – сообразил Гриша Волчков. – Устрой Жанна истерику по поводу пропажи коробочки, кольцо можно было бы вернуть. А если нет…

– Я видел кольцо на пальце у… тела, – выдавил из себя Жуков. – И понял, что означал этот возглас возле елки. Видимо, Жанна отлично разбиралась в драгоценностях…

– Можете не сомневаться, – подтвердил Арсеньев. – Она с лету могла отличить настоящий камень от подделки. Она подошла к елке, увидела на ветке кольцо с бриллиантом и воскликнула: «Не верю своим глазам!»

– Итак… – подвел черту Артем Холодный. – Мы пришли к тому, с чего начали. Это дурацкое кольцо только сбило нас с толку. На пленке нет ничего, что касалось бы убийства. Она как-то некстати закончилась.

– Зато теперь понятен мотив, – печально сказал Арсеньев. – Деньги. Жанна дала кому-то денег и хотела или вернуть их обратно, или получить проценты. В душе она всегда была ростовщицей.

– Она могла дать денег тебе, – вкрадчиво заметил Артем Холодный.

– Могла, – согласился Арсеньев. – Но не давала. Полагаю, что глупо сидеть и спрашивать друг у друга: «А ты случайно не убивал Жанну?»

– Извини, но среди нас нет Шерлока Холмса, – огрызнулся Жуков. – Я смутно представляю себе, как мы можем выяснить правду. Разве ты еще раз погадаешь на картах – у тебя это прекрасно получается.

Арсеньев стиснул зубы, но ничего не ответил.

– А давайте, – неожиданно воодушевился Волчков, – отдадим этим типам кого-нибудь. Все равно кого. Они вызовут милицию, а она уж во всем разберется!

– Вот тебя и отдадим, – мрачно предложил Грызунов. – У тебя одного алиби нет. Еще неизвестно, что эти, – он мотнул подбородком на запертую дверь, – собираются делать с подозреваемым. Может, прежде чем приедет милиция, они организуют ему самоубийство с публичным признанием вины.

Некоторое время все молчали. Наконец Светлана собралась с духом и сказала:

– Обычно у убийцы алиби есть. Непрошибаемое. Особенно если он готовился заранее.

– Конечно, готовился, – заметил Жуков. Выложив всю правду о себе, хирург слегка скис. – Он прекрасно знал, что Жанна будет требовать деньги именно сегодня. Ведь Ольшанский слышал телефонный разговор… То есть что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что у кого-то липовое алиби. Но со стороны оно должно выглядеть… убедительно.

– Демагогия, – отрезал Артем Холодный. Чисто выбритый, одетый в приличный костюм, он стал похож на функционера. – Я тоже могу вспомнить несколько сентенций из детективных романчиков. Только толку от них… Убийцу это все равно не поможет вывести на чистую воду.

– Почему не поможет? – храбро возразила Светлана. Щеки у нее запылали яростно, как бывало всегда, когда ее пытались унизить или несправедливо отстранить от дела.

– Послушайте, Светлана, – проявил мужскую солидарность Жуков. – Вы славная девочка и, возможно, просто стремитесь привлечь к себе внимание. Но сейчас речь идет об очень важных вещах. Так что не стоит утверждать, что вы дока в раскрытии преступлений просто потому, что посмотрели парочку запутанных триллеров.

– Не думаю, что ей нужно затыкать рот, – угрюмо заметил Арсеньев.

Несмотря ни на что, она ему нравилась, эта девица. Она была отважная и трогательная одновременно.

– Значит, мы сели в галошу, – хихикнул Волчков, – а она сейчас возьмет и вытащит убийцу, как туза из рукава? Фокус-покус!

Едва он договорил, как Светлана буквально подскочила на стуле:

– Господи, карты! Ну, конечно! Карточный фокус – вот в чем все дело.

Она вскочила со своего места и принялась бегать вдоль стола, с силой потирая лоб. Все, кто сидел спиной, развернулись и принялись глазеть на нее.

– И сигареты! Как я сразу не поняла!

– Вы что, уже вычислили убийцу? – ехидно спросил Грызунов.

Светлана перестала бегать, сложила руки замочком, словно пай-девочка, и кивнула:

– Кажется, да. Кажется, я знаю, кто убил Жанну. И, похоже, даже смогу это доказать.

Все сидящие за столом переглянулись с разной степенью недоумения. Некоторое время никто не проронил ни слова. Потом Арсеньев осторожно спросил:

– И вас навели на мысль… карты?

– Точно. И сигареты. С сигаретами вы, дорогие мои, прокололись, – обвиняющим тоном добавила она и посмотрела прямо в лицо Грише Волчкову.

– Вы подозреваете Гришу?! – засмеялась Ася. – А почему вы говорите о нем во множественном числе?

– Потому что у него есть сообщник. Вернее, он сам – пособник убийцы.

– Что я слышу? – нежным голоском спросил Гриша, кокетливо сложив ручки под подбородком. – Я – пособник убийцы! И чем же я ему, так сказать, пособил?

Светлана набрала побольше воздуха в грудь и выдохнула:

– Вы одолжили ему свое тело.

– Ну-у, милая… – затянул Грызунов, отвалившись от стола и опасно скрипнув спинкой стула. Однако Арсеньев не дал ему продолжить.

– Заткнись, Вова, – резко бросил он. На Светлану он смотрел теперь, не отрываясь. К симпатии присоединился острый интерес. – Пожалуйста, объясните, что вы имеете в виду.

– И объясню, – запальчиво сказала она. – Если вы сейчас встанете. И вы, – обернулась она к Грызунову. – Встаньте и подойдите ко мне поближе. Сюда.

Арсеньев поднялся и вышел на середину комнаты. Грызунов долго возил стулом и наконец выпутался из скатерти.

– Вы подозреваете нас троих? Меня, Гришку и Арсеньева? – уточнил он, не в силах позабыть о своем куцем алиби.

– Я просто хочу кое-что продемонстрировать. Чтобы стало ясно и понятно. – У Светланы внутри все дрожало от напряжения. – Через две минуты вы сами назовете убийцу. Без моей помощи.

– Просим, просим! – ерническим тоном сказал Артем Холодный и дважды хлопнул в ладоши.

Светлана приблизилась к Арсеньеву и, храбро глядя на него, легонько положила обе ладони ему на грудь.

– На вас замечательная рубашка, Олег, – дрожащим голосом заявила она. – И чудесный шерстяной жилет. – Ее ладони переместились ему на плечи.

– Спасибо, – пробормотал Арсеньев и растерянно моргнул.

Светлана тем временем повернулась к Грызунову, который перетаптывался позади нее, словно слон в вольере. Шагнула к нему поближе и проделала тот же трюк – положила ладошки на его мощную грудную клетку.

– А на вас, – продолжила она, – прекрасная водолазка с высоким воротником. И объемный кардиган в рубчик… – Руки ее переместились выше и запутались в буйной художниковой шевелюре. – И у вас такие длинные кудрявые волосы… Вас невозможно ни с кем спутать. На ощупь, я имею в виду.

Она оставила обалдевшего Грызунова в покое и, повернувшись лицом к оставшимся за столом, продолжила:

– Вас, Вова, невозможно, например, перепутать, с Николаем Жуковым. Потому что у него совсем другая прическа, очки на носу и вся грудь в металлических «молниях». Это совсем не то, что ваш рубчик. И еще вас, Вова, невозможно спутать с Волчковым. Даже если вы оба сядете на диван и будет непонятно, кто какого роста. Потому что на Грише сегодня костюм, верно? И волосы у него подстрижены коротко.

– Господи, ну сколько можно слушать всякую ерунду? – вознегодовал Артем Холодный. Несмотря на пренебрежительный тон, он заметно нервничал, и весь его лоб покрылся желатиновыми бусинами пота.

В этот самый момент Ася вскочила с места и потрясенно воскликнула:

– Господи, вы что, пытаетесь доказать, что я целовалась с… с… с этим вот? С Волчковым?! А вовсе не с Артемом?!

Гриша продолжал сидеть, подперев подбородок ладошкой, но ноздри у него при этом раздувались, как маленькие мехи.

– Черт, – пробормотал Арсеньев и схватился за спинку стула руками, будто потерял равновесие. – Они оба одеты совершенно одинаково.

– Артем снял перстень, серьгу и побрился, – обвиняющим тоном заявила Светлана. – Он не побрился перед поездкой. И перед обедом тоже. Меня с самого начала удивило, что простая просьба Жанны одеться к ужину нарядно заставила его внести в свою внешность кардинальные изменения.

Холодный сложил руки на груди и развалился на стуле, всем своим видом демонстрируя пренебрежение к ее словам.

– Артем, – задумчиво обратился к нему Арсеньев. – Мне кажется, ты владелец маленькой звукозаписывающей студии?

– Она прогорела, – коротко ответил тот.

– И деньги, которые дала тебе Жанна, пропали.

– Кто сказал, что Жанна дала мне деньги? Это только ваши домыслы, верно?

Потрясенная Ася бочком отодвигалась от своего опасного поклонника до тех пор, пока не уперлась в Грызунова.

– Детка, я не дам тебя в обиду, – басом пообещал тот и задвинул под нее собственный стул.

Ася с размаху шлепнулась на него.

– Но как это получилось? – не сдавалась она. – Я же… разговаривала с Артемом. Мы же разговаривали перед тем, как…

– Вы разговаривали, – подтвердил Арсеньев, который очень быстро во всем разобрался, – потом Артем поднялся с дивана и выключил свет. Вероятно, Григорий подал ему какой-то знак. Тихонько стукнул в дверь, например…

– Не знаю, – пробормотала Ася. – Я плохо соображала в тот момент… Может быть, был стук.

– Это означало, что Жанна одна и пора начинать операцию. Артем встал, выключил свет, говоря при этом что-то нежное, а Григорий в этот момент проскользнул из темного коридора в комнату и сел на диван вместо него. И поцеловал вас. Разговаривать больше было не нужно.

– Мама, – сказала Ася и посмотрела на Волчкова со священным ужасом. Потом перевела взгляд на Холодного. – Вы действительно проделали все это?

– Не слушай их, детка, – сказал Холодный уверенно. Тем не менее ему пришлось достать платок и вытереть пот. – С тобой в комнате был я, я один.

– Думаю, милиция сможет провести следственный эксперимент, – задумчиво сказал Жуков. – Сначала, Ася, вы поцелуетесь с Холодным, а потом с Волчковым. В темноте. И выдадите экспертное заключение. Смею надеяться, мужчины все-таки отличаются один от другого.

– А при чем здесь карточный фокус и сигареты? – неожиданно вспомнил Грызунов и пытливо поглядел на Светлану, точно она была Дедом Морозом, у которого еще кое-что осталось на дне мешка.

Ася, изменившая место своей дислокации, теперь точно так же жалась к мощному художнику, как прежде к Артему. Впрочем, вопрос заинтересовал и ее тоже.

– Есть такой веселый трюк, – пустилась в объяснения Светлана. – В большой компании два человека договариваются провести остальных. Один объявляет, что обладает даром экстрасенса, и предлагает проверить его способности. На столе раскладывают пять карт, «экстрасенс» выходит из комнаты, а потом возвращается и безошибочно угадывает, какую из пяти карт оставшиеся загадали. Фокус в том, что у него есть подсказчик. Но даже если кому и приходит в голову, что дело нечисто, на этого человека никогда не подумают.

– Почему? – заинтересовалась Ася.

– Потому что накануне, загодя, два заговорщика устраивают публичную ссору и потом упорно дуются друг на друга.

– То есть вы считаете, что Гриша и Артем… – протянул Жуков. Его очки так блеснули, как будто их тоже настигло озарение. – Они специально поссорились за обедом?

– Чтобы потом никому и в голову не пришло подозревать их в сговоре.

– Хватит слушать этот бабский вздор! – воскликнул Артем Холодный и стукнул ладонью по столу. Было заметно, что у него дергается глаз, словно он сию секунду собирается впасть в истерику.

– Липовая ссора! – поддержал его Волчков, щеки которого пылали огнем. – Меня обозвали карликом! Да если б вас так…

– То, что ссора была липовой, подтвердили сигареты, – не сдавалась Светлана. Почувствовав, что ей поверил Арсеньев, она не собиралась отступать. – Григорий угощал меня на веранде «Империей», у него была практически целенькая пачка. Откуда он мог ее взять, кроме как у Артема? Но с Артемом они поссорились еще во время обеда! Может быть, он их выкрал? Сомнительно. Кто сунется в комнату обидчика после такого скандала? Я поняла, что Артем сам выдал ему курево. Выходит, они и не поссорились вовсе.

– А пошла ты к черту! – неожиданно закричал Холодный и вскочил на ноги. Глаза его налились кровью. – Надоело слушать твою трепотню! Кто тебе поверит?! Да никто!

– Отчего же? – вкрадчиво заметил Арсеньев. – По-моему, версия отличная.

Не успел он договорить, как снаружи дома послышался знакомый рокот мотора.

– Автобус! – воскликнул Грызунов, бросаясь к окну. – Они уезжают! Они бросают нас тут! Гады! Проклятые гады!

– Конечно, зачем им встречаться с милицией? – пробормотал Жуков. – Одна головная боль.

Сообразив, что путь свободен, Волчков неожиданно бросил тело вперед, выпрыгнул из комнаты, выскочил на мороз и, словно заяц, помчался в сторону леса.

Все приникли к окнам. Артем Холодный, не обращая ни на кого внимания, направился к выходу. Его тяжелые шаги послышались со стороны лестницы.

– Этот не подрапает, – уважительно заметил Грызунов. – Вот что за сволочь оказался. Может, поймать его и завалить?

В уме он уже прикидывал, как совершит беспримерный подвиг.

– Не надо его ловить, – остудил его пыл Жуков. – Его потом догонят… соответствующие органы. Наша задача – до этих органов добраться.

– Предлагаю надеть теплые вещи и пойти к соседям, – сказал Арсеньев. – Все за?

Когда Светлана открыла дверь своей спальни, Арсеньев сказал ей в спину:

– Хорошо бы выпить чего-нибудь крепкого, прежде чем идти в стужу. Как вы отнесетесь к рюмке водки?

– Отлично, – усталым голосом ответила она. – Только мне нужно умыться, у меня щеки горят, как будто я целый день булки пекла.

Тяжелым шагом она прошла в ванную комнату, а Арсеньев остался лицом к лицу со знакомой помятой кроватью. Самое удивительное, что в кровати по-прежнему кто-то лежал и отчетливо сопел при этом. Арсеньев некоторое время качался с носка на пятку, потом кашлянул и заявил:

– Не знаю, кто вы такой, но прошу учесть на будущее, что на эту девушку у меня самые серьезные виды.

Робин-Бобин, не ведавший, что жизнь его некоторое время висела на волоске, пошевелился под покрывалом и недовольно хрюкнул.

Галина Куликова

Рождественский ужин

– Послушай, Глаша, мне сейчас следователь позвонил, Мирошкин Сережа. Ты его знаешь. Просит помочь. Но мне так лень, я даже пошевелиться не могу, не то что тащиться куда-то, что-то там расследовать. Я же, между прочим, адвокат… Но я этому следователю должна, понимаешь? В свое время он мне сильно помог… Глаша, ау! Ты спишь, что ли?

Лиза Травина приподнялась на локте, утопая в мягкости огромного серого дивана, и повертела головой. Ее помощница, вторая рука, Глафира Кифер, вместо того чтобы внимать ее словам, сладко посапывала в таком же мягчайшем кресле неподалеку от окна. На столике перед ней стояло блюдце с крошками от кекса и пустая чашка. За окном шел снег. Приближалось Рождество, и Лизин офис, походивший скорее на уютную английскую гостиную с зелеными занавесками и розовым круглым толстым ковром на полу, был завален какими-то коробками, мешками, а еще сильно пахло хвоей от стоявшей в самом углу аккуратной зеленой елочки.

– Глафира! – прикрикнула Лиза на свою помощницу. – Ты же спишь на рабочем месте!

Глафира, белокожая, пухлая молоденькая женщина с рыжеватыми кудельками, в серых вельветовых брюках и тонком вязаном свитере, открыла глаза и некоторое время приходила в себя от послеобеденной дремы.

– Лиза… Послушай, мне приснился сон… Не думаю, что я долго спала, но передо мной промелькнула чья-то длинная и тяжелая жизнь… Какие-то космические бомбежки, огонь…

– Это кто-то к тебе бьется, кто-то тебя очень хочет… В сущности, неплохой сон. Так вот, я говорю… Убийство. Собралась компания за столом – встретить католическое Рождество. Две очень приличные женщины сорока с небольшим лет и мужчина сидели, ели, пили, разговоры говорили… Так вот, после застолья одна из женщин, хозяйка, выпрыгнула из окна и разбилась… А мужчина скончался от сильного электрического разряда, предположительно электрошокером… Хотя, может, он схватился за мокрые, подключенные к розетке электрощипцы… Это выясняется. Женщина, которая осталась жива, от полученного шока не может сказать и слова. Молчит.

– Подожди, я не поняла. Хозяйка сама выбросилась из окна или ее все-таки выбросили?

– Знаешь, мне что-то обидно стало за эту несчастную. Выбросили – какое ужасное слово для женщины. Словно она вещь, цветок или тряпка… Или книга… Или ваза… Думаю, что ее все же убили. Собственно говоря, нам это и предстоит выяснить. Не исключено, что в квартире находился кто-то еще…

– А при чем здесь ты, Лиза?

– Повторяю для сонь: знакомый следователь попросил помочь выяснить, кто кого убил.

– И что он тебе за это даст? Три рубля? Бутылку водки? Пачку «Мальборо»?

– Ничего. Просто в следующий раз, когда мне потребуется его помощь, я тоже попрошу его внедриться в мое дело… Ладно, Глафира, вставай, труба зовет!

– Что, прямо сейчас?

– Сначала съездим, посмотрим на тела… Послушаем, что скажет эксперт. Вставай-вставай. Умойся, а то, глядя на тебя, спать хочется.

Лиза, тоненькая, гибкая, с небрежно уложенной на затылке русой косой, в черных брюках и сером гольфе, закурила.

– А что с этим всем будем делать? Мы закупили елочных украшений – тонну! А елка – карликовая какая-то… Все не поместится… Зато пахнет – просто прелесть! А что у нас там, в большой коробке? Что-то я подзабыла…

– Сервиз! – торжественно произнесла Глафира и, открыв коробку, извлекла оттуда красивую, в розочках, с золотым ободком, тарелочку.

– И тебе не надоело еще покупать посуду?

– Нет.

– Ты нашла уборщицу?

– Нет.

– Почему?

– Не хочу, чтобы здесь крутилась какая-нибудь тетка в резиновых перчатках и размахивала шваброй… У нас такой прекрасный пол, такой ковер… Будет еще совать свой нос куда не следует… Я сама стану все убирать, обещаю.

– Ну и правильно… Так что, едем?

Глафира, двигаясь проворно и даже стремительно, несмотря на свою комплекцию, собрала грязную посуду со столика, вернулась из кухни и, окинув довольным взглядом предпраздничный беспорядок, бросилась надевать шубу.

– Скажи, Герман, ее били перед смертью? И когда наступила смерть: до того, как ее выбросили из окна, или после? И главное: может, она все-таки сама…

Судмедэксперт, голубоглазый брюнет Гера Туров, склонившись над лежащей на столе мертвой женщиной с разбитым лицом и спутанными волосами, вздохнул:

– Нет, ее никто не бил. Смерть наступила в момент удара о землю… Травмы, не совместимые с жизнью. Девятый этаж все-таки.

– Так, может, это она сама? – повторила свой вопрос Лиза.

– Думаю, это невозможно определить. Разве что…

– Я понимаю, – быстро отреагировала Лиза, – ты имеешь в виду, следует выяснить, кому принадлежат отпечатки пальцев, оставленные на окне, подоконнике… В декабре вряд ли окно в кухне держат открытым. А это значит, что его открыл тот, кто хотел, чтобы Вера Береговая оказалась на асфальте. Это могла быть сама Вера или же кто-то из той пары. Но у Владимира Александровича Бронникова – Лиза повернулась и устремила свой взгляд на другой стол, на котором лежало посиневшее тело мужчины, – мы спросить уже не сможем. Его самого, похоже, убили. Так?

– Это не электрошокер, как предположил вначале Сережа, – сказал Герман, – похоже на щипцы для завивки. Они были включены в сеть в тот момент, когда Бронников схватился за них. У него на пальцах – вот, видите? – следы ожогов…

– Но я тоже иногда жгу пальцы своими щипцами… – возразила Лиза. – Но меня же не убивает током…

– Щипцы, судя по всему, были с открытым проводом, да еще и по соседству с водой… Я пытался представить себе картину. На дне ванны немного воды, там лежат включенные щипцы… Бронников входит в ванную, видит эти щипцы, берет их…

– Ловушка?

– Скорее всего да.

– Интересно послушать, что скажет по этому поводу… – Лиза достала блокнот, куда вписала полчаса тому назад имена и фамилии фигурантов этого дела, продиктованные ей по телефону следователем Сергеем Мирошкиным, – Лидия Юдина. Сережа сказал, что у нее шок, что она ничего не говорит… А это может означать, что либо она причастна к смерти одного из этих товарищей, – Лиза махнула рукой в сторону трупов, – либо она видела, кто помог выброситься из окна хозяйке дома и убил ее, Лидии, спутника… Вернее, ее мужа! Они недавно поженились. Это выяснили не сразу, поскольку при себе Лидия имела новый паспорт, в котором еще не проставлен штамп о регистрации брака, и фамилию она себе после вступления в этот брак оставила прежнюю. Возможно, девичью или же ту, что осталась от предыдущего мужа… Вот. Зато в паспорте Бронникова имеется информация, что брак заключен месяц тому назад в Москве.

– Значит, эта супружеская пара прибыла к нам, в Саратов, чтобы погостить вот у этой Веры, встретить, я думаю, Рождество, а потом, может, и Новый год… – подытожила Глафира. – И надо же – какой финал! Кстати, Герман, а что скажешь об алкоголе?

– Они выпили совсем немного. Мужчина принимал водку и хорошо закусывал. Женщина – мартини и шампанское и почти ничего не ела.

– Мы сейчас поедем к Сереже, возьмем ключи от квартиры, где все это произошло, и постараемся, несмотря на то что там уже побывали эксперты, найти что-нибудь ценное…

Хозяйка квартиры, где случилась трагедия, видно, тщательно готовилась к приему гостей. Пока Глафира занималась кухней и гостиной, Лиза прошла в спальню, увидела на краешке кровати стопку нового постельного белья, приготовленного явно для того, чтобы постелить гостям. Вероятно, сама хозяйка планировала провести ночь в гостиной на диване, поскольку на гладильной доске лежали еще одна стопка белья и одеяло. Но все это были лишь предположения. И подтвердить или опровергнуть эту версию могла единственная оставшаяся в живых свидетельница – Лидия Юдина.

Лиза позвонила Мирошкину.

– Сережа, ну, что там с твоей подопечной? По-прежнему молчит? Как на нее действует камера предварительного заключения? Может, ее лучше вернуть домой, вернее, сюда, где все это произошло, чтобы освежить ей память? Или ты думаешь, что гестаповский метод сработает?

– Да я и сам об этом подумываю. В сущности, нам ей нечего предъявить, кроме наших предположений насчет ее причастности хотя бы к одному убийству.

– Но ты пойми, мы должны выяснить, зачем они приехали к Береговой. Какие отношения существовали между этой супружеской парой и хозяйкой? Как они познакомились? Может, они вообще родственники? Возможно, Лидия приревновала своего нового мужа к хозяйке и убила его, а потом, открыв окно, например, сославшись на духоту, каким-то образом подвела к нему Веру и помогла ей выпасть… Вариантов, как ты понимаешь, масса!

– Да знаю я! – в сердцах воскликнул Мирошкин. – Но она молчит.

– Думаю, не следует мучить женщину, надо определить ее в больницу. Пусть с ней поработает психиатр…

– Уже… Скоро за ней приедут. Просто я боялся тебе сказать об этом… Знаю, как ты хочешь с ней побеседовать. Собственно говоря, если бы не ее молчание, я бы, может, к тебе и не обратился. Я же знаю, что у тебя полно работы, что ты – нарасхват. Как там Глафира?

– Она сейчас на кухне, пытается понять, что произошло в день убийства. Что гости ели-пили… Ладно, Сережа, до связи. Ой, чуть не забыла! Мне нужны распечатки звонков сотовых телефонов фигурантов!

– Я пришлю тебе.

Глафира же на кухне изучала содержимое сковородок, кастрюль. Лиза нашла ее в тот момент, когда она открывала духовку.

– Смотри – запеченная свинина. Огромный кусман! Правда, его уже частично употребили.

– Так что скажешь, Графира? Чем потчевала своих гостей хозяйка? Как ты понимаешь, будем действовать вслепую, основываясь лишь на том, что нам известно. А известно нам совсем мало…

– Да я все понимаю. Ну что ж. Вера готовилась к приезду своих гостей основательно… Это я тебе как женщина говорю. Помимо этой свинины – три пирога, пять салатов, противень с жареной курицей, тушеная капуста с грибами, два торта, грибочки разные, селедочка… Все это киснет-протухает на столе в гостиной… Видела?

– Нет, я была в спальне. Что ж, получается, что эти две смерти произошли прямо посреди застолья. Пойдем-ка в гостиную… Посмотрим все своими глазами.

В красиво обставленной гостиной стоял овальный стол, накрытый белой скатертью, на ней невероятное количество еды. И три прибора.

– Вот, Глаша, видишь, их было трое. Это – главное. Потому что если бы пришел кто-то еще, то хозяйка, Вера, непременно поставила бы еще одну тарелку.

– Логично.

– Вот тут – следы губной помады. Бледно-розовой…

Через несколько минут помада именно такого, бледно-розового оттенка была обнаружена и в сумочке потерпевшей, и на туалетном столике. Тон в тон.

– Вот и смотри. Розовая помада. Бокал с остатками… – Лиза поднесла к носу, – мартини. И Герман сказал, что покойница перед смертью выпила немного мартини… Вот еще хрустальный фужер, здесь было, вероятно, шампанское. Выпили друзья за встречу шампанское, потом пошли тосты уже с другими напитками. Ты обрати внимание, что тарелка перед Верой пустая. То есть она очень мало ела.

– У нее не было аппетита, – сделала вывод Глаша. – Поехали дальше. Вот эта тарелка явно принадлежала убитому Владимиру.

– Настроение у него было, судя по его тарелке, отличное… Он, кажется, все перепробовал. Курицу ел, рыбу, мясо… Пил… – Лиза понюхала рюмку. – Думаю, это водка.

– Его жена тоже пила водку. Но ела умеренно, хотя гораздо больше хозяйки… И помада у нее очень яркая, оранжевая. К тому же она курит, видишь, окурки тонких дорогих дамских сигарет? И на них – все та же оранжевая жирная помада…

– Постой… Окурки… Но в кухне на столе я тоже видела пепельницу, полную окурков.

– Помада розовая?

– Кажется, да.

– А что, если эти две женщины, объединив усилия, в смысле, запланировав убийство, сначала убили Владимира, а потом уже Лидия помогла выпрыгнуть из окна Вере? Или наоборот, осознав, что она совершила, Вера сама выбросилась из окна…

– Или одна из женщин убила Владимира (причин может быть множество, начиная с ревности и кончая тривиальным денежным долгом), а потом убила другую, то есть кто-то из женщин действовал в одиночку… Да, жаль, что Лидия молчит.

– А может, она симулирует?

– Кто знает… Она вообще может сойти с ума, если, к примеру, у нее нервы не в порядке, и она увидела, как на ее глазах погиб кто-то из близких ей людей. Это мог быть как Владимир, так и Вера.

– Лиза, мы же абсолютно ничего о них не знаем!

– Эх, Глафира, это-то и интересно! Давай попытаемся выяснить, кто они такие.

– С чего начнем? С одежды? Обуви?

– У них с собой была дорожная сумка, я ее заметила в спальне, за кроватью. Вероятно, как только они прибыли, Вера, хозяйка, пригласив их в спальню, предложила располагаться, поставить сумку туда-то, вещи, быть может, повесить в шкафу…

– Это если они достаточно близкие люди, родственники, к примеру…

– А если не близкие, то зачем вообще приехали с ночевкой? И, главное, что за праздник такой, повод для встречи?

– Так Рождество! Однако вопросов, как всегда, больше, чем ответов. Итак. Вещи. Принимайся, Глаша, за работу. Только сначала давай наденем перчатки…

Глафира со знанием дела открыла дорожную сумку и выложила на кровать содержимое. Красное платье, красные туфли. Вызывающее дешевое белье. Новая семья со средним достатком. Вещи Владимира – добротные, но какие-то скучные. Костюм, пуловер, две рубашки – одна белая, другая голубая. Не новые, но хорошо постиранные. Носки – новые. Бритвенные принадлежности – все новое, дорогое.

На дне сумки Лиза обнаружила конверт с деньгами – десять тысяч долларов.

– Мне почему-то думается, что эта парочка приехала сюда вроде как в свадебное путешествие, они же только что поженились…

– Месяц тому назад.

– Свадебное путешествие москвичи (предположим) решили провести в нашем провинциальном (пусть и горячо мною любимом) Саратове? На квартире Веры Береговой? Но почему? С такими деньгами они могли бы поехать куда-нибудь на острова, в теплые страны…

– Понятия не имею… Может, это и не свадебное путешествие… Может, у этой пары были какие-то дела у нас? Да уж, работать вслепую, не зная, кто эти люди и, главное, что их связывало, – не тратим ли мы время впустую?

– А мне интересно… Понимаешь, Глафира, мы должны найти в этой квартире нечто такое, что поможет нам понять, что же произошло в этих стенах… Не знаю… Но чувствую. Какую-то мелочь. Деталь, на которую не обратили внимания эксперты.

Глафиру так и подмывало сказать, что, мол, фантазии у тебя не занимать, но она промолчала, зная, как часто Лизу выручала именно интуиция. В сущности, это качество, развитое непомерно, и позволяло Лизе в ее сложной работе добиваться фантастических результатов. Ведь мало того, что она была прекрасным, толковым адвокатом, так еще и сама нередко участвовала в адвокатских расследованиях и выручала самых, казалось бы, безнадежных клиентов.

Но вот что можно было найти в квартире, если убийства – бескровные, нет тебе ни пули, ни пистолета, ни ножа, ни стрелы с арбалетом… Электроприбор, предположительно – щипцы для завивки, которым был убит господин Бронников? Где он? Понятное дело, что убийца от него избавился.

Как проник этот убийца в квартиру? Следов взлома не обнаружено – это факт. Значит, Вера открыла дверь сама, впустила его, ничего не подозревая… Это может быть кто-то из окружения…

– Вот смотри, Глаша. Сидит эта троица за столом, так? Звонок в дверь. Кто-то пришел. Хозяйка пошла открывать. Пришел убийца. Если человек посторонний и малознакомый или, что тоже может быть, с которым она находилась в приятельских отношениях, но не в такой степени, чтобы приглашать за стол, то, поговорив с ним, она бы не стала впускать его в дом. Логично?

– Предположим.

– Но убийца-то был в доме! А не остался стоять на пороге. Он вошел. То есть она впустила его. Спрашивается: почему же она не пригласила его сесть за стол, не угостила его, тем более что еды было на большую компанию?

– Разные бывают ситуации…

– То есть этот человек не относится к числу ее друзей или близких знакомых, родственников.

– Получается, что так.

– Но тогда что делал этот посторонний в ее доме? С какой озвученной целью он к ней пришел?

– Вариантов, как всегда, много.

Спустя еще какое-то время, после тщательного осмотра квартиры, вещей и документов хозяйки, они выяснили, что она – заведующая детским садом. В ее шкафах и письменном столе было найдено огромное количество альбомов с фотографиями детей – выпускников детского сада. Сама же Вера Васильевна Береговая на всех снимках производила впечатление очень милой, душевной и весьма привлекательной женщины с печальными, задумчивыми глазами. Несмотря на ее должность, наряды у нее были лишены строгости, но полны изящества, женственности, это были нежные кружевные блузки, облегающие, романтического покроя платья, костюмы мягких теплых тонов.

– Знаешь, у нее такое лицо… – проговорила Лиза, рассматривая очередной снимок, – что вполне допускаешь версию самоубийства… В ее взгляде чувствуется какой-то надлом, трагизм и отчаяние… По-моему, она была страшно одинока. И еще – ни следа присутствия в ее жизни мужчины. Ни фотографий, ни писем, ни каких-то выцветших записочек, дорогих сердцу, ты понимаешь меня, Глаша?

– Она жила одна, ни с кем не встречалась, как мне кажется, и полностью отдавала себя чужим детям… Ведь собственных-то у нее, как я поняла, не было. Ни одной фотографии, где она была бы с ребенком. По сути, детский сад и был ее семьей.

– Очень аккуратная женщина, – констатировала Лиза, перебирая в руках цветные снимки, благодарственные грамоты, поздравительные открытки, памятные награды. – У нее каждая вещь знала свое место. Но все равно, меня не покидает ощущение, словно этот видимый порядок, это стремление все разложить по полочкам – не что иное, как желание компенсировать то психическое брожение и беспорядок в душе, тот ворох сложных проблем, какой бывает в жизни одинокого человека. Признаюсь тебе, что чем больше я провожу времени в этой опустевшей квартире, тем больше мне нравится эта женщина – Вера Береговая. Думаю, она была бы просто образцовой женой…

– Смотри! – воскликнула Глафира, доставая из сумочки дешевой кожи (белой, с красным кантом) бархатный темно-синий футляр. – Колье и сережки… Да какое все красивое!!! Золото, изумруды, брильянты…

– Думаю, ты понимаешь, чья эта сумка?..

– Конечно! Разве Вера стала бы покупать себе такую яркую безвкусицу! Я сразу поняла, что эта сумка принадлежит ее гостье – Лидии. Вот только хотелось бы узнать: ей ли принадлежат эти украшения? А что, если она их украла, а потом столкнула Веру с подоконника?

– Да, а затем, чтобы ей уж никто не мешал в этой жизни, покончила со своим мужем? – усмехнулась Лиза, но сумку и содержимое внимательно рассмотрела. Четыре дешевые яркие помады, флакон туалетной воды, пудреница с потертыми золочеными краями, грязный носовой платок, пакетик с искусственными ногтями и бутылочкой с клеем, плитка шоколада, кошелек с пятнадцатью тысячами рублей с мелочью, порванная серебряная цепочка…

– Такая сумка и… изумруды… Господи, ну почему она молчит? – воскликнула Глафира. – Я задала бы ей тысячу вопросов! Откуда у нее эти украшения? Кто приходил в квартиру, когда они сидели за столом? Кем они друг другу приходятся – родственники ли, друзья-знакомые? О чем они говорили за столом?

– Ладно… Поставим сумку на место. А я все удивляюсь, как же это эксперты не взяли эту коробку на экспертизу? И что они вообще здесь делали?

– Искали улики, – пожала плечами Глафира.

В кладовке обнаружился еще один холодильник, в котором Глаша нашла торт. Бисквитный торт с кремовыми розочками, высокий, пышный, явно домашнего производства. В форме сердца. И целый. От него не отрезали еще ни одного кусочка.

Лиза заглянула через плечо Глафиры и присвистнула:

– Мечта, да? Ты же больше всего на свете любишь такие…

– Знаешь, Лиза, у меня такое чувство, будто бы мы без разрешения вторглись на чужую территорию…

– Так оно и есть.

– Вот только теперь, когда эти люди погибли, какая им разница, найдем мы убийцу или нет? Они же все равно не воскреснут… Смотри, хозяйка погибла, а все осталось… Кто все это уберет? Кто приведет квартиру в порядок? Кто похоронит Веру Береговую?

– Наследники, – неуверенным голосом произнесла Лиза, не отрывая взгляда от торта. – Должны же у нее быть какие-то наследники. Вполне вероятно, что это именно они и причастны к убийствам и то, что в квартире оказались гости, им на руку – теперь пусть следователь ломает голову…

– Нет, Лиза, позволь с тобой не согласиться. Если убийца убил Веру и Владимира, можно сказать, на глазах Лидии, то почему он оставил в живых ее, ведь она – главный свидетель! Он не мог предположить, что она после пережитого не сможет говорить…

– Она может и симулировать… А еще, как мы с тобой предполагали раньше, это она сама могла убить эту парочку… Кроме того, она может одновременно являться наследницей! Какая-нибудь двоюродная сестра! Причем единственная родственница вообще!

– Странное расследование у нас с тобой получается, – пожала плечами обескураженная Глафира. – Мы словно не убийства расследуем, а разгадываем ребус. Просто так, для тренировки мозгов.

– Так оно и есть. Глафира, тебя ничего не напрягает в этом торте? Ты не замечаешь ничего особенного?

– Если бы я пекла торт, то никогда бы не стала возиться с такой трудной формой…

– Вот! – вскричала Лиза. – Наконец-то! Форма сердца! А теперь припомни, есть ли в шкафах на кухне сама форма?

Они бросились на кухню. Формы для выпечки аккуратной стопкой высились в большом кухонном шкафу рядом со сковородками и сотейниками. Но формы в виде сердца они не нашли нигде. Перерыли кладовку, заглянули даже на лоджию, антресоли – нет.

– Возможно, она брала эту форму у соседей, – предположила Глафира.

– Представляешь, у нее столько кухонной утвари, а уж форм для выпечки – штук десять…

– Одиннадцать, – уточнила Глаша.

– Тем более! А она идет к соседке за двенадцатой, в форме сердца. Зачем? Тем более что у Веры Береговой и без торта хватало работы. Я вообще не представляю, как она умудрилась столько всего приготовить!

– А может, эти двое собирались подарить ей это колье, которое мы обнаружили в сумке Лидии, ну, к примеру, за какую-то услугу… Мало ли… Вот потому-то, зная, что Бронников со своей новоиспеченной женой собираются отблагодарить ее, Вера, в свою очередь, и решила так расстараться, угостить своих гостей на славу…

– Вот! Отблагодарить… Колье? Снова колье. Дорогое, новое и явно кому-то предназначалось, или же Лидия просто взяла с собой подарок мужа, чтобы блеснуть им на празднике. Надевала она его или нет – ответ знает только она. Знаешь, когда думаю о колье, в голове вертится что-то, что никак не могу схватить, поймать… Какая-то ниточка, деталь…

Лиза решительно направилась в комнату, где на столе были разложены документы покойной хозяйки. И стала снова рыться в бумагах.

– Ну вот, конечно! Смотри! Чек! Магазин «Фантазия-Кристалл». Если бы просто «фантазия», а так – «Фантазия-Кристалл», думаю, это чек на ювелирное изделие стоимостью…

Глаша тотчас позвонила в справочную и уже через несколько минут знала номер телефона магазина.

– Здравствуйте… Не так давно одна моя подруга купила в вашем магазине колье стоимостью пятьдесят пять тысяч рублей… Знаете, там изумруды, брильянты… Все это в форме снежинок… Если я отправлю к вам своего мужа, вы не могли бы показать ему такое колье? Если ему понравится, то он купит его мне…

Глаша слушала ответ, раскрыв рот. После чего, поблагодарив, отключила телефон.

– Знаешь, мне ответили, что колье стоимостью пятьдесят пять тысяч рублей – это не снежинки, а растительный узор, напоминающий скорее лилии… И что оно намного лучше каких-то там снежинок, что пусть мой муж приходит к ним и они покажут ему еще восемь подобных колье и что стоят они от тридцати до шестидесяти тысяч…

– Вот! Что и требовалось доказать! – Лиза метнулась в другую комнату, открыла сумку Лидии Юдиной, и они с Глафирой принялись изучать рисунок золотых завитков, усыпанных изумрудами и брильянтами. – Ты молодец, Глафира! Вот только теперь наша задача усложнилась. Пока наша единственная свидетельница молчит, как понять: подарила ли Вера Береговая ей это колье или же Лидия попросту украла его?

– Может, и украла, а теперь притворяется, что не может говорить…

– Да уж, вопросы, вопросы… Навестим соседку?

Соседка, миловидная женщина, хрупкая, с заплаканными глазами, встретила их так, как если бы давно ждала подобного визита.

– Да-да, проходите, пожалуйста. Я знала, что рано или поздно придет кто-нибудь из милиции или прокуратуры. Ведь какие страшные убийства!!! Вернее, я не то хотела сказать… Погибла Верочка и этот… ее гость. Да вы проходите, проходите… Я сейчас кофе приготовлю… Понимаю, что у вас тяжелая работа, что приходится опрашивать свидетелей… Я помогу вам всем, чем смогу. Ведь мы с Верой были подругами. Я очень хорошо ее знала. Понимаете? Очень. Меня зовут Татьяна. Татьяна Аникеева. Я знала Верочку много лет, с тех пор как она поселилась здесь.

– Скажите, Татьяна, как вы узнали о том, что произошло в этой квартире?

– Соседи рассказали. Я вернулась с работы, и мне сказали… Квартира была уже опечатана… А мне до сих пор не верится, что там никого нет. Такое ощущение, словно Вера еще там… Много лет жили рядом, дружили, делились всем…

– Кто обнаружил трупы?

– Это вы меня спрашиваете? – искренне удивилась соседка.

– Дело в том, что я – не следователь, а адвокат. Елизавета Сергеевна Травина, а это моя помощница, Глафира Германовна Кифер. Следствие ведет Сергей Михайлович Мирошкин. В убийстве подозревают свидетельницу, единственную оставшуюся в живых женщину – Лидию Юдину. После перенесенного шока она чувствует себя очень плохо, вероятно, ей понадобится даже медицинская помощь… И, главное, она молчит. Думаю, что все то, что произошло позавчера в квартире вашей соседки, она видела своими глазами, но, повторяю, женщина молчит… Поэтому нам приходится добывать информацию самим… Татьяна, расскажите, пожалуйста, что вы знаете о гостях Веры Береговой.

– Хорошо, расскажу. Правда, это был единственный, пожалуй, случай, когда Верочка мне ничего толком не объяснила. Я знала ее много лет, она работала заведующей детским садом, и, казалось бы, ее устраивали и ее работа, и положение… Она была, что называется, на своем месте. И вдруг она говорит мне, что собирается в Москву. Неожиданно. Вроде бы у нее открываются там какие-то перспективы… Что у нее там есть друзья, которые хотят, чтобы она переехала туда, они ей вроде бы и место подыскали… Представляете, как я удивилась?! Возможно, будь мы с ней не так близки, я отнеслась бы к этому нормально, вот, решила одинокая женщина сменить обстановку, переехать в столицу… Кто знает, может, встретит там свою судьбу, выйдет замуж, родит детей… Правда, ей было за сорок, но женщина она здоровая, могла бы родить… Но мы же были с ней подругами! – Лицо соседки порозовело, видно было, как она волнуется. – Как же так, вдруг взять и уехать?! Ни с того ни с сего. Если бы у нее появился мужчина, друг, воздыхатель, я не знаю, тогда я все поняла бы. А так – какие-то сомнительные друзья…

– Вот и я о том же. Что это за люди? – оживилась Лиза. – Не может быть, чтобы она вам о них ничего не рассказывала.

– Сказала, что знакома с Лидией еще с юности, что та весьма удачно вышла замуж, что муж – прекрасный человек, очень добрый, и что это он подыскал Вере работу в Москве, и что нечего ей гнить в провинции…

– А жилье? Она что, собиралась продавать эту квартиру?

– И этого я тоже не знаю… Ведь у нее прекрасная квартира, там все устроено, она же недавно делала ремонт… Нет, я ничего не понимаю! И откуда они взялись на ее бедную голову?!

– Хорошо. Давайте успокоимся и во всем разберемся. Итак. Вера сообщила вам, что ждет гостей, так?

– Да, конечно. Я даже помогала ей готовить кое-что…

– Кстати, а что именно?

– Я пекла торт. Вообще-то я не мастер, но один из своих фирменных рецептов я освоила настолько, что смогла бы приготовить даже с закрытыми глазами. Знаете, бывают такие беспроигрышные рецепты. Вот и на этот раз необходимо было приготовить что-то такое, чтобы все пропеклось, чтобы не стыдно было… Она так и сказала: «Пожалуйста, Таня, твой фирменный, в форме сердца».

– Вы не могли не спросить ее, кто приезжает, на сколько дней, что этим людям нужно здесь…

– Разумеется. Я спросила, но она отвечала как-то странно, всем своим видом словно демонстрируя нежелание делиться со мной.

– Вы обиделись?

– В какой-то степени – да. Но, с другой стороны, я же понимала, что она – женщина одинокая, что не может вот так и дальше жить, что ей, вероятно, нужна какая-то встряска… Нет, о продаже квартиры она, кажется, ничего не говорила. Вполне возможно, что первое время она бы пожила в Москве у своих друзей, а потом уже сориентировалась бы. Я даже предполагаю, что они подыскали ей жениха. И даже больше скажу: думаю, что Вера ждала, что они приедут с «женихом», понимаете? Поэтому так расстаралась. Вы правы, я обижалась на нее, мне было непонятно, почему она не может мне всего рассказать. Но и ссориться с ней, когда она в таком состоянии… знаете…

– А в каком она была состоянии?

– В возбужденном. Еще была какая-то задумчивая. Словом, у нее внутри что-то происходило.

– Хорошо. Вернемся к тем дням, когда она готовилась к приезду гостей. Ну не может такого быть, чтобы она совсем вам ничего не говорила.

– В основном все разговоры сводились к тому, чтобы как следует встретить их. Она заранее приготовила им свою спальню, купила новое постельное белье, хотя у нее и без того было пять новых комплектов. Но они показались ей не такими красивыми, как те, что она купила неделю тому назад… Итальянское белье, с кружевами…

– Хорошо. Что дальше? – перебила ее Лиза.

– Она покупала продукты, мы с ней вместе составляли меню. Потом готовили. Еще ей было не все равно, конечно, как выглядеть. Она выбросила старую косметику, купила новую – тушь, пудру, помаду. Разорилась и купила хорошие духи. Она же собиралась в Москву, а потому должна была выглядеть соответственно. Так она, во всяком случае, говорила.

– Продолжайте.

– Не знаю, что еще…

– Мы нашли у нее чек на пятьдесят пять тысяч рублей.

Соседка залилась краской.

– Вы и это нашли… Да, она купила себе колье. Очень дорогое.

– Она купила его для себя?

– А для кого же еще?!

– Дело в том, что мы обнаружили его в сумочке Лидии Юдиной… – ответила Глафира.

– Вот сучка! – не выдержала Татьяна. – И когда успела прибрать? Наверное, когда Верочки уже не было в живых… Говорите, что она молчит? Да симулянтка она после этого, вот кто! Значит, как воровать чужое, так у нее голова соображает, а как отвечать на вопросы – так в шоке, видите ли!

– Скажите, Татьяна, вы видели Веру в день ее смерти? Видели ее гостей?

– Только мельком, когда приносила торт.

– Что они делали в тот момент, когда вы вошли в квартиру?

– Ничего особенного. Сидели за столом. Это было часа в три.

– А как выглядела Вера?

– Ой, она была такая нарядная, красивая, от нее так хорошо пахло. Она прямо-таки вся светилась… Я понимала, что она хотела меня пригласить к столу, но не решалась, поскольку у них же была своя компания… Но я не в претензии. Я радовалась тому, что у нее хорошее настроение, что у нее взгляд… знаете, как у человека, перед которым открываются какие-то неизведанные дали. Словом, у нее был блаженно-мечтательный вид. Она словно куда-то летела, никого вокруг не замечая…

– Стало быть, это не могло быть самоубийство, – вздохнула Лиза. – Как вы думаете?

– Самоубийство? Ну уж нет. Я с самого начала сказала вам, что это убийство… Верочку убили. Это точно. Знаете, что я даже подумала? А может, эти люди – ее дальние родственники, единственные, так сказать, наследники? Ведь Верочка была совсем одна. Никого из родни я ни разу не видела и не слышала, чтобы она о них упоминала. Может, она и сама ничего об этом не знала… Они ей навешали лапши на уши, а она и поверила, что ее ждут в Москве с распростертыми объятиями… Ох… – И Татьяна вдруг горько заплакала. Даже подвывать начала. Глафира принялась ее успокаивать. – Вот ведь как жизнь у женщины сложилась, вернее, никак не сложилась. Всю жизнь одна. Ни одного приличного мужика охомутать не смогла. Такая благородная, скромная, добрая… Я ей сколько раз говорила – нельзя быть такой! Надо и себя немножко любить. Но она… Она меня никогда не слушала. Жила по своим каким-то законам, своей внутренней жизнью, куда никого не пускала. Однолюбка она была страшная…

– Она ведь была интересной женщиной, – заметила Лиза. – Неужели никто из мужчин не проявлял к ней внимания? Никогда не поверю.

– И правильно сделаете! У нее потенциальных женихов было – полно. И из военных, и из богатых вдовцов, даже молодые сватались. Но она всем давала от ворот поворот.

– Но почему?!

– Характер такой, – уклончиво ответила Татьяна.

– Знаете, Таня, вы мне рассказываете совершенно непонятные вещи. Ваша подружка-соседка, Вера Береговая, была молодая еще, интересная женщина, сидела дома одна, ни с кем практически из мужчин не встречалась – и вдруг ни с того ни с сего пригласила к себе неизвестных вам людей, из Москвы, которые собирались переманить ее в столицу, устроить на работу. Но зачем им все это нужно? Может, они мошенники какие?

– Да нет… не мошенники. Это для нас с вами мошенники, а для нее – близкие люди… – Татьяна метнула на Лизу и Глафиру настороженный взгляд и побледнела.

– Хорошо. Тогда ответьте мне, пожалуйста, на такой вопрос. Кто, на ваш взгляд, мог желать смерти Веры?

– Никто, – уверенно ответила Татьяна. – Она была прекраснейшим человеком, и у нее не было врагов. Совершенно.

– Может, в детском саду, где она работала, произошло что-нибудь из ряда вон… К примеру, ребенок умер… выпал из окна… утонул…

– Что вы, что вы?! Типун вам на язык! Господи прости, – замахала руками соседка. – Ничего такого не было. И у нее никогда ни с кем из родителей не было конфликтов.

– Но она же умерла! Как вы думаете, способна ли женщина, у которой впереди открывались новые перспективы, у которой все было вроде бы благополучно, ни с того ни с сего распахнуть окно и выброситься из него? Расстаться с жизнью? Могла она такое совершить?

– Нет, не могла. Она на самом деле собиралась в Москву…

– А может, Лидия не хотела, чтобы Вера переезжала в Москву? Может, это Владимир хотел…

– Нет-нет, это исключено. Они оба хотели, Вера мне сама об этом говорила.

– Вы знаете, как погиб Бронников?

– Вроде бы его током ударило.

– Какое совпадение, не правда ли? Одновременно погибает Бронников и Вера. А Лидия остается жива и молчит…

– Вы сами знаете, как вести следствие… Должно же быть орудие преступления… Отпечатки пальцев. Может, Лидия и убила его… Господи, что я такое говорю? Они же только что поженились! Знаете, у меня просто голова кругом идет. Я ничего уже не понимаю.

– Ну, ничего… Правильно вы говорите, следствие во всем разберется. К тому же вы вот сказали об орудии преступления… Кое-какую улику убийца все же оставил на месте преступления…

– Да? И какую же?

– Тайна следствия. Не могу сказать. Мне жаль, что вашей подруги нет в живых, думаю, она была хорошим человеком.

– Вы ее просто не знали… Думаю, что на похоронах будет немало народу.

– А кто организовывает похороны?

– Я, конечно! Кто же еще?! У нее здесь больше никого нет. Да и вообще никого нет.

– Подождите. Давайте еще раз уточним. Получается, что у Веры не было наследников? И про завещание тоже ничего не знаете?

– Знаю. – Татьяна взглянула на Лизу жестким, немигающим взглядом, затем, гордо вскинув голову, произнесла: – Про завещание я знаю все. Его просто нет. Она не оставила завещания. И не собиралась умирать. Она была слишком молода.

– Хорошо, Татьяна, спасибо вам за информацию. У вас не найдется немного холодной воды? Что-то в горле запершило…

Татьяна вышла из комнаты. У Лизы зазвонил телефон. Глафира вся обратилась в слух.

– Да, Сережа… Что, нашел отпечатки пальцев? Отлично. И кому же они принадлежат?

Вернулась спустя несколько секунд Татьяна со стаканом воды. Лиза поблагодарила взглядом. Взяла стакан, сделала несколько глотков.

– Чьи, говоришь, отпечатки? Да? Понятно… В сущности, это вполне объяснимо, они же живут на одной площадке… Она к ней постоянно заходила, да и вообще, они дружили! – Лиза бросала на застывшую Татьяну дружеские, почти нежные взгляды, как бы ободряя ее. – Она и торт ей испекла… Да, в форме сердца, между прочим. Я сразу поняла, что это сделал кто-то из подруг, потому что в квартире потерпевшей мы с Глашей не нашли нужную форму. Что еще интересного? А… Все-таки щипцы… Неужели нашли? И что, на них… Чьи отпечатки? Нет, этого не может быть… Хотя она же могла взять на время, подруги так делают иногда… Поэтому, Сережа, это еще ни о чем не говорит…

Татьяна стояла и смотрела на Лизу широко раскрытыми глазами. Потом голова ее как-то дернулась, брови нахмурились, и она замотала головой, словно что-то отрицая. Взгляд ее остановился на одной точке. Казалось, она сейчас мысленно находится далеко.

Не дожидаясь конца разговора, она метнулась в ванную комнату (Глафира последовала за нею) и заперлась там. Глафира вернулась к Лизе. Взгляды их встретились, они поняли друг друга без слов.

Татьяна появилась минуты через три, лицо ее выражало спокойствие. Словно она только что убедилась в своей правоте и ее сомнения были развеяны. Лиза между тем продолжала разговаривать со своим собеседником, отвернувшись к окну, будто таким образом могла хотя бы частично утаить разговор.

– …Что известно о завещании? Ах, вот, значит, как… Что? Да нет, просто ее соседка сказала, что никакого завещания не было, а оно на самом деле, оказывается, есть… В сущности, завещание – это личное дело каждого, и она могла ей ничего не рассказывать… Хорошо, тогда займитесь еще раз отпечатками пальцев, поскольку это верные улики… Все, Сережа, до связи…

И, обращаясь к Татьяне, спросила:

– Скажите, у Веры были электрические щипцы для завивки?

– Нет, не было.

– Но на фотографиях у нее прическа… кудри… Это ее естественные кудри?

– Нет, врать не стану, она завивала волосы, но у нее были термобигуди… Как и у меня, – произнесла она и густо покраснела.

– Татьяна, оглянитесь…

Соседка быстро оглянулась, но за спиной увидела лишь стену. Посмотрела на Лизу растерянно.

– Таня, нас здесь трое: вы, я и Глафира. Я не записывала наш разговор, сами видите… – Лиза вытряхнула из своей сумочки пудреницу, кошелек, какие-то мелочи. – И в моей сумке нет ни камеры, ни записывающего устройства… Может, поговорим начистоту? Если Лидия молчит, это не говорит о том, что и вы тоже должны молчать. Она молчит потому, что напугана вами…

Татьяна выпрямилась на стуле и теперь сидела бледная, с красными, заплаканными глазами, и весь ее вид говорил о пережитой трагедии, о чем-то непоправимом и ужасном.

– Когда человек чего-то боится, то на вопросы, связанные с причиной его страха, он отвечает в точности до наоборот. Вот и вы пошли по этому, на мой взгляд, ложному пути. Я хорошо запомнила весь наш разговор… На мой вопрос, как вы узнали, что произошло в квартире вашей соседки, вы сказали, что вам сообщили соседи. То есть скорее всего было все наоборот. Вы первая узнали, что там произошло, и могли бы рассказать в подробностях соседям. И труп не вы обнаружили? Так? Но это же вы, вы!.. Это же как математическое уравнение с одним известным и кучей неизвестных. Единственная правда, которую мы с Глашей услышали, – это ваше отношение к Вере Береговой, это ваша искренняя любовь к ней, ваша дружба, ваша преданность… Зная это, нетрудно понять и остальное… Вы сказали, что практически ничего не знаете о гостях Веры. «…Это был единственный, пожалуй, случай, когда Верочка мне ничего толком не объяснила». Ложь! Ваша подруга ничего от вас не скрывала, поскольку в этом городе, а может, и на всем белом свете у Веры не было человека ближе вас… И вы прекрасно знали, кто эти люди. Вы сказали, что Вера засобиралась в Москву. Да никуда она не засобиралась, тем более в Москву… Вся ее жизнь, весь ее уклад, работа, окружение, даже ее одиночество – все было намертво пришито к этому городу, к тому образу жизни, что она вела… К вам, наконец! Думаю, есть еще кое-что, где вам не было смысла нам лгать. Вера действительно попросила вас помочь ей накрыть на стол. Но вы отнеслись к этому без особого энтузиазма, вы не хотели печь этот торт в форме сердца (и именно в форме сердца!!!) по той причине, которую знали вы обе. Понимаете, если бы все было так, как сказали вы, то вы не только помогли бы ей с тортом, но и приготовили бы ей что-нибудь еще, больше того, вы бы вместе все делали, зная, что визит этих московских гостей может сильно повлиять на будущую жизнь Веры…

Татьяна отвернулась, чтобы вытереть слезы. Потом опустила голову, продолжая внимательно слушать Лизу.

– Вы сказали, что Вера была знакома с Лидией с юности. А на самом деле она прежде никогда не знала Лидию. Еще вы сказали, что Вера всем своим видом демонстрировала нежелание делиться с вами… И это не так. Она каждую минуту говорила с вами о том, что у нее болело, от чего разрывалось сердце… И вы объясняли ей, что так, как ведет себя она, – недопустимо, что она сошла с ума, что еще немного – и она на самом деле обезумеет… Что ей надо взять себя в руки, а не готовить, не покупать постельное белье… Да что вы ей только не говорили, но она продолжала гнуть свою линию, а вы переживали за нее, это у вас сердце готово было разорваться от обиды за вашу лучшую подругу, которая готова была так унизиться перед этими людьми. Ведь так, Таня?

Татьяна чуть заметно кивнула головой.

– Когда я сказала вам про чек, который мы у нее нашли, вы ответили, что она купила колье себе… Снова ложь. Вы же прекрасно знали, для кого она купила это колье… На мой вопрос, как выглядела Вера в день своей смерти, вы сказали, что она была нарядная, красивая и что у нее был «блаженно-мечтательный вид. Она словно куда-то летела, никого вокруг не замечая…». Хотя на самом деле она хоть и была одета хорошо и, быть может, даже нарядно, но она сидела за столом белая как мел, почти не разговаривала, и вы тогда еще заподозрили что-то неладное, так? Татьяна, отвечайте! – закричала на нее взбешенная Лиза. А Глаша вздрогнула так, что громко стукнула пустой чашкой по блюдцу.

– Да… Да… Вы же сами все знаете… – задыхаясь от слез, проговорила Татьяна.

– Когда вы догадались, что она задумала?

– Вот тогда-то и поняла… И испугалась… – Татьяна повернула к Лизе свое заплаканное, мокрое лицо. Она, рыдая, говорила в нос, чуть слышно.

– И что вы предприняли?

– Я ничего не могла сделать… Разве что взять и вывести ее из-за стола, как куклу, привести ее к себе домой, напоить успокаивающими таблетками и уложить в постель, а этих – просто выгнать метлой, взашей!!!

– Но вы не сделали этого…

– Никогда себе этого не прощу…

– «Я радовалась тому, что у нее хорошее настроение, что у нее взгляд… знаете, как у человека, перед которым открываются какие-то неизведанные дали…» Таня, вы же знали, о каких далях идет речь… О таких далях, откуда не возвращаются…

– Не рвите мне душу. Ну, пожалуйста, – заскулила она.

– Вы сказали, что у нее нет наследников и что она не оставила завещания. И здесь солгали. Вы прекрасно знали, на кого составлено завещание. Причем много лет тому назад…

– Но как вы догадались? Как? – Брови ее взлетели в каком-то надломе, образовав тонкие морщинки на лбу.

– В сущности, вы выдали себя одной-единственной фразой, которая вылетела с ваших губ, как птица…

Глафира оживилась. Она-то тоже уцепилась за эту фразу и, когда Татьяна ее произнесла, едва сдержалась, чтобы не расспросить женщину об этом поподробнее.

– Вы сказали, что Вера – однолюбка.

– Да, да… Я проговорилась. Не знаю, как сказала это… Хотя вы рано или поздно сами бы узнали…

– Что же касается вашего отношения к подруге, вашей любви и преданности и того, как вы ценили ее, то это скрывалось за скупыми словами о том, что на похоронах Веры Береговой будет очень много народу… А еще я поняла, что похороны организовываете вы, а не наследник…

– Чтоб он горел в аду! – шумно, по-бабьи вздохнув, в сердцах произнесла Татьяна. – Послушайте… Вы вот сказали сейчас, что нас трое… Но вам же звонил следователь, я же все поняла, не дура…

– Расскажите все с самого начала, а потом разберемся, и я обещаю вам помощь. Больше того, в моих силах все перевернуть, поставить с ног на голову и спасти вас… Я знаю много таких приемов, если не верите, спросите у Глаши! Я не на стороне закона, который сажает за решетку невиновных людей… Я на стороне совести. Тем более я, как мне кажется, многое поняла из того, что произошло… Больше того, я даже могу начать рассказывать, а вы, если я где-то ошибусь, поправите меня…

Глафира смотрела на свою начальницу с нескрываемым восхищением. Как она любила эти минуты развязки, когда Лиза, соединив воедино все крупицы информации, складывала в одну, завязанную на сложнейших человеческих страстях, историю… И какую историю!!! Блестящую!

– Когда-то давно Вера Береговая вышла замуж за человека, которого любила до беспамятства… А он ее по каким-то причинам бросил. Уехал из Саратова, подался в столицу и там закружился в новой своей жизни. Сменил не одну жену, работу, пока более-менее не устроился… Но достичь чего-то большого, развить свой бизнес ему не удалось. Он перебивался случайными заработками, часто выступал в роли посредника, и иногда ему удавалось срубить свои комиссионные… Думаю, что Вера была у него вроде отдушины, может, и самым близким человеком, с которым он время от времени созванивался. Вере он, недалекий, в общем-то, человек, рассказывал и о своих любовницах, советовался с ней, кого выбрать, словом, эгоист страшный, он вел себя по отношению к ней, как самая настоящая свинья! Вера же принимала его знаки внимания совсем за другое. Она находилась в таком подвешенном, взвинченном, любовном состоянии все эти годы, что просто жила этими скупыми звонками, знаками внимания… Она ждала его. Ждала любого. Бедного, больного, подлого, эгоистичного, жадного, алчного, опасного, преступного, порочного… Она же была однолюбкой и не представляла себе жизни с другим мужчиной, потому и не пыталась выйти замуж еще раз. Ее устраивала эта нервозность ее отношений с Владимиром, эти ночные звонки, это его пьяное блеянье в трубку, когда он, обливаясь слезами, жаловался на свою жизнь… И что самое трагичное в этой ситуации – что она так и не смогла воспринять его поступки адекватно. Она почти до последнего дня была ослеплена своей любовью, доходящей подчас до болезни… Скажите, Вера в последнее время жаловалась вам на сердце?

– Конечно! – воскликнула ошарашенная услышанным Татьяна.

– Я нашла среди ее документов результаты ее обследования. И хоть я и не доктор, но она пару месяцев тому назад перенесла микроинфаркт, так?

– Да! Знаете, как она испугалась!

– Знаю. Потому-то она и составила завещание, в котором все завещала своему возлюбленному – Владимиру Бронникову.

– Бедняжка… У нее совсем тогда помутился рассудок! Я предупреждала ее, насколько это все опасно. Но она меня и слышать не хотела, хотя ей важно было мое присутствие, она без меня дышать не могла… Я же была ее главным слушателем, кому она могла доверить все свои самые сокровенные чувства, тайны…

– Думаю, что она сообщила об этом Владимиру в одном из своих разговоров. Так?

Татьяна кивнула головой и высморкалась в большой носовой платок.

– И тогда он в знак благодарности за оказанное доверие, а на самом деле совсем по другой причине – ему просто хотелось продемонстрировать своей бывшей жене, насколько он счастлив в своем новом браке, – решил навестить Веру, погостить у нее… Он знал, что у нее водятся деньги. Думаю, что, помимо работы в детском саду, у Веры был еще какой-нибудь бизнес…

– И это вы знаете? Господи, она же это скрывала! Да, у нее было несколько точек на рынке, она хозяйка… Торговала мужскими костюмами.

– Словом, Бронникову понадобились деньги, вот он и подумал: а почему бы не попросить их у своей бывшей жены, Веры. Он отлично понимал ситуацию, знал, что Вера ему никогда ни в чем не откажет. Он действовал расчетливо, с холодным умом и ледяным сердцем.

– Сердце… – вдруг совсем расклеилась Татьяна. – А она, бедняжка, до последнего надеялась вернуть его. Всячески пыталась продемонстрировать ему это и даже торт этот в форме сердца попросила меня испечь, думала, что такое хамло, каким был Бронников, оценит ее, поймет…

– Она знала, что он приедет не один?

– Конечно, знала!

– И готовилась, покупала простыни и пододеяльники для своего бывшего мужа и его новой жены. Представляю, Татьяна, что испытывали вы, когда видели, что с ней происходит…

– Да она была сама не своя… С одной стороны, она как бы вся светилась в ожидании его приезда. Думаю, она плохо соображала тогда и уж точно не видела рядом с Володей другую женщину. Она была для нее вроде… виртуальной, что ли… Но, с другой стороны, она вроде бы и понимала, что Бронников женился, что он должен приехать не один, а с женой. Думаю, Вера представляла себе эту женщину идеальной, во всяком случае, она должна была быть много моложе Веры, красивее, элегантнее, изящнее…

– Вера приготовила для нее подарок, колье стоимостью пятьдесят пять тысяч рублей.

– Да… Говорю же, сошла с ума…

– А для Бронникова она приготовила деньги – десять тысяч долларов. Не бог весть какая сумма, но, возможно, это был ее первый вклад в молодую семью… Она же понимала, что Бронников, получив первые десять тысяч, захочет получить и еще, а потому будет приезжать снова, за деньгами… Он знал, что у нее водятся деньги…

Итак. Они приехали. Думаю, что Вера сразу же сделалась больна. Она увидела реальную женщину, грубоватую и ничем не примечательную. Вульгарно одетую. Она никак не могла взять в толк, почему Бронников выбрал ее. За что? За какие такие качества?

– Это точно… Да на нее было больно смотреть. Хотя она и старалась держаться, пыталась казаться веселой, беззаботной, почти счастливой… Думаю, уже тогда, за столом, она и сломалась… Видимо, неожиданно для себя увидела все в реальном свете, стала на какой-то страшный для себя миг адекватной. Все поняла и приняла роковое решение…

– Что было потом, Таня? Ну? События, факты!

– Я уже сказала, что помогала ей накрывать на стол, а потом ушла…

– Нет, не сказали.

– Эти двое меня видели, но не обратили на меня особого внимания. Просто зашла соседка помочь Вере, вот и все. Хотя Вера меня им представила. Она же была очень вежливым, тактичным человеком. Если я для них была тенью, то для Веры – самым близким человеком. Она же не могла меня не замечать. Еще мне показалось, что Вера взглядами словно спрашивала меня: а не зашла ли она слишком далеко? Я же лишь пожимала плечами, мол, ты и сама все понимаешь, Верочка… Мне было ее так жаль, так жаль… Надо ли говорить, какие чувства я испытывала к этим… – Татьяна брезгливо поморщилась, словно и сейчас перед ее мысленным взором стояла эта парочка хамоватых, бессердечных людей, – к этим негодяям… И ведь эта сучка все знала, все знала, к кому они приехали в гости. Сидели, ели-пили, а потом… потом мне пришлось уйти. Мне, конечно же, вообще не стоило там появляться, ведь с самого начала было понятно, что компания странная и что Вере вроде бы как надо быть без свидетелей… Да и где это вообще видано, чтобы соседка помогала накрывать на стол, а потом уходила, как какая-нибудь домработница… При другом раскладе меня бы непременно пригласили за стол, это точно. Я все это говорю для того, чтобы вы поняли, что Вере было страшновато быть там с ними, понимаете? Вот она и попросила меня как бы помочь ей, а на самом деле – чтобы я присматривала за ней…

– Чего она боялась?

– Их и боялась. Или себя. Боялась, что сломается, что оттаскает за волосы ту стерву, его жену… Что разобьет в кровь ее напудренное лицо, что размажет ее по стенке… Боялась, что любовь, которой она жила последние годы, повернется к ней своим отвратительным хохочущим лицом – маской предательства, подлости и алчности… Ведь она была умной женщиной!

– Но вы же все равно ушли, – с печалью в голосе произнесла Глафира. – Ушли. Вот не ушли бы, может, ничего бы и не случилось…

– Может… Словом, они выпили, закусили и пошли в спальню… Догадываетесь, зачем? И это на глазах у Веры! На ее кровати! Она еще и постель-то толком не постелила, только белье сложила, а они уже и устроились, на матраце!

– А вы откуда знаете?

– Когда я уходила, дверь специально не запирала – мало ли что…

– И вы вернулись? Под каким предлогом?

– Да ни под каким! Хотела проведать Веру.

– Сколько времени прошло с тех пор, как вы вышли из квартиры?

– Часа полтора. Я дома места себе не находила. Все думала, что бы такое придумать, чтобы они оставили Верочку в покое. Я даже подумала, а не позвонить ли мне брату, он у меня военный человек, быстро бы разобрался в ситуации, он нашел бы как избавить Веру от этих… мародеров… Ведь она тогда была на грани, понимаете? И думаете, Бронников этого не понимал? Не чувствовал? Он ждал развязки и заперся в спальне специально, чтобы причинить ей боль, чтобы нанести Вере непоправимый удар. Тем более он знал, что она недавно перенесла микроинфаркт… Знал и про завещание, она же ему все, дурочка, рассказала!

– И что? Позвонили брату?

– Нет, не позвонила. Мне в голову пришла совершенно другая мысль… Яркая, как вспышка молнии. Я вспомнила один криминальный роман, там одна женщина убивает другую женщину щипцами для завивки… Вернее, нет. Сначала та женщина сунула электрические щипцы в наполненную водой ванну, где находилась другая женщина, и та потеряла сознание, и потом главная героиня ее утопила… Вот я и подумала, что у меня, у слабой женщины, нет настоящего оружия – ни пистолета, ни арбалета… – Она горько усмехнулась. – Ничего такого под рукой, чем я могла бы убить этих… двоих…

Ни яда у меня нет, – продолжала в каком-то отчаянии Татьяна. – Да и вообще, яд – это опасно. Можно по ошибке отравить не того человека. Они же ели и пили. Все. И Верочка ела машинально, я видела… Думаю, она не ощущала вкуса еды, бедняжка… – Татьяна снова всхлипнула. – А вот электрические щипцы есть. И у Веры тоже есть. Я стала думать, что бы такое изобрести, чтобы этот Бронников схватился за щипцы, которые будут находиться на дне ванны… В конечном итоге, было все равно, чьи это щипцы… И тогда я, надев на себя вечернее платье и тщательно накрасившись, то есть изображая из себя женщину, собирающуюся на вечеринку, заглянула к ним, вернее, зашла к Вере, но вместо того, чтобы увидеть всю троицу за столом (где же им еще быть-то?!), обнаружила в кухне у окна заплаканную Веру.

«Ты куда?» – спросила она меня испуганно и схватила за рукав. Она его чуть не порвала! Это было движение, граничащее с судорогой! «Я собралась в гости, у меня нет щипцов, а у тебя есть, но они сломаны!» Вот такое я ей и сказала. Она, конечно, ничего не поняла. Она не поняла, что я только что озвучила свой план. Она смотрела на меня, разодетую в пух и прах, и видела во мне еще одного предателя… Она подумала, что я решила оставить ее, уйти к кому-то в гости. И когда я повторила ей про щипцы, она снова меня не поняла и прошептала, глотая слезы: они (она имела в виду, конечно, не щипцы, а эту парочку) там, в моей спальне, на моей кровати!!! И тогда я подумала, что эта парочка перешла все границы. И ни один из них не достоин снисхождения. Словом, я пошла в ванную комнату и пустила воду. Затем включила щипцы. Потом решительно направилась к двери спальни и принялась барабанить… Понятное дело, что мне было уже не до вежливости. Знаете, я больше чем уверена, что ничем таким они там не занимались. Просто Бронникову надо было вывести из равновесия Веру. Он просто убивал ее – не пулей, не ядом, не стрелой, не ножом… Он убивал ее своей жестокостью. Словом, едва я постучала, как он сам, одетый, открыл мне дверь. Весь его внешний вид свидетельствовал о том, что он словно ждал, когда в дверь постучат, – он был одет, повторяю… Я знаю, как может выглядеть мужчина, когда прерывают его занятие… Но это был не тот случай! Я, идиотски улыбаясь, сказала ему, что мне нужна его помощь. Он, повернувшись к своей жене, пробормотал что-то вроде: «я сейчас, дорогая, накинь на себя что-нибудь!», пожал плечами, как человек, вынужденный в силу своей вежливости отозваться на призыв о помощи, поплелся за мной, в ванную комнату! Там я схватила щипцы, они к тому времени уже нагрелись, и сказала ему, что собираюсь в гости, что у меня дурацкая ситуация, сгорели мои щипцы и я пришла за помощью к Вере, а у нее они тоже, оказывается, не работают… Или, быть может, что-то с розеткой, посмотрите, пожалуйста… Понятное дело, что он не пришел в восторг от моей просьбы. Надо сказать, что, когда я говорила, щипцы были выключены и вилку я держала в руках… Потом я, словно желая что-то показать ему, сделала так, чтобы горячие щипцы упали в наполнявшуюся ванну… Я вскрикнула, Бронников машинально кинулся за упавшими щипцами, и тут я, понимая, что действовать надо быстро, сунула вилку в розетку…

Все произошло мгновенно. Я стояла в стороне, наблюдая, как Бронников корчится от боли, как его трясет… Думаю, у него тоже были проблемы с сердцем, потому что от полученного электрического удара он скончался. У меня на глазах. Я прислушалась к звукам, доносящимся из комнат… Было тихо. Я осторожно вышла из ванной. С щипцами, от которых пахло паленым. Так пахнут куры, когда их опаливаешь над газовой горелкой.

– А Вера? Что она?

– Я вернулась к ней на кухню. Она продолжала сидеть за столом, пальцы ее сжимали сигарету. Она курила. Сильно нервничала. Перед ней стояла полная окурков пепельница. Возможно, тогда уже она приняла решение…

– Окно было закрыто?

– Конечно.

– И вы ей все рассказали.

– Нет. Я взяла ее за руку и повела за собой…

– А где была в это время Лидия?

– Думаю, она просто спала. Сытая, слегка пьяненькая, спокойная. Спокойнее всех.

– И вы привели Веру в ванную?

– Да. Я привела ее и сказала, что Володю только что убило током.

– Думаете, она все поняла?

– Да. Она опустилась перед ним на колени и принялась слушать, бьется ли его сердце… Но оно не билось. И тогда я сказала ей: все кончено. Ты свободна. И в следующий раз думай о себе… Мне ничего не стоило ее убедить в том, что это несчастный случай. Хотя, может, она и поняла, что я помогла ему отойти в мир иной… Но тогда я не считала это убийством. Я была горда своим поступком. Ведь я спасла свою лучшую подругу от новых безумств!

– Что было потом?

– Я сказала, что мне надо избавиться от щипцов…

– Но вы противоречите сами себе! Ведь чтобы убийство выглядело как несчастный случай, щипцы необходимо было оставить на месте!

– Вере я сказала одно, но сама-то я отлично понимала, что на щипцах, на вилке и розетке мои отпечатки пальцев… Мне надо было избавиться от них. Я сказала Вере, чтобы она сидела тихо и дожидалась меня, а я вышла из квартиры, пришла к себе, молотком превратила щипцы в обломки, завернула все это в пакет и спрятала в надежное место, временно, с тем чтобы потом выбросить. Я должна была позаботиться в первую очередь о Вере… Нельзя было ее оставлять в таком состоянии, в квартире с покойником и его дурой-женой.

– Вы вернулись в квартиру… – Лиза даже поморщилась, словно от боли. – И увидели, что окно в кухне распахнуто…

– Да. Веры уже не было. Вероятно, ей было так плохо, так больно, что она не выдержала…

– А Лидия? – спросила Глафира.

– Она спала! Представляете? Мне пришлось ее разбудить и объяснить, что произошла трагедия. Что ее мужа убило током, а Вера выбросилась из окна. И что виноваты во всем они сами! Что Бронников погиб потому, что Бог сверху все видит, что он не мог допустить, чтобы творилось такое зло по отношению к хорошему человеку… А Вера – у нее нервы не выдержали… И знаете, что произошло? Думаете, эта стерва стала убиваться по своему мужу? Она вдруг зашипела, как змея… Мол: «я говорила ему, что не надо этого делать, что ничего хорошего из этого не выйдет»… Потом до нее дошло, что могут подумать, будто это она убила его, ведь она – его единственная наследница, а после смерти Веры – он наследует ее квартиру и все остальное… Мне было противно слушать ее. И я предложила ей молчать. Сказала, что самое лучшее в этой запутанной ситуации – это молчать. У тебя, мол, шок. Что она вроде не знает, что произошло… Что увидела труп мужа, а потом ей сказали, что погибла Вера. Я пригрозила ей, что, если она выдаст меня, скажет, что я была здесь, то я не буду молчать и расскажу, что она украла у Веры колье и деньги… И что это они собирались убить Веру, чтобы унаследовать ее квартиру… Словом, я запугала ее так, что она, может, и на самом деле замолчала… И что теперь будет? Ведь это я убила его, я…

– Все очень просто. Скажете следователю, что Вера, не выдержав присутствия в своем доме бывшего мужа со своей женой, особенно того, что они почти на ее глазах занимались любовью, убила его щипцами, а потом выбросилась из окна… Что вам рассказала об этом Лидия, которая после этого и замолчала…

– Здорово! Отлично! Но как же следователь, с которым вы разговаривали по телефону? Он что-то говорил о щипцах, что их вроде бы нашли… Хотя не представляю, как бы их нашли, ведь я выбросила пакет с остатками щипцов в Волгу!!! С моста!

– Дело в том, что я не разговаривала со следователем. Когда вы вышли, я включила сигнал звонка, как если бы мне кто-то позвонил, и разыграла вас. Мне надо было ускорить ваше признание…

– И что теперь со мной будет?

– Ничего. Живите себе спокойно. Похороните вот вашу подружку. Жаль ее… Кто бы подумал, до чего может довести одинокую женщину старая любовь. А еще… приведите в порядок квартиру…

Лиза встала, Глафира последовала ее примеру.

– Постойте, подождите! – Татьяна бросилась к ним. – Назовите мне еще раз ваши имена! Вы же только что спасли меня!

Лиза открыла сумочку и протянула ей свою визитку.

– Да, жаль, что у вас не было арбалета… Это выглядело бы так романтично…

Татьяна разрыдалась.

В офисе Глафира принялась наводить порядок, достала коробки с елочными игрушками, украшениями, переставила елочку в другой угол, между окном и дверью, и залюбовалась ею. Потом принялась наряжать ее. Красный шар, посыпанный словно сахарной пылью, золотой шар, сверкающий, как солнце, красный бант с веточкой хвои… Цветные фигурки крохотных лыжников, детей, собачек, белочек… Все такое красивое, изящное, праздничное…

Из головы не выходила история Веры Береговой. В ушах еще стоял голос Татьяны Аникеевой.

Лиза же, устроившись в кресле за огромным письменным столом и положив ноги на столешницу, курила с закрытыми глазами.

– Думаешь? – спросила она притихшую Глафиру.

– Думаю.

– О чем?

– Думаю, что ты молодец и что Мирошкину расскажешь, что Вера сама убила своего бывшего мужа, после чего покончила с собой… Таким образом, Татьяне ничего не будет, да на нее никто и не подумает.

– А если Лидия заговорит?

– Не заговорит. Для нее это опасно. Татьяна молчать не станет, такое про них скажет…

– Да я знаю. И все равно. У нас на руках не было абсолютно никаких фактов. Мы даже не знали, была ли Вера когда-нибудь замужем или нет…

– Но как ты догадалась?

– Не знаю… Татьяна же сказала, что Вера была однолюбкой… Вот я и предположила… Постой. Мне надо кое-кому позвонить…

– Кому?

– Может, ты не заметила, но среди бумаг Веры я заметила одну знакомую визитку. Моей коллеги – Светланы Царской.

– Да, я тоже видела. И что?

– Да то, что она была, возможно, адвокатом Веры Береговой, понимаешь?

– А при чем здесь адвокат?

– А при том, что Светлана могла присутствовать при оформлении завещания. Она может быть в курсе обстоятельств, при которых это все случилось.

– Но мы же и так все знаем. Вера заболела, испугалась, что может умереть, и составила завещание в пользу своего бывшего мужа. Какие еще могут быть детали?

– Сейчас мы точно знаем, что она сама ушла из жизни. Так?

– Так.

– Она деньги Бронникову отдала?

– Отдала.

– Колье этой дуре подарила?

– Вроде бы…

– Подарила. Это точно. Разве все это не указывает на то, что она была не в себе? Или…

– …или наоборот… – вдруг поняла Глафира. – Думаешь, это был ее прощальный ужин?

– Конечно. Я просто уверена, что, столкнувшись с цинизмом Бронникова и понимая, что тот едет к ней исключительно для того, чтобы взять у нее деньги, она, по выражению Татьяны, сломалась. И приняла решение уйти из жизни. Возможно, она собиралась убить Бронникова, но у нее не хватило решимости или…

– Или не было поблизости арбалета…

– Вот-вот!

– Но при чем здесь адвокат?

– Как ты думаешь, когда она поняла, что представляет собой Бронников, ее большая любовь, могла она по-прежнему желать оставить ему все нажитое? Представляя себе, что в ее квартире он будет жить с этой вульгарной теткой, Лидией?

– Думаешь, она переписала свое завещание?

– Да я теперь просто уверена в этом. И за помощью она обратилась к Светлане Царской. Вероятно, они и раньше имели какие-то общие дела…

– Но она тебе ничего не скажет…

– Скажет.

– Тогда звони.

Светлана была поблизости, в двух кварталах от офиса, и приехала через четверть часа. Высокая, худенькая рыжеволосая женщина в голубой норке. Лицо, в молодости явно рябое, было замазано толстым слоем пудры, что сильно ее портило. В остальном же она была приятным и улыбчивым человеком. Светлана очень уважала Лизу.

Лиза и Светлана обменялись воздушными поцелуями, Глафира поставила на стол кофейник.

– Девчонки, как же у вас красиво! И елочка такая свежая, аккуратненькая… Глаша, ты не особенно-то увешивай ее игрушками, чтобы и веточки были видны… Знаешь, Глафира, а ведь ты похудела… – сказала она то, что хотела бы, вероятно, услышать каждая полненькая женщина.

– Это правда, – кивнула головой Глаша, открывая коробку с шоколадным печеньем. – Раньше весила двести килограммов, а сейчас всего сто восемьдесят…

Лиза расхохоталась. За ней – Светлана.

– Скажи, Светик, ты знала Веру Береговую?

– Да. Кстати, я так и знала, что речь пойдет о ней. Славная была женщина. У нее в свое время были неприятности, связанные с бизнесом… Обворовали палатку. И она знала, кто это сделал. Мы подавали в суд и дело выиграли… Потом у нее были сложности с городской землей, примыкающей к детскому саду. Она сама ее выкупила, на свои деньги, и устроила там бассейн. Так эту землю у нее пытались отнять! И это дело мы с ней тоже выиграли. Вы же хотите спросить про завещание, я правильно понимаю?

– Ты всегда все правильно понимаешь…

– Я отговаривала ее от этого шага. Я знала, что она решила все завещать своему бывшему мужу-идиоту. Но отговорить мне ее так и не удалось. И вдруг, буквально за день до своей смерти, то есть до того, как к ней должен был приехать по какому-то важному делу Бронников… А я представляю, какие у него могли быть с ней дела… Наверняка просил у нее денег… Так вот, за день до его приезда она позвонила мне, мы договорились о встрече, и она сказала, что сильно ошиблась в этом человеке. Что он приедет не один, а со своей женой. Она призналась мне, что боится этого визита, что ночи не спит, все думает, как будет себя вести с ним, с ними… Плакала, говорила, что жалеет о том, что позволила ему приехать… А потом показала мне колье и сказала, что собирается сделать свадебный подарок его новой жене. Я была, честно говоря, потрясена. Не скажешь же женщине, что это поступок сумасшедшего человека…

– Что было потом? Ты ей совсем ничего не сказала? Не посоветовала оставить колье себе?

– Посоветовала. Но у нее был вид человека одержимого… Она что-то задумала. И потом я узнала, что.

– Что? – одновременно спросили Лиза с Глафирой.

– Она переписала завещание на свою лучшую подругу, на Татьяну Ивановну Аникееву. Я, кстати, знаю ее. Очень хорошая женщина. Они с Верой были как сестры.

– А она-то об этом знает?

– Понятия не имею. Я помогла Вере, чтобы весь этот процесс занял минимум времени. Мы с ней поехали к знакомому нотариусу, вот, собственно, на этом моя миссия и была закончена. Вернее, мы потом с Верой пообедали. Но Вера почти ничего не ела. Она сказала, что ей нужно домой, готовиться к приезду гостей… Что она хочет как следует встретить. А… Вот еще что! Может, я, конечно, и сглупила… Но я что-то так разозлилась на этого ее бывшего мужа, который собирался вытянуть из нее деньги, что сказала ей: Вера, говорю, а тебе не хочется его отравить? Застрелить? Удавить? Чтобы он не портил тебе жизнь? Ты вообще представляешь, что происходит? Ты приглашаешь в гости своего бывшего мужа, который собирается к тебе со своей новой женой, чтобы вытянуть из тебя деньги! А ты его любишь… Так сильно, что не обращаешь внимания на других мужчин!!!

– И что она ответила?

– Сказала, что все понимает… Что это будет их последняя встреча… – Светлана вдруг все поняла по взгляду, который бросила на нее Лиза. – Она что, все-таки сама?

– Сама. Думаю, она послушалась твоего совета. Попросила Бронникова отремонтировать щипцы, уронила их в воду… Словом, она его убила.

– Это доказано следствием?

– Конечно!

– И есть свидетели?

– А как же! Жена-то его осталась жива…

– Бедная Верочка… Убила, а потом решила сама… выбросилась из окна, так, кажется?

Глафира вдруг поняла, зачем Лизе понадобилось озвучивать их последнюю версию. Уже сегодня вечером об этом будет знать весь город. Все нужные ей люди. Причем Светлана Царская преподнесет все это своим коллегам в самом лучшем виде – как дело, которое распутала Лиза.

– Ладно, девочки, у меня встреча с клиентом… Мне пора. Поздравляю вас с наступающим Новым годом… Какой чудесный праздник! Я улетаю на острова. Далеко-далеко… А вы?

– А мы, Глаша? Куда отправляемся встречать Новый год?

– Не знаю… Адам хочет в Германию, в какой-нибудь замок, а я – на солнышко, на острова, как и ты… – сказала Глафира, унося грязные чашки и пустую коробку.

– А я – во Францию или Швейцарию… – сказала Лиза. – В снежки поиграть… Сыра нормального поесть.

– Вот черт… А Вера уже никуда не поедет. И все из-за какого-то… – Светлана Царская грубо выматерилась.

– Из-за любви, – сказала тихо Глафира. – Я Веру, правда, не знала, то есть не была знакома лично, но у меня такое впечатление, будто мы с ней только что познакомились и… расстались. Девчонки, может, помянем?

Она достала из бара водку, быстро разлила по рюмкам.

Анна Данилова

Подарок небес

На свете есть лишь один человек, который любит меня беспредельно и готов ради меня на все, – это я сам.

Увы, простая мысль о том, что себя, дорогого, необходимо холить и лелеять, пришла в голову господина Подушкина лишь в середине жизни. Родители изо всех сил старались вырастить Ванечку интеллигентным человеком, и, к моему огромному сожалению, им это удалось. Почему меня огорчает сей факт? Да потому, что принцип «никому не причини зла» очень сильно осложняет жизнь. Окружающие частенько считают доброго, выдержанного человека рохлей, манной кашей, которую можно размазать по тарелке, а затем проглотить. Мало кому приходит в голову, что определенная часть человечества не сплетничает, не хамит, не врет, не изменяет женам, не ворует в мелких или крупных размерах и даже не прогуливает работу не потому, что эти люди не способны совершить все вышеперечисленные поступки, а потому, что им это претит. Знаете, как в анекдоте, когда мужчина на настойчивые предложения незнакомца обильно и бесплатно угоститься у фуршетного стола спокойно отвечает: «Спасибо, я ем исключительно тогда, когда голоден», – и слышит в ответ: «Ну, ты прямо как животное».

Я отложил в сторону толстый том «Биографии Пастернака» и тяжело вздохнул. Купил сегодня сей опус в магазине, польстился на классный переплет и роскошную бумагу, как дурак, подумал: столь шикарным образом могут издать только серьезное исследование, легкомысленное чтиво печатают в мягких обложках на серых листках. Ну и что я получил в результате? Сборник сплетен людей, чьи знакомые имели приятелей, считающих себя друзьями поэта, воспоминания тех, кто никогда не разговаривал с Пастернаком, не бывал в его доме в Переделкине, зато отлично знал, что он был пьяница, наркоман, бабник и гомосексуалист, страдающий от импотенции. Если вам последнее заявление про юбочника и педераста, желавшего победить половое бессилие, покажется странным, то уж извините, из книги слов не выкинешь, что написано пером, не вырубишь топором. Еще более меня удручила та часть опуса, в которой разбиралось творчество Пастернака. Горе-литературовед сделал все, чтобы читатель усвоил: слава автора романа «Доктор Живаго» и сотни стихов дутая, Нобелевскую премию по литературе он получил исключительно по политическим мотивам, а не за свой Богом данный талант.

Я перевернул том и прочитал на оборотной стороне обложки сведения о самом биографе. Сергей Сергеев, поэт, романист, член Союза писателей, лауреат конкурса «Лучшее эссе о городе Брыльске». Охо-хо, ну и глупец же ты, Иван Павлович! Следовало, достав книгу с полки, сразу поинтересоваться, кто критик Пастернака, и не покупать сей пасквиль. Еще мой отец, популярный советский прозаик Павел Подушкин, говорил:

«Коллеги по литературному цеху любят только тех, кто соответствует правилу трех «б»: бедный, больной и бесталанный».

За стенкой раздался оглушительный звон, потом вскрик и звук, который мог бы издать упавший на пол слон. Я насторожился. Те, кто не первый раз встречается со мной, знают, что я с ранней юности мечтал иметь собственную жилплощадь, и вот теперь, бросив работу секретаря Элеоноры и став волею судьбы продюсером небольшого циркового коллектива, я смог купить однокомнатную квартиру, где надеялся проводить свободное время в тишине и покое. Ан нет, досуга у меня теперь намного меньше, чем раньше, приходится мотаться с концертами по всей России, а жизнь в многоквартирной башне имеет массу «прелестей». Мои соседи справа частенько выясняют отношения в рукопашном бою. Первое время я пугался, услышав в три часа ночи вопль:

– Убью, дура, на…!

Но потом привык и стал относиться к их скандалам философски. Если мужчина обещает пять раз в неделю лишить свою супругу жизни, а та не убегает, не подает на развод, значит, ей такое семейное счастье по вкусу.

Девочка Таня, которая живет надо мной, учится играть на скрипке, она возвращается из школы и сразу хватается за инструмент. Думаете, я скриплю зубами, внимая жутким звукам, которые неумелая рука извлекает из инструмента? Вот и неверно. Танюша хитрое создание, она пользуется тем, что папа-шофер и мама-бухгалтер не отличают барабан от арфы, запирается в своей комнате, включает записи великого Ойстраха, а сама шарит в это время в компе. Я наслаждаюсь игрой великого мастера, правда, месяц тому назад отловил юную леди во дворе и сказал ей:

– Татьяна, похоже, твои родители хорошие, но мало смыслящие в музыке люди, но даже они могут заинтересоваться, откуда в комнате у дочери масса струнных, клавишных и духовых инструментов. Если хочешь и далее заниматься своими делами, то, обманывая маму с папой, никогда не используй выступления великого скрипача Ойстраха с Лондонским, Венским и прочими симфоническими оркестрами.

Думаете, она смутилась? Нет, Таня радостно ответила:

– Спасибо, дядя Ваня. Но предки думают, что я ставлю пластинки и на их фоне пиликаю, типа караоке!

Представляете? «Пиликаю, типа караоке»! Надеюсь, великий Ойстрах не перевернулся в гробу от подобного заявления.

Так что соседи мне попались веселые, но дама лет сорока, живущая слева от меня, никогда не издавала ни малейшего шума. Анна Львовна на редкость тихая особа, все наше общение сводится к паре фраз: «Добрый день. Прекрасная погода», – но сейчас настораживающий звук донесся именно из ее квартиры.

Я поколебался пару минут, потом все же встал и пошел к выходу. Анна Львовна одинока, в некотором роде мы родственные души, дама никогда не принимает гостей, коротает вечера за книгой. Отчего я так уверен в этом, если совсем незнаком с соседкой? Стены в нашем доме, похоже, сделаны из картона, звуки беспрепятственно гуляют по этажам, волей-неволей узнаешь все привычки его обитателей. Девочка Таня, например, обожает телесагу из жизни американских подростков, а семья драчунов сладострастно наблюдает за похождениями детективов из Питера. Анна Львовна же на моей памяти ни разу не включила телевизор.

На лестничной клетке было пусто, я нажал на звонок раз, другой, третий, а потом забеспокоился еще сильнее, вытащил из кармана отмычку и в секунду открыл примитивный механизм. Много лет я проработал частным детективом под руководством Элеоноры и за это время обзавелся разнообразными умениями и навыками. Естественно, мне не придет в голову пользоваться ими для удовлетворения праздного любопытства, но порой жизнь человека зависит от расторопности его окружения.

Я вошел в небольшой холл и крикнул:

– Анна Львовна, не пугайтесь, это Иван Павлович из восемьдесят третьей квартиры. Могу вам чем-то помочь?

– М-м-м, – донеслось из комнаты.

Я, отбросив стеснительность, ринулся на звук и увидел большую елку, несколько коробок, завернутых в цветную бумагу, опрокинутую стремянку и Анну Львовну, лежащую на ковре.

Я кинулся к женщине:

– Вы живы?

Более дурацкий вопрос придумать трудно, но именно он у меня вырвался.

– Кажется, да, – прошептала соседка, – помогите мне сесть.

Я подхватил Анну Львовну, которая весила чуть больше морской свинки, отнес ее на диван, уложил и укоризненно заметил:

– Как же вы так?

– Хотела поместить на верхушку ангела, – слабо улыбнулась соседка, – залезла на стремянку, встала на цыпочки и рухнула!

– Хорошо, что ничего не сломали, – обрадовался я, – а то был бы вам плохой подарок на скорое Рождество. Все веселятся, а вы в гипсе.

– Пожалуйста, зовите меня просто Аня, – попросила соседка. – Спасибо, ковер очень толстый, он смягчил удар. Да и вес у меня не особенно велик, поэтому и обошлось без травм. Вот только голова кружится, и меня слегка тошнит.

– Нужно вызвать врача, – решительно сказал я. – Вы теряли сознание?

– Не помню, – пробормотала Анна. – Сначала стремянка пошатнулась, потом потемнело в глазах и вы пришли.

Я вытащил из кармана мобильный.

– Что вы делаете? – испуганно спросила Аня.

– Вызываю «Скорую», – ответил я.

Женщина быстро села.

– Не надо. Смотрите, я прекрасно себя чувствую.

– Сотрясение мозга коварная штука, – не согласился я, – оно может иметь нехорошие последствия и проявиться через несколько суток, а то и недель. Вполне вероятно наличие внутричерепной гематомы, и это совсем опасно.

– Только не врача, – вдруг заплакала Аня.

Я растерялся и на всякий случай уточнил:

– Муниципальная помощь приезжает бесплатно.

Анна Львовна медленно села.

– Полагаете, я отказываюсь от доктора из жадности?

– Конечно, нет, – поспешил я с ответом, – глупо экономить на собственном здоровье. Но иногда, например, перед праздниками, у человека возникают экономические трудности. Покупка подарков пробивает брешь в бюджете.

Анна поежилась.

– Вы умеете заваривать чай?

– Среди моих скромных кулинарных талантов есть и такой, – улыбнулся я.

– Ноги дрожат, – призналась соседка. – Извините за бесцеремонность, не могли бы вы организовать нам по чашечке чая?

Я отправился на кухню и был весьма удивлен высококачественной посудой из фарфора от дорогой немецкой фирмы, серебром и заваркой в жестяной банке. Не далее как вчера я заглянул в супермаркет, увидел такую упаковку, повертел ее в руках, подумал, что лучший чай импортируют из Англии, хотел уже прихватить банку, но тут увидел цену и мигом вернул товар на место. Конечно, знаю, что стоимость элитных сортов «Пуера», «Дарфкиллинга» и иже с ними стартует с тысячи рублей за сто граммов, но отдавать за небольшое количество сушеных листьев мешок целковых я не могу.

Похоже, Анна Львовна много зарабатывает, но почему тогда она живет в скромной однушке?

– Хотите бутерброд? – предложила хозяйка, входя на кухню, потом она пошатнулась и схватилась за холодильник.

Я помог даме сесть на угловой диванчик и сердито сказал:

– Глупо не обратиться к врачу, но если вы категорически отказываетесь, то хотя бы позвоните родным.

Анна ответила:

– Я одинока, родители давно умерли, братьев-сестер не имею, замужем никогда не была.

– Попросите приехать подругу, – уже с меньшей уверенностью предложил я.

Соседка пожала плечами:

– У меня их нет, после того как я подняла бизнес, потеряла всех старых знакомых, а новыми обзаводиться не хочу. Не волнуйтесь, спасибо за сочувствие, но я просто упала со стремянки.

– Я имею дело с работниками цирка, – не успокаивался я, – и в отличие от многих великолепно знаю, чем может обернуться пустяковая на первый взгляд травма. Подумайте о своем ребенке! Он вернется из школы, а вам станет плохо.

Анна Львовна вжалась в спинку дивана.

– У меня нет детей!

Услышав эту фразу, мне следовало быстро проглотить чай, откланяться и уйти, но я по непонятной для себя причине вслух удивился:

– На спинке дивана сидят в ряд куклы Барби, а под елкой вы приготовили несколько красиво упакованных подарков, значит, к вам заходит маленькая девочка.

Анна вскинула подбородок, чуть опустила веки и глянула на незваного гостя. Ни в ее движении, ни во взгляде не было высокомерия или презрения, скорей привычка щуриться и гордо задирать голову досталась соседке от родителей. Нам вместе с генами передаются жесты и пристрастия. Хотите вы этого или нет, но вы повторяете своих родителей, бабушек, дедушек и далеких предков, о которых ничего не слышали. Вы морщите нос, когда улыбаетесь? Это от пращура, который умер в пятнадцатом веке. Обожаете мед? Кланяется вам прабабушка по материнской линии. Патологически ленивы? Привет от тети, от которой по причине ее нежелания заниматься домашним хозяйством убежали четыре мужа. Отлично разбираетесь в математике? Значит, где-то там, в темноте веков, жил ваш предок, лихо умевший считать. Любите книги и хорошо владеете пером? С большой долей вероятности в вашем роду есть летописец. Главное, развивать в себе хорошие качества и убивать дурные, мне, например, когда я гневаюсь, помогает обрести нормальное расположение духа простая мысль: сейчас во мне проснулся прапрапрадед Иван Подушкин, грубиян и редкостный хам, нужно остановить его, не дать ему завладеть моей душой.

– У меня нет детей, – повторила Анна, – подарки куплены для дочери, куклы тоже ее.

Я закашлялся, похоже, упав со стремянки, соседка все же повредила голову.

Анна Львовна встала, ее стройная фигура имела сильный прогиб в области поясницы. Если бы не этот небольшой дефект, женщину можно было назвать красавицей. Хотя мне никогда не нравились кудрявые блондинки с большими голубыми глазами, ртом в форме сердечка и круглыми щеками.

– Семь лет назад, – тихо сказала Анна Львовна, – я поняла, что не смогу выйти замуж. В свое время я буквально с нуля подняла бизнес, у меня сеть кинотеатров по всей стране.

Я с сомнением покосился на соседку: дорогие продукты и посуда, а также столовое серебро говорят о материальном благополучии, но скромная квартира заставляет сомневаться в словах дамы.

– Пока я зарабатывала капитал, – продолжала дама, – мне было не до любви, а потом я стала сомневаться: мужчина ухаживает за мной, испытывая искренние чувства – или он оценил мои машину, загородный дом и решил пристроиться около богатой бизнесвумен? Деньги портят характер, они лишают нас иллюзий, делают подозрительными. Я не нашла достойного жениха, а потому решила родить ребенка для себя. Партнер ничего не знал о моих планах, я ушла от него, поняв, что беременна.

Анна Львовна подошла к окну и прижалась лбом к стеклу.

– Скоро Рождество. Моя девочка появилась на свет в тот же день, что и маленький Иисус, прожила сутки и умерла. Я не успела окрестить ее и не смогла похоронить. Когда врач сообщил о кончине ребенка, я превратилась в зомби, выходила из этого состояния несколько месяцев. Катюшу кремировала моя лучшая подруга Лариса Ремизова, она акушер-гинеколог, принимала у меня роды в клинике «Улыбка детства». Лара пыталась рассказать что-то про дефект развития, у Катюши оказались неразвиты легкие, она не смогла дышать. Но мне, если честно, была неинтересна причина ее смерти. Я продолжаю считать дочку живой, покупаю ей игрушки, всегда, незадолго до Рождества, наряжаю елку, кладу под нее подарки, а после праздников везу их на кладбище и оставляю на могиле Катеньки. Лариса зарыла урну с ее прахом в захоронение моих родителей, поставила там небольшую табличку в память о девочке. Я очень благодарна ей за заботу, но общаться с Ремизовой перестала, мы не созванивались много лет. И жить в своем доме я тоже не могу: там оборудована детская в розовых тонах. Разобрать спаленку невозможно, потому что тогда я признаю Катю мертвой, но проходить мимо дверей ее комнаты и знать, что на самом деле она пуста, выше моих сил. Поэтому я купила квартиру в спальном районе, поселилась там, где меня никто не знает, и пытаюсь жить. Понимаете?

На всякий случай я кивнул. Думаю, Анне следует спешно обратиться к психотерапевту, вероятно, грамотный специалист сможет ей помочь.

Анна Львовна обернулась, снова вздернула подбородок и прищурилась, потом, чуть выдвинув вперед плечо, сделала пару шагов к буфету и попросила:

– Пожалуйста, сохраните мой рассказ в тайне, мне не следовало откровенничать и выбалтывать вам свои секреты, но предрождественские дни действуют на меня угнетающе, а светлый праздник, дающий людям надежду на бессмертие, вгоняет в тоску. Для меня он неразрывно связан со смертью Катеньки. И теперь я не доверяю врачам. Какой от них толк? Всю беременность я наблюдалась у лучших специалистов, вовремя сдавала анализы, пила витамины, занималась гимнастикой, правильно питалась, не курила, не употребляла спиртное, не пила никаких лекарств, не болела, ходила по музеям, в консерваторию, думала о хорошем, постоянно разговаривала с Катюшей, рассказывала ей о своей любви, и… она умерла. Больше я к докторам не обращаюсь. Это моя принципиальная позиция.

На мою удачу, именно в эту секунду в кармане затрезвонил сотовый, я выхватил его и сказал:

– Алло.

– Ваня, ты не забыл про концерт? – как всегда, в полную силу заорал Энди. – Ждем-с тебя в машине! Мими злится!

– Уже бегу, – спохватился я, сунул мобильный на место и сказал Анне: – Бога ради, простите, я вынужден уйти. Являюсь продюсером небольшого циркового коллектива[2], время школьных каникул для нас самое прибыльное, мы выступаем на разных площадках перед детьми.

– Это вы должны меня извинить, – снова вздернула подбородок соседка, – я напугала почти незнакомого человека, а потом вывалила на него свои проблемы, поверьте, я не истеричка.

– Конечно, нет, – поспешил я заверить Анну Львовну, – просто у любого человека бывают минуты отчаяния. Знаете, у меня отвратительная память, я мгновенно забываю о разговоре, каким бы важным он ни был. Прямо беда!

– Спасибо, – тихо прошелестела Анна, – ценю вашу деликатность.

Я ушел к себе, радуясь, что соседке не пришло в голову задать мне естественный вопрос: Иван Павлович, каким образом вы попали в мою квартиру через тщательно запертую дверь?

Сегодня утром и днем наш дружный коллектив уже успел повеселиться на трех елках в детсадах, потом был трехчасовой простой, во время которого я отправился домой, чтобы отдохнуть, а в результате оказался у Анны Львовны и устал при разговоре с дамой сильнее, чем во время исполнения роли Деда Мороза.

В составе нашей группы акробаты Энди и Мара, обезьяна Мими и девушка Жозефина, мастерица, так сказать, на все руки и ноги. Я обеспечиваю заказы, слежу за грамотным составлением договоров, выдаю зарплату, экономлю средства на новые костюмы, пытаюсь затащить на выступления цирка журналистов, требую от Энди и Мары куража, вытаскиваю бутылки из багажа Жозефины, запрещаю Мими играть с людьми в покер и делаю массу всего прочего. Вам фраза про обезьяну, которой нельзя брать в руки карты, кажется странной? Но это не шутка. Мими виртуозно жульничает, во всякой колоде у нашей четырехлапой умелицы есть шесть тузов, а флеш-рояль она получает почти на каждом кону. Мой совет: если Мими предлагает вам раскинуть картишки, убегайте прочь, обезьянка разденет партнера до трусов, кроме ловких рук, она еще изумительно блефует, соберет полный флеш и корчит горестные гримасы, давая понять, что не имеет даже завалященькой пары. Почти все игроки на это покупаются, повышают ставки и бывают жестоко наказаны.

Последний концерт мы давали в детском доме. Я впервые ехал в интернат и всю дорогу проводил аутотренинг, мысленно твердил:

«Ваня, сейчас ты увидишь бледных, плохо одетых, полуголодных детей, которые войдут в зал шеренгами под окрики злых воспитателей. Не нервничай, сиротам лучше в социальном учреждении, чем на улице, по крайней мере, у каждого из них есть кровать и крыша над головой».

Представьте мое изумление, когда я попал в безукоризненно чистое здание, увидел опрятные спальни на двух человек, игрушки, книги, ковры и веселых ребятишек, кое-кому из коих не помешала бы низкокалорийная диета, на питании здесь явно не экономят. И одеты дети были хорошо и нарядно, никаких одинаковых линялых платьиц из байки, застиранных рубашек и треников с «пузырями» на коленях. Воспитательницы, женщины лет по сорок пять, похоже, искренне любили сирот, не раздражались на шум и гам, замечания делали справедливые и вместе с ребятишками пришли в полный восторг при виде Деда Мороза и Снегурочки. В роли старика с бородой выступал я, а мою внучку изображала Мими, чье появление произвело фурор, все хотели обнять обезьяну, потрогать ее, поцеловать. Ваш покорный слуга, наряженный в красную шубу, не вызвал ни малейшего интереса. Я решил подождать, пока буря восторга, бушевавшая вокруг Мими, уляжется, сел в укромном месте, убрал с лица колючую, пахнущую мочалкой бороду. Нельзя выпадать из роли на детском празднике и лишать малышей иллюзий, но я очень устал, на меня никто не обращал внимания, успею вернуть на место «бороду», и я сильно сомневаюсь, что современные семилетки еще верят в сказки.

Я тупо сидел на стуле, изредка поглядывая на часы. Солдат спит, а служба идет, нам заплатили за три часа работы, и, если все они уйдут на объятия с Мими, я не стану возражать. Пусть обезьяна отдувается за двоих, так ей и надо, во вторник она обдурила меня в бридж, прикинулась, что не знает эту игру, и обогатилась на сто долларов. Воспоминания о потерянной сумме мешали мне пожалеть Мими, которую трепали малыши.

– Вас прислал младенец Иисус? – спросил звонкий голосок.

Я вздрогнул, увидел чуть поодаль очаровательную кудрявую блондиночку лет семи и судорожно схватился за бороду.

– Вас прислал младенец Иисус? – повторила девочка.

– Можно и так считать, – обтекаемо ответил я, – вероятно, Иисус знаком с Дедом Морозом, они оба готовят подарки примерным детям. Ты любишь конфеты? Сегодня непременно их получишь.

– Мне не нужны шоколадки, – серьезно ответила девочка. – Младенец Иисус пообещал, что скоро сюда придет человек, который отведет меня к мамочке.

Я на секунду потерял дар речи, а потом осторожно спросил:

– А где же твоя мама?

Девочка вздернула подбородок и прищурилась:

– Они с папой погибли в автокатастрофе, поехали в магазин, а меня за плохое поведение оставили дома. Бабушек и дедушек у меня нет, поэтому я живу здесь. Есть только опекун, Семен Михайлович, он распоряжается деньгами, которые остались после смерти родителей. Когда мне исполнится восемнадцать, я сама буду владеть капиталом. Я не прочь стать богатой, но готова отдать все за встречу с мамой. Знаю, она меня ищет.

– Тебе об этом тоже младенец Иисус сказал? – брякнул я глупость от растерянности.

– Нет, Дева Мария, – с достоинством ответила девочка. – Она мне тоже снилась, улыбалась и говорила: «Мама всегда думает о ребенке, пусть сейчас вы в разлуке, это не умаляет ее любви». К нам редко приходят посторонние, вот я и решила, что вы тот самый человек, мой проводник к маме.

Серьезная взрослая речь девочки удивляла, но еще больше удивляла уверенность, с которой малышка говорила. Наверное, я выглядел обескураженным, потому что одна из воспитательниц быстро подошла к нам и сказала крошке:

– Иди к елке!

Та нахмурилась, но послушалась.

Я с шумом выдохнул.

– Девочка вас чем-то расстроила? – участливо спросила женщина.

Я сдвинул бороду набок.

– Точнее сказать – обескуражила. Честно признаюсь, я практически не имел дела с детьми, не умею с ними обращаться, а уж если сирота просит отвести ее к маме, окончательно теряю способность здраво мыслить.

Воспитательница села на соседний стул.

– Меня зовут Валентина Сергеевна, я работаю здесь двадцатый год, но девочки, подобной Юле, никогда не встречала. Очень странный ребенок. Она из обеспеченной семьи, отец и мать были владельцами фирмы по прокату автомобилей. И вот вам гримаса судьбы, оба погибли на шоссе. Юля круглая сирота, у нее есть опекун, Семен Михайлович, хороший, порядочный человек, но он не женат и занимается исключительно финансовым обеспечением девочки. Юлия умна, видно, что ее обучали языкам, танцам, рисованию. Девочке семь лет с небольшим, она ходит во второй класс, учится на одни пятерки, выгодно отличается даже от домашних детей, но нас беспокоит ее эмоциональное состояние. Юля не горюет о родителях, она говорит, что они были очень строгими и не родными ей. Якобы к ней во сне, уже после аварии, явилась Дева Мария и открыла тайну: Юлечку в младенчестве удочерили, отняли ее обманом у родной мамы и отдали на воспитание в другую семью. Настоящая мать жива, она очень тоскует по дочке и скоро ее найдет.

– Понятно, – пробормотал я, – детская психика ищет способа справиться со стрессом. Подчас одинокие мальчики и девочки выдумывают несуществующих друзей, об этом написана замечательная книга «Малыш и Карлсон, который живет на крыше».

– У Юли все зашло слишком далеко, – удрученно сказала Валентина Сергеевна, – она просит звать ее Катей, на родное имя не откликается даже в школе. Вызовет ее учительница к доске, а Юля и не шелохнется, преподаватель скажет: «Катюша, дай тетрадь», – и та с охотой подчинится. Мы даже водили ее к детскому психологу.

– И каков вердикт? – поинтересовался я, наблюдая за Юлей.

– Интеллект выше среднего, творческая личность, эмоционально обостренно воспринимает действительность, обладает очень развитой фантазией, – старательно перечислила Валентина Сергеевна. – Специалист посоветовал не одергивать Юлю, через какое-то время она перестанет рассказывать о Деве Марии и придумывать «родную маму». Но пока что проблема не снята. Фантазия у Юли феерическая. Как-то раз я спросила у нее: «Солнышко, ну чем тебе не угодило имя Юлечка? Оно красивое, сочетается с отчеством и не такое распространенное, как Катя». Знаете, что она ответила?

Я покачал головой, не отрывая взгляда от девочки, которая стояла в профиль ко мне, демонстрируя сильный изгиб позвоночника в районе поясницы.

Валентина Сергеевна вздохнула:

– Обычному ребенку такое на ум не взбредет. Якобы родная мама во время беременности постоянно разговаривала с дочкой и называла ее Катей. Скажите, подобное может быть?

Я почувствовал, как по спине потек пот.

– Ваня, – заорал Энди, – то есть Дедушка Мороз, расправь старые кости, встряхни бороду и поторопись зажечь елку.

Дети весело засмеялись, а я поспешил к розетке, куда следовало, не привлекая внимания, вставить «вилку» от гирлянды.

Когда наше время истекло и дети, получив по мешочку со сладостями, стали разбегаться, я подошел к Юле и спросил:

– У тебя есть телефон опекуна Семена Михайловича?

Девочка вздернула подбородок и прищурилась:

– Конечно.

Я вынул мобильник.

– Продиктуй мне цифры.

Юлечка не проявила любопытства, спокойно назвала номер. Я ее поблагодарил, пошел к выходу и уже на пороге, повинуясь необъяснимому чувству, обернулся. Девочка, демонстрируя прогиб в пояснице, стояла ко мне боком, потом она повернулась, вздернула подбородок, прищурила голубые глаза и, потряхивая белокурыми кудрявыми волосами, заспешила к двери, чуть выдвинув одно плечо вперед. Мне захотелось перекреститься и прошептать стишок, который частенько говорила крохотному Ванечке няня:

«Иисус, защитник детей, будет всегда с тобой, за руку возьмет, через беды проведет, даст надежду и слезки утрет».

Семену Михайловичу я позвонил сразу, как только вышел из детского дома. Он оказался приветливым и согласился принять меня прямо сейчас, несмотря на то что часы показывали полдевятого вечера. Опекун жил в центре, и я, испугавшись предпраздничных пробок, поехал на метро.

В годы моего детства и юности подземка напоминала сказочный дворец. Маленький Ванечка восхищался мраморными полами, мозаикой на потолке «Маяковской», бронзовыми фигурами на «Площади Революции», заглядывался на витражи «Новослободской», побаивался строгих дежурных в черных шинелях, которые, взмахивая флажками, разрешали составу отъехать от перрона, и обожал кататься на эскалаторах. В метро тех времен было тепло зимой и прохладно летом, в нем ничем не воняло, пьяных тормозили суровые контролеры, а о нищих, бомжах и дворовых собаках в вагонах никто и подумать не мог. Окончив институт, я спустя некоторое время стал обладателем личного автомобиля и перестал спускаться под землю. Конечно, я пользуюсь метрополитеном время от времени, но не испытываю при этом, как в детстве, удовольствия.

Но сейчас, сидя на продавленном диване и глядя на трех псов, мирно дремлющих около дверей, я негодовал. Поймите меня правильно, я люблю животных, но где гарантия, что эти шавки здоровы?

– Станция «Белорусская», – объявил диктор.

Псины вскочили и ринулись к дверям, они явно знали, где им нужно выходить. Я слегка расслабился, но уже через пару секунд понял: сладко посапывающие дворняжки не самое большое зло, в конце концов, если им понадобилось попасть на вокзал, то я не против. А вот отвратительно воняющий, отчаянно кашляющий бомж, севший напротив меня, опасен для окружающих, он оскорбляет обоняние, слух, зрение и, вероятно, заражен туберкулезом. Я дождался «Маяковской» и переместился в другой вагон, вслед за мной туда же влетела молодая цыганка и заныла:

– Кому погадать?

Пассажиры никак не реагировали на присутствие ромалы, в конце концов она нависла надо мной. Я в свое время прочитал несколько книг, посвященных цыганам, поэтому без всякого аффекта сказал:

– Лаве нане[3].

– Ух, много знаешь, – восхитилась девчонка, – я тебе так скажу, без рубля. Тебе сейчас надо соединить двух людей, ты поможешь им встретиться и обретешь свою любовь и счастье! Смотри, не поленись, иначе младенец Иисус расплачется, а его слезы – камни, из которых вырастет преграда к твоей удаче.

Согласитесь, это было уже слишком. Слава богу, поезд подъехал к следующей остановке, я, как ошпаренный, выскочил из вагона. Не верю колдунам, экстрасенсам, ведуньям, прорицателям, но от слов цыганки меня затошнило в прямом смысле этого слова, и я разозлился на себя. Иван Павлович, ты превращаешься в кликушу. До Рождества осталось чуть-чуть, а наглая ромала хочет заработать, вот и поминает к месту и без оного младенца Христа. Надо привести нервы в порядок и спокойно поговорить с опекуном малышки.

Услышав мой вопрос про Юлю, Семен Михайлович крякнул.

– Мы с Федором, отцом девочки, учились в автодорожном институте, дружили со студенческой скамьи, вместе праздники отмечали. Хорошая у них с Леной семья была, они друг друга любили, не ссорились ни в нищете, ни в богатстве. Но в интимные подробности их жизни я не вникал. Знаю, что у них долго не было детей, а потом Лена родила Юлю. Меня пригласили посмотреть на девочку, когда ей исполнилось четырнадцать дней. Федя развернул пеленки и говорит: «Сеня, гляди, какая красавица!»

А я от ужаса онемел. Лежит какая-то жуткая кукла, голова огромная, тела почти нет, руки-ноги – словно паучьи лапки.

До сих пор свою оторопь помню, я подумал в тот момент: «Вот беда, надо же таким страшилищем уродиться!» Еле-еле улыбку на губах удержал. А через пару месяцев Юля стала похожа на человека, и я успокоился, не хуже, чем у других, девочка получилась.

– Значит, ребенок в браке появился не сразу? – переспросил я.

Семен Михайлович причмокнул.

– Нет. Они уже всякую надежду потеряли, думали, останутся бездетными. Лена лечилась, постоянно по врачам моталась, ей всякие подсадки эмбрионов делали. Извините, не очень я в курсе. Один раз Федя улетел в Тольятти и задержался там, а меня позвала Лена и попросила:

«Сеня, отвези меня в Центр матери и ребенка на процедуру».

Другу семьи совсем не хотелось тащиться с Еленой по столь щекотливому делу, и он попытался отбиться.

«Лучше дождись Федора, он во вторник вернется».

Лена заплакала.

«Семен, я упущу время, надо прийти в определенный день цикла, когда яйцеклетка созрела. Умоляю, не лишай нас шанса».

«Уже несусь, – остановил ее Семен Михайлович. Его испугали слова про цикл и яйцеклетку, но деваться было некуда».

Лена провела у врача пару часов, потом вышла, вытирая лицо носовым платком, и прошептала:

«Сеня, надежды более нет, мы испробовали все, но результат – ноль. Остается надеяться на чудо».

– И оно произошло? – перебил я Семена.

Тот пожал плечами:

– Я не верю в чудо, но Лена отправилась молебны заказывать, поклоны перед иконами била и… забеременела. Провела почти семь месяцев в больнице и родила Юлю.

– Вы ее, конечно, навещали? – провокационно осведомился я.

– Нет, – возразил Семен, – к ней никого не пускали: она лежала в частной клинике в Подмосковье, врачи опасались инфекции, а сама Лена даже во двор не выходила, боялась осложнений, она-то понимала: судьба послала ей уникальный шанс. Елена Юлечку выстрадала.

– Все хорошо, что хорошо кончается! – воскликнул я.

Семен кашлянул.

– Федя с Леной погибли, Юля сейчас в лучшем интернате, я слежу за ее судьбой. Она в восемнадцать лет станет обеспеченной, вернется в родительскую квартиру, поступит в вуз. Надеюсь, она перестанет отвратительно себя вести!

– У Юли есть проблемы? – встрепенулся я.

– Злая девочка, – неодобрительно заметил опекун. – В пять лет объявила Лене: «Ты мне не родная мать. И я не Юля, а Катя». Вот уж гадость мелкая! Сказать такое матери, которая ее у Бога вымолила, а потом под сердцем носила. Да, Елена была строгой, ребенок жил по четкому расписанию: подъем в семь, обливание холодной водой, уроки русского, математики, иностранного языка, прогулка, обед, час отдыха, занятия спортом. Никакого телевизора, компьютера или идиотских американских мультфильмов, правильная здоровая пища и общение только с теми детьми, чьих родителей знала Лена.

– Похоже на концлагерь, – не удержался я.

– Чушь, – вспылил Семен, – Елена и Федор ответственно подошли к воспитанию дочери, они боялись влияния внешней среды на Юлю. На мой взгляд, родители совершили лишь одну ошибку: в воскресенье девочку возили в школу при церкви.

– Что ж плохого в лекциях батюшки? – удивился я. – В божьем храме плохому не научат!

Семен Михайлович сложил руки на груди.

– Церковники задурили девочке голову, она после года изучения Библии начала чушь молоть про Деву Марию, которая ей во сне является и про родную маму рассказывает. Лена очень расстраивалась, даже плакала, а Федор дочь наказывал, но толку-то. Думаю, они из-за Юли и погибли. В тот день девочка им заявила:

«Завтра Рождество, я должна уйти, меня зовет родная мамочка».

У Лены случилась истерика, а отец запер фантазерку в квартире и позвонил мне со словами:

«Сеня, я больше не могу терпеть Юлины закидоны. Мы сейчас с Леной съездим в магазин, а потом прикатим к тебе, надо посоветоваться».

Я, конечно же, согласился и, уже вешая трубку, услышал, как Лена сказала мужу:

«Если ты Семену расскажешь правду, я с ума сойду».

А Федя ей ответил:

«Сейчас Юля нам цветочки преподносит, а в тринадцать лет созреют ягодки, лучше сразу признать: она психопатка, и начать ее лечить».

До меня они в тот день так и не добрались, врезались в рейсовый автобус.

– Значит, девочка именовала себя Катей еще до гибели родителей? – уточнил я.

– С пяти лет чушь стала бубнить, – зло откликнулся Семен, – а через год Лена с Федей разбились.

Любезно поблагодарив опекуна, я вышел на улицу, поднял воротник пальто и поспешил в расположенное неподалеку кафе. К сожалению, моя машина в ремонте, передвигаться приходится пешком, а это серьезное испытание для того, кто много лет сидел за рулем. Я настолько свыкся с ролью водителя, что порой, идя по улице на своих двоих, растерянно останавливаюсь при виде знака, запрещающего поворот, и лишь через пару секунд понимаю: перечеркнутая стрелка не имеет ни малейшего отношения к безлошадному человеку. Конечно, в Москве варварские пробки, но, находясь в своей иномарке, я могу спокойно обдумывать проблемы, а вот в метро теряю способность мыслить. Сейчас мне необходимо зайти в трактир.

Заказав для приличия кофе с плюшкой, я позвонил своему приятелю Максу и спросил:

– Ты где?

– Угадай, – без особой радости ответил Воронов.

– На работе? – предположил я.

– Молодец, – повеселел товарищ, – хочешь поучаствовать в суперигре?

– Нет, заберу выигранную кофемолку. Лучше синица в руках, чем журавль в небе, – подыграл я Максу. – Можешь навести справки об одной даме? Лариса Ремизова, отчества не знаю, возраст около сорока, примерно семь лет назад работала акушером-гинекологом в научном центре «Улыбка детства». Мне очень нужен ее адрес, телефон, короче, любой контакт.

– Попробую, – пообещал Макс, – жди, перезвоню.

Я отхлебнул на удивление хороший кофе и откусил от вполне съедобной булки. Можете считать меня полным идиотом, верящим в чудеса, которые случаются под Рождество, но, похоже, меня сейчас направляет некая таинственная сила. Смотрите, сколько всего произошло за короткий срок. Сначала Анна Львовна падает со стремянки, я бегу к ней в квартиру, получаю возможность длительно общаться с соседкой и внимательно изучить ее внешность. Потом еду в детдом и там вижу девочку, которая похожа на Анну, как ее клон: те же волосы, манера вскидывать голову, щурить глаза, прогиб в пояснице, походка плечом вперед. Но, самое главное, малышка просит называть ее Катей, мотивируя свое желание просто: она не родная дочь Елены и Федора, ее украли у родной мамы, которая всю беременность именовала еще не рожденную малышку Катюшей. А если прибавить к этой информации рассказ Анны Львовны о смерти дочки и сообщение Семена Михайловича про безуспешные попытки Лены завести ребенка и ее нежелание видеть даже самых близких друзей во время беременности, добровольное затворничество в платной, хорошо охраняемой клинике, то я рискну сделать смелый вывод: дочка Анны Львовны не скончалась. Роженице объявили о смерти малышки и передали новорожденную Елене.

Резкий звонок заставил меня вздрогнуть, я взял мобильный.

– Тебе не удастся поговорить с Ремизовой, – отчеканил Макс.

– Она уехала! – расстроился я. – Куда?

– Все намного хуже, – отнял у меня всяческую надежду Воронов, – Лариса Михайловна, врач, год рождения тысяча девятьсот шестьдесят четвертый, заведующая родильным отделением центра «Улыбка детства», скончалась.

– Совсем молодой умерла, – пожалел я незнакомую тетку.

– В тюремной камере, – отчеканил Макс. – Ремизову арестовали за торговлю младенцами. Эта дрянь находила среди будущих мам не пьющую, не гулящую, не малолетку, не маргиналку, а нормальную женщину, которая мечтала о малыше, и принимала у нее роды. Говорила матери, что ребенок умер, и отдавала его за большие деньги богатым бесплодным парам. Отчаявшись завести собственного ребенка, многие готовы платить, дабы получить здоровое дитя с неиспорченной генетикой, они не хотят брать отказника от наркоманки, проститутки или тринадцатилетней идиотки. Думаю, Ларису Михайловну неспроста убили в СИЗО, среди ее клиентов, очевидно, были непростые люди, им огласка не нужна, тихо убрали ту, что могла разболтать правду, спрятали концы в воду. До суда из-за кончины единственной подозреваемой дело не дошло. Журналисты ничего не разнюхали. Камень упал в болото, трясина чавкнула и затянулась ряской. Извини, если тебя разочаровал.

– Спасибо, – выдавил я из себя, положил мобильный на стол и уставился на дисплей сотового. До Рождества оставалось чуть больше двух недель.

На следующий день около восьми вечера я в сопровождении Оли, сотрудницы одной из московских лабораторий, постучался в дверь к Анне Львовне и, когда она открыла дверь, сказал:

– Простите за вторжение и не сочтите меня за дурака, потому что я хочу поделиться с вами фантастической историей.

Анна Львовна выслушала меня, не проронив ни слова, она вздрогнула лишь в самом конце рассказа, когда я произнес:

– Для того чтобы убедиться в вашем родстве, необходимо сделать анализ. Это не больно. Олечка возьмет образец, и через некоторое время мы будем иметь ясность. Лаборатория выполнит исследование в кратчайший срок.

Анна покорно открыла рот, а потом, когда Оля спрятала ватную палочку в герметичную пробирку, сказала:

– Я всегда чувствовала, что Катенька жива, анализ пустая формальность.

Восьмого января меня разбудил звонок. Отчаянно зевая, я открыл дверь и услышал счастливое стрекотание Анны:

– Мы с Катюшей возвращаемся в мой загородный дом, а через некоторое время уедем в Англию, там замечательные школы. Конечно, придется подождать, пока девочку официально признают моей дочерью, но нужные люди пообещали, что задержки не будет. А пока мне Катюшу отдали по справке.

– Быстро вы провернули это дело, – растерялся я, – не дождались результата анализа.

– Он мне не нужен, – отмахнулась Анна, – я убеждена, что у нас с Катюшей полнейшее генетическое единство. Боже, она моя копия во всем, представляете, нам даже обеим нравится такая вещь, как пироги с солеными огурцами.

– Пироги с солеными огурцами, – протянул я и сделал шаг назад, – погодите!

– Что? – вдруг испугалась Анна. – Не успела сказать, мы с Катюшей до конца дней будем за вас молиться, вы сделали нам самый лучший подарок, нет, вы совершили рождественское чудо. А сейчас я бегу! Прощайте!

Я закрыл дверь, вернулся в комнату, вытащил из ящика письменного стола результат анализа и тупо замер, не в состоянии пошевелиться. Ну и дурак ты, Ваня! Нужно было вручить бумагу Анне Львовне, но она заговорила про рождественское чудо, и я дал слабину. Я подошел к окну. За стеклом бушевала метель. Мои пальцы сжимали листок, на котором черным по белому было написано: «совпадений нет, родство не подтверждается». Я фатально ошибся, а ведь все говорило в пользу моей версии: арест Ремизовой, заверение Юли, что ее зовут Катя, белокурые волосы, голубые глаза, рот сердечком, прогиб спины, возраст девочки, бесплодие Елены. Вероятно, Лена удочерила Юлю с помощью Ларисы Ремизовой, но младенец Анны Львовны, вероятнее всего, умер. Анализ ДНК никогда не врет. Я снова посмотрел на бушующую метель. Младенец Иисус, зачем ты втянул меня в это дело? И как теперь быть?

Внезапно черные тучи раздвинулись, показался кусок голубого неба, и сверкнул тонкий луч солнца, который заставил снег сиять ярче елочных гирлянд. Я скомкал заключение экспертизы. Ладно, mea culpa[4], но кому от этого плохо? Катя обрела маму, Анна Львовна – дочь. Надеюсь, Аня никогда не сделает дочери анализ ДНК, впрочем, думаю, она не поверит и сотне генетиков, если те решат сказать ей правду, а я не хочу быть тем, кто убивает рождественское чудо. Непогода волшебным образом стихла, тучи неслись прочь, я по-прежнему стоял у окна и вдруг понял, почему младенец Христос втянул меня в это дело: он хотел, чтобы я ошибся.

Дарья Донцова

Рождество-1840

Сколько же нынче развелось детективов! Шагу не ступишь, чтоб в него не вляпаться. Телевизор включаешь – а там криминал, книгу откроешь – следствие, в газете – происшествия, в журнале – из зала суда…

Иное дело прошлые времена! Преступлений случалось мало – да и немудрено. Ведь в ту пору честь значила больше богатства, клятву держали ценой собственной жизни, а удар исподтишка столь же тяжело было представить, как и железных птиц, сбрасывающих бомбы на мирные селения…

А если уж убийство и происходило, молва о нем еще долго передавалась из уст в уста и становилась легендой, семейным преданием – как и сия история, что поведала нам наша бабушка, а ей, в свою очередь, рассказала прабабушка.

Ужасное происшествие случилось в снежную, холодную зиму, в самом начале 1840 года, второго января, аккурат на Святки.

Святки! Веселые деньки, начиная с Рождества до Крещения. Короткое время российского карнавала. Ряженые, гадания, маски… Торжество легкой чертовщинки и радостного греха… (Потом мелкие грешки, вроде гадания в бане, смывали с себя в ледяных крещенских купелях.)

Бедный праздник! Его отменили большевики вместе с Богом и новогодними елями. Однако и нынче Святки, в отличие от елок и Рождества, – напрочь утраченная и никак не возобновляющаяся традиция. И мы не веселимся в изнурительно длинные новогодние каникулы, не карнавалим, как в Венеции и Рио (с поправкой на зиму), – а тихо угасаем с первого по тринадцатое, оплывая над тарелками с оливье, под бубуканье телевизоров…

Но вернемся в самое начало года 1840-го. Итак, в центре Руси стояла снежная морозная ночь со всеми сопутствующими причиндалами: хрустальными звездами, белейшим снегом и морозцем под двадцать градусов по шкале Цельсия.

В посеребренный январский вечер к крыльцу усадьбы графа Павла Ивановича О-ского подкатили две изукрашенные тройки. Из них вывалилась развеселая компания: шубы, маски, тулупы навыворот, насурмленные или пачканные сажей лица. Раскрасневшиеся мужчины с заиндевевшими усами, барышни с освеженными ледяным ветром лицами… Хохоча, группа прибывших господ, оттеснив изумленного лакея, ввалилась в дом.

Надо сказать, что Павел Иванович О-ский жил анахоретом. Отставной адмирал, наследник огромного состояния, он безвылазно, зимой и летом, проводил время в своей усадьбе Никольское, редко появляясь даже в уезде, не говоря о губернии. Москву же и столицу он и вовсе не жаловал. Злые языки утверждали: оттого, что прячет О-ский от нескромных и лукавых глаз свое главное сокровище, кое он ценил превыше миллионного состояния.

Сокровище звалось Марьей. Свежеиспеченная графиня О-ская личико имела ангельское, глазки – голубые, нрав – кроткий. Играла на клавикордах, пела божественно – как рассказывали те, кому доводилось слышать Марию Николаевну до замужества. (После свадьбы-то приемов граф не устраивал, сам на балы не езживал и визитов не делал.) Еще одним достоинством юной графини в чреде других, столь же неоспоримых, была юность. Она была моложе своего супруга едва ли не вдвое. Бесприданница Мария Николаевна, как справедливо полагало общественное мнение, вышла за Павла Ивановича ради его миллионов и связанного с ними комфорта. Однако тем немногим гостям, кто все-таки попадал в дом О-ских, отнюдь не казалось, что юная графиня, похоронившая рядом со стариком, в глуши, свою молодость и красоту, есть несчастная жертва собственной алчности. Напротив, она была с Павлом Ивановичем всегда более чем любезна. Те, кого все-таки изредка принимали у О-ских, замечали теплые взгляды, бросаемые Машенькой на своего супруга; ласковые пожатия рук и любовную интонацию, с коей говорила она в третьем лице о графе: «мой Пашенька». А сестрам своим и подругам она поведывала в задушевных разговорах, что совершенно счастлива с Павлом Ивановичем, что не променяла бы его ни на какого юного красавца, что ей с графом, даже и в деревне, никогда не бывает скучно. «Мой Пашенька столько всего знает! – с восторгом говорила она. – Он так много видел, пережил. Неведомые земли, туземные племена, чужие обычаи… Диковинные звери, неистовые бури, нападения пиратов… Знаете ли вы, к примеру, где остров Борнео? А он и там побывал, и в Африке, и даже на мысе Горн… Мой Пашенька два раза земной шар обогнул!.. А как он интересно рассказывает! Его я готова слушать бесконечно. Бывает, сядем – я с пяльцами, он с трубкой, и Павел Иванович начинает говорить, и всякий раз ведь новое – заслушаешься!.. А кроме того, – понижала юная графиня голос, – он ведь любит меня и, значит, балует. Все прихоти мои исполняет и иначе, как «душечка Мария Николаевна», не называет. На руках меня носит».

В то, что граф О-ский способен, даже и в буквальном смысле, носить супругу на руках, верилось легко. Мужчина он был статный, весьма подтянутый. Несмотря на седую как лунь голову, Павел Иванович нимало не походил на обрюзгшего, доживающего свой век старика. Утро он начинал при всякой погоде ванной со льдом, затем велел седлать любимого каурого и отмахивал верст десять-пятнадцать верхом. Упражнялся на рапирах, стрелял без промаха. И сам, не полагаясь на управляющих, вел хозяйство, вникая во все тонкости, отчего состояние его не только не уменьшалось, но и приумножалось.

В описанное время в доме О-ских проживали также сестры Марьи Николаевны – Елена и Ольга. Обе старше, чем Машенька, обе такие же, как она, бесприданницы. Юная графиня мечтала составить их счастье, и супруг, во всем ей потакавший, даже взялся поспешествовать сим планам – ради чего, против обыкновения, начал в последнее время выезжать в гости к соседям вместе со своим (как он говорил) выводком. А после Крещения был намечен отъезд всего семейства, первый после замужества Маши, в Москву – на ярмарку невест, как справедливо заметил поэт. Ради жены и любви к ней граф готов был даже поступиться своей тягой к уединенной жизни и вероятными муками ревности, которые, как он предчувствовал, придется ему испытать, лицезрея прехорошенькую Марью Николаевну на балах и в салонах в виду статных кавалергардов, молодых блестящих полковников и вдохновенных повес.

Слух о том, что дом О-ских приоткрылся, распространился по всей округе. Тем и воспользовались нынче незваные святочные гости. Румяные с мороза, они ввалились в огромный дом О-ских.

Явление ряженых вызвало переполох. Немедля было доложено старому графу, который как раз читал доставленный ему из Петербурга список пьесы Николая Гоголя «Ревизор» и хохотал, утирая слезы. Павел Иванович, узнав о визите, распорядился тут же одевать его, а также подавать угощение.

На короткое время незваные соседи остались в гостиной одни. Карнавальное веселье отчасти было сбито заминкой, и пятеро визитеров с интересом и некоторой опаской рассматривали убранство комнаты. А здесь было на что посмотреть. На специальном столике возвышался выполненный со всею тщательностью огромный макет шлюпа, на котором бороздил океаны отставной адмирал. Рядом помещался глобус вышиной в человеческий рост. Стены были украшены шкурами леопарда и зебры, головами бизона и антилопы. Подле размещались оскаленные индейские маски, туземные луки, стрелы, копья… На полках специально изготовленного застекленного шкапа лежали слоновьи бивни, кости, травы, стояли многочисленные сосуды – на некоторых из них рукописные облатки с черепом и перекрещенными костями строго возвещали: «ЯДЪ». Ряженые гости – а многие оказались в кунсткамере О-ских впервые – с восторгом и любопытством переходили от экспоната к экспонату.

И тут юная графинюшка, несмотря на то что одета и причесана она была по-домашнему, радостно вбежала в гостиную.

Визитеры, коих насчитывалось пятеро, оказались теми людьми, которых особенно рада была видеть Марья Николаевна. Несмотря на костюмы, в кои те были ряжены: гусара, татарчонка, дворника, медведя, венецианского дожа, – догадаться о том, кто скрывается под нарядами, труда не составило. Все гости прибыли из имения Образцово, отстоявшего на двадцать пять верст от Никольского, и представляли обитавшую там богатую и хлебосольную фамилию К-ных.

Именно там, в Образцове, в семье К-ных, провела свое детство графиня Марья (и две ее старших сестры). Именно там нашли они кров, заботу и пищу – а порой и обиды, горести и слезы, доставляемые им старой и деспотичной бабулечкой, княгиней К-ной. С имением К-ных были связаны первые впечатления и опыты жизни Марьи Николаевны. Там учили ее чтению, французскому и музыке, там играла она в куклы и прятки, там… Ах, сколько больших и маленьких воспоминаний, радостей, вдохновений, открытий, связанных с Образцовом и его обитателями, хранила память юной графини!..

Она бросилась на шеи гусару и татарчонку – своим подругам, сестрам Соне и Наталье К-ным. Легким поклоном головы приветствовала троих молодых людей (дворника, медведя, венецианского дожа), притом щеки ее при виде мужчин (а может, лишь одного из них) вспыхнули пунцовым цветом.

Тут явился в гостиную успевший переодеться старый адмирал. При виде гостей, особенно мужской их части, лицо его на мгновение исказила гримаса неудовольствия и даже досады, однако благовоспитанность победила, и граф приветствовал соседей с истинно русским радушием.

У Павла Ивановича имелась веская причина не любить если не всех представителей семьи К-ных, то, по крайней мере, двоих из числа святочных визитеров.

Один из них, француз Лагранж, давно стал в Образцове своим человеком и воспринимался уже как член фамилии. Он был учителем княжеских дочерей: Сони и Натальи, а также их старшего брата Николая. А заодно обучал и трех сестер – бедных родственниц: Марью, Елену, Ольгу. Что заставило его прибыть в холодную Россию – никто доподлинно не знал. Романтически настроенные особы утверждали, что в пору французской революции тридцатого года он выступил против герцога Орлеанского, будущего короля Луи-Филиппа, и потому был принужден бежать из страны. Но злые языки утверждали, что причиной его бегства явилось шулерство, коим на родине промышлял француз, – однако никаких тому подтверждений не имелось, а карт Лагранж и вовсе не брал в руки. Как бы то ни было, в семействе К-ных учителем оказались довольны. В отличие от многих своих малообразованных соотечественников, прибывших в Россию в поисках легкого заработка, Лагранж, по счастию, был подлинным энциклопедистом. Вдобавок он обладал счастливым искусством донести, в занимательной и легкой форме, широту своих познаний до юных воспитанников. Детей он учил не только языку, чистописанию и математике. Лагранж преподавал им азы стихосложения, музыкальной гармонии, живописной композиции. А сколько часов проводили они в прогулках по парку и близлежащим лесам, составляя гербарии, наблюдая и описывая повадки птиц, зверушек, насекомых! Сколько книг, порой опасно волнующих, прочли барышни благодаря рекомендациям француза!

Немудрено, что едва ли не все воспитанницы – и Соня с Натальей, и бедные сестры – были по-детски влюблены в своего учителя. Они соперничали между собой за его внимание и похвалу, что, с одной стороны, льстило Лагранжу и смущало его, а с другой – способствовало его педагогическим успехам.

Помимо глубоких знаний и приятных манер, француз обладал весьма выразительной внешностью: бритое лицо, хищный нос, пронзительный взгляд из-под кустистых бровей. Неудивительно, что при виде его трепетали сердца не только юных воспитанниц, но и дев на выданье, и даже благородных матрон, добродетельных матерей семейств.

Личность учителя пленила в свое время в самом нежном возрасте и Машеньку. Месье Лагранж явился для Марьи Николаевны первой и невысказанной любовью. Ах, сколько слез она, десятилетняя девочка, пролила от невозможности ни понять, ни объяснить, ни выразить свои чувства. Сколько часов провела в сладкой истоме, предаваясь мечтаниям об его поцелуях – и о том, как однажды он подхватит ее на руки, подсадит в карету – и они ускачут далеко-далеко, только вдвоем, и он будет держать ее за руку!..

О своем детском увлечении французом она после замужества, смеясь, поведала графу. Марья Николаевна считала, что меж супругами не должно быть секретов ни в настоящем, ни даже в прошлом. Павел Иванович добродушно и снисходительно выслушал рассказ юной жены, но сердце его, против воли, царапнула в тот момент ревность, и хмурая тень омрачила чело…

Однако у Павла Ивановича имелись изрядные основания ревновать другого гостя. Николай, старший сын К-ных, стал Машиной подлинной первой любовью. (О ней юная графиня, старавшаяся быть перед мужем честной во всем, до донышка, также поведала супругу.) И если детская влюбленность в Лагранжа была для Маши вполне невинной, то увлечение Николаем стало истинным чувством.

Оно оказалось разделено. Влюбленные таили его и от домашних, и от самих себя – но все ж таки оно прорывалось: и в лучистых взглядах, которыми они порой обменивались, и в нечаянных касаниях рук, когда они сидели над книгой или разбирали ноты, и в прогулках по парку, когда оба, словно случайно, отставали от общества и оказывались наедине. Наконец состоялось решающее объяснение…

Николай стоял перед Марьей на коленях и молил стать его женой. Он говорил, что завтра же явится к своей матери и попросит благословения на брак – а если вдруг княгиня К-на не пожелает составить его счастья, тайно увезет Машу и обвенчается с ней. Один лишь поцелуй выпросил Николай у бесприданницы. (И мысль об этом случившемся в прошлом поцелуе, о котором рассказала Маша, до сих пор раскаленным углем язвила сердце Павла Ивановича: как тяжело! Его жена, графиня О-ская, когда-то любила другого…) Да, она любила Николая! Но, плача, тогда отказала ему…

Барышни, в отличие от мужчин (те бывают обычно полностью ослеплены любовью), все-таки хорошо понимают практические последствия каждого своего «да» или «нет». И Марья Николаевна ясно осознавала в тот незабываемый момент объяснения, к каким гибельным разрушениям всего уклада может привести ее брак с Николаем. Дела семьи К-ных были к тому времени полностью расстроены. Имение перезаложено. После смерти старого князя ни маменька Николая, ни его деспотичная бабушка не имели ни воли, ни умения для того, чтобы вести хозяйство. Управляющие обманывали их. К-ны не могли отказаться от своих широких привычек: балов, приемов, визитов, подарков, нарядов. Деньги утекали, как вода в песок. Спасти положение могла лишь женитьба единственного сына Николеньки на деньгах. Брак с бесприданницей Машей поставил бы крест на надеждах К-ных возродить мощь фамилии. Семья оказалась бы на грани разорения. Юная Марья Николаевна хорошо это понимала. И справедливо полагала, что едва ли маменька благословит Николая на брак с нею. А жениться тайком, без родительского одобрения, означало обречь себя и будущих детей едва ли не на нищенское существование. Да и не могла Маша поступить столь дерзко и неблагодарно с семьей, которая дала ей и ее сестрам все: и любовь, и заботу, и образование…

И в тот памятный момент, скрепя сердце, обливаясь слезами, Марья Николаевна решительно отказала Николаю.

На следующий же день княгиня К-на, возможно, почувствовав сердцем любовную связь сына с бесприданницей, а может быть, основываясь на сообщениях шпионов из числа дворни, немедленно отослала его в полк. Через три дня после объяснения он, не смея перечить матери, уехал, обливаясь слезами. Плакала и Маша, сказавшаяся больной, не вышедшая прощаться и из-за занавесок в гостиной наблюдавшая со сжимавшимся сердцем, как Николай садится на коня, как родные и дворовые провожают его…

А спустя полгода к юной Марье Николаевне посватался старый граф О-ский. После отъезда любимого сердце юной девы молчало. Отставной адмирал был для нее, бесприданницы, выгоднейшей партией. К тому же Павел Иванович слыл благородным, ученым, милым человеком. Его седины, его стать, его манеры пришлись барышне по вкусу. Конечно, она не любила его – но он хотя бы был ей не противен. К тому же своей женитьбой она устраивала и свою будущность, и, в определенном смысле, будущность обеих своих сестер и избавляла семью К-ных от тягот опеки над тремя приживалками.

С тех пор, а минуло уже три года, Марья Николаевна ни разу не виделась с Николаем и не писала ему. Ей стало казаться, что она вполне полюбила пятидесятилетнего графа. Она глубоко уважала Павла Ивановича. Ей никогда с ним не было скучно. Он не докучал ей капризами, но, в свою очередь, выполнял все ее прихоти. Чего же боле? Какой еще любви вам надобно, когда речь идет не о юном кипении крови, а о тихой семейной жизни?!

И вот – снова явился он. Тот, известия о ком Маша получала лишь кружным путем, через сестер К-ных, а встречи с ними тоже случались нечасто… Маша жадно всматривалась в мужчину, которого некогда любила. (Костюм медведя почти не скрывал его лица.) Николай возмужал. Черты лица его загрубели. Но глаза смотрели столь же упорно и вдохновенно… Марья Николаевна поспешно отвела взгляд. Кто знает, каким чувством наполнилось в тот момент ее сердце!..

Наконец последним гостем, не знакомым никому из О-ских, был маленький, кривоногий, волосатый мужчина, ряженный в костюм дворника. То был полковой командир Николая, храбрец, игрок и жуир Евгений Л-ской. Николай пригласил его погостить в своем имении. Вечно в долгах, не имевший ни кола ни двора, Л-ской охотно принял приглашение хлебосольного семейства и уже успел, судя по взглядам и репликам, которыми он обменивался с сестрами К-ными, стать у них своим.

Л-ской был представлен графу и графине.

Явление в гостиной Павла Ивановича на минуту смешало азарт и веселье. Однако общее смущение длилось недолго. Старый граф заставил себя стать гостеприимным, залучился добродушием. Подали шампанское. Слуги расставили на столе закуски, кушанья и графины с наливками. Началась непринужденная беседа.

Машенька ненадолго исчезла – а явилась уже в костюме аглицкого матроса (один из многочисленных подарков, собранных ее супругом во время кругосветных странствий). Вместе с нею в гостиную впорхнули сестры, Елена и Ольга, также успевшие наспех принарядиться в подобие карнавальных костюмов.

Принесли гитару. За нее взялся Лагранж. Потом его сменил Николай, не менее искусный музыкант. Он заиграл «Барыню», а немолодой Л-ской, раскрасневшийся от вина и общества пятерых прехорошеньких юных дев в возрасте от двадцати пяти (Елена) до шестнадцати (Соня), пустился в пляс сам и принялся приглашать барышень и Марью Николаевну.

Веселье вспыхнуло пуще прежнего. Полковник Л-ской совершал уморительные прыжки. Лагранж представлял величавого венецианского дожа, пригласив на менуэт самую старшую из барышень, Елену. Лицо последней сияло от удовольствия. «Гусар» и «татарчонок» (Соня с Натальей) стали танцевать вальс, да запутались в шальварах и едва не грохнулись, вызвав всеобщий взрыв хохота, прежде всего своего собственного.

Затем принесли ножницы, веревочку, колечко, и молодежь принялась играть. Дух веселья и карнавала разлился по гостиной. Даже слуги, переменявшие блюда, задерживались в дверях и с улыбкой, отчасти снисходительной, наблюдали за господами.

И только отставной адмирал сидел в одиночестве за столом над своим бокалом. Он наблюдал за танцующей, играющей молодежью – и по лицу его была разлита зависть к чужой безмятежной юности и грусть по почти минувшей жизни… Впрочем, светлая печаль его была все ж таки отчасти приправлена ревностью. Своими дальнозоркими глазами, со стариковской проницательностью, он безошибочно подмечал, кто чем занят в гостиной, кто с кем говорит и какие на кого взоры бросает.

Слава богу, его Машенька казалась абсолютно холодной и к Лагранжу, и, самое главное, к Николаю. Она, конечно, была приветлива с ними обоими и даже кокетлива, как требовал того карнавал, – но в меру, как со старыми добрыми друзьями. «Да! Там если и было что – давно поросло быльем!» – уверился адмирал, утишая собственную ревность.

Тем паче учитель, к примеру, не выказывал к его юной супруге никакого интереса. Он оказывал явные знаки внимания ее старшим сестрам, Елене и Ольге, – причем, с французской галантностью, сразу обеим. Графу даже пришла было мысль, что одна из сестер может составить Лагранжу партию. Конечно, брак с французом-учителем станет явным мезальянсом, но, что называется, за неимением гербовой… А он ведь собирается дать за сестер жены (Машенька упросила) хоть небольшое, но приданое. При экономном хозяйствовании на скромное существование Лагранжу с супругой хватит… Нет, нет! Замужество с учителем-иностранцем – вещь невозможная, оборвал свои размышления граф. Что скажут и о нем самом, и о его супруге в обществе? Только одно: так спешили сбыть с рук засидевшуюся девицу, что отдали ее первому встречному, человеку без роду, без племени, без состояния! Нет, решительно сказал себе Павел Иванович, о браке с Лагранжем нечего и думать.

В то время Николай, его сестры – Соня и Наталья, а также милая Машенька и кривоногий гусар составили другой кружок. В нем беспрерывно раздавались взрывы хохота, причем царил среди молодежи бравый полковник – в сущности, ненамного их старше. Павел Иванович снова с удовольствием отметил, что его юная супруга не выказывает ни смущения, ни волнения, находясь рядом с предметом своей девичьей страсти. Да, она поглядывала на Николая и смеялась его шуткам, но гораздо большее внимание уделяла гусару Л-скому. Вдруг заметив, что граф сидит в одиночестве, Машенька совершила то, что наполнило его душу тихой радостью. Она подбежала к нему и, низко склонившись над ухом, прошептала: «А ты знаешь, я ведь люблю тебя, мой Пашенька…»

И эти сладкие слова, обращенные к нему, стали последними, которые слышал адмирал в своей жизни… Он еще переживал это короткое объяснение в любви – любви спокойной, зрелой, уверенной; еще радовался тому короткому признанию, которое не променял бы на все вздохи страсти и горячечные клятвы… Как бы желая полнее прочувствовать объяснение, граф отпил из своего стакана… И вдруг схватился за горло, захрипел, а потом и повалился без чувств прямо на навощенный паркет…

Произошло всеобщее замешательство, которое сменилось судорожным движением всех присутствующих. К лежавшему на полу графу бросилась Машенька. Она рухнула на колени и приподняла голову супруга, обхватив ее руками. «Пашенька! Пашенька!» – шептала она, однако старый адмирал оставался без чувств. Лишь хрип доносился из его горла, а на губах запузырилась пена.

– Пустите, Марья Николаевна. – Лагранж решительно отстранил графиню и сам склонился над умирающим. Судорога прошла по телу графа. Голова его со стуком ударилась о пол. Пена на губах выступила еще обильней, сменилась рвотой – а через секунду Павел Иванович перестал дышать.

– Он умер, господа, – молвил учитель, распрямляясь.

Крик «Не-ет!» раздался в гостиной. То кричала Машенька. Она снова пала перед супругом на колени, обливаясь слезами.

В дверях показалась перепуганная дворня. Общество в волнении и растерянности сгрудилось поодаль распростертого на полу тела графа и плачущей рядом с ним графини. И тут Лагранж тихо проговорил – по-французски, чтобы не поняли слуги:

– Знаете, что, господа? Граф – отравлен.

Прошло три месяца. 21 марта 1840 года

Из письма Пьера Лагранжа, домашнего учителя семьи К-ных, своему другу и коллеге в Москву

(писано по-французски):

«…невзирая на то, что все ryajenye, присутствовавшие в тот момент в гостиной, не сомневались, что бедный граф стал жертвой отравления, нами решено было сохранить сей факт в тайне, дабы не бросать тень на почтенные семейства, представители коих оказались замешаны в столь отвратительные обстоятельства. Домашний врач К-ных, ничтожный пьяница, констатировал смерть О-ского от апоплексического удара. Разумеется, никакого вскрытия и исследования мертвого тела не проводилось. Старый адмирал был отпет в домовой церкви и похоронен на Никольском кладбище. Прекрасная юная вдова соблюла на тризне все правила приличия: была бледна и непрерывно плакала. Ее сердечный друг гусар Николя, обоюдная страсть которого с графиней ни для кого не являлась тайной, благоразумно держался от нее на приличном расстоянии и лишь изредка бросал на свою Мари пламенные взоры.

Вскоре огласили завещание графа. Как и следовало ожидать, все огромное состояние Павел О-ский оставлял своей супруге. В одночасье вдова становилась одной из богатейших женщин Русской империи! Воистину! Одно мановение руки! Потребовалось лишь взять с полки склянку с ядом и влить его в бокал бедной жертве, доверчивому мужу, – и она обеспечила всю свою будущность! Миг – и графиня стала свободной и богатой – а следственно, счастливой.

Ты спросишь меня: отчего я уверен, что коварной преступницей явилась именно Мари, а не кто-то иной, находившийся в тот вечер в зале? Я много размышлял о сем предмете – и теперь уверен в своем выводе. Мне помогли две великие науки, логика и психология, а также истории интриг и отравлений, начиная с древних Афин и семейства Борджиа, и методы знаменитого нашего сыщика месье Видока, и книга мсье Офила «Яды и общая токсикология». Все это поспособствовало найти разгадку преступления, невольным свидетелем которого я оказался.

Мне (и последующее завещание сие доказало) было очевидно, что единственным человеком, кому выгодна смерть старого графа, является его супруга. У нее имелся мотив – наследство и устранение старика-мужа. Ей было доступно орудие преступления. Буфет, в коем хранились различные яды, привезенные графом из его странствий, запирался на ключ, а его легко мог получить любой из проживающих в доме. Добавим, что именно графиня, вдова и наследница, последней подходила к бедному графу. Ничто не мешало ей в тот момент тайком влить в стакан супруга смертельное зелье.

Кроме того, напомню тебе, что на протяжении многих лет я являлся учителем Мари. Должен сказать, что меня всегда восхищала изощренность и изворотливость ее ума, даже в девичьем возрасте острого, как бритва. Ей хорошо давались естественные науки. Она увлекалась изучением природы и даже, как мне живо припомнилось после злодейского преступления, горячо интересовалась у меня всевозможными ядами и способами их воздействий.

Но зачем, спросишь ты меня, убийца пошла на преступление не в тишине усадьбы, наедине со своим несчастным супругом, а, напротив, во время нечаянного праздника, когда гостями их дома стали мы пятеро? Полагаю, именно в том и заключался ее дьявольский план. Смерть в тишине всегда вызывает подозрения. Когда свидетелем кончины человека – пусть старого, но физически крепкого – является одна лишь жена да, быть может, ее родные сестры, кривотолков не избежать. А тут гибель произошла, как говорят русские, na miru, pri vsem chestnom narode. Только благодаря своей наблюдательности и учености один я заметил расширившиеся зрачки умиравшего графа, судороги в его мышцах, обратил внимание на пену и рвотные массы, шедшие из его горла… Иначе русские, невысоко образованные, особенно в естественно-научном смысле, и не заподозрили бы отравления. Баре солидарно, убеждая друг дружку, заключили бы, что гибель графа произошла от самых естественных причин.

Кроме того, Мари, пошедшая на преступление в присутствии стольких свидетелей, имела, полагаю, одновременно и другую цель. Ведь если бы обстоятельства сложились для нее несчастливо и началось-таки расследование об отравлении мужа – что, конечно, маловероятно в столь дикой стране! – она сумела бы приписать собственное злодейство кому-то из нас – тех, кто делил с покойным графом его последнюю трапезу. Помимо того, у графини-убийцы нашлись бы и заступники, и благоприятные для нее свидетели. Елена и Ольга, присутствовавшие в зале, – ее родные сестры. Конечно, они, если бы потребовалось, дали бы обеляющие злодейку показания. В часы карнавала Мари, надо полагать, не без умысла, успела очаровать полковника Л-ского. Вряд ли он, дамский угодник, также не встал бы на защиту столь очаровательной особы. Соня и Наташа К-ны – подруги Мари с детства. А Николя… Что ж, Николя – ее возлюбленный, не смевший жениться на бесприданнице лишь по причине ее ничтожного материального состояния. Теперь же, после столь счастливого (для него) устранения старого графа, он единым махом получит и его жену, и его деньги! Естественно, если бы подозрение вдруг пало на возлюбленную Николая, он, как настоящий шевалье, не просто защищал бы даму сердца. Он мог быть настолько благороден, что взял бы преступление на себя… Сей вариант, полагаю, также держала в уме преступница…

Ты спросишь меня: а почему я не допускаю, что убийство мог совершить Николай? Ведь ему, при условии будущей женитьбы на Мари, тоже выгодна смерть графа… Однако за время, пока Николай был моим учеником, я сумел составить о нем полное впечатление. Юный князь К-н бесхитростен. Он настоящий офицер – прямой и честный. Думаю, его привела бы в ужас одна лишь мысль о коварном преступлении. Кроме того, Николай пробыл в полку более трех лет. В усадьбе несчастного графа он (как, впрочем, и я) ранее никогда не бывал. А ведь для убийства требовалось заранее прознать, где хранятся яды, и раздобыть ключи от шкапа, в котором они помещались… Нет, Николя решительно не убийца…

Кто ж еще мог бы претендовать на сию роль? Смехотворно записывать в убийцы пугливых, словно овцы, сестер-бесприданниц Елену и Ольгу. Слишком уж они трепетали пред графом, своим благодетелем. Кроме того, его смерть была им невыгодна: ведь Павел Иванович собирался составить их счастье – вывезти в Москву, выдать замуж и даже обещал пусть небольшое, но приданое.

Может быть, отравительницей стала одна из сестер К-ных? Сложно поверить… Ни у Сони, ни у Натали не имелось ни малейшей причины ненавидеть О-ского, ни малейшей заинтересованности в его гибели.

Может – рассмотрим совсем уж невероятную версию, – убил кто-то из слуг? Тоже исключено. Русские krepostnie – столь забитые и невежественные существа, что одна мысль поднять руку на «доброго барина» привела бы их в ужас…

Итак, пользуясь методом исключения, заключаем еще раз: убийца – Марья Николаевна!

Что являет собой смерть графа, так сказать, с медицинской точки зрения? Я попытался, исходя из симптомов отравления бедного Павла Ивановича (а я воочию наблюдал их), определить, какой из ядов дала ему коварная отравительница. Вряд ли то был мышьяк – гибель от него, как описывают, более продолжительна и мучительна. Скорее всего, причиной смерти стал яд органического происхождения. Возможно, один из недавно открытых химиками алкалоидов: морфий, или же атропин, или стрихнин. Впрочем, не сомневаюсь, что на планете существует и множество других, неизвестных пока современной науке ядов, и они также могли входить в коллекцию адмирала, которую он собрал в своих многочисленных странствиях. К примеру, есть свидетельства путешественников, что туземцы Южной Америки добывают из желез обитающих там лягушек-древолазов сильнейший яд – он способен, даже в самых ничтожных дозах, привести к мгновенной смерти… Ну, это к слову…

Кроме того, против Марьи Николаевны имеется косвенная улика: уже после похорон несчастного графа мне довелось бывать в доме О-ских. И что же? Злосчастный шкап в гостиной был на месте, диковинные штуки за стеклом – тоже, однако ядов среди них не оказалось! Мне сказывали, что графиня велела заложить их в свинцовый ящик и закопать в тайном месте в саду. Возможно, конечно, то была простая предосторожность, дабы более никто не воспользовался, случайно или намеренно, заморской отравой. Однако скорее, я думаю, сей жест стал попыткой избавиться от веревки, служащей новоявленной леди Макбет напоминанием о повешенном. Или, что вероятнее, желание скрыть любые связанные со злодеянием улики.

Нет, нет! Никаких сомнений! Мари было ради чего стараться. Три года назад из нищей барышни, живущей благодеяниями деспотичных дальних родственников, она превратилась в графиню О-скую. Теперь, злодейски отравив мужа, она явилась свету богатой и свободной гранд-дамой. И, я не сомневаюсь, она скоро обретет полное счастье со своим возлюбленным Николя – или другим юным и смазливым охотником за приданым!..»

Прошел год. 2 января 1841 года

Из письма вдовы, графини Марии Николаевны О-ской, другу своей юности Николаю К-ну, адресовано из Москвы в полк:

«Итак, минул ровно год со дня ужасной смерти моего Пашеньки. Так же, как тогда, сегодня морозно, солнечно, весело. Тройки с ряжеными носятся по улицам Москвы, всюду смех и восклицания… Вот и закончен мой формальный траур, однако душа моя не перестает скорбеть… Я обещала дать ответ тебе ровно через год после гибели Павла Ивановича. Я постараюсь быть честной пред тобой.

Ты умоляешь меня выйти за тебя замуж. Милый Николенька! Четыре года тому назад, когда я была почти ребенком, твоя любовь была для меня отрадой. Когда ты на коленях просил моей руки – один Бог знает, как мечтала я тогда быть с тобой! Как хотелось мне воскликнуть «да!» и какое напряжение душевных сил потребовалось, чтобы отказать тебе!.. Отказать – лишь во имя твоей семьи и той безграничной благодарности, которую я испытывала (и испытываю) ко всем вам – маменьке, сестрам, бабуленьке, покойному князю. Чувство долга оказалось тогда сильнее – но, боже мой, как же я страдала!..

Однако время проходит, и меняет мир, и меняет нас. Замужество с графом, от которого я сперва не ждала ничего для себя хорошего, лишь отвращения и покорности, было, как видится мне сейчас, самой счастливой порой моей жизни. Бесконечная ласковость и приязнь покойного Павла Ивановича, его достоинство, живой ум и доброе расположение духа поначалу внушили мне уважение, вскоре его сменила любовь. Мне нравились часы и дни, которые мы проводили вместе, когда он уезжал по делам, я хандрила, когда раздавался вдалеке колокольчик его тройки, я радовалась и бежала к нему навстречу… И если прибегнуть к поэтическому сравнению, мое давнее чувство к тебе я бы уподобила жаркому факелу, который на короткий миг осветил мое тягостное существование. Однако он, увы, померк в моих глазах в свете яркого, ровного и ясного солнца, которое осветило всю мою жизнь с графом.

Прости, Николенька! Прости! И сейчас я – опять! – не могу ответить тебе согласием. Ты скажешь: но ведь граф мертв – а жизнь продолжается. Да, мой Пашенька ушел от меня. Но я до сих пор помню его. Каждое утро я встречаю мыслью о нем. Каждый вечер я провожу в молитвах о его душе…

Но не только память о покойном графе мешает мне отдаться тебе. Я знаю: мое замужество, особенно с тобой, станет в глазах общественного мнения еще одним свидетельством моей вины. Да и ты будешь немедленно зачислен людской молвой в злодеи.

А ведь существование мое и без того ужасно. Слухи о том, что граф был отравлен и именно я подала ему смертельное снадобье, широко распространились в обществе. Не в силах долее оставаться в месте, где произошла трагедия, я переехала в Москву. Однако и сюда доползла ядовитая молва о преступнице, отравительнице Мари О-ской! Ко мне не делают визитов. Мною манкируют на балах. Многие в свете открыто отказываются принимать меня. Говорят, что по Москве даже распространяются подметные письма, в которых меня называют злодейкой. Дело дошло до того, что даже дворовые уже шепчутся за моею спиной и отказываются мне служить!

Ты вряд ли поймешь всю глубину моих страданий. Лишившаяся самого дорогого мне человека, оклеветанная, я нахожу спасение лишь в чтении Евангелия и молитвах. Ты пишешь, что сумеешь своей заботой и любовью исцелить мои раны. Нет! Я знаю: меня не сможет утешить ни один человек, ни один мужчина. Даже ты, Николенька.

Поэтому я приняла решение: удалиться от мирской жизни. Завтра, да, завтра я еду в Д*** пустынь. Мир был жесток и несправедлив ко мне – но я не держу на него зла. Испытания, обрушившиеся на меня, были необходимы. Они понадобились, чтобы я совершила правильный выбор. И я – выбрала. Выбрала не суету света, а свет души. И я буду молиться за этот мир, за всех вас – и за тебя, Николенька, конечно, тоже, как за одного из самых дорогих мне людей.

Свое имение и дома я распорядилась продать, средства, полученные от них, и состояние, доставшееся от графа и теперь нимало мне не нужное, велела разделить на три части. Первая и вторая отойдут, поровну, моим сестрам Елене и Ольге. Третью же часть я завещала передать твоей маменьке, княгине К-ной, в память о ее благосклонности и доброте. Надеюсь, эти деньги помогут вашей семье наладить расстроенные дела, а впоследствии устроить счастье моим названым сестрам Наташе и Соне – да и тебе, Николенька.

Прощай же! Прости за все.

Твоя Мари».

…Минуло более чем полтора века. Давно истлели в могилах косточки всех участников той давней святочной истории. Как же сложилась их судьба? Об этом мы можем судить по крупицам: из обрывочных слухов, темных преданий, дошедших к нам из позапрошлого века, и кратких записей в архивах.

Мария Николаевна О-ская постриглась в монахини под именем Марфа. Она провела свою жизнь в трудах и молитве, снискала уважение и любовь сестер и тихо угасла, с улыбкой на устах, на восемьдесят пятом году жизни, успев увидеть зарю столь несчастливого для России двадцатого века.

Князь Николай К-н в лето, последовавшее за своим вторым неудачным сватовством к Марии Николаевне, в августе 1841 года был убит в перестрелке с черкесами близ селения Ведено.

Обе его сестры, Соня и Наташа, вышли замуж и прожили, каждая, долгую и счастливую жизнь. Они обзавелись многочисленным потомством. Известно, например, что Соня скончалась в городе Харькове в 1891 году, в окружении четверых детей, одиннадцати внуков и одной правнучки. (Именно она, та самая правнучка Сони, стала, в свою очередь, нашей прабабушкой – через которую эта история дошла, почти через два века, до нас.)

Евгений Л-ской, полковой командир Николая, вскоре после гибели своего молодого друга вышел в отставку, женился на прехорошенькой вдовушке, осел в ее имении в Псковской губернии, хандрил, пытался писать мемуары, стрелял вальдшнепов и отдавал должное настойке, в приготовлении которой его супруга достигла истинного совершенства, – от нее и помер, в 1856-м, на сорок четвертом году жизни.

Елена, старшая сестра Марии Николаевны, получив от ушедшей в монастырь сестры гигантское состояние, неожиданно для всех вышла замуж за француза-учителя Лагранжа. Не успело шокированное общество осмыслить сие скандальное известие, как молодые уехали в Париж. С ними отбыла и сестра новобрачной Ольга.

Жизнь их во Франции сложилась, как сказывали, несчастливо. Лагранж пристрастился к игре и дурным женщинам. Он промотал большую часть состояния обеих сестер и через три года, преследуемый полицией, сбежал в Южную Америку, прихватив все драгоценности жены. Елена в расстройстве заболела горячкой. Доктора объявили, что надежды нет.

Елена на смертном одре причастилась. В последней своей исповеди она покаялась батюшке в самом тайном грехе своей жизни. Говорят, она написала покаянные письма и Софье, и Наташе К-ным. (Инокиня Марфа в своей обители в переписку не вступала.) Однако письма к сестрам до наших дней не дошли, и мы излагаем содержание последней исповеди Елены Лагранж своими словами, как передала нам его прабабушка.

…Я была влюблена в него как кошка. Давно и взаимно. Еще с тех пор, когда жила с сестрами в семействе К-ных, а Лагранж был нашим учителем.

Мы встречались с ним тайно. Никто не знал о нашей связи.

Потом – какой удар по нашей любви! – мы оказались с ним разлучены. Мария вышла замуж за графа О-ского. Нам, вслед за нею, пришлось переехать в дом адмирала.

Однако моя страсть к Лагранжу не угасала. Встречи наши, после того как мы с сестрами переместились в Никольское, стали редки. У Пьера не было повода делать нам визиты. Мне нечасто удавалось вырваться из дома. И тем сильнее крепло мое чувство. Я не владела собой…

Пьер говорил, что наша любовь обречена. Мы никогда не сможем быть вместе. Если только… Если только я не стану хозяйкой своей собственной судьбы. Лагранж исподволь внушал мне, сколь счастливо может перемениться наша жизнь, когда бы… Когда бы старый граф умер. «Твоя сестра никогда не забудет тебя и даст позволение на наш брак. И мы обеспечим свое счастье и вместе уедем», – говорил он мне.

Однако Павел Иванович был здоров и крепок. Его естественной кончины нам пришлось бы дожидаться долгие годы. И тогда Лагранж – клянусь, я была как в тумане! – стал убеждать меня отравить старого графа. Благо заморские яды имелись в избытке в шкапу Павла Иваныча в гостиной, а ключ к нему был легко доступен. Я отказывалась наотрез.

Но потом… Старый адмирал повелел нам всем после Крещения отправиться в Москву – с тем чтобы выдать нас с Ольгой замуж. Это означало неминуемую разлуку с любимым – навсегда. Сердце мое разрывалось от мысли, что мы расстанемся.

И тогда я согласилась действовать. Я была как в дурмане. Правда, я наотрез отказалась своей рукой влить в питие графа отраву. Я лишь пообещала Лагранжу добыть один из заветных пузырьков.

Чтобы предварительно проверить действие ядов, француз однажды тайно, покуда Павел Иванович вместе с Машей и Ольгой были на прогулке, проник в наш дом. Я сказалась больной, мы остались с ним наедине, и я передала возлюбленному несколько снадобий.

Впоследствии он испытал их и указал мне, какое из зелий даст немедленный, безболезненный результат и смерть адмирала покажется всем естественной.

Именно Лагранж в тот святочный вечер убедил молодых К-ных и полковника отправиться, в виде ряженых, в наш дом.

Когда веселье было в разгаре, мой возлюбленный незаметно влил снадобье в стакан графу. Павел Иванович упал замертво. Это было ужасно!

Однако нас никто не заподозрил…

А Лагранж умело, подметными письмами, шепотками и наветами, убеждал общественное мнение, что виною смерти графа стала вдова, моя сестра Маша. Я тысячу раз готова была ей открыться. Однако меня удерживала любовь к Лагранжу – ведь в случае моего признания неминуемо пострадал бы и он.

В итоге Пьер с помощью интриг добился своей цели. Не в силах вынести позора, Мари удалилась в монастырь. Треть огромного состояния она оставила мне.

Наконец-то моя мечта сбылась! Мы с Лагранжем обвенчались и уехали в Париж…

Однако деньги и любовь, добытые ценою убийства и позора, не принесли мне счастья…

Ах, Маша, простит ли она меня?.. Умолите за меня сестру о прощении… Простите и вы, бедный Павел Иванович… Скоро, совсем скоро и я отправлюсь туда, где пребывает ваша душа…

Господи, прости и помилуй мя, грешницу…

Анна и Сергей Литвиновы

Рождество с привкусом нирваны

Она минуту оторвалась от дороги и посмотрела на стрелку спидометра. Она уже зашкаливала за сто двадцать. Машин на дороге было немного, и поэтому я могла разогнаться, не опасаясь, что меня остановят бдительные сотрудники ГИБДД и выпишут квитанцию о штрафе.

Я действительно торопилась. Будь моя воля, я бы прибавила скорости еще, но все-таки осторожность удерживала меня от этого. Хотя по жизни я отчаянная и рисковая девушка, склонная ко всякого рода авантюрам, но это был явно не тот день. И не тот вечер.

Сегодня канун Рождества. Час дня. И еду я на свидание со своим женихом.

Сегодня он наконец-то обещал показать мне дом, который он ремонтировал и отделывал последние полгода. «Я хочу сделать тебе подарок. И не хочу торопить ни тебя, ни себя. Ты все увидишь, но чуть позже», – неоднократно говорил он. И такое заявление меня жутко интриговало.

С Пашей мы познакомились три месяца назад. И все завертелось со страшной силой. Классическую программу ухаживаний (кафе, конфеты-букеты и походы в кинотеатры) мы быстренько перескочили и приступили к более волнующей части. То есть к интиму.

Обычно я более осторожна в этом вопросе и сначала довольно долго вожу мужчин за нос, устраивая им что-то вроде пробного экзамена. Я не хочу разочарований, каких в моей жизни уже было немало. Мне хочется чего-то более устойчивого и надежного, чем спонтанные свидания и долгие ожидания звонков с переносами встреч. Такое в моей практике тоже случалось.

Но Паша покорил меня сразу. Он был весь как на ладони и не умел скрывать свои чувства. Вначале при разговоре со мной он даже слегка заикался от волнения. Эта его манера показалась мне очаровательным проявлением искренности. Не то что другие псевдомачо, которые сразу дают волю рукам и лезут под юбку. Нет, здесь все было по-другому. Даже когда мы уже стали любовниками, в Паше осталась некая старомодность и застенчивость. Что не могло не покорить мое сердце.

Мне стукнуло двадцать пять.

И моя мама говорила, что я никогда не выйду замуж.

У меня яркая, эффектная внешность, а ярких женщин мужчины всегда боятся, любит говорить моя родительница. «Вела бы ты себя, Яна, потише и поскромнее, глядишь, какой-нибудь серьезный парень бы и клюнул. А то у тебя отношения с мужчинами никак не складываются, потому что ты как фейерверк – ослепляешь, и все. Вот с тобой и встречаются, чтобы почувствовать праздник. А для жизни мужчине нужна более спокойная женщина. Не такая взрывная и эмоциональная».

Я не любила такие разговоры и пресекала их, потому что в маминых словах была большая доля правды. Эта истина, что ярким женщинам мужчины предпочитают серых мышек, открылась мне не сразу. Я пришла к ней путем проб и ошибок. Стоило мне завязать с мужчиной серьезные отношения, как спустя какое-то время он норовил оборвать все контакты и оставить меня в гордом одиночестве. Он боялся, что я стану претендовать на большее, то есть на место его спутницы жизни. Я плакала, бесилась и сходила с ума от отчаяния. Пока не выработала определенную тактику поведения в отношении своих партнеров. Теперь я сама смотрела и взвешивала: стоит ли мне продолжать отношения дальше. Или помахать кавалеру ручкой на прощание: пригласить к себе на ритуал «последней чашки чая» и сказать, что отныне мы можем быть только друзьями. Успеть его опередить до того, как он бросит меня первым.

Я стала безжалостной, расчетливой и циничной. И такой меня сделала жизнь. У женщины всегда есть выбор: стать жертвой или победительницей. И что она выберет – зависит только от нее – от ее поведения и внутренних установок.

Я выбрала второе. Не то чтобы мне нравилась маска этакой гордой амазонки – я просто не видела другого выхода. Я должна выжить в этом безжалостном мужском мире, сохранить себя и ни в коем случае не позволять, чтобы об меня вытирали ноги. Как это было раньше, и не один раз. От меня уходили к другим женщинам или просто перешагивали и шли дальше в поисках новых приключений.

Но Паша покорил меня с первой встречи. Я познакомилась с ним в кафе. Хотя обычно я против таких знакомств. Мой опыт показал, что подобным образом обычно знакомятся те, кто ищет женщину для быстрого необременительного секса. Например, жена куда-то уехала на пару дней, или он с девушкой своей поссорился и нужно срочно заполнить брешь внезапного одиночества.

Я сидела в кафе и пила кофе, когда ко мне подсел незнакомый молодой человек.

– Столик свободен? – спросил он.

Я окинула его взглядом.

– Вы могли бы выбрать более удачную диспозицию, – холодно сказала я.

– Да… но… все столики заняты.

Я окинула взглядом зал.

– У окна – свободно.

– Я хотел посидеть с вами.

– А… это… – усмехнулась я. – Свободен, мальчик. Ищи другую девушку. Я тебе не подхожу.

– Я бы так не сказал.

– Тогда я неправильно сформулировала. Это ты мне не подходишь. Такая формулировка тебя больше устраивает?

Я залпом допила кофе и хотела уже встать со стула, как молодой человек отчаянно выпалил:

– Позвольте мне угостить вас коктейлем? Меня зовут Павел. А вас?

– Яна, – нехотя сказала я.

Не знаю, почему я согласилась на Пашино предложение. Хотя он был очень мил и очарователен. Особенно эти ямочки на щеках – я буквально сразу в них влюбилась. Высокий блондин с кудрявыми мягкими волосами, и это почти детское простодушие: скромная улыбка и ямочки. Н-да, подумала я, таких мужчин сейчас нечасто встретишь в нашем мегаполисе. Они скоро совсем вымрут, как мамонты перед глобальным потеплением.

Мы стали встречаться. На первое же свидание Паша притащил огромный букет алых роз, на второе – плюшевого медведя с сердечком в руках. Я долго улыбалась, глядя на него. Паша мне и сам чем-то напоминал этого игрушечного мишку – бесхитростный, добрый, внимательный.

Стоило только мне озвучить свое желание, как Паша его немедленно исполнял. Он постоянно баловал меня и говорил, что я – принцесса.

Похоже, я и сама в это поверила.

Я полная противоположность Павлу. У меня темные волосы и ярко-изумрудные глаза. Мой первый мужчина часто говорил: прикрой свои глаза – а то я ослепну. Но ослепнуть он не пожелал и поэтому через два месяца нашего бурного романа женился на своей бывшей однокласснице – невзрачной блондинке с остреньким треугольным личиком и тонкими губами. Я прорыдала в подушку весь вечер, когда об этом узнала, и подумала, что красота, к сожалению, вовсе не гарантия счастья. Это аванс, который еще надо отработать.

Паша составлял такой контраст со всеми моими предыдущими кавалерами, что я не могла не оценить его, особенно его преданность и внимание. Когда он подарил мне кольцо с бриллиантом и сказал, что просит меня стать его невестой, я взяла Пашу за руку и пропела:

– Пашуня, ты прелесть. Я тебя обожаю!

– Я знал, что оно тебе понравится.

– Конечно, понравилось, – сказала я, подняв вверх руку и любуясь блеском камня. Это было первое кольцо, которое подарил мне мужчина.

В постели Паша был нежным и внимательным. Постепенно он изучил мое тело и знал, как доставить мне удовольствие.

– Слушай! – сказала подруга, когда я рассказала ей о Паше. – А тебе не надоест этот нудный тип, и довольно быстро?

– Он не нудный, – вступилась я за жениха. – Конечно, он не бурлит и не фонтанирует, как некоторые, но такими мужчинками я сыта по горло. Кроме трепа и «фастфудовского» секса, они предложить ничего не могут. Да и не хотят.

– Ну… повезло тебе, – с некоторой завистью протянула Ольга. – Добрый, внимательный, состоятельный. Ты говорила, он обеспеченный человек?

– Небедный. Работает в финансовой сфере. В службе экономической безопасности крупного банка. Там у них все строго засекречено, даже мне он не имеет права разглашать ни место работы, ни чем он занимается.

– Получается – ты выиграла в лотерею?

– Похоже на то…

И вот Паша пригласил меня приехать к нему в загородный дом, который он только что отремонтировал, и отметить праздник. Я с радостью согласилась. Тем более что Паша расписывал свое гнездышко таким красивым и уютным, что я страстно мечтала наконец-то там побывать. Он пригласил меня туда в Рождество, так как хотел, чтобы все было празднично торжественным и таинственным. Обожаю сюрпризы, часто говорил он. Здесь я была с ним полностью солидарна. Сюрпризы я тоже люблю. Правда, не все, а с хорошим концом.

Паша не стал заранее давать мне конкретный адрес. Он объяснил, что я должна ехать по Ленинградскому шоссе, а потом повернуть направо. Он обещал перезвонить и сказать, в каком месте поворот, когда я буду ехать по шоссе. Сам он в то время уже будет в доме. «С подарком-сюрпризом», – сообщил он. «Тогда гоню на полной скорости», – со смехом ответила я. «На полной не надо, – испугался Паша, – не дай бог, с тобой что-нибудь случится». – «Ладно, не буду, – пообещала я. – Постараюсь приехать в целостности и сохранности».

Паша позвонил и сказал, куда поворачивать. Он все перепутал. И поворачивать надо было не направо, а налево. Потом еще ехать около часа. Я подумала, что он забрался в приличную глухомань, но сейчас близ Москвы понатыкано коттеджей, как грибов после дождя, и многие состоятельные люди селятся подальше – чтобы насладиться тишиной и свежим воздухом.

С утра погода была неважной. Вот уже несколько дней не было снега. И от этого стало как-то неуютно и тоскливо. Зима без снега, без хрустящих под ногами снежных дорожек и волнистых пушистых сугробов, куда хочется плюхнуться, как в детские годы, а потом поиграть в снежки, – полный абсурд. И вот когда я была, по моим расчетам, примерно в получасе от Пашиного дома – повалил снег. Сначала он шел робко, неуверенно, а потом посыпались большие мягкие хлопья, похожие на крылья экзотических бабочек, и я прибавила скорость, боясь, что снегопад усилится и скоро дорогу сильно заметет.

Когда я уже ехала по узкой боковой дорожке между высоченных темно-зеленых елей, которые своими тяжелыми лапами едва не касались окон машины, я набрала Пашин номер. Но он молчал. Не дождавшись ответа, я с улыбкой положила сотовый рядом на сиденье. Паша обожает сюрпризы, наверное, вышел к воротам встречать меня, а мобильный забыл дома. Иногда он бывал жутко растерянным и забывчивым. Но когда я мягко пеняла ему на это, обещал исправиться.

Вскоре я уперлась капотом в ворота и просигналила. Раз, другой…

Я вышла из машины и увидела, что ворота чуть приоткрыты. Я толкнула их и ахнула. Дом Паши был похож на дворец из диснеевских мультиков. Узкие башенки, маленькие окошки наверху, внизу крытая веранда…

Бросив машину, я быстрым шагом пошла вперед и увидела красные буквы из пластмассы, воткнутые в снег: «Добро пожаловать, любимая!» Снег уже замел буквы почти наполовину, но все равно они были видны издалека.

Я вбежала на крыльцо.

– Паша! – крикнула я. Но мне никто не ответил.

Потянув на себя тугую дверь, я вошла в просторный холл, залитый огнями. Везде горели светильники, а посередине красовалась настоящая большая елка, пахнувшая хвоей и наряженная блестящими игрушками.

Старался мальчик сделать мне приятное, с умилением подумала я. Сейчас он выйдет и скажет, что все готово к рождественскому ужину, и мы будем встречать праздник вместе. Наше первое совместное Рождество…

Я обогнула елку. За ней тянулся красиво сервированный стол, тарелки с закусками, много фруктов. Паша знал, что я люблю фрукты. Даже клубнику достал: в небольшой фарфоровой миске лежали ярко-алые ягоды. Я взяла одну и отправила в рот. Только вина не было. И тут меня осенило: Паша отправился за вином. В последний момент он увидел, что не хватает спиртного, и решил срочно исправить свое упущение. Правда, мог бы позвонить. Или он надеялся успеть вовремя, но задержался. Я сняла полушубок и села на стул. Я хотела снова позвонить Паше, но тут вспомнила, что оставила свой сотовый в автомобиле.

Я услышала звук подъезжающей машины и рванула на улицу. Паша! Но во двор въехал черный «Мерседес», за рулем которого сидел незнакомый мужчина и махал мне рукой.

– Привет! Это Пашанин дом? – крикнул он, опустив окно почти до середины.

– Да, – ответила я надменно. – А… вы к кому?

– К Пашке. К кому же еще!

Машина остановилась, и из нее вышел молодой мужчина выше среднего роста, гибкий, с русыми волосами, почти доходившими ему до плеч, и с ярко-изумрудными глазами. У меня перехватило дыхание. Я считала себя обладательницей эксклюзивной пары изумрудных глаз. Во всяком случае, до этого момента. Он широко улыбнулся и медленно окинул меня взглядом с головы до ног.

– Герман, – представился он. – А вы Пашина герлфренд?

– Невеста, – холодно поправила его я. Такой тип мужчин был мне хорошо знаком. С парочкой подобных экземпляров мне уже приходилось иметь дело. Самцы, высокомерные хамы и неисправимые шовинисты. Женщина, по их мнению, это нечто среднее между бутылкой пива и рыбалкой. Некая разновидность досуга. Отвлекся – и забыл!

– Вау! И он молчал! Узнаю тихоню Пашу!

Герман стряхнул снег с воротника темно-синей куртки и усмехнулся:

– И давно?

– Что – давно? – спросила я, внутренне закипая от бешенства.

– Давно вы невеста?

– Вас это не касается.

– Естественно. – Он снова широко улыбнулся и поднял вверх руки. – Ваши дела – это ваши дела. Я просто поинтересовался, между прочим… Девушка досталась Паше первый сорт, вот я и спросил. Он мне не сказал, что вы будете здесь, и я ехал сюда в полной уверенности, что меня ожидает пирушка двух холостяков.

– И совершенно напрасно. Кстати, я тоже ожидала ужина на двоих. Без посторонних, – подчеркнула я.

– Похоже, мы с вами просчитались. И Паша приготовил нам сюрприз. Кстати, где он? Сотовый заблокирован. Я звоню ему, звоню – и глухо.

– Н-не знаю. Я недавно приехала, а его нет. Наверное, поехал за вином. На столе нет ни вина, ни шампанского.

– О главном забыл. Растяпа! – И Пашин приятель расхохотался.

Ни слова не говоря, я развернулась и пошла в дом. Герман направился за мной. Войдя в холл, он воскликнул:

– Красотища! Как в лучших домах Испании и Франции.

– Будто вы там бывали! – не удержалась я.

– Между прочим, девушка, напрасно вы так. Бывал я там, и неоднократно.

– С чем вас и поздравляю.

Он снял куртку и повесил ее на крючок.

– Елка прикольная. Елочке, елочке холодно зимой, – пропел он. – Бедную елочку взяли мы домой… Бр-рр, замерз. – Герман потер руки.

Я подняла брови вверх. Все это время я чувствовала на себе его взгляд: пристальный, испытующий, пронзительный. Он словно хотел проникнуть мне в душу. Я же сделала вид, что не замечаю его внимания. Ну просто в упор его не вижу.

– Тут еще и стол накрыт. А я проголодался.

– Давайте все-таки дождемся хозяина.

– Какая вы суровая девушка. Мужчина голоден, а вы его маринуете. Вас разве не учили, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок?

– Может быть, и учили, но эта премудрость не для данного случая.

– А что? – Герман, похоже, всерьез обиделся. – Я разве хуже Паши?

– Перестаньте устраивать балаган. Это уже действует на нервы.

– Учту. Какая вы чувствительная и тонкая натура. Стоп! Я тоже хорош. Я сейчас. Одну минуту, совсем забыл…

– Да хоть целый час! – брякнула я. Мое настроение понемногу сползало к нулевой отметке и грозилось опуститься еще ниже. Эйфория, в которой я пребывала, когда ехала к Паше, постепенно сменилась раздражением. Надо же, смотался куда-то, не предупредив, и еще мобильный вырубил… Действительно, растяпа!

Герман вернулся с двумя бутылками вина.

– Чуть не разбил, пока шел, – доверительно сказал он. – Было бы обидно вылить в снег такое сокровище. Это элитные вина Европы. Одно – французское, другое – испанское. Давайте познакомимся поближе. Я поставщик элитных вин в лучшие рестораны страны. У меня свой бизнес, заниматься которым мне не только выгодно, но и приятно, и поэтому позвольте вас угостить отличным вином.

– Ну что ж, – тихо сказала я, – не откажусь.

К тому моменту мне было уже совсем паршиво.

– Вот и порядок. Сейчас мы с вами немного выпьем, развеемся, а там и Паша нагрянет. Это я вам обещаю. Мы его немножко поругаем, а потом простим. Правда? – И он мне подмигнул.

Я посмотрела Герману в глаза, но тут же отвела взгляд. Такое яростное изумрудное пламя полыхнуло в них, что я не смогла этого выдержать и стушевалась. Хотя подобное поведение было мне несвойственно.

– Вот и договорились. – Он сел рядом и придвинул ко мне рюмку.

– Отвлекись от проблем. А то я не могу смотреть, как ты… – Он перешел на «ты» и, не докончив фразы, налил мне вина. Золотисто-медовый напиток был очень вкусен…

– Букет очень хорош.

– Я же говорил…

Он налил мне вторую рюмку, наши пальцы встретились, и я поспешно отдернула руку, пролив немного вина на бирюзовое платье.

– Ой! – огорченно воскликнула я.

– Пустяки. До свадьбы отойдет. А когда у вас свадьба?

– Мы еще об этом не говорили.

Какое-то время мы сидели в молчании. Я все больше и больше испытывала неловкость в присутствии этого человека. Неловкость и волнение. И как я ни старалась справиться с собой, это у меня получалось плохо…

Герман же все больше мрачнел, пока наконец не выдохнул:

– Может, осмотрим дом? Вы здесь раньше бывали?

– Нет, – мотнула я головой. – В первый раз. Паша хотел сделать мне сюрприз.

– Похоже, ему это удалось, – хохотнул Герман. Но смех оборвался так же внезапно, как и начался. – Прости…

– Да ладно. А вы здесь бывали?

– Не-а. Я вообще давно с Пашей не виделся. Если быть точным – пять лет. Мы не были с ним близкими приятелями. Мы – бывшие одноклассники. После школы все разлетелись кто куда, первое время еще встречались, перезванивались. Потом паузы стали длиннее… Но мы с Пашей друг друга из виду не теряли. У него судьба такая… трагическая. В девятом классе у Паши мать умерла – в ванной инфаркт приключился. Вам он об этом не рассказывал?

Я покачала головой:

– Не рассказывал. Он только сказал, что родителей у него нет. Мать умерла, а отец их бросил, когда Паша был совсем маленьким.

– Верно, – кивнул Герман. – Все так и было. Пашка после смерти матери замкнулся, ушел в себя. Переживал страшно. Но спустя какое-то время отошел.

Герман рывком поднялся со стула.

– Предлагаю совершить экскурсию по его замку. Произвести, так сказать, осмотр владений. Думаю, хозяин будет не в обиде. Бросил гостей, и поэтому они вынуждены как-то сами себя развлекать.

Я поднялась за Германом. То ли от волнения, то ли от выпитого вина меня качнуло в сторону, и он придержал меня за талию.

– Осторожней, Яночка.

– Спасибо, – прошептала я.

– Да не за что.

Мы двинулись по коридору вперед. Дом был двухэтажный, около столовой наверх вела витая лестница. Герман встал на первую ступеньку.

– Руку, леди, так мне будет спокойней.

Я дала ему руку. Его пальцы на какую-то долю секунды разжались, а губы дрогнули. Но это было лишь мгновение, а потом он овладел собой и повел меня наверх. Я шла медленно. Почему-то мне хотелось, чтобы это восхождение длилось как можно дольше. Может быть, дело было в этом мужчине, чье прикосновение внушало мне покой и уверенность, но вместе с тем и волнение, которое вызвало покалывание в кончиках пальцев… А может, я просто слишком перенервничала…

Мы поднялись наверх.

– Куда теперь? – спросил Герман.

Я пожала плечами:

– Не знаю.

Я пошла впереди, и по моей обнаженной спине скользил мужской взгляд. Мне хотелось от него укрыться, запахнуться в накидку или шарф, которых у меня не было.

Я повела плечами.

– Замерзла? – тихо спросил Герман и положил руку мне на спину повыше лопаток. Боже, на мою холодную арктическую кожу легла его раскаленная ладонь!

– Нет. – Мой голос неожиданно сел, и я толкнула первую попавшуюся дверь. За ней была темнота. Я нашарила выключатель, и вспыхнул свет. Это была спальня. Свет был мягким, приглушенным – мерцающе-зеленым… Сверху под потолком горели три лампочки на тоненьких проволоках – люстра современного дизайна. Большая кровать с балдахином, две тумбочки с маленькими ночниками, шторы, опущенные на окна. Из-за плотных портьер в комнате царила темнота. Синие обои с золотистым тисненым рисунком. По моему телу прошла невольная дрожь, и я резко развернулась, чтобы выйти отсюда, но уткнулась взглядом в зеркало и остановилась. В нем отражалась я: стройная, в бирюзовом платье, сильно декольтированном сзади и спереди, на шее – золотая цепочка с кулоном, темные волосы тяжелыми волнами лежат на плечах, полные, красиво очерченные губы и ярко-изумрудные глаза, которые горели огнем даже в этом полумраке. Герман стоял сзади. Он сделал шаг вперед, и теперь я чувствовала его дыхание на своей шее.

– Ты обратила внимание, что у нас одинаковые глаза? – хриплым шепотом спросил он.

Я повернулась к нему, и он подхватил меня, иначе я бы упала. Мой разум полностью отключился. Я не владела ни своим телом, ни мыслями. В данную минуту для меня не существовало ничего, кроме этого мужчины… Это был сон, наваждение, колдовство – я все понимала, тем не менее ничего не могла с собой поделать. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что я – невеста его друга и что я долго искала такого мужчину, как Паша: доброго, внимательного, заботливого. Но яростная волна снесла все и затопила меня. Я прижалась к Герману, и мое сердце бешено заколотилось. Только этот стук и был для меня реален в эту минуту, только эти губы и имели значение, только эти сильные руки стали для меня центром всей вселенной.

Мы не сказали ни слова. Его руки прошли по моему телу сверху вниз. И я освободилась от платья. Быстро, бесшумно. А потом и от белья. Оно было сорвано, скомкано и брошено на маленькую банкетку около зеркала, и теперь я стояла перед ним обнаженная, даже не пытаясь прикрыться. У него вырвался легкий вздох, и тут я положила руку ему на грудь и стала торопливо расстегивать пуговицы его рубашки. Нетерпение, овладевшее мной, было так велико, что я не могла себя сдерживать. Да и не хотела.

Мы упали на кровать. Я наслаждалась и упивалась каждой секундой этой фантастической близости. Я прекрасно понимала, что сошла с ума, – иначе нельзя было объяснить тот факт, что в ожидании жениха я позволила себе внезапную, необъяснимую вспышку страсти к человеку, которого видела впервые. Ну и что! Пусть будет это безумие! Я не собираюсь от него бежать. Устраивают же мужчины перед свадьбой мальчишники, может быть, и я…

Но додумать я не успела… Долгий, бесконечно нежный и волнующий поцелуй заставил меня забыть обо всем. О Паше, о себе, о Рождестве, которое мы хотели провести вдвоем… Я упивалась прикосновениями чутких пальцев Германа, которые то сильно сжимали мое тело, то нежно скользили по нему, как летний, едва уловимый ветерок.

Я закрыла глаза и ощутила, как его пальцы скользнули ниже, и застонала, приникая губами к его груди. Мое сердце колотилось рядом с его; два обезумевших сердца бились в унисон…

Я медленно проваливалась в нирвану – запредельное состояние, когда стираются границы миров.

Когда все осталось позади и я медленно вынырнула из сладкого сокрушительного забвения, первое, что я увидела, – были изумрудные глаза Германа, неотрывно смотревшие на меня.

Я улыбнулась ему:

– Ты…

Но он рывком поднялся и так же молча оделся. Я нахмурилась. Он решил, что я – легкая добыча, и теперь считает ниже своего достоинства общаться со мной?

– В чем дело? – спросила я, приподнимаясь на локте.

– Ты – невеста моего друга, – глухим голосом сказал он. – А я полный идиот, раз позволил себе…

– Не надо, – оборвала я его. – Что случилось – то случилось.

Я хотела сказать ему: не порти эту минуту, помолчи, не надо никаких слов и объяснений. Ну почему мужчины все всегда портят упреками не по адресу и обидами на пустом месте? Они никогда не чувствуют момент, мелькнуло у меня в голове. Пройдет время, и мы оба с улыбкой вспомним об этом рождественском приключении, об этом безумии, внезапно поразившем нас, как пика матадора разъяренного быка.

Но я не успела ничего сказать, потому что внизу вдруг раздался какой-то звук, словно упал тяжелый предмет, и мы оба посмотрели друг на друга.

– Паша! – одновременно слетело с наших губ. – Паша вернулся, сейчас он поднимется наверх и…

Я торопливо оделась и пригладила волосы.

– Я… в порядке? – тихо шепнула я.

– Да, – припечатал он.

– Пошли быстро вниз. Слышишь, кажется, кто-то ходит на первом этаже.

Он кивнул и вышел из спальни. Я быстро поправила постель и окинула комнату взглядом. Теперь она была в таком же нетронутом виде, как и полчаса назад. Все было на своих местах, и ничто не напоминало о нашей недавней страсти.

Я закрыла дверь и повернулась к Герману:

– Он… там?

– Не знаю. Пойдем вместе и скажем, что осматривали дом.

– Хорошо.

Мы подошли к лестнице.

– Пашань! – крикнул Герман нарочито-бодрым голосом. – Ну ты даешь, старина. Пропал и не давал о себе знать. Где ты шлялся, скажи на милость! Мы тут сидим, скучаем. Твоя невеста мне всю плешь проела. Она у тебя ядовитая молодая особа. Даже не знаю, как ты с ней уживешься! – хохотнул он, не глядя на меня. Мне показалось, что в его последних словах прозвучали горечь и досада. Или это разыгралась моя фантазия? – Паш! Ау!

– Паша! – крикнула я. – Ты где? Почему не отвечал на мои звонки?

Мы дошли до конца лестницы, поминутно зовя хозяина дома. Но ответом было молчание.

– Что за хрень! – повернулся ко мне Герман. – Он что, опять вздумал нас разыгрывать? Это уже перебор. Раньше я за ним таких штучек не наблюдал. Может быть, ему хватит придуриваться? Паш! – заорал он. – Кончай бодягу. А то тебе не поздоровится.

Вокруг по-прежнему стояла тишина.

– Слушай! – сказала я с нервным смешком. – По-моему, здесь никого нет.

– Но мы же слышали какой-то звук. И шаги. Мы не могли оба ошибиться.

– Ну мало ли что упало. Давай осмотрим первый этаж. Если бы Паша был здесь, он бы уже давно откликнулся.

– Ты права. – Герман почесал подбородок. – Молчать в такой ситуации может только полный идиот. А Пашка на него не похож!.. Не разыгрывает же он нас.

– Вот-вот…

Мы миновали кухню и вышли в коридор, куда выходили двери нескольких комнат. Мы обошли их подряд в поисках хозяина и в конце концов оказались на веранде. И здесь я заорала, вытянув руку. Посреди веранды в кресле сидел мертвый Паша, свесив голову, и по подбородку его стекала тоненькая струйка крови.

Я рванула назад и очутилась в крепких руках Германа.

– Паша! Паша! – захлебывалась я.

– Яночка! – Герман крепко прижимал меня к себе. – Тише! Успокойся! Умоляю тебя… тише! Яночка… – Я не слышала его и захлебывалась в рыданиях. У меня началась самая настоящая истерика.

– Яна! – сказал он мне негромко в ухо. – Нам надо срочно уходить, потому что, раз мы слышали звук и чьи-то шаги… – Он не докончил, когда страшная догадка пронзила меня.

– Он еще здесь? – прошептала я, холодея от ужаса.

Герман кивнул.

– Возможно. Девочка моя, соберись, пожалуйста. Нам нужно уйти отсюда как можно скорее. – Герман взял стул, стоявший у стены, и швырнул его в окно веранды. Осколки стекла мгновенно усеяли пол. – Бежим к моей машине. Срочно уезжаем.

Мы перелезли через разбитое окно веранды и побежали по снегу к черному «Мерседесу», стоявшему во дворе перед домом.

– Лучше поедем на моей, – крикнула я на ходу. – На твоей разворачиваться долго. Здесь снегу намело и…

Мы были уже в двух метрах от машины Германа, когда он резко остановился. Я с размаху налетела на него.

– Что такое? Чего ты медлишь?

– Не получится, – прошептал он, – шины проколоты. – Быстро в дом. Иначе нас подстрелят, как уток.

И будто в подтверждение его слов над нашими головами просвистела пуля.

– Пригнись! – закричал Герман, увлекая меня за угол дома. – Живей обратно.

Мы влезли в разбитое окно, и я без сил сползла по стене. Меня била крупная дрожь, и я утратила всякую способность соображать. На расстоянии нескольких метров от меня сидел убитый Паша, а я была близка к обмороку, в который мне не дал упасть Герман, с силой тряхнувший меня за плечи.

– Ты что? Разве можно здесь оставаться! Надо где-то спрятаться. Этот полубезумный киллер сейчас будет рыскать по всему дому в поисках нас.

– Мне все равно, – выдавила я. – Я не могу двигаться.

– Это шок, – констатировал мой спутник. – Что ж! Бывает.

С этими словами он подхватил меня на руки и, открыв дверь пинком ноги, вынес в коридор. Несколько секунд он думал, куда идти, и наконец решительно ввалился в одну из дверей, выходившую в коридор.

Это была небольшая комната, скорее всего для гостей, с широким диваном, гардеробом и двумя тумбочками, на которых лежали расчески и маленькие махровые полотенца с цветочным рисунком. Положив меня на диван, Герман в два прыжка оказался у двери и прислушался. Потом придвинул обе тумбочки к створке. Но тут же покачал головой.

Он вернул тумбочки на место и, подойдя к гардеробу, попробовал его сдвинуть. Шкаф чуть накренился в сторону.

– Черт! – прошипел он. – Не получается. Тяжелый, зараза.

Я села на диване, обхватив себя руками. Первый шок уже прошел, и я понемногу приходила в себя. Мой мозг, который еще недавно вообще ни на что не реагировал, стал активно оценивать происходящее.

– Ты хочешь сдвинуть этот шкаф, чтобы перегородить дверь? – спросила я шепотом.

– По-моему, я этим и занимаюсь. Догадаться, конечно, очень трудно.

Я прыснула. И смех вернул меня к жизни. Я поняла, что должна бороться и не поддаваться панике. Если я сейчас запаникую, это будет последнее дело. Я с благодарностью посмотрела на Германа, который действовал и соображал за нас двоих в то время, когда я подняла лапки кверху. Нет, так не годится. Я встала с дивана и направилась к нему.

– Ты что? – Он вскинул на меня глаза. Мои глаза. И в них я увидела страх, но одновременно надежду и радость. Страх за меня, радость за то, что я справилась с паникой, ну а… надежду…

– Слушай, – тихо сказала я. – Надо подложить коврик под шкаф, и тогда его будет легче сдвинуть с места.

Я схватила коврик, лежавший у дивана.

– Теперь поднимай. А я быстро суну его под шкаф.

Через несколько минут мы уже волокли гардероб к двери.

– Быстрее! – торопил меня Герман.

Я хотела спросить: почему, но вопрос застыл у меня на губах. Я услышала шаги по коридору. Кто-то приближался к нам.

– Давай! – скомандовал Герман. – Налегли.

Страх – лучшее подспорье в таких делах. Мы поволокли гардероб с утроенной силой и сноровкой. Подперев дверь, мы сразу, как по команде, повалились на пол и поползли к стенке. Пули прошили гардероб насквозь.

Затем раздался стук – убийца колотил ногами в дверь. Наверное, он был одет в тяжелые сапоги, потому что грохот был жуткий. Я закрыла уши руками. Убийца не говорил ни слова, и от этого было еще ужасней, еще страшней.

Герман сидел рядом. Он обхватил меня за плечи и прижал к себе. От него шел такой родной и знакомый запах, словно мы были знакомы уже тысячу лет.

– Ты знаешь, я поняла. Он играл с нами в кошки-мышки. Он был все это время в доме или совсем рядом, близко. Поэтому Пашин телефон сначала не отвечал, а потом заблокировался.

– Черт! – выдохнул Герман. – Мы забыли про мобильники. Давай звонить в милицию.

– Мой остался в машине, – одними губами прошептала я.

Герман похлопал себя по карманам.

– А свой я где-то выронил. Но где? Наверное, на веранде.

Мы замолчали.

– Окно! – сказал Герман.

Я посмотрела в направлении его взгляда и похолодела. Через несколько минут убийца может появиться со стороны окна и начать стрельбу или влезет в него и распотрошит нас, как беззащитных птенцов. И мы ничего не сможем сделать. Мы оказались в западне.

– Мы еще можем его опередить, – сказал Герман. – Давай побежим к воротам. А потом в лес.

Но я покачала головой.

– Не получится, – прошептала я, утыкаясь губами ему в плечо. – Мы будем там как на ладони. Если бы было чуть позже – мы могли бы рассчитывать на удачу. А так… Нас будет хорошо видно. Два темных пятна на снегу…

Звук удаляющихся шагов прозвучал для нас похоронным маршем.

– Я сбегаю на веранду за сотовым, – шепнул Герман.

– Ты не успеешь.

– Успею. Только помоги сдвинуть гардероб.

Мной овладело странное безразличие и оцепенение. Я подумала, что, наверное, пока не столкнешься со смертью лицом к лицу, никогда не узнаешь, как среагируешь на нее.

– Спасибо. – Я обхватила шею Германа руками и прильнула к его груди. – Спасибо за то, что я узнала, что такое настоящая… – Я хотела сказать «любовь», но осеклась. Мы были почти незнакомы, и вряд ли это чувство можно назвать любовью. – Страсть, – закончила я.

Два изумруда рядом сердито сверкнули.

– Благодарить будешь потом! Я не хочу стать мишенью для бойни. Давай, двигай обратно этот чертов гардероб. Мы еще можем опередить киллера.

Герман потянул шкаф в обратную сторону. Мы поставили его к стене, и Герман рванул в коридор. Я молилась, чтобы он успел. Только бы успел…

Я села на пол. Около кровати четко выделялся квадрат темного цвета. Я встала и подошла ближе. Сзади послышались торопливые шаги. В комнату ворвался Герман с мобильником в руках.

– Успел! Давай перебежим в другую комнату и спрячемся там. Нам нужна фора во времени, чтобы успеть позвонить в милицию.

– Герман! – закричала я. – Смотри! Похоже, это замаскированная дверь в подвал.

Мы быстро отодвинули кровать в сторону и увидели маленькую металлическую ручку. Герман потянул ее на себя, и мы полезли в открывшееся отверстие – вниз вела железная лестница. Герман захлопнул за нами крышку люка.

– А если он влезет и сюда?

– Подожди, – ответил Герман, манипулируя с крышкой. – Здесь есть рычаг, блокирующий ее изнутри.

– Откуда ты знаешь?

В ответ он хмыкнул.

– Тут как в лучших подвалах Испании и Франции. Я знаком с устройством винодельческих погребов. Некоторые успешно запираются изнутри. Здесь примерно тот же механизм. Сделано! – услышала я его ликующий возглас. – Теперь он до нас не доберется. И у нас есть сотовый.

Он включил телефон.

– Да… – услышала я его растерянный голос. – Здесь связь не работает.

– И что теперь? – истерично рассмеялась я. – Так мы тут и просидим всю жизнь?

– Что-нибудь придумаем, – спокойно ответил Герман. И от его слов в меня вселилась уверенность. Я вдруг поняла, что все на самом деле будет хорошо. Есть мужчины, рядом с которыми невозможно почувствовать себя глупой курицей, паникершей или растеряхой.

– Я тебе верю, – сказала я и улыбнулась.

– Вот и хорошо. – Он подошел ко мне и крепко поцеловал в губы. Да так, что у меня захватило дыхание. Я вернула ему поцелуй.

– Теперь я вижу, что ты действительно пришла в себя. – Он провел рукой по моим волосам. И внутри меня зазвенели колокольчики. Так нежно, так бережно еще никто и никогда меня не гладил. – Яночка!

Какое-то время мы стояли, прижавшись друг к другу, и слушали удары собственных сердец. Герман провел пальцем по моему лицу.

– Какая ты красивая! – прошептал он.

Я перехватила его руку и прижалась к ней щекой. Мне было с ним так хорошо, несмотря на весь ужас нашего положения.

– Давай попробуем найти место, где можно посидеть, – предложил Герман, – а там что-нибудь сообразим. Разработаем план действий.

В подвале было почти темно. Я говорю «почти», потому что слабый свет просачивался откуда-то сверху. Мои глаза уже немного привыкли к темноте, и я разглядела гладкие серые стены, деревянные ящики, поставленные один на другой, стол у стены, пару стульев, подальше другой стол с телевизором и DVD-плеером.

Мы одновременно рванули к нему.

– Телевизор, – с недоумением сказала я. – Зачем он здесь?

– Похоже, тут у него была мастерская, – протянул Герман. – Какие-то инструменты, аппарат для выжигания по дереву, станок, верстак. Он что, был мастером по дереву? Изготавливал поделки и сувениры?

– Нет, – с удивлением сказала я. – Мне ничего об этом не известно.

Герман хмыкнул:

– Хорошо же ты знаешь своего жениха.

– Я познакомилась с ним недавно – три месяца назад, – вспыхнула я. – А ты что? Об увлечении своего бывшего одноклассника не знал?

– Пардон! Зачем мы будем спорить, – тихо сказал Герман. – Тем более говорить о… нем.

Мы оба замолчали.

– Я нашел коробки с барахлом, – услышала я через некоторое время. – Какое-то женское тряпье. Кофточки, женское белье. Блин! Что это такое? Бутылки вина… Зачем он хранил их здесь?

Я стояла на месте, ощущая, что постепенно замерзаю.

– Нашел фонарик. – Герман подошел ко мне. Золотое пятно света прыгало по стенам и потолку. Герман посветил рядом с телевизором, и я увидела полку с дисками. – Похоже, он в подвале работал, а потом отдыхал. Не сходя с места. Два в одном флаконе. И рабочий уголок, и комната отдыха.

– Телевизор работает? – спросила я.

Вместо ответа Герман нажал на кнопку включения. Возникло изображение. Шел какой-то сериал.

– Сделай потише, – попросила я.

– Сейчас. – Герман уменьшил звук.

Мы пощелкали по каналам. Просмотрели кусок новостей.

– Интересно, чем Паша развлекался?

Герман включил DVD-плеер и вставил в него диск, который снял с полки.

– Садимся и смотрим кино.

Мы взяли стулья и придвинули их ближе к телику.

На экране возник Паша.

– Кино про себя, любимого, – хмыкнул Герман.

Я смотрела на Пашу и не узнавала его. На экране он был уверенный и развязный, не такой, каким я привыкла видеть его в жизни.

«Привет! – услышала я. – Снимаем кино. Дубль первый. Это я – режиссер фильма, а это – моя модель и актриса».

Камера скользнула вбок и остановилась на девушке, сидевшей на стуле. Ее руки и ноги были плотно к нему привязаны, а во рту торчал кляп. Она была полностью обнажена. Длинные белокурые волосы свисали спереди, закрывая половину лица.

Я инстинктивно прижала руки к горлу, словно удерживая в себе крик.

«Это – Лена. Красивая девушка. – Паша подошел к ней и отвел волосы назад. В глазах его жертвы мелькнуло выражение дикого ужаса. – Лена любит меня, правда? Она поссорилась со своим женихом и приехала сюда. Хотела найти утешение. Правда, моя хорошая? – Он потрепал ее по щеке. Лена дернулась изо всей силы назад, и если бы Паша не удержал стул, то девушка упала бы навзничь на пол. – С-сука! Б…ь!» – Паша изо всей силы ударил ее по лицу, из носа девушки струйкой потекла кровь. Камера скользнула по стенам.

– Это здесь… в подвале… – прошептала я. – Они были тут.

И в ту же минуту я вскочила со стула. Мне пришла в голову мысль, что, возможно, Лена сидела связанной именно на этом стуле.

Герман обхватил меня руками.

«Ну что, попалась? – издевательски прозвучал голос Паши с экрана. – Не рассчитывай на мое снисхождение, крошка! Ты умрешь, как и другие. Все вы, бабы, б…и и шлюхи. Вам бы только ноги раздвигать перед каждым мужиком, как моя мамочка! Вертела перед всеми задом, думала, я ничего не вижу. Ничего… я помог ей сдохнуть. Опустил фен в ванну, когда она там сидела, и все! Тю-тю, маман! Туда ей и дорога!»

– Не смотри! – прошептал мне Герман. – Все!

Он схватил пульт и с силой нажал на него. Изображение исчезло. Меня била дрожь.

– Герман… я… я должна была оказаться на ее месте. Он все хорошо продумал. Он хотел сделать мне сюрприз – привезти сюда. Он специально не говорил, как ехать, чтобы я не могла никому об этом сказать. Поэтому он и тебе ничего не сообщил обо мне. Он думал уже разделаться со мной к твоему приезду. Вы бы сидели за рождественским ужином, в то время как я… здесь… в подвале…

– Прекрати! – Герман прижал меня к себе. – Ты со мной рядом… я тебя защищу. Он маньяк, Павел сошел с ума еще в подростковом возрасте. Он убил мать и чокнулся от этого. А потом стал убивать других. Лена – не первая в списке его жертв. Он сам в этом признался.

– Я, я…

– Ты со мной, и точка, – припечатал Герман. – И Паша тебя уже не достанет. Он – мертв.

– Но кто же его убил? – прошептала я, смотря Герману в глаза.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Может, у него был сообщник, и они что-то не поделили.

– Все равно мы отсюда не выберемся, – заплакала я.

– Я что-нибудь придумаю. Обязательно. Только не вешай нос.

– Не повешу, – пообещала я, и мы рассмеялись.

– Кстати, что убийца сейчас делает? – спросила я.

– Лучше об этом не думать. Здесь он нас не достанет.

– Ты уверен? – шепотом спросила я. Мне вдруг стало очень тревожно.

– Уверен.

Звук, который раздался в ту же минуту, словно хотел доказать мне обратное. Наш преследователь с такой силой колотил по крышке подвала, что грохот отдавался болью у меня в голове. Я заткнула уши руками и сжалась в комок. Герман присел на корточки и заглянул мне в лицо. Потом погладил по щеке и что-то сказал. Я отняла руки от ушей и переспросила:

– Что?

– Надо попробовать еще одну возможность. – Он показал вверх. – Оттуда идет свет – значит, есть выход на улицу. Возможно, там заработает сотовый.

Мы прошли вперед и увидели наверху отверстие, сквозь которое сочился свет. Это было что-то наподобие вентиляционного люка. Мы живо соорудили из ящиков постамент, и Герман взобрался на него, балансируя руками. Я стояла внизу и поддерживала ящики.

Через пару минут он обернулся ко мне и поднял вверх большой палец.

– О’кей. Работает.

– И что? – спросила я пересохшими губами.

– Буду звонить в милицию.

Закончив разговаривать с дежурным, Герман воскликнул:

– Скоро сюда приедут! Будем ждать.

От волнения я почувствовала, что силы покидают меня и я вот-вот грохнусь в обморок. Медленно я осела на пол, все расплылось перед моими глазами и превратилось в одно серо-черное пятно.

– Эй, девушка, – крикнул Герман, спрыгивая с ящиков. – Не падайте в обморок. Вы очень мне нужны.

Он подхватил меня на руки и прошептал в ухо:

– Янка! Держись. Ты нужна мне, Янка! Я тебя никуда от себя не отпущу. Никогда и никуда.

Милиция приехала через полчаса. Мы услышали топот ног, а потом голоса.

– Выходите!

Мы вылезли из подвала, и я первым делом спросила:

– Вы его поймали?

Майор – невысокий человек с усталыми глазами – кивнул:

– Да. Не волнуйтесь. Все в порядке. Вам уже ничего не угрожает.

Впоследствии выяснилось, что это был бывший жених Лены, той самой девушки, которую мы видели на экране. Она сказала ему, куда приблизительно едет, когда он позвонил ей, в очередной раз вымаливая прощения после ссоры. Лена решила его подразнить и проболталась о своем маршруте.

Когда она не вернулась, он прочесал все окрестности и спустя четыре месяца напал на Пашин след. Он знал, как выглядит Павел – так как видел его со своей бывшей невестой, – но не знал, где тот живет. Паша обычно знакомился с девушками, у которых на данный момент не было молодых людей. Но здесь он прокололся. И это стало его роковой ошибкой.

Ленин жених решил сам осуществить свою месть, не ставя никого в известность, по принципу «око за око». Он выследил Пашу и нагрянул к нему в коттедж, когда тот занимался приготовлениями ко встрече со мной. Павел, спасая свою шкуру, сказал, что сейчас к нему нагрянут гости: друг и невеста. Маньяк думал, что этой информацией он остановит своего карателя. Но просчитался. Мститель решил, что все мы тут заодно – шайка убийц и извращенцев, и поэтому устроил за нами охоту со стрельбой.

А в бутылках вина, стоявших в подвале, обнаружилось сильное снотворное. Паша не успел поставить их на стол. Ему помешали… Если бы этого не случилось, то дальше все развивалось бы по его хорошо продуманному сценарию. Я бы впала в крепкий сон, а когда проснулась, обнаружила бы себя в подвале… Но думать об этом мне совсем не хочется. И слава богу, что его сценарий не был воплощен в жизнь.

Но теперь это кошмарное Рождество позади…

С тех пор я никому не верю. И если человек очень много улыбается и смотрит на меня кристально-честными глазами, я сразу вздрагиваю и подозреваю его во всех смертных грехах. А если по телевизору идет какой-нибудь триллер, где один из главных героев – добродушный блондин с застенчивой улыбкой, я говорю, что злодей мне уже известен и фильм можно не смотреть. Герман понимающе смотрит на меня и молчит. А сын начинает шумно возражать. Мое десятилетнее сокровище отчаянно любит спорить и стоит на своем до последнего.

Но обладателю третьей пары изумрудных глаз я могу простить многое. В конце концов, он самый лучший подарок на то страшное, безумное и одновременно прекрасное Рождество, который преподнес мне мой будущий муж. Хотя Герман утверждает, что наша встреча была предопределена свыше. И мы все равно обязательно бы пересеклись. Не в тот раз, так в другой. Я не спорю. Зачем? Мой муж – лучший мужчина на свете, и ради него я могу лишний раз промолчать.

А Рождество мы любим встречать не за городом, а в городской квартире. С искусственной елкой, яркими елочными игрушками, мерцающими гирляндами, уткой, фаршированной яблоками, и элитными винами из лучших погребов Испании и Франции. И конечно, с рождественскими подарками, которые мы за ужином вручаем друг другу.

Екатерина Барсова

Как меня лучше убить

Элен Григ

«Зал для конференций № 5» был небольшим, человек на тридцать, и напоминал школьный класс. Столики с листами бумаги, ручкой и бутылочкой воды – это издательство «Рококо» позаботилось о своих авторах – и стол для преподавателя напротив.

Слабо пахло хвоей – от огромной елки, стоящей в холле, – и морозцем, все еще дышавшим в складках пальто и шуб, сваленных на задних, свободных столах. Молодые и не очень молодые женщины рассаживались, знакомясь попутно. Преподавательница пока не явилась, и зал для конференций наполнился их вольным щебетом.

Он мгновенно смолк, когда в проеме двери показалась крупная фигура. Елена Григорьева, писавшая свои сочинения под псевдонимом Элен Григ, напоминала жирно выведенный восклицательный знак: сверху всего много – большая круглая голова на короткой шее, мощные плечи и бюст, – а дальше тело по-мужски сужалось, и амфорообразные ноги удачно завершали впечатление «восклицательного знака».

Одевалась она, по слухам, исключительно в Англии, во что легко верилось при взгляде на ее голубовато-сиреневый костюм, это чудо портновского искусства, способное украсить даже столь неженственную даму. Сливочного цвета блузка была подвязана под воротником небольшим шелковым бантом в тон костюму, а ее неожиданно маленькие ступни облекали с удивительным изяществом короткие серо-голубые сапожки из мягкой кожи. Волосы, уложенные как-то хитроумно на затылке, Элен Григ принципиально не красила, и их густая проседь смотрелась весьма стильно: гармонировала с костюмом.

– Мне вам представляться не надо, – заговорила она неприятным плоским голосом, обводя зал холодным взглядом светло-голубых, словно застиранные джинсы, глаз, – а вы представитесь позже. Первым делом я считаю своим долгом сообщить, что затею издательства нахожу провальной. Я заглянула в ваши, так сказать, произведения. «Оставь надежду, всяк сюда входящий»! Вы не начинающие писатели – вы начинающие халтурщицы. Но издательство заплатило мне за этот мастер-класс хорошие деньги, и я намерена их честно отработать. Следовательно, работать будете и вы. Никаких пропусков, никаких опозданий, – монотонно вещала она. – По окончании мастер-класса я, по договоренности с издательством, пишу аттестацию на каждую из вас – прогульщицы аттестованы не будут. Опоздавшие к занятиям не допускаются. Справки от врача, ссылки на пробки и прочее не принимаются. Мобильные выключить. Задания выполнять на компьютере, предоставлять мне в распечатанном виде. Слушать меня внимательно, я повторять не буду. Теперь представьтесь. Я читаю список по алфавиту, вы встаете.

Начинающие писательницы молча переглянулись: они слыхали, что у Элен Григ гнусный характер, – но чтобы до такой степени?!

Элен Григ писала свои романы так, словно из скалы вырубала. Принимая литературные очертания, они, однако, сохраняли изначальную свою гранитность. Интрига в ее произведениях всегда была очень техничной, сложной, основанной на малодоступных среднему читателю знаниях – но убедительной; тогда как сама плоть романа, его словесная ткань, хоть и лишенная всякой лиричности, казалась состоящей из одних афоризмов. Этим двум качествам она и была обязана своим писательским авторитетом, на сегодняшний день непререкаемым. Тиражи ее книг зашкаливали за немыслимые цифры, и удельный вес Элен Григ по прибыльности можно было легко сопоставить с сотней начинающих авторш.

Вот почему издательство попросило ее поделиться своими «ноу-хау» с начинающими писательницами в надежде повысить уровень их мастерства и получить хоть несколько перспективных, весомых авторов. Для этой благой цели выбрали время новогодних школьных каникул, – по той простой причине, что аренда зала для конференций во Дворце культуры, который раньше назывался «Красный машинист», а теперь просто «Районный центр досуга», была в этот период доступнее и стоила дешевле.

Попасть на мастер-класс Элен Григ являлось большой честью. Издательство провело тщательный отбор кандидаток – и, несмотря на то что у некоторых имелись дети, отчего время каникул им совсем не подходило, все они трепетно отнеслись к выпавшей чести. Им казалось, что еще немножко, еще чуть-чуть, еще несколько дельных советов – и они начнут ваять такие романы, которые принесут им славу и деньги… А тогда – тогда и жизнь их озарится радугой, северным сиянием, софитами и прочими чудесными вещами.

Слухи о скверном характере Элен Григ им представлялись преувеличенными: ведь подобных монстров в природе просто не существует! Но теперь у юных и не очень юных – главное, начинающих – авторш возникло ощущение, что их поймали в ловушку. Дверка захлопнулась, пути назад нет – и они в жестоких, кровожадных лапах мучительницы.

– Первые замечания по тем вашим опусам, которые я прочитала, пока общие для большинства. Прежде всего: если вы хотите написать действительно хороший детектив, то прекратите исповедоваться! Те, кому нужен психоаналитик, сходите к нему – не превращайте в него своих читателей. Есть род литературы, в которой выворачивание собственных комплексов может стать жанром, но это не жанр детектива. Если вы вознамерились воспользоваться им, чтобы свести счеты с обидчиками, – то советую немедленно его покинуть и переориентироваться на сельское хозяйство, где ваши фекалии окажутся уместны и, будем надеяться, послужат в благих целях удобрения, а не отравой.

По залу пронесся тихий возмущенный шелест. Элен его проигнорировала, лишь едва заметная усмешка тронула ее губы.

– Далее: не учите никого жизни! Вы рискуете оказаться смешными! Вы открыли для себя некую мысль, некую истину – и носитесь с ней, как курица с яйцом, не подозревая, что эту истину уже давно открыла для себя по меньшей мере добрая половина ваших читателей! Впрочем, если вы очерчиваете свою аудиторию как умственно отсталую, тогда, конечно, вперед!

Элен неприятно хмыкнула при этих словах, и начинающие писательницы украдкой переглянулись, ища друг у друга сочувствия.

– Кроме того, вне зависимости от свежести ваших взглядов, они должны сами вытекать из того, что вы пишете! Воплотите их в реакциях и оценках персонажей, хорошо бы противоречивых, – но избавьте читателя от прямых проповедей! У кого тяга к морализаторству – пожалуйте ваять трактаты по типу Карнеги: как нам обустроить свою и заодно чужую жизнь. Но не мучайте, ради всех святых, жанр детектива! Он не выносит словоблудия!

И последнее: не увлекайтесь бытовыми описаниями. Они нужны для создания атмосферы, для того, чтобы читатель «увидел» персонаж и место действия, – но пускать слюни в описаниях платьиц, машин, недвижимости и прочей белиберды давайте в дневничках-блогах. Заведите их себе и трындите там о марках и модах сколько влезет! Но не опошляйте благородный жанр детектива – он вам этого не простит, девушки! Он вас скинет с себя, как норовистая лошадка, и больше вам на нее не удастся влезть!..

С занятия молодые писательницы выходили подавленные. Шестеро из них дружно отправились в пирожковую, притулившуюся к Центру досуга. Войти туда можно было не только с улицы, но и из Центра, что весьма устраивало его посетителей, особенно ребятишек. Впрочем, больше всего этот поток изнутри Центра устраивал пирожковую.

Взяв сок, кофе, пирожки и даже мороженое, чтобы компенсировать стресс, в который их вогнала ужасная Элен Григ, они устроились за одним столиком.

– Меня только от одного ее вида начинает трясти, – пожаловалась новым приятельницам Наташа Ковалева.

– А лично я ненавижу ее романы! И что только в них все находят? Скукотища, для любителей кроссвордов! – сказала Валя Тенькова. – И про любовь у нее ничего нету, тоска одна.

– Да откуда ей про любовь знать, она же старая дева, ни мужа, ни детей! – пожала плечами Люда Сенькина.

– А мне всегда ржать охота, когда я ее вижу, – заявила Ира Пискунова.

Коллеги по перу посмотрели на нее с недоверием.

– Ну что, правда, она же смешная! Стоит лишь на ее фигуру посмотреть, и эта фига на затылке, – обхохочешься… Разве нет?

Товарки дружно согласились, что это, конечно, смешно… очень смешно… Только никто из них не засмеялся и даже не улыбнулся.

Увы, это было лишь начало!

На следующий день Элен Григ мучила начинающих авторш разбором их произведений – на этот раз конкретно, с указанием фамилий.

– Максимова Оксана. Если ваш сыщик не находит зажигалку жертвы, то это еще не значит, что ее украли! Это вы, автор, знаете, что ее украл преступник, потому что вы так задумали, – тогда как читатель, непосвященный человек, на данный момент мог бы предположить:

а) что жертва не курит;

б) что жертва бросила курить;

в) что жертва ее потеряла;

г) что жертва ее забыла – дома, в гостях, на работе.

И только в ряду этих предположений следует вставить и такое, что ее украли! А вы – что делаете вы? Вы читателя обделяете, лишаете его удовольствия посоображать, оставляя ему лишь одну-единственную гипотезу! А потом удивляетесь, что он сразу вычислил преступника! Но это вы, дорогуша, поднесли его читателю на блюдечке с первых же строк!

Примерно треть лиц в аудитории выразила некоторую задумчивость (в том числе Максимова Оксана), что Элен Григ порадовало. В ее мастер-класс отобрали семнадцать учениц, о которых она была о-о-очень невысокого мнения – как, впрочем, и об авторах с именами, да и вообще обо всем роде человеческом. Но выражение задумчивости в ряде лиц обнадеживало хотя бы тем, что вести уроки мастерства будет не столь скучно, как она предполагала.

– Проблема, повторяю, – чуть мягче повторила она, – в том, что вы, будучи автором, которому все наперед известно, забываете ставить себя на место читателя, которому пока не известно ничего! Смотрите, как делает Агата Кристи: она постоянно хитрит с читателем, постоянно недоговаривает, чтобы удивить его в конце!

– Надо ли понимать так, что вы критикуете Агату Кристи? – с вызовом спросила одна из учениц, полноватая молодая женщина с короткой стрижкой.

С точки зрения Элен Григ, стрижка ей не шла, выставляя напоказ излишне круглые щеки, но сами по себе волосы, русые и волнистые, были хороши.

– Марина Бурлак, не ошибаюсь? – уточнила она холодно. Такую ядреную фамилию не забудешь! Впрочем, это мог быть и ее писательский псевдоним: Элен Григ не требовала, чтобы семинаристки представлялись своей настоящей фамилией. – Для того чтобы критиковать перед публикой кого бы то ни было, нужно пользоваться критериями, понятными этой публике. Например, все знают, что такое красный цвет, и потому я могла бы раскритиковать некий цвет, названный красным, но не соответствующий понятию красного, – и вы бы меня поняли. Но если вам представить цвет, о котором вы не имеете никакого понятия – например, бледно-голубой с сиреневым оттенком, – что толку рассуждать, «перванш» это или нет?

– Вы хотите сказать, – не унималась Марина Бурлак, – что вы могли бы раскритиковать Агату Кристи, на которую равняется весь детективный мир, но не станете этого делать, поскольку мы ничего не поймем?

Она смотрела на Элен с неприкрытым вызовом.

– Я не хочу этого сказать. Я это сказала, – надменно кивнула последняя, окатив ученицу ледяным взглядом.

– А цвет перванш, между прочим, я прекрасно знаю, – не смутилась Марина. – У вас костюм вчера был цвета перванш. А сегодня у вас маренго. И электри́к я знаю, и терракоту, и палевый, и…

Весь класс затаенно следил за ее пикировкой с Элен Григ. Одни с одобрением, словно Марина мстила за весь род начинающих авторш; другие с раздражением: сама неприятностей себе на голову ищет, да еще и всех остальных подставит!

– В таком случае у вас есть все данные, чтобы работать на фабрике по окраске тканей. Подумайте, пока не поздно, о смене профессии! – срезала девушку преподавательница.

Щеки у Марины покраснели от гнева, но она не ответила. То ли не нашлась, то ли не решилась. Класс подавленно молчал. Элен Григ, хоть выражение ее лица не изменилось, пребывала, казалось, в тихой ярости, которая ощущалась как бьющие по нервам волны, исходящие от ее мощной грозной фигуры. Еще мгновение, и она всех разгонит, расставив неуды…

И вдруг вверх потянулась рука. Кажется, Люда Сенькина решила спасти положение.

– У меня вот вопрос, можно, Елена Пахомовна? Я хочу спросить насчет всех этих историй с запертой комнатой, можно?

У Люды был детский голос, да и выглядела она совсем юной – хорошенькое личико в обрамлении светлых кудряшек, – и смотрела она на преподавателя с такой надеждой, что только камень не растаял бы.

– Что именно вас интересует?

Голос Элен Григ зазвучал мягче, и девушки облегченно вздохнули.

– Считается, что это самый крутой вид детектива, самый сложный. Я читала вашу повесть «Кровать с шишечками», вы там так здорово все закрутили! А вот как же такую историю придумать? Мне бы очень хотелось сочинить такую!

Элен не помнила повестушку, принадлежавшую перу Люды Сенькиной, но вопрос ее сам по себе был до такой степени глуп, что написать она, по определению, ничего хорошего не могла. Однако вид девушки ее тронул. И потом, вопрос ее был интересным для всех.

– Чудес не бывает, как известно. Если убийцу в комнате не обнаружили, то это может означать только одно из двух: либо его не обнаружили… я имею в виду, не нашли, – добавила Элен Григ на всякий случай, – либо он там не находился на момент вскрытия комнаты!

– Если его «не обнаружили», значит, он спрятался? – продолжала размахивать белым флагом парламентера Люда.

– По большому счету, все разгадки «тайны запертой комнаты» можно классифицировать по трем типам. Первый. Преступник спрятался в самой комнате: люк, потайной ход, двойное дно и тому подобное, или просто встал за дверью и потом выскользнул незаметно. Последнее, несмотря на свою банальность, до сих пор используется авторами, лишенными воображения.

Кажется, Люде Сенькиной удалось переключить мысли преподавательши в менее грозное русло, и класс потихоньку расслабился.

– Второй тип, – увлеченно продолжала Элен Григ. – Преступник вышел из комнаты, но создал при помощи технических ухищрений впечатление, что она заперта изнутри. То есть по схеме «Красной Шапочки», только наоборот: дерни за веревочку, и дверка закроется! И третий тип: преступник в комнату даже не входил, а жертву убил при помощи хитроумного устройства, которое сработало без его присутствия. В прежние времена это были самостреляющие ружья или падающие на голову предметы, хотя бы с помощью все той же «веревочки»; подача смертельного газа или электрического разряда… А в наше время подобные хитрости осуществляются с помощью дистанционного управления.

– А как это делается? – заинтересовалась Валя Тенькова.

– Детективщицам, даже начинающим, следовало бы знать, – суховато ответила преподавательница. – В Интернете имеется уйма сведений на любую тему! Хотя… Вы мне подали хорошую мысль… Я изменю первоначальный план занятий. – Она обвела своих учениц внимательным и словно приглашающим взглядом. – Лень и отсутствие любознательности являются грехом, а особенно для автора детективов! Вот вам задание на дом, для тренировки: найти как минимум три способа убийства, которое может произойти за запертой дверью комнаты без присутствия в ней убийцы. В художественности можете не изощряться, – Элен Григ едва заметно хмыкнула при слове «художественность», – только описание технических приспособлений. Ссылки на источник информации указать! Всем понятно?

Кто-то кивнул, кто-то тихо прошептал «да», но проявлений энтузиазма в массах не обнаружилось.

– Отчего у вас такие постные лица? Я дала вам очень простое задание: найти материал, прочитать и применить его к ситуации! И что вы так скукожились? У вас нет Интернета? Вы не умеете им пользоваться? Не знаете, как сделать грамотный поиск? Так в Интернете можно найти и пособия по поиску, к вашему сведению!

Никто не ответил. Элен посмотрела на часы: урок подошел к концу. «Все свободны!» – произнесла она и, подвинув к себе стопку распечаток, немедленно углубилась в чтение.

Ученицы безмолвно вытекли из «зала для конференций номер 5», создав небольшую пробку у выхода, – но едва они оказались по ту сторону двери, как сразу же вспыхнули громкие восклицания. Элен различила в общем гаме «сука», «стерва», еще пару нецензурных – и, усмехнувшись, продолжила чтение опусов своих подопечных. Впрочем, чтением это назвать было нельзя: она пробегала глазами тексты уже по второму разу, мгновенно их оценивая. Повторное чтение позволяло ей получше привязать тексты к именам, а имена теперь и к лицам.

Дойдя до листочков с именем Марины Бурлак, она сбавила темп. Затем достала ручку и принялась делать пометки на полях. В большинстве случаев это было слово «переделать!». Дойдя до конца, она вставила жирное «Не» перед своим прежним заключением «безнадежно».

Мало кто понимал, что пометка «переделать» являлась уже похвалой со стороны Элен Григ: значит, было что переделывать.

Она просидела в пустынном классе часа полтора. Ее ученицы давно ушли, за дверью шумели дети – Центр досуга обеспечивал им какие-то мероприятия на новогодних каникулах, – но гам ей не мешал, она давно научилась абстрагироваться от всего, когда работала.

Наконец она закончила, собрала стопки в большой портфель и направилась к выходу. Деловая часть дня была окончена. Элен предпочитала проводить жесткую границу в своем распорядке дня между той его частью, где существовала всякая обязаловка вроде встреч с журналистами и прочей скучной, но неизбежной суетой, как этот семинар или мастер-класс – нынче это почему-то так называлось, – и своим личным временем. Тем временем, в котором ничто не имеет права ее потревожить! Она вернется домой, свободная от мыслей о семинаре, от всех и всяческих обязательств; она накормит своего кота, немного перекусит сама и посмотрит телевизор; затем она выключит телефон и с полчасика полежит на диване с книжкой; потом сядет за работу.

За СВОЮ работу – над своим новым романом!

Несмотря на строгое предупреждение, на следующий день опоздали сразу две семинаристки: Оксана Максимова явилась на десять минут позже и стояла растерянная у входа, слушая выговор преподавательницы, и тут в спину ее едва не толкнула Люда Сенькина.

Элен Григ, которая, выговаривая Оксане, все же колебалась, не пустить ли ее на занятия, сразу передумала. Два ослушания – это уже чересчур! Такого неуважительного отношения к своим семинарам и своему времени она простить не могла.

– Вы не дорожите словом в жизни – значит, вы не дорожите им в творчестве. Но я им дорожу! И если я сказала, что не допущу опоздавших к занятию, – значит, не допущу. Прошу вас покинуть помещение.

– Пробки… – робко проговорила Оксана, – сегодня какие-то необыкновенные, больше, чем обычно…

– Эка новость! – холодно отозвалась Элен. – Вы ведь знаете, что пробки! Так вышли бы с запасом. Или воспользовались бы общественным транспортом!

– А я общественным! Но все равно автобусы в пробках стоят! И метро еле плетется! – жалобно оправдывалась Сенькина. – Хорошо вам, вы живете в центре, пешком за пятнадцать минут можете дойти – а я на окраине, мне на перекладных! Все ноги отморозила, пока на остановках стояла!

– Следовало выйти пораньше, только и всего, – повторила Элен.

– И перед едой надо мыть руки, да?! И воду за собой спускать в туалете?! Что вы с нами, как с детьми! – подала реплику с места Марина Бурлак. Она-то пришла вовремя, но решила заступиться за товарок по несчастью в виде Элен Григ. – Если вы известный писатель, это еще не значит, что вы имеете право нас унижать!

Элен некоторое время загадочно смотрела на Марину. Затем усмехнулась.

– Ладно. Гражданскую войну устраивать не будем. Проходите на свои места. Пропущенный материал будете нагонять самостоятельно, а время, потерянное всеми из-за вашего опоздания, я компенсировать, естественно, не собираюсь.

Так прошло еще несколько дней, в которые больше никто не рискнул опоздать. Правда, вышло еще одно ослушание: у кого-то в классе зазвонил мобильный. Но его так быстро выключили, что Элен даже не успела разразиться громом и молнией.

Она по-прежнему мучила семинаристок жестокой и унизительной критикой, но спорить с ней осмеливалась только Марина Бурлак. Остальные молчали либо пытались задобрить ее лестью. Напрасный труд! К лести Элен Григ была абсолютно нечувствительна.

В Рождество предстоял выходной, и Элен пришлось смириться с этим перерывом в семинаре, даже если она его не одобряла: для нее не существовало ни выходных, ни праздников, когда дело касалось работы, и она полагала, что остальные должны функционировать по тому же принципу. Когда кто-то из семинаристок намекнул, что сегодня, в сочельник, неплохо было бы их отпустить пораньше, Элен с негодованием отвергла подобное допущение и дала двойное задание на послепраздничное восьмое января, повергнув начинающих писательниц в ступор. Но никто не отважился ей возразить, даже прирожденная революционерка Марина Бурлак…

Из зала для конференций женщины выходили в этот день расстроенные больше обычного. Как, спрашивается, успеть выполнить двойную порцию домашнего задания за сегодняшний праздничный вечер и завтрашний праздничный же день?! Рождество отмечали все, вне зависимости от религиозных убеждений: это был один из редких в году праздников, имевший внятный добрый смысл и красивый ритуал. Почти все собирались праздновать его с семьей, а то и с гостями, многие планировали пойти в церковь… А тут это задание, чтоб ему!..

Элен Григ, по обыкновению оставшаяся в классе проверять очередные достижения своих подопечных, услышала, по истечении из класса ее подопечных, детский голос Люды Сенькиной по ту сторону двери:

– А давайте сорвем последние уроки? Их всего два осталось, ничего не потеряем! Не сделаем задание, пусть она нам всем «неуды» поставит – она все равно их собирается поставить, чего мы теряем? Или вообще не придем на семинар, так даже лучше! В издательстве узнают, задумаются: если весь класс не явился – значит, преподавательница никуда не годится!

А не мы!

Нестройный хор голосов ответил ей разом, но Элен не разобрала смысл реплик. Да и к чему ей? Сенькина права, Элен многим собирается проставить «неуды», и, по большому счету, ходи они на ее занятия, не ходи – разницы никакой. Польза от этого мастер-класса была только одна: он отвадит большинство этих девиц от «писательства», и в современном российском детективе будет меньше мусора!

Впрочем, пару перспективных авторов Элен все же собиралась подарить издательству: Марину Бурлак и Оксану Максимову. Не исключено, что и Наталью Ковалеву, надо будет еще раз просмотреть ее работы… При всех ошибках, которые делали эти начинающие писательницы, что-то было в них, внушающее надежды. Вдумчивость, трудолюбие, хороший слог, обеспечивающий умение довольно точно передавать мысли… Остальные и мыслей не имели, и не умели сформулировать внятно даже то, что заменяло им мысли!

…Кажется, девушки приняли предложение Сенькиной? Гудеж за дверью был возбужденным и скорее одобрительным. Вот еще одно свидетельство их бесталанности: не подумать, что их слышно через дверь! Какие из них детективщицы, спрашивается?

– Нашли место, где обсуждать! – произнесла Оксана, словно уловив критические мысли Элен. – Нас может быть слышно через дверь!

Браво, Оксаночка, не зря я собираюсь тебя порекомендовать! – усмехнулась Элен, не поднимая головы от распечаток.

– Да ладно, дверь такая толстая, ты чего!

– Это она на вид толстая. Такие двери внутри обычно полые, а снаружи тонкая фанера, – ответила Оксана. – Пошли в кафе!

Умница, подумала Элен. Интересно, согласится ли она с предложением саботажа? Ей-то ни к чему – она за два оставшихся дня может узнать еще уйму полезных для себя вещей, тогда как остальным хоть в лоб, хоть по лбу, толк один: никакого!

– Я домой пошла. Заданий много.

Это Марина Бурлак. Революционерка снова не согласна – на этот раз с мнением коллектива. Или части коллектива в виде кучки за дверью.

– Ты нас не поддержишь?! – раздался чей-то возмущенный голос.

– Вы делайте, как считаете нужным для себя. А я как считаю нужным для себя, – ответила Марина. – Пока!

Элен подняла голову. В ней шевельнулось нечто похожее на сочувствие к Марине. Иметь собственное мнение, собственные позиции – это роскошь, деточка, за которую дорого платишь! Элен отлично знала, как дорого… Но это и только это гарантирует личность, деточка. А писатель с личности начинается, деточка… Таким, как Люда Сенькина, – таким никогда не стать личностью. Преуспеть в жизни она, конечно, может, и даже очень: где надо подлижется, где надо похнычет, а где исподтишка и палки в колеса вставит – характер прагматичный, без сомнения, но мелкий. Мелкие чувства, мелкие мысли, мелкая душа. Если издательство, вопреки мнению Элен, все же начнет ее продвигать, то такими будут и ее книжки: мелкими… Как и практически всех остальных, похожих на Люду настолько, что она и имен-то их не запомнила…

…Элен вдруг заметила, что на столе, ближнем к двери, стоит голубая трапециевидная сумочка из кожи – такие уже довольно давно вышли из моды. Элен не видела, кто с ней пришел, – ее внимание к вещному миру ограничивалось заботами о собственных туалетах и аксессуарах, и, что носили другие, ее никогда не занимало. Она руководствовалась принципом Оскара Уайльда: «Мода – это то, что носим мы. Немодные вещи – это те, что носят другие!»

Неприятность заключалась в том, что кто-то сейчас вернется за сумочкой, потревожит ее работу, с неудовольствием подумала Элен и, посмотрев на часы, уткнулась в листочки: время шло, а она, отвлеченная разговорами своих учениц, едва продвинулась!

Гам за дверью стих. Двинулись в кафе, видимо. Элен уткнулась в распечатки с домашним заданием, но вскоре опять подняла глаза на сумку. Странно, что никто до сих пор за ней не пришел. Куда женщина без сумки-то? В ней ведь жизненно необходимые вещи! – усмехнулась она. Кошелек, ключи, пудреница, помада и еще целый воз мелочей, без которых ни одна женщина не в состоянии выйти из дома…

Она подавила искушение заглянуть в голубенькую сумку и выяснить, кому она принадлежит. Не в ее это правилах, в чужих вещах рыться…

Да нет же, ее тут не забыли! – вдруг ясно поняла Элен. Ее здесь нарочно оставили! Кто-то за ней вернется – кто-то ищет предлог поговорить с Элен наедине! Кто же, интересно? И, главное, зачем? Вымолить у нее положительную аттестацию? Или попытаться ее подкупить? Последнее было столь невероятно, что эту мысль она сразу же отбросила: никому, даже самой отчаянной дуре, не могла прийти в голову мысль, что Элен Григ можно подкупить! С другой стороны, хотела бы она увидеть ту, которой пришло бы в голову, что у нее можно оценку «вымолить»…

Элен прикрыла глаза и мысленно перебрала все лица, все разговоры и реплики. «Ого! – сказала она себе. – Неужели?»

Она вновь посмотрела на небесно-голубую сумочку… Небесно-голубая! И это в январе!

Кажется, теперь все ясно. Удивительно и неожиданно, да, но логика подсказывала ей единственно правильное объяснение.

Но в таком случае… Нужно срочно принять решение, как поступить!

Элен поднялась и отошла к окну. Центр досуга стремительно пустел – судя по детским голосам, стекавшимся в холл, к выходу или двери в кафе-пирожковую. Через полчаса Центр закроется, и в нем не останется ни души. Сторож, наверное, сделает обход, перед тем как запереть все двери…

Да, точно, сомнений нет! Именно это и должно произойти!

Элен снова посмотрела на часы. Еще пять минут, не больше, прикинула она. Пока дети не ушли, пока шумно.

…Звонка она вовсе не услышала, а выстрел прозвучал очень тихо, поглощенный криками ребятни, – однако Элен как ни ожидала его, а все же легонько вздрогнула.

Не мешкая, она оторвалась от окна и направилась к своему столу, легла возле него на пол таким образом, чтоб от двери можно было увидеть ее тело, но не разглядеть подробности… И стала ждать.

Долго ждать не пришлось. Вскоре дверь приоткрылась. Элен не могла видеть лица вошедшей, но в этом никакой нужды не имелось: она уже знала, кому принадлежит голубая сумочка. Впрочем, с ее позиции были видны сапожки, хотя слово «видны» тут не совсем годилось. Уместнее сказать, что они мелькнули с огромной скоростью: впрыгнули в класс и тут же выпрыгнули обратно.

Но этого вполне хватило для подтверждения правильности ее предположений.

Подождав для верности еще несколько минут, Элен поднялась. Голубая сумочка исчезла.

«Чудесно, – подумала она, набирая 02, – будет у меня для вас отличное задание после праздников, девушки!»

Восьмого января Элен на урок не торопилась. В несостоятельности предложенного Людой Сенькиной саботажа она не сомневалась: никто не осмелился бы на подобный шаг, в том числе и сама Люда. Это они так пары выпускали, девицы, между собой храбрились. Авторитет Элен Григ слишком высок, чтоб они впрямь решились сорвать ее занятия, да и издательство такого несерьезного отношения к организованному им семинару не простило бы.

Так что явятся ее ученицы, в полном составе явятся! И будут ее ждать, недоумевая, как могло случиться, что суперпунктуальная преподавательница опаздывает! Только один человек в классе будет «знать» причину опоздания, полагая, что Элен Григ не только не пришла вовремя, но и вовсе не придет, никогда и никуда, – поскольку находится в морге…

Взявшись за ручку двери «зала для конференций номер пять», Элен пыталась предугадать поведение убийцы: выдаст она себя хоть восклицанием, хоть выражением лица?

Но Элен понимала, что не должна смотреть на нее, если хочет довести свою игру до конца. И она заставила себя это сделать. Вошла в класс с непринужденной ироничной улыбкой: «Я вас ругала, а сегодня сама, как видите, опоздала!»

По классу пробежал шелест восклицаний. Девушки были очень рады, что Элен Григ оказалась как все, что она тоже способна опаздывать! То восклицание, которого она ждала, более-менее вписалось в этот шелест. Что ж, тем лучше. Было бы скучно, если бы мышка сразу лапками кверху свалилась, лишив кошку удовольствия поиграть.

– Нарадовались, девушки? – выждав, произнесла она с ехидной усмешкой. – Ну а теперь я вам скажу истинную причину: я опоздала специально. Потому что среди вас есть одна, которая до этой самой минуты пребывала в непоколебимой уверенности в том, что я совсем не появлюсь сегодня… Как, впрочем, и завтра, и вообще никогда… Ведь она меня убила! По крайней мере, так она думала.

Это был подходящий момент, чтобы внимательным взглядом обвести все лица, – однако все они, как одно, выражали изумление, казавшееся совершенно искренним.

Переждав ошарашенные возгласы, Элен методично обрисовала сцену с голубой сумкой, случившуюся в сочельник после занятий.

– Вы нас не разыгрываете? Это правда? – неуверенно спросил кто-то.

– Неужели я стала бы сочинять историю, в которой я валяюсь на полу, изображая свой собственный труп?

– Но тогда кто же это? Кто хотел вас убить?!

– А вот вы мне об этом и скажете. Это тема нашего сегодняшнего урока. У вас есть определенная информация, хоть и неполная, – давайте ее анализировать! С чего начнем?

– С сумки! У кого была голубая сумка в сочельник? – раздался возглас.

– У Тани Симоновой! – ответил другой.

– Неправда! – вспыхнула Таня.

– Но на тебе был голубой костюм, я точно помню! Сумку не помню, но логично же, что она тоже была голубой!

На помощь Тане Симоновой пришла Элен:

– Сумка подбирается не в тон к костюму, а к обуви, если кто не в курсе. Так что оставьте Симонову в покое.

– Ни у кого не было такой сумки, я точно помню! – сообщила Люда Сенькина. – Я очень люблю рассматривать, кто как одет, я бы запомнила!

– А я не люблю, признаться, – задушевно сообщила Элен Григ, – но я тоже думаю, что такой сумки ни у кого не было. Вернее, она была, но…

Элен сделала паузу, приглашая учениц продолжить мысль.

– Вы сказали, что она маленькая, – вступила Марина Бурлак. – Тогда, скорее всего, преступница спрятала ее в другую, побольше… Действительно, было бы странно, чтобы она светилась с такой яркой сумочкой весь семинар, и, кроме того, невозможно представить себе женщину в шубе или зимнем пальто с летней сумкой!

– Отлично. Я вас аттестую, Марина.

– Меня?.. Но я же все время с вами спорила!..

– Это всего лишь означает, что у вас наличествует собственная точка зрения на вещи. Что уже немало для будущего писателя.

Марина отчаянно покраснела, но ничего не сказала.

– Итак, сумку эту никто из нас не видел, и установить ее принадлежность не представляется возможным. Другие соображения?

– В таком случае эта… убийца… пришла с большой сумкой! – проговорила Наташа Ковалева. – А кто у нас был с большой в сочельник?

– Я, – проговорила растерянно Оксана. – Я потом в спортзал на фитнес собиралась… Но я никаких голубых сумок в ней не прятала! И в Элен не стреляла!

– А как это получилось, что пистолет выстрелил сам из сумки? – спросила Валя Тенькова.

– Я могла бы не тратить время на проверку вашего задания по Интернет-поиску, – усмехнулась Элен. – Один лишь этот вопрос свидетельствует о том, что вы его не выполнили!

– Я выполнила… – произнесла Оксана Максимова, – я видела сайты, где объясняется принцип действия выстрела по звонку мобильного… Но я все равно не понимаю: неужели кто-то из нас сумел смастерить такое устройство за три дня самостоятельно?

– Там есть ссылки, – произнесла Марина Бурлак. – Они неброские, но если на них кликнуть, то попадешь на объявление о том, где и как купить готовые устройства!

– А три дня для покупки – срок достаточный, – кивнула Элен.

– Выходит, она благодаря вам и нашла способ, как вас убить?! – широко распахнула глаза Люда Сенькина.

Семинаристки время от времени оглядывались по сторонам: при мысли, что среди них находится убийца, пусть и несостоявшаяся, они ощущали себя неуютно.

– А как же она могла быть уверена, что попадет в вас? – спросил кто-то.

– Хороший вопрос. Для выводов нужна информация – иначе на основании чего делать выводы, правда, девушки? И я вам ее дам. Наверное, это неочевидно, но я большая. Я высокая и широкая. – Она издевательски улыбнулась. – Попасть в меня нетрудно. При условии, конечно, что сумочка, точнее, стреляющее устройство в ней, все же смотрит на меня, а не на окно!

– Я не согласна с вами… – Это Марина Бурлак, конечно, выступила.

Элен искренне обрадовалась: сообщение об аттестации не подкупило девушку!

– Вы, конечно, э-э-э… не маленькая… Но все равно приладиться, прицелиться надо было! – заявила Марина.

– Надо было, – кивнула Элен.

– Тогда это Маша Караваева! Она за первым столом сидит, где сумка стояла! У нее сколько хочешь было времени приладиться и прицелиться! – воскликнула Люда.

Маша Караваева, маленькая женщина лет тридцати пяти, самая тихая и застенчивая из всех семинаристок, – Элен, кажется, ни разу не слышала ее голоса, – вдруг тонко взвизгнула:

– Еще чего! Ты соображаешь, что говоришь! Идиотка!

Хм, вот тебе и тихоня, подумала Элен. Впрочем, она была не самой худшей из ее учениц.

– А почему бы и нет, Маша?

– Потому что это не я! Зачем мне?! И потом, когда все из класса выходят, то все тут толкутся, у моего стола, он же ближний к двери! Любая могла здесь покрутиться, прицелиться и оставить под шумок на моем столе эту стреляющую сумку, когда я уже вышла!!!

– Браво. Маша права, девушки. Любая могла под шумок присмотреться и найти нужный угол. Но самое ценное, что сказала Маша, это слово «зачем».

– То есть мотив, – отозвалась Марина Бурлак.

– Он самый.

– Чтобы вы не написали нам плохие аттестации? – хмуро предположила Ира Пискунова, безнадежная авторша двух безнадежных опусов.

– Это было бы очень глупо, поскольку предварительные оценки я уже сообщила издательству, – отозвалась Элен. – Кроме того, как бы вы ни презирали читателя, считая, что он схавает вашу халтуру, – он хавает отнюдь не все. Можно устранить негативного рецензента в моем лице – но читателей не устранишь, верно? Впрочем, нельзя исключить, что наша незадачливая убийца весьма глупа. Так что не будем отметать эту гипотезу сразу, попридержим ее. Другие идеи для мотива есть?

Начинающие писательницы молчали.

– Неужто никаких идей?

– Извините… – смущенно проговорила Люда Сенькина, – но вы стоите у всех нас на пути… Пока вы есть, нас всех будут сравнивать с вами, и мы всегда будем хуже!

– А если меня убрать, то не с чем станет сравнивать, да, Люда? И тогда вам, начинающим авторам, откроется широкая дорога без шлагбаумов в виде Элен Григ… Так?

– Я не хочу сказать, что согласна с тем, что вас надо убрать… – растерялась Люда. – Но убийца могла рассуждать так, мне кажется. Вы же сами просили идеи. Вот я и постаралась…

– Бредятина, – произнесла Марина Бурлак. – Смерть Элен только прибавила бы ей славы! И отбросила бы нас еще дальше, чем мы находимся сейчас!

– Только если убийца и впрямь клиническая дура, – сказала Оксана. – Но я не понимаю, как мы можем продвинуться в гипотезах, если мы имеем дело с клинической дурой!

– Верно, – согласилась Элен. – Оксана, у вас хорошие задатки, и я рада, что мое первоначальное мнение подтверждается. Вас я тоже аттестую.

– Но вы же… – растерялась Оксана, – вы же меня критиковали…

– Это вопрос практики, дело наживное. Главное, что мысль работает, – а у вас она работает…

– Спасибо!!! – горячо воскликнула Оксана.

– Да я тут при чем? «Спасибо» своим мозгам говорите. Другие соображения есть?

– По поводу мотива?

– Нет, вряд ли. Все, что вы могли предположить, вы уже предположили.

– Но до истины не добрались, да?

– Не добрались.

– А вы настоящий мотив знаете?

– Полагаю, что да. Но об этом после. Не забывайте, вы здесь сегодня не для того, чтобы развлечься занятной историей преступления, а заодно и его разоблачения моими стараниями. Нет, голубушки, у вас задание вычислить преступника в рамках нашего тренинга! Думайте и предлагайте гипотезы! Вы пока еще многое не учли. Вспомните, классика вычисления преступника строится на трех китах: возможности совершить преступление, наличии оружия и мотиве. С мотивом мы пока застряли; оружие нам известно, а возможность им обзавестись имелась примерно у половины класса – той, которая хорошо выполнила мое задание по интернет-поиску. Скажу мимоходом, что вторая половина может рассчитывать только на оценку «не рекомендую» с моей стороны… Вернемся тогда к первому пункту: возможности совершить преступление. Это означает…

Она посмотрела на своих учениц вопросительно.

– Что данный человек мог находиться в данном месте! – подхватила Оксана.

– Вопрос алиби! – воскликнула Наташа Ковалева.

– А что сказал вахтер? Или нам нужно пойти его спросить?

– Здесь ведь не режимное предприятие, – пожала плечами Элен. – Он не следит за тем, кто входит и выходит. А тут еще уйма детей и их родителей… Он никого вспомнить не смог.

– Да, но кафе работает на две стороны! – воскликнула Марина. – Преступница могла пойти в кафе, потом вернуться за сумкой и выйти через кафе же!

– Но мы там сидели с девочками! – отреагировала Люда. – Мы бы заметили!

– Выходит, тех, кто был в кафе, можно исключить! – проговорил кто-то. – У них есть алиби!

– Поднимите руки те, кто пошел в пирожковую после урока, – вежливо произнесла Элен. – Раз, два, пять, семь… Я не ошиблась в подсчетах? Отлично, значит, семеро. Теперь скажите, в туалет никто не выходил? Туалет находится в здании Центра – у пирожковой нет собственного. Поэтому, если кто-то…

– Все! – воскликнула Люда. – Все выходили! Правда, девочки?

– Я не выходила, – раздался чей-то мрачный голос с задней парты.

– В таком случае шесть человек не имеют алиби, как я понимаю, – сообщила Элен. – Точно как и остальные, которые в пирожковую не пошли: любая из них могла спрятаться на другом этаже, изобразив мамашу, поджидающую чадо из студии танцев или керамики.

Девушки затихли. Элен ждала.

– Да, но получается, что у нас нет никаких зацепок… Алиби ни у кого нет, возможность приобрести эту стрелялку есть, наоборот, по меньшей мере у половины класса, которая ваше задание выполнила. Но куда нас это продвигает? Я, к примеру, сделала задание на совесть – это же не значит, что я пыталась вас убить! – возмутилась Марина.

Элен не ответила.

– Зачем нам? – проговорила Оксана и покраснела. – О карьере мы уже говорили, это глупо – пытаться убить вас, чтобы занять ваше место…

– И, между прочим, преступница вполне могла найти все эти сайты, но сделать вид, что не нашла! Даже под страхом вашей неудовлетворительной оценки, только чтобы себя не выдать! – воскликнула Люда.

– Такой расклад тоже нельзя исключить, – согласилась Элен.

– Тогда снова весь класс под подозрением? – воскликнул кто-то.

– И как вам нравится в роли подозреваемых?

– Нам не нравится! – с вызовом ответила Бурлак.

Элен кивнула.

– Иначе и быть не может. В этой роли всем плохо, как преступникам, так и невиновным. Надеюсь, вам этот маленький опыт послужит в дальнейшем для романов.

– Так вы… вы нарочно?

– Я всего лишь немножко потянула с подсказкой, – усмехнулась Элен. – Нарочно, если угодно. Я вам подарила крайне редкую возможность прочувствовать то, о чем вы пишете, на собственной шкуре. Царский подарок, согласитесь. А теперь, – Элен посмотрела на часы, – у нас осталось совсем немного времени до конца занятия, так что к делу. Я дам вам несколько подсказок. Для начала подумайте еще раз об оружии: вы ничего важного не упустили?

Элен обвела взглядом задумавшийся класс.

– Заранее предупреждаю: если кому-то в голову придет имя преступницы, вслух его не произносить! Положите мне записку на стол с объяснением, на основании чего сделан данный вывод. Так что насчет оружия? Ладно, еще одна подсказка: оно состоит из двух частей…

Первыми глаза зажглись у Марины, она схватила ручку и начала писать. За ней к ручке потянулась и Оксана, чуть позже Наташа и еще одна семинаристка, серая мышка в очочках, – о ней Элен до сих пор была нелестного мнения, но тут дала себе слово еще раз внимательно пересмотреть ее работы.

Четыре записки легли, одна за одной, на ее стол. Она развернула их.

Выстрел произведен по звонку мобильного, а вы велели их выключать. Значит, его оставили включенным. За время наших занятий только один человек оставлял мобильный включенным, но я не знаю точно, кто это. Звук доносился со среднего ряда, – гласила записка Марины, – и те, кто сидят рядом, должны точно знать, у кого звонил телефон.

Элен подняла глаза: Марина смотрела на нее.

– Именно поэтому я попросила написать записки, а не произносить свои догадки вслух! – пояснила она. – Из-за сидящих рядом!

Девушка кивнула.

Остальные три записки были примерно того же содержания.

– Давайте, однако ж, условимся, что этот факт есть всего лишь повод для подозрений, но никак не улика. Это не обязательно один и тот же человек!

На этот раз согласно кивнули все четверо. Остальная часть класса заинтригованно следила за этой почти пантомимической беседой, не улавливая ее смысла.

– Еще один фактик, который прошел мимо вашего внимания. Точнее, два фактика, которые вы не связали между собой. Прежде чем я продолжу, повторяю условие: свои догадки вслух не произносить, написать на листке и положить мне на стол! Итак, первый фактик: я сказала вам, что я узнала сапожки. Второй фактик: я вам призналась, что к одежде других я невнимательна. Значит, запомнить эти сапожки просто так я не могла… Теперь думайте, вспоминайте!

И последнее. О мотиве вы догадаться не можете, и это, в порядке исключения, не ваша вина: просто у вас мало информации. Однако вы могли бы задаться вопросом об иных возможных мотивах.

– Но иные мотивы – месть, деньги, ревность – предполагают, что убийца связан каким-то образом с вами лично… – проговорила Марина.

– Именно поэтому я сказала, что вам недостает информации и что это не ваша вина.

– Тогда дайте нам ее!

…Владику Элен всю жизнь была доброй феей. Его первые наручные часы, его первый велосипед, первый галстук и костюм – все было от нее. Он любил тетю Лялю не меньше матери, а Элен делила с младшей сестрой ее сына… До тех пор, пока сестра не умерла от лейкемии и у Владика не осталась только одна из его двух «мам». Добрый, послушный и ласковый мальчик согревал ее одинокое сердце. Элен казалось, что ничто не может их разлучить!

Но она ошибалась. В двадцать четыре года Владик влюбился и… Словно в секту ушел. С Элен он стал холодно-отстраненным, чужим и даже враждебным… По его словам выходило, что весь мир, включаю тетю, несправедлив и глуп – и только Мила, его девушка, умна и справедлива…

Элен имела с ним длительный разговор, из которого поняла, выслушав несвязный бред племянника, что он с любимой девушкой намерен начать самостоятельную жизнь. Следовало понимать это так: без тети Ляли, без ее опеки, без ее советов, наставлений и строгих взысканий.

На свадьбу Владика Элен прийти отказалась, равно как и знакомиться с его молодой женой. Что ему наговаривал в уши ее ядовитый язык, Элен не только не знала, но и со всем своим богатым писательским воображением представить не могла – упрекнуть ее было решительно не в чем, Владик от нее только добро видел. Ясно одно: молодая жена боролась за сферу влияния, из которой всеми силами старалась вытеснить «вторую маму». Элен иногда даже посещала крамольная мысль: хорошо, что сестра умерла раньше, иначе бы молодая жена так же лишила сына ее, как ей удалось лишить племянника тетку…

Но похоже, что в пылу борьбы за автономность Владик и особенно его новая наставница в лице молодой жены не учли, что самостоятельная жизнь без тети означает и жизнь без ее щедрой материальной поддержки.

Спохватились они поздно, когда Владиком были сказаны слишком обидные, непростительные слова. Конечно, он повторял их за женой, но Элен не считала это смягчающим обстоятельством. Скорее отягчающим. И, когда после почти двух лет молчания, необщения Владик вдруг робко появился с робким разговором о семейных корнях, она без труда учуяла за его сбивчивой речью чужой и чуждый ей голос, выспренний фальшивый слог, прорепетированный под руководством жены заранее, и конечную цель: попросить денег. Элен холодно отправила племянника к жене, которая теперь и есть все его «корни».

С тех пор прошел еще год, в который она племянника не видела, не слышала. Но Элен нутром чувствовала, что его жена не успокоится, пока не дотянется до денег тетушки…

Нет, она ни на секунду не заподозрила ее ни в ком из своих семинаристок – до тех пор, пока голубая сумочка не выстрелила. Только тогда, в поисках ответа на вопрос «кому это нужно?», она о ней вспомнила. И, перебрав в уме несколько эпизодов, виденных ею на протяжении мастер-класса, она поняла: Мила до нее дотянулась! Единственный наследник Элен – это Владик, и его жена не могла этого не знать…

Рассказывать об этом своим ученицам Элен Григ не собиралась.

– Вам ни к чему знать сам мотив. Для разгадки совершенно достаточно слова «личный».

Элен увидела, как Марина Бурлак придвинула к себе листок, быстро набросала на нем пару фраз и подошла к столу. Записка гласила: «Вы обратили внимание на ее сапожки, когда она пожаловалась на то, что замерзла. Я помню, кто это».

Она одобрительно кивнула Марине, и та двинулась на место. Элен заметила, как одеревенела ее шея, – девушка прилагала все усилия, чтобы не повернуть голову в сторону преступницы и не выдать себя и Элен раньше времени…

В классе висела тяжелая тишина. Семинаристки настороженно переглядывались. Они больше не искали поддержки друг у друга, как бывало: ведь любая из них могла оказаться убийцей!

Элен снова посмотрела на часы.

– До конца занятия осталось меньше десяти минут, – сообщила она. – У кого есть идеи?

Марина Бурлак шевельнулась. Элен предупреждающим жестом подняла ладонь.

– Я уверена, что вы не ошибаетесь, Марина. Но давайте дадим остальным возможность пошевелить серыми клеточками. Последняя подсказка. – Элен обвела глазами класс. – Я никогда не даю интервью о моей личной жизни, и в Интернете сведений обо мне не имеется, за этим я строго слежу.

Краем глаза Элен увидела, как заерзала та, которая хотела ее убить. До сих пор она, надо полагать, надеялась, что пронесет. Но с последней подсказкой Элен круг неотвратимо сузился. Стоит только сейчас вспомнить кому-нибудь пару-тройку ее реплик, которыми она выдала себя, и…

– Кто-то из класса назвал вас по имени-отчеству… – заговорила неуверенно Наташа, – только не помню, кто именно… Но мы его не знали! И в Интернете, как вы сами сказали, таких сведений нет! Значит, это та самая… Из вашего личного окружения…

– Я догадалась, кто это! – воскликнула Оксана. – Она еще сказала, что вы живете в центре! В пятнадцати минутах ходьбы отсюда! А этого тоже никто из нас не мог знать!

– А еще она говорила, что у вас ни мужа… – ляпнула «серая мышка», имени которой Элен не запомнила, затем запнулась и порозовела.

– Ну, наконец-то, – одобрительно произнесла Элен Григ.

– Задержите ее! – закричала Марина Бурлак. – Она же сейчас сбежит!

Люда Сенькина пробиралась к двери.

– Зря торопитесь, Мила, – спокойно проговорила Элен. – Это девочки только сейчас сообразили – а я-то вычислила вас в тот же день, в сочельник! За дверью вас ждет милиция, Мила, и дальше тюрьма, так что торопиться вам некуда!

Люда Сенькина притормозила у самой двери. С ненавистью уставившись на Элен, она выкрикнула:

– Все равно Владька вам не достанется! Он мой, понятно?!

– Публичное выяснение отношений является дурным тоном, милочка, – ледяным тоном произнесла Элен. – Если вам очень хочется мне что-либо сказать, вы всегда успеете написать мне письмо из кутузки.

Лицо Люды Сенькиной скривилось в гримасе, и сидящие ближе к двери расслышали матерные ругательства, с которыми она толкнула дверь.

В проеме было видно, как сомкнулись вокруг Сенькиной милицейские плечи, и дверь сразу же закрылась.

Элен сидела неподвижно за своим столом, ни на кого не глядя. Лицо ее было бледнее обычного.

– Этот Владик… Он ваш сын? – тихо спросила отважная Марина Бурлак.

Соседка по столу ее дернула за локоть и сдавленным шепотом прошипела: «У нее нет детей, ты что!»

Марина, которая не ходила с остальными в пирожковую, не знала таких подробностей.

– Все равно это кто-то очень близкий, – возразила Марина соседке. – Тот, кого Элен любит… И кого отняла у нее Сенькина…

Лучше и не скажешь, подумала Элен, до которой долетели слова Марины.

– Извините меня, Элен, может, это бестактно с моей стороны, – поднялась Марина, – но я только хотела сказать, что не надо так расстраиваться… Ваш Владик, он все поймет, когда узнает, что его жена, или кто там она ему, хотела вас убить!

– Пожалуйста… – проговорила Элен сдавленно, – пожалуйста, уходите все… Урок окончен… уходите.

Через пару минут класс опустел, и Элен осталась одна. Слова, произнесенные Мариной, отдавались в ее мозгу: «Он поймет, когда узнает, что его жена хотела вас убить»…

Твоими бы устами, Марина… Ты хорошая девочка, и тебе не пришло в голову, что Владька может оказаться в сговоре с ней… Как далеко мог зайти он, ее дорогой мальчик, под идейным руководством жены? Если она каждый день ему пела, что тетка богатая, а мы бедные, и нам она помогать не хочет, а мы такие хорошие и правильные, и бла-бла-бла… В общем, старая песня: бедный хороший студент Раскольников и злая богатая процентщица. Только топор-то оказался в руках «хорошего»…

Узнать, был ли Владик в сговоре с Милой, можно только одним способом: явиться ему на глаза собственной персоной. Если он в сговоре, то от Милы знает, что «операция» прошла успешно: труп тетки она видела собственными синими очами. Тот факт, что пресса не сообщила о смерти известной писательницы (если он следил за прессой, конечно), он мог отнести на счет Рождества…

Рассказать же ему, как она люто ошиблась, Мила уже не могла: она под арестом. Милиция, пойдя навстречу всенародно любимой писательнице, до ее сигнала Владику об аресте Милы не сообщит. Он ничего не подозревает, и внезапное появление перед ним тети Ляли заставит его выдать себя…

Вроде всем хорош этот метод, если вынести за скобки его некоторую театральность, – но существовала вероятность осечки. Владик тетю с год уже не видел, и расстались они отнюдь не в лучших чувствах – посему не удивиться ее внезапному появлению он не может! Разумеется, он удивится, насторожится, забеспокоится в любом случае, и существует вероятность, что точно определить природу его эмоций Элен не сможет…

Но иного метода попытаться узнать правду она не видела.

Элен принялась собирать свой портфель, как вдруг дверь отворилась. На пороге показалась Марина Бурлак.

– Елена Пахомовна, я знаю, вы не любите, когда влезают в вашу личную жизнь, но… Мы все невольно влезли… Я хочу исправить глупость, которую я сказала… сказала, что ваш Владик разберется… Но я не подумала, что он мог быть в сговоре с женой, или кто она ему, Люда Сенькина?

– Жена.

– А он вам?

Элен несколько секунд колебалась, прежде чем ответить. Марина задавала ей вопросы, на которые Элен никогда не отвечала, и следовало бы ее выставить за дверь, но… То ли она подсознательно время тянула до решающей встречи, то ли в голосе у Марины было что-то такое…

– Племянник.

– Вопрос о его участии открытый или вы знаете?..

– Открытый…

– И, наверное, самый больной… Да?

– Что вы хотите, Марина? Зачем вы вернулись? – вымученно произнесла Элен.

– Но надо же что-то делать! Вы же не можете оставаться в подвешенном состоянии! Я же вижу, как вам плохо!

– Что вам за дело до меня, Марина?!

– Как это? – не поняла девушка. – У меня никакого дела нет… Я вижу, что вам плохо, – и я вам сочувствую, только и всего! Вам это кажется ненормальным?

Элен не ответила, удивленно разглядывая Марину.

– Просто я подумала, что вряд ли вы верите, что Владик мог быть сообщником Милы… Иначе бы вы не стали делать из этого урок. Но сомнения остаются: раз вы не знали Люду Сенькину в лицо, при том, что она является женой вашего племянника, – значит, вы давно с ним не общаетесь… Отчего у вас и сомнения. Я не очень ошиблась?

– Не очень, – усмехнулась Элен, которая не могла не оценить умозаключения Марины.

– А у меня есть идея, как это проверить!!!

– И какая же? – с недоверием поинтересовалась Элен.

– Эти стреляющие устройства, они же незаконные, их продают почти подпольно. Заказ делается по телефону, и доставляется он нарочным, на их сайте так написано. Я могу позвонить Владику домой и, представившись секретаршей этой конторы, сошлюсь на сбой в компьютере и попрошу подтвердить получение заказа. Дальше все очень просто: либо Владик в курсе заказа, либо нет! Что скажете?

Элен не сказала ничего, глядя во все глаза на Марину. Такой ход ей самой не пришел в голову, хотя он был крайне простым… И гениальным!

– Так что скажете, звонить?

Элен молча кивнула. У нее почему-то в горле встал комок. Она написала номер телефона на листке и протянула девушке.

– Только я выйду, а то ваше присутствие меня будет смущать…

– Оставайся тут, в коридоре шумно, выйду я. Позовешь меня, когда закончишь.

Элен ждала под дверью класса с робостью ученицы, дальнейшая судьба которой зависела от всемогущей учительницы.

Наконец дверь раскрылась.

– Хоть Новый год и Рождество уже прошли, – заговорила Марина смешным басом, – но Дед Мороз опаздывает, негодник, – наверное, пробки?.. – и он все еще разносит подарки! Принес и вам – вы его из класса не выгоните за опоздание?

Элен не могла сдержать улыбку. Она уже знала, что новость хорошая.

– Тогда держите: ваш племянник ни сном ни духом не имеет отношения к этому делу!

Элен вдруг взяла да обняла Марину. Та покраснела, но тоже обняла Елену Пахомовну.

– Теперь самое время мириться, мне кажется… – произнесла Марина, когда их немного неловкие объятия разомкнулись. – Но надо сначала ему рассказать о том, что сделала Мила… Без упрека – чтобы он не думал, что вы его тоже вините! Иначе он снова закроется… А вам же нужно заново выстраивать отношения с ним…

«И почему ему не встретилась такая девушка, как Марина! – расстроенно подумала Элен. – Такая умничка, так все тонко сечет! И почему мальчишки влюбляются в расчетливых стервочек?! Может, Владька хоть после этой истории поумнеет…»

– Ему милиция должна сообщить.

– Не надо, чтобы милиция, Элен! Нужно по-доброму, по-родственному… А милиция потом!

Элен молчала. Марина была права, но… Она не представляла, как сообщить Владьке подобную новость и при этом наладить отношения с ним.

– Я что-то не так сказала? Вы не согласны?

– Знаешь что? Вот ты и пойдешь с этой новостью к моему племяннику!

– Я? Так я же ни с какой стороны не…

– Скажешь, что у меня нервы сдали… И ты по моей просьбе. Ты сумеешь по-доброму, Марина!

«А дальше может получиться и по-родственному…» – она незаметно улыбнулась своей мысли. Марина не заметила ее улыбки, уже сосредоточенная на предстоящем разговоре.

Элен написала адрес, протянула листок Марине.

– Я буду ждать от тебя звонка… – полувопросительно произнесла она.

– Конечно… Ну, я пошла.

Марина направилась к выходу.

Когда она уже была в дверях, Элен вдруг спохватилась:

– Марина, погоди-ка! Ты замужем?

– Нет… А что?

– Ничего-ничего. Я просто так спросила!

…Если Дед Мороз действительно застрял в пробках и все еще разносит свои запоздалые гостинцы, то, может, им с Владькой тоже выпадет подарок… В виде Марины!

Татьяна Гармаш-Роффе

Примечания

1

Суевер (старин.).

2

О детстве и юности Ивана Павловича рассказано подробно в книге Дарьи Донцовой «Букет прекрасных дам», а то, как Подушкин из секретаря бизнесвумен Элеоноры и частного сыщика трансформировался в циркача, описано в романе «Продюсер козьей морды», издательство «Эксмо».

3

Денег нет.

4

Моя вина (лат.).

Content

Рождественский детектив
Сборник

Билет

Рождество по-русски

Рождественский ужин

Подарок небес

Рождество-1840

Рождество с привкусом нирваны

Как меня лучше убить

Примечания