Илья Крымов

МИРОХОДЦЫ

ПУСТОТА СНАРУЖИ

Тщетны поиски истины, коли та служит оковами.

Нунн

Фрагмент 1

Владимир и его повседневность

Противно запищал мобильник, вырывая из тяжелого сна, и Владимир на ощупь попытался вдавить кнопку отбоя, но вместо этого неловко смахнул прибор под диван. Отличное начало дня.

Все так же не разлепляя век, мужчина нашарил ступнями тапки и зашаркал в туалет. Через десять минут он уже чистил зубы, разглядывая щетину на подбородке и задумываясь о том, куда опять подевалась бритва. Впрочем, скоро, под напором аромата гранулированного кофе, эта мысль покинула голову.

На компьютерном столе утвердилась чашка самого популярного легального наркотика в мире и тарелка с бутером, где вместо масла была подсоленная сметана. Загудел системник, ожил монитор, и Владимир поерзал в старом, но очень удобном кресле, надкусывая хлеб.

Как всегда, первым на рабочий стол выскочило окно торрент-трекера, а затем предупреждение об истечении срока работы бесплатного антивирусника. Осталось два дня. Почесав щеку, Владимир предпринял над собой героическое усилие — вбил адрес одного из своих почтовых ящиков и нажал на «OK». Все. Наконец-то эти дурацкие плашки прекратят всплывать.

Новостная лента Яндекса не поражала оригинальностью: какой-то политик из Прибалтики опять назвал Россию главной угрозой цивилизованному миру — неинтересно; в Сети появились фото с очередной обнаженной знаменитостью, ею же и сделанные, — скучно; какие-то массовые митинги — не его проблема; скончался еще один старый советский актер — жаль, но жизнь остального человечества продолжается; очередной батюшка, правя «майбахом», наехал на пешехода — обыденность. Так как курсы валют его тоже не интересовали, Владимир открыл почтовый ящик.

Нужное письмо он составил еще вчера вечером, тогда же и прикрепил к нему файл с готовой работой, но золотое правило диктовало терпеливость. То, что кажется тебе отличным рисунком вечером, — утром может оказаться редкостной фигней.

Раскрыв файл, Владимир внимательно рассмотрел содержимое и, в очередной раз подивившись, за что только заказчики не готовы платить наемному художнику, отправил работу в путешествие по Сети.

Можно было бы вернуться на рабочий стол и раскрыть другой файл — с незаконченным скетчем, отправить набросок другому заказчику, дабы получить его мнение и продолжить работу, но прежде…

— А, черт, — вздохнул художник, разглядывая пустую пачку «Донского». — Перерыв.

Выходя из подъезда в то весеннее утро, он ожидал увидеть пасмурное небо, но, наверное, погоде тоже надоела вся эта серость и она решила порадовать человеков солнышком. Это воодушевляло. Как и то, что до ближайшего «Магнита» было меньше двух минут ходьбы. Кто-то там говорил о программе строительства храмов шаговой доступности, но «магнитики» в этом отношении заставляли РПЦ глотать пыль у обочины дороги жизни.

— Владя, есть курить?

С лавки поднялся высокий тощий парнишка неопределенного возраста с большими очками на носу. Он всегда ходил, высоко задирая голову и не закрывая рта, но никто не обращал на это внимания, потому что дворовому дурачку простительно.

— Паша, друг, прости, закончились. Как раз хотел пойти купить, но еще надо на почту заскочить. Как дела? Как мама?

— Хорошо. Владя, когда дашь курить?

— В следующий раз, Паш, в следующий. Сейчас нет, прости.

Этим «в следующий раз» Владимир кормил Пашу уже несколько лет, и паренек не прекращал верить, хотя, конечно, заветной бумажной трубочки, начиненной ядом, ему было не видать.

Продавщицу на единственной работающей кассе Владимир знал в лицо, как и она его. Художник находил несколько печальным и ироничным то, что девушка, носившая на форменном жилете знак, агитировавший за запрет курения, была вынуждена работать, имея над головой огромный закрытый стеллаж, начиненный сигаретами. И что ее работа подразумевала их продажу. Владимиру всегда было немного неуютно и будто бы даже стыдно, когда она пробивала его блоки, учитывая, что не далее чем полгода назад ее отец умер от рака горла. Да, да, из-за сигарет.

Вернувшись в свою однушку, он решил все же нормально позавтракать, и вскоре на сковороде зашипела тройная глазунья с жареным луком, а чайник выдал кипятку для второй чашки кофе. После завтрака художник вышел на лоджию и закурил. Из комнаты время от времени доносились трели неугомонного будильника.

Владимир всегда выставлял мобилу на десять часов утра, хотя мог бы и не выставлять вовсе. Он работал, как это говорится, на себя и сам решал, каким образом тратить время, когда вставать на работу и устраивать перерывы. Обычно это приводило людей творческого склада к чудовищным приступам болезни «не горит, успею», но Владимир неукоснительно следовал нескольким золотым правилам, помогавшим ему держаться в тонусе, — например, вставал не позже десяти.

Тем не менее способность работать обычно прорезалась не раньше полудня.

Вернувшись в кресло и по привычке крутанув в пальцах стилус графического планшета, художник приступил к работе. Он рисовал на черновых слоях, обрабатывал цифровое изображение фильтрами и масками, разглаживал линии, менял контрастность и постоянно сравнивал результат с более ранними этапами работы. Наконец набросок ушел к заказчику, а Владимир вновь закурил.

Захотелось наведаться в YouTube и проверить, не появился ли новый выпуск «Binging with Babish»[1]?

Поддиванный горлопан прекратил пищать и перешел на громогласное «Боже, царя храни!», пришлось опуститься на четвереньки и порядком покряхтеть, чтобы добраться до телефона. На дисплее старенького LG GD330 светилось: «Кузя».

— Чего так долго? — первым делом осведомился басовитый голос.

— Телефон под диван упал.

— Это потому что ты — Эдвард Руки-из-Задницы! — сообщил голос и немедленно зашелся радостным хохотом.

— Здоров, Кузьма, — улыбнулся Владимир.

— Добрейшего утреца! Короче, дело к ночи — сегодня все в силе! Собираемся в «Космобольце», звоню, чтобы напомнить.

— Собираемся? — задумчиво переспросил Владимир.

— Не, ну в самом деле, Владик, у золотой рыбки мозга́ лучше шевелится, чем у тебя! Собираемся сегодня всей компашкой! Ты еще на прошлой неделе подписался!

— Кажется, что-то припоминаю.

— В восемь! И только попробуй не прийти! Я буду бухать и орать песни под твоим окном до самого утра! Между нами тает лед, твой трупешник никто не найдет!

Художник отложил трубку и с унынием подумал, что придется еще раз выйти из дома сегодня.

Не любил он этого дела — из дома выходить. Опять же придется хорошенько искупаться, побриться и напялить чистое — таково было его золотое правило при запланированных встречах с друзьями. Но Владимир подбодрил себя мыслью о том, что так было всегда: необходимость встречи с трудом перебарывала лень, однако в итоге радость от общения и хорошо проведенное время утверждали в мысли, что все было не зря.

Остаток дня он рисовал, периодически отвлекаясь на курение, ленту контача и YouTube. Как всегда. Дни Владимира уже давно повторяли друг друга, и в целом это его устраивало.

После обеда позвонила мать, не прекращавшая интересоваться жизнью самого непутевого из тройки отпрысков семьи Ничалиных. Непутевым Владимир оказался, потому что «ну что это за работа — каракули рисовать, иди лучше ко мне во дворец бракосочетаний фотографом». Дорогую родительницу не устраивало почти все в жизненном пути младшего сына, начиная с его места жительства и заканчивая семейным положением. А вернее — его отсутствием. «Вон у Димки уже двое, Светка третьего ждет, и только ты все один как перст!»

— Сынок, ты точно не голубой? Маме можно все сказать!

— Точно-точно, ма, не голубой, проверено эмпирическим методом. Ну все, передавай привет отцу.

Оставив бедную женщину в состоянии легкой фрустрации, художник вернулся к делу. До вечера он успел неплохо поработать, а также проверить свою страничку на «девиантах» и отписаться в «тихуанском» разделе сайта СОК БОА.

До развлекательного центра «Космоболец» художник добирался с пересадками со второй ветки трамвая на четвертый маршрут троллейбуса. Он любил общественный транспорт и даже считал себя «пролетарием» за то, что часто оным пользовался, хотя по факту происходил из мелкобуржуазной семьи.

Прав на вождение Владимир не имел, так как никогда не сдавал на них, и машина ему была не нужна. А тем временем, повисая на поручне или усаживаясь в старое, битое жизнью кресло троллейбуса, он чувствовал приятную расслабленность. Гудящий транспорт вез его к месту назначения, от пассажира ничего не зависело, он пребывал в движении и покое одновременно, а значит, включив в наушниках «Sabaton» или «Powerwolf», можно было на время абсолютно обо всем забыть. В такие моменты Владимира часто посещало вдохновение.

Друзей у него было, откровенно говоря, немного, да и среди них не всяк являлся другом, в большинстве своем — знакомые и приятели. Однако среди прочих Владимир выделял Кузьму Кузьмича Фомичева, которого знал с детского сада. Вместе они учились также и в школе, ездили на летние каникулы к Кузькиной бабке в Пешково, ходили в художественную школу, делили общие увлечения. Потом Владимир по настоянию родителей поступил в училище — они желали видеть его юристом, но молодой человек был непреклонен и выбрал РХУ, — а вот Кузя к высшему образованию оказался равнодушен. В армию его тоже не взяли, так что друг сразу же приступил к воплощению своей мечты — рисованию комиксов. Спустя семнадцать лет после получения аттестата о среднем образовании он приобрел некоторую славу на просторах Сети как художник и блогер, а в родном городе — еще и как заправский дебошир.

Кузьма являлся гордым носителем огромного бархана мудрости, который прочие неразумные именовали «пузякой»; считая себя убежденным монархистом, он не только наизусть знал гимн Российской империи, но и месяцами не брил кудлатую бороду; в одежде отдавал предпочтение черному, даже в самое летнее пекло, и в общем-то производил впечатление брутальное, хотя был человеком по натуре добрым и почти безобидным.

Рядом с другом, как обычно, пребывала его муза — тире — сожительница, профессиональная косплеерша Алена Левченко в платье белой готик-лоли. Кроме них на встречу подтянулся ядерный металлист Тарас Подрезов по прозвищу Тарас Вырву-Глаз; Анюта Маркелова, «настоящая» художница, не признававшая цифровой живописи; ее воздыхатель галерист Семцович; профессиональный фотограф Азамат Адаев; писатель-фантаст Кирюха Курдин и еще несколько интересных личностей. Небольшая компашка городского «бомонда», как они себя не называли, собралась почти в полном составе.

— Ну здравствуйте, господа арестанты-хулиганы.

— Наконец-то! Отряд в сборе! Все! Легион уходит в бой! Пошли! — скомандовал Фомичев, щелчком отправляя окурок в полет мимо урны.

Шумная компания людей искусства вторглась в пределы развлекательного комплекса и начала развлекаться. Несмотря на то что основной целью набега являлось посещение кинотеатра на верхнем этаже «Космобольца», они не спешили к ней напрямую. Сначала прошлись по огромному ангару, приспособленному под супермаркет, затем пустились гулять по этажам, уставленным ювелирными и одежными бутиками. На покупку тех богатств денег не имелось, но за взгляд их и не требовали. Поднявшись еще выше на беспрерывно работавших эскалаторах, прошерстили многочисленные кафешки, лишь после чего подвалили к кассе кинотеатра.

Разгорелся спор между Кузьмой и Тарасом — первый хотел посмотреть «Призрак в доспехах», чтобы потом подробно объяснить в своем бложике, насколько плох этот фильм в сравнении с анимационным оригиналом девяносто пятого года; второй тянул честной народ на «Время первых», ибо «не совсем помойное кино про советскую эпоху — нынче это редкость, достойная особого внимания». Монархист и коммунист сызнова сцепились, и точку в противостоянии поставил Владимир, как бывало и прежде:

— Сначала посмотрим, как Скарла пляшет в комбезе телесного цвета, — решил он, — потом — как наши деды превозмогают Космос. Хватит вас на два фильма, господа арестанты-киноманы? Погнали.

Через четыре часа порядочно подуставшие и сильно отвыкшие от яркого света художники, писатели, фотографы и музыканты захватили три стола-кабинки в суши-баре «Ронин» и стали дискутировать. Вернее, кто-то дискутировал, а кто-то заливал только что отснятое «первое впечатление» от «Времени первых» на YouTube через местный вай-фай.

— С каких пор в суши-барах подают «Сибирскую корону»? — хмыкнул Владимир, рассматривая стакан.

— С тех же самых, с которых в них появился скоростной инет, — буркнул Фомичев, откладывая смартфон и придвигая к себе стакан. — Знаешь что? Завтра мы едем на рыбалку!

— Ага, — вздохнул Владимир тихо, — на дельту Дона, в Рогожкино.

— Мы с братюней собираемся часов в пять утра выехать и пилить до самого Рогожкина, — не слыша друга, продолжал Фомичев, — на старое доброе местечко. Там тополь кошачий растет, старый-старый, еще батя нас туда возил. Так вот, Владик, завтра ты едешь с нами! Снасти готовы, наживка готова, транспорт готов, осталось только тебя прихватить. И пивандрия. Рад такому сюрпризу в добровольно-приказной упаковке?

Владимир не отвечал, следя за тем, как таяла пивная шапка.

— Владик, ты чего, ушел в астрал? — спросила Алена.

— В атсрал он ушел! — радостно поправил подругу толстяк.

— Хм. Пытаюсь вспомнить, сколько раз уже Кузя меня на эту рыбалку звал… Много.

Фомичев отер усы от пены.

— Нисколько. Этот раз первый. Ты чего?

— Чего-чего. Да ничего! На рыбалку так на рыбалку! Эй, народ, я гонорар получил, всем сушей за мой счет!

— Вот это прикол!

После «Ронина» было еще несколько заведений, по мере заседания в которых ряды служителей искусства редели, и до ночи продержались только самые стойкие. Последним откололся Тарас Вырву-Глаз, которому следующим днем надо было на репетицию группы, так что тащить домой пьяного Фомичева пришлось Владимиру и Алене. Наряд косплеерши порядком пообмялся и стал выглядеть жалко, но своего возлюбленного тяжеловеса она толкала вверх по лестнице с упорством, достойным восхищения. С другой стороны бубнившего матерные частушки блогера тянул друг детства.

— Слушай, Лен, я, конечно, все понимаю, но жэковцы совсем совесть потеряли. Третий год этот проклятый лифт никак не может, ы-эх, воскреснуть из мертвых.

— Нельзя потерять то, чего никогда не было, — натужно выдохнула та, делая новый шаг. — Крепись, солдат, мы почти добрались…

— Опа… опа… зеле-о-о-о-о-ная ограда! Девки…

Затащенный в родную двушку Фомичев был аккуратно сброшен на кровать, где благополучно захрапел. Владимир отказался от предложенного чая и оставил такую же измотанную, как и он сам, Алену, пожелав ей спокойной ночи.

— Завтра специально сниму, как он будет просыпаться с похмелья, чтобы выехать на рыбалку в пять утра, — устало улыбнулась косплеерша. — Спокойной, Владик.

Медленно спускаясь по лестнице, художник искал в карманах пачку «Донского», когда поднимавшийся навстречу человек сильно толкнул его плечом.

— Смотри куда прешь, пе́туч! — рыкнул этот короткостриженый тип, выдыхая облако перегара. — Не у себя дома!

— Прошу прощения, — ответил Владимир спокойно.

Сверкнув на прощанье злобным взглядом, Максим Камнев продолжил подъем на свой этаж. Шестой, как и у Кузьмы. Сегодня он еще немало выпьет.

Владимир спустился во двор девятиэтажки и, потоптавшись недолго, отбыл на луну.

Скорость его полета подразумевала воспламенение плоти от трения о воздух, но Владимир обычно игнорировал некоторые нюансы законов физики, когда выходил на низкую орбиту. Полет до луны протекал несколько минут. В принципе, можно было переместиться мгновенно, однако он предпочитал «медленный» способ.

Когда его ботинки коснулись лунного грунта, вокруг них плавно поднялись облачка пыли. Определив нужное направление, художник долгими грациозными прыжками двинулся к центру кратера Аль-Баттани С, где находилось место отдыха.

Раскладной деревянный стол для пикников и раскладная табуретка внутри незримого купола, с земным составом воздуха и земным же уровнем гравитации. На столешнице — пепельница. Переполненная. Поморщившись, Владимир отправил пепел и окурки в центр солнца.

Опустившись на табуретку, Владимир закурил и обратил взгляд к Земле. Вид этого голубого шара, наполовину светлого, наполовину темного, успокаивал и вселял надежду. С такой перспективы не были видны все проблемы, терзавшие мир и его население. Идеалистическая картина.

Художник задремал с тлеющей сигаретой в руке.

«Боже, царя храни! Сильный, державный…» — надрывался мобильник, нисколько не смущенный нахождением уж совсем вне зоны действия сети.

Владимир слышал, но не открывал глаз и не шевелился. Сигарета уже давно прогорела до пальцев, ибо прошло несколько часов. Маленький голубой шарик провернулся, и вскоре дома должно было наступить утро. Совсем скоро. Это утро. Опять.

— Алло?

— Владик…

Слова, пропитанные слезами. Опять.

— Алена?

— Кузю убили… Кузю…

— Крепись, скоро буду.

Он вздохнул, оставил окурок в пепельнице и вышел в вакуум.

Вскоре Владимир уже был у себя в квартире, копался в стенном шкафу справа от входной двери. Нужное нашлось в старой сумке от ноутбука — графический планшет фирмы «Genius», модель EasyPen M610, простенькая, дешевенькая, не самая удачная, но вполне подходящая для начинающего художника, не уверенного в призвании.

Собственно, сам планшет нужен не был. Владимир сунул себе в нагрудный карман стилус, похожий на толстую серую ручку, и вышел из дома.

Возле подъезда Кузькиной девятиэтажки стояли три полицейские машины: «уазик» и два «форда»; одна «скорая» и несколько гражданских. Поодаль собралась толпа зевак из этого и соседних дворов, бурно обсуждавшая происшествие, несмотря на такой ранний час.

Алена позвонила не только Владимиру, но он в силу обстоятельств добрался раньше Даниила, брата Кузьмы, и раньше их родителей. На место преступления его не пустили, остановили у входа как постороннего.

— Мне можно, — сказал художник, взглянув стражу порядка в глаза.

— Да, — немедленно изменил тот свое мнение, — вам можно. Проходите.

Следователь уже закончил составлять протокол и брать показания. На лестничной площадке шестого этажа оказалось не протолкнуться, но он прошел свободно. Две открытые двери соседствующих квартир, кровь на полу, выложенном мелкой кафельной плиткой. Ни тебе обведенного мелом контура тела, ни обмотанных сигнальной лентой помещений, все скучно и повседневно.

— Как это произошло? — спросил Владимир, обняв дрожавшую Алену, после того как следователь закончил.

Бо́льшую часть своей жизни Кузьма Фомичев был безобиднейшим человеком, лишь в Сети позволяя себе жечь глаголом. На просторах родного бложика равных ему не было, тиранить и унижать мог кого угодно, однако в реальной жизни слыл вполне неплохим человеком, спокойным и рассудительным, любителем поесть, выпить, посмотреть старое кино на постапокалиптическую тематику, понянчить племянницу. Порой на улице его принимали за священника богобоязненные старушки, и Кузя осенял их размашистым крестным знамением, попутно благословляя. Что было несколько неправильно с морально-этической точки зрения, зато старушки радовались.

Все несколько менялось под воздействием алкоголя. В злобного урода он Фомичева не превращал, однако делал резче и агрессивней.

В то же время в соседней квартире жил Максим Камнев, неудовлетворенный жизнью разнорабочий, склонный к алкоголизму и повышенной агрессии. Он пил и скандалил всю прошлую ночь, как это часто бывало, вымещая злобу на жене и детях. Пребывавший же в состоянии опьянения Кузьма, проснувшись, заявил, что «хватит это терпеть», и помчался тарабанить в соседскую дверь, выкрикивая оскорбления и вызовы на честный бой.

Бывший десантник Камнев открыл дверь с ножом «Оборотень НД» в руке и нанес несколько быстрых ударов в живот ночного гостя. Скончался художник на месте, до приезда «скорой», там же и задержали его убийцу, ибо тот не пытался скрыться, а вернулся на кухню допивать беленькую, вследствие чего потерял сознание.

— Здесь пока что нельзя курить, — сообщил один из полицейских, когда Владимир, выйдя из квартиры мертвого друга, вытащил пачку «Донского».

— Простите.

Убрав сигареты, он достал стилус и нажал на одну из двух кнопок, тем самым останавливая время во вселенной. Прекратили идти часы; птицы, насекомые и самолеты замерли в воздухе, каждое живое существо, каждый предмет, каждый химический процесс и физическое воздействие — все замерло, став неподвижным холстом. При этом появилось нечто вроде эфемерного интерфейса, рабочей среды графического редактора вроде тех, в которых художник привык работать. Реальность была готова к изменению.

При помощи стилуса выделив место преступления в отдельную рабочую область и сохранив ее дубликат на отдельном слое бытия, Владимир словно бы нажал на кнопку «История», что привело к появлению списка изменений, происшедших на данной рабочей области. Он выделил и удалил все из них с сего момента и вплоть до самого убийства. Фактически художник переместился назад во времени и стал присутствовать в мире двумя экземплярами. Один Владимир находился в тот момент на луне, другой оказался между Кузьмой и Камневым за миг до первого удара ножом.

Хватит нескольких секунд работы стилусом, чтобы удалить этот нож из реальности; немного больше — чтобы перерисовать весь холст мироздания, исключив из него само это событие, изменив картину судеб нескольких людей. Чтобы друг остался жив.

Владимир прекрасно это знал, ведь проходил через эти раздумья уже много раз. Поэтому теперь он просто отошел на общую лоджию, соединявшую лестничную площадку и лифт. После длительного перекура была нажата вторая кнопка стилуса, запустившая время. Владимир смотрел в ночь, слыша, как убивали Кузю, и в самый последний момент вновь остановил мир.

Когда он вернулся к квартире, над телом уже замер худощавый бледный мужчина в темном плаще. Редкие волосы, залысины, впалые щеки и острые скулы.

— Прости, но этот улов — мой.

Несколькими тычками стилуса художник вырезал душу и личность Кузьмы на отдельный слой бытия и сделал этот слой невидимым. Когда дело было сделано и время возобновило ход, тощий человек выпрямился и обратил на Владимира пару пустых глазниц.

— И чего ты пыришься на меня своими дырищами? Вали.

Смерть не пошевелился, однако его замешательство было очевидно: разнарядку на одну человеческую душу свыше спустили, факт кончины организма подтвержден, но самая́ душа, только что существовавшая, вдруг покинула реальность. Смерть не любил и не понимал таких выкрутасов.

— Давай, давай, уваливай под ветер, скройся в голубых далях. И чтобы я тебя рядом не видел.

Смерть ушел. Но не потому, что подчинился, а потому, что не видел смысла оставаться. Каждую секунду в мире умирали люди, а Смерть обязан был обеспечивать их переход за Кромку и в своем размеренном упорядоченном труде предпочитал держаться самых педантичных правил.

Но просто так он не отстанет.

Похороны, поминки. Все прошло быстро и сумбурно. Владимир старался быть полезным, помогать в меру сил и оказывать моральную поддержку. Когда же все осталось позади, художник вернулся к своей рутине. Сычевание в крохотной квартирке, выполнение заказов и редкие заходы на Patreon некоторое время забирали все его время. Иногда художник отправлялся на «девианты», чтобы проверить работы других авторов, на которых был подписан; периодически отписывался в БОА и поглядывал на новый дизайн «HF».

Так могло продолжаться довольно долго, но не вечно. Где-то там ждал своего часа слой бытия, в котором застыла не отбывшая за Кромку душа и полноценный слепок личности.

Владимир прикрыл и потер усталые глаза — монитор в черной комнате перенапрягал их, что грозило бо́льшим ухудшением зрения, но с этой мыслью художник примирился. Он на ощупь добрался до кухни и заварил себе чаю, который выпил на балконе, кутаясь в плед. Погода этой весной постоянно менялась, ночи были то теплыми, то холодными.

Вернувшись за стол, он вышел в Сеть и навестил личный сайт Фомичева.

Почивший комиксист имел отдел с галереями своих свежих работ, сдвоенный с бложиком. Никто еще не вывесил на лицевой странице объявления о смерти. Белый фон, несколько плашек с названиями разделов и фирменный знак Кузи, его нарисованный маскот, черный хомяк с красными глазами-бусинками.

Хмыкнув, Владимир открыл Corel Painter и начал рисовать толстого хомяка с угольно-черной шерстью и пылающими алыми глазками. Заменив обычный стилус на особый, он извлек рисунок из цифрового пространства в реальный мир, создав живое существо, после чего сделал видимым слой с душой и личностью Кузьмы и слил их воедино.

— Ох…

— Привет.

— М-мать… Владик, ты?

— Ага.

— А че ты такой здоровый?

— Это не я здоровый, Кузь, это ты мелкий. Потому что ты теперь хомяк.

— Правда? Хм. До такого я еще не допивался.

— Боюсь, дело не в выпивке.

— А как это так?

— Ох, долгая история, брат. Хочешь на Марс?

— На красную планету? Давай.

— Поехали.

Фрагмент 2

Миверна Янг и ее боевые будни

Мив открыла глаза и подала голосовую команду на отключение будильника. В жилом модуле зажглось освещение, заиграла приятная музыка, ИИ поинтересовался — что Мив желает на завтрак?

Прежде чем приступить к санитарным процедурам, она совершила длительную пробежку и выполнила ряд силовых упражнений. Искупанная и посвежевшая, Мив с аппетитом позавтракала и уселась в рабочее кресло. ИИ вывел на дисплей отчет о проделанных за ночь вычислениях, результаты анализов собранных образцов и рекомендации. Информация была упакована в надежный носитель и прикреплена к посыльному дрону.

— Подготовить транспорт и охрану, я выдвигаюсь к вратам для передачи данных.

— Будет исполнено, шэо-кла Янг.

База сверхдальней разведки Басилптесты в мире, условно известном как Покатангол, имела стандартную модульную конструкцию. Жилые, тренировочные, лабораторные, гаражные, заводские, а также все прочие модули крепились друг к другу в виде эргономичной системы-конструктора. По периметру ее защищало несколько автоматизированных линий обороны, над которыми парили боевые дроны. Окружающая среда, как сама по себе, так и существа, ее населявшие, были довольно враждебны, поэтому инженеры основательно потрудились, закладывая в дронов-строителей программу возведения этого комплекса.

— Вездеход и дроны сопровождения готовы к выезду, шэо-кла Янг.

Мив облачилась в скафандр личной защиты самой последней модели: белый с серебристыми блестками костюм, плотно облегавший фигуру; стеклянная сфера шлема и небольшой ранец системы жизнеобеспечения за спиной. Скафандр имел мощный автономный источник питания, при надобности генерировал силовую броню, мог исполнять роль экзоскелета и даже вспомогательного средства передвижения.

Надев на правое предплечье манжету-контроллер, проверив миниатюрный дискомет в кобуре и затянув на левом бедре ремень ножен с виброножом, Мив переместилась в гараж, где ждал приземистый восьмиколесный транспорт — мультисредовой вездеход-трансформер.

Покатангол был жарким миром, в чьих синих океанах, зеленовато-желтых небесах и ярко-красных джунглях водилось множество форм опасной жизни. Ни одна из них — по крайней мере, тех, кого успела изучить Мив, — не подавала признаков наличия разума. Однако это в принципе не мешало обитателям сего мира быть крайне искусными в охоте и убийстве.

Когда вездеход выехал за охраняемый периметр, впереди него летели три боевых дрона, сканировавших джунгли по обе стороны от дороги; за кормой транспорта парили еще два. Устроившись в кабине, Мив больше внимания уделяла дисплею, на который выводились данные сканеров, чем управлению машиной. В бортовой компьютер был загружен маршрут, так что отвлекаться на руление не стоило.

Обитатели этого мира давно заметили, что по джунглям передвигается «стая чужаков», причем по одним и тем же маршрутам, накатанным колеям, просекам. Несколько раз хищники пытались устроить на Мив засаду. Сначала до этого додумался зверь с маркером sc-2533, эдакая помесь змеи с тысяченожкой, в алом костяном панцире и с тремя голодными ртами. Следующим умником был ll-929, походивший на огромную хищную кошку в костяной броне с шипастым хребтом. Затем были fv-304, fv-307 и hq-12, — гораздо менее впечатляющие экземпляры покатангольской фауны; что характерно, тоже наделенные костяной броней. В этом мире такой вариант защиты имелся практически у всех живых существ.

— Прямо по курсу обнаружен крупный представитель фауны, шэо-кла Янг, — сообщил бортовой ИИ, — маркер bm-228. Расстояние: пять лариодов. Судя по показателям, объект пребывает в состоянии сна.

Мив тяжело вздохнула, рассматривая камень преткновения на экране.

— Прикажете инициировать боевые протоколы?

— Отставить. Проложи альтернативный маршрут.

— Слушаюсь.

Не то чтобы она слишком боялась разозлить гиганта, у басилптестийской техники хватало огневой мощи, чтобы уничтожить практически любого сухопутного хищника в этом мире, но, являясь представителем довольно миролюбивого вида, Мив чуралась излишнего насилия.

Однако же объехать проблемный участок дороги оказалось непросто. Джунгли были поделены на охотничьи угодья между многочисленными хищниками, особенности пересеченной местности тоже давали о себе знать, так что офицеру пришлось помочь машине выстроить маршрут.

— Если он не уберется, на обратном пути придется полить здоровяка жидкой молнией.

Джунгли Покатангола лишь казались бескрайними, на быстром транспорте из них можно было вырваться довольно легко, а дальше взору открывались обширные просторы саванны. В них тоже водились хищники, а также огромные травоядные, но в жаркий день и те и другие предпочитали дремать под двойным солнцем.

Вездеход наконец вернулся на дорогу и по ней спустился с пологого холма к реке, дальнейший путь пролегал вдоль течения, и его Миверна намеревалась проделать, переведя транспорт в режим гравитационной подушки. Такой способ издавал много шума, распугивавшего фауну, быстрее расходовал заряд энергоячеек, зато не оставлял следов. Вода была неестественно синей и густой на взгляд иномирца, из нее то и дело поднимались костяные спины: шипастые, ребристые, гладкие как яйцо, сегментарные и монолитные. Сканеры дронов автоматически анализировали водные формы жизни, стремясь найти что-то неисследованное на будущее.

Цель путешествия виднелась издали, ибо громадная темная блямба правильной формы сильно выделялась на фоне бескрайнего моря оранжевых трав и ржавой почвы. То был диск радиусом в полсотни шагов, состав чьего материала до сих пор оставался неизвестен.

Когда сканеры проверили округу на предмет засад, а дроны рассредоточились, заняв оборонительные позиции, офицер сверхдальней разведки покинула вездеход и зашагала к вратам. Верхняя плоскость древнего техноартефакта находилась примерно на уровне шеи Мив, поэтому она активировала гравитон и легко запрыгнула на темную поверхность.

Насколько знали басилпы, межмировые врата были всегда. О существах, установивших эти предметы, имелись только смутные догадки, полученные из исследования других мирозданий, а также от некоего тайного источника, с которым работало мировое правительство Басилптесты. Миверна являлась офицером высокого звена, имела звание шэо-клы, считалась лучшей из лучших, прекрасно подготовленной и обученной для исследования иных реалмов, но даже она не имела доступа столь высокого уровня.

На своей родине басилпы обнаружили врата поколения назад, но, немного поэкспериментировав, решили забыть о них. Прошли века, Басилптеста стала единой, достигла пика социального и научного совершенства, накопила большой ресурсный потенциал, лишь после чего мировое правительство инициировало программу изучения других вселенных. Басилпы начали осторожно прощупывать почву, и острием их робкой экспансии стал корпус сверхдальней разведки.

Она делала это уже много раз, поэтому глаз мгновенно нашел на безукоризненно ровной поверхности единственную, едва заметную впадинку шириной не больше ногтя. Приблизившись, Мив ткнула в нее кончиком носка, и поверхность разошлась, изнутри поднялся тридцатигранный терминал, на котором зажглись Знаки. Выбирая один Знак за другим, она начала выстраивать координаты межмирового перехода, а когда закончила, вдавила небольшой шар в середине терминала. Поверхность под ногами завибрировала.

Межмировые врата имели множество разных конфигураций, но принцип действия и склонность к округлости абриса у большинства конструкций были общими. Данные врата, стоило им получить действительные координаты, стали меняться, из двух противоположных концов черного диска медленно выдвигались толстые дуги, пульсировавшие от неописуемого количества энергии. Когда они соединились наверху, образовав круглую арку, во все стороны разошелся ощутимый импульс. Проход между мирами был установлен.

Мив коснулась сенсорной панели на манжете, и из вездехода вынырнул вестовой дрон с прочным баллистическим корпусом. Единственной целью этого малыша была доставка носителя информации из одного мира в другой, и так по цепочке до самой Басилптесты. Выполнять ее он мог с умопомрачительной скоростью.

— Пошел.

Дрон медленно двинулся к вратам и покинул Покатангол. Уже на той стороне, адаптировавшись к слегка измененным законам физики, он рванет с места, преодолевая скорость звука.

Запись об отправке отчетов была занесена в интерактивный журнал экспедиции. Офицер Янг еще раз нажала на центр терминала, и через миг межмировой проход погас, врата втянули в себя разделившуюся арку.

Возвращаясь на базу, Мив не обнаружила на пути bm-228.

Ее будни складывались из множества дел и забот, которыми разведчица занималась порой на автомате. Современные технологии выполняли бо́льшую часть работы, за ними лишь надо было временами приглядывать и инициировать этапы в правильном порядке.

Рано утром, после завтрака, Миверна, как правило, выезжала на вездеходе исследовать новые участки Покатангола, набирала образцы флоры и фауны, почву, минералы, разные непонятные диковинки. Затем все это отправлялось на базу, где проходило процедуру изучения. Умные машины анализировали состав веществ, записывали генетический код, выделяли полезную для Басилптесты информацию. Фактически главной задачей Мив был поиск полезных материалов для научных целей и пригодных пространств для колонизации.

Иногда, завершив очередной рабочий день, исследовательница иных миров поднималась на крышу основного жилого модуля и садилась на удобный стул под прозрачным куполом армированного стекла. Наблюдая закаты Покатангола, она пила горячий пруу́ и осознавала, что является единственным носителем разума на планете. В звездной системе. В целой вселенной. В этой вселенной. Странное чувство, завораживающее, восхищающее и пугающее одновременно.

Мив открыла глаза и подала голосовую команду на отключение будильника. В жилом модуле зажглось освещение, заиграла приятная музыка, ИИ поинтересовался, что Мив желает на завтрак.

— Что у нас по плану? — спросила она, покидая санитарный модуль и садясь за стол.

— Углубленная геологическая разведка в квадрате N82, шэо-кла Янг.

Закончив приготовления, Мив покинула базу и отправилась по другой дороге через джунгли. Засаду сканеры боевых дронов обнаружили за пять лариодов. Стая особей kd-50 притаилась в густых зарослях красного папоротниковидного куста, но вскоре три дрона легко ее разогнали.

Целью поездки была территория размером семь на семь квадратных лариодов, где растительная жизнь уступала главенство каменистому рельефу. Из ржавой земли высились хребты сиреневой породы, сверкавшей на солнцах подобно кварцу.

Покинувшие борт вездехода дрон-зонды в количестве десяти штук рассредоточились в радиусе лариода, опустились на землю и активировали устройства для подповерхностного зондирования.

— Инициировать трансформацию, подготовить буровых дронов.

Замерший было вездеход пришел в движение, его колеса уменьшились и втянулись внутрь корпуса, пласталевая броня изменила конфигурацию, придавая ему бо́льшую обтекаемость, там и тут возникли гусеничные траки, а в носовой части сформировалась мощная буровая установка. Вездеход перешел в форму геохода[2].

Опираясь на постоянно поступающие координаты, Мив принялась проделывать в земле тоннели, тогда как специальные дроны оперативно поднимали на поверхность лишнюю породу и спрыскивали стены новых проходов раствором каменной паутины. Схватывался этот материал мгновенно и обеспечивал надежную поддержку сводов.

Проведя пути ко всем интересовавшим ее местам, Мив поднялась на поверхность и отсоединила от кормовой части вездехода солидный сегмент. После быстрой трансформации он превратился в мультисредовой исследовательский экзоскафандр, на котором и продолжилась работа. Четырехрукая машина проработала в подземелье несколько часов без остановки, пока Мив не решила, что пора подниматься.

На поверхности к этому времени уже заканчивались покатангольские сумерки, долгие и прекрасные. Открыв кабину, офицер сверхдальней разведки обратила очи к небу и довольно долго сидела неподвижно. Появилось иррациональное ввиду состава атмосферы желание отключить фильтры и вдохнуть свежего вечернего воздуха.

Из размышлений вывела запищавшая манжета. Нахмурившись, Мив просмотрела короткий отчет — датчики, расставленные вокруг межмировых врат, сообщали об активации техноартефакта. ИИ базы передавал на манжету видеоизображение. Миверна Янг в реальном времени наблюдала, как сошлись над диском половинки арки и образовался стабильный переход, после чего размытая тень выпорхнула в Покатангол.

— Назад, стоп, с этого момента воспроизвести с пятикратным замедлением.

То, что в первый раз показалось тенью, при замедлении стало более узнаваемым, хоть и размытым. Если бы в процессе эволюционного развития басилпы не потеряли волосяной покров на скальпе, то сейчас волосы на ее голове зашевелились бы. Миверна никогда не встречалась с этим сама, но всех офицеров ее ранга натаскивали на распознавание… этого.

— Слушать мою команду: код сизый, реверанты!

— Инициирую форматирование баз данных, охрана опорного пункта усилена. Жду вашего возвращения, шэо-кла Янг.

— Отставить ожидание, я не вернусь. Когда и если скаут доберется до базы, разрешаю прибегнуть ко всем способам защиты, включая самоуничтожение.

— Слушаюсь, шэо-кла Янг.

Мив понимала, что последнее ее решение не было однозначным. На базе располагался основной арсенал, можно было попробовать добраться туда первой, вооружиться как следует, окопаться и ждать скаута. В том, что он непременно найдет базу, сомневаться не приходилось, но что потом? Миверна Янг отнюдь не была уверена, что сможет уничтожить реверанта, а вот он вполне мог пробиться внутрь и захватить ее. Живой. Это пугало больше всего. Отформатировать базы данных легко, но попробуй отформатировать мозг. Мив не могла представить исхода хуже, чем пытки, под которыми ей придется рассказать реверантам о Басилптесте, тем самым обрекая родной мир на жалкую и долгую агонию.

Следующие двое суток она провела на борту вездехода, зарывшегося под землю. Внутри этой машины имелся некоторый запас пищи и объемные энергоячейки, позволявшие превратить вездеход в подобие полевого лагеря. ИИ сообщал о состоянии дел на базе, и пока что там было тихо.

В разных частях джунглей, саванны, скалистых гряд находились датчики и камеры, установленные для исследования фауны, теперь через них удавалось следить за перемещениями реверанта. Мотался он изрядно, проверял там и тут, убивал животных, забирая их жизненную силу, составлял карту. А потом наткнулся на дороги в лесу. Обнаружение базы стало делом тебрима[3].

Мив завела вездеход и приказала проложить курс к межмировым вратам. С базы начали поступать тревожные сигналы, механизм обороны вступил в бой со скаутом. Следовало торопиться.

Даже с емкостями, освобожденными от собранных образцов, вездеход двигался не слишком быстро. Его создавали для повышенной проходимости и надежности — не для гонок. Тем не менее, выбрав режим гравитационной подушки, Миверна выжимала из него все, гнала по пересеченной местности, стараясь огибать лишь логовища самых крупных и опасных тварей. База отбивалась от врага, создавая иллюзию населенности, и это давало басилпу шанс спастись самой и уберечь свой мир. Так она думала, пока сканеры не передали на бортовой компьютер информацию о приближении неизвестной техники. Над красными джунглями раздавался вой.

Два реверантских дрон-глайдера, похожих на гигантских черных москитов, стремительно настигали вездеход. Выйдя на приемлемую траекторию, они открыли огонь из длинных хоботков-лазеров. Басилптестийские дроны немедленно открыли ответный огонь, отгоняя врага. Пока вездеход мчал вперед, над ним сражались машины. Миниатюрные дроны-защитники превосходили числом, но охотники имели бо́льшую прочность и не уступали маневренностью. Силы оказались практически равны, и потому они уничтожили друг дружку.

— Шэо-кла Янг, — донесся голос ИИ, — сообщаю, что нападение отражено, враг ретировался.

Наверняка ИИ оценивал эту новость как положительную, но Мив не спешила радоваться.

— Слушай мою команду: когда прервется сигнал моих жизненных показателей, приказываю применить протокол самоуничтожения!

— Будет исполнено, шэо-кла Янг.

Пока автопилот вел машину, Мив загружала в программу новые протоколы. Наконец, загнав ее в реку, офицер покинула кабину и отсоединила модуль экзоскафандра. Из крыши корпуса вездехода выдвинулась массивная турель тяжелого дискомета; в трех местах расцвели гнезда многоствольных игольников. Вездеход тихо загудел и самостоятельно продолжил путь, в то время как его бывший пилот забралась в кабину экзоскафандра и сошла с мелководья в глубь водного потока. Расчет ее был прост: Мив надеялась выиграть еще хоть немного времени, чтобы сбежать, и пусть скаут попробует с наскока раскусить пустую машину.

Скафандр стремительно плыл среди панцирных рыб, подводных ящеров и млекопитающих, распугивая их светом прожекторов и гудением движителей. Вскоре на манжету пришло сообщение о том, что на вездеход напали и машина дает отпор. Оставалось надеяться на мощь басилптестийской техники.

Выйдя на сушу, Миверна пустила свой шагающий транспорт длинными скачками, периодически активируя гравитон. Когда сигнал вездехода оборвался, до врат оставалось еще два с половиной лариода, и офицер Янг поняла, что не успеет: ведь как только враг поймет, что воевал с наживкой, он немедленно бросится к вратам.

Из высокой травы, на расстоянии в треть лариода от врат, завывая поднялся третий дрон-глайдер — реверант предусмотрительно оставил у точки перехода собственного наблюдателя. Боевая машина молнией понеслась на перехват беглянки, издали открывая лазерный огонь. Прыжок — экзоскафандр вцепился в «москита» и накрепко примагнитился к нему, впиваясь в обшивку корпуса энергетическим резаком; один из свободных манипуляторов отвел пушку дрона, и ее заряд пропал втуне. Глайдер мотало из стороны в сторону, он пытался сбросить противника или нанести значительный ущерб, но вскоре его внутренности были расплавлены и механизмы рухнули наземь.

— Состояние? — сделала запрос Мив, едва ей удалось спихнуть деактивированного дрона.

— Заряд энергоячейки составляет сорок процентов[4], зафиксированы повреждения машины минимальной тяжести, рекомендован профилактический ремонт.

Огромное везение. Может, в конце концов все закончится хорошо.

— Мобильность?

— Удовлетворительная.

Остаток пути она проделала в постоянной тревоге, а когда наконец добралась до врат, позади уже вновь раздавался искусственный вой. Выбравшись из кокпита, Миверна Янг пробудила терминал и начала выбирать Знаки наугад. Ни в один из исследуемых басилпами миров она бежать не могла, но решила довериться случаю. Шансы набить какой-то действующий адрес были мизерными, а шансы, что если проход все же откроется, то на другой стороне окажется пригодная для жизни среда, — и того ниже, но отчаяние не балует привередливых! Времени почти не осталось, но Мив успела закончить набор, запрыгнуть в кабину и изготовиться, когда на ее машину обрушился поток лазерных лучей. С некоторым изумлением она мысленно констатировала начало работы врат.

Будь экзоскафандр боевым, можно было бы дать достойный отпор, однако у Мив не имелось никакого оружия, и ей оставалось лишь по мере сил избегать раскаленных голубых линий, пока не истощился весь заряд энергоячейки. Силовой щит рассеялся, а взрыв экзоскафандра оказался делом нескольких метких выстрелов в кормовую часть.

Спасла последняя личная защита — персональный скафандр, генерировавший силовой доспех и помогавший двигаться на собственном гравитоне. Мив вышвырнуло наружу в потоке пламени, она сгруппировалась, перекувырнулась и оказалась на ногах. Ручной дискомет покинул кобуру и стал следовать за воющим глайдером, кружившим в вышине. Наконец машина опустилась наземь, заглохли ее двигатели и стих шум. Реверант покинул седло.

Он был выше Мив, весь в черной экзоброне, на лицевом щитке шлема светились четыре миндалевидных окуляра, а на макушке развевался плюмаж белых волос. Так и есть, легкий разведчик, скаут, не легионер. А значит, можно посопротивляться…

Импульс становления межмирового перехода прокатился по Покатанголу, и Миверна решила, что лучше все-таки бежать. Великолепным прыжком она переместилась на платформу врат и бросилась к арке. Реверант последовал за ней, быстрый и ловкий, но скованный в выборе средств: он должен был заполучить Мив живой и невредимой во что бы то ни стало.

Охотник совершил прыжок, крепкая рука схватила басилпа за плечо, скаут развернулся на пятке и швырнул ее назад. Кувырнувшись в воздухе, Миверна активировала гравитон и вновь метнулась к своей цели уже по воздуху. Из-за спины врага показалось жало на длинном металлическом хвосте и выстрелило очередью стан-импульсов. Мимо. Поняв, что чрезмерно ловкая добыча уходит, реверант помчался за ней к арке.

Ни Мив, ни ее преследователь не знали, куда вел проход, само то, что врата отозвались, что случайная комбинация Знаков оказалась действенной, являлось чудом. Но для офицера сверхдальней разведки это было и не так важно. Куда угодно, лишь бы подальше от Басилптесты! А в идеале — куда-нибудь в объятия мгновенной смерти.

Фрагмент 3

Каос Магн и его вечность, потраченная совсем не на то. Господин Блеск. Мертвый Паук. Пересмотр взглядов

Когда он восстал из тверди, прошли миллиарды лет. Это было точно. В первый его визит все вокруг было еще таким новым, еще таким… мертвым. Но «мертвый еще» и «мертвый уже» — это два совершенно разных качества. Условия тогда оказались совершенно непригодными для существования, повсюду кипел первобытный бульон, из которого лишь предстояло явиться будущим хозяевам мироздания. Но это было тогда. За миллиарды лет или любых других циклов, в коих каждому отдельно взятому индивиду было бы привычнее мерить время, этот мир успел прожить свою жизнь и состариться.

Когда Каос только явился в этот реалм, тогда, давным-давно, он устроился на вершине самой высокой горы и погрузился в медитативное состояние. Как оказалось, лишь для того, чтобы, очнувшись, обнаружить себя в глубинах подземных недр. На то, чтобы откопаться, ушли сутки, и вот он выступил на поверхность дряхлого мироздания и, возведя очи к темному небу, заплакал. Две слезинки проторили пути в грязи, что покрывала изможденное лицо Каоса. Первые слезы за… сколько тысяч лет? Не считая той вечности, которую он провел в медитации, естественно.

Запрокинув голову, он тихо лил слезы, раскачиваясь взад-вперед, а потом все некогда обитавшие в мире существа могли бы пожалеть, что еще не умерли, если бы действительно уже не являлись мертвыми, ибо Каос Магн закричал.

Его вопль прогибал материальную реальность мироздания, плавил ее, пускал волнами, ломал и перекручивал. Распухшее красное солнце по другую сторону планеты судорожно выплюнуло несколько протуберанцев, а последняя уцелевшая луна покрылась новыми трещинами-каньонами. Когда силы иссякли, Каос оказался на дне большого кратера с волнистыми оплавленными стенками, а эхо его крика металось по планете. Зря он это сделал.

После миллиардов лет медитации жизнь в его теле кое-как поддерживала лишь правая рука. Она одна не изменилась, не истончилась, но осталась все той же чужеродной конечностью, укрытой черным хитиновым доспехом. Некогда принадлежавшая богу, рука передавала свое бессмертие остальному телу, но продолжаться так больше не могло. Каос уткнулся лицом в землю и начал есть. Почва, камни, абсолютно все пропихивалось по пищеводу туда, где вместо желудка находилась вечная топка. Любая материя в ней расщеплялась, превращаясь в энергию.

Выев полторы тонны подножного корма, он поднялся на тощих ногах и стал выбираться из кратера. Блуждания иномирца по мертвому мирозданию заняли какое-то время. Он брел по останкам городов, безжизненным пустошам, дну высохшего моря, разглядывал крошившиеся горные хребты, крошившиеся кости, раздувшееся агонизирующее солнце, разглядывал и не думал. Ни о чем не думал. С позорными проявлениями слабости до срока было покончено, Каос Магн собирался вернуться на свою изначальную временную параллель, а для этого следовало отыскать межмировые врата.

Вперед его вела Интуиция. По крайней мере, так он привык называть то, что иные назвали бы «всезнанием».

Скитания привели иномирца к подножию действующего вулкана. Среди потоков лавы, изрыгаемых ядром, в мареве раскаленного газа он ощутил близость искомого. Врата находились глубоко под вулканической породой, и так бы им там и лежать до конца света, кабы не Каос и его аркана.

Радужки его глаз приобрели белый цвет с тонкой черной каймой, а треугольные от природы зрачки сузились до предела — аркана пробудилась. Врата в глубине дрогнули и поползли наверх, увлекаемые волей иномирца. Вскоре они распороли поверхность — те самые, через которые Магн явился в этот реалм на заре времен. Был вызван терминал и набран правильный порядок Знаков.

— Вас привлек сюда импульс?

Каос Магн обернулся и бросил взгляд на несколько сущностей, явившихся к подножию вулкана. Неясные темные силуэты, Герольды Пустоты, вестники смертной тени, следящие за увяданием мира. Здесь так давно не было никаких признаков жизни, что внезапное ее проявление смутило их и заставило прийти.

— Не волнуйтесь, меня не будет уже вот-вот.

Они не стали мешать ему, они вообще никому не желали мешать.

Говорят, физики-теоретики могут составлять прекрасные теории относительно законов, по которым функционирует мироздание. И все у них получается замечательно, все становится понятно и стройно, однако стоит попытаться включить в расчеты гравитацию, как все уравнения летят в тартарары. Примерно так же на путешествие между мирами действует аспект времени.

Сколько раз перспективные программы по изучению иных миров проваливались на первых же этапах лишь потому, что исследователи, шагнув во врата, возвращались через десять минут уже седыми старцами, повествуя о годах, прошедших по ту сторону. Или же они могли пропасть на годы, после чего вернуться, словно прошла пара минут, и спросить — мол: «Ну, вы идете?»

Время разливается — именно «разливается», а не «течет» — по просторам бесконечной множественной Метавселенной неравномерно. В ее аспекте существуют как бешеные стремнины, так и застойные болота, а также коварные водовороты, куда же без них? Опытный мироходец должен точно знать, в какой мир и на какое время он отправляется, дабы не выпасть из собственной временно́й параллели и не утратить все, что когда-либо было ему дорого. Каос Магн был лучшим из известных мироходцев, особенно когда заходила речь о расчете маршрута с учетом запутанных потоков времени.

Он передвигался от вселенной ко вселенной, от врат к вратам, одинокий путник, который старался ни о чем не думать. Ни о чем. Пустые миры мелькали перед глазами, а населенные упускали из виду чужака, ибо аркана скрывала его от чужих взглядов. С каждым переходом Каос все сильнее смещался к той временной параллели, в которой некогда был рожден и в которой предпочитал жить. Фактически он возвращался в прошлое, предшествовавшее началу его невероятно долгой медитации.

Последним шагом перед вступлением в пределы Сиятельной Ахарии был безымянный и никогда не хранивший в себе никаких признаков жизни пустынный мир. Насколько помнил Каос, единственным, что хоть как-то радовало в нем, были яркие золотисто-желтый и оранжевый цвета, которые царили повсеместно, и лишь безоблачное небо отливало голубизной.

Чужак взбивал ступнями рыжую пыль, подставляя пылающему солнцу голую спину. Интуиция вела его все дальше по однообразному пейзажу, и подавленный разум отражался в глазах туманом. Но лишь до тех пор, пока в поле зрения не появилось нечто чужеродное.

Каос поднял мрачный взгляд на крепость-башню, высившуюся посреди пустынного мира. Сложенная из неровных кусков оранжево-желтого камня, она стояла на месте высокого скального пика. Ну и черт бы с этим, кабы внутри именно тех стен не находились теперь межмировые врата. Раньше этого здесь не было.

Над вратами самой башни в камне значился символ: окружность с четырьмя небольшими клиньями, направленными остриями от периметра к центру. Как глупо было выставлять это изображение здесь: ведь не один только Каос знал его значение, но и обитатели бессчетных миров, переживших ужасы Войны Затмения. Как глупо.

Высокие ворота никто не охранял, они даже не были заперты, так что Каос легко проник внутрь. Бродя по огромной крепости, он не обнаружил ни одного признака жизни — лишь тишину и запустение. Каждое помещение предназначалось для работы: лаборатории, сборочные цеха, еще лаборатории, морозильные ячейки на тысячи тел, много лабораторий. Местный хозяин не испытывал нужды в пище и отдыхе, жил лишь своей работой.

Наконец он вышел в большой темный зал с подиумом врат посредине. На полпути к ним незваный гость замер: врата ожили. Каос использовал технику дзифта, чтобы молниеносно переместиться в самую глубокую тень, и затих там. Он ожидал, что из образовавшегося межмирового прохода появится сам Эльлазар, и рассчитывал напасть внезапно. Раньше Каос Магн уже убивал старика, причем не раз, а целых три, но, как известно всем более-менее опытным мироходцам, Эльлазар всегда возвращается. Всегда.

Будучи не в лучшей форме, Каос хотел воспользоваться преимуществом. Однако вместо древнего чудовища из врат появился человек. Приятного вида красавец в белой сорочке, кожаной жилетке с накладными карманами и с кожаной сумкой на плече. В его ушах висели тяжелые серьги, на пальцах сидели перстни и кольца, но их блеск мерк в сравнении с глазами и волосами цвета сусального золота. Человек подошел к краю платформы, упер руки в боки и озадаченно огляделся. Притаившийся было мироходец вышел из тени.

Повернувшись, человек обратил на него внимание, с сомнением прищурился:

— Мм, господин… Магн? Выгода всевеликий, я принял вас за кадавра…

— Здравствуй, Господин Блеск, — невесело улыбнулся Каос, зная, что Эдвард Д. А́волик не жаловал этого прозвища, — ищешь Эльлазара?

Аволик слегка заметно напрягся. В силу своей специальности и высокого профессионализма он обладал невероятной проницательностью, которая тем не менее не являлась сверхъестественной. А потому златовласого напрягали индивиды, которых ему было трудно «читать». Каос был одним из таких, очень закрытым, почти непроницаемым, и его присутствие, как правило, заставляло Аволика испытывать дискомфорт.

— Да. Уже пятое его убежище обследую. Старик здесь?

— Исходя из… состояния обстановки, — Каос внимательно следил за оборотником, — он не посещал этого места уже… цикла три.

Золотые брови придвинулись к переносице, Эдвард задумался. Наконец он еще раз оглядел нежданного собеседника. Тот был наг, все еще тощ, абсолютно лыс, а нижние клыки, которые прежде он регулярно подпиливал, теперь походили на кривые бивни, безобразно растягивавшие рот. Даже большая бронзовая блямба со сложным узором, что сидела у Каоса над сердцем, словно покрылась патиной.

— Неважно выглядите. Вам нужна помощь? Может, я смог бы предложить вам…

— Нет, в твоем ассортименте нет ничего, что было бы мне нужно. Всего доброго, Господин Блеск.

— Обижаете мою профессиональную гордость, господин Магн, — мягко укорил оборотник.

Каос лишь презрительно усмехнулся.

Постояв еще немного, Эдвард Д. Аволик ушел тем же путем, которым явился, а чуть позже Каос сам открыл проход. Но прежде чем удалиться, он обратился к своей аркане, исторг из тела импульс воли огромной разрушительной силы и, входя во врата, слышал за спиной грохот рушащейся крепости.

Его ждала Сиятельная Ахария.

Перекресток Тысячи Миров, Город Пестроты, Мертвый Паук, Гнилой Термитник… М-да, и так ее тоже иногда называли. Хотя гордые жители Сиятельной Ахарии предпочитали называть свой город просто Ахарией, и точка. А то, понимаешь, бродят тут всякие, тысячами прибывают и убывают каждый день, и всяк норовит проявить остроту ума и ассоциативного мышления. Где не надо.

Сердцем — во всех смыслах — Ахарии являлся центральный узел межмирового перемещения, или просто Большой Хаб. Громадное здание, в котором размещалось шесть межмировых врат, ежедневно по строгому расписанию осуществлявших прием и отправку путешественников, а также перемещение товаров. Много товаров! Очень много товаров! Вокруг Большого Хаба на всей Атланийской площади раскинулся бурлящий рынок, и только на самом краю оной скромно стоял дворец Деспотов.

Находясь в своем скромном кабинете, деспот Ахарии И́льпильт Кона́м неподвижно сидел в рабочем кресле и разглядывал площадь, пока госпожа Магда, его помощница и секретарша, зачитывала последний отчет.

— Как любопытно, — сказал лорд Конам, — значит, он вернулся.

— В очередной раз сорвав расписание прибытий и отбытий, господин.

— Если мне не изменяет память, почтенный Каос Магн отбывал из нашего владения три дня назад?

— Совершенно верно, господин.

Лорд Конам задумчиво огладил длинную, изящно изогнутую бровь, вощению коей каждое утро уделял немало времени[5].

— И куда же он отправился потом?

— В банк, господин. Опустошил свою камеру хранения, оделся, после чего за ним следили до «Чертова камня».

— Понятно, понятно. Благодарю, госпожа Магда, можешь идти.

Когда госпожа Магда выходила, деспот вдруг окликнул ее:

— Кажется, ты сказала, что по возвращении наш дорогой гость выглядел не лучшим образом? А когда он покидал нас три дня назад, он тоже так выглядел?

— Нет, господин, — ответила секретарша, — покидая Ахарию, Каос Магн был полон сил, как всегда. Теперь же он, по словам агентов, «будто постарел на тысячу лет».

— Хм, вот как. Ясно. В таком случае, пожалуйста, передай послу Кете́ра, что я хотел бы с ним встретиться. Скажем, завтра.

Бар «Чертов камень» являлся именно тем, что подразумевало его название. Огромный такой булыжник занимал место целого дома этажа в два-три, и все помещения в нем были вырублены руками опытных каменотесов. Крошечные окошки, кривые лесенки, узкие дверные проемы.

Владела заведением сущность, которую за определенный набор внешних черт многие именовали чертом. Господин Кублазон и не спорил — черт так черт, есть в городе личности и более сомнительные, людоедов хоть взять. Говорят, его некогда призвал в Ахарию некий демонолог с готовым договором на сотрудничество и рядом поручений. Со своей частью сделки Кублазон справился, однако, вернувшись закрыть оную, обнаружил заказчика мертвым. По одной версии, тот стал жертвой таинственного заговора, по другой — подавился плюшкой. В любом разе договор был составлен так заковыристо, что Кублазон остался ни с чем. А с этой скромной наградой путь ему в родное измерение был заказан. Пришлось обживаться на месте.

Даже в разгар дня внутри «Чертова камня» всегда царила тьма. Разогнать ее было никак невозможно, лишь крохотные красные светильники робко щекотали эту стихию, едва обозначая столы, стойку, фрагменты коридоров и лестниц. Завсегдатаев все устраивало.

— Эй, чертила, подлей мне этой гадости.

Во мраке за барной стойкой слабо мигнули огоньки глаз, влажно блеснул пятачок, мохнатая лапа наполнила тумблер. Который уже?

Красное освещение бара вдруг посерело. Свет не исчез, просто потерял изначальный цвет. Издали полилась печальная музыка, терзал душу саксофон, подыгрывало ему пианино. Дверь открылась, вошел высокий молодой мужчина в шляпе и плаще. Сев рядом с Каосом, он похоронил едва начатую сигарету в переполненной пепельнице и заказал себе того же, что пил мироходец.

— Малой, читать умеешь? — спросил Кублазон, указывая когтем на висевшую сверху табличку: «Генераторы нуара в заведении отключать». — Сколько можно уже?

— Слушай, господин Кублазон, у тебя разве много клиентов с таким гаджетом?

— Только ты.

— Так какого же…

— Специально для тебя табличку заказал, — осклабился черт.

— Сволочь ты.

Когтистый палец указал на другую табличку: «Сволочизм в заведении приветствуется».

Вздохнув, Малой сунул руку во внутренний карман плаща и щелкнул выключателем — депрессивный джаз стих, цветовой фон пришел в норму.

— Как дела, господин Магн?

— Лучше всех.

— А что такой хмурый? — Малой положил шляпу на стойку и глянул в свой тумблер, где бурлила какая-то мутная жижа. — Кто-то умер?

— Смысл.

— О. Это я удачно зашел.

Перед Каосом появился цветастый листок старомодной бумаги.

— Мой приятель устраивает шумную вечеринку через пару дней и приглашает тебя. Сходи, развейся.

— Приятель? Деревянный, что ли?

— Деревянный мне не приятель, а коллега. Я говорю о…

— А, эльф, — произнес Каос, — припоминаю. Гнусный развратный тип, водящий знакомство с порождениями иллитов. Я бы послал его в задницу, но боюсь, ему понравится.

— Не исключено. Пойдешь?

— С каких пор ты подрабатываешь посыльным, Малой?

— Ни с каких. У меня новое дело, а ты оказался по пути.

— Хм. А где твой пес?

— Снаружи. Говорит, здесь так воняет серой, что потом три дня нос не работает.

Господин Кублазон довольно хрюкнул.

Не получив осмысленного ответа на приглашение, Малой все же отчалил. Уже с улицы вновь послышался джаз. Ребенок, подумал Каос, трудно нагонять тоску, когда живешь в мире столь яркого солнца. И все же он старался.

— Сплошной поток бессвязных мыслей…

— Чего? — переспросил черт.

— Дай бутылку, я ухожу… И это, давай закрою счет.

Кублазон от удивления громко хрюкнул. Демон наливал мироходцу в долг десятилетиями, а теперь вот пожалуйста. Не к добру это было!

Остаток дня Каос Магн слонялся по городу. Оставаясь одиноким даже в пестрой толпе, серокожий медленно тянул кипучую дрянь из бутылки, полы его плаща мели улицы, за спиной на цепях болтался большой гроб, к поясу крепился патронташ и кобура с револьвером.

К тому времени, когда солнце Ахарии показало городу свою темную сторону и на мир снизошла ночь, он был уже на окраинах, а над его головой находился Большой Хаб.

Ах да, следует упомянуть, что география города имела некоторые особенности, из-за которых ему давали разные глупые имена. Десять лепестков титанического «бутона» приютили на себе районы Ахарии, и, как положено бутону, он регулярно «распускался» и «закрывался». Таким образом, ночами окраины оказывались подвешены крышами вниз над центром города. К счастью для местных обитателей, с гравитацией в Сиятельной Ахарии тоже были свои заморочки, и потому никому не приходилось лететь навстречу мостовой.

Он выбрал для ночных раздумий один из башенных флюгеров Метавселенского университета. Ахария была вокруг него, вечно живая, огромная и перенаселенная. Теперь она раскинулась на стенках внутренней сферы «бутона», устремляя крыши к центральной пустоте, по которой летали те из граждан, кои обладали такой возможностью. Каос швырнул бутылку вверх, она преодолела силу притяжения лепестка и упала вниз, на крышу Большого Хаба.

Тысячи циклов, думал мироходец, тысячи лет он скитался по Метавселенной. Тысячи лет он исполнял волю А́мон-Ши́, искупая Грех. Тысячи циклов он был отлучен от блага служения Пути и претерпевал боль от шипа, что пронзал его сердце под бронзовой печатью. Тысячи циклов абсолютной бессмысленности! А если учесть и все время, разменянное в разницах между временными параллелями, то счет увеличивался на порядки.

Каос заскрипел зубами, вены на его теле вздулись. Не кричать! Не кричать!!!

К счастью для ахарийцев, мысль о бессмысленности их существования пришла в его голову достаточно поздно, и существование сие продлилось еще ненадолго.

Под утро мрачный и злой мироходец брел кривыми улочками Каменного города, когда из подворотни показалась троица: ком желтоватой слизи с щупальцами и глазами, высоченный киборг с сияющими запчастями и какой-то гном.

— Эй, господин хороший, задержись-ка для короткого сеанса перераспределения материальных благ, пожалуйста, — обратился последний, поигрывая топором.

Правая рука киборга при этом трансформировалась в бластер, а вот слизень никак не изменился, разве что из желтоватого стал совсем прозрачным. Впрочем, именно этот парень оказался единственным из троицы, у кого оказались мозги. Их даже можно было рассмотреть.

Слизень громко захлюпал, обращаясь к товарищам, и немного отполз назад.

— Что? Да не мели ерунды, дело-то пле…

— Каддам[6], — произнес Каос, выбрасывая вперед кулак.

Незримый локомотив врезался в киборга и протащил его, роняющего детали, до конца улицы.

— Извини, обознались! — Гном попытался сбежать, но его пригнуло к земле избыточным давлением, отчего он вот-вот мог соединиться с мостовой всем своим организмом.

— А какой смысл? — пробормотал Каос, чьи зрачки вновь приобрели нормальный желтый цвет.

Когда он ушел, слизень выполз из канализационного стока и проверил состояние своих подельников. Железяку можно будет собрать обратно, а бородатый отделался общим шоком организма. Очень повезло! Вот после такого и начинаешь задумываться о том, что где-то на жизненном пути свернул не туда.

Стучась в двери дворца Деспотов, Каос Магн уже все решил. То есть ВСЕ решил. Судьба Метавселенной представлялась ему совершенно ясной, и мироходец точно знал, что ее ждало в самом ближайшем будущем.

Местная стража пыталась его задержать, но в основном увещеваниями, а не оружием: внутренняя отделка дворца не нуждалась в дополнительном тонком слое красного. Таким способом мироходец опустился в подвалы дворца и распечатал покои, в которых находилось главное сокровище Ахарии, ее главный государственный секрет — универсальные межмировые врата.

Огромные, намного более сложные и способные отправить не по одному адресу из загруженного в них списка, а к абсолютно любым другим вратам во всей Метавселенной. За этой десятигранной аркой находились миллиарды реалмов.

— Уже покидаешь нас, господин Магн?

Ильпильт Конам вошел в помещение.

— Не хочу злоупотреблять гостеприимством. Ты спал?

— Признаюсь, да.

— Хорошо.

— Ты невероятно тактичен.

— Хорошо то, что теперь я точно знаю — ты, бывает, спишь. В народе на эту тему нет единого мнения.

— Скажи, эту дверь нам тоже записать на твой счет?

Каос глянул на огромную металлическую створку, лежавшую под его стопами.

— Конам, в чем смысл жизни?

— О. — Деспот сложил на трости узкие ладони. — Как сказали бы тысячи мудрецов до меня и как скажут тыс…

— В чем смысл твоей жизни, Ильпильт Конам?

— Ах вот ты о чем. Нет в моей жизни смысла. У меня есть лишь функция — не больше и не меньше. И у тебя есть функция. И у каждого, кто хоть что-то значит в этом мире, есть своя функция…

— Роль.

— Да, можно и так сказать. Полагаю, досточтимый господин Магн, я ответил на твой вопрос?

— Ничего ты не понимаешь, Конам.

— Порой я и сам так думаю.

— Там, — Каос указал пальцем в случайную сторону, — за пределами этих стен лежит твой мир.

— Да.

— И ты думаешь, что он внутри, а снаружи — Пустота.

— Снаружи всех миров Пустота, господин Магн.

— В том-то и дело… — Глаза мироходца лихорадочно сверкнули, изуродованный бивнями рот искривился. — …что Пустота везде. И снаружи, и внутри! Пустота! Пшик! Ничего! Подумай об этом.

Он покинул Сиятельную Ахарию не прощаясь.

— Госпожа Магда.

— Да, милорд?

— Перенеси встречу с кетерским послом с обеда на утро. Мне кажется, мы на пороге очень интересных времен.

Тем временем…

В далеком-далеком мире, полном звезд, планетоидов, туманностей и комет, в безграничном вакууме дрейфовал корабль. Он имел длину более шестисот километров и молочно-белый корпус, усеянный неподвижными орудийными турелями.

Сопла движителей гиганта ожили впервые со времен рождения звезд, зажглись сигнальные огни и заработали все внутренние системы, загудел механизм пробуждения экипажа.

Андроиды, из которых он и состоял, напоминали людей, но их тела были безукоризненно белыми, бесполыми, а на лицах тускло блестели стеклянные глаза. Пробуждаясь, андроиды двигались к центру корабля, к огромной сфере, по сверкающей поверхности которой шла рябь помех.

Наконец долгое ожидание закончилось и из сферы донесся голос:

— Вас разбудили ради одной цели: найти и захватить Каоса Магна. Доставьте его сюда и поместите внутрь сферы. Вам позволено применять любую необходимую силу. В крайнем случае можете уничтожить его. Отправляйтесь.

Соблюдая четкий порядок, андроиды один за другим отправлялись на поиски в разные миры Метавселенной через распахивавшиеся в пространстве порталы.

Фрагмент 4

Самый скучный первый контакт в истории Метавселенной

— А хрена ли он такой бурый?

— Мм?..

— Ну он же Красная планета, верно? А здесь все коричневое! Я разочарован.

— Земля — тоже голубая планета, но на деле воды океанов не такие уж голубые, а почва континентов коричневая, серая… а еще песок, степи.

Вокруг них раскинулась бескрайняя каменистая пустыня разных оттенков охряного и бурого. Песок, камни, небольшие всхолмья и убитая линия горизонта: небо Марса мало отличалось от его земли из-за огромного количества пыли в атмосфере, но по вечерам, как сейчас, к примеру, если пыли было немного, выпадала возможность полюбоваться розоватым небосводом, с которого медленно уходило голубое солнце.

В начале прогулки Владимир создал участок пригодной для жизни атмосферы без пыли и радиации. Опущенный на марсианский грунт хомяк некоторое время шнырял по ландшафту, после чего высказал свои претензии. Каньоны и полюса Красной планеты ему тоже не особо понравились, так что друзья решили закончить осмотр и расположились на склоне Олимпа.

— И все-таки я не понимаю — как это работает? Ты бог или не бог?

Смоля очередную сигарету, Владимир обратил задумчивый взор в пустоту. Он не любил этого термина с тех самых пор, как оказался единственным существом во вселенной, к коему тот объективно подходил. Дело было в значении, которое люди вкладывали в слово «бог». Владимир не был тем богом, а в силу своей прагматичной натуры очень не хотел внушать кому-либо ложных надежд.

— Я — менеджер реальности, Кузя, вот что. Я… я как игрок в «Black & White»[7].

— Шикарная была игрушка.

— Отличная. Жаль, что Молинье потом скатился.

Оба вздохнули.

— И все же непонятно — как это с тобой произошло?

— Помнишь фильм «Брюс Всемогущий»?

— Ну.

— Все произошло совсем не так. Никто мне ничего не объяснял и не обещал, однажды я просто проснулся и понял, что что-то не так. В голове звучали чьи-то голоса, взгляд мог рассматривать отдельные атомы штукатурки на потолке, мысли всех вокруг были словно открытые книги, а дальше — больше. Я конкретно думал, что шизею, пока наконец не психанул и не стянул все пространство в космологическую сингулярность.

— И че?

— Че «че»? Знаешь, что случается с материей под большим давлением? Она раскаляется, Кузя.

— А. Знатно бомбануло?

— Про теорию Большого взрыва слышал? Так вот, Эйнштейн со товарищи в этом вопросе были теоретиками, а мне удалось попрактиковаться.

— О. И что потом?

— А ничего. Оказавшись один на один с новорожденной вселенной, я понял, что мне придется либо ждать еще миллиарды лет, чтобы оказаться в исходной точке своего обращения, то есть на новой Земле с новыми людьми, появление которых весьма вероятно; либо откатить континуум к точке старта самостоятельно. Второе, к счастью, получилось. Потом я не раз так делал.

— Сильно косячил?

— Прилично.

Взяв друга на руки, Владимир переместился на орбиту Земли.

— На моей памяти этот мир погибал туеву хучу раз, и всегда я возвращался назад, чтобы попробовать сначала.

— Чего попробовать?

— Сделать хорошо, — ответил бог. — Но потом я образумился и просто умыл руки. Так и живем теперь.

Глаза-бусинки черного хомяка пристально следили за лицом Владимира, а тот раздумывал: не стоит ли выбросить окурок прямо в космос? Орбита Земли уже так захламлена, право слово, что один окурок погоды не сделает.

— Владик, я умер?

— Сам не помнишь?

— Смутно.

Владимир вздохнул.

— Хочешь посмотреть на свои похороны?

— А можно?

— Откачу время немного назад, и постоим в сторонке.

Так он и сделал — устроил друга на одном высоком надгробии, а сам отошел. Кузьма Фомичев некоторое время, не шевелясь, наблюдал, как его прежнее тело клали в землю и засыпали землей.

— Слушай, а это норма, что ты и здесь, и там одновременно? — спросил он наконец.

— Малышева его знает, норма это или нет. Ты ничего больше не хочешь спросить?

— Ну, опуская тот факт, что раньше я был толстенным бородатым мужиком, а теперь стал хомяком… А впрочем, нет. Я хочу знать — почему теперь я хомяк? Ты же всемогущий, верно?

— В определенном смысле.

— Так можно мне было не умирать на правах старого друга?

Владимир кивнул: он ждал этого вопроса.

— В мире полно людей, чьи жизни ни на что не влияют, но ты, Кузя, твоя жизнь… а вернее, смерть, оказалась краеугольным историческим событием. Если бы ты только знал, сколько раз я пытался все переиначить.

Хомяк удивленно почесал лапками мордочку.

— Я всегда знал, что во мне что-то такое есть. Ну, кроме лишних килограммов и страсти к рисованию неко-рабынь. И почему же мироздание так меня не переваривает?

— Дело не столько в тебе, сколько в череде событий, запущенной твоей смертью. Твой убийца сядет в тюрьму, а семья, которую он тиранил, вздохнет спокойнее. Его младший сын сможет нормально выучиться, станет биологом и проживет нормальную долгую жизнь без наркотиков. Его монографии мир не потрясут, но через семьдесят лет после его смерти двое других биологов выстроят на одной из них теорию, а потом изобретут лекарство от болезни Альцгеймера, которое спасет жизнь старому опытному кардиохирургу, который сделает операцию ребенку, который станет прапрадедом будущего мирового лидера, великого объединителя, который поведет человечество в светлое будущее. Если же ты выживешь, Кузя, всего этого не случится. Просто не случится, и все. Я много чего перепробовал: ликвидировал Камнева сам, подсовывал эту монографию тем смышленым парням, даже ставил на твое место другого человека, но в итоге что-то шло не так. Последовательность событий была нарушена, в механизме оставалась ненужная деталь, уравнение мирового баланса начинало сыпаться, и мне приходилось поддерживать его структуру силой своей воли, пока все это не теряло смысл и я не откатывался назад. Так получилось, что ты должен был умереть.

Хомяк оглянулся на быстро выросший земляной холмик и на скорбящих людей, еще стоявших вокруг него.

— Засада. Ладно-ладно, не психую, ты меня знаешь, нервы как у галапагосской черепахи. Но — не сочти меня неблагодарным — ежели все было так плохо, то зачем ты вообще меня скопировал и сохранил в ужатом виде? Может, стоило понять, простить и отпустить…

— Куда? — спросил Владимир.

— Ну это тебе лучше знать. Все эти замуты с раем, адом или реинкарнацией, на худой конец…

— О нет, в этих вопросах, друже, я не компетентен. На Египет Казней не насылал, Деву Марию в ресторан не водил, а потом ее не танцевал, с Мухаммедом задушевных бесед не вел, в чертогах Вальхаллы валькирий не тискал и еще много чего не делал. Я не Яхве, не Саваоф, не Аллах, не Вотан, все это было — если вообще было — задолго до. Единственное, что я знаю о загробном мире, — как правило, каждый получает то, во что верил. А ты, Кузя, не верил ни во что.

И Владимир был прав, хотя дотоле Фомичев думал, что это известно лишь ему.

Кузьма был эталонным, сферическим в вакууме атеистом, совершенно искренне не верившим ни во что, что нельзя было увидеть, пощупать, измерить и объяснить. При этом он вел свойственную многим русским людям жизнь православного. Кузя участвовал в праздновании религиозных праздников, ходил в церковь на определенные церемонии и обряды, даже нательный крестик носил, но при этом он никогда не верил в бога. И никогда ни с кем этого не обсуждал. Он был воцерковлен во младенчестве и просто жил так, как было принято в его семье, абсолютно равнодушный к любой религиозной тематике. После смерти же его ждала…

— Пустота — и забвение. Если веришь лишь в существование плоти, то его и получаешь.

Процесс захоронения подошел к концу, участники потянулись к автобусу.

— Ладно. Ладно. Теперь я живой хомяк. Что дальше?

— Поминки.

Владимир понимал, что нужно соблюдать дистанцию. Он абстрагировался, но не очень, всегда готовый оказаться рядом, если Кузьме это понадобится. То, что он сделал, было актом эгоизма. Никто его не просил переиначивать естественный ход вещей, ставить человека в положение, для коего этот человек самою природой не был приспособлен. Но он сделал это. Потому что устал смотреть на гибель друга и устал быть одиноким богом в мире, полном существ-однодневок. Теперь следовало нести ответ.

Кузя был предоставлен сам себе. Получив от Владимира совершенно неразрушимый прогулочный шар, делавший хомяка незримым и неосязаемым для окружающего мира, он крутился близ мест своей бывшей жизни. Наблюдал за своими родными, за Аленой. На ночь, как правило, приходил к своему божественному благодетелю. Сон для него был привычкой, за которую Кузьма все еще держался.

— Слушай, а может, я буду домашним животным? Ну, согласись, прикольный такой хомяк. Буду жить у Аленки. Или у племянницы. Она знаешь как хомяка хочет?

— Не прокатит, — ответил Владимир, накручивая на пластмассовую вилочку горячий доширак. — Кузя, тебя нет в мире. Ты не должен ни на что влиять, даже случайно.

— Да на что я могу влиять?! Я же хомяк!

— Все и всегда идет так, как должно. Иногда в механизме мироздания допустимы пробуксовки, но это как раз случай всех тех людей, которые не имеют особого смысла. А вот, допустим, о тебя споткнется человек, спешащий на работу, он пропускает свой трамвай и приезжает с опозданием на три минуты. А через два года в Финляндии происходит массовое убийство домашних животных. Об эффекте бабочки слышал?

— Э-э…

— То же самое, но в твоем случае это эффект хомяка.

Кузьма пошуршал у себя в гнезде, которое Владимир позволил ему свить на полке книжного шкафа, и затих. Но только на время.

— Постой-ка, Владик! Хочешь сказать, что все будущее мира записано в камне? То есть никакой свободы воли, выбора и всего прочего?

— Отчего же? Для тех, кто не ведает о том, как все работает, свобода воли полная. Знание определяет существование, чуешь?

— Маразм какой-то.

Владимир пожал плечами:

— Мир — это механизм, все детали которого работают, заставляя историю двигаться вперед. Каждый миг принимаются миллионы разных решений, каждое из которых ложится в общий порядок событий. Так все и происходит. Маразм — это верить, что все происходящее есть воля бога. Потому что всегда где-то происходит что-то ужасное. Помнишь, как взорвалась питерская подземка? Вот-вот. Люди творят всякую дичь друг с другом, и отдельные верующие начинают рвать на себе волосы, вопрошая: «Боже, за что?!» Бесят.

— То есть ты что, слышишь молитвы? А разве…

— Я могу слышать и видеть все, что говорится и деется в этом мире. По первому времени поток слов разрывал мозг в клочья, но потом я его обрубил.

Над головой художника на миг появился треугольный абрис с точкой в центре.

— Так вот, возвращаясь к эффекту хомяка, стоит какой-то важной шестеренке забуксовать в критический момент — и цепная реакция сломает все. Поверь, я много раз видел это. Я много раз делал это.

Кузьма уже слышал упоминания о том, что нынешнее мироздание лишь одно в череде многих погибших. В подробности Владимир не вдавался, но было видно, что мысли эти причиняли ему боль.

— Слушай, Владик, а тебе никогда не казалось, что у доширака запах и вкус напоминает подмышку?

— Чего?

— Подмышку потную.

Художник озадаченно посмотрел в тарелку. Спорить с Кузьмой в вопросах лапши было глупо, тот являлся экспертом, даже длиннопост про рамен у себя в бложике запилил весной семнадцатого.

— Мне вот кажется, — поделился хомяк. — Но, как ни парадоксально, это не делает его менее съедобным. Хотя, конечно, с куриным «Бизнес меню» не сравнить.

Дотоле, просматривая десятый выпуск «Дружко Шоу» под доширак, хозяин мира с сомнением уставился на свой ужин. Подкинули ему материала для размышлений…

Вдруг Владимир встрепенулся всем телом и повернул голову, к чему-то прислушиваясь.

— Мне нужно отлучиться.

— Куда намылился? — сквозь дрему спросил хомяк.

— В Самбхалу. Кто-то проник в наш мир, давненько такого не происходило.

Художник схватил стилус — и через миг он уже находился в горах Тибета, среди искрившихся на солнце пиков, почти отвесные склоны одного из коих стали пристанищем для маленькой деревеньки.

Пройдясь по мощеным улочкам с маленькими домиками, Владимир находил везде лишь мумий, совсем недавно бывших живыми монахами и послушниками.

— А ну прекратить!

Сновавшие по деревеньке смерти замерли, обратив к нему свои пустые глазницы.

— Вернули все души по местам! Я СКАЗАЛ!

Он вскинул стилус, выделил ближайшее тело в отдельную рабочую плоскость и откатил ее состояние назад во времени. Иссохшие трупы один за другим возвращались к их прежнему виду, после чего изъятые души вновь занимали свои сосуды.

— А ну, рассосались! — прикрикнул владетель мироздания на мрачных коллекторов. — Это было не их время! Вторжение извне! Убирайтесь!

Им ничего не оставалось, кроме как подчиниться очередному капризу. Хотя ради справедливости следовало признать, что на этот раз Владимир был прав, он точно знал, что монахи умерли до срока.

— Где настоятель?

Молодой послушник, только что претерпевший воскрешение, осоловело уставился на него с земли, после чего с запозданием перевернулся на живот и ткнулся лбом в эту самую землю.

— Он был в храме, как ты и сам знаешь, о всеведущий!

— Ага, ясно, понятно.

Настоятель храма Самбхалы был довольно молод, а вернее, молодым было его очередное тело. Дух же, занимавший сию оболочку, правил сокрытым монастырем на протяжении не одной уже тысячи лет.

— Что произошло?

— Славься в вечности, о господин Земли и Неба! — поклонился сорокалетний монах. — К нам пожаловали незваные гости, как ты и сам знаешь, о всеведущий! Врата открылись, пропуская к нам белую деву и темного мужа. Она бежала от него, а он… он решил нас всех убить. Пожиратель жизни, дуд.

— Этого дерьма мне только не хватало!

Настоятель сделал вид, что не расслышал некоторых слов бога.

— Ладно… мм, прости, что я не успел прийти раньше. Эхо межмирового провиса достигло моих ушей не сразу.

Кивок, улыбка, кивок. Настоятель был очень древним и мудрым человеком, так что он быстро понял, как лучше вести себя с Владимиром, когда тот объявился в Самбхале.

Художник покинул сокрытую деревню и отправился в путь по лестницам, врезанным в отвесные скальные стены. Поняв, что ведет себя глупо, он окинул орлиным взглядом окрестности, заглянул в каждую пропасть, изучил каждый карниз, после чего обнаружил пришельцев. В следующий миг он уже стоял позади одного из них по пояс в снегу.

— Извините, уважаемый, вы бы представились, а?

Пришелец развернулся. Был он высоченным, весь в какой-то гибкой черной броне, явно продвинутой, со смешным белым плюмажем на маковке и четырьмя глазами. Штуку, похожую на скорпионий хвост, художник уже приметил, так что не удивился, когда она поднялась над головой пришельца и прицелилась в него.

Выстрел. По телу Владимира прошла волна щекотки.

— Вот тебе и первый контакт. Вы, сударь, не слыхали о важности первого впечат…

Выстрел. С тем же результатом. Художник окончательно помрачнел.

— Вы, сударь, держите себя в руках. Вы, сударь, на Земле. Мало того что моих монахов иссушили, так теперь еще и…

Чужак издал неясный звук, что-то среднее между храпом и свистом, резко приблизился и протянул руку к горлу бога.

— Бывал в созвездии Ориона? Нет? Сейчас будешь.

Пришелец исчез. А точнее, перенесся на расстояние в примерно шестьсот пятьдесят световых лет от Земли.

— Так, мадам, с вами мы тоже будем разговаривать на повышенных? Ой, е…

Женщина лежала на розовом от крови снегу, ее одежда на момент прибытия Владимира состояла преимущественно из прорех серебристо-белого облегающего комбинезона, сквозь которые сочилась кровь. Круглый аквариум на голове был разбит, большие фиолетовые глаза подернул туман.

— Простите, не успел я вовремя.

Художник попытался повернуть и ее время вспять, но не преуспел. Видимо, с пришельцами из чужих миров этот фокус не работал.

— Ты человек? — с придыханием спросила она.

— Простите, чего?

— Ты ведь человек?

— Я ни хрена не понимаю, мадам.

— Человек… — Космонавтка, как ее мысленно обозвал Владимир, прикрыла глаза и потеряла сознание.

Тут художник заметил, что чуть поодаль стоит наблюдатель.

— Так, а что это ты здесь делаешь? — спросил он.

— Ничего-ничего, не отвлекайся, у меня тут своя временная петля, сейчас найду кое-что и ликвидирую, — последовал ответ.

— Ну тогда ладно.

— И что было дальше?! — Обеспокоенный хомяк метался по кухонному столу, то и дело норовя смахнуть на пол сахарницу. — Дальше-то что было?!

— Дальше я передал ее монахам. — Владимир подул на кофе. — Они ее вы́ходят, не сомневаюсь — традиционная медицина и все такое.

— Владик, олигофрен, как они ее выходят?! Чаем с прогорклым ячьим маслом?! Бабу из других миров?! И вообще что за монахи такие? Я думал, никто в целом мире не знает.

— Монахи как монахи. Они живут в сокрытой деревне при сокрытом храме, где находятся единственные все еще действующие межмировые врата Земли. Мир благополучно забыл о них, за исключением нескольких высокопоставленных иерархов мирового буддизма. Мне нужен был доступ к вратам, главный вход в мир как-никак, вот я и явился к ним. Договорились быстро.

— Типа «привет, я бог, будете делать, что скажу, иначе молнией с небес»?

— Не совсем. Кажется, они считают меня Пятым Буддой — Майтрейей. Правда, по их мнению, я пришел рановато, ибо царь Шамбалы еще не победил, а новая эпоха культурно-нравственного рассвета еще не наступила. Но я их не разубеждаю, так удобнее.

Хомяк привстал на задние лапки.

— Слушай, это, а как она, ну, в целом?

Художник усмехнулся:

— Ну… довольно шикарна. Рост как у баскетболистки, всякие прочие достоинства — мое почтение Матери-природе иных миров. Лицо тоже весьма, глаза фиолетовые, как во вьетнамских порномультиках. Но вот череп…

— Чего?

— Голый. И большой. Немного напоминает этих самых инопланетян с большими лысыми головами.

— Я должен это увидеть! Я должен! Хочу инопланетную бабу! Посмотреть.

Мив

Неприятный… нет, скорее непривычный, запах. Тепло, теплый воздух. Тело все еще в оцепенении, сладко дремлют рецепторы и нервы, хотя раны-то есть, это точно.

Миверна помнила привкус поражения, страх и готовность принять свою участь с осознанием выполненного долга. Она отвела угрозу насколько могла, она сопротивлялась до последнего, предпочитая умереть, но она проиграла, и хорошего конца лично ей было не видать. Или нет?

Когда она открыла глаза, вокруг было довольно темно, но не совсем. Офицер сверхдальней разведки лежала на маленькой кушетке, укрытая вязаными одеялами, обмотанная бинтами, пропитанными пахучей мазью. Рядом с кушеткой сидел маленький лысый человек… Да, она была вполне уверена, в том, что это человек.

Заметив ее взгляд, он стал пятиться, улыбаясь и кивая, пока не вышел за дверь.

Миверна попыталась выяснить свое состояние, поморщилась от боли, изучила повязки, огляделась в поисках скафандра и оружия, но не увидела их. Дверь открылась, и появились новые люди, все как один маленькие, лысые и в оранжевых одеялах. Один из них нес поднос с посудой, остальные остановились при входе и благожелательно изучали ее узенькими глазками.

Басилпы имели очень хорошее представление о том, что такое человек. Они и себя к людям относили, но в очень уж широком смысле. Исходя из своих теоретических знаний, офицер Миверна Янг решила не сбавлять бдительности. От этих дальних родственников ждать можно было чего угодно… Н-да, например, они могли начать кормить ее с ложечки.

Четырехразовое питание, постоянный уход и никакого общения — вот что ждало ее на протяжении нескольких следующих дней.

Потом среди маленьких людей появилось новое лицо. Этот был повыше и с волосяным покровом на черепе, но тоже довольно болезненный тип, худой и бледный. На плече у него сидело мелкое млекопитающее, и они оба желали говорить с ней.

Обучение аборигенскому языку Миверне Янг давалось легко, ее готовили для осуществления возможного первого контакта, в частности, развивая навыки лингвистической гибкости и отменную память. Абориген, правда, тоже оказался непрост и ухватывал ее родную речь не менее цепко.

Вскоре, гуляя по высокогорной деревне, они уже свободно вели беседы. Человек говорил на едином басилптестийском, она — на русском. Но первым осмысленным вопросом, который она смогла сформулировать, был вопрос о реверанте-скауте. Представившийся Вла-ди-ми-ром человек попросил не беспокоиться о подобной ерунде, и ей пришлось смириться, ибо говорить на эту тему дальше он отказывался.

Неужто местные нашли способ… но как? Их цивилизация не выглядела достаточно развитой. Этот мир даже имя носил ошеломляюще смешное — Грязь… а вернее, Земля, что одно и то же в басилптестийском.

Землю населяли люди как доминирующий разумный вид. Тип мироздания — вакуумная звездная макрогалактика; тип цивилизации — техногенный, замкнутый (колонизация космического вакуума на зачаточном уровне); тип общества — раздробленный (разные государства, культуры, языки, религиозные верования). И так далее. Расщеплять атом уже научились, а не мочиться в лифтах — еще нет, как высказался Владимир.

Миверне показалось, что они оба не торопились рассказывать друг другу о себе. Она выразила миролюбивые намерения, как полагалось делать при первом контакте, человек поступил аналогично, произошел обмен основной информацией, но чувствовалось, что ни один, ни другой не спешат раскрываться полностью. Что ж, это было разумно.

Когда местные лекари решили, что она достаточно окрепла, офицер Янг получила назад свое имущество: скафандр и оружие.

— Мы заметили, что ваша экипировка тоже затягивает раны, — сообщил Владимир. — К сожалению, шлем так и остался разбитым.

— Ничего, я смогу починить, — ответила Мив, выйдя из-за ширмы в блестящем скафандре, — только манжету бы тоже вернуть.

— Хм? — Человек отвлекся от созерцания ее фигуры и немного порозовел.

Судя по быту и обхождению, в местном обществе царила сексуальная закрепощенность, и это следовало учитывать.

На родине Мив дела обстояли намного проще, басилпы давно уже считали наготу социально приемлемой, а также склонны были часто менять сексуальных партнеров. Даже их вариант семейной моногамии, сиречь брака, был предельно мягким — члены его периодически «прощали» друг другу приятные интрижки на стороне, и все оставались крайне довольными собой.

— В мое снаряжение входила манжета-контроллер, — объяснила басилп, похлопывая себя по предплечью. — Она облегчала управление скафандром и являлась частью снаряжения. В нее был встроен миниатюрный компьютер и… как это у вас… 3D-принтер. Необходимо для починки.

— Ох, как жаль. Видимо, мы не нашли ее. Но я поищу. Обожди немного.

Владимир

Многие люди отдали бы все что угодно ради такой способности, как всезнание. Многие глупые, глупые-глупые люди. Те же из них, кто действительно мог знать все, понимали, что благо — в неведении.

Однако стоит признать, иногда, когда ищешь ключи от машины, очки, слуховой аппарат или завалившийся невесть куда листок с ИНН, всеведенье может сослужить очень добрую службу. А потом ты случайно вылавливаешь из информационного поля мира знание касаемо даты смерти своей матери и вновь возвращаешься к мысли о том, что благо — в неведении.

Владимир предпочитал пользоваться своей способностью осторожно и редко, ибо в полной мере натерпелся за все прошлые разы. При этом он испытал трудность, ибо искал предмет из иного мира. В своем-то он мог найти любой атом на выбор, проследить историю его существования с момента зарождения внутри одной из мириад звезд, но чужая материя отказывалась отзываться.

Когда же пропажа обнаружилась, оказалось, что она была сломана. Когда черный охотник настиг Миверну Янг, она потеряла манжету в процессе борьбы, а Владимир не заметил ее, перемещая раненое тело. С тех пор прошло несколько сильных снегопадов, и сошла лавина, утащившая манжету в пропасть. К сожалению, падение с такой высоты уничтожило этот кусок продвинутой технологии.

— Ясно, понятно.

Щелкнула кнопка стилуса, появилась рабочая область, заключившая в себе самого художника, после чего его состояние было скопировано на резервный слой. Затем произошел откат времени — и вот он уже стоит на том же самом месте… хотя нет, чуть в стороне.

Миверна Янг на розовом от крови снегу и Владимир прошлого времени.

— Так, а что это ты здесь делаешь? — спросил он у своего будущего «я».

— Ничего-ничего, не отвлекайся, у меня тут своя временная петля, сейчас найду кое-что и ликвидирую, — ответил путешественник во времени.

— Ну тогда ладно.

Владимир прошлого поднял басилпа на руки и перенесся в деревню, а Владимир будущего пошарил в снегу и нашел целехонькую манжету.

Мив

Утвердив пропажу на положенном месте, Мив получила доступ к интерфейсу скафандра и смогла проверить заряд энергоячейки.

— Так-то лучше, — улыбнулась она, — спасибо, человек Владимир.

— Рад был помочь.

Мив покинула дом и направилась к одному из больших цветочных горшков, расставленных по деревне. Манжета поменяла конфигурацию, в ней появилось небольшое отделение, куда посыпалась земля.

— Сейчас произойдет анализ, и если сырьевой материал будет пригоден, после уплотнения и молекулярного преобразования он станет уже строительным материалом.

— Здорово. У нас такое только в фантастических романах описывают.

— «Фан-тас-ти-чес-ких»? Этому слову ты меня не учил.

— Мм, ну, выдуманных. Ненастоящих. У нас любят придумывать картины о великом развитом будущем. Ты, мне кажется, пришелец из такого будущего. Типа.

Мив рассмеялась, услышав это.

— Вы на верном пути, человек Владимир. Воображение — ключ к познанию. Когда-то и мы не блистали, но потом как-то так сложилось, что мы стали едиными.

— Ага, ага. У меня тут тоже наклевывается единство лет через сто пятьдесят. Если предок будущего объединителя не скончается в детстве от порока сердца…

— Что, прости? Я не поняла.

— Ничего, мысли вслух. Так как там дела?

— Начинаю конвертировать материю. Готово.

Она взяла свой разбитый шлем, навела на него руку, и из незаметного отверстия в передней части манжеты, словно из пульверизатора брызнула умная материя. Только что разнородный набор частиц почвы, камня, влаги, мертвой растительной органики был переработан в поток нанороботов, который сам принимал нужную форму, текстуру и прочие характеристики. Вскоре шлем был вновь целехонек.

— И что, вот так можно что угодно создать?

— В зависимости от сложности материала. Простые материи, металлы, минералы, древесину можно создавать в больших количествах, но материалы сложные, вроде тех, из которых состоит мое снаряжение, отнимают много энергии, а порой требуют особого сырья. К счастью, шлем довольно прост в исполнении. Идем?

— Куда?

— К вратам, человек Владимир. Помнишь, ты обещал показать мне их, когда я твердо встану на ноги? Спасаясь от скаута, я особо не озиралась, была готова ухнуть в какую-нибудь лаву или куда похуже. Но оказалась в этом мире. А потом просто бежала, не разбирая дороги, даже смогла оторваться, но ненадолго. Не суть. Пришла пора искать путь назад, не так ли?

Человек пожал плечами и пригласил следовать за ним. У Мив с сердца камень упал. Честно говоря, она не была уверена в том, что все пройдет гладко.

Басилп понимала, что ей относительно повезло с местом назначения, но, будучи все же не настолько приверженной концепции Хорошего Конца, она понимала, что в деле путешествия между мирами не всегда все проходит гладко. Этот абориген назвался художником и «полномочным представителем» Земли, а значит, за его спиной была некоторая власть, и пусть из того, что она узнала, сей мир не отличался особо высоким уровнем развития, от реверанта они избавиться смогли. А следовательно, и удержать ее силой могли тоже.

Фрагмент 5

В гостях у ужаса. Обнаженный человек. Какофонии. Битва титанов

Опыт приходит со временем, а если времени у тебя вечность, то опыт твой становится монументален и неподъемен, как горный хребет. Но даже если так, даже если тобою повиданы все ужасы Метавселенной, впечатление, которое оказывал Мелахидо́н, мало с чем могло сравниться. Пылающее безумие Тэрны, мрачное разложение Эйшии́на, хищная зелень Марката и многое другое просто меркло в сравнении с беспроглядным, выжирающим душу ужасом этого несчастного мира.

Некогда Мелахидон был живым, населенным, развивался и стремился к звездам, но однажды на его почву ступила нога Даксара Ануара, и миллионы голосов вознеслись к небесам, сплетаясь в симфонию ужаса. Солнце этого мира зачахло, будучи испитым до дна, а сама планета претерпела чудовищный катаклизм — миллиарды тонн ее почвы были исторгнуты в вакуум, образовав астероидное поле и обнажив остывшее железное ядро. Ныне, когда оно светилось желтым в глубине черной пропасти, весь Мелахидон походил на распахнутую пасть, из коей взирало ужасное око.

Врата выпустили Каоса на мертвую пустошь, во тьму, которая стала полной, когда межмировой проход рассеялся. Вытянув из внутреннего кармана плаща портсигар, мироходец сунул в рот сигару и прикурил.

Таща на спине металлический гроб и смоля сигару, мироходец шагал по мертвой земле. Он все больше наливался гневом и ненавистью, с каждым шагом, с каждым тленным вдохом, чьего мерзостного вкуса не мог перебить никакой дым.

Впереди был Ако́ргель, некогда большой город. Ныне он выглядел так, словно пережил ядерную войну. Не пережил, нет. Да и войны не было. Когда мелахидонцы сбросили на Даксара Ануара ядерную бомбу, тот лишь рассмеялся, втянул радиацию в себя и еще долго использовал ее, чтобы убивать армии излучением. Ему доставляло радость лицезреть, как лучевая болезнь уродует смертных.

Мертвый город встретил тишиной, но Каос знал, что это было ненадолго. Вскоре его заметят, и тогда…

— Боль.

— Боль.

— Боль.

Заметили.

— Убей меня.

— Убей.

— Боль.

— Убей меня.

— Убей.

— Вы и так уже мертвы, отстаньте.

— Боль.

— Убей меня.

— Боль.

— Боль.

Монотонные искусственные голоса множились, во мраке помигивали светодиоды голосовых модулей, стаями пьяных светлячков покидавшие остовы зданий. Бесчисленные просьбы сливались в настырный гул, их становилось все больше.

Мертвые обступили мироходца со всех сторон.

После того как Даксар Ануар закончил терзать это мироздание, в нем погибло все, даже плотоядные бактерии и трупные грибки. Нечему стало перерабатывать падаль в удобрение, десятки миллионов трупов остались лежать во мраке. И тогда безумный владыка пожелал, чтобы они вновь двигались. Он наделил их суррогатом жизни и памяти, позволив чувствовать последнее, испытанное перед смертью, — агонию. Вечно.

Признаки жизни выманивали мертвецов из мрака, в котором они дотоле недвижимо валялись, и заставляли просить о недостижимом забвении.

Игнорируя росшую толпу, Каос Магн шагал к титанических размеров пропасти. Четверть планеты отсутствовала, открывая внутренние глубины. Добравшись до края, мироходец подпрыгнул и пошел по воздуху, отталкиваясь ногами с такой силой и скоростью, что атмосферные газы под подошвами сапог на какой-то миг загустевали. Он отшагал далеко, а потом просто прекратил двигаться. Падение продлилось довольно долго, пришлось преодолеть не одну тысячу километров, прежде чем Каос приземлился на ядро.

Ближайший из многочисленных входов не охранялся, и это было понятно: кто в здравом уме посмеет вторгнуться в обитель Даксара Ануара? Разве что кто-то такой же сумасшедший и такой же могущественный, как сам Ануар.

Винтовая лестница, врезанная в металл, вела вниз; периодически в стороны от ее колодца отходили галереи и коридоры, стены изобиловали ликами уродливых тварей всех мастей, чьи глаза-пасти-ноздри источали тошнотворный желтый свет. Эхо шагов металось по цитадели, быстро погибая. Безмолвие и покой. Но Каос Магн знал, что его визит не остался без внимания. Обитатели ядра прятались в глубине, передвигались на периферии чувств неприятными скользкими комками мыслей и желаний. Местный хозяин всегда был очень разборчив в выборе слуг, отбирал лишь самых мерзких моральных уродов.

Понадобилось несколько часов, чтобы опуститься достаточно глубоко по бесконечным коридорам и начать слышать музыку. Кажется, то была Третья какофония ужаса… или Восьмая? Музыкальные пристрастия Ануара прославились во множестве миров, ибо, приходя с открытым завоеванием, ученик фантазмов любил проецировать на своих врагов симфонии, а вернее какофонии, собственного сочинения. Определенный процент смертных через это кончал жизнь самоубийством или превращался в недееспособных седых слюнтяев.

Когда Каос добрался наконец до первых и единственных дверей во всей цитадели, там его встречал Тестекруо́сс Обнаженный. В своем родном мире он… оно было могущественным волшебником, однако, когда явился Даксар Ануар, это с удовольствием присягнуло ему на верность и приняло огромное участие в деле уничтожения собственной родины. С тех пор Тестекруосс сделал головокружительную карьеру, став камергером Ануара, а также его доверенным эмиссаром.

Позже маг проделал неплохую работу и над собственным телом, отказавшись от основного полового признака путем хирургического вмешательства. На этом Тестекруосс решил не останавливаться и со временем очень остроумно себя освежевал. Кожу с лица и головы он превратил в настоящий капюшон; кожу с предплечий и голеней отделил от плоти, но не удалил, сшив так, чтобы придать ей вид перчаточных манжет и сапожных голенищ, в то время как кожа кистей и лодыжек никак не пострадала. Отрезанные куски с плеч, бедер и живота он сшил воедино с той кожей, которую срезал со спины, чтобы получился плащ, являвшийся единым целым с его плечами и грудью. Таким образом, Тестекруосс не носил никакой одежды, но в то же время был вроде как и одет в одежду из собственной кожи.

Он улыбнулся гостю блестящими от крови лицевыми мышцами:

— Добро пожаловать в Мелахидон, господин Магн, рады, что ты почтил нас своим присутствием.

— Желаю говорить с хозяином.

— Проходи же.

— Вот так просто?

— Препятствовать не велено.

Да, подумал Каос, чего удивляться? Попасть на прием к Ануару легко, а вот уйти живым — совсем другое дело.

Как и сам мироходец, повелитель Лиги Террора относился к существам, коих принято было именовать Новорожденными богами, или просто Новорожденными. Сущности сего плана действительно обладали могуществом, сопоставимым с божественностью, но черпали силу из других источников. Им не нужны были поклонники, храмы и жертвы, они не питались верой смертных, сила Новорожденных шла изнутри. Она могла принимать разные формы: музыка, страх, ультимативная форма арканы, многое иное. Таким образом, Новорожденные не нуждались в душах смертных как источнике энергии, однако Даксар Ануар владел душами миллиардов.

Захваченные во время разорительных походов в иные миры, эти души ссыпа́лись им во чрево Банифистатоса — чудовищного орга́на, который порождал звуки не за счет мехов, а за счет воплей тех самых душ, бесконечно страдавших внутри него. Имея три яруса костяных клавиш, орган исторгал из своих труб какофонии ужаса, агонии, отчаяния, мольбы. Музыка эта сводила с ума любого недостаточно сильного, но Даксар Ануар обожал ее.

Исполинский желтый паук с ловкими кистями рук на четырех передних конечностях еще некоторое время извлекал вопли из своего драгоценного инструмента, а Каосу приходилось терпеливо ждать, пока какофония закончится. Наконец орган умолк, и Ануар развернулся вместе со своим троном. Оглядев гостя десятком глаз, он легко перетек в свою истинную форму — пятиметрового желтокожего гуманоида с телосложением перекормленного стероидами племенного быка. Его грубо слепленная голова сидела прямо на плечах, без посредничества шеи, на них же покоился роскошный плащ розовато-пурпурного цвета, а на поясе поблескивала пряжка с символом Лиги Террора. Довольно скромный облик для воплощения ужаса.

— Как тебе моя музыка, Каос?

— Омерзительно, — ответил мироходец и добавил, повысив голос: — А театральные эффекты при встрече были совершенно не обязательны! Злодей, играющий на органе, это так банально…

— Правда? Я не думал об этом в таком ключе, — серьезно ответил Ануар, закидывая на подлокотник трона правую ногу и подпирая щеку левой рукой. — Выглядишь отвратно, похудел, облысел, покрылся морщинами.

— Зато ты пышешь здоровьем, как погляжу.

— Не жалуюсь, — ответствовал желтокожий, напрягая и расслабляя огромный бицепс. — Знаешь, Каос, я немного удивился, когда почувствовал твое присутствие в Мелахидоне. Учитывая нашу последнюю встречу.

— А что не так было с нашей последней встречей? — нахмурился мироходец, откусывая и съедая кончик новой сигары.

— Ты сильно помешал моим планам. Лиге пришлось покинуть Кагирабитус раньше времени, не завершив дела.

— Сочувствую. Этот мир нужен был моему богу, через него намечено строительство Пути, и Ка’Халла не могла позволить Лиге Террора уничтожить и его.

— Думаешь, мне не плевать на твои причины?

— Думаешь, мне не плевать, что тебе плевать?

Один Новорожденный восседал на троне, дрыгая ногой, второй — раскуривал сигару, поставив металлический гроб на пол. Каждый думал о своем.

Возможно, встречу сущностей такого порядка кто-то представлял иначе, более помпезно, пафосно, серьезно… Однако на самом деле примерно так все всегда и происходило. Новорожденные относились к Метавселенной довольно просто — в ней уже мало что являлось опасностью для них, реальность была песочницей для игр, и единственным неудобством оказывались остальные «крупные игроки». Например, абсалоны, божества, или прочие Новорожденные. Друг друга эти титаны мощи в основном недолюбливали, а в некоторых случаях даже ненавидели, но к прямым столкновениям не стремились. Там, где двое Новорожденных всерьез пытались убить друг друга, мироздание, как правило, начинало трещать по швам.

— Так вот, Даксар, я появился в этой вонючей помойке, которую ты называешь своим домом, не для того, чтобы любоваться ее подгнившими красотами или твоей мерзкой желтой рожей. Я пришел с предложением.

— Начало положено хорошее, — кивнул владыка ужаса, — продолжай.

И Каос продолжил. Все заняло минут от силы пятнадцать, но к их концу развалившийся на троне Даксар Ануар перешел в позу предельной собранности и буравил гостя пылающими желтым светом глазами.

— И где подвох? — спросил он.

— Никакого подвоха.

— Не понимаю. Ты не можешь такого предлагать. Не ты.

— Но я предложил.

— Но ведь ты… ты же… Это неправильно!

— Откуда буйному гиперактивному психопату знать о том, что правильно, а что нет?

— Я психопат, но не дурак. Я знаю тебя, Каос Магн, я знаю тебя не первое тысячелетие. Сколько раз я пытался убить тебя? А ты меня? Но теперь ты приходишь и…

— Я пересмотрел свои жизненные ориентиры. Ты согласен или мне подыскать кого посмелее?

— Не бери меня «на слабо».

— Я могу обратиться к Мэддоку. Его боевые машины ничем не хуже твоей унылой Лиги.

— Не смеши меня!

— Вероятнее всего, я к нему все-таки обращусь. Еще есть империя реверантов. Миллиарды хорошо вооруженных солдат, которые пойдут на смерть ради такого куша.

— Эти тараканы? Ты шутишь?

— Если повезет, отыщу старика Эльлазара. Представляешь, как он облизнется?

— Его время давно прошло, он только и может, что улепетывать в новое тело, как только начинает пахнуть жареным.

— И все же надо бы его найти. А еще Корпорация…

— Жадные дельцы — не воины!

— Кетер…

— Скорее уж атланы пойдут против тебя, чем поддержат.

— Да, но я могу заказать отдельную армию у Крайта, не объясняя назначения.

— Пустая трата времени.

— Корхото́н Всерушитель…

— Ха! Он даже слушать не станет, просто будет нападать на тебя, пока не сбежишь.

— Верно, так и будет. Но что мне остается, если ты отказываешься, Даксар? Для этого дела нужен как минимум еще один Новорожденный кроме меня.

Желтый гигант скрипнул зубами. В его уродливой лысой башке не укладывалась сама концепция предложенной кампании… Любое безумие могло укорениться в этом древнем мозгу и пустить бесчисленные побеги-метастазы, но перед сей новой возможностью воображение Даксара Ануара буксовало. Он просто не понимал: как Магн мог предложить подобное?!

— Примкни ко мне — и снимешь все сливки. Откажись — и локти будешь кусать.

— Не буду, они безвкусные.

Каос Магн закинул гроб за спину, показывая, что намерен уходить.

— «Да» или «нет»?

— Да… Нет! Не знаю!

Трон развернулся, и, отрастив несколько дополнительных рук, владыка ужаса опустил пальцы на клавиши. Рев миллиардов душ содрогнул мир.

Плюнув на пол с досады, Каос зашагал прочь, но на середине ноты какофония оборвалась.

— Да.

Мироходец улыбнулся — все прошло как по маслу.

— Подробности плана передам позже. Ну, до свидания.

— Каос!

Каос Магн понял, что вот-вот произойдет, и поглубже затянулся, надеясь, что все же ошибся.

— Ты же не думаешь просто так взять и уйти?

Хитиновая рука мироходца с хрустом сжала кулак.

— Мы ведь договорились.

— Сейчас договорились. Но до того ты отравил мне все веселье в Кагирабитусе. Я не могу этого так оставить.

— Но ведь мы… я дал тебе самый желанный шанс…

— А я намерен тебя убить. — Улыбка Даксара Ануара, покинувшего трон, ширилась, а желтый свет в глазах усиливался. — Я не особо озабочен логическими условностями, насколько ты знаешь.

— Сколько у меня времени?

Могучие плечи гиганта приподнялись и опустились. Каос выметнулся из тронной залы и, перемещаясь дзифтами, понесся прочь. В спину ему ударил рев. Нет, Рев! Если бы целая планета вдруг получила голосовые связки, то ее крик звучал бы как-то так.

Этот ужасный звук заставил реальность мелко дрожать, пронзая материю и все энергетические потоки бытия.

— РАБЫ!!! ДОГОНИТЕ ЕГО!!! РАЗОРВИТЕ ЕГО!!! ПРИНЕСИТЕ МНЕ ЕГО ГОЛОВУ!!!

Каос вырвался из чертогов Ануара через несколько часов, весь покрытый кровью, слизью, ихором и прочими выделениями. Пробиваясь к выходу, он убил десятки тысяч миньонов, погрузил свою хитиновую руку с отросшими когтями-косами в потроха бесчисленного множества уродов, чудовищ, демонов и прочего мусора, собранного владыкой ужаса в тысячах миров. Каос единолично перебил всю Лигу Террора… пять или семь раз. Беда крылась в том, что, пока Даксар Ануар был рядом, его выродки раз за разом возрождались и бросались в бой.

Но Каос все же вырвался, пробив своим телом четыре последних яруса и размазав сотни уродцев по поверхности ядра напоследок. Остальной путь до межмировых врат он проделал в состоянии полнейшего бешенства, обращая попавшихся под горячую руку мертвецов в пыль. Тот факт, что вскоре эти несчастные вновь приобретут свою жалкую форму, злил его еще больше.

Впрочем, набирая нужную комбинацию Знаков, Каос Магн все же понимал, что стал объектом шутки. Хоти Даксар действительно убить его — постарался бы сам, навалился бы всей своей силой. Противостояние их наверняка положило бы конец существованию этого несчастного мирка, а еще, быть может, и существованию одного из Новорожденных…

Рука замерла, не завершив набор адреса, когда мироздание начало мелко дрожать.

— Да ты издеваешься! — воскликнул Каос.

Из тверди словно из воды вынырнула огромная желтая фигура, схватила голову мироходца и, раскрутившись вокруг своей оси, метнула его в стратосферу.

Сила броска оказалась столь велика, что Каос разбил своим телом три небольших астероида, пока не врезался в четвертый, особенно огромный. Поднявшись со дна образовавшегося кратера, он обогнул громадный пласт земли и, будучи по другую сторону, арканой сдвинул около триллиона тонн с орбиты расколотой планеты. Удар должен был ее добить.

Даксар Ануар некоторое время наблюдал, заложив могучие руки за спину. Когда повелителю ужаса это надоело, он направил в сторону астероида указательный и средний пальцы и выдохнул мантру:

— Фкатцсс!

Копьевидный поток арканы пронзил астероид насквозь, после чего тот стал раскалываться на более мелкие куски. С оглушительным ревом они, объятые пламенем, рушились на Мелахидон.

Удар пришедшего с неба Магна Даксар принял на открытую ладонь. От рассеявшейся во все стороны силы земля пошла волнами, а в радиусе пятидесяти километров образовался вакуум — атмосфера оказалась вытеснена вовне.

Схватка Новорожденных была очень скучна, ибо происходила в абсолютной тишине. Сила их ударов могла стирать в пыль горные хребты, а скорость, с которой они дзифтовали, была недоступна для взгляда. Закончилось все тем, что последний крупный астероид, оставшийся от Мелахидона, развалился, бросив повелителя ужаса и мироходца болтаться в невесомости. От планеты осталась лишь куча мусора, солнце этой системы было давно мертво, а холодный свет далеких звезд помогал мало. Стало темно и скучно.

Довольный собой Даксар Ануар улыбался. Он развлекся. Пришло время навести порядок. О, в этом он поднаторел!

Самозабвенный разрушитель, Ануар умел еще и созидать. Раса, породившая его, некогда считалась одной из умнейших и величайших в области постижения чистого знания, Ануару ничего не стоило воссоздавать целые звездные системы, возвращать жизни, почти что поворачивать время вспять, да так ловко, что мало кому из богов времени было такое по плечу. Правда, делал он это лишь в той мере, в которой считал нужным, так что Мелахидон вернулся к своей прежней, мертвой и мрачной, форме.

— Просто хотел проводить тебя до калитки, — улыбнулся безумный гигант, стоя перед межмировыми вратами, — буду ждать вестей.

Фрагмент 6

Двенадцатимерные перекрестки. Трон Земли

— Не так я себе это представлял.

— А как ты себе это представлял?

— Ну не так.

— А как?

— Иначе.

— Как?

— По-другому! Владик, она же суперкосмонавтка из иного мира!

— И?

— Ну, по закону жанра, она не должна линять от нас так быстро. Она должна была бы пожить с нами, посмотреть мир, изучить его, с тобой сблизиться, пожив под одной крышей, а там бы и любовная линия…

— Сбрендил, Кузьма? Какая еще линия? Где бы она жила? В моей однушке, царапая лысину о потолок? Как бы она наш мир изучала? Я лишнего хомяка в мироздание пустить боюсь, а тут два с лишним метра инопланетного естества.

— Так-то оно так, но ты же мог бы подкрутить немного настройки…

— Мир — не радиоприемник с ручками, которые можно подкрутить в любой момент, я устал откатывать его назад каждый раз, когда солнце распухает, поглощая ближайшие планеты.

— С кем ты разговариваешь?

Миверна Янг, следовавшая за Владимиром по запутанным проходам, вырубленным в горе, отвлеклась от своей манжеты и присмотрелась к человеку.

— С хомяком.

— Хо-мяк-ом? — Перед глазами басилпа появились строки электронной энциклопедии, которой ее снабдил Владимир в процессе обучения. — Это… помню, мелкое земное млекопитающее? Я замечала несколько раз, как оно выглядывало из твоего кармана.

— Да, оно самое.

— Хомяки являются одним из разумных видов вашего мира? При таком-то объеме мозга?

— Нет, но этот конкретно взятый может критиковать мой образ жизни на правах старого друга.

— По-нят-но, — медленно сказала Мив, решив, что еще очень мало знает о земных обычаях.

Они продолжили путь.

— Владик, а в нашем мире что, есть еще кто-то разумный кроме сапиенсов, которые хомо?

— Панды разумны.

— Иди ты!

— Серьезно.

— Серьезно, иди ты! — поражался Кузьма.

— Все как одна. В прошлом они были очень активны, но нынешние сильно отупели, обленились и уверенно идут по пути деградации с бамбуком в зубах. Самоназвание их вида — «пандкины», кажется, и происходят они из мира Пандакви. Один из пандкинов в свое время был главным наставником Ин Чжэна, помог закончить Эпоху воюющих царств.

Черный хомяк пялился на художника из кармана, дергая носом. Его тревожили смутные сомнения, а потому хомяк стал умываться, пока в маленькой голове не образовалась новая мысль.

— А почему тогда об этом никто не знает? Ну, что панды на самом деле не просто животные?

— Потому что сейчас они от животных отличаются мало, а в древности у них была защита. Пандкины владели Пайо — Волей, иными словами. Это что-то вроде магии, только не магия. Этой своей Пайо они много чего могли делать, в частности — корректировать память и изменять восприятие, выдавая себя за людей или вовсе становясь незаметными.

Путь лежал в глубь горы по темным тоннелям с древними, давно протершимися каменными лестницами. Свет факела периодически выхватывал вырубленные в стенах ниши с погребальными урнами. Внутри каждой покоился прах какой-то из прошлых инкарнаций настоятеля, а также некоторые особенно заслуженные монахи.

— Сколько лет этому месту? — спросила Мив.

— Тысячи. За время своего существования оно переходило от одного народа к другому, от одного культа к другому. Создателями были атланты, но после их исхода оно долго оставалось бесхозным. Ты знаешь, кто такие атланты?

— Атланы, Первые люди.

— Прародители, ага. После развала Атланиса деспот Земли еще довольно долго правил миром, но в конце концов наша местная Атлантида, большой искусственный континент, ушла на дно, а в мифах осталось упоминание лишь об одном из насыпных мини-континентов близ Африки, который со временем тоже перестал существовать. Сейчас большинство людей считают Атлантиду мифом.

— Но ты знаешь правду.

— Ага.

— И не хочешь им рассказывать.

— Незачем. У нас мироздание закрытого типа, и весь космос ждет, когда же его начнут исследовать. Если сказать людям, что есть проход в иные миры, им крышу снесет. Проверено.

— Какую крышу снесет?

— Эх…

Когда они наконец вышли на открытое пространство, это оказалась заполненная темнотой круглая зала с угадывавшимся в вышине куполообразным сводом. Из его вершины бил столб мистического синего света, охватывавшего черный абрис врат, — огромный пьедестал с установленной на нем аркой, не выдвижной.

Мив запрыгнула на гладкую черную поверхность, нашла небольшое углубление в ней и вызвала наружу терминал.

— Стало быть, уходишь? Очень жаль. Но было приятно познакомиться с представителем иной цивилизации…

— Я не ухожу, — ответила басилп, изучая представленные Знаки.

— Ага…

— Видишь ли, Владимир, каждые межмировые врата обладают определенным набором Знаков — координат, выстроив которые в правильном порядке, можно открыть проход в другой мир. Как правило, Знаков около тридцати, не больше. Существуют врата со схожими либо с совершенно разными наборами, и прямо сейчас я наблюдаю нехватку нескольких необходимых Знаков для составления адреса Басилптесты. Отсюда мне домой не вернуться.

Владимир молча стоял в сторонке. Он пока что не собирался сообщать, что принцип работы врат ему известен.

— У вас есть другие? Часто их в мире не менее двух, порой даже до пяти доходит.

— Есть, но их усыпили еще атланты, и если тебе неизвестно, как их разбудить…

Миверна покачала головой. К этому секрету цивилизация басилпов даже близко не подобралась. Они лишь знали, что невероятную прорву энергии для установления перехода врата брали извне, откуда-то из-за кромки реальности. Некий информатор, передававший мировому правительству сведения об иных мирах, называл это «извне» «Пустотой», небытием.

Буравя терминал невидящим взглядом, Мив размышляла о своем положении. Конечно, оное было не совсем плохим, однако и не прекрасным.

— Что ты собираешься делать, Миверна Янг?

Офицер сверхдальней разведки облизнула губы.

— Приготовлюсь к экспедиции.

— Куда?

— Во все доступные отсюда миры. Поиск тамошних межмировых врат и изучение их на предмет наличия прохода в какой-то из миров, который есть в моей базе данных. Если я смогу найти такой мир, то смогу и домой переправиться.

— Понял. Но не легче ли идти через тот, из которого ты пришла?

— Это опасно, — ответила басилп, оборачиваясь к арке. — Я не знаю, что успел сделать скаут. Если он послал весточку своим сородичам, то Покатангол теперь является ловушкой. Более того, — Миверна усилием воли заставила себя взглянуть на человека, — твой мир тоже теперь не в безопасности. Реверанты пойдут на что угодно ради такой большой кормушки.

— Кормушки?

— Я не упоминала об этом?

— Ты говорила, что они убийцы и завоеватели, насколько помню.

— Так и есть. А еще реверанты что-то вроде… вам-пи-ров. Боюсь, я могла навлечь на Землю смертельную опасность.

— Не бери в голову, — отмахнулся художник, — все пучком.

— Ты явно не понимаешь.

— Не бери в голову, — повторил Владимир, доставая из кармана пачку «Донского». — Так, если ты не намерена уходить с Земли прямо сейчас, то давай я угощу тебя лапшой быстрого приготовления, а ты, как авторитетное мнение из иного мира, скажешь мне, на что похож ее запах, идет?

Миверне предстояло решить нелегкую задачку, а именно: прорваться с Земли хоть в какой-нибудь другой мир! Выбирая свой дальнейший путь, она не учла, что на ее стороне не было басилптестийских технологий. Фактически то, что Мив смогла наобум набрать адрес Земли, было чудом, если учесть, сколько в принципе пустых комбинаций могло ей попасться.

Опытный мироходец держит в голове множество систем координат. На большинстве терминалов имеется всего по тридцать Знаков, при этом средний адрес мира состоит из десяти, а всего обычные межмировые врата способны проложить дорогу не более чем в восемь миров, гораздо реже — в десять, но обычно их было не больше пяти. И адреса этих пяти-шести на воротах не написаны. А ведь тридцать доступных Знаков при длине адреса в десять Знаков давали…

— Тридцать миллионов сорок пять тысяч пятнадцать вариантов, — повторил Владимир, дуя на лапшу и глядя на горный пейзаж.

— Да, — устало подтвердила Мив, — и лишь ничтожная их часть не является пустышками. Тарабаню по Знакам в надежде открыть проход, но все впустую. Так я точно с места не сдвинусь. Мм, это что?

— Эта финтифлюшка называется нарутомаки. Мне она не нравится.

— Замечательная еда этот ваш рамен.

— Ага.

— Но блины с малиновым варевом…

— Вареньем.

— Ага. Они восхитительны.

— А мне больше нравятся подсоленные, со сметаной и соусом чили.

За время, которое Мив пришлось жить на Земле, они с Владимиром много чего успели переделать. Когда гостья не подвисала подле врат, она отдыхала в отведенном для нее доме, питаясь тем, что художник притаскивал со всего света. Или из ближайшей от его дома блинной.

Довольно часто они ужинали под какой-нибудь фильм, который смотрели на ноуте, некогда принесенном для обучения. Ему была интересна реакция басилпа на некоторые кинокартины, представлявшие образы гипотетического будущего или затрагивавшие вопросы сложности человеческого естества.

Реакция была неоднозначна.

Большинство человеческих фантазий на тему будущего оказались довольно примитивными с точки зрения басилпа. Ну да, есть у дальних родичей и космические корабли, и колонии в звездной системе, но альтернативной разумной жизни нет, и никаких войн не ведется. «Аватар», «Звездные войны» и прочие подобные лишь повеселили иномирку, «Звездный путь» понравился больше за счет глубокой философской составляющей, а вообще ей больше нравились мелодрамы и мюзиклы.

Как оказалось, у басилпов тоже было свое кино, но несколько отличное. Они так и не пришли к идее полного погружения и вместо игровых фильмов переносили на носители информации театральные постановки, оперы, концерты и все в этом духе. Театр все еще был королем культуры Басилптесты.

Картины же, посвященные копанию во внутреннем мире человека, Миверну просто озадачивали. Она понимала, что происходит на экране, но сама явно подобного жизненного опыта не имела, так как он был уделом существ более примитивных.

В очередной раз попрощавшись с гостьей извне, Владимир покинул Самбхалу.

— Где это мы? — спросил Кузьма, выглядывая из кармана джинсовой куртки.

— Над Атлантическим океаном. Хочешь наведаться к корням человечества, Кузя?

— Я бы наведался к корням хомячечества, если возможно. Для меня сейчас это более актуально.

— Вот чего не могу, того не могу.

Щелкнув пальцами, Владимир создал вокруг них защитную сферу, которая стала неспешно опускаться под воду.

— Так куда ты меня тащишь?

— В Атлантиду.

— Опа! А что мы забыли в Атлантиде? Она же настоящая, да?

— Настоящая, настоящая. Наша гостья мучается над вратами, пора ей помочь. Насколько помню, у атлантов был список адресов. Если повезет, они еще не распались прахом.

За время своего пребывания в должности «дежурного по мирозданию» Владимир успел попрыгать во времени и пространстве. Он встречался и говорил со многими выдающимися людьми, искал совета у умнейших или просто становился свидетелем событий, которым в будущем предстояло прославиться своей загадочностью. Можно сказать, он имел большой опыт временно́го туризма.

Художник бывало отвечал на вопросы своего друга, рассказывая, кто на самом деле подпалил Рим, убил Кеннеди, почему и как пропадают в Бермудском треугольнике корабли, кто построил Стоунхендж, куда делось золото партии, что в ночь на второе февраля пятьдесят девятого случилось на перевале, который в будущем назовут именем Дятлова, кто такие снежные люди и откуда на кукурузных полях берутся круги. Мало какие тайны родного мироздания были ему недоступны.

Знал он и о том, как на земле появились люди.

Первые — простите за тавтологию — Первые люди явились в этот мир очень, очень давно, задолго до появления многоклеточной жизни. Решив сделать его частью своей сверхимперии, они запустили процесс направленного терраформирования и ушли на долгое время. Во второй раз атланты пришли, когда Земля уже подходила для жизни. С их подачи у планеты появилась кислородная атмосфера и сформировался мир флоры, более-менее соответствующий родному миру человечества — Атланису.

Незыблемые законы логики твердят, что окружающая среда формирует жизнь, и не странно, что сформированный особым образом мир формировал и некоторых живых существ, пригодных для дальнейшего превращения в рабочую силу, — млекопитающих. Путем направленных манипуляций с генами и окружающей средой атланы стали выращивать будущих людей. Времени у них было предостаточно, так как, в отличие от своих питомцев, они практически не старели и временно обходились рабочей силой из других миров.

Впоследствии Земля превратилась в одну из тысяч деспотий Атланиса — удельное владение нескольких благородных семей во главе с династией деспотов; военная база, перевалочный пункт трансметавселенского тракта, источник ресурсов и рабочей силы, которой никогда не бывало много.

Так и длилось, пока Великая и Щедрая Империя Людей не приказала долго жить. Связь с общей инфраструктурой оборвалась, а, просуществовав еще довольно долгое время в автономном режиме, деспотия погибла. Искусственный континент, вошедший в мифы под именем Атлантиды, погрузился на дно океана, вызвав грандиозных масштабов цунами, а последним обрывком воспоминаний о прошлом стал небольшой форпост близ Геркулесовых столбов, также не доживший до сего времени.

На глубине ста восьмидесяти метров температура воды опустилась до плюс пяти по Цельсию, примерно там же наступила полная темнота, так как свет не мог проникать глубже. А ведь погружение только началось. Благодаря защитной сфере на Владимире и Кузьме не сказывалась сила давления, повышавшаяся на одну атмосферу каждые десять метров. Сфера погружалась все глубже во тьму: одна тысяча метров, две тысячи, три, четыре, пять. Незащищенному человеку на такой глубине было не выжить, но благодаря технологиям люди опускались и ниже. Тот же Кэмерон побывал на глубине в одиннадцать тысяч.

Наконец сфера остановилась, и по воле Владимира вокруг нее зажглось несколько источников света.

— А-а-а-а! Что это было?! — возопил хомяк.

— Что?

— Это! Скользнуло в темноту! Ну как ты мог не увидеть эту рожу?! Что это было?!

— Черт его знает.

— Ты всезнающий или где?!

— Кузьмич, я знаю, что это за существо, но люди еще не дали ему названия, так что хэзэ как оно называется, проехали.

Не на шутку испуганный хомяк, волнительно умываясь, переводил дух.

— Ну и где она? Где Атлантида?

— Под нами.

— Э?

— Знаешь, сколько детритового песка образовалось на морском дне за прошедшие эпохи? Много. Останки Атлантиды засыпаны, так что нам нужно продвинуться дальше. Готов?

— «Когда я думал, что достиг дна, снизу постучали».

— Расцениваю это как «да».

Сфера неумолимо надавила на песчаные толщи и продолжила погружение уже в них. Время текло медленно и донельзя скучно, поэтому друзья вспомнили о диснеевской полнометражке «Атлантида: Затерянный мир» две тысячи первого года. Отличная и незаслуженно забытая картина. Постепенно разговор перешел на вопрос: Кида или Хельга? Владимир выдвинул третий вариант — Одри. Кузя запротестовал. Как вообще можно было думать о ком-то, кроме Хельги?! Ее ведь озвучивала Клаудия Кристиан! Коммандер Ива́нова, «Вавилон-5»! Но Владимир был непреклонен. По его мнению, мало того что Одри была милашкой, так она еще и представляла собой инкарнацию Гаечки.

— Прибыли, — сказал он, обрывая дебаты, когда толщи песка расступились и рядом со сферой при тусклом свете стала различима ровная поверхность.

Входные двери открылись, сфера скользнула внутрь темного прохода, после чего по воле Владимира началось удаление из окружающего пространства всей воды, песка и прочих отходов, появилась пригодная для дыхания атмосфера, нормальное давление. Когда сфера исчезла, они оказались внутри здания с предельно ровными влажными стенами, покрытыми узором, отдаленно похожим на поверхность микросхемы. Через равные промежутки небольшие участки стены светились.

— Это ты делаешь?

— Нет, пробудились энергосистемы дворца.

— Как они могут работать сейчас?

— Вестимо как — атлантийские технологии проектировались для вечного служения. Батареи наверняка едва дышат, но нам хватит на побродить. Идем, покажу тебе тронный зал деспота мира.

При дальнейшем продвижении рисунок на стенах менялся, становился более округлым, объемным, богатым, появились фрески, а размеры залов намекали на склонность зодчего к гигантомании. Первые за тысячи лет посетители Атлантиды выходили из рабочих в разукрашенные парадные помещения. Один раз они приостановились и долго разглядывали две статуи — обнаженных мужчину и женщину высотой под тридцать метров, оба являли собой примеры анатомического совершенства, держались за руки и гордо смотрели куда-то вперед и чуть вверх, «в светлое будущее».

— А здоровенный у него шишак.

— Кузя.

— Не, ну ты посмотри! Это человек или конь?

— Они звали себя Первыми людьми. Или атланами. Мы запомнили их как атлантов.

— Как он ходил-то, мне интересно? Думаю, штаны у них были не в моде, скорее уж тоги какие-нибудь.

— Так, блэт, Фомичев, обязательно портить момент?

— Мне за человечество обидно! Предки щеголяли такими вот булавами, а потомки вынуждены обходиться рудиментарными би́бами! Мельчает человек, истинно говорят!

— Строго говоря, они нам не предки. Биоинженеры, выращивавшие себе подобных для эксплуатации.

— То есть, — задумался хомяк, — это они нас по образу и подобию своему?

— И нас, и многих других. Направленная эволюция. Если иметь определенные знания и много времени, вырастить можно кого угодно, а человек — это, грубо говоря, штука довольно незамысловатая. Разумеется, знак равенства между нашим предками и их создателями не подразумевался вообще никогда. И в мирной жизни они носили что-то вроде тог.

— Я так и знал!

Тронный зал деспота Земли был круглым и огромным, как «Зенит-Арена». Только строили его явно те, чьи жизни зависели от качества работы, ибо спустя тысячи лет, проведенных на дне, под водой, он сохранил изрядную часть своей красоты. В центре высился трон из электрума, высоченный, сверкающий, словно вчера отполированный. Пол, стены и потолок покрывали фрески такого размера, что даже из середины помещения можно было разглядеть каждый штрих, каждую фигуру, надпись, эмоцию. Славная история человечества изображалась там.

Опущенный на сиденье Кузьма деловито покрутился вокруг своей оси, пока не почувствовал себя комфортно.

— У них брови, как у эльфов из «Варкрафта», не находишь?

— Забавное совпадение. Ну как тебе на троне деспота? Чувствуешь силу? Власть? Величие… Кузя, это еще что такое?

— Хомячьи катышки, — неохотно ответил Фомичев, отодвигаясь от дела кишечника своего, — приперло.

— Ты навалил на трон Земли.

— Считай это проявлением ненависти к классу угнетателей-эксплуататоров.

— Сказал монархист.

— Мертвый монархист. Давай, ищи адреса — и уходим отсюда. У меня при мысли о том, сколько воды сейчас над нами, живот крутит.

— Я и так уже знаю, где они. Адреса находятся в рабочей части дворца, мы пришли оттуда.

— То есть мы просто так тут гуляли два часа?

— Нет. Я хотел показать тебе трон Земли. А ты на него навалил.

Фрагмент 7

Голод о миллионах желудков

Вот уже несколько дней Каос вышагивал по безжизненной каменистой пустыне, дыша безжизненным воздухом и подставляя серое лицо вполне нормальному солнцу. Хоть что-то было хорошо в этом мире: солнца они сожрать не могли.

Ни одного животного, ни одного растения, ни одного микроорганизма. Некогда довольно нормальный мир ныне являлся куском мертвого камня. Почти. Уже третий подряд. На этот раз, Каос знал, он их настиг.

Первым явным доказательством его правоты стало движение невдалеке. Через вершину скальной гряды перевалилась туша, похожая на красную сколопендру о тысяче ног, чей панцирь изобиловал лезвиями, шипами и раструбами биопушек. Будучи размером с поезд, она гибко извивалась, спускаясь вниз и направляясь к мироходцу. Тот достал из кобуры револьвер и выстрелил. Расцветший огненный цветок разнес твари голову. Прекрасный способ сообщить хозяевам, что гость уже проник в дом и не прочь покопаться в холодильнике.

Вскоре после первой встречи голый мир ожил, тяжелые бронированные особи являлись парами, тройками, открывая огонь на подходе, а когда они погибали, вперед вырывались юркие мелкие солдаты о четырех членистых ногах. Хитин, кость, когти, жвала и клыки, кислотные плевки, ядовитые иглы, ультразвуковые удары. Каос Магн неплохо повеселился, пока уничтожал небольшую армию, сминая все это в один ком хлюпающей биомассы.

— Может, довольно, генерал? — спросил он у одного из покалеченных чудовищ-солдат, которое пыталось ползти в его сторону. — Я пришел не воевать, а вести дипломатические переговоры. Ты ведь еще помнишь, что это?

Из пасти солдата понеслись шуршащие звуки, похожие на помехи радиоприемника. Магн терпеливо ждал, памятуя о том, что алые архмеры быстро соображают только в боевой обстановке, тогда как в промежутках между битвами дико тупят.

— Мы знаем, кто ты, — было сказано наконец.

Серый мироходец кивнул.

— Мы сразимся с тобой.

— Тише, тише, генерал. Зачем зря переводить биомассу?

— Мы неисчерпаемы.

— До тех пор, пока я не начну разлагать твою плоть на молекулы. Рано или поздно тебе не из чего станет лепить новых солдат, и тогда я убью тебя за исчерпанием полезного потенциала. Это может занять какое-то время, но я справлюсь, не сомневайся. Как тебе такая перспектива?

Солдат молчал.

— Я пришел предложить военный союз. Мне нужна твоя армия.

— Мало информации.

— Изволь.

Каос коротко изложил свое дело, но когда закончил, понял, что солдат уже мертв. Выругался, сел на гроб и потянулся за портсигаром.

Архмеры, думал серый мироходец, а вернее, алые архмеры. Вот они, валяются рядом горой плоти, все как один расцвечены в оттенки красного, но все такие разные. Мелкие боевые организмы — солдаты, крупные боевые организмы — бронетехника, летающие особи в качестве разведчиков и дополнительной огневой поддержки. Биомашины, заточенные под ведение завоевательных походов. Они вырвались из своего мира совсем недавно и бросились на поглощение иных миров с такой жадностью, что уже стали значительной головной болью.

Во время своих прошлых приключений Каос встречался с существами, похожими на алых архмеров. В Метавселенной были целые реалмы, населенные разумными насекомыми различных видов, хотя на насекомых эти голодные завоеватели походили, главным образом, выбором некоторых боевых моделей и наличием сильнейшего общего разума. Одного на всех, генерала роя, отдающего приказы в каждую голову, каждому подчиненному солдату.

А вот, кстати, и он.

Сначала на линии горизонта вспух едва заметный прыщ, бугорок, неровность: что-то огромное, по-настоящему монструозное приближалось по мертвой равнине, ежеминутно увеличиваясь в размерах. Через время стали заметны бугорки помельче, но все равно огромные горы хитина и укрепленной углеродом кости, несущие на себе осадные орудия. Подле мастодонтов сплошным ковром стелилась армия организмов-солдат. Целая тьма. Небо вскоре начало темнеть от миллионов перепончатокрылых и насекомоподобных летунов.

Чем ближе становилось алое воинство, тем сильнее тряслась земля. Под конец, когда его окружили, Каос уже непроизвольно передвигался туда-сюда в сидячем положении вместе со своим гробом. Красная плоть и кость были везде, твари разглядывали крошечное серое пятнышко миллионами глаз и контролировали каждое его движение.

Из плотных рядов выступил один-единственный солдат и быстро пересек отделявшие Каоса от архмеров несколько сотен шагов.

— Здравствуй, генерал. Кажется, ты располнел. Хорошо питаешься?

— Нас великое множество, — донеслось из пасти солдата.

— Вижу.

— Ты один.

— Не поспорить.

— Силы неравны.

— Тебе не откажешь в логике. — Мироходец лениво поднялся. — Твои шансы против меня ничтожны.

— Бравада. Мы понесем огромные потери, но уничтожим тебя с вероятностью шестьдесят два процента. Такой шанс нас устраивает.

— Но я пришел не воевать, а говорить.

Самый массивный организм походил на хитиновую гору, отрастившую десяток членистых ног. У него было множество глаз и несколько слепых ложных голов с длинными шеями, на броне тут и там водили дулами орудий живые турели, спереди располагались мощные клешни, пригодные для уничтожения оборонительных сооружений, а внутри всего этого прятался завод по производству солдат.

По сути, все сверхорганизмы в войске архмеров являлись передвижными военными станциями-заводами, поглощавшими биомассу и перерабатывавшими ее для создания новых солдат. Если архмеры воевали с другими биологическими видами, то не суть важно, чем заканчивалась та или иная битва, они всегда могли поглотить утраченную биомассу — свою и врага — и восстановить численность рядов за самый короткий срок. Вот и теперь громадины исторгли из своих тел огромное число мерзких мелких организмов. Красные существа, похожие на трилобитов, ковром покрыли потерянных солдат и начали сбор материала. Мертвая биомасса таяла на глазах.

Генерал выдвинулся вперед, неспешно перебирая ногами, одна из его ложных голов изогнула длинную шею, опускаясь к земле. Зловонная пасть раскрылась, и стало видно движение сизой плоти внутри — будто языка, состоявшего из разогретой жевательной резинки. Она приняла более-менее узнаваемую форму, у которой даже были черты лица. Генерал припоминал, что когда-то он являлся иным существом, не человеком, конечно, о нет, но исконным архмером, маленьким и мягким, без брони и вживленного оружия.

— Спасибо, что явился.

— Договаривай, — попросила фигура из распахнутой пасти.

И Каос договорил.

— Интересное предложение. Но одному мне это не по силам, — заключил архмер.

— Можно привлечь других генералов.

— На протяжении эпох мы только тем и занимались, что воевали друг с другом. Желание уничтожить сородича плотно вплетено в наш генокод, так что, встретившись, скорее всего, мы сразу же начнем перемалывать друг друга.

— Понятно, понятно. — Каос вытащил из внутреннего кармана плаща пять десятигранных пластинок и показал их собеседнику. — Видишь? Пять адресов. Пять миров, с прописанным путем достижения нужных врат. Огромных, полных органики, жри, пока не лопнешь. Присоединяйся ко мне, иди пируй, набирай массу, а в нужный момент я укажу путь. Как тебе такая перспектива?

— Какова конечная цель, Каос Магн? Зачем тебе это завоевание?

— Что за дурацкий вопрос? Твоя единственная цель заключается в ведении бесконечной войны, не так ли? Для этого ты был создан, для этого ты проектировался, а затем именно это ремесло оттачивал. Я даю тебе шанс в полной мере воплотить замысел создателей и победить в самой великой войне всех времен и миров. Так каков твой положительный ответ?

Поглотители биомассы вернулись внутрь живых заводов. На земле не осталось ни грамма плоти, ни пятнышка крови, все до последней клетки было подобрано для дальнейшей переработки.

— Мы согласен.

— Вот и славно. Ступай и как следует наешься, генерал, мне нужны миллиарды солдат.

Фрагмент 8

Будьте нашим VIРом. Лучшая сторона человечества. Общество Первых людей

Он попытался рассказать, что-де наконец-то посланная экспедиция ценой немалых усилий смогла достать невероятно ценные арте… слова заглушила грудь четвертого размера, к которой он был прижат и попутно осыпан лестными эпитетами.

Впрочем, офицер Янг быстро взяла себя в руки и выразила благодарность более официально, дабы не смущать аборигена. Басилп приняла десятиугольные пластины как великое сокровище и хотела было отправиться внутрь горы немедля, но не смогла. Как было сказано землянину, ее скафандр окончательно разрядился, и теперь, не имея под рукой устройства для зарядки энергоячеек, приходилось прибегать к допотопным методам, а именно — к использованию солнечной энергии. В данный момент вся поверхность скафандра была использована как фотоэлектрический преобразователь, через который очень медленно заряжалась энергоячейка.

— Басилптеста будет безмерно благодарна Земле за все, что ваш мир сделал для меня, Владимир, но скитания между мирами наобум, без элементарной защиты — это кратчайший путь в загробный мир, если вы в него верите.

— Не лишено смысла.

Как помнил художник из их с Миверной бесед, басилпы не верили в богов. Для этой развитой расы боги были обыденной реальностью… по крайней мере, они верили, что знали о существовании богов, хотя никогда с этими сущностями не контактировали. Вместо же богов басилпы предпочитали верить в концепцию Хорошего Конца. Делай что должен и надейся, что все закончится хорошо. Вот так. Одно простейшее предложение воплощало идеологию огромного народа, который, если верить рассказам его представительницы, проживал в техногенной утопии. Как понял Владимир, басилпы построили у себя идеальный коммунизм, абсолютно честный, чистый и не перегруженный агитационными лозунгами.

Со своей стороны, не желая рассказывать иномирке о пахучем соцветии культов, которые веками служили поводом для людей помножить ближнего своего на ноль, он поведал ей нехитрую концепцию Гайкославия и тем ограничился.

— Слушай, а ведь это шанс! — заявил Кузьма, разглядывая Миверну, которая временно облачилась в монашеское одеяние, оказавшееся ей заметно коротковатым.

— Хм?

— Шанс наладить контакт! Когда ее костюм подзарядится, она начнет прыгать по мирам, и мы ее больше не увидим. Сейчас последний шанс познакомиться поближе.

— Мы и так знакомы достаточно близко.

— Бывает «близко» и «ближе некуда». Я вот — фанат близких контактов третьей степени!

— Неплохой фильм для своего времени.

— Ты меня отлично понял. Будь я жив и свободен, сам бы замутил с этой бейбой, но поскольку в данное время я немного мертв и хомяк, пытаюсь произвести замещение. Это как когда ты на диете, но пытаешься накормить всех вокруг себя…

— Я в курсе. — Владимир почесал голову и подумал, что не помешало бы принять душ. — Слушай, ты когда-нибудь хотел грызануть хозяйственное мыло? Странный запах у этого куска щелочи, — знаешь же, что он невкусный, а устоять не можешь…

— Какая связь между космонавткой из другого мира и хозяйственным мылом?

— Никакой. Это просто мысль из разряда тех, про потный дошик. Что же до нашей гостьи, тут без вариантов, Кузя. Просто успокойся и не думай о фигне. — Художник шмыгнул носом. — Хотя кое-какую культурную программу устроить надо, а то как-то неудобно. Мы ведь ее взаперти практически держали.

— Ты это мне?

— Нет, с хомяком разговариваю.

Басилп глянула на Кузьму, что сидел на столе и грыз семечки.

— Послушай, Владимир, мм, я еще далеко не все понимаю в земных обычаях, но мне кажется, что это довольно странно. Ну, говорить с грызуном.

— Не говори о странностях, пока не посмотришь «Пусть говорят».

— А что это?

— Якобы развлекательная телепередача. Я рассказывал тебе о телепередачах.

— Помню. И что же, она такая странная?

— Нет, сама по себе она обычная фуфло, а странно, что люди, которые тратят время на ее просмотр, потом удивляются, почему в одной из стран мира уровень жизни такой низкий. Какой интеллект у народа — такой и уровень его жизни, я полагаю. — Решив, что достаточно запутал Миверну, он улыбнулся как можно добрее. — Слушай, ты сидишь на этой горе как взаперти. Может, пройдемся по лучшим музеям мира, пока ты не отбыла? Я все устрою.

Пришелица улыбнулась в ответ:

— Вообще-то я бы с удовольствием. За всеми этими попытками скорее вернуться домой я совсем забыла о том, что фактически открыла целый новый мир. Разумный мир. Музеи, говоришь?

— Музеи, картинные галереи, поедим чего-нибудь, а потом… я покажу тебе одно интересное место.

Выбрать несколько самых интересных музеев мира для ознакомления оказалось непросто. Владимир не хотел показывать гостье худшие стороны человечества, отчего такие места, как Музей жертв войны Аушвиц-Биркенау или Яд ва-Шем, были отклонены.

К счастью, в мире было полно других прекрасных мест: Лувр, Музей Прадо, Эрмитаж, Британский музей, Галерея Уффици, Национальный антропологический музей Мексики, Музей терракотовых воинов и лошадей Кин, Национальный аэрокосмический музей США и многие, многие другие.

Отдельным вопросом стало перемещение. Мотаться сквозь пространство туда-сюда не следовало, на земле не было таких технологий, как, собственно, и в Басилптесте. А рассказывать о своей природе художник все еще не хотел. Незачем.

В конце концов было решено создать реплики всех отобранных заведений и объединить их в одну громадную экспозицию на обособленном острове. По воле всемогущего существа эта задумка появилась в материи, а все жители того острова просто игнорировали ее. Также, перед тем как перевезти Миверну Янг, Владимир создал неподалеку от Самбхалы нечто вроде бутика, мечты всех модниц мира, собрав там десятку ведущих модельеров.

— Разве здесь было такое здание? — усомнилась пришелица, когда они вышли к этому небольшому архитектурному шедевру по заснеженной горной тропе. — Я же исследовала окрестности.

— Это все тайное мировое правительство, — пояснил он. — Хотят покрасоваться, чтобы у тебя сложилось о нас наилучшее впечатление. Вот набросали постройку за пару дней, внутри будут наши местные модники, которые быстренько сошьют для тебя соответствующий наряд, а потом мы полетим в музей. Там же и перекусим. Ты очень важный гость для целого мира, готовься к тому, что с тобой станут обращаться соответствующе.

— Со мной и так хорошо обращались, — ответила Мив, входя в фойе, где ждали Ральф Лорен, Том Форд, Марк Джейкобс, Ли Александр МакКуин и прочие «гламурные подонки».

Кутюрье приняли гостью в свои надушенные объятия и повели в примерочный зал, расхваливая рост, фигуру и все прочее. Они были всего лишь копиями настоящих людей, но полностью их повторяли, не считая единственного отличия, а именно — неспособности удивляться тому, чему удивляться не следовало.

— Ну а ты, дорогой, что же, не собираешься переодеться во что-то более… более… — Отставший от остальных лысый мужичок страдающим взором окинул растянутый серый свитер, старые джинсы и ботинки Владимира.

— Ладно. Только ничего особенного, какой-нибудь нормальный пиджак.

— Ску-у-у-у-ука! — проворчал лысый, жестом приглашая художника за собой.

— Владик, это Дольче или Габбана? — донесся голос из-под свитера.

— Какая разница? Все голубцы в кастрюле одинаковые.

Провозиться с одеждой пришлось порядочно. Лучшие кутюрье и портные мира три часа кряду создавали шедевр, попутно пытаясь насадить друг друга на закройные ножницы или ткнуть иглой в глаз. Единственной модели, судя по всему, вся эта кутерьма нравилась.

— Ваши женщины носят такую красивую одежду. Странное ощущение, но приятное.

— Басилпы не носят платья? — осведомился художник, вспомнив, что сфера моды как-то не попала в список тем, которые его интересовали во время их бесед.

— У нас нет такой одежды. Большинство предпочитает универсальные покровы, повторяющие форму тела, а в нерабочее время удобство всему голова. Яркие наряды уместны в основном при походах в оперу или театр. Дома ходим без одежды.

Владимир быстро отогнал появившийся в голове образ.

— Ну что ж, идем? Самолет ждет.

От «дома моды» отходила длинная взлетно-посадочная полоса, в начале которой гудел двигателями коричнево-белый гигант Airbus 340–300, скопированный с личного авиалайнера Алишера Усманова. Громадный кусок бессмысленной роскоши, которому тем не менее был отдан выбор.

Пропутешествовали с комфортом и неплохо развлеклись на борту, благо напихано туда было всего и много. Несколько часов тянули шампанское с закусками и смотрели старые советские фильмы, которые Мив очень полюбила.

— Я никак не могу понять, почему он им мешает? Он же руководитель, он должен направлять и поддерживать, а он…

— Потому что он «Мешалкин». Это сатира на глупого контрпродуктивного руководителя.

— Но разве глупцы могут становиться руководителями в развитом обществе? Пятый раз смотрю эту вашу «Карнавальную ночь» и не понимаю.

— И не поймешь. Может, еще раз «Кавказскую пленницу»?

— Давай!

— Еще «Кристалла»?

Когда самолет приземлился, у трапа их встречала группа ведущих искусствоведов со всех концов мира, которые также ничему не удивлялись, да еще и говорили на чистом русском языке. Для совмещения нескольких музеев было создано грандиозное здание в нарочито классическом архитектурном стиле: ничего стеклянного, металлического и светящегося, только голубой мрамор из Аргентины, колоннады и статуи.

Ее неспешно вели по анфиладам мимо античных скульптур, показывали картины Мане, Ван Гога, Саврасова, Поленова, Дали, Ренуара, Веласкеса, Поллока, многих других. Современных творцов Владимир решил не выставлять: солидную их часть он считал идиотами, а творения тех, кого не считал, превратить в шедевры должно было время. Кроме Железновой: ее проект «Самый темный час» он очень любил.

Кстати о времени: самого Владимира, как ни странно, больше порадовали исторические экспозиции, а не художественные. Являясь свидетелем многих исторических событий, художник любил сравнивать истину с сохранившейся памятью.

В общем и целом вечер прошел отлично. Там, где любой опытный турист уже валялся бы от усталости, офицер Янг продолжала шествовать по экспозициям, внимательно слушая экскурсоводов. История открывала путь в разум цивилизации, а искусство — в душу. Можно было сказать, что именно теперь она по-настоящему знакомилась с земным человечеством. Но это конечно же было не так, ведь ей показывали только светлую сторону.

Когда Мив покинула пределы музея, снаружи зарождалось теплое влажное утро. Море накатывало на каменистый пляж, а художник сидел в небольшой беседке.

— Это было здорово, — улыбнулась пришелица, садясь и ставя на пол туфли на высоком каблуке. — Ты уверен, что это обувь? Больше похоже на пыточное устройство.

— Есть у нас и такие штуки, называются «испанский сапог».

— Что?

— Я говорю, наши женщины идут на многие жертвы, чтобы подчеркивать свою красоту. За это их нельзя не уважать и не восхищаться ими. К сожалению, стандарты красоты у нас туповатые, так что приходится женщинам тяжко.

— А у тебя какие стандарты красоты? — спросила басилп из чистого интереса, массируя при этом ступню. — Можешь не отвечать, если не хочешь, я понимаю, что вы, люди, несколько замкнуты в некоторых вопросах.

— У меня их нет. Стандартов красоты. Женщина может быть какой угодно, высокой или низкой, в теле или худышкой, еще юной или уже моложавой, интеллектуально развитой или с узким кругозором, но она все равно будет прекрасна, покуда она женственна. Женственность как глутамат натрия: все делает лучше.

Откупорив очередную бутылку шампанского, художник протянул гостье бокал.

— Кажется, ты собирался показать мне что-то еще? Или уже показал?

— Нет-нет, еще нет. Хотя ты уже на это смотришь. — Владимир обвел рукой округу.

— В смысле, это место? А где мы?

— Сам остров земляне называют островом Пасхи, если тебе интересно. Что же конкретно до этого самого места, оно зовется бухтой Хотуити. Вон те здоровенные истуканы именуются моаи, а все вместе они — аху Тонгарики.

— И это должно быть особенно интересным? После всего, что уже было? — Мив отпила из бокала и оценивающе глянула на моаи. — Довольно уродливые штуки, но явно старые.

— Понимаю тебя. Наши ученые, обманутые несовершенством широко распространенных способов анализа, думают, что статуям всего несколько веков, хотя на самом деле они здесь стоят миллионы лет. Понимаешь?

— Вообще-то не очень.

— Это атланты.

— Э… Это?!

— Каждый из них в прошлом был одним из Первых людей. Ну то есть не каждый, конечно. Позже, совсем недавно, можно сказать, местные аборигены добавили к исконным статуям свои собственные копии, решив, что так будет правильно, но изначально все-таки их поставили атланты.

— Но зачем?

— Тюрьма, — ответил Владимир. — У них были свои обычаи, знаешь ли. Преступников Первые люди казнили преобразованием вот в это, а затем свозили на остров и оставляли. Они почти вечные. Магия.

— Но это же невероятно! — воскликнула Мив.

— Наверное. Не хочешь прогуляться среди Первых людей? Вроде бы высокое общество.

— Это же артефакт времен Атланиса, надо взглянуть поближе! Бери бутылку!

Фрагмент 9

Мамочкино гостеприимство. Старый собутыльник. Человек, который сделал себя сам. Машинка для производства трубочек

В зимних сумерках сверкал огнями большой черный замок, прилегавший к нему парк окружала железная ограда, тут и там виднелись пристройки в виде больших и малых особняков. Горячий источник под открытым небом истекал молочным паром, всюду наблюдались признаки жизни, слышалась музыка, отголоски речи, смеха, в холодном горном воздухе витали запахи кухни.

Одинокий путник вышел из-за черных сосен, и хотя двигался он по дороге, снег доставал ему до бедер. С приходом ночи обещала начаться буря. Однако его это не особо волновало. Упорно взбивая ногами снежную перину, он пробирался к вратам. Миновав их и внутренний двор, он вошел в блестящие двери, распахнутые предупредительным швейцаром.

Каос Магн оказался в огромном и ярко освещенном фойе с мягкими диванами, алыми коврами, гобеленами и стягами на стенах. Немногочисленные присутствовавшие следили за тем, как серый мироходец стряхивал с сапог снег.

— Позвольте принять ваши вещи, — хором попросили двое подскочивших чертей в нарядных ливреях.

— Все свое ношу с собой.

Поправив гроб за спиной, Каос направился к золоченой стойке, за которой наблюдался еще один черт, высокий, стройный, с рубиновыми глазами и отполированными рогами.

— Добро пожаловать, господин Магн. Для нас честь принимать такого гостя. — Он склонил голову. — Ваш именной люкс и полную программу спа-процедур?

— Номер — да, процедуры — нет. Хозяин на месте?

— Хозяин всегда на месте.

— Сообщите, что я вернулся.

— Сию минуту.

Черт испарился в серном пламени, а на его месте появился другой, точная копия прежнего.

— Извольте пройти в джентльменский салон для более удобного ожидания.

— С удовольствием.

Перед мироходцем гостеприимно распахнулись двери древней залы, отделанной дубом и уставленной уютными креслами. Камин наполнял ее сухим жаром, приглушающий мрак рассеивало пламя и зеленоватый свет ламп на журнальных столиках. Мужчины множества разных видовых принадлежностей восседали там, куря сигары, листая прессу, тихо беседуя. Колдуны, технические гении, мировые диктаторы, инфернальные коммерсанты и многие другие. Некоторые, приметив нового гостя, приветствовали его скупыми кивками.

Одно из двух кресел, наиболее близких к камину, пустовало, и халл, аккуратно сложив ношу на пол, уселся. Рядом немедленно материализовался черт с барной тележкой и вложил в хитиновую длань стакан бренди.

На миг жизнь показалась почти удобоваримой. Вкус бренди, одного из лучших в Метавселенной, прогревающий кости жар, уютная атмосфера — все это расслабляло и действовало на центры наслаждения, однако знание правды заставляло смотреть в стакан с презрением и сомнением. Сразу стало так погано, что захотелось с кем-нибудь поделиться этим чувством. А в кресле напротив кто-то как раз развалился и храпел из-под газеты, вытянув ноги.

— Вы мне мешаете наслаждаться бренди, — пробурчал мироходец, пнув незнакомца в начищенный штиблет.

Тихий храп прекратился, газета сползла на ковер, и в кресле выпрямился, протирая глаза — Каос прищурился, желая убедиться, — тэнкрис. Да, совершенно точно, это был тэнкрис. Сих прохвостов не всегда от человека отличишь, но мироходец был уверен. Но что важнее — этого конкретного тэнкриса он знал как облупленного.

— Силана всевеликая и всеблагая, вечность минула, Серый, братец! Ну и встреча!

— Зола́н, — произнес халл, не полностью доверяя глазам своим. — Я думал, ты давно сдох.

— Как видишь, я жив и полон сил!

Золан эл’Ча поднялся, вытянул халла из кресла и крепко обнял, будто старого доброго друга.

— Что ты делаешь в этой части Метавселенной?! — возмутился тот, стряхивая с себя объятия.

— Да так, вернулся домой из путешествий, разгребаю накопившиеся дела, но иногда отлучаюсь на отдых.

— Ты разве не должен таиться от Великой Оси? — прошипел халл.

— Да пошли они туда, где луна не светит! — беззаботно сверкнул клыками эл’Ча. — Давай выпьем! В бар! В бар! В бар! Я встретил друга, господа! Не надо кукситься!

Обитатели джентльменского салона провожали шумную парочку неодобрительным ворчанием и громким шиканьем.

Вскоре представительный черт в алом кителе поставил на стойку перед клиентами выпивку и, подкрутив ус, принялся протирать хрустальные стаканы чуть в сторонке.

— Я тебя здесь раньше не видел. Ты, случаем, не родственник Кублазону из «Чертова камня», что в Сиятельной Ахарии?

— Не знаю такого-с, — ответил бармен, сверкая зенками.

— Не отвлекайся! Рассказывай лучше, чего ты такой лысый? — Эл’Ча улыбался во весь рот, заглядывая халлу в лицо.

— Это все, что тебя интересует? Мы не виделись семь тысяч стандартных циклов!

— А, точно, точно, прости, — раскаялся тэнкрис. — Что со ртом? Экономишь на дантистах?

— Кто-то сейчас огребет проблем.

— Сочувствую этому кому-то. Твое здоровье!

«Самый несносный тэнкрис в Метавселенной», — раздраженно подумал Каос, но стакан поднял и чокнулся с ним. Он не знал, кем нужно быть, чтобы тебе откровенно не нравился Золан эл’Ча.

— Где был?

— Гулял по мирам условного фронтира, там, знаешь, куда стараются не запрыгивать даже самые стойкие и опытные. Никогда не понимал — почему? Нормальные миры не так уж и далеко, в некоторых даже можно дышать.

— Сколько переходов?

— Иногда тридцать, иногда сорок пять по прямой, без захода в исследованные мироздания.

Каос молча поразился.

— И зачем вернулся?

— Надоело шаромыжиться по периферии, — ответил Золан, подперев щеку кулаком. — Затосковал по дому.

По дому, подумал халл. Золан эл’Ча ведь происходил из какого-то не слишком развитого захолустного мирка закрытого типа. Забавно. Из какой только глухомани не появляются на межмировой арене великие. А этот тэнкрис был великим даже по меркам серого мироходца.

Он приобрел свое бессмертие подвигом, а потом преодолел границы родного мироздания и сам стал мироходцем. То есть его никто этому не учил, эл’Ча просто прыгал по мирам и выживал. Надо ли говорить, что для девяноста процентов неопытных новичков без помощи ментора эта карьера заканчивается прыжке на… первом-втором? Но не для повелителя молний.

Этот тип выживал раз за разом, постепенно начиная не выживать, а жить. Он продолжал идти вперед и вверх: герой легенд в сотнях мирозданий, убийца прорвы жутких сущностей, воин, полководец, интриган, разводчик пуделей, изобретатель лучшего антистатического геля для волос в Метавселенной. Со временем его успехи стали столь заметны, что Великая Ось предложила Золану стать Стражем. И он им стал, прослужив впоследствии тысячи лет, пока не скинул наконец полномочия на преемника и не сбежал, инсценировав свою смерть.

— Потому что ты идиот.

— А?

— Говорил же, зачем инсценировать свою смерть? Почему тебе вообще спокойно не сиделось? Ты же был назначен Тринадцатым — минимум обязанностей, максимум свободы. К тому же инсценировка смерти — это такой затасканный штамп, что на его могиле не танцевал только самый ленивый сочинитель.

— Ага, но при этом ты мой хронометрон к рукам прибрал, не корежась.

— Такова была воля Амон-Ши, — буркнул халл, принимая новый стакан виски, — он хотел, чтобы я попал в Великую Ось и получил хронометрон, вот и все. Я даже не использовал его ни разу с тех пор. Почти.

Тэнкрис рассмеялся и подал знак, что ожидает добавки.

— Ну а у тебя как дела? В целом.

— Семь тысяч циклов в целом? Нормально. Служил своему богу, метался из одного края изведанной Метавселенной в другой. Но вот сейчас началась полная задница. Кстати, я собираю команду…

Внимательно оглядев старого знакомца, Каос усомнился. Иметь на подхвате такого, как эл’Ча, было бы крайне полезно, да только он вряд ли согласится. Этот субъект получил от существования все, что только возможно было получить, ему больше было неинтересно участие в разных авантюрах. К тому же — серый мироходец не желал бы признаваться в этом никому — в случае отказа он не был уверен, что сможет убить тэнкриса во имя сохранения тайны. Не из моральных дилемм, а чисто технически. Слишком большой риск.

— Нет, ничего, забудь. Приехал вот перевести дух, прогреть кости на горячих источниках и встретиться кое с кем.

— Тогда тебе повезло, приятель! Ха! А я вот сбежал из дома. Там сейчас намечается небольшой замес с участием бога времени. Знаешь же, что за такими вещами пристально следят из Оси, так что на время, пока Неназванные наводнили мою родину, я решил смотаться.

— Когда в деле замешаны божества времени, добром обычно ничто не заканчивается. Возможно, было бы необходимо твое вмешательство.

— А, нет, нет! Есть у меня на примете один субъект, который вполне сможет справиться с этим.

— Разобраться с богом времени?

— Ага. Отличный парень, весельчак каких мало, золотое сердце, соль земли и просто добряк. Он меня буквально обожает! Как сын мне, можно сказать! К тому же не могу же я один все подвиги совершать, надо уметь делиться. Спас мир — отойди, дай и другим спасти. Я всегда так говорил.

— Помню.

— В общем, все к лучшему. Если бы я не сбежал из дома, сейчас бы не свиделись. За встречу, братец! Безумно рад тебя видеть! Бармен, всем выпивки за мой счет!

Черт окинул пустые столы взором, хрюкнул и вернулся к полировке пивного крана.

— Кстати, дай-ка сюда Алугу.

— Чего?

— Алугу дай, хочу посмотреть, как ты с ним обращался семь тысяч циклов. Если угробил мое творение, я угроблю тебя прямо здесь.

Вздохнув, тэнкрис вытащил из-под отвратительного малинового в синюю крапинку пиджака револьвер, и что это был за револьвер! Всем револьверам револьвер! Массивный монстр цвета золота и серебра, украшенный узором молний; барабан на восемь выстрелов и шестнадцать патронов — двойные ствол и боек, по две каморы в ряд; блестящий подствольный утяжелитель для компенсации зверской отдачи, материалы, сплошь не проводящие электричества, кроме малого числа тех, что были специально встроены в конструкцию, дабы направлять и фокусировать заряд электроэнергии от двух контактов в рукояти, вдоль всего корпуса к торчащему из утяжелителя олдриновому шипу. Алуга — один из шедевров, созданных Каосом очень, очень давно.

— Ты ведь не заплатил за него, насколько я помню?

— Я, э… ну, знаешь…

— Не беспокойся. — Серый мироходец вернул револьвер хозяину. — Может, когда-нибудь сочтемся.

— Когда-нибудь, — довольно улыбнулся тэнкрис, забирая оружие и пряча его под одеждой так, что снаружи не было заметно ни единого контура. — Сочтемся, будь уверен. Эл’Ча всегда платят свои долги.

— Э? — Каос задумался, глядя сквозь Золана. — А я ведь знаю, откуда взялось это выражение.

— Простите. — К посетителям бара просеменила молодая чертовка в узком платье. — Господин Магн, тебя ждут.

— Удачи, Серый! Надеюсь, ты преуспеешь!

Потеряв предыдущую мысль, халл лишь хмыкнул:

— Если бы ты знал, что у меня на уме, ты бы так не говорил.

Идти пришлось довольно далеко, несмотря на наличие лифта и очень продуманную структуру внутренних проходов замка. Но вот Каос Магн вступил в ароматный полумрак будуара, выдержанного в темно-фиолетовых, почти черных тонах, который здесь выдавался за рабочий кабинет хозяина.

Он, а вернее она сидела перед большим магическим зеркалом, где отражалось не лицо смотрящего, а образ в виде белой маски, который тихо нашептывал хозяйке что-то из-за стеклянной глади. Никто, кроме нее, не ведал, сколько ей лет, но выглядела она как дама слегка за сорок, сохранившая львиную долю девичьей красоты, свежая лицом, стройная и изящная, хотя и затянутая в закрытое платье от макушки до пят. Она хранила скромность в украшениях: несколько тонких колечек, фибула с самоцветом на плаще и тонкая тиара поверх платка, что окутывал ее голову.

Тонкая длань была протянута для церемониального поцелуя, и мироходцу пришлось постараться, чтобы не задеть белую кожу своими бивнями.

— Очарован, ты прекраснее, чем когда-либо.

— Маленький наглый лжец.

Она поднялась и крепко обняла халла, доставая ему лишь до середины груди.

— Мальчик мой, почему так долго не заглядывал? Почему облысел? Откуда эти… милые… В общем, ты совсем не думаешь о своей волнующейся Мамочке.

— Прости, дела, дела.

Никто кроме нее не знал, как ее зовут, но она велела величать себя Мамочкой, ибо, являясь хозяйкой всего вокруг, имела право на милые причуды. В незапамятные времена Мамочка, являясь могущественной колдуньей, ценой большой крови уничтожила всех своих врагов и воцарилась на престоле мироздания. Однако со временем, как и все на свете, властвование ей надоело. Да и не сказать, чтобы Мамочка была хорошим правителем, она относилась к числу тех, кто страшно жаждал власти, но, получив оную, совершенно не знал, как с нею обращаться.

Проносив венец абсолютной власти многие годы, Мамочка отстранилась от увядавшего мироздания и заперлась в своем замке высоко в горах. Покинуть реалм она по определенным причинам не могла, и очень, очень долго эта могущественная магесса оставалась затворницей, пока однажды на пороге ее мрачной обители не возник оборотник, известный как Эдвард Д. Аволик, и не предложил хозяйке приобрести у него грошовое пособие по аутотренингу «Открой себя миру и открой мир для себя», которое буквально перевернуло ее жизнь.

Мамочка смогла осознать, что она хочет общаться с миром… мирами и что вечное одиночество не приговор для нее. Но, не будучи способной отправиться открывать неизведанные дали, она сделала так, чтобы неизведанное само пришло к ней. Мамочка превратила свой замок в огромный отель с целебно-восстановительным комплексом в придачу и открыла его двери для гостей из сотни-другой миров… Ну, скажем так, не для всяких гостей.

Хотя ее собственные боевые будни остались позади, Мамочка никогда не переставала быть, на минуточку, великой колдуньей, чье могущество стояло на крови и темных ритуалах. Так что двери отеля она открыла для личностей, которые с чьей-то предосудительно-легкой руки могли получить ярлык злодеев. Она создала место отдыха для темных владык, демонов, тиранов, кровавых богов и колдунов, межмировых работорговцев, профессиональных убийц и прочей достойнейшей публики, чей моральный компас уверенно указывал на «зло». Исключения делались лишь по личному желанию хозяйки.

Где-то там, внизу, у подножия гор, текла своя жизнь. Будучи брошенными на произвол судьбы, немногочисленные аборигены взяли ее в свои руки и за пару эпох смогли привести погибавший мир в порядок. Воспоминания о черной королеве превратились в страшную сказку, полузабытую легенду, но все короли мира твердо держали в памяти название и местоположение высокого горного хребта, на который никто из них никогда не будет претендовать.

Каос посещал отель Мамочки уже довольно давно, не раз это уютное место становилось приютом для него после получения тяжелых травм.

— Рад, что у тебя все хорошо, Мамочка. Вижу, отель не пустует.

— Жду наплыва гостей на праздник. У меня годовщина открытия, помнишь? Не помнишь. Ты прибыл не ради этого. Полечишься немного и вновь убежишь? — Прекрасные темно-фиолетовые глаза одарили мироходца взором нежным, но укоряющим — материнским.

— Прости. Метавселенная постоянно расширяется, миров становится больше, дел — тоже.

— А! В таком случае я крайне рада, что ты смог явиться сюда: ведь это значит, что сейчас, несмотря на всю Метавселенную, тебе важнее всего быть здесь. — Она улыбнулась очень ласково.

— Да, Мамочка. Но мне кажется, когда я уточню кое-что, твоя радость поубавится.

— Милый?

— Я должен встретиться с Энито́рико Скуа́мо.

Поразительно, какую боль можно причинить женщине всего парой неосторожных слов. Как легко разбить ей сердце, разбередить рану, вызвать слезы. Всего-то и нужно упомянуть о мертвом сыне… или о том, кто был ей как сын.

— Как ты можешь, Каос? — замогильным голосом спросила Мамочка. — Вы загнали его как зверя… вы убили его! Мальчик был ни в чем…

— Это представление заслуживает всяческих похвал, — не позволяя затуманить себе мозг, перебил серокожий иномирец, — но у меня мало времени и очень важное дело. Мамочка, я знаю, что Скуамо жив. Порой мне кажется, что инсценировка смерти — это своего рода популярный спорт, которым все занимаются, и только я один вне турнирной таблицы. Я знаю, что Скуамо здесь, знаю давно, однако не сообщил об этом Великой Оси. Сейчас мне нужно встретиться с ним и попросить о помощи, не более того.

Мамочка держала драматическую паузу.

— Серьезно, дорогая, даю слово, что не причиню ему вреда и буду хранить эту тайну дальше.

Великая колдунья вздохнула, немедленно выходя из трагического образа.

— Как ты узнал?

— Не суть важно, узнал — и все. Прошу, дай мне доступ к нему, одна беседа — и пускай прячется дальше, никто его уже давно не ищет.

— Я боюсь за него, Каос! Он едва не погиб! По-настоящему!

— Прошу, доверься мне.

— Ах! Дети! Вы рвете меня на части!

— Мамочка?

— Я спрошу у него. Если Эниторико захочет тебя видеть, вы встретитесь завтра!

— Как скажешь, моя дорогая. А до тех пор я буду с удовольствием вкушать твое гостеприимство.

В отеле Мамочки к услугам гостя были тысячи расторопных чертей и чертовок, а также уйма других слуг, работавших на колдунью. Тролли, гоблины, химеры всех мастей, нимфы и фавны. Хозяйка этого мира никому не отказывала в работе, и многие приблуды находили приют под ее кровом.

Каос же был как кусок гранита в своем напряжении. Он не желал отдыха, не желал удовольствий, пустое ожидание медленно раздувало в нем гнев, однако, несмотря на то что все это было пустым и бессмысленным, слово, данное Мамочке, халл держал. Все, что он себе позволил, это предаться угрюмому пьянству в компании с Золаном эл’Ча. Несносный тэнкрис мог веселиться и балагурить за троих, а когда уровень алкоголя в его крови добирался до определенной отметки, — начинал угрожать неприятным ему личностям вилкой. Это было слегка забавно.

Следующее утро серый мироходец встретил на террасе, наблюдая роскошный рассвет в прорехе облаков. Всю ночь бушевал буран, и одеялом Каосу послужил толстый слой снега. Он бы замерз до смерти, если бы мог.

— Господин Магн, — тихо произнес появившийся рядом черт, — мы пытались перенести тебя в номер прошлой ночью, но это закончилось рядом телесных травм, так что… Ты готов ко встрече? Мне велено тебя проводить.

— Дери вас демоны…

— Бывало, и не раз, — вежливо кивнул черт.

— Когда я напиваюсь… становлюсь сволочью… Ох… Где этот подлец, который все подливал и подливал…

— Тебя никто не заставлял пить! Ах… Темнота, пожри мои потроха…

Большой сугроб по соседству рассыпался со стеклянным звоном, оказавшись кучей бутылок, укрытых снегом. Из-под него показался тэнкрис.

— Серый, почему так холодно?

— Чтоб твоя печенка лопнула! — простонал Каос, вставая на ноги.

— Если ты такой хилый, то и не пей.

Черти поднесли гостям кубки дымящегося нечто, которое сняло симптомы интоксикации в два счета и сразу же подняло иномирцам настроение. Правда, халл очень твердо развернул тэнкриса, когда тот увязался за ним на правах «отличного компаньона».

— Ведите, — приказал он.

Эниторико Скуамо не нуждался ни в номере, ни в особых услугах, все, что было ему нужно, — это пространство для своей лаборатории, покой и некоторое количество возобновляемого ресурса под названием «расходуемый персонал». Мамочка отвела ему одну из башен, которая стала многоярусным храмом науки напополам со свалкой технического хлама, натасканного из сотни миров. После достопамятного конфликта с Великой Осью, однако, его пребывание в этом замке стало тайной, которую хранили довольно могущественные чары. Даже сам Каос не узнал бы о том, что этот шельмец выжил, если бы не всепроникающая Интуиция.

Когда слуги развеяли чары сокрытия, появился путь внутрь башни. Серый мироходец явился в самый центр этой обители высоких технологий, туда, где было установлено все самое совершенное, самое развитое, туда, где наука подозрительно сильно смахивала на магию. Там его встретило шевелившееся нечто — механизм, предназначение которого ускользало от понимания, безумное число деталей, каждая из которых являлась детищем запредельного научного прогресса, мешанина живого металла, сверхтонких проводов-паутинок, генераторов, приводов, микросхем и еще Амон-Ши знает чего. И все это являлось частью одной системы.

Над шевелящейся массой металла поднялись стебельки с глазами, а под ними образовалась широкая улыбка из платиновых зубов.

— Каос? Что ты здесь делаешь?

— Я думал, тебя предупредили о моем визите.

— Предупредили, но зачем являться так рано? У меня диагностика.

— Прости. Хотел бы сказать, что могу зайти попозже, но не могу.

Из недр техногенного месива раздался искусственно синтезированный вздох.

— Подожди, сейчас соберусь.

Оно зашевелилось быстрее, стягиваясь в одну точку, компактно складываясь и уплотняясь, приобретая узнаваемые антропоморфные очертания. Наконец была восстановлена внешняя оболочка, делавшая конструкцию завершенной, похожей на человеческое тело, и вот на белые, словно фарфор, плечи Эниторико Скуамо опустился лабораторный халат-роба.

Этот великий ученый мог быть отнесен к архетипу так называемых «безумных гениев», правда, гениальность его была необъятна, в то время как безумие присутствовало в довольно скромной дозе. Едкий мизантроп до мозга костей — которых у него не было, — высокомерный умник и абсолютно беспощадная личность. Не яростная, не злобная, а именно беспощадная — это важно. Особый шарм Скуамо придавала изрядно перекошенная система ценностей, в которой знание занимало первую позицию, а понимание ценности чьей-либо, кроме собственной, жизни существовало лишь как чья-то смехотворная гипотеза.

Эниторико Скуамо был человеком. Когда-то. Возможно. Однако к нынешнему времени он подошел, имея в себе крайне мало человеческих частей. После автосборки у него быстро отрастали едва ли не до пола ярко-синие волосы; лицо состояло из явно неорганических материалов: вставок черного и белого цвета, больше всего похожих на полированную кость, перемежавшихся тонкими металлическими линиями. Белый лоб с двумя черными метками-бровями, черная «маска» в районе глаз, сверкающий позолотой металлический нос и черная нижняя челюсть. Если приглядеться, можно было разглядеть изящные головки маленьких болтиков, скреплявших лицевую конструкцию. Из подбородка Эниторико торчала странная штука, похожая то ли на короткий жезл, то ли на стилизованную «фараонскую» бороду, украшенную драгоценными камнями на конце. Шея великого ученого также была то ли защищена металлическими сегментами, то ли состояла из них и переходила в сверкающий нагрудник с овальным камнем в районе солнечного сплетения.

Желто-оранжевые искусственные глаза уставились на Каоса со сжимающей нутро пристальностью — кажется, Скуамо улыбнулся. Хотя это было не точно: ведь на его лице не было губ, как и век, и рот постоянно улыбался платиновыми зубами, будто у богатой, но сумасшедшей лошади.

— Мой обман раскрыт. Какая жалость.

— Не стоит волноваться, все останется между нами.

— Жаль, что я не чувствую облегчения. — Голос у ученого был искусственным, но очень высококачественным, отлично передававшим нужные интонации. Мерзкие, похожие на скрип металла по стеклу интонации. — И что такому проходимцу, как ты, понадобилось от такого безобидного гения, как я? Помнится, в последний раз Великая Ось связывалась со мной, когда один небольшой эксперимент слегка отклонился от намеченного…

— Да, помню, ты завязал временной поток целого мира в узел и сбежал. Столько сил было потрачено на твою поимку и устранение… Я здесь не по делам Оси, Эниторико. Это частный визит.

— А почему ты такой…

— Лысый и с бивнями? Тебе действительно интересно?

Искусственный человек помедлил с ответом, в то время как его разум производил вычисления, ворочая не имеющими названия прорвами информации.

— Нет. У тебя минута. Лишь из уважения к приютившей меня Мамочке.

— Честно говоря, я ожидал именно такого ответа. Не буду тратить это драгоценное время впустую. Помнишь тот инцидент…

— Который стал причиной опалы, почти приведшей к моей смерти? Да уж, не забыл еще.

— Хорошо, потому что, видишь ли, мне нужен твой механизм парадоксов.

Аппаратура вокруг притихла разом, сотни светодиодов испуганно замигали, а Эниторико Скуамо изменился. Его тело потеряло целостность, раскрылись сегменты белой обшивки-«кожи», наружу полезли все те подвижные детали, и отчего-то среди них преобладали разные острые предметы вроде циркулярных пил, щипцов и крючьев, а еще высокотехнологичные аппараты типа лазерных скальпелей, виброклинков, алмазных иглометов, инъекторов со сверхтоксичными веществами и всего подобного.

— Первый и последний работающий экземпляр был уничтожен агентами Великой Оси. Точка. Уходи.

— Я бы и рад поверить тебе на слово, Эниторико, но не могу. Я знаю, что ты создал второй образец, доведя его до ума, чтобы не получилось, как тогда, чтобы не потерять контроль. Но ты не можешь его протестировать, не так ли? Темпоральное возмущение будет замечено, и Ось узнает, что ты жив. Отдай мне механизм парадоксов, и я сам его протестирую, причем сделаю это так, что Ось очень долго не сможет мне мешать.

— Это невозможно! У меня нет механизма парадоксов, а даже будь он у меня — я никогда, слышишь, никогда не отдал бы столь величественный образчик технологий в руки троглодита вроде тебя!

— Мне обидно слышать такие речи, — надел халл оскорбленную маску.

— Убирайся прочь!

— Я не могу уйти без механизма, — вкрадчиво объяснял Каос, — он мне абсолютно необходим. Прошу, Эниторико, ты ведь великий сверхразум, просчитай все и пойми, что сотрудничество — лучший выбор для тебя. Со своей стороны обещаю передать тебе все данные по испытаниям, если механизм не погубит меня.

Повисла задумчивая тишина, в которой очень громким стало казаться гудение электроники вокруг и металлическое побрякивание расчленяющих устройств, торчавших из рукавов ученого.

— Что будет в случае отказа?

— Я тебя убью, — простодушно пожал плечами Каос.

— Это в твоих силах, да, но сейчас мы на территории отеля, а здесь вражда запрещена, Мамочка не допустит…

— Я убью и Мамочку, и всех остальных, кто попытается раззявить на меня свою пасть. Всех убью. Не сомневайся. — Треугольные зрачки Каоса расширились, поглотив глаз целиком, и на великого ученого сквозь них взглянула бездушная и безжалостная пустота, которая подтверждала истинность каждого сказанного слова. — Но до этого доводить не обязательно, просто удовлетвори мою просьбу и живи себе спокойно дальше. Слово халла, и да будет мне свидетелем Амон-Ши. Идет?

Хитиновая рука была протянута для рукопожатия, но Скуамо не обратил на это внимания. Его многосоставное тело пришло в движение, куда-то делись орудия смерти, но вместо них наружу полезли гибкие тонкие манипуляторы, прямо на глазах собиравшие нечто. Процесс не занял много времени, и вот ученый вложил в пальцы серого мироходца блестящий металлический тубус длиной не больше локтя.

— Для активации проверни половинки корпуса в противоположных направлениях, чтобы обе части вот этого маленького дисплея соединились на одной линии. После ты получишь доступ к созданию пространственно-временных парадоксов. Все данные о работе устройства автоматически собираются в съемном накопителе вот здесь, я хочу получить их по завершении эксплуатации.

Хитин лязгнул о металл, и Каос поднес предмет к самым своим глазам.

— Он… намного меньше, чем первый образец. Я имею в виду — намного!

— Доведен до ума, оптимизирован и готов к применению, — раздраженно дернул головой Эниторико Скуамо. — Данное творение моего гения способно скатать время в трубочку, после чего ты сможешь через эту трубочку попить сок из высокого стакана. Используй его с умом, пожалуйста, не аннигилируй себя сразу.

— Постараюсь, постараюсь. Спасибо, Эниторико, ты сделал огромный вклад в весьма выгодное предприятие.

— Убирайся прочь.

Каос действительно не стал задерживаться и лишней минуты. Он тепло распрощался с Мамочкой, попросил прощения за спешку и отбыл из ее мироздания. Впереди был долгий путь в субсектор Метавселенной, принадлежавший Корпорации.

Фрагмент 10

Туристические премудрости. Кинологи-гигантоманы. Здравствуй, друг! О горы, горы, горы! Подмосковье и обоюдная выгода. Ускоренные курсы изучения языков по методу Джеросимо Гелагари. Польза хомяков. Долг горца

Владимир

Похмелье в большинстве миров имело похожие симптомы, особенно у представителей рода людского, но едва ли много людей, даже с учетом статистической погрешности и их невыразимо огромного общего числа на просторах Метавселенной, могли сказать, что прошлым вечером у них случилась настолько эпичная пьянка, что они потеряли свои божественные способности!

На следующее утро после попойки вообще никогда не бывает хорошо, но Владимиру было плохо в кубе. К обычным симптомам добавилась боль во всем теле, озноб, сильный дискомфорт и опять же полное отсутствие того, с чем он учился жить на протяжении прорвы времени. Исчез шепот миллиардов голосов, являвшийся эквивалентом белого шума для художника, реальность не ощущалась… никак. Он, хотя и никак не мог этого осознать, будто стал обычным человеком.

Сильнейшим из всех недомоганий было обезвоживание, но страдающий мозг распознал совсем близко шум воды и заставил тело ползти к нему. Давалось продвижение трудно, ибо глаза не разлеплялись, голова болела, спина ныла, а дрожащие руки постоянно скользили по бугристой поверхности. Наконец страдалец добрался до воды и сунулся в нее всем лицом, но почти сразу с ужасом отпрянул. Она обожгла его кожу, зубы во рту едва не треснули, а первый же глоток едва не выморозил Владимира изнутри. Вода была очень холодной, в общем.

Зато удалось продрать глаза.

Каменистый берег реки стелился у подножия очень крутого склона, поросшего сосновым бором. На противоположном, пологом берегу тоже рос лес. Стояло раннее утро, и на горизонте, куда ни кинь взгляд, высились горы.

Первой реакцией в таких ситуациях, как правило, становится паника, так что Владимир полностью отдался ей и принялся ходить кругами по голышам и гальке, пытаясь понять — что же вчера было? Куда его занесло? Откуда на правой руке порез и почему вдруг контакт со вселенной потерян?!

Заряд адреналина удалось израсходовать, и художник немного успокоился, это помогло ему наконец оглядеться как следует и найти на камнях близ склона разбитую бутылку шампанского со следами крови. Стало понятно, откуда порез. Задрав голову, он смог разглядеть просеку из сломанных кустов. Стало понятно, отчего так болело тело, почему костюм был в таком ужасном состоянии и откуда за пазухой столько хвои. Удивительно, как только голову не разбил.

Владимир рискнул и попытался напиться жутко ледяной воды, после чего, кряхтя и постанывая, стал карабкаться-ползти по склону. Напомнили о себе годы пренебрежения физической культурой. Казалось, он не делал зарядку с детского сада, ибо в школе и универе отбрыкаться от соответствующих дисциплин не мог только дурак. Кто бы подумал, что укоряющий взгляд физрука когда-нибудь так аукнется!

Все это вкупе с посаженной дыхалкой курильщика превратило обычный подъем в восхождение на вершину Эвереста. Весь покрытый потом, хрипящий с присвистом, он взобрался наверх и долго отдыхал, прежде чем осознать, что понятия не имеет, куда двигаться дальше.

Как и большинство городских жителей, Владимир считал лес весьма неподходящей средой обитания для существа, обделенного шерстью, клыками, способностью жрать шишки. А еще, кроме того что лес просто ужасно пугал неподготовленного горожанина, в нем не было доступа к Сети, что делало это место вдвойне более страшным. Не говоря уж о волках, клещах и прочих дятлах, которые там водились.

На ум приходили полузабытые инструкции вроде той, что советовала искать мох на стволах деревьев, не есть мухоморы, закапывать какашки поглубже и прочее в том же духе, оказывавшееся бесполезным, когда ты вдруг обнаруживаешь себя в лесу. Не говоря уж о том, что этот паскудный мох рос со всех сторон деревьев, на пути не попадалось ни единого мухомора, а большая нужда о себе не напоминала, видимо, ввиду отсутствия шанцевого инструмента. Владимир даже не мог себе признаться в том, что заблудился, ибо это подразумевало, что изначально он знал, где находился.

Попутно он понял наконец разницу между пересеченной и непересеченной местностью. Раньше землянин путался в этих терминах, считая, что пересеченная — это та, которую легко пересечь, например, по уже пересекающей ее дороге, но, оказавшись на этой местности, он явственно осознал, что ее пересекает все что угодно, кроме дорог. Например, бугристые корни, поваленные деревья, заросли кустов, глубокие овраги, реки и ручьи, и все это образовывало коварный лесной заговор с целью сломать незадачливому горожанину ноги, содрать с него одежду, а желательно еще и кожу, и волосы выдрать, и выколоть глаза, ну а если он свалится в овраг и свернет шею, будет вообще шикарно!

Туфли чудовищно натирали.

Примерно за… Владимир не знал, сколько бродил, дрожа от холода, ибо утро в горах не теплое. Так вот, за время своих скитаний он успел проникнуться чистой ненавистью к пахшему плесенью царству деревьев-великанов, прелой листвы, сухой хвои, шишек, мха и всего такого. Он искренне ненавидел всех «зеленых» и готов был лично палить в них из пулемета, расчищая путь механизированным бригадам лесозаготовщиков. Конечно, все это являлось последствиями холода, голода, жажды, боли, усталости и всего прочего, к чему современный горожанин был крайне плохо приспособлен, однако до удовлетворения всех этих нужд Владимир предпочитал сознательно ненавидеть. Ненависть придавала сил.

Силы ему понадобились, когда среди стволов заметалось эхо громового лая. Головной мозг быстро произвел некоторые прикидки и сообщил художнику, что вроде бы это хорошо, ага? Лай — не вой, лают собаки, а собаки — это одомашненные волки. Чтобы одомашнить волка, ведь нужен кто-то разумный? Значит, рядом люди! При этом, правда, древний и намного более мудрый спинной мозг в один голос с седалищным нервом вопили, что нужно бежать! Хватать дубину и бежать! У них был куда более богатый опыт в общении с миром, так что художник перешел на бег раньше, чем сам это понял.

Отбежал он, правда, недалеко, ибо с начала дня его физическая форма не особо улучшилась. Через десять минут художник уже задыхался и сжимал правый бок, двигаясь короткими перебежками от дерева к дереву, чтобы припадать к стволам и на них облокачиваться. Тем временем сила лая нарастала, как и количество собачьих голосов. Поэтому Владимир предпринял отчаянную попытку залезть на дерево, в результате чего оказался измазан в сосновой смоле и чудом продвинулся лишь на три метра в высоту. Когда оглушительный лай раздавался уже вокруг него, держаться на стволе помогала лишь смола да страх свалиться.

Тем неожиданней оказалась встреча взглядами, когда он рискнул открыть глаза. Владимир вскрикнул и сорвался, камнем преодолел три метра, почувствовал себя очень несчастным во вспышке ослепительной боли и остался валяться в корнях, глядя, как три монструозные собачьи головы распахивают пасти. Если бы он мог пошевелиться, то обязательно свернулся бы калачиком и заскулил.

Один из всадников — а на каждом псе восседал всадник, ибо животные были действительно громадными — что-то выкрикнул, и лай как обрезало. Затем второй, довольно здоровый детина в странной одежде покинул седло и склонился над Владимиром. Он носил на голове шлем, скрывавший лицо, за исключением глаз, так что ничего кроме них тот не разглядел. Выпрямившись, здоровяк что-то сказал и после короткого разговора, в течение которого Владимиру тоже, видимо, задавались вопросы, собачьи всадники решили его поднять.

Он старался не орать, когда его ставили на ноги, когда связывали кисти и щиколотки, когда перекидывали через спину громадного пса, а дальше главной заботой художника было не свалиться, потому что бежали… или скакали… в общем, мчались собаки по лесу очень быстро. Вскоре он потерял сознание от тряски и прилива крови к голове.

Одно из многих правил, которое каждый мужчина изучает сызмальства, звучит следующим образом: никогда не писай во сне. Никогда!

Нет, разумеется, если ты видишь сон, ты, как правило, не знаешь, что это сон, и тут от тебя особенно ничто не зависит, но когда ранним утром ты находишься в особом состоянии сладкой неги и допускаешь хотя бы малейшее сомнение в том, что ты сейчас спишь, но при этом испытываешь определенную нужду, не ведись на самообман разума и ни в коем случае не писай!

Руководствуясь примерно такими мыслями, Владимир вынырнул в сознание и, пыхтя, попытался встать. Не получилось — его ступни и кисти онемели от веревок, да и сами веревки никуда не делись.

Они находились на вершине небольшого плешивого холмика, на котором кто-то вырубил все деревья, оставив лишь старую мертвую сосну, побелевшую от времени. Подле ее ствола горел костер и на вертеле жарился кабан. За процессом наблюдал здоровяк, а его пес лежал поодаль, лениво шевеля хвостом.

— Мужик, развяжи меня, пожалуйста! Мужик! Последствия будут плачевны для нас обоих!

Здоровяк явно не понимал по-русски, обращения на немецком и английском до него тоже не дошли, но он оказался человеком неглупым и быстро сообразил, что к чему. Веревки были перерезаны, однако затекшие конечности отказывались слушаться. Кто бы знал, каких трудов Владимиру стоило сбежать вниз по холмику и добраться до ближайшей живой ели, а потом еще и совладать с ремнем и брюками. Трагедии удалось миновать.

Застегнув ремень, художник выглянул из-за дерева и увидел, что здоровяк не обращает на него никакого внимания. Тут же его захватили смутные сомнения. Владимир уже успел понять, что с ним произошло, тут не нужно было обладать гениальной головой, — он угодил в другой мир, оказался за пределами Земли. Отсюда и потеря контакта со вселенной, и гигантские собаки. Вот говорила же мама, что алкоголь до добра не доводит, однако и до иных вселенных он доводить тоже не должен!

Закралась мысль о том, чтобы попытаться сбежать, хотя решиться было непросто. С одной стороны, какие-то собачьи всадники с неясными намерениями и тугими веревками, с другой — лес, который сам по себе гарантия скорого конца.

Нелегкие размышления прервало внезапно послышавшееся за спиной сопение. Обернувшись, Владимир уставился в слюнявую пасть пса, которая находилась на уровне его глаз. Зверь издал тихий рык, чем разрешил дилемму.

Землянин послушно вернулся на вершину и уселся на рассохшееся полено близ костра. Связывать его, к счастью, не стали, ибо куда он убежит на своих двоих от огромной собаки? Попыток объясниться больше не предпринималось, здоровяк поглядывал на Владимира бдительно и только, а тот внимательно изучал собачьего всадника и все же силился понять: как он сюда попал? Куда он попал? Где Миверна? Где Кузя? Как выбираться?! И почему во время путешествия между мирами ты не получаешь навыка понимания местного языка?! Неужели тысячи писателей-фантастов, выпускавших в мир сотни тысяч книг о попаданцах, могли соврать?!

Из леса выехали двое других аборигенов и быстро поднялись на холм. Не обращая на него особого внимания, всадники начали снимать со своих зверей седла и переметные сумки. Вместо уздечек они пользовались большими кожаными ошейниками, свободно висевшими на собачьих шеях. Между собой трое переговаривались на непонятном языке и скупо жестикулировали.

Двое мужчин и женщина. Последняя, судя по всему, была главной. Жилистая дама за сорок, светловолосая, в целом приятная на вид, но извилистый шрам и глубокие складки на лице немного портили общее впечатление. Второй мужчина был моложе, высокий, худой, белокожий, рыжий, больше о нем сказать было нечего. Ну и третий — широкоплечий здоровяк с короткими курчавыми волосами, темнокожий, почти негр. Лицом он напоминал Дуэйна «Скалу» Джонсона, эдакий добродушный гигант, и Владимира это обнадеживало. Имея скорее теловычитание, а не телосложение, художник очень ценил тех здоровяков, которые имели добрый нрав.

Опытный глаз примечал всякие интересные детали в одежде аборигенов, которые кто другой, скорее всего, пропустил бы. Одежда эта напоминала нечто среднее между кожаными доспехами европейцев и кожаными же куртками американских индейцев, таких, с кожаной бахромой. При этом одежду украшали всякие штуки вроде звериных клыков, перьев, бус, немногочисленные бронзовые элементы вроде застежек носили явные следы человеческих рук. Казалось бы, вот какие-то полудикие кочевники, скачущие на гигантских собаках, но опытный глаз замечал, что… эти одежды скорее были военной униформой, а не продуктом кустарного племенного портняжничества.

Владимир видел, что расположение определенных украшений у всех троих повторялось и походило на знаки различия вроде погон, лычек и чего-то такого. Вдобавок к этому все трое были вооружены практически одинаковыми короткими мечами, у их седел крепились одинаковые луки, а вышивка и бисер копировали одну и ту же эмблему, — что просто кричало о наличии устава, званий, дисциплины. Он, Владимир, в свое время нарисовал сотни концепт-артов всяких воинов и солдат, так что в теме разбирался.

Горцы

— Уже второй за день, — сказала кицар Э́шке, глядя на найденыша, — это не совпадение. Что-то происходит в наших горах.

— В наших горах постоянно что-то происходит, — пожал плечами Шам. — Мне не нравится, как этот чужак на нас смотрит. Может, ну его? Кицар, сколько можно возвращаться? У нас участок не проверен, банда Гезора уходит все дальше в горы, а мы с этими приблудышами нянчимся.

— Что ты предлагаешь? — уточнила кицар Эшке.

— Ножом по горлу, — предложил рыжий, — и в овраг.

— Неприемлемо, — пробасил Так, подкидывая в огонь хвороста. — Мы должны охотиться за такими людьми, как Гезор, а не уподобляться им. Отвезем чужака в лагерь, как и первого, а там видно будет.

— Участок не прочесан как следует, — повторил Шам, — может, Гезор сейчас прячется, раны зализывает, а потом снова нам трепку устроит по которому уже кругу.

— Может быть, а может, он уходит дальше в горы, как ты уже сказал, но одно я точно знаю — убивать ни в чем не повинного человека нельзя. Мы стражи гор, а не бандиты.

Эшке призадумалась. Оба ее спутника находились в звании цоров, оба хотели внеочередного повышения, а оттого соперничали. Правда, оба они говорили от сердца, этого у горцев не отнять. Шам был прагматиком, сосредоточенным на службе, отличный солдат, опытный воин, а его старый друг и соперник Так больше слушал свое сердце и был добряком, что читалось на его лице. Правда, это не мешало ему развешивать бандитов на деревьях без малейшей жалости.

Решать, как всегда, должна была Эшке.

— Поедим, отдохнем — и отвезем его во временный лагерь.

Так улыбнулся, Шам пожал плечами.

— Но потом, Так, ты отвезешь этого чужака в Гарунд к волшебнице и попросишь у нее зелье. Надо узнать, кто они такие и откуда проявились.

— Но как же… а Гезор?

Пришло время Шама улыбаться:

— Ты вступился за этого чужака, так что теперь отвечаешь за его жизнь.

Владимир

Владимир подумал, что собачьи наездники пришли к какому-то согласию, потому что разговоры закончились и началась разделка кабаньей туши. Ели молча, не обращая внимания на землянина, у которого урчало в животе. Все это время собаки пристально следили за хозяевами, почти не шевелились, лишь жадно нюхали дымок, но вот и им дали по большому куску свинины. Лишь после этого и Владимиру перепало несколько ребрышек с мясцом. Его место в группе было теперь очень четко обозначено: самый слабый в стае ест последним. Но хотя бы теперь он номинально был частью этой стаи.

Кабанина оказалась жесткой, но сочной, хотя соли и прочих специй явно не хватало. Владимиру дали кожаную фляжку с какой-то кисло-сладкой дрянью, в которой он не сразу опознал медовуху, после чего костер был потушен, вертел очищен и сложен в особый чехол, а собаки оседланы.

Талия у здоровяка была такая, что фиг обхватишь, но землянин честно пытался уцепиться за нее, чтобы не свалиться, когда псы взяли старт. Ветер завыл в ушах.

Этот лес изобиловал перепадами высот и скалистыми грядами, а еще стали чаще попадаться снежные пятна и становилось прохладнее, несмотря на яркое солнце. Бешеный бег закончился лишь через час.

Псы вывезли всадников из леса в обширную холмистую местность. Вид на горы открылся просто прекрасный, только любоваться ими времени как-то не было. Собаки неслись к вершине большого всхолмья, где раскинулся бивак и где было еще больше собак. Ни ворот, ни частокола, лишь развешенные между длинными шестами кожаные полотнища заменяли внешние стены и защищали лагерь от ветров. Каждый пропускной зазор в кожаной ограде сторожило по два стража с длинными пиками, при которых, разумеется, было по огромной собаке.

Троицу всадников встречали громкими возгласами, мнение Владимира касаемо воинской организации лишь укрепилось — он попал в военный лагерь. Почти сразу его передали с рук на руки какому-то солдату, который отвел землянина к одному из шатров, втолкнул внутрь и плотно запахнул полог.

Когда-то давно, когда Владимир ездил на лето с Кузей к Кузькиной бабушке, случилось одно происшествие — по детской дурости, подговариваемый другом, он решил залезть в будку к псу бабы Нади Пирату. Тот был уже очень старым, а оттого спокойным животным, бродил по двору, спал в тенечке и вообще старался не делать лишних движений даже хвостом, но заметив, как на его исконную территорию покусился какой-то незнакомец, старик возмутился. Он не причинил Владимиру никаких травм, но тот еще очень долго видел во сне оскаленную пасть и слышал оглушительный лай Пирата, ставшего возле входа в будку и не позволявшего нарушителю убраться.

Так вот, в том шатре пахло точь-в-точь как в будке у Пирата — старым псом. Света сильно не хватало, зато было намного теплее. Для землянина, которого уже начало волновать ощущение почек, — как правило, человек со здоровыми почками не вспоминает об их существовании, — это было очень кстати.

В середине шатра под вентиляционным отверстием в обложенном камнями кострище тлела огромная куча древесного угля, от которой шел жар.

Подобравшись поближе, Владимир уселся, протянул к углю руки и стал купаться в потоках тепла.

Вдруг в темноте под одной из стен возникло движение, зажглись два красных огонька. Владимир неуклюже отскочил от центра шатра и переместился к противоположному концу помещения. Несколько минут прошли в напряженной тишине, а потом к столбу света вышел, зевая и почесывая волосатое пузо, Кузьма Фомичев с шерстяным одеялом на плечах.

— Ну здоро́во.

— Кузя?!

— Говорят же умные люди: не можешь пить — не пей. Ты не по этой части, Владик.

— Кузя, что… что произошло?! — подскочил художник.

— Культурная программа изучения полинезийских археологических памятников немного затянулась, — хмуро ответил тот, садясь к углям. — Бутылки на три-четыре. Она тоже здоро́ва была бухать как лошадь, а главное, никто не хотел слушать говорящего хомяка. Конечно! Пока хомяк предупреждает, никто его не слушает, а как нагрянет белочка — становится уже поздно.

— Но… ты же не хомяк!

— Ошибаешься, — ответил Фомичев. — Я не меньше хомяк, чем раньше. И не меньше человек, чем раньше. Только теперь наоборот. Ты сделал меня хомяком снаружи и человеком внутри, но когда мы попали сюда, меня словно вывернуло наизнанку. Теперь я хомяк внутри и человек снаружи. Ну как, чувствуешь градус накала шизы? Владик, не стой там, иди сюда, повествовать буду, что вы натворили.

Художник немного успокоился, сел рядом с другом, который, запустив пальцы в кудлатую бороду, стал рассказывать.

Владимир и Миверна немного расслабились, и их занесло. Получив заряд позитива, они продолжили веселиться и на обратном пути в Шамбалу. При желании Ничалин мог пить лаву и закусывать алмазами безо всяких последствий, но опять же при желании он мог вполне по-человечески пьянеть, так что за свои поступки ответа не нес, и, прибыв обратно, художник и гостья извне были уже чересчур пьяными и душевно предрасположенными друг к другу. К счастью, эта предрасположенность вылилась в горячее желание помочь Миверне благополучно найти путь домой.

Кузьма не мог точно сказать, кому из собутыльников пришла в голову гениальная идея опробовать один из добытых в Атлантиде адресов, но встречена она была на ура. Правда, набрать нужную последовательность Знаков удалось раза с десятого, а когда получилось, радости у них были полные штаны. К сожалению, притормаживающий мозг пьяницы порой так несет, что остановиться невозможно, и счастливые испытатели решили взглянуть на ту сторону одним глазком. Ну что может пойти не так, верно? Это ведь всего лишь иной мир с, быть может, совершенно иными законами физики, где почва состоит из мышьяка, а вместо воды в реках течет жидкий метан. Ну, например.

Протестовавший Кузьма и оглянуться не успел, как оба провалились в межмировой проход и оказались в новом мире.

— А потом меня накрыло, то есть стало выворачивать наизнанку, я стал расти, порвал карман, вывалился — и вот. Кажется, остаток ночи носился по лесу, ибо хомяк перенял управление, но со временем смог прийти в себя.

— Подожди, а как же Миверна? — не понял Владимир.

— Она с тобой должна была быть.

Владимир похлопал себя по карманам с задумчивым видом.

— Че-то не нахожу.

— Да иди ты!

Вздохнув, художник коротко пересказал события сего дня от момента пробуждения.

Фомичев загоготал:

— Кажется, у нас как-то не очень получается!

— А?

— Гнуть этот мир, Владик! Мы же эти, как их, которые постоянно влипают! Влипанцы мы!

— Попаданцы, может? — Владимиру не раз доводилось рисовать обложки для отечественной фантастической литературы, так что с терминологией он был немного знаком.

— Хрен редьки не слаще. Разве мы не должны были с тобой тут же начать балакать по-местному? Где наши новые тела или там активизировавшиеся сверхспособности, чтобы было с чего начать завоевывать мир? Ты не стал экстрасексом? Силушку богатырскую не чувствуешь?

— У меня спина болит, и задница тоже.

— Ага. А у меня кроме хомяка в подкорке мозга тоже ничего нового не ощущается. Интересно, хомяк в мозгу — это фича или все-таки баг?

— Э, Кузя, это же не третьесортная книга, это наша жизнь…

— Правда? Пока я был живым, я тоже так думал, но потом меня зарезал один алконавт, и в последнее время все, что творится вокруг, очень напоминает фантазии какого-то душевнобольного.

Художники горестно вздохнули и протянули руки к огню. Кузьма при этом постоянно дергал носом и губами, а также шевелил ушами, что наталкивало на мысли о нервном тике. Или о том, что у него в мозгу сидит метафизический хомяк.

Полог шатра поднялся, и внутрь вошел абориген с подносом. Две большие деревянные тарелки и большие деревянные ложки перешли в руки землян, а в довесок был оставлен большой пук зелени — что-то вроде лука, петрушки, укропа и всего такого. В тарелках оказалась горячая жирная похлебка с небольшим количеством мяса, а также сушеными грибами, луком, репой, диким чесноком и медленно размякавшими ломтями черствого хлеба.

— Соли не хватает, — заключил Кузьма, шумно втянув одну ложку варева, — перца тоже, со специями голяк.

— Но в остальном очень даже неплохо. Давай есть, пока не остыло.

Кормили местные действительно без изысков, но как раз так, чтобы было легче выживать на холоде. Владимир едва справился с половиной тарелки, когда сдался, а Кузьма смог прикончить свою, но даже он под конец признал, что вот именно это и называется «до отвала». Вышло неплохо, показалось даже, что жизнь налаживается.

— Что будем делать, Владик?

— Я хэзэ. Меня к такому жизнь не готовила.

— Аналогично, коллега. Вот если бы мы были влипанцами, у нас уже появился бы хитрый план, как тут всех сделать и стать местными вождями.

— Офицерами.

— А?

Со слов Кузьмы, его аборигены нашли в полубессознательном состоянии еще затемно, когда он пытался разгрызть сосновую шишку. По пути в этот лагерь человек-хомяк не особо присматривался к пленителям, так что ему они казались какими-то дикарями верхом на собаках.

— Это не просто племя, а вполне военная организация. Либо и то, и другое. У них тут армия, Кузя, нашивки из бисера, орлиные когти вместо шевронов и все такое. Так что можешь думать, план у нас есть. Сначала призовемся в армию духами, будет очко драить, потом потихоньку продвинемся по службе до прапоров, а если там не застрянем навсегда, может быть, лет через пять нам щенков дадут, которых мы вырастим в этих вот зверюг и со временем научимся ездить. Годам к шестидесяти до майоров дослужимся и уйдем в отставку. Если доживем.

— Че-то как-то… м-эх.

— Угу. Так что давай посидим и погреемся, как нормальные люди, а не как… влипанцы. У меня еще похмелье не до конца прошло.

Кузьма отошел от углей и улегся в сторонке, укрывшись одеялом из собачьей шерсти. Владимир тоже решил прилечь: его нижней половине после скачки требовалось скинуть с себя напряжение. Художники погрузились в состояние некой задумчивой прострации, в течение которой перед их внутренними взорами мелькали наравне с мыслями и образы, слабо связанные с настоящим.

Мало кто знает, что бытие современных художников-фрилансеров большей частью состоит из времени, когда художник не рисует. Да, именно так, непосредственное занятие искусством занимает минимум времени, львиная же его доля уходит на сидение в Сети, почесывание пятой точки, ковыряние в носу и прочие повседневные заботы. Казалось бы, вот ведь бездельник! Лучше бы на завод пошел гайки крутить, но тут все не так просто. Каждую минуту, за редким исключением, в голове художника роятся образы. Персонажи, задники, перспектива, цвета, а также имена и предыстории, придуманные самостоятельно или спущенные сверху заказчиком. Порой это — шаблоны, подобранные из прежде виденных работ других авторов, порой, не всегда — редкие проблески оригинальной инициативы, но иногда, намного реже, художника посещает вдохновение. И вот тогда начинается самое интересное.

Когда мозгом художника, музыканта, писателя овладевает вдохновение, он начинает тонуть в гормонах счастья. Приходит эйфория, руки тянутся к стилусу, стилус — к планшету, если перефразировать классика. Начинается период повышенной работоспособности, скетчи идут один за другим, и так может длиться от нескольких часов до нескольких дней. Чистое удовольствие. Но, к сожалению, рано или поздно вдохновение уходит, оставляя после себя лишь сырые зарисовки, и автору ничего не остается, кроме как приступать к кропотливому доведению концепт-арта до ума.

Пожалуй, именно это кратковременное ощущение радости без применения сторонних… веществ и заставляет многих заниматься тяжелым, малооплачиваемым и практически бесперспективным трудом. Вести достойное существование, рисуя, могут единицы, и дело не только в наличии или отсутствии таланта, но и в удаче, жизненных обстоятельствах, высокой конкуренции и наличии куда более именитых, признанных, опытных.

И тем не менее образы в голове никогда не прекращают мелькать.

— Слышь, Владик? Слышь, говорю, а вот когда ты стал нашим ИО боженьки, как развлекался?

— Уже говорил.

— Не-не-не, ты рассказывал, как пытался сделать мир лучше, ага. Но ведь ты же веселился. Помнишь «Брюса Всемогущего»? Ну, что ты делал? На курорты ездил? Славу, богатство получал? За девчонками сквозь одежду подглядывал?

— Пф-ф-ф-ф-ф-ф! На фига? Курортов я не люблю, слава и богатство тому, кто владеет вселенной, ни к чему, а что до девчонок, Кузя, — у меня и до всего этого был доступ к сотням тысяч голых женщин. Доступ длиной в три клика мышью.

— Ску-у-у-ка! — разочарованно отозвался человек-хомяк. — Нельзя же быть таким скучным! Где кураж, Владик? Ты же не монах…

— Ну, вообще-то одну свою старую мечту я все же осуществил. Пользуясь, так сказать, безграничной властью над реальностью.

Кузьма молчал, ожидая продолжения, но терпение его быстро заканчивалось.

— Говори уже!

— Кто властитель тьмы бездонной? Утки! У-у-у!

— Нет! — воскликнул Фомичев.

— Тайны вкладов миллионных! Утки! У-у-у!

— Да иди ты! Гыть! — Он резко сел, что было непросто, учитывая объем его бархана мудрости. — И как оно?

— Это было что-то, — ответил Владимир. — Я вошел в личное деньгохранилище Скруджа Мак-Дака, нырнул в огромную кучу золотых монет и плавал в них как Скрудж Мак-Дак. Ради такого стоит побыть богом. Только ради этого.

— Сбылась детская мечта…

— Ага. Детские мечты самые лучшие.

— Потому что самые чистые.

На следующее утро их вновь накормили, а через пару часов в шатер заявился огромный смуглый абориген. Пока он беседовал с парнем, сторожившим пленников, Владимир толкнул Кузьму локтем в бок.

— Скажи, на Скалу похож?

— Одно лицо, слушай!

«Скала» указал на Владимира, а потом на выход.

— Походу, будут пытать. Но ты держись. Вырывание ногтей и отрезание носа можно пережить, но если соберутся отрубать конечности, можешь колоться, братство тебя не осудит.

— Кузя, ты че несешь?

— Подбадриваю. Мы же не знаем, куда Скала тебя тащит.

— Задница ты!

Здоровяк вывел художника наружу, и когда тот увидел запряженную собаку, не смог сдержать стона, ибо, как знают все начинающие спортсмены, включая наездников, настоящая боль приходит на второй день после начала тренировок.

Скала поднялся в седло и заставил землянина взобраться следом. Вскоре они выехали за пределы лагеря.

Виды были живописнейшими. Горы вообще поражают своей красотой, особенно непривычных равнинников, но эти горы… они… даже художнику трудно было вот так сразу описать всю красоту этого края, белизну снегов, зелень лугов; бесконечный набор цветов, красивших скалы и леса. Самая́ жизнь витала в холодных и теплых ветрах, игравших в салки под небесным куполом, жизнь бродила среди деревьев, поднималась из почв, плавала в хрустальных водах озер и рек. Горы жили.

Пес спускался по извилистым дорогам и тропам, взбивая лапами пыль, а порой и вовсе пер по пересеченке. Внизу ждали обширные предгорья.

Горцы

В каждом лагере гурхарадских горцев стоял офицерский шатер — штаб. Как правило, заправлял в нем самый старший из присутствовавших офицеров, если штаб был временным; либо назначенный на постоянную службу агца́р. Лагерем Синетравным, из которого совсем недавно выехали Так с чужеземцем, уже несколько лет руководил агцар Руо́т.

Ему было за шестьдесят, что для горца не столь уж и долгий срок жизни, хотя для стража границ — очень даже внушительный. За время службы Руот показал себя хорошим офицером, он и сейчас скакал бы по горам, кабы шесть лет назад его не постигла неудача. Во время охоты пес Руота Ра́рог погиб, а сам горец получил сложный перелом правой бедренной кости. Тогда собратья по оружию смогли уберечь офицера от гибели, веларсийские маги срастили раздробленное бедро, но пса вернуть, увы, было невозможно.

Благодаря магии от тяжелой травмы осталась лишь едва заметная хромота, но потеря пса не прошла даром, нового щенка Руот брать не стал. Вместе с Рарогом из жизни всадника ушли упоение свищущим ветром и ритмом бега, боевой задор и чувство безопасности. Вместе они забирались в самые темные дебри горных лесов, скитались по долинам и мчались по заливным лугам… а ныне человек чувствовал себя ополовиненным и больше ничего этого не желал.

Руот попросил командование определить его на «доживальную» должность и был поставлен агцаром Синетравного.

— Только что прискакал посланец от кицара Муга, — доложил вошедший под свод шатра солдат, протягивая старшему офицеру клочок пергамента.

Агцар поморщился. Он умел читать, но не любил этого, считая, как и многие другие ретрограды, что письмо расхолаживает разум, ослабляет память. А без хорошей памяти в горах можно найти только верную смерть. Зато Муг страшно гордился своим знанием письменных загогулин и не ленился тратить на них время.

— Муг напал на след Гезора в Поргиданских лесах, на участке, прежде исследованном кицаром Эшке. Что ж, хорошо, что хоть кто-то их нашел.

Под взглядом агцара присутствовавшая Эшке съежилась и попыталась провалиться сквозь землю.

— След ведет дальше в горы, судя по всему, Гезор повел свою банду на плато Мителун. Между ним и нами сутки пути, может, двое суток. Немедленно послать Мугу быстрого всадника с приказом ожидать подкрепление.

Посланец покинул шатер.

— Собирайте своих людей, — тем временем приказал агцар, — и по собакам. Мне не нужно напоминать вам, насколько опасен этот преступник и какую осторожность вам следует проявить.

Общее молчание было ему ответом.

— На его совести уже десятеро наших братьев, — все же напомнил агцар. — Но это не должно дурманить ваши умы жаждой возмездия. Королевские ордалы считают, что Гезор должен быть пойман живьем, осужден по закону и трансформирован в назидание прочим. А я считаю, что мои люди должны вернуться как можно более живыми и невредимыми. С головой Гезора, отделенной от тела. Но это только мое мнение, и уж конечно никакой не приказ. Ступайте.

Офицеры поднялись и со скупыми поклонами покинули шатер.

Лагерь немедля оживился, солдаты седлали собак и проводили переклички, пока их командиры уточняли план движения.

— Жаль, что я не художник, — усмехался Шам. — Когда Так узнает, что пропустил, я не смогу зарисовать его лицо.

— Выбрось из головы глупости, иначе я оставлю тебя здесь, — сказала Эшке.

Шам прикусил язык. Его командир была сильно не в духе и, даже не будучи злобливой по жизни, могла сгоряча кому угодно настроение испортить.

Вскоре собачьи всадники покинули лагерь и устремились к месту, где, исходя из послания, их ждал Муг. Впереди неслась малая свора самых стремительных псов — разведчики; другая прикрывала тылы. Уже к концу дня они встретились со сворой удачливого кицара и встали лагерем у подножия скалы Плачущая Нэл.

Собравшись вместе, офицеры скоординировали план действий, решили, что следующим утром самые лучшие следопыты отправятся вперед. Они должны будут отыскать Гезора и привести основную свору к преступнику, ища и устраняя ловушки, которые могут оказаться на пути. С ними вперед отправится Клогель, один из нескольких сотен веларсийских магов, приставленных короной к горному дозору.

Клогель был ровесником агцара Руота, но выглядел моложе лет на десять. Как и все маги Синей школы, он наголо брил голову, носил синий плащ с высоким воротником и татуировку в виде звезды на лбу. В середине же звезды поблескивал маленький кристалл элиния — самого дорогого вещества в мире.

Передовая свора выехала из лагеря перед рассветом: шесть всадников на быстрых и выносливых псах, следом за которыми летел по воздуху маг. Вместе они поднялись на плато, лишь иногда останавливаясь и проверяя дороги. Надо было торопиться, пока след не испортился, ведь собиралась горная гроза, которая не только спрячет беглецов, сбросит со склонов смертоносные сели, но и может разбудить тех, кто спит на высоких пиках.

Подъем завершился благополучно, и даже поиск врага вскоре увенчался успехом. Эшке, находившаяся среди разведчиков, еще подумала, что Гезор должен был отдалиться от края плато на более заметное расстояние, но нет, вон он, бандитский бивак. Никаких признаков жизни, даже дозорных не видать.

— Начнем? — спросил Клогель.

— Можно, — решил возглавлявший группу Муг. — Только ты туда и обратно, ага? Чтобы без задержек.

— Да уж ясное дело.

— Не хочется тащить назад хладный труп, да и от женки твоей меня жуть берет, не хочу с нею объясняться.

— Постараюсь не утруждать тебя такой скорбной миссией, — хмыкнул Клогель. — Начинаю.

Маг улегся наземь, подложив под голову валик ткани, закрыл глаза и сложил руки на груди. Элиний во лбу сверкнул, татуировка стала быстро пульсировать, засветилась ровной синевой, а затем вновь стала вспыхивать и угасать, все медленнее и медленнее. Внимательно следившие за процессом горцы сидели вокруг, не шевелясь, словно каменные. Через несколько минут Муг наклонился к груди Клогеля.

— Живой.

Сердце мага билось всего три раза в минуту, точно в такт вспыхиванию татуировки. Дыхание почти исчезло, он был в крошечном шажке от смерти тела. Но дух веларсийца тем временем плавно скользил к лагерю Гезора, время от времени проходя сквозь деревья и кустарники. Совсем недавно он покинул материальную оболочку через призму элиния, словно вылез из дома через маленькое слуховое окошко. Процесс сопровождался чтением про себя соответствующего заклинания, которое продолжало звучать эхом в мозгу, и пока дух Клогеля его слышал, он мог вернуться обратно.

Как всегда, сразу после освобождения от плоти взор мага затуманился, и ему было сложно различать очертания материальных объектов, но, приблизившись к лагерю, незримый для живых, он уже смог сосредоточиться и внимательно оглядел обстановку.

— М-да… — Этот растерянный возглас потонул в плотной, словно вата, тишине.

Дыхание стало учащаться, татуировка на лбу запульсировала чаще, веки мага дрогнули, к бледным губам приложили фляжку с водой.

— Мы уж думали, что ты все.

— Что «все»? Обгадился, что ли? — уточнил Клогель слабым голосом.

— Помер.

— Я вас всех переживу.

— Довольно пустой болтовни, — процедила Эшке. — Сколько их?

— Полагаю, десятка три наберется.

— Сколько у них оружия? Какое, технологичное? Где расположились дозорные?

— Много ненужных вопросов, кицар. Они все мертвы.

Периметр лагеря составляли выстроенные кругом железные фургоны, которые производились на фабриках Кородара. У них были гусеницы, хорошо защищенные кузова и кабины с установленными турелями. Техника выглядела очень старой, металл повсеместно украшали следы ржавчины, вмятины и уродливые рисунки, призванные, видимо, устрашать. Что ж, с потеками более-менее свежей крови тут и там эта техника действительно немного устрашала.

Трупы валялись повсюду — рядом с транспортом, у кострищ и временных палаток, кто-то погиб с оружием в руках, других застали врасплох. Убийца не пощадил даже двух псов, служивших в отряде Гезора разведчиками. Сам главарь нашелся небыстро и не полностью. Ноги его оказались вполне целы, но остальные части разбросало на треть лагеря. Опознать убийцу и контрабандиста удалось по фрагменту клановой татуировки.

— Выстрел из бомбарды с близкого расстояния, — озвучил очевидное Муг. — А этих посекли из пулемета. Судя по расположению тел, убийца шел вон от той палатки.

Из указанной палатки вышел Шам.

— Эй, кицар, тебе стоит поглядеть на это!

— Что там? — крикнула Эшке.

— Труп!

— Здесь везде трупы!

— Этот труп тебе надо увидеть! Хотя бы чтобы я знал, что головой не повредился!

Пробурчав себе под нос пару недобрых слов, Эшке заглянула в палатку и замерла. Но не жутковатая сцена удивила ее, а этой сцены главный элемент.

— Что думаешь, кицар? Может, близнецы?

— Может, может. Только что-то не верится. Бери труп, покажем магу, а потом повезем обратно. И быстро!

Владимир

Боль в заднице.

Да.

Именно это и остается в итоге после нескольких дней пути в горах у неподготовленного человека, которому приходится ехать верхом. Если же ему приходится идти на своих двоих, дело ограничивается кровавыми мозолями и волдырями на ступнях. Потому что неподготовленный человек не озаботился приобрести походную обувь, в точности подходящую ему размером. Чуть больше или чуть меньше — ад на земле гарантирован.

Впрочем, Скала, как Владимир привык про себя называть здоровяка, был весьма неглуп и в первую же ночевку дал ему жестяную банку с какой-то дурно пахнущей субстанцией. Художник еще удивился бы тому, что видит сосуд из тонкого металла такой правильной формы в этом «фэнтезивековье» и откуда на дне такой четкий, словно с заводского конвейера оттиск, но уж слишком увлекательно здоровяк пытался жестами объяснить, для чего нужна субстанция. Вскоре содержимого в жестянке поубавилось, а боль в пораженном органе утихла.

В общем и целом путешествовать со Скалой оказалось не так уж и плохо, за исключением тех частей путешествия, в которых приходилось собственно путешествовать. Здоровяк был спокойным и уравновешенным человеком, который совершенно точно знал, что делает. С таким можно и в горы, и в лес, и не страшны никакие тебе волки, медведи, росомахи и прочие… лоси. Вообще-то у Владимира сложилось впечатление, что, когда Скала и его пес входили в лес, вся эта пушистая шушера старалась побыстрее выйти с другой стороны и не возвращалась домой, пока гости не уберутся подальше.

Зато люди его любили. Оказалось, в этих краях обитает довольно много народу, и все при виде собачьего всадника становятся весьма дружелюбными, и все машут Скале руками, и со всеми он горазд переброситься парой фраз.

Встречались и другие люди верхом на огромных собаках, но, как понял землянин, пес в этих краях был зверем статусным, на нем ездили либо военные, либо знать. Отличить последних от простолюдинов оказалось просто — более красивая одежда, дорогое оружие и манера держаться так, словно все вокруг тебя оскорбляет и утомляет, но ты милостиво прощаешь это все. Однако и знатные выказывали Скале знаки уважения.

Селились местные горцы эдакими аулами — и всегда близ каких-нибудь естественных пещер. Для них это, похоже, было важно. Поселения, как правило, прилегали к скалам и большим каменным холмам и спускались по их склонам волнистыми ярусами, поделенными на отдельные подворья. Те, что побогаче, были обнесены высокими каменными стенами, те, что попроще, — ограничивали длинные плетневые заборы. Каждые ворота венчал деревянный щиток с какой-нибудь загогулиной — видимо, местные гербы или номера.

Зато самые сливки общества были натуральными троглодитами — обитали непосредственно в пещерах, внутри скал. Эта элитная жилплощадь имела ворота, обитые железом, и вырезанный прямо в камне над ними большой «герб». Что-то вроде местного эквивалента за́мков.

Скала опускался в долины и взбирался на холмы, пересекал реки и леса, ехал по ущельям, всюду встречая людей различных кланов, беспрепятственно минуя охраняемые территории. Он явно пользовался особым статусом.

Чем ниже спускались они, тем больше становились аулы и сильнее они изменялись. В предгорьях люди жили более свободно, исчезала жесткая привязка к пещерам, стирались границы поселений, превращавшихся в маленькие городки, а порой даже дозорных постов было не видно. Выше в горах эти посты имел каждый аул — три длинных жерди, связанных ближе к верхушке, а на них эдакое небольшое гнездо для одинокого наблюдателя. В общем, у нижних горцев чувствовалось более легкое отношение к жизни.

Скала не очень любил останавливаться в поселениях — к сожалению Владимира, он старался ночевать под открытым небом. Несколько дней назад, когда разразилась жуткая гроза, им пришлось ложиться спать под собачьим боком, укрывшись вместе с теплым псом двумя слоями шерстяных одеял.

Но один раз они остановились на ночь в таком месте, от которого у Владимира челюсть отвисла. То был равносторонний треугольник с длиной сторон по тысяче метров, наверное, состоявший из глыб желтого камня; двумерная пирамида, сложенная посреди гор над огромным озером хрустально-чистой воды. В середине треугольника имелось отверстие идеально круглой формы, в коем разместилось бы два футбольных поля, и сквозь него в озеро водопадом рушилась река. Владимир попытался было спросить, кто или что могло построить такой громадный памятник, и Скала даже понял его вопрос, но ответил коротко и явно неопределенно. Он этого не знал.

На берегу озера менгирами был выложен большой круг, в котором собирались путники с пролегавшей рядом дороги. В середине имелось огромное кострище, а в сторонке кто-то огородил плетнем загон для форорахов. Кстати о них — ни одной лошадки Владимир на своем пути так и не встретил, зато вдоволь насмотрелся на этих огромных нелетающих птиц, которых местные, не имевшие чести ездить на собаках, использовали в качестве вьючного и гужевого транспорта.

Подле озера они провели одну из ночей своего путешествия. Звучала музыка, кто-то играл на камыле[8], потом были разговоры, а затем, как понял землянин из тона говоривших, — рассказы. Один древний дед с бородой до пояса, одетый в какую-то старую бурку, вещал, задумчиво глядя в жаркое пламя, и все внимали ему как какому-то пророку. Видимо, главным атрибутом, вызывавшим почтение, была борода.

Спуск с гор на равнины занял неполных шесть дней, и вот пес уже трусит по ровной лесной дороге в сторону поднимавшихся над елями струек дыма. Землянин видел первое равнинное поселение издали, еще со склонов, так что не смог его особо разглядеть, и оттого весьма удивился, когда по сторонам от дороги появились… натурально аккуратные подмосковные дачки. Ну или, по крайней мере, что-то очень похожее.

Не считая мощенной булыжником дороги, по которой ездили запряженные форорахами повозки, он словно попал в аккуратный дачный поселок под Москвой, где за деревянными заборчиками стояли приятные глазу домики с верандами, белыми рамами, местами резными наличниками и коньками. Всюду цвела окультуренная зелень, цветы в клумбах и палисадниках, фруктовые деревья неизвестных видов, все чисто и благолепно. Разве что линий электропередачи с их столбами, проводами и трансформаторами не хватало для полного сходства.

Второй раз шаблон разорвался, когда впереди раздался рев и из-за поворота вывернул грузовик, настоящая железная машина размером с самосвал, но общими очертаниями напоминающая старинный «студебеккер» времен войны. Выдыхая дым, машина промчалась в противоположную сторону и вскоре скрылась из виду. У Владимира образовалась уйма вопросов, которые некому было задать.

Они остановились на одной из улиц городка возле зеленых ворот, на которых висела какая-то табличка. Скала прошел во двор, увитый виноградом, а Владимир постарался аккуратно слезть с седла и не упасть — пес терпел его на себе только вместе с хозяином, но если здоровяк отлучался, зверюга начинала глухо рычать.

Скала поднялся на крылечко, замер, пригляделся к вывешенной на двери табличке и пошел обратно. Ни слова не говоря, он отправился дальше по улице. Подразумевалось, что пес и художник последуют за ним. И они последовали.

Вскоре путники вышли на небольшую площадь, где в самой середине стоял фонтан с памятником какому-то бородатому мужчине с закрученными усами. Два здания на площади не опознал бы только слепой — ратуша и таверна. Аккуратное белое здание с часовой башней Скалу не заинтересовало, и он сразу двинулся к приземистому дому с двускатной крышей и выставленными перед входом столами. Указав землянину на свободный, горец отвел скакуна в местный эквивалент конюшни, после чего зашел внутрь заведения.

Владимиру ничего не оставалось, кроме как сесть и осмотреться. Погода стояла прекрасная. Пока в горах можно было отморозить себе все отмораживаемое, внизу царило лето — яркое, словно написанное маслом.

За соседними столами сидела разнообразная публика, все — люди. Скорее всего. Вполне нормальные обыватели выпивали и обедали рядом с персонажами довольно экзотичными. Например, внимание привлекал смуглый качок в красной жилетке на голое тело и с ярко-красным «рогом» волос, торчащим на выбритом скальпе; его лоб украшала татуировка в виде красной звезды. Рядом с ним сидела худая девица, у которой была выбрита передняя часть головы, а на лбу имелась аналогичная татуировка синего цвета.

Справа раздался заливистый смех. За соседним столом отдыхал улыбчивый тип, в одной руке сжимавший графин, а другой гладивший талию забавной лопоухой подавальщицы. Каждый раз, когда он тянулся к ее розовому уху и что-то бормотал, ту начинало потряхивать от рвущегося наружу хохота, а от пылающего румянца все ее веснушки казались белыми. Интересная была пара, он — весьма приятной наружности мужчина с волосами цвета сусального золота, в ушах золотые серьги, на пальцах — перстни, улыбка сверкала белизной; она… милая, но несколько необычная, совершенно плоская спереди, но, как заметил сторонний наблюдатель, весьма одаренная с другой стороны.

Взяв поднос, подавальщица направилась ко входу в таверну, покачивая мощным тылом. Следивший за этим удалением златовласый заметил, что Владимир следит за ним, улыбнулся шире и бросил несколько слов.

— Мм… я по-вашему не ферштейн, простите.

Незнакомец нахмурился, пожевал губами, после чего выдал:

— Я сказал, что такие богини рождаются не каждое тысячелетие. Удивительно, что эта красавица прозябает в таком захолустье. Там, откуда я родом, перед дверьми ее дома уже выстроилась бы очередь состоятельных женихов.

Разумеется, изъяснялся он на чистом русском.

— Ам… как вы…

— Эдвард Д. Аволик, к вашим услугам! — Златовласый без спросу пересел за стол Владимира и пожал ему руку. Художнику показалось на миг, что ладонь угодила в тиски. — Великий оборотник Оборотной Империи, лорд-инвестициарий. А вы…

— Я… Владимир Ничалин, фрилансер… в смысле художник.

— Правда? Слуга искусства? — обрадовался Аволик. — Обожаю искусство! Оно пользуется стабильным спросом! За это надо выпить!

Богиня Красоты, как именовал подавальщицу новый знакомец, быстренько принесла стакан и пару кувшинов, подарила ему многообещающий взгляд и удалилась.

— Понимаю ваш несколько растерянный взгляд. Идеалы красоты у вазари несколько смещены.

— Меня больше удивляет русскоговорящий человек в этом… месте. Вы ведь человек?

— Большей частью. Что же до языка, я владею тысячами их — издержки профессии. Хотя, скажу прямо, встреча с… Так, скажите, ваша родная страна большая?

— Ну, когда-то была одной шестой частью всей суши, да и сейчас самая обширная в мире.

— Понятно. Государственный строй? Форма правления?

— Демократия. Президентская республика.

— Основная религия, случаем, не православное христианство?

— Оно самое.

— Время мирное или военное?

— Холодная война.

— Понятно, понятно. Значит, Земля, Российская Федерация, век двадцатый… нет, двадцать первый. Союз уже закончился, а Орхаров еще не появился.

— Остап Тарасович Орхаров родится только в две тысячи двадцатом, — кивнул Владимир, чем вызвал удивление собеседника.

— А вы, значит, осведомлены о будущем своего мира?

— Имею некоторое представление, это же мой родной мир. Но откуда осведомлены о нем вы?

— Специфика работы. Я путешествую не только в пространстве, но иногда и во времени. Только тсс — никому!

— Вы, типа, попаданец?

— Что-что?

Владимир как мог объяснил.

— О нет, я никуда случайно не проваливаюсь. Как правило. Я же не идиот. — Владимир быстро кивнул, хотя уши у него покраснели. — Нет, я путешествую между мирами с целью осуществить оборот товаров и услуг. Вот в Лаисенд я заглядываю, как правило, в надежде урвать унцию-другую элиния. Или, например, приобрести несколько магических эликсиров. Они здесь, знаете ли, на редкость мощные получаются. Думаю, дело все в том же элинии.

— Магические эликсиры, — повторил землянин. — Значит, здесь все же есть магия.

— Конечно. Видите ту яркую парочку? Он — маг Красной школы, она — как нетрудно догадаться, Синей. Есть еще Зеленая, а вместе они образуют магический орден Веларсийского королевства, известный как Триго́н. Или Трилистник, если по-русски.

Владимир по-новому посмотрел на Единорога и Самурайку, как он их до этого про себя обозвал. В голову пришла мысль, что рядом внезапно оказался кто-то, разбирающийся в ситуации, и кто, чем черт не шутит, мог бы помочь залетевшему по пьяни в чужое мироздание землянину. Но почему-то следующим его вопросом был:

— Я тут недавно грузовик видел, он тоже на магии работает?

— О нет. — Аволик хлебнул эля. — Обычная машина с двигателем внутреннего сгорания. Довольно примитивным, правда. Выпускается на заводах Кородара тысячами. Кородар, если желаете знать, это второе сверхгосударство на континенте. Расположено за Гурхарадским хребтом.

Владимир проследил за взглядом собеседника, указывавшим на горы, с которых он недавно спустился.

Богиня красоты принесла несколько мисочек с разнообразной закуской и удалилась к другим столам под ласковым взглядом оборотника.

— Мм… простите, господин Аволик, я вроде как не в самом простом положении сейчас.

Эдвард умел слушать еще лучше, чем говорить. Он словно превращался в одно сплошное ухо, обращая на собеседника все свое внимание и вытягивая слова, лишь изредка выдавая что-то вроде: «Да неужели?», «И что дальше?» Через десять минут он знал всю историю неудачливого попаданца — Владимир назвал себя именно так — с Земли.

— Могу лишь посочувствовать вашей беде, господин Ничалин. Посочувствовать и порадоваться за вас, ибо для большинства, как вы их называете, «попаданцев» первое же попадание оказалось бы попаданием в могилу. Слепое блуждание по Метавселенной, знаете ли…

— Вы уверены, что это все, что можно сделать? Посочувствовать и порадоваться, в смысле? Я, конечно, сильно наглею, но просить о помощи мне больше не у кого.

— И как же я могу вам помочь? — искренне удивился Аволик.

— Ну, я подумал, что раз вы здесь проездом, то, может, вы могли бы прихватить меня с собой, когда покинете этот мир? Я, правда, не один, со мной был друг и, вероятно…

— Остановлю вас на подходах, дружище, это не сработает, — перебил златовласый. — Оборотная Империя против любых хищений.

— В смысле? — не понял Владимир.

— Оборотники не воруют. А помочь вам сбежать фактически было бы эквивалентом кражи, ибо в этом мире пока что никто не слышал ни о каких неотъемлемых правах личности на свободу воли, и соответствующие законы здесь не работают. Насколько я понял, сейчас вы находитесь в ведении гурхарадских следопытов, а значит, принадлежите им, и забрать вас у них я мог бы, лишь купив. Но! Этот славный детина, ваш сопровождающий, никогда и ни за что вас не продаст, да и я сомневаюсь, что смог бы потом куда-то вас деть. Просто так разбрасываться ресурсами я тоже не имею права, понимаете?

Владимир и рад был бы ответить, что понимает, но никаких слов не нашлось. Он поднес ко рту кружку с кислым элем и попытался запить горечь. Эдвард Д. Аволик тем временем смотрел на землянина, и в золотистых глазах его поблескивали искры. Длинные пальцы оборотника шевелились, словно сплетая сложную паутину.

— Ну не вешайте нос! Вы мне сугубо симпатичны, дружище, и, быть может, я смогу вам помочь на свой, оборотнический лад. Как вы на это смотрите?

— Как приговоренный к электрическому стулу смотрит на телефон. Хотя вы, наверное, не поняли отсылочку.

Эдвард Д. Аволик улыбнулся — он прекрасно понял отсылочку. Затем оборотник порылся в кожаной сумке, что лежала на соседнем стуле, и вынул оттуда небольшую восьмигранную пластинку, в которой Владимир инстинктивно опознал нечто очень отдаленно родственное смартфону.

— Этот кусочек развитых технологий может вывести вас к ближайшим межмировым вратам из любой точки планеты. Заряжается от солнечной энергии большинства известных типов солнц, а также от тепла ладони, заряда хватает на месяц беспрерывной эксплуатации, имеет доступную для пополнения базу данных со всеми адресами миров, в которые вы попадаете. Адрес Земли уже вбит в поисковик, и при включении прибор будет указывать на ближайшие ворота, с которых этот адрес можно набрать. Инструкция на русском языке прилагается. Это называется «межмировой навигатор».

Блестящий восьмиугольник манил темной гладью той своей части, которая, скорее всего, была сенсорным экраном.

— И сколько стоит эта штука?

— Учитывая, что этот товар является частью технологий Первых людей и, как следствие, владение им может доставить уйму проблем с Безмолвными Археологами Кетера, я вас только что предупредил, — всего лишь пятьдесят гларков.

— Ага. И сколько это… в рублях?

— В двадцать первом веке вы, земляне, уже используете цифры с семьюдесятью нолями при наличных расчетах? Я не уверен, но, кажется, еще нет.

— Забыл упомянуть, что, проваливаясь в другой мир, не прихватил кошелек, — сказал Владимир, — у меня в наличии нет… наличности.

— Тогда бартер? — предложил оборотник.

— У меня вообще ничего нет.

— У вас при себе руки и глаза, если мои мне не изменяют.

Услышав это заявление, землянин стал таким белым, что смог бы исчезнуть на фоне свежепобеленной стены.

Аволик красиво и заливисто расхохотался.

— О, Выгода, прости меня, дурака! Я всего лишь хотел указать на то, что ваши художественные таланты при вас! — Оборотник придвинул стул ближе. — Давайте так, господин Ничалин, вы нарисуете для меня две картинки, ничего сложного, уголь по бумаге, графика, цвета не нужны. Одна будет портретом вот этой прелестницы, что пчелкой трудится, разнося заказы, а вторая — что угодно, на ваш выбор. Если мне понравится, получите навигатор, если не понравится — увы вам. А? Как, по рукам? Вы ведь ничего не теряете.

Унизанная украшениями узкая ладонь была протянута художнику.

— Ничего не теряю. Но, наверное, сейчас придет Скала… то есть мой конвоир, и он…

— Горца я беру на себя, не извольте волноваться.

Рукопожатие состоялось, но прежде чем отпустить, Аволик положил на ладонь землянина свою левую руку, и на ней — Владимир был в этом уверен — проявилось нечто вроде «световой татуировки». Кажется, она изображала писчее перо.

— Сделка заключена.

На стол легло несколько листков плотной типографской бумаги для черчения формата А3 и упаковка рисовального угля. Разносчицу попросили переместиться в место с наилучшим освещением и стать вполоборота — златовласый желал, чтобы все ее формы были отражены на бумаге.

В это время появился наконец Скала, который добрых полчаса провел внутри таверны, не допуская даже мысли о том, что его подопечный куда-нибудь исчезнет. А даже если и исчезнет, то ненадолго, потому что запах его никуда не денется, а собаке большего и не нужно.

Стоило здоровяку появиться, как Аволик взял его в словесный оборот, и, возможно, это было одной из причин, по которой его называли оборотником. Речь Эдварда была сродни магии, которая собеседника уже заставляла отдавать все свое внимание. Она зачаровывала, лилась в уши медом и, казалось, самим подтекстом за основным массивом слов напевала тоненьким голоском: «Ты будешь слушать меня бесконечно». На время Скала выпал из реальности, позволяя художнику работать.

Первый портрет был закончен и передан заказчику, который, полюбовавшись, бережно спрятал лист в сумку и продолжил говорить. Со второй работой пришлось повозиться. Надо было дать свободу воображению, так сказать, но именно это и трудно в стрессовой ситуации. Ни ориентиров, ни хотя бы примерного понимания желаний заказчика. Владимира то и дело била дрожь, несколько раз он просто скомкал бумагу и начал заново, боясь подумать, что будет, если он упустит шанс. Но все же художник собрался и вскоре отложил укоротившийся уголек.

— Вот, пожалуйста.

Эдвард Д. Аволик окинул работу критическим взором.

— Что это?

— Экспромт.

— Замечательно. Однако хотелось бы знать — что автор хотел изобразить?

— Это… это… короче, это инопланетная амазонка — вот, видите, у нее антенки из шевелюры растут, — которая нагишом восседает на железном носороге, летящем в открытом космосе. Как видите, правая рука героини заменена на металлический протез, сжимающий стреляющий болтер, а в левой она держит окровавленный топор. Как-то так, в общем.

— Хм.

Художник нервно потирал измазанные черным пальцы. Ему часто приходилось общаться с заказчиками, и он знал, насколько несносными некоторые из них могут быть. Еще никогда ему не хотелось так сильно, чтобы заказчик просто отказался бы от идеи внести свои «бесценные» правки. Нет, конечно, клиент всегда прав, но от конкретно этого клиента зависело слишком уж многое.

— Шикарно, — заключил Аволик, ухватывая листок изъятым из кармана золотым пинцетом и помещая в подходящий стеклянный футлярчик. — Навигатор ваш. Сделка закрыта.

— Э? Точно?

Рисунок исчез в сумке.

— Я же сказал, сделка закрыта. — Рука оборотника сжала испачканную ладонь словно стальными тисками. — Ну что ж, мне пора. Приятно было иметь с вами дело, господин Ничалин, надеюсь, вам и впредь удастся заключать сделки с обоюдной выгодой и что навигатор вам пригодится. Извольте получить инструкцию. Удачи.

На стол легла книга и несколько местных монет. По пути прочь златовласый прильнул к своей любимице, поцеловал ее на прощанье и вскоре растворился в ярком летнем дне.

Скала, сидевший рядом, нахмурился, часто заморгал, потер виски и огляделся, словно не понимал, как он тут оказался. Наведенные чары его отпустили, и теперь горец серьезно насторожился. Впрочем, подопечный смирно сидел рядом, ничего предосудительного не происходило.

Вскоре они вернулись на ту улицу, к дому с зелеными воротами.

На этот раз Владимир тоже вошел в маленький уютный дворик, где был каркасный навес для виноградных лоз, ухоженные клумбы. Слева от крыльца во двор выходило большое застекленное окно, над которым нависал красивый балкон с резными перилами, справа — веранда; из зеленой черепичной крыши росла белая труба дымохода, а флюгер был исполнен в виде летучей мыши.

Скала аккуратно постучал в дверь, отчего из крошечной будочки возле клумбы раздалось тявканье. Землянин собирался было отступить на улицу, не желая, чтобы его покусала собака, но запоздало вспомнил, что за время своего визита не видел ни одной псины, которая бы уступала размерами коню.

Из будки выкатился некий шарообразный предмет. Он стукнулся о нижнюю ступеньку крыльца и превратился в нечто вроде девятипоясного броненосца, только с шестью лапками вместо четырех, зеленой хитиновой броней, сверкающей как тело каллифори́ды[9], и головой, похожей на одну мощную клешню с глазками.

Поняв, что здоровяка не пугают издаваемые звуки, существо обратило внимание на Владимира. Замерев на миг, словно в задумчивости, оно вновь свернулось шариком и покатилось прямо на него. Землянин бросился наутек. Догонялки по двору оборвались минутой позже, когда он оказался на дереве, а преследователя, кружившего внизу, отозвал хозяин. Вернее, хозяйка.

На крыльцо вышла девушка, по виду лет двадцати — двадцати трех, стройная, не очень высокая, со светлыми волосами, собранными в два пучка. На ней была зеленая сорочка и фермерский комбинезон на лямках, поверх которых сидел кожаный фартук. Зеленая звезда, вытатуированная на лбу, намекала Владимиру на то, что она, должно быть, являлась адептом Зеленой школы.

Аборигены

— Здравствуй, госпожа, — кивнул магессе Так. — Прости, что потревожил, но меня послали к тебе с поручением.

— И ты не хворай, горец. Проходи в дом — и своего смешного друга прихвати, я как раз подвесила над огнем чайник.

За дверью оказалась небольшая прихожая и прямой коридор, уводивший к винтовой лестнице на второй этаж. Пройдя налево, гости оказались в просторной гостиной с большими окнами, камином и резной мебелью. Хозяйка недолго отсутствовала, после чего вошла с подносом бутербродов, сластей и дымящихся кружек. Получив свою, безымянный незнакомец стал подозрительно всматриваться в чай, нюхать его, шумно тянуть по капле, пока наконец не успокоился и не ухватил себе бутерброд.

— Так вот, — продолжил Так, отпив немного, — этого оборванца мы нашли в горах во время патрулирования. Этого и еще одного. Совершенно непонятно, кто они такие и откуда взялись, практически нагие, без еды и нормальной одежды, словно заблудившиеся дети. Они совершенно не говорят на веларсийском…

— Обожаю вишневое, — подал голос приблуда, когда попробовал вишневое варенье.

Заметив, что на него смотрят, он немного стушевался.

— Никогда не слышала ничего похожего, — хмыкнула магесса. — А ну-ка, скажи что-нибудь еще.

Человек ответил на ее внимательный взгляд своим вопросительным:

— Ты чего на меня свое жало точишь, Звездунья? У меня варенье на лице, что ли?

— Какие странные звуки.

— Мы тоже его не понимаем. От имени командования мне поручили обратиться к тебе за помощью. Найдется ли у тебя зелье, которое обучит его языку, чтобы мы могли узнать, кто он такой?

Магесса не раздумывала и пяти секунд.

— За мной, — скомандовала она, вскакивая.

Дверь напротив гостиной вела в лабораторию мага-алхимика, заставленную шкафами со стеклянными дверками, сосудами перегонного куба, книжными полками, всякой всячиной вроде подвешенных под потолком трав, растущих прямо из стен грибов и мхов, чучела гигантского крокодила в углу, манекенов с живыми глазами и прочего, прочего, прочего. В середине громоздился массивный каменный алтарь круглой формы, от которого исходило таинственное свечение и мерный гул.

Пока хозяйка лазала по шкафам, чьи полки ломились от разноцветных бутылочек, Так стоял на пороге и нервничал. Он был храбрым человеком, способным с голыми руками пойти на ирбиса, но всякие магические штуки заставляли его напрягаться, как и любого другого горца. Те маги, что служили среди гурхарадцев, такого трепета не вызывали, ибо за годы они стали практически своими, но другие, что жили на равнинах… Они казались очень… мистическими! Не говоря уж о том, что госпожа Кати́нка была внучкой самого Гелага́ри! Великая фамилия!

— Вам повезло, ребята, — говорила она, перебирая бутылочки, — я только что сдала большой заказ одному старому и очень важному клиенту. Вот это был заказ так заказ, скажу я вам! Он появляется редко, раз в пять лет, но всегда набирает очень много эликсиров, причем самых дорогих и сложных. В этот раз особенно меня огорошил: сварите мне, говорит, госпожа, зелье «Забвение»! А знаешь ли ты, господин Так, насколько это сложное зелье? Знаешь ли ты, как трудно найти ингредиенты?

— Нет, госпожа.

— Но у него все было с собой, представьте себе! Даже гриб Мертвая Память! А ведь он произрастает лишь в темных измерениях! Я создавала эликсир несколько дней, и вот сегодня сдала заказ. Фух! Думала, что отдохну.

— Прости, госпожа.

— Не бери в голову! Я всегда рада помочь горным следопытам! О, нашла!

Она спустилась с колесной лестницы.

— Вот, зелье «Полиглот»! Надо же, сколько пыли. Сейчас проверю дату изготовления, его составлял еще мой дедушка.

— Сам великий Джероси́мо Гелагари?

Магесса подняла взгляд от этикетки и взглянула на здоровяка снизу вверх.

— Нет, мой другой дедушка, который был гончаром… — Магесса заливисто рассмеялась: — Выдыхай уже! Конечно, дедушка Джероссимо.

— Это великая честь.

— Да? Хм, ладно. Вам повезло, срок годности — сто лет! Ума не приложу — зачем дедушка варил это зелье? Ну какие языки нужно учить в нашем захолустье? Эй, ты, иди сюда! — Госпожа Катинка изъяла из кармана комбинезона мерную ложку и откупорила бутылку. — Хочешь, чтобы он выучил наш язык, или сам будешь говорить на его?

— Пусть уж лучше он наш. Возможно, его еще будут допрашивать старшие офицеры, а мне не хотелось бы служить постоянным толмачом.

Катинка вновь обратилась к этикетке, на которой было написано немало строчек убористым почерком.

— «Эликсир „Полиглот“ изготовлен на основе зелья „Взаимопонимание“, усовершенствованная формула. Тот, кто проглатывает первую ложку, передает знание всех доступных ему языков тому, кто проглатывает вторую ложку. Внимание: ложку между употреблениями не мыть, но обязательно помыть после», — прочитала она вслух. — Хм, тут еще дальше ограничения для многоразового использования, но это не про нас. Ну, полагаю, донором речи будешь ты?

Приблуда отнесся к темно-сиреневой жидкости с подозрением, но, опасливо косясь на Така, который уже проглотил ложку, все же принял вторую.

— Мм, похоже на «Доктор МОМ», но смородинный. Неплохо.

Глаза чужака расширились, под кожей стало разливаться пульсирующее фиолетовое свечение, то же самое происходило с Таком, их взгляды встретились, на миг образовалась вспышка фиолетовой молнии, протянувшаяся от одного лица к другому, и чужак отлетел назад, как от удара.

Кузьма

Житие-бытие Кузьмы Кузьмича Фомичева нисколько не изменилось за то время, пока его друг путешествовал по горам. Художник жил в своем шатре, кутался в одеяла из собачьей шерсти, сытно ел и подолгу спал. Если бы не скука, все было бы совсем хорошо.

Но вот однажды скука закончилась. Его вывели из шатра и повели через лагерь в другой шатер. Фомичев вел себя спокойно: пока что его не обижали, и поводов волноваться не было. В шатре, куда его завели, уже было несколько аборигенов, и при свете масляных светильников они разглядывали лежавшее на полу тело.

Покойник был сильно искалечен, будто перед смертью какая-то мразь его пытала, однако черты лица узнать было еще можно. Аборигены внимательно наблюдали за реакцией Кузьмы, который словно окаменел. Голос его потом прозвучал глухо и неожиданно:

— Ну все, чингачгуки, мажьте булки вазелином…

Толстяк зарычал и бросился на ближайшего горца, вцепившись зубами ему в плечо.

Горцы

Погребенный под рычащим толстяком Шам заорал от боли, пытаясь вытащить из ножен меч. Гурхарадцы схватили чужака за плечи и хотели было оторвать от цора, но жертва нападения заорала еще громче:

— Он добрался до мяса!!!

Полыхнуло синим — Клогель метнул заклинание, — и приблуда на глазах обмяк.

— В клетку его! — приказал агцар Руот.

— Вы видели?! Видели?! — воскликнул Шам, сжимая кровоточащую руку.

— Прокусил кожу куртки, свитер, рубаху, — задумчиво констатировал Клогель, — родную кожу, повредил плоть. Хм.

— Ты сюда смотри!

На животе Шама куртка тоже была разодрана.

— У него были когти! И резцы! И глаза вспыхнули красным! Вы это видели?!

Гурхарадцы переглянулись — ничего такого они не заметили, уж слишком стремительной была атака.

— Клогель?

— Хм. Человек на такое не способен, агцар.

— Оборотень?

— Некоторые маги умеют менять внешность, но для этого нужен элиний. Я ведь осмотрел его, как только кицар Эшке привезла пленного в лагерь, — человек как человек, ничего примечательного.

— Разберись! — рявкнул офицер так, словно маг действительно провинился. — Но сначала помоги Шаму. С толстяка глаз не спускать, а еще пошлите людей вдогонку за Таком, пусть привезут второго сюда под особым присмотром. Нужно разобраться.

Владимир

У Владимира чесался нос. Морщась, он открыл глаза и заметил, что на кончике вышеозначенного органа сидела муха. Насекомое, как это было у них заведено, потирало лапки.

— У тебя срок жизни — три дня, что ты там вообще можешь замышлять? — тихо возмутился землянин.

Муха улетела. Оскорбилась, наверное. Вместо нее внимание художника сосредоточилось на лице волшебницы, чье внимание, в свою очередь, было сосредоточено на нем.

— Жойсан минш пэтеу?

— А?

— Жойсан ты себя пэтеу?

— Какое ПТУ, мадам? РХУ имени Грекова!

— Что?

— Что? Эй, а я ведь вас понимаю.

— Как и я тебя, человече. Как ты себя чувствуешь?

Владимир прислушался к ощущениям.

— Мозг как бы вибрирует. И язык тоже, словно хочет говорить быстрее.

— Понятно, это скоро пройдет. Обучение языкам прошло нормально, — констатировала она. — Меня зовут Катинка.

— Владимир Ничалин.

— Влади… Мир?

— Черт, хорошо, что меня зовут не Сергей. Влад? Владик?

— Вла-а-ад. Странное имя, но мне нравится.

Он сидел на резной софе в гостиной, голову будто облюбовал осиный рой, руки и ноги казались ватными.

— А где Скала?

— Кто?

— Большой парень.

— Мм. Его я не смогла сдвинуть с места, он до сих пор не пришел в себя. Хотела влить в него немного восстанавливающего тоника, но решила не рисковать. Не уверена, как поведет себя дедово зелье при встрече с инородной магической субстанцией. — Девушка принялась задумчиво накручивать на палец выбившийся из прически локон. — Так не должно было получиться, слишком бурная реакция. Что дед намешал в эту бутылку? Или все же срок прошел? Сколько декад минуло? — Волшебница надула щеки, глядя на каминную полку. — Ладно, пойду проверю горца, а заодно и чайник подвешу. Отдыхай, не шевелись.

Оставшись в одиночестве, художник первым делом поднялся. Одним рисковым рывком он добрался до камина и уцепился за полку. Среди красивых безделушек был небольшой портрет в овальной рамке. Вернее, не портрет, и даже не фотография, а трехмерная картинка, имевшая зримую глубину, заметную при смене ракурса. За стеклом как живой сидел в кресле немолодой мужчина с длинной бородой и длинными закрученными усами. На лбу у него была зеленая звезда, а на коленях сидела девочка лет четырех-пяти.

Вскоре появился Скала. Двигался он неуверенно, держался за голову, словно пьяный. Здоровяк сел в то самое кресло, и повисло молчание. Странное дело, они привыкли общаться через стену непонимания, но когда стена рухнула, возникла какая-то неловкая тишина. Или просто у аборигена слишком болела голова, а Владимиру, в принципе, нечего было сказать.

— Как после похмелья, да?

— Не знаю, у меня никогда не было похмелья.

— ЗОЖовец? По тебе видно. Влад.

— Что?

— Это мое имя. Влад.

— Меня зовут Так.

— Тик?

— Так.

— Тик?

— Так.

— Тик?

— Так.

— Тик… прости, не смог устоять.

— Ты не виноват в том, что туг на ухо, наверное.

— Вот и познакомились.

Тут можно немного отступить от повествования и уточнить, что имя Така было вполне обычным среди горцев, тогда как местоименное наречие «так» на их языке произносилось как «еру».

Вернулась хозяйка дома, но не с чайником, а с блюдом жареных сосисок, тарелкой зелени, свежими булочками и большим кувшином пива.

— Время обеда.

Сосиски оказались вкусными, правда, мясо с ходу было не опознать — не говядина и не свинина, что-то неясное. Курица?

— Форорах?

— Да, — кивнула магесса.

— Такой сочный.

— Откормленная мясная порода. Там, откуда ты родом, едят форорахов?

— У нас в основном индюки, утки, куры. Но они очень мелкие. Хотя есть и страусы, на них можно и поездить.

— Хм, впервые слышу.

— Ага, догадываюсь.

— Скажи, Влад, а откуда ты такой взялся?

Художник, разумеется, ждал этого вопроса с самого начала.

— Поверите, если скажу, что из другого мира пришел?

Аборигены переглянулись.

— Смотря из какого, — ответила волшебница.

— Земля. Так мы ее зовем.

К его удивлению, Катинка не стала задавать новых вопросов, а быстро отправилась в лабораторию, чтобы вернуться с большим томом, обтянутым кожей ящерицы.

— «История иномировых контактов» Ругело Пиетта. Вы ешьте, ешьте, это надолго. Миры с такими непритязательными названиями, как правило, трудно найти, да и Пиетт составил скорее сборник слухов и побасенок, а не подкрепленный фактами литературный документ.

Мужчины обедали, в то время как хозяйка листала страницы, периодически задавая иномирцу вопросы в духе «У вас выпадают осадки в виде камней?», «Вас не тревожит соседство с гигантскими разумными пауками?», «Вы уже познали мощь пара?», «Если ты пнешь гриб, тебе придется скрываться от кровной мести его родственников?».

— У вас там есть огромные белые пирамиды с золотыми верхушками?

— Нет. То есть больше нет. Пару тысяч лет назад были. Сколько лет этой книге?

— Много. Но не торопись с выводами, пирамиды строят в каждом втором мире.

— Правда?

— Конечно. Одна из простейших геометрических форм, легкая в воспроизводстве. Квадраты и прямоугольники, как правило, строят для себя, но, обжившись, многие разумные существа начинают думать о жилищах богов, и следующим на очереди становится треугольник. Огромный красивый треугольник должен понравиться богам, думают примитивные обыватели и начинают строить пирамиду. Вы соседствуете с расой разумных змей?

— Нет.

— Двигаемся дальше.

В конце концов описание очень похожего мироздания нашлось, но было оно довольно коротким. Некий мироходец, посещавший Лаисенд лет семьдесят тому назад, сообщил, что пришел из мира, охваченного ужасной войной. По его словам, чтобы добраться до межмировых врат, ему пришлось влиться в состав экспедиции…

— Гер-Мания? Есть у вас такая страна?

— Да, это точно мой мир.

Волшебница углубилась в чтение.

— Война закончилась?

— Довольно давно. А потом началось много новых. Постоянно воюем, но так масштабно, как тогда, уже нет.

— Ты воин?

— Конечно. Видите мои боевые шрамы? А выправку? А эти мышцы? Видели, когда-нибудь такие огромные мышцы? Хотите я вам орден «За боевые заслуги» покажу? Всегда в кармане ношу на всякий случай.

Так, у которого бицепс был в два раза шире, чем бедро Владимира, недоуменно глядел на худую руку последнего, однако Катинка прыснула в кулак.

— Кхм. Ты, наверное, долго болел, воин? — предположила она.

— Я художник, госпожа. Простой художник.

Они побеседовали еще некоторое время, землянин отвечал на общие вопросы, пытался объяснить свою непростую ситуацию, спрашивал сам. Он узнал, что ныне в Лаисенде не практиковались межмировые переходы, но раньше их было больше, периодически появлялись путешественники извне, приносили новости, истории. Тем не менее сведения о расположении межмировых врат могли сохраниться где-то. Во время Вечной войны каждая из сторон конфликта держала эту информацию в секрете как потенциальное стратегическое преимущество, и она не была доступна кому попало.

— Я могу отправить запрос в архивы Тригона, но не думаю, что ответ придет быстро. Если вообще придет.

Они поговорили еще немного, Катинка кое-что записала, видимо собираясь внести лепту в базу данных своей альма-матер, а потом Так сказал, что пора. Он отказался от предложения заночевать под крышей волшебницы, и к ночи Владимир вновь оказался в горах.

А через пару дней они встретились на дороге с двумя посланниками, которые именно их и искали. На Владимира вдруг надели кандалы, и начался очень торопливый подъем.

— Остановите, Вите надо выйти… остановите… остановите… Эй ты! Я знаю, что ты меня слышишь! Жрать хочу! Жрать! Я так и похудеть могу, гады! Остановите, Вите надо… Это не конвенционально! Выйти! Остановите, Вите надо выйти, остановите, остановите… Либо вы меня покормите, либо я сгрызу эти решетки! — Кузьма вздохнул. — Полковнику никто не пишет. Полковника никто не… Жра-а-а-а-а-а-ать!

Полог шатра, где находилась клетка, откинулся, пустив во мрак ослепляющий дневной свет.

— Наконец-то, сволочи, фашисты!

Кого-то завели, зазвенел металл, кого-то пустили внутрь, и дверь клетки закрылась.

— Постой, начальник…

— Кузь, не ори, будь человеком.

Фомичев вздрогнул. Его глаза все еще ничего не видели, но вот полог опустился, и он взглянул в лицо Владимиру.

— Живой… Владик! Ты, сука, живой!!!

— Кузя, я сейчас свой труп видел, — ответил тот, таращась в темноту еще слепыми со света глазами.

— Я тоже его видел! Я думал, это ты! Что происходит?!

— Да чтоб я знал! Меня Скала вниз возил, в предгорья, и вот что.

Владимир пересказал другу подробности своего путешествия к подножию гор, рассказал о том, что увидел там, с кем говорил и что узнал, а потом передал другу восьмиугольную штуковину.

— Дивны сказания твои, Шахерезада. И что, эта штука работает?

Экран ожил, и люди двадцать первого века, привыкшие к виртуальным картам, без особого труда разобрались, что маленький желтый восьмиугольник — это место их положения, красный кружок — ближайшие врата, а линия между ними…

— Прямая?

— Никакой карты в нем нет, он просто устанавливает местоположение двух точек в пространстве и чертит между ними прямую. В теории между нами может быть что угодно, включая непреодолимые горы, раскаленные пустыни, моря.

— А эти циферки на линии?

— Километры.

— В ней есть километры? Тоже мне инопланетная технология.

Владимир достал из засаленного пиджака смокинга припрятанную инструкцию по эксплуатации.

— Помогло разобраться в основных настройках.

— То есть какой-то рандомный парень на ровном месте продал тебе эту вундервафлю за два рисунка? Это не рояль, брат, это орга́н в кустах! Мне кажется, кто-то там тебе подыгрывает.

— Кто? Где?

— Я закоренелый атеист, как выяснилось, у меня не спрашивай.

Отдав другу книгу, которую все равно было трудно читать в темноте, Владимир прислонился к прутьям клетки.

— Кузя, а за что ты здесь?

— Хм?

— Ну, почему твои жилищные условия ухудшились?

— Попытка побега с отягчающими обстоятельствами — хотел угнать собаку, но собака не согласилась угоняться. И вообще у них там твой труп лежит-разлагается, а мы с тобой кореша — неудивительно, что они теперь на нас обоих криво смотрят. Capisci?

— Понятно, понятно.

Они еще немного помолчали.

— А когда здесь кормят?

— Судя по всему, никогда. За то время, что я здесь, они мне только попить приносили.

— Так ты что, уже сколько-то дней не ел?

— Угу. Но ты за меня не волновайся, там, где тощий дохнет, толстый — сохнет. За себя волновайся, ты в таком режиме долго не протянешь.

Следующие несколько дней показали, что опасения Кузьмы были обоснованны.

Горцы

Старшие офицеры вновь собрались в штабном шатре. Снаружи царила ночь, а они совещались. Присутствовал Клогель, который, прислушиваясь к словам горцев, составлял послание в главный штаб командования следопытами Гурхарада. К тексту прилагались протоколы допросов пришельцев из иного мира, собранные за несколько дней, а также просьба об инструкциях. Слишком уж нестандартной была ситуация. С одной стороны, эти люди не представляли никакой опасности… если не считать инцидента с Шамом, однако, с другой стороны — гурхарадцы всегда были стражами границ. Шпионы, контрабандисты, беглые преступники и прочие нарушители находились в их ведении, и горцы относились к своему древнему долгу очень серьезно.

Послание было составлено, и уже утром гонец покинет лагерь вместе с ним. Офицеры разошлись.

Перед тем как отправиться к себе, маг решил наведаться в лагерную кухню и прихватить немного провизии для узников. Бедолагам приходилось несладко, так что он подкармливал их, ибо кодекс поведения подданных Веларсии не был таким строгим, как у горцев. Те нападение на своих собратьев расценивали очень негативно и могли без зазрения совести уморить провинившегося голодом.

Когда он явился в тюремный шатер, узники пели какую-то песню. Один из них хлопал себя по животу, а второй барабанил башмаком по решетке.

— …Насилья рвется в дом… О, здоров, Клогель!

— Он пожрать принес?

— Обожди. Так как там дела? Нас скоро отпустят?

— Не думаю, — сказал маг, пропихивая сверток с едой через решетку.

— Почему? Мы же рассказали все, что знали!

— Все, да не все. Например, я до сих пор не знаю, что за секрет у твоего друга. Как он покалечил нашего офицера?

— Состояние аффекта, помноженное на шок от потери друга.

— Да, да, ты очень хорошо образован, если знаешь такие слова, Влад. Может, расскажешь тогда, откуда взялся второй человек, как две капли воды похожий на тебя? И не надо говорить мне, что это твой близнец, пожалуйста. Близнецы не имеют идентичных шрамов, родинок и всего прочего. Вы многое недоговариваете, чужаки из иного мира.

— Мы обычные люди, попавшие к вам по пьяни, ну почему бы вам просто не отпустить нас?

Маг усмехнулся.

— И куда вы пойдете, если даже не помните, где находятся врата? Мы бы, кстати, тоже не отказались это узнать, чтобы впредь быть готовыми. А без этого знания вам в горах идти некуда. Не говоря уж о том, что наши командиры вам не доверяют. Для них внезапное обнаружение межмировых врат в горах сравни… сродни… сродни тому, как чувствует себя закованный в непробиваемую броню воин, внезапно обнаруживший, что на задницу металла не хватило. Не слишком удобно, как ты понимаешь.

— Ой, какие бедные, как же вам неудобно! А нам-то тут так удобно в одной клетке на двоих с одним поганым ведром на двоих!

— Рад, что вы хорошо устроились, — сказал Клогель, — значит, и менять ничего не надо.

Маг улыбнулся, показывая удовлетворенность тем, как завершил разговор, и вышел из тюремного шатра. К себе он шагал довольно бодро, позволяя холодному ночному ветру ласкать скальп.

Попав на эту службу еще молодым незадолго до конца войны, о котором никто тогда и не догадывался, Клогель смог принять и полюбить этот высокий край. Война внезапно закончилась, многие маги вернулись на равнины, а их сменили молодые, срок чьей службы был не больше семи лет, но Клогель пожелал остаться. За все десятилетия он возвращался в родной город не больше пяти раз и всегда перед отъездом на службу ощущал непонимание родных. Ну как им объяснить, что его дом уже давно находится в Гурхараде? Как заставить их понять, чем горы пленили его? Да никак. У каждого своя жизнь, и он не обязан оправдывать выбранные пути, если они никому не причиняют вреда.

Маг поужинал тем, что ему приготовила жена, и стал готовиться ко сну, когда его уха достигла отдаленная высокая нота. Клогель замер на миг, надеясь, что ослышался, что звук сейчас исчезнет, но зря.

Где-то далеко-далеко, выше в горах стоял обелиск со сквозной дырой в верхней части. Он походил на кончик титанической каменной иглы, вонзенной в землю, а тысячи других таких же расходились в стороны от него с интервалами в один-полтора дневных перехода, образуя сплошную цепь по всей длине хребта. И сейчас один из этих обелисков пел свою тревожную, слышимую лишь магам ноту, сообщая о надвигающейся беде.

Жена все поняла по его лицу, а потому крепко обняла и поцеловала, словно в последний раз.

Клогель быстро накинул не успевшую еще остыть одежду и вскоре был уже у агцара Руота.

— Что-то стряслось? — спросил офицер, еще не успевший лечь спать.

— Недобрые вести, господин, один из них проснулся и скоро начнет спускаться. Наш участок.

Владимир и Кузьма

— Слышь, брат, ты совесть имей, с твоими жировыми запасами и так можно месяц протянуть!

— Я их нажил не потому что имел совесть, а потому что имел бесперебойный доступ к холодильнику, — резонно ответил Кузьма, протягивая другу большой кус хлеба и шматок ветчины или чего-то очень похожего. — Че он сказал?

— Что нары мы в ближайшее время не покинем.

У Фомичева задергался нос, и он остановил руку, которая было потянулась вверх, чтобы начать хомячье умывание. В последнее время привычки грызуна пробивались все чаще.

Расположившись на досках, которыми было устлано дно клетки, Владимир закрыл глаза и отдался на милость осточертевшим уже мыслям, которые всегда приходят перед сном. В основном они сводились к непониманию того, во что превратилась его жизнь. Дома он был… администратором мироздания и успел довольно далеко отойти от всего человеческого, пока не стал насильно возвращать себя обратно. Но вот он здесь, вновь простой человек, однако ничто не вернулось в норму, стало только хуже, больше сумасшествия и… вообще.

Но все эти невеселые мысли были ерундой, когда Владимир задумывался над тем, куда делась Миверна Янг. Будто он что-то мог сделать и за что-то нес ответ. Кузя шутил тут, что они как герои дурацкой книги, попаданцы, у которых все должно получаться, но это все чухня. Они два обывателя из мегаполиса двадцать первого века, совершенно неприспособленные ни к чему, что не доставляется через «AliExpress». Все, что они могли сейчас, это плыть по течению.

Уже засыпая, Владимир слышал, будто в лагере воцарилось оживление, лаяли собаки, громко переговаривались люди, слышался топот, но все это уже его не касалось.

Пол под досками подрагивал, или, вернее будет сказать, немного вибрировал, а в уши лез неприятнейший скрежещущий звук. Не то чтобы он был слишком громким, но Владимиру доводилось слышать будильники, более приятные по звучанию. К тому же землянин вдруг стал чувствовать себя изрядно стесненным и даже упарившимся. Было жарко.

Открыв глаза, он обнаружил плотную подрагивавшую и… пушистую, да, совершенно точно, пушистую темноту, которая давила ему на лицо. И была она плотной, горячей.

— Какого хрена? — задушенно спросил он.

Скрежет прекратился.

— Кузя, ты где?

— Здесь я.

Пушистая и теплая тьма отступила немного, дав воздуха, а потом в ней зажглось два алых глаза.

— Мать моя герцогиня Девонширская, что за…

— Спокойно, без паники, это я.

Голос доносился внятно, но будто из-за тонкой стенки — изнутри гигантского хомяка, и от этого по коже бегали мурашки.

— Что с тобой произошло?

— Наизнанку вывернулся. Я же говорил, что у меня внутри хомяк? Говорил. Теперь хомяк у меня снаружи и я грызу решетки.

— Но зачем?

— У них там какой-то песец, носятся, шумят. Надо шанс использовать и смотаться. Авось не заметят?

— Скорее уж они схватят нас за яйки и засунут в клетки потеснее.

— Может быть, но у меня есть когти и резцы, которые неплохо грызут железо, успею перегрызть глотки двум-трем, уверен.

— Слышь, ты че такой брутальный?

— Надо уходить, Владик. Прямо сейчас. Сегодня. У меня как-то получилось вывернуться наизнанку, так что пора валить.

— Без подготовки это гарантированный абзац.

— Некогда. Пора валить, иначе я не знаю, сколько еще продержусь.

— Э?

Хомяк будто бы вздохнул.

— Когда-то кто-то, может, сказал, а может, и написал… как там было? Точно не воспроизведу, но было что-то про то, что детям полезно иметь домашних животных. Собаки учат детей дружбе, кошки — гордости, или как-то так, попугаи учат материться, наверное, аквариумные рыбки… не помню, может, помогают постичь дзэн. Но я точно помню, что хомяки знакомят детей со смертью. Наверное, подразумевалось, что они живут недолго. У меня в детстве были хомяки, и со смертью я познакомился, когда один из них загрыз другого.

Красные глаза горели в темноте.

— Мы — территориальные млекопитающие, предпочитающие одиночество, Владик, и чем дольше я сижу тут с тобой, тем больше злится этот тупой хома у меня в голове. Смекаешь?

— Кузя.

— А?

— Ты бы налег уже на решетку, нам валить надо, — посоветовал Владимир, чувствуя, как волосы дыбом встают.

Гигантский хомяк так и поступил, а человек тем временем пытался хоть как-то разместить затекшие конечности. На самом деле клетка была не то чтобы тесная, в нее свободно уместилось бы и три человека, и четыре, но лишь сидя или на корточках. Теперь же почти все пространство занимал огромный черный, как тьма в погребе, хомяк, который точил железо собственными резцами. И как точил! Срезанные прутья он аккуратно хватал своими почти человеческими лапами и складывал на полу. Нужно было срезать хотя бы четыре штуки, чтобы Кузьма смог выбраться, не задавив Владимира, и когда он заканчивал отгрызать последний, с другой стороны раздался посторонний звук.

Кузьма, чей слух стал намного лучше, остановился и стал оборачиваться, попутно вдавливая Владимира в его часть клетки. Тем временем с обратной от входа стороны шатра сквозь плотный войлок медленно двигался кусок металла. Острый нож распорол ткань до земли, и через дыру внутрь просунулось страшное лицо, буквально рыло, измазанное грязью. В скудном, почти отсутствующем свете крошечной лампадки возникла немая сцена. Человек и хомяк в упор таращились на незваного гостя, а тот таращился на них парой темных фиолетовых глаз.

— Миверна?

Нарушенная тишина словно все расставила по своим местам, сверкнула белозубая улыбка.

— Владимир, это правда ты?

— С утра был я.

— Я думала… потом. Что это?

— Это Кузя. Ты не узнаешь Кузю?

— Хомяк? Разве он всегда был таким большим?

— Нет, но ты знаешь, горный воздух наполняет здоровьем, вот он и откормился.

Это было полным абсурдом, но Миверна прекрасно понимала, что вот сейчас совсем не то время, чтобы требовать объяснений.

— Я освобожу вас.

— А, спасибо, но мы уже почти сами. Кузя, давай.

Огромный хомяк налег на прут и выломал его, после чего вокруг стало намного просторнее. Стараясь не стонать от боли в затекших конечностях, Владимир выбрался следом. Кузьма тем временем перебрался через клетку и, разрывая ткань, вывалился наружу. Чтобы только выяснить, что его более рассудительный товарищ был прав и неподготовленный побег гарантирует неудачу.

В лагере горцев творилась та еще кутерьма — аборигены были настолько заняты, что пропустили мимо постов одинокого лазутчика в камуфляже, однако чтобы не заметить появления громадного воплощения тьмы, нужно быть совершенно слепым.

— Тактическое отступление! — заорал Владимир, вскарабкиваясь на мягкую, как перина, спину друга. — Мив, скорее!

Офицер сверхдальней разведки Басилптесты Миверна Янг перекинула из-за спины какое-то массивное оружие, дала несколько громких выстрелов над головами гурхарадцев, запрыгнула на хомяка, и они поскакали.

В какофонии звуков и свистопляске смазанных росчерков, в которую превратился мир, Владимир каким-то крохотным осколком сознания, не посвященным ужасу, удивлялся, что неплохо держится. Он вцепился обеими, едва слушавшимися руками в мех и привычно обхватил ногами мускулистые бока, да так надежно, что даже Миверна могла без опаски держаться за впередисидящего. Путешествие с Таком дало неожиданные плоды.

За ними не погнались. Просто не погнались, и все. Несколько всадников хотели было, но быстро передумали и развернули псов обратно. Сегодня у гурхарадцев было другое, слишком важное и опасное дело, чтобы размениваться на мелочи.

Через некоторое время Миверна крикнула, чтобы Владимир придержал зверя, и, спрыгнув, стала бродить в лесу, куда они только что въехали.

— Значит, она жива. У нас проблемы, — подал голос Кузьма. — Как будем объясняться? Предлагаю рубануть правду-матку и рассказать ей, что ты боженька, а я твой мессия — восставший из мертвых человек-хомяк.

— Зачем?

— Чтобы я мог спокойно превращаться в человека. Ну зачем нам какие-то тайны, верно?

— Обожди, Кузя. Сначала вернемся домой, а там уж решим.

Миверна вернулась к землянам, ведя за руль что-то очень похожее на мотоцикл. Путь продолжили раздельно: басилп гнала в ночи на рычащем механизме, будя зверье на три километра вокруг, а Владимир мчался следом верхом на Кузьме. Так они добрались до места, где Мив опять спрятала средство передвижения, и остаток пути до ее логова проделали пешком. Оказалось, что она устроила себе небольшое убежище в лесной чаще, выстроила там бревенчатый навес-укрытие, понаставила вокруг силков с оповещением, чтобы не быть застигнутой врасплох, добыла небольшой продовольственный запас. Пожалуй, и Джон Рэмбо смог бы поучиться у нее некоторым приемам выживания в дикой природе.

— Рассказывай, — попросила Мив, когда развела в ямке костер и протянула Владимиру подогретую половинку заячьей тушки.

И он рассказал.

— Я не знал, что и думать. Боялся, что ты умерла. В смысле, я уж точно бы умер, но каким-то чудом уцелел, а оттого и думал.

На отмытом от камуфлирующей грязи лице басилпа проскочило болезненное выражение.

— Когда я очнулась с диким похмельем, — сказала Мив, — вокруг был незнакомый лес. Я и не подумала о том, что ты можешь или должен был быть рядом, решила действовать по обстоятельствам. Несколько часов проводила рекогносцировку, искала оружие, еду, а нашла лагерь неких людей, снабженных примитивными средствами перемещения и огнестрельным оружием.

Она уложила на колени свое оружие. Довольно странная была штука: металлический корпус с несколькими кривыми клинками, короткий и широкий ствол, а еще там были пальцы. Натурально три массивных пальца, которыми, если убрать клинки, можно было хватать вещи. Это была не пушка, а протез, спаренный с холодным и огнестрельным оружием.

— Эти люди показались мне опасными, а потому я предпочла следить. У них были грузовики, мотоциклы, наверняка была и провизия. Я решила попробовать выкрасть немного ночью, но не сложилось. На моих глазах в лагерь привезли тебя.

— Меня?

— Тебя, Влад. А потом они и меня поймали. Тогда я еще не знала, что у аборигенов водятся собаки, отвлеклась, потеряла бдительность, и оказалось, что изменившийся ветер нес мой запах к тем, кому этого было довольно. Двое всадников напали быстро, убежать не получилось, у них было преимущество и дротики со снотворным.

Владимир слушал и задумчиво вертел в пальцах косточку.

— Нас везли несколько дней, очень торопились, а вечерами пытали. Первый взгляд оказался верным: мы попали в лапы к банде человеческих отбросов, моральных уродов, которые причиняли боль ради удовольствия и чувства власти. Особенно доставалось тебе, потому что у меня получалось не выказывать страха и терпеть боль. А у тебя нет.

Художник сглотнул, припомнив вид собственного трупа, который лежал там, в лагере, когда они с Таком вернулись.

— А ты? А они… черт…

— Догадываюсь, о чем ты думаешь. Прекрати, стал белый как слизняк. Конечно, они пытались, но я смогла их напугать, так что впоследствии ограничились лишь деревянными палками. Расслабься, говорю. Они меня всего лишь били. А вот тебя они убили однажды. В тот вечер я и вырвалась.

С горных вершин сорвался порыв особенно холодного ветра, и краем разума, тем самым краешком, который не пребывал в смятении, Владимир подумал, что хорошо, когда сидишь под боком у огромного горячего хомяка. Видимо, и Мив так подумала, потому что тоже уселась рядом, облокотившись на перину черного меха.

— Так совпало. Я постоянно перетирала эту дурацкую веревку, видишь рубцы? В тот вечер они были особенно злы, кажется, кто-то сел им на хвост, и эти отбросы стали подниматься выше в горы. Я на несколько минут не успела, мерзавец проткнул тебя вот этим клинком на руке, ударил в самое сердце. Пьяное чудовище. Помню, меня обуял такой гнев… Я набросилась на него, схватила и оторвала протез, ударила так, что он вывалился наружу. Следующее, что помню, — это трупы кругом. Видимо, я их всех убила. Конечно, убила — кто, если не я?

Посидели, помолчали.

— Но вот ты живой. Как?

— Магия, — ляпнул художник, не подумав и секунды. — Тут магия есть. Видишь Кузю? Это магия! И там магия была. Я не знаю, как иначе объяснить. А ты как вообще здесь оказалась?

Последнюю неделю или уже полторы Мив продолжала выживать. Она запаслась провизией, оружием, забрала себе мотоцикл и стала расширять радиус исследованных территорий, что было непросто, ибо гурхарадцы тоже ворон не считали. Ей удалось едва ли не ползком подобраться к их лагерю и установить наблюдение, не забывая о том, что ветер то и дело норовит предать. Через взятый с трупов бинокль она и увидела однажды его, Владимира, которого вели на допрос. Победив замешательство, басилп стала дожидаться удобной возможности и рискнула сегодня, когда посреди ночи лагерь горцев ожил, как растревоженный муравейник.

— Составим план действий, соберемся и уйдем отсюда. Рано или поздно собаководы нас выследят, спустимся на равнины, попробуем…

— Есть вариант получше. — Владимир передал ей восьмиугольник. — Вернемся на Землю и продолжим поиски на трезвую голову.

Темными сумерками хомяк пробирался по лесам, перескакивал овраги и трусил над обрывами, неся на себе двух всадников. Если бы в своей жизни Кузьма проявлял хоть немного такой физической активности, то щеголял бы телом атлета. По иронии судьбы, наилучшую физическую форму он приобрел, получив тело хомяка, чья геометрическая форма стремилась к идеальному шару.

Этот сосновый бор был стар, очень стар, он давно стал труднопроходимым, а ветви деревьев погружали его в густую темноту, так что внизу ничего не росло, кроме каких-то дико живучих и колючих вьюнов; вековой ковер ржавой хвои отвечал шуршанием на шаги. Кузьма упорно продирался через повалившиеся стволы, искал тропки и загодя примечал овраги. Холодало.

Наконец навигатор вывел их к цели, но врат соискатели не обнаружили.

— Неужели надул? — выдохнул Владимир вместе с парко́м.

— Что?

— Тот парень, который поменял эту шутку на два моих рисунка. Я же тебе говорил.

— Да, но, — Мив виновато пожала плечами, — когда я увидела этот кусочек технологий, как-то перестала слушать.

— Ты довольно часто отвлекаешься для профессионального исследователя иных миров. Хотя, возможно, это я плохо на тебя влияю. В общем, там был этот парень с золотыми волосами, который говорил, что он торговец из какой-то торговой империи…

— Подожди, подожди, золотые волосы? А глаза? А серьги он носил?

— Так ты слушала или нет?

— Эдвард Д. Аволик, Господин Блеск, великий оборотник Оборотной Империи, лорд-инвестициарий. Один из виднейших оборотников Метавселенной, вазари, который может купить и продать абсолютно все. Включая значение слова «все». Это с ним ты встретился в этом мире?

— Очень похоже, — медленно произнес Владимир, которому показалось, что басилп пришла в состояние крайней нервной возбужденности.

— Невероятно!

— А чего такого?

— Влад, это очень видная фигура! Нас заставляли учить досье подобных личностей, которые мотаются между мирами на профессиональной основе! Получить в консультанты одного из них считалось бы великим прорывом!

— Я нарисовал ему портрет местной официантки. Не хочу думать, что он будет с ним делать… хотя, наверное, тут можно сказать, что по себе людей не судят.

— Невероятно… Репутация этого оборотника стоит дороже всего этого мира, а значит, этот навигатор работает.

Миверна решительно пошла к краю глубокого оврага, почти пропасти, опасно наклонилась над туманной пустотой и громко рассмеялась:

— Похоже, нам придется спуститься!

Надо было обладать очень развитым воображением, чтобы представить, как межмировые врата Лаисенда оказались заключены в объятия земли, на которой вырос лес. К сожалению, никто из соискателей им не обладал. Спустившись в овраг, земляне и басилп оказались перед аркой, чье основание было засыпано сухой глиной. Миверна Янг сразу принялась счищать слой грязи там и тут, ища заветное углубление для вызова терминала.

— А ведь через них мы сюда и ввалились, — тихонько произнес Кузя. — Ворвались, распространяя вокруг пьяный угар кутежа. А потом разошлись. Кажется, ты пошел отлить и не смог вернуться.

— Это послужит нам уроком.

Хомяк не сдержал смешка.

Наконец из земли, словно диковинный цветок, поднялся терминал набора адреса, и Миверна замерла над ним.

— Ну?

— Минуту. Пытаюсь вспомнить адрес.

— В смысле?

— Я не знаю адреса Земли, Влад. Когда меня преследовал реверант, я отдалась на милость удаче и просто колотила по терминалу, пока не получился проход.

Земляне переглянулись. Учитывая, сколько комбинаций можно было составить из доступных Знаков, и сколь ограниченное число адресов подходили к одним конкретно взятым вратам, удача Миверны была просто космической. Впрочем, в этот раз ей повезло вновь. Получив восьмиугольник с выведенным на экран адресом Земли, она посветлела ликом.

Пока врата оживали, собирая в своих черных гранях силы, пошел снег, грациозный и пушистый.

— Интересно, откуда они берут энергию? Внутри батарейка?

— Этого никто не знает, — ответила басилп, глядя, как снежинка падает на подставленную ладонь. — Технология стара как время, сам материал врат практически неразрушим, а главная теория гласит, что колоссальную энергию они берут из Пустоты. То есть из небытия. Научный корпус Басилптесты пока что не в силах ни подтвердить, ни опровергнуть эту теорию.

Невидимая волна, похожая на дуновение теплого ветра, окатила их, и внутри арки врат вспыхнул проход. Троица сделала шаг вместе.

И они действительно вернулись на Землю, и ничто не пошло не так. Правда, Кузя вновь стал маленьким, но в остальном это был успех. Миверна улыбалась, хомяк бегал кругами, а Владимир… Владимир был простым человеком. Никакие из его прежних способностей не вернулись. И не успел он в полной мере осознать это, как мировое время остановилось для всех, кроме него и Кузьмы.

В пещеру спустился Владимир.

Их стало двое: один в драном смокинге, измазанном грязью и засаленном до упора, а второй — в повседневной одежде человека двадцать первого века, с тлеющей сигаретой в одной руке и стилусом в другой.

— Я верил, что вы сможете. Кузя, как дела? В принципе, можешь не отвечать, сейчас сам узнаю.

Владимир указал на другого себя стилусом, дернул рукой — и Владимир в смокинге пошел волнами. Его тело распалось на поток светящихся частичек и втянулось в глаза Владимира. Затем единственный оставшийся Владимир тоже пошел волнами и превратился в поглощенного. Оглядев себя, он занял место между хомяком и басилпом, отщелкнул в сторону сигарету и нажал на кнопку стилуса. Время пошло.

— Какого…

— Кузя, потом, не палимся.

Миверна ожила.

— Никогда не думала, что возвращение куда-то, кроме дома, буду ощущать, словно возвращение домой.

— Нам дико, дико повезло! — задыхаясь от накативших эмоций, сказал художник. — Смотри, и Кузю ужало до нормальных размеров! Фух! Это невероятно!

— Надо пройти санитарные процедуры, — заявила Мив.

— Мне тоже. А потом написать доклад. Собачьи всадники, подумать только! Но потом отмечаем!

— Непременно. Но без алкоголя.

— Австрийский штрудель со взбитыми сливками и чай с чабрецом.

Басилп первая покинула залу.

— И вот что это все сейчас было?! — спросил хомяк.

— Хм?

— В прямую кишку себе хмыкни, Владик! А ты вообще Владик?!

— Конечно Владик, кто ж еще?

Художник запустил пальцы в сальные волосы, поморщился и вновь принял нормальный вид. Достал сигарету.

— Когда мы пошли миры открывать, я не прошел, Кузя. Вернее, я подумал, что не прошел, но из полученных только что воспоминаний понятно, что прошел. Но вот я, который перед тобой, остался на Земле. Сначала возмутился, запустил врата вновь, и опять же меня не пропустило. Тогда я созвал консилиум ведущих физиков и фантастов-футуристов. Собравшись, они напились, и из их пьяных теорий получилось, что я, как личность вселенского масштаба, не могу эту самую вселенную покинуть. Я привязан к этой реальности намертво, Кузя. А вместо меня на ту сторону проходили мои обычные копии. Первая, которая вернулась и соединилась с основным мною, и вторая, которую убили. Такие вот баклажаны. Пока вас не было, я дежурил здесь, если хочешь знать, места себе не находил, но чего-либо сделать отсюда не мог.

Посадив Кузьму на плечо, Владимир поднялся из обители врат и вышел под открытое горное небо. Теперь он смотрел вокруг несколько иным взглядом.

— Так что тот Владик, с которым мы прошли через огонь и воду, теперь…

— Это я. Это был я, только без сил. Все воспоминания и ощущения теперь здесь. — Художник постучал себе пальцем по лбу. — И собаки, и путешествие, и золотой человек. Все со мной. Единственный, кто умер, — это тот я, который попал в Лаисенд один. Бедолага. Вот что бывает, когда неподготовленный землянин начинает попадать, куда ему не следует попадать. Никаких гор золота, красоток и карьерного роста. Тебя просто пытают до смерти первые же попавшиеся дегенераты. Суровая и логичная истина — кто бы знал!

Горцы

Тысячами лет гурхарадские горцы жили под сенью белых вершин, тысячами лет они селились в пещерах или близ них, тысячами лет они охраняли перевалы и прочесывали леса. Но главное, что делали горцы для себя и вообще всего мира, — это защищали равнины от опасности свыше. Они охотились на зиму.

О происшествии были разосланы сигналы в ближайшие ставки следопытов, пока передовые разведывательные своры гнали собак наверх по стремительно заметаемым склонам. Зима вновь решила спуститься с гор посреди лета, и гурхарадцы должны были этому помешать.

Обелиск пел все громче, а вслед за ним начинали запевать ближайшие от первого пробудившегося. Так древние артефакты, установленные умельцами Веларсии, обозначали участок цепи, на котором образовалась угроза. Маги из разных лагерей, единственные люди, способные слышать этот сигнал, сходились во мнении, что у горцев в запасе было еще как минимум сорок часов. Совсем мало.

Была разбита временная стоянка на одном из горных карнизов, и в маленьком шатре старшие офицеры выбрали долину Кенгоратог, одну из тех ценных наклонных долин, что заканчивались очень ценными глубокими пропастями. По ним с гор часто прокатывались лавины, но гурхарадские следопыты очень тщательно подбирали подобные места и следили за тем, чтобы природа не слишком меняла их с годами. Кенгоратог был ближе всего к пробудившемуся обелиску.

Холод крепчал, ветра несли с гор снежную пелену.

Охотники начали делиться на своры. Самые маленькие — дозорные, самые крупные — ведущие, и последние, но не по значению, — загонщики. Дозорные первыми заметят и предупредят, ведущие проводят с вершин к нужному месту, а там загонщики загонят зиму в ловушку. Все три роли смертельно опасны, но гурхарадцы исполняли их испокон века, почитая за великую честь рисковать ради других. Если они не справятся, зима пойдет дальше, вниз, разорять селения, убивать людей, пока не спустится на равнины и не начнет опустошать беззащитные жилища веларсийцев.

Эшке доверили возглавить одну из трех свор загонщиков, которые спустились в выбранную долину и там стали готовиться.

Древний обычай предписывал накормить псов, но не досыта, а так, чтобы поддержать их силы, не утяжеляя пищей сверх меры. Также псы должны были выпить теплой воды, ни в коем случае не холодной, и опять же не так много, чтобы она не помешала им бежать. До самого начала животным позволялось отдыхать, но один раз за то время, за которое солнце смещается по небосводу на толщину трех пальцев, их следовало поднимать и играть с ними для поддержания мышц в готовности. Остальное время всадники проводили в относительной тишине, глядя на то, как падает снег, и прислушиваясь к едва различимому шипению, которое раздавалось при этом. Их ожидание было мучительным, так что, когда в горах стал раздаваться трубный глас и птицы стаями взмывали ввысь, это даже принесло облегчение.

— Ждать! Он еще далеко!

Рев приближался, и горы подрагивали все более ощутимо, собаки навострили уши и уставились наверх, взволнованно то вскакивая, то приседая, их хвосты не шевелились, из пастей доносились неуверенные возгласы, и наконец животные в едином порыве завыли. Им было страшно, но, как и их всадники, они готовы были исполнить долг, полученный в наследство от предков.

— По седлам! — закричала Эшке. — Скорее, выпейте огненной! Он идет!

Из-за стволов вековых елей в долину ворвалась свора собак, которые немедля бросились врассыпную, пока одна-единственная продолжала бежать прямо с вывалившимся набок языком. Всадник качался в седле, его лицо было разодрано ветвями в кровь, мундиру тоже досталось, но горец сохранял равновесие и ясность мышления.

— Мы исполнили свой долг, — сказал он, подскакивая к Эшке, — теперь ваш черед исполнить свой. Победы вам!

Теперь были только они, загонщики, и он — ревущий за деревьями, чья поступь стряхивала с ветвей снег и до смерти пугала все живое округ. И гурхарадцы поскакали навстречу беде, откидывая на собачьи крупы мундиры, чтобы остаться нагими по пояс и дабы лучше была видна на фоне снега раскрашенная кожа. Они начинали вращать шумовые пращи, извлекая громкое и раздражающее жужжание, а еще горцы кричали, и улюлюкали, и завывали, позволяя своим скакунам лаять и рычать, чтобы, когда беда спустилась наконец в долину, она не смогла бы обойти их вниманием.

Так и случилось.

Повалив с треском несколько деревьев, в Кенгоратог ступила самая зима, как она есть: огромная, покрытая сосульками белого меха, с рогами, росшими из башки, широкой синегубой пастью и глазами белыми, как молоко. Зима медленно сжимала и разжимала когтистые пальцы, принюхиваясь своим вислым пурпурным носом; дневной свет слепил, но нюх у великана был отменным.

В первый момент пугались даже самые отчаянные храбрецы: встреча со смертью в горах была делом обыденным, но когда сама зима являла свой злобный облик… А потом они вновь завывали, и кричали, и вращали шумовыми пращами, глядя на великана снизу-вверх, а иные, самые сильные мужчины, хватали дротики и метали, целясь в уродливый нос. Они хотели разозлить его, и они этого добились.

Гурхарадцы бросились вниз по пологому склону долины, когда разъяренный великан уже набирал в пасть воздух, а взревев, он исторг из себя такой хлад, что пот на спинах людей превратился в ледяную корку. Не будь они столь разгорячены своей храбростью — околели бы там же.

Зима бросилась в погоню. Почти слепая, но голодная и злобная, она шла, оставляя в снегу глубокие котлованы, пытаясь схватить мельтешивших внизу юрких букашек, растоптать, погасить их тепло. Всадники играли в салки со смертью, причем стараясь не отбегать от нее далеко, не убивая интереса. Они шумели изо всех сил, словно безумные вращая пращи и скользя меж мохнатых колонн, спасаясь от спускавшихся сверху когтей в последний миг… или не спасаясь. Зима всегда несла смерть, неуязвимая для магов, голодная, злая, она неуклюже неслась вперед, нет-нет да и наступая на какого-нибудь невезучего человечка или же, если очень везло, успевая сцапать добычу огромной пятерней и отправить в полную зубов пасть. От удара такой лапы погиб пес агцара Руота Рарог.

Приближалась развязка, край, за которым пугающе разверзалась вольная пустота пропасти. Всадники должны были довести зиму до самого конца, не позволяя ему заметить. Великан хоть и был близорук, хоть и глупее самого глупого пса, понимания в нем хватало, чтобы не прыгать в пропасти по своей воле. Если же он заметит, то всем им настанет бесславный и бесполезный конец.

— Близко! — закричала Эшке, понимая, что ей не под силу перекрыть шум, издаваемый загонщиками. — Близко! Близко! Край!!!

В последнее мгновение псы ринулись в стороны, да так резво, что их лапы мелькнули над самым краем пропасти. Великан, увлеченный погоней, толкаемый инерцией и ничего вокруг себя не замечающий, ухнул в пустоту, увлекая за собой искристый шлейф снега. Эхо предсмертного вопля заметалось в горных долинах и оборвалось далеко-далеко внизу.

Фрагмент 11

Барный экспромт. Деловые встречи на высшем уровне. Страстное примирение. Причины биться до конца

Гарнизон луны Ке́гас был поднят по тревоге, и миллионы солдат покинули казармы, чтобы занять укрепленные оборонительные позиции. Бесчисленные дивизии замерли, ожидая приказов от своих генералов; в искусственной атмосфере луны парили сотни тысяч истребителей, столько же танков замерли на земле; плазменная артиллерия направила стволы орудий в сторону самого важного места на Кегасе — межмировых врат.

Так прошло семь часов.

В штабе планетарной обороны царило тихое напряжение, кутерьма первого часа рассеялась, ничего не происходило.

Следя за возней старших офицеров, Амбал-3997 потел и думал о женщинах. Ему было безумно скучно и жарко, помещение плохо вентилировалось, и время увольнения, которое он не смог догулять, подошло к концу двадцать минут назад. Паршивая паго́та. Выпить-то Амбал-3997 успел, но по девочкам не прошелся. Плохо. Впрочем, профессиональный солдат не может всерьез жаловаться на такие неудобства.

Взгляд серых глаз вновь прилип к заду госпожи Тюльпан — хоть какая-то услада в это беспокойное время. Сама обладательница чудесных изгибов беседовала с генералами на отвлеченные темы. Все иные давно закончились.

В отличие от большинства штабных Амбал-3997 носил боевую броню повышенной защиты со встроенными сервоприводами, системой медицинской стимуляции организма и прыжковым ранцем. Эту модель Корпорация поставляла на вооружение элитных частей своей армии, тогда как простые солдатики обходились «картонными» бронежилетами и «керамическими» касками. Думая об этом, Амбал-3997 улыбался, ибо хорошо помнил времена, когда сам бегал в «картоне».

Вооружен он тоже был отменно, все оружие, которым его снабжали надмо́зги из отдела передовых разработок, являлось экспериментальным и поддерживало использование арканы. В последнее время Корпорация сильно нажимала на развитие оной у своих солдат.

— Спасибо, что не курите, — уже в третий раз произнес штабной офицер, глядя на стеклянную трубочку в пальцах Амбала-3997.

— Рад стараться, — ответил тот перед очередной затяжкой.

Офицерик ходил в старших лейтенантах, а Амбал-3997 выше сержанта так и не поднялся, но три красных бутона над сержантскими лычками значили принадлежность к особой подгруппе и подразумевали привилегии. Личная охрана и, по совместительству, ученики госпожи Тюльпан, боевики Корпорации со способностями к применению арканы.

— За мной.

Голос непосредственного начальства заставил щелчком отбросить пустую трубочку и поймать брошенные ножны с мечом. Госпожа Тюльпан накинула красный кожаный плащ, который всегда носила, и жестом приказала вернуть ей оружие. Она любила красный цвет, красными помимо плаща были ее сапоги на шпильках, ногти, губы, ножны и рукоятка ее меча, красным был тюльпан, вытатуированный на ее крестце.

— Мы воюем или нет?

— Он нас маринует, знает, что мы ждем, потому и не торопится. Поганый характер Лема́на не изменился.

Вместе сержант и его командир поднялись на поверхность луны и погрузились на скоростной шаттл, который понесся к вратам. Сидеть в духоте подземелья госпоже Тюльпан опостылело, лучше подождать на открытом воздухе.

Кроме нее и Амбала-3997 на борту находилось все подразделение «Белоглазок», как их называли другие солдаты. В основном оно состояло из гуманоидов, но и несколько негуман затесалось. Обычно же Корпорация старалась составлять свои военные подразделения из существ, близких по телесному строению и габаритам; особой популярностью пользовались люди.

Ближайшие оборонительные позиции терялись на горизонте, но в непосредственной близости от врат образовалась пустыня. Хотя не они одни решились приблизиться. Когда шаттл опустился, внизу его уже ждал Преподобный.

Трудно было точно определить его видовую принадлежность, хотя точно было одно: Преподобный напоминал человека. Почти восемь метров ростом, с непропорционально длинными руками и короткими ногами, он имел необъятной ширины грудь и длинные кудрявые волосы, ниспадавшие на плечи. Подбородком Преподобного можно было раскалывать континенты, а глаза скрывались за мутноватыми стеклышками. Гигант носил черную куртку на молнии, похожую на панаму шляпу, неброские брюки и ботинки. В руке Преподобный сжимал большую книгу.

— Что? — переспросил гигант.

— Я говорю: какими судьбами в центральный офис? — повторила госпожа Тюльпан, когда двигатели шаттла сбавили обороты и перестали реветь.

— Был вызван перед началом душеспасительной миссии на окраины сектора. Что-то важное?

— А ты не знаешь?! — поразилась госпожа Тюльпан. — В мирах Корпорации был замечен Леман, который двигается прямиком сюда. Мы с тобой должны его остановить, если этот говнюк начнет буянить.

Твердое лицо Преподобного ничего не выражало, а его тело пребывало в состоянии полнейшей неподвижности. В такие минуты гигант казался статуей, и порой на него садились ничего не подозревавшие птицы.

— Это может быть проблематично, — молвил он наконец. — Я не хотел бы враждовать с ним.

— Дрейфишь?

— Каос Магн, или Леман, как ты изволишь именовать его, мне симпатичен, наши теологические дискуссии всегда были в высшей степени содержательными.

— Самая унылая фраза во всей бесконечной множественности вероятностей, — прокомментировала госпожа Тюльпан. — Ты всегда был таким скучным со своей религией.

Вместо ответа Преподобный вновь обратился статуей, и стало ясно, что сеанс общения завершен. Вскоре к ним приблизился сержант.

— Госпожа.

— Чего тебе?

— Из штаба просят вернуться.

— Плевать. Ждем дальше.

В связи с чрезвычайной ситуацией движение луны Кегас было приостановлено по решению совета директоров, и теперь на половине ее царил непрекращающийся день. Посему, когда госпоже Тюльпан надоело просто сидеть и ждать, она залезла на раскалившийся корпус шаттла, разделась и стала принимать солнечные ванны.

Периодически Амбал-3997 вызывался к ней, дабы исполнять ответственную миссию по втиранию масла в нежную как бархат кожу и массажу горячего тела.

Остававшиеся на земле солдаты украдкой посмеивались, но когда старший возвращался, резко надевали каменные маски. Несмотря на жесткую корпоративную этику, среди солдат начальство Корпорации допускало вольности в вопросах соблюдения субординации. Иными словами, Амбал-3997 мог сломать все, что ломалось, любому подчиненному в принципе, и хотя в бою он был надежнее гранита, в личном обращении легко проявлял беспощадность электрической мясорубки.

— Зархо́дос, отставить!

— А что, сержант, он же не реагирует! — разулыбался солдат, чья монументальная тупость была сравнима лишь с боевыми навыками в стрессовых ситуациях.

Последнее время он развлекался тем, что подбрасывал в воздух камушки и ударами арканы отправлял их в голову Преподобного.

— Он просто тебя не замечает, потому что его сознание охватывает высочайшие сферы божественного существования, а на таких тупорылых микробов, как ты, обращать внимание ему не с руки, всосал? Дай мне двести!

— Легко, сержант!

— Без арканы и с отключенной системой поддержки экзоскелета.

— Пагота…

— Дай мне четыреста, солдат!

Не успел обливавшийся потом Зарходос-8395 разменять третью сотню отжиманий, как мир под ногами дрогнул и пробудились межмировые врата.

— Переходим в повышенную боевую готовность! — Госпожа Тюльпан соскользнула на землю и накинула на себя плащ. В левой ее руке появился изъятый из кобуры револьвер, сверкающий красавец из розоватого металла с лиловыми щечками и красным тюльпаном на них. В правой блеснул клинок — то был недлинный меч с одной режущей кромкой, выпуклой на две трети длины от острия и вогнутой ближе к гарде, которая изящным изгибом защищала пальцы. Главной особенностью этого меча была структура лезвия, испещренного сложным и красивым узором из отверстий. Как-то раз госпожа Тюльпан разрубила им танк.

— Будь готов вступить в бой, как только он появится! На букашек внимания не обращай, они здесь только чтобы отвлекать его на себя!

— Твое отношение к слабым не делает тебе чести, Тюльпан. Быть может, сегодня мы умрем, и какой же твоя душа предстанет перед твоим богом?

— Никакой! Там, откуда я родом, Преподобный, в души не верят!

Из межмирового прохода вышел под небо Кегаса Леман. Госпожа Тюльпан вскинула оружие, Преподобный хранил неподвижность, отряд «Белоглазок» ждал приказов, эфир трещал от тысяч команд, метавшихся между подразделениями корпоративной армии.

А Леман стоял и улыбался.

После первых секунд бездействия госпожа Тюльпан выдала восхитительную матерную тираду и убрала оружие. Она слишком хорошо знала эту улыбку. Лучше бы он напал сразу.

— Кажется, все обошлось, — предположил Преподобный.

— Нет! Нет же! Нет! — прорычала госпожа Тюльпан. — Ты что, не видишь, как он улыбается?!

— Как? — спросил гигант, изучая едва-едва заметную тень улыбки на лице гостя.

— Он… он… Все в дерьме!

Госпожа Тюльпан была воровкой, убийцей, авантюристкой, наемницей и искательницей сокровищ межмирового масштаба. За свою жизнь она посетила множество миров и во многих из них, в силу некоторых обстоятельств, была заочно арестована, приговорена к пожизненному сроку или казнена. Однако даже ее опыт не был всеобъемлющим. Встреться госпожа Тюльпан хоть раз в жизни с такой штукой, как росомаха, смогла бы точно сказать, что к устам Каоса Магна прилипла именно росомашья улыбка.

Глубоко вздохнув, Каос наконец-то огляделся, и первым, что привлекло его внимание, было лицо госпожи Тюльпан.

— Ноо́йра Кагу́кэ, рад видеть твою потасканную задницу в этом тухлом месте! Сколько циклов!

— Слишком мало.

Взгляд Каоса перешел к монументальной фигуре, и улыбка исчезла с лица.

— Преподобный? Какого дьявола ты здесь делаешь?

— Отдаю долги. Надеюсь, нам не придется вступать ни в какую конфронтацию, кроме как в философскую полемику.

Каос Магн взвалил на спину гроб и сошел с пьедестала.

— От имени Корпорации я уполномочена справиться о том, с какой целью и по какому праву ты вторгся в ее суверенное пространство?

— Ноойра, ты ничуть не изменилась. Находишь самую зловонную лужу и бросаешься в нее мараться со всей страстью.

— А знаешь, что еще не изменилось? Меня как раньше, так и сейчас тошнит от твоих нравоучений и от тебя самого! Отвечай на вопрос!

Разговаривать так с Каосом Магном было чревато, однако не для Тюльпан, и она это знала.

— Переговоры. У меня есть что предложить совету директоров.

— Не верится.

— Я нахожусь здесь как Тринадцатый страж, — обратил Каос лицо к небу, откуда сотни боевых и разведывательных спутников следили за ним, — и вы не пожалеете, если выслушаете меня.

Он изъял из внутреннего кармана плаща цепочку, на коей висело нечто вроде тонкой стеклянной пилюли не длиннее большого пальца, схваченной по концам округлыми металлическими втулками, а внутри «пилюли» содержалось два сообщающихся сосуда — песочные часы, наполненные чем-то бирюзовым.

— Госпожа, — подал голос Амбал-3997, — протокол приема изменен, теперь объект классифицируется не как агрессор, а как дипломат.

— Да вы что, блэттэ, издеваетесь?! — вскричала госпожа Тюльпан, сжимая кулаки и стремительно белея глазами. — Ты! Стой здесь! Ты! Следи за ним! А ты, иди за мной!

Вернувшись внутрь шаттла, госпожа Тюльпан связалась с командованием мировой обороны и очень долго кричала на высшие офицерские чины, приказывая связать ее с кем-нибудь из совета директоров. Военные стоически выдержали атаку и объяснили, что не имеют таких полномочий. Решение было принято и спущено сверху, а госпожа Тюльпан обязана исполнять пункты подписанного договора, то есть подчиняться.

Когда она вернулась, Каос Магн и Преподобный беседовали на отвлеченные темы.

— Полетишь на шаттле или будешь ждать, пока сюда доставят лимузин?

На его губах едва угадывалась эта улыбка, которая будто бы говорила: «Вот так вот, сученька».

— Подожду. И ты подождешь вместе со мной. И ты, Преподобный, тоже, если не возражаешь. А эти деревянные солдатики пусть варятся в потном трюме, они нам не нужны.

Лимузины, которые Корпорация производила для больших шишек, были, как правило, кораблями для множества окружающих сред: планетарная атмосфера, вакуум, воздух, земля, вода, — однако немного найдется в Метавселенной подобных машин, в чьих ТТХ официально значилась бы строчка «бесстыдная роскошь».

Белоснежный лимузин мчался сквозь вакуум с Кегаса на поверхность Копатэ́кса, а в одном из его длинных сияющих салонов сидели четверо: на противоположных концах, цедя божественный султ, устроились Каос и Тюльпан. Посредине расположился погруженный в чтение книги Преподобный. Четвертым был Амбал-3997, взятый на борт по настоянию прямого начальства.

Госпожа Тюльпан сверлила серолицего интервента неприязненным взглядом, и даже вкус напитка не мог заставить ее губки перестать кривиться. Каос едва заметно улыбался и щурился в ответ.

— Где твои волосы?

— Выпали.

— Откуда бивни?

— Перестал подпиливать клыки.

— В целом ты какой-то… старый. Жуть.

— Это все мои душевные страдания по тебе.

— Так и поверила.

— О да! Я так долго представлял, как отчекрыжу твою пустую голову, но так долго не получал желаемого, что совсем захирел.

— Не захирел, а охренел. Надеюсь, ты не за тем лишь тащился сюда, чтобы отомстить?

— Не, на такие мелочи и размениваться-то стыдно. У меня предложение к совету директоров.

— Ладно, ладно. Сделаю вид, что поверила, но когда все пойдет по звезде, я встану перед тобой несокрушимой стеной и…

— Не пройдет и суток, — молвил Каос, перейдя на родной для госпожи Тюльпан язык, — как ты встанешь передо мной на колени и расстегнешь мой ремень, тем самым заняв природой отведенное тебе место. Потому что я тебя еще не простил, потому что на самом деле ты не уверена, что я не убью тебя, хотя знаешь мои принципы касательно женщин и детей, потому что я даже отсюда чую твой страх. И не только страх. А теперь прикрой ротик и сделай умное лицо.

Мир Копатэкс не всегда был таким крошечным, как сейчас. Прежде он имел вполне стандартные размеры и структуру обособленной вакуумной вселенной, однако, достигнув предела своего потенциала, Копатэкс начал сжиматься. Процесс сей должен был закончиться полным устранением мира из бытия, но незадолго до финала мироздание было по бросовой цене приобретено Корпорацией. Вложив некоторые средства, оная Корпорация остановила процесс сжатия и изменила мировое устройство. Ныне внутри микроскопического мира Копатэкс помещалась всего лишь одна солнечная система, состоявшая из солнца, планеты Копатэкс и восьми лун, вращавшихся вокруг этой планеты. Все остальное — лоскуток стерильного вакуума.

Именно отсюда Корпорация управляла тысячами принадлежавших ей миров.

Расширение и поглощение, добыча и обработка, производство и торговля. Корпорация занималась тем, что захватывала миры, добывала ресурсы и продавала их там и тогда, где и когда эти ресурсы получали наибольшую ценность. Она разрабатывала и покупала технологии, развивала магические и оккультные направления, вела дела со всеми видами разумной жизни, начиная с обычных смертных и заканчивая демоническими сущностями.

Корпорация содержала армию, состоявшую из бесконечного числа наименований технических, магикальных, биотических и всех прочих видов средств агрессивного воздействия. И солдат. Триллионов солдат всех мыслимых форм и размеров. Корпорация вела военные кампании на сотнях миров одновременно, управляла несметными активами и являлась одной из по-настоящему заметных сил на просторах обозримой Метавселенной. И в самое ее сердце явился Каос Магн.

Искусственная планета Копатэкс имела идеальную сферическую форму, никаких спонтанных перепадов высот, никаких гор и морей, прекрасная гладкая поверхность, полностью застроенная одним-единственным геополисом. Тысячеуровневые офисные ульи, безлико-монументальная архитектура, идентичные жилые массивы для клерков всех рангов. Идеально продуманная и работающая инфраструктура бюрократического центра всех операций Корпорации. Планета чистого стерильно-белого цвета, в которой регламентировано было решительно все.

Когда лимузин приземлился на крыше жилого улья, где располагался пентхаус директорского класса, гость был встречен штатом слуг и проследовал внутрь.

— Я прослежу за тем, чтобы его хорошо устроили, — сказал Преподобный, — можешь пока отдохнуть.

— Никто не будет отдыхать на этой планете, пока он не уберется! — заявила госпожа Тюльпан. — Особенно ты! Поодиночке он убьет нас, но вместе мы сможем его сдержать. Если нападет, я об этом узнаю и приду тебе на помощь. Надеюсь на аналогичную услугу.

— Ты все-таки считаешь, что он может напасть? Не похоже, чтобы…

— Преподобный, ты знаешь Лемана как философа и теолога. А я Лемана просто знаю! Не своди с него глаз.

Гигант последовал в пентхаус, оставив женщину нервно курить на высоте.

— Амбал!

— Госпожа?

— Вечером зайдешь ко мне, я в настроении. Прихвати энергетиков, бинтов, обезболивающих, всего и побольше.

— Как обычно.

— Нет, не как обычно. Сегодня ты, скорее всего, станешь калекой.

— Не впервой.

Появление незваного гостя внесло неприятную сумятицу в распорядок дня миллиардов клерков, ибо вызвало внеплановое перемещение огромного количества войск на подповерхностных уровнях. Бесчисленные полки корпоративной армии с тяжелым вооружением стягивались под здание гостевого улья и становились там в полной боевой готовности. Дипломатический мандат в Копатэксе мог быть отозван очень быстро.

Тем не менее планета продолжила крутиться, наступил вечер, и Амбал-3997 явился в апартаменты своего командира, вооруженный большой полевой аптечкой, ведерком с игрушками и большой бутылкой игристого ахина. На звонок никто не открыл. Простояв перед запертой дверью немного, Амбал-3997 пожал плечами, сбросил балласт и ушел с бутылью в руке.

Прежде чем добраться до своего любимого бара на минус-45 уровне планетарных недр, он успел благополучно высосать весь ахин и запустить тарой в дроида-уборщика. Гулять так гулять!

Отдельной бедой являлось то, что в мире Копатэкс нельзя было найти приличного бара: куда ни плюнь, попадешь в отдыхающего после работы офисного клерка. Солдаты по большей части брезговали делить с «нарукавниками» места досуга, поэтому приличное местечко можно было встретить от минус-50 уровня и ниже. Амбал-3997, правда, столь радикальной профсегрегации не придерживался и отлично проводил время в баре «2744». Ему нравилось, что там был настоящий живой бармен, а не дроид, смешивающий синтетический алкоголь.

Согнав с любимого места какого-то залетного пилота космической обороны, сержант уселся и щелкнул пальцами, дабы получить обычную порцию выпивки. Последовавшие часы он очень медленно пил и почти не менял позы, осматривая бар сонным взглядом. За это время к нему безрезультатно попытались подкатить четыре дамочки и один мужчина из числа клерков. В конце концов Амбал-3997 сам выбрал себе девку — короткостриженую толстушку с необъятным задом — и около часа обрабатывал этот визжащий розовый пудинг в кабинке телесной релаксации.

Вернувшись обратно в бар, он заказал себе еще выпивки и сунул в рот стеклянную трубочку.

— Табачная плесень?

— Угу.

— Угостишь?

Скосив взгляд, солдат увидел на соседнем стуле Каоса Магна, попивавшего дымящееся нечто из высокого стакана. Коротко оглянувшись, Амбал-3997 понял, что иномирца больше никто не замечает.

— Не волнуйся, служивый, руководство знает, где я. Отвести глаза арканой можно живым существам, но не механизмам, так что мои перемещения отслеживаются камерами и роботами. Я просто вышел выпить.

— То есть в пентхаусе был недостаточно широкий выбор алкоголя, и ты решил спуститься на полсотни ярусов под поверхность?

— Люблю быть ближе к земле. У вас тут свободная любовь, как я понял?

— Что? Любовь? Нет. Просто во время отдыха корпоративная политика поощряет коитус в качестве средства тонизирования работников и избавления от излишков энергии. Шпилятся все и со всеми, контрацепция бесплатно, услуги венеролога — тоже.

— Вот-вот, это я и имел в виду. Так ты угостишь меня куревом?

Стекляшка выглядела трогательно хрупкой в хитиновых пальцах Новорожденного бога. Еще более хрупкой она стала выглядеть, оказавшись меж двух бивней. Магн втянул в себя содержимое трубочки одной затяжкой.

— Какая мерзкая дрянь, — поморщился он, выдыхая дым. — Синтетика. Везде. Выпивка, еда, курево.

— Все производится на фабриках Корпорации.

— Ну хоть бабы настоящие.

— Да, настоящие. Но есть и искусственные, в зависимости от бардака, в который ты заглянешь. Киборги, клоны, симуляторы реальных ощущений…

— Фу, довольно.

Каос Магн вынул из внутреннего кармана портсигар, достал черную торпеду сигары, откусил кончик.

— Угостишь куревом?

— Что? — удивился Новорожденный. — Поверь, ты не хочешь курить «Черную Агонию». Табачный гриб для нее произрастает на мертвых равнинах Эйшиина, одна затяжка сократит твою жизнь на час, вторая — на год, а если выкуришь всю, умрешь через несколько минут.

Амбал-3997 пристально смотрел на сигару. Пожалуй, таких не курили даже на самом верху корпоративной иерархии. Просто из жизнелюбия не курили. И тем не менее на ней остановил свой выбор объект божественного класса.

— Я рискну.

Каос захохотал.

— Мне решительно нравится этот сорвиголова!

Как только сигарный дым вторгся в легкие, как только грибной яд из демонического мира просочился в кровь, Амбал-3997 понял, что оказался на краю жизни и смерти, ибо сигара была слишком хороша, чтобы он ее бросил.

— Бармен, у тебя есть что-то без красителей и ароматизаторов?

— Спирт.

— Этиловый?

— Нет.

— Жаль. Плесни неразбавленного.

Новорожденный бог и солдат Корпорации пили спирт, курили «Черную Агонию» и игнорировали остальную реальность, переходя с одной темы на другую.

— Расскажи мне, что значит номер за твоим именем?

— А как ты думаешь?

— Ну, я не знаю, потому и спрашиваю.

Амбал-3997 затянулся.

— Порядковый номер носителя сего имени. До меня было 3996 Амбалов, а когда я загнусь, его получит какой-нибудь желторотый Амбал-3998.

— Не напряжно?

— Мне еще повезло, имечко вполне новое. Есть у нас такие ветераны, у которых номер шестизначный.

— Не о том речь. Не напряжно осознавать себя хоть и высококлассным, но расходным материалом?

— Не всем же быть неповторимыми оригиналами с именем без порядкового номера, — пожал плечами солдат. — А тебе не напряжно быть тобой?

— Что? Мною быть великолепно! Я прыгаю по мирам, отвешиваю пенделей богам и демонам, диктую свою волю мирозданиям, беру самых красивых женщин и являюсь практически бессмертным существом. По-твоему, это напряжно?

Амбал-3997 пригляделся к тлеющему концу сигары.

— Мне кажется, что бесконечное существование — это то еще бремя. То есть я, как смертный, рано или поздно достигну лимита сил и начну деградировать, сдохну, скорее всего, в бою, и все это перестанет меня касаться. Прощай жизнь, иди в задницу паготная сука, я ушел, твое дерьмо меня больше не забрызгает. Покой. Ты же достиг лимита сил, переделал все на свете, тебе некуда больше расти, и это обстоятельство никогда не изменится. Ты застрял в жизни, и я не хотел бы оказаться на твоем месте.

На лице Каоса очень медленно проявлялись и скрывались желваки, Новорожденный не дышал, не двигался, не моргал, парализованный рождавшимися в голом черепе мыслями. Потом он наконец поднес ко рту стакан, но стекло громко звякнуло об один из бивней, и мироходец вышел из оцепенения.

— Кое-где ты ошибся, Амбал-3997. Есть вещи, которых я не совершал никогда. Я не причинил вреда ни одной женщине, ни одному ребенку, никогда не бил в спину и не делил ложе с мужчиной. Я никогда не шел против воли своего бога и…

— Все это пока.

— Нет. Бывало, я грозил женщинам, но только в качестве устрашения или для давления. Существуют непреложные… Амон-Ши, что я несу? Какой во всем этом смысл теперь?

— Слушай, я в философии звезд с неба не хватаю, но даже мне ясно одно: будучи бессмертным существом с безграничными возможностями, рано или поздно ты совершишь абсолютно все вещи, которые возможно совершить. Абсолютно все. Спроси у наших надмозгов, они тебе скажут.

— Я знаю ваших надмозгов, — молвил Каос, — это кучка мерзких садистов.

— Но эти садисты знают свое дело.

Серый мироходец и рад был бы поспорить с последним утверждением.

— И тем не менее некоторые вещи невозможны. Например, мужеложство. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

— Да ну?

— Такими Амон-Ши создал халлов, наши мужчины не балуются под хвост на генетическом уровне. Невозможно совершить то, что противоречит самой твоей сути, и сохранить себя в прежнем виде, а следовательно, я совершу не все, что возможно совершить, ибо что-то совершить невозможно в силу своего гипотетического несуществования вследствие совершения этого невозможного. Бэм!

Поток спирта ринулся по пищеводу Каоса Магна в сторону вечной топки.

— А вот на свой счет я не настолько уверен, — хмыкнул Амбал-3997, чувствуя дурман смертельного яда, уже начавшего размягчать мозг. Его кожу расчерчивал узор темневших кровеносных сосудов. — Возможно, когда-нибудь напьюсь и соблазнюсь каким-нибудь смазливым мальчонкой из отдела логистики… но пока что… — Солдат состроил гримасу отвращения, отчего черные жилы на его шее явственно натянулись.

Повисла непродолжительная тишина.

— Мм, в продолжение темы: как долго ты катаешь на своем йурго́е мою бывшую, солдат?

Амбал-3997 если и был готов к этому выпаду раньше, то к сему моменту успел расслабиться и пропустил его.

— Она в первый же день изнасиловала меня. Дважды. А через время еще раз. Когда мне надоело сращивать кости, я решил больше не сопротивляться. Разницу почувствовать не удалось. Она спаривается как… как…

— Одержимая демонами камнедробилка?

Амбал-3997 захохотал в голос:

— И даже с соответствующим звуковым сопровождением!

— Чтобы выдерживать Ноойру, нужно обладать выносливостью и некоторыми органами хтонического существа. Мое почтение твоему здоровью. Послушай, ты вроде смышленый индивид, не лишенный ни храбрости, ни силы, почему еще в сержантах? Эй, эй, эй!

Каос успел поймать голову собутыльника, пока та не встретилась со столешницей.

— Похоже, «Черная Агония» ест тебя быстрее, чем я думал. На-ка, глотни, это даст несколько дополнительных минут.

Плоская фляжка, сплошь состоявшая из маленьких сверкающих черепков, прикоснулась к губам солдата.

— Ох… что это?

— Храмовый султ, набрал в своем номере. Слышал о таком?

— Легенды, — сказал Амбал-3997.

Когда почти пустая фляжка вернулась к хозяину, последний вопрос был повторен.

— Не хочу в офицеры. С каждым повышением наши надмозги проводят определенные процедуры с нашими мозгами. Вымывают память о прошлом, оставляя только время военной службы. Вестимо, в целях повышения квалификации. А мне это на йургой не надо.

— Понимаю, понимаю. Особенно теперь, да? Соболезную.

Затуманенному разуму человека потребовалось время, чтобы осознать присутствие подтекста.

— Чему?

Возникла еще одна задумчивая пауза.

— Ты ведь из Мелангора, верно? Вроде говор знакомый.

— Допустим.

Каос тяжело вздохнул, выругался одними губами и долго не смотрел на человека.

— Видимо, ты просто не в курсе, а я не умею тактично сообщать такие вещи.

— Не тяни гнорлока за сосочки, говори как есть.

Каос пожал плечами.

— Твой мир недавно получил статус мира смерти. Население уничтожено.

— Мелангор является миром-фермой, поставляющим Корпорации миллионы солдат. Он находится под защитой.

— Больше нет. Явилась армия алых архмеров, раздавила мировую оборону и поглотила всю биомассу на планете. Сколько там было людей? Миллиардов тридцать? Жаль.

— Проверь свою информацию, господин Магн. Нас подняли бы по тревоге и отправили бы воевать, легионы корпоративной армии неисчислимы, никто бы не смог…

Серый мироходец резко закачал головой, морщась, словно от неприятного привкуса во рту:

— Не, не, хватит нести чушь. Мы оба знаем, что в мире абсолютного капитализма все строится на соотношении дебита с кредитом. Корпоративные управленцы посчитали свои циферки и решили, что Мелангор хоть и ценный мир, да не настолько, чтобы тратить на его оборону такие ресурсы. У Корпорации десятки миров для рекрутирования солдат, и она может создать еще больше. Сочувствую твоей утрате, человек. Выпивка на мне.

Покидая бар «2744», серый мироходец размышлял о том, что эта препоганая Метавселенная полна экспромтов и импровизаций. Каос Магн ненавидел экспромты и импровизации. И это притом, что сам он был межмировым авантюристом и половина всех его похождений являлась экспромтом или импровизацией. Но он их ненавидел. Как и все халлы. Каос старался продумывать все наперед, но эти мерзкие экспромты и отвратительные импровизации… Так вот, он шел по металлическим лабиринтам подземного мегагорода и думал, что для экспромта сегодняшние его похождения весьма недурственны. Содержимое фляжки было добито, и серый мироходец несколько раз задумчиво причмокнул, ощущая в султе привкус собственной крови.

Каос покинул глубины Копатэкса и вознесся на его роскошные небеса. Скинул плащ и жилетку в гостиной зале пентхауса, гроб, сапоги и брюки оставил при входе в спальные покои. Нижнего белья он отродясь не носил, так что вошел уже нагишом. Там, внутри, в перевернутой вверх дном комнате размером со стадион пахло — ПАХЛО! — развратом, похотью, постыдными и грязными поступками, дурными словами и органическими звуками, чья энергетическая составляющая въедалась в плоть и душу, изъязвляя ее сладостно-отвратительными червоточинами.

Под серыми ступнями шуршал местами влажный фиолетовый атлас, скомканный и скользкий, почти черный в приглушенном освещении. По пути попалась чудом уцелевшая бутыль, которую мироходец поднял, сбил горлышко ударом бивня и приложился к острой бреши.

Ему пришлось прибегнуть к всезнающей Интуиции, чтобы в ворохе атласной ткани нашарить искомое и вытянуть наружу ослепительно красивое тело. Которое было еще и влажным, липким, украшенным свежими гематомами.

— Надеюсь, ты передохнула, потому что мы с парнями уже пышем жаром.

Ноойра Кагукэ захрипела, водя пальцами по острым хитиновым пластинкам, из которых состояла его правая рука, державшая ее на весу за горло. Каосу хватило бы малейшего усилия, чтобы отделить голову женщины от тела, и ничто не помогло бы ей спастись. Она понимала это. И ей это нравилось. Потому что каждый садист — глубоко в душе мазохист.

Несмотря на сжатые сроки, корпоративные работники смогли подготовиться к встрече гостя с верхушкой Корпорации по высшему классу. Через трое суток после прибытия его пригласили в офисный улей под номером один, самый большой и хорошо защищенный, чья вершина возвышалась над поверхностью планеты ровно на десять тысяч метров. Миллиметр в миллиметр.

В этом улье не было места ни роскоши, ни даже малейшим признакам индивидуальности, всюду царила стерильная белизна, и миллионы идентичных клерков, словно шестеренки, крутились и крутились, заставляя бюрократическую машину Корпорации работать.

Его привели в конференц-зал и оставили там наедине с десятком пустых кресел и Преподобным, который сел в углу со своей книгой. Впрочем, пустовали остальные кресла недолго. В некотором смысле.

Установленные в потолке проекторы сплели фигуры директоров, а акустическая система обеспечила эффект полного присутствия. Разве что для пронзающих суть вещей глаз мироходца помещение все еще казалось пустым.

— Добро пожаловать в Копатэкс, господин Магн. Надеюсь, ты доволен приемом, есть ли какие-нибудь нарекания?

— Нет, нет, приняли по высшему разряду, вы точно знаете, где нужно сэкономить, а где стоит расщедриться, спасибо, спасибо. Мм… значит, личной встречи не будет?

— Странно, что ты на это рассчитывал, господин Магн. Мы бы не стали подвергать себя такой опасности.

— Да ладно вам! Соорудили бы здесь установку для генерации поля Скуамо, я бы в нее шагнул и стал бы совершенно безвреден.

— Ты поступил бы так глупо?

— Конечно! Я же гость в вашем доме, а вы — радушные хозяева. Что мне грозило бы?

— Да, да. Конечно. Я бы посмеялся, кабы умел.

— Скажи, господин Примо, а ты так и будешь говорить от имени остальных директоров?

— Да. Поскольку путем голосования мне была доверена сия функция. Итак?

Каос Магн оглядел проекции «собравшихся». Эти десятеро были властителями неприличного числа миров и несчетного числа жизней. Существа разных родов и видов из разных реалмов, объединенные общей для всех идеей ничем не ограниченной власти капитализма.

Халл не уважал их. Он не уважал капиталистов и бюрократов, а эти денежные мешки были и теми, и другими. Но из всех них лишь господина Примо мироходец ненавидел. Причем лишь на основании видовой принадлежности.

Господин Примо происходил из нимро́тов. Все как один эти существа были одинаковыми — худощавыми безволосыми гуманоидами с молочно-белой кожей, маленькими ртами, невыразительными носами и глазами, словно залитыми ртутью. Их вид достиг такого уровня научного прогресса, что нимроты давно прекратили размножаться природным путем, став идентичными клонами без какой-либо половой идентификации.

Они являлись прекрасными учеными, исследователями и экспериментаторами, не отягощенными архаичной системой моральных запретов, что делало их прекрасным научным персоналом для Корпорации. Некоторые особенно одаренные клоны даже занимали управляющие посты в ее структуре, а господин Примо и вовсе вознесся на самую вершину, ибо являлся эталонным нимротом.

Каос ненавидел их всех и при возможности не преминул бы подвергнуть их искусственному вымиранию путем взаимодействия его рук и их хрупких оболочек.

— Ладно, господа капиталисты, ближе к телу. Я озвучу свое предложение один раз и советую вам позаботиться о том, чтобы оно не записывалось, ибо, вне зависимости от вашего решения, если кто-нибудь когда-нибудь узнает, что я здесь сказал, убьют не только меня, но и вас. Все мы понимаем, что есть в Метавселенной силы более влиятельные, чем Корпорация? Все? Хорошо. Так вот…

Через пятнадцать минут конференц-зал погрузился в тяжелое молчание. Каос Магн откинулся в кресле и курил, глядя через окно в вакуум космоса, полный боевых кораблей и спутников. Движение там было оживленным.

— Я полагаю, что выражу общее мнение, если попрошу господина Магна покинуть Копатэкс как можно скорее. Корпорация не может ввязываться в подобные авантюры.

— Ой, кто-то где-то потерял свои яички. Так сразу и струсили?

— Это глупая провокация, господин Магн. Тебе известно, что не у всех присутствующих в конструкции организмов природой предусмотрены тестикулы. У меня, например, их никогда не было. А теперь будь так любезен…

— Да-да-да, с вами каши не сваришь. Который сейчас час по среднепланетарному времени?

— Прости?

— Время. Я жду планового отключения энергии.

Господин Примо взглянул куда-то в сторону, где в помещении, из которого он вещал, находился помощник.

— На сегодня в первом улье не запланировано отключений энергии. У нас вообще не бывает отключений, система энергообеспечения безупречна.

— Поспорим?

— Ты нелогичен.

— Ошибаешься, господин Примо. Просто я знаю больше, чем ты. Видишь ли, все это фарс. Я никогда не рассматривал вашу шарашку в качестве реального партнера в грядущем деле, потому что вы — капиталисты и бюрократы. Я вас не уважаю. Все, что мне было нужно, — это прибыть сюда и протянуть достаточно, чтобы выкопать в ноосфере мира нужную мне информацию. Я это сделал. Теперь, в качестве финального аккорда, я убью вас. О, вот и отключение!

Голограммы замигали и погасли, а Каос Магн пробил своим телом десяток армированных стен, когда кулак Преподобного отправил его в полет. В красном полумраке аварийного освещения, в какофонии криков испуганных клерков и пытающихся скоординироваться бойцов службы безопасности приближающаяся фигура гиганта выглядела очень угрожающе. Материя расступалась перед арканой Преподобного, формируя для него подходящие отверстия в стенах. Не было мастера защиты лучше.

— Удар в спину — это подло, дружище! — прокряхтел Каос, вставая на ноги.

— Ты мог бы его отразить, если бы захотел.

Следующий удар отправил серого мироходца вниз. Он проламывал один этаж за другим, чиня разрушения посредством преследовавшей его ударной волны. Когда же Преподобный настиг халла вновь, третий удар выбросил тело Каоса из улья, и он устремился к поверхности планеты с огромной скоростью. Падать предстояло долго.

По пути вниз его окружили боевые корабли планетарной обороны, и пришлось спасаться от шквального огня мультилазеров, а когда Каос все-таки рухнул, поверхность Копатэкса обзавелась первой в истории безобразной воронкой и несколькими живописными руинами. Все военные силы мира поднимались по тревоге.

— К чему все это? — спросил Преподобный, приземлившись рядом. — Зачем ты нарушаешь баланс сил?

— Потому что это чушь, — ответил Каос Магн, стряхивая с плаща пыль. — Баланс, силы, все чушь и не имеет никакого значения. Пустота не только снаружи, она и внутри тоже!!! Понимаешь?

— Нет.

— Эх… тогда будем считать, что у меня случился кризис веры, ага?

— Это прискорбно. Может, поговорим об этом?

— Разговоры бессмысленны. Каждое слово — ложь, каждое искреннее стремление — фарс. Все фарс на потеху публике, мой друг! Предлагаю тебе один раз: уходи, и мне не придется тебя убивать.

— Я надеюсь, сегодня никто больше не пострадает. Сейчас они пришлют сюда госпожу Тюльпан, и…

— Никого они не пришлют. Ноойра в моем пентхаусе, где я три дня выбивал из нее мозги в постели. Представители ее подвида человека разумного хорошие воины, но знаешь, как они охочи до коитуса? Особенности эволюции в их мире подразумевали жесткий естественный отбор… Тебе, наверное, неинтересно?

Вокруг разворачивалась военная операция мирового масштаба, в небе кружили боевые корабли, под землей и на земле перемещались миллионы солдат и сотни тысяч единиц военной техники, гражданский персонал эвакуировался. Но пока что было относительно тихо, и атмосфера располагала к беседе.

— Подобные темы уже давно не посещают мой разум. Однако интересно: как ты узнал об отключении энергии?

— Я его организовал.

— Но зачем?

— А! — Каос поморщился, отмахиваясь. — Не пригодилось. Видишь ли, я думал, что они соберутся в одном месте, а меня посадят в поле Скуамо. Ну, знаешь, оно ведь абсолютно непробиваемое даже для Новорожденных. Это требует прорвы энергии, так что запитывать его они должны были напрямую от планетарного реактора.

— И ты организовал диверсию, чтобы вырваться на свободу, когда поле окажется обесточено, и убить всех директоров? Зачем?

— Спроси лучше, как я это сделал.

— Важны лишь причины.

— Да ладно тебе! Мне пришлось…

— Причины, господин Магн.

Каос раздраженно сплюнул себе под ноги.

— Голимые экспромты никому не нужны. Ничто больше не имеет значения, старина, — повторил он. — Надеюсь, ты окажешься достаточно умен, чтобы свалить отсюда. Скоро в этом мире разразится кровавая баня.

— К сожалению, я должен Корпорации, и долг этот будет выплачен сполна.

— Не дури, это верная смерть.

— Значит, я уйду к богам с чистой совестью…

— Нет никаких богов! Это все выдумка! Плод фантазии! Очнись уже и просто уйди! Не к богам! Уйди живым!

Преподобный качнул головой и выбросил вперед руку, со сжатой в ней книгой, но ударная волна арканы наткнулась на блок, выставленный Каосом, чьи глаза побелели. Мироходец сунул правую руку за пазуху, туда, где под жилеткой находилась бронзовая печать, ухватился за верхний ее сегмент и провернул, открывая в печати отверстия.

— Сердце Грешника, Чернильное Облако.

Тьма хлынула из-под его одежды во все стороны, агрессивно беззвучная, абсолютно непроницаемая, поглощающая звук и притупляющая чувства. Полог черноты разливался, словно чернила спрута в воде, затопляя поверхность мира с умопомрачительной скоростью.

Оказавшийся в эпицентре Преподобный потерял почти все свои чувства, ему стало трудно даже держать равновесие. Он практически ничего не видел и не слышал, а потому ничего не смог сделать, когда его грудь была пробита насквозь.

Когда госпожа Тюльпан проснулась, все ее тело было наполнено болью. Оно болело снаружи и в немалой степени еще и изнутри, так что несколько минут она просто лежала и жалела о всем содеянном. Но почему-то не могла прекратить улыбаться.

Тяжелое изнеможение и сопутствующие повреждения, которые могли быть фатальными для другого человека, лишь немного затруднили неймодианке жизнь. Уроженцы Неймода отличались особенной стойкостью по сравнению со многими иными людьми, и испытания на прочность являлись частью их культуры.

Огромной силой воли заставив себя покинуть спальню, она провела прекрасное время в ванне, выточенной из цельного алмаза, и позволила себе побаловаться в гастрономическом раю, который здесь выдавали за личный роботизированный пищеблок со списком из десяти миллиардов рецептов в базе данных.

Покачивая в руке бокал с чем-то вроде слез пьяной богини любви и красоты, она соизволила наконец разблокировать ставни пентхауса, чтобы насладиться видом на мир полного стерильного порядка…

Бокал разбился о пол розового с золотыми прожилками мрамора.

— Пагота…

Ее встретили, когда она выбегала из лифта в главном холле, который был превращен в огромный лазарет. Волна тишины прокатилась по помещению, заставляя тысячи живых существ умолкнуть и обратить все свое внимание на нее.

— Госпожа Тюльпан.

К ней приблизились трое солдат корпоративной армии: женщина-офицер в звании полковника, ее адъютант и военный медик — тоже женщины.

— Он сказал, чтобы вы отправлялись к нему, как только покинете пентхаус…

— Что здесь произошло?! — закричала госпожа Тюльпан, подступая.

Полковник вздрогнула и съежилась, ее губы задрожали, а единственный уцелевший глаз наполнился слезами. Налицо сильное моральное потрясение, сила воли подавлена, не солдат, а размазня.

— Так, хватит, успокойся, — приказала неймодианка, применяя аркану ментального давления, — и объясни, что произошло?

— Объект уничтожил нас, — ответила офицер, — он отловил и перебил совет директоров, пока они пытались эвакуироваться из мира. Космос завален обломками кораблей, флагман разрублен надвое, сухопутные силы разбиты, потери исчисляются десятками миллионов боевых единиц. На данный момент объект находится на развалинах офисного улья номер один и ждет вас.

— Почему меня не разбудили?

— Объект запретил. Во время операции он недвусмысленно давал понять, что непослушание будет караться отменой карантинных зон.

— Успехи во время проведения военной операции были?

— В общей сложности мы смогли нанести объекту урон более десяти раз, но это не возымело желаемого результата…

— Свободна.

Полковник часто заморгала, избавляясь от чужой воли в своей голове, и ноги ее подкосились.

Бросив взгляд на холл, заполненный ранеными, госпожа Тюльпан решительным — как она надеялась — шагом направилась к главным вратам улья. Снаружи ей открылся мир хаоса, весь состоявший из горящих руин, заваленный телами, обломками военной техники, покрытый копотью и громадными воронками. Тут и там пейзаж дополняли гигантские туши упавших с неба звездолетов, новый уровень радиационной и химической катастрофы делал Копатэкс местом более непригодным для большинства видов жизни, а судя по регулярным вздрагиваниям истерзанной планеты и языкам плазмы, облизывавшим дырявое небо, планетарное ядро пребывало в нестабильном состоянии и вскоре должно было разнести тут все в пыль.

Госпоже Тюльпан не в новинку было видеть ужасные картины гибели цивилизаций, так что она привычно взяла себя в руки и отправилась к первому улью. А вернее — к половине первого улья, что еще стояла на том месте. От инфраструктуры ни йургоя не осталось, так что путь занял время. Оказавшись у подножия, среди обломков того, что недавно являлось верхней частью монументальной постройки, она прибегла к аркане и оторвала свое тело от земли.

С высоты картина оказалась еще более удручающей: этот подлец развалил целое мироздание в одну харю. Пусть и небольшое, но мироздание. Раньше он такого без поддержки не устраивал, просто не мог, максимум громил один континент и какую-нибудь армию средних размеров, миллиона на полтора. Не считая Войны Пантеонов, конечно: там он уничтожил миллиарды жизней, сражаясь за своего бога. Но теперь-то не война! Бред!.. Впрочем, его поступки полностью лишены логики теперь.

Он свил себе гнездо на вершине того, что осталось от улья, свалил в гору трупы… отборные трупы, все как один, — нимроты, истекавшие прозрачной жидкостью, что служила им кровью. На вершине был поставлен стол рядового офисного клерка, разбитый компьютер и кресло с колесиками, а за столом сидел сам Каос Магн.

— Позвольте представить вам отчет, господин, мы делаем успехи.

— Правда? Наконец-то начались подвижки?

— Как я и прогнозировал, господин, эта ветвь исследований весьма перспективна, мы сможем развить полученный успех при весьма умеренном финансировании.

— Отлично, отлично, составьте новый план и подайте на утверждение, также я жду от вас отчетов.

— Разумеется, господин.

— Можете идти.

— Что ты, блэттэ, творишь?!

Каос поднял на нее взгляд, улыбнулся и стряхнул с рук головы нимротов, которыми только что разыгрывал сценку, заставляя рты открываться и закрываться большими пальцами. Одна из голов принадлежала господину Примо.

— А, проснулась, совушка? Ну как тебе изменившийся пейзаж? Я привнес некоторое хаотическое оживление, которого так не хватало этому вылизанному куску белизны. Здорово, правда? Кажется, это называется «ландшафтным дизайном»…

— Что ты творишь?!

— Развлекаюсь. Не видно?

— С каких пор это зовется развлечением?!

— Спроси у моего друга Даксара Ануара, он развлекается так на протяжении веков, — расхохотался Каос, надевая очки и придвигая к себе треснувшую сенсорную панель компьютера. — Ой, смотри! Я печатаю квартальный отчет! А потом я буду есть свой ленч, просматривая смешные видео про котят и втайне думать, что я не такой, как все! А еще я планирую сходить к кулеру и послушать, как мои коллеги сплетничают о Дженнифер из седьмого отдела, которая такая шлюха!

Стол вместе со всем содержимым отправился в стратосферу.

— Бюрократы и капиталисты, миллиарды различных форм жизни, которых я идентифицирую как представителей единого вида, а точнее подвида, — планктона разумного офисного. Мерзость. Миллиарды жизней, проживавшихся зря, но теперь, к счастью, прерванных. Милосердие проявлено, я освободил их… попутно перебив еще какое-то число солдатни, но это детали. Я совершил хорошее дело, где аплодисменты?!

— Что ты, блэттэ, творишь?!

— Ты что, магнитофон проглотила?

— Нет, блэттэ, кассету! Какого дьявола, Леман?! Когда ты начал творить такое?!

— Спроси лучше — когда я прекратил и почему. Мы с тобой много чего пережили, но у меня была жизнь и до тебя, жизнь, о которой я не рассказываю. Так что не надо пенять чудовищу на то, что оно чудовище.

Госпожа Тюльпан подобрала чью-то оторванную ногу и бросила ею в Каоса.

— Эй!

— Я знаю тебя, ты, кусок… но это не ты! Это не твои поступки! Зачем ты это сделал?!

— Потому что захотел! — рявкнул Каос, поднимаясь с рабочего кресла. — Потому что смог! Потому что они этого заслуживали! Потому что все — ложь и обман! Потому что ничто не изменилось! Посмотри вокруг! Что до, что после, никакой, сука, разницы! И хватит возмущаться мною! Я знаю тебя, и тебе плевать на них, стервозная тварь! Тебе на всех плевать, грязная наймитка, потаскуха, лживая бестия… предательница! Предательница!!!

— Да переживи ты уже это! Пятьдесят три цикла прошло!

— Я пережил! Хотя, оставляя меня там, ты этого не ожидала!

— Мы вроде как прошли стадию примирения.

— О да. Хвала кому-то там, кто изобрел примирительный секс, и я больше не хочу твоей смерти!

Серый мироходец соскользнул с горы тел к своему гробу. Там же лежал плащ, из кармана которого появился портсигар.

— Ну а если говорить прямо, то расклад прост, Ноойра. Мой расклад. Твой — еще проще. Отправляйся куда-нибудь, повеселись, так, знаешь, на все деньги. Я пнул Корпорацию по шарам, но она оправится. Построит новую штаб-квартиру, соберет новый совет бесславных мразей-капиталистов. Нам с тобой незачем теперь воевать. Преподобного жалко, но ты ведь не хочешь разделить его судьбу, верно, Ноойра? Ну чего ты смотришь на меня, словно монахиня на куртизанку?

— Кто ты такой?

— Я тот, кого ты знаешь под именем Леман.

— Я знаю Лемана, я провела с этим сукиным сыном многие циклы, он может быть жестоким, наглым, злым, мстительным, предосудительным, свирепым, предубежденным, тупым и… я не знаю названий всех его недостатков, но он никогда не устраивал бойню ради бойни и не уподоблялся скотам вроде этого желтого комка слизи Даксара Ануара!

— Все меняется, — пожал плечами Каос. — Недавно в незапланированной беседе с твоим живым меня-имитатором я вдруг осознал, что мой опыт ужасно ограничен. Столько тысячелетий прошло, я столько всего переделал, но не все, совсем не все. Новый опыт влечет меня. Я хочу уничтожить этот мир, знаешь, вместе с солнцем, растворить его в Пустоте. Но прежде я насыплю гору трупов до неба, взберусь на вершину и натяну тебя там. Потому что у меня нет причин этого не делать, Ноойра. Или просто поди прочь и не беси меня.

Шесть выстрелов слились в один, и шесть пуль пронзили тело Каоса, засев глубоко в его мясе и костях. Серый мироходец упал навзничь и завопил, пока госпожа Тюльпан осторожно приближалась с дымящимся револьвером в одной руке и мечом — в другой.

— Чем бы ты ни был, тебя надо убить.

— Как ты осмелилась?! — взвыл Каос, которого трясло от шести источников особенно жгучей боли в его теле. — Я создал Тули́пу! Я подарил ее тебе! А ты направила ее против меня! Неблагодарная тупая гадина! Неблагодарная! Тупая…

Клинок поднялся в грациозном замахе, но халл исторг волну арканы, отбросив женщину прочь. Усилием воли, от которого из глаз потекла кровь, он заставил себя подняться, и шипящие красные пули полезли из ран. Одна за другой со звоном они упали на грязный пол.

— Ты так осмелела, Ноойра. Думаешь, что в безопасности? — Каос прикоснулся к медленно затягивавшимся ранам. — Видимо, ты неправильно поняла концепцию примирительного секса. После того как я нафаршировал твои мясные кармашки, прошлые наши распри забылись, но ты не получила права пересаживаться с моих членов мне на лицо. По крайней мере, пока я сам тебе этого не дозволю. Десница Энэн-Ки, Аспелдаке́ш.

Хитиновые пальцы Каоса Магна срослись и вытянулись, став длинным клинком. Госпожа Тюльпан заняла оборонительную стойку. Последовала серия выпадов, по красоте своей… никто бы не смог оценить ее красоты, ибо скорость, с которой двигались дуэлянты, ускользала от медлительного человеческого глаза. Скажем лишь, что воздух взвывал со значительным опозданием, и даже лязг металла о хитин не поспевал.

— Неблагодарная. Всему этому научил тебя я! Кошка без роду без племени! Участь твоя — стать прахом вместе с прочими смертными! Небла…

— Я служила тебе оружием! Ты не мог убивать женщин, и я делала это для тебя! Я — отмычка, обходной маневр, лазейка в законах, которые ты не можешь нарушать! Не жди благодарности и не удивляйся! Ты меня такой сделал! — прокричала она, скалясь, словно разъяренная волчица. — И еще кое-что: я притворялась! Каждый божий раз я симулировала!

Халл замер с выпученными глазами, затем вздрогнул, сжал зубы, но не смог удержаться и разразился громогласным и совершенно неприличным гоготом. Это было его ошибкой и ее тонким расчетом. Завертевшись вихрем, госпожа Тюльпан налетела на гогочущего халла, и хотя он отбивался, по серой коже пролегали все новые алые борозды. А затем женщина нанесла сокрушительный выпад в лицо, защищаясь от которого Каос успел лишь мотнуть головой. Раздался оглушительный треск — левый бивень отлетел в сторону. Гогот оборвался.

Каос Магн не заслуживал своих бивней, они отрасли во время его медитации, пока дух серого мироходца исполнял волю Амон-Ши, ища истину. Но он очень гордился этим статусным атрибутом, несмотря на все неудобства, поэтому, когда один бивень отлетел в сторону, а из оставшейся части вывалился живой костный мозг и в голове воспылал новый источник боли, смеяться ему расхотелось.

Госпожа Тюльпан поняла, что она мертва. Совершенно точно мертва, об этом говорили глаза Каоса, из белых ставшие совершенно черными, пустыми, мертвыми. Серый мироходец пошел на нее. Медленно. Ужасно неспешно. Меч Аспелдакеш превратился вновь в хитиновые пальцы.

— Пока добиралась, ты, наверное, думала, что тебе уж точно ничто не грозит. Когда я ломал корпоративную армию, они семь раз почти убили меня, знаешь? Вытаскивали из своих закромов одно супероружие за другим, все сплошь секретные проекты для убийства богов, машины судного дня, сотрясатели реальности и так далее. Но даже в самые жаркие моменты я не забывал спасать женщин. Проклятые скоты из Корпорации знали о моих принципах. Сегодня я убил миллионы мужчин и пощадил миллионы женщин. Такова воля Амон-Ши. Но потом я вспомнил, что все это уже не столь важно. Однако ты этого не знала.

Он протянул руку, и она покорно вложила в его пальцы Тулипу. Халл придирчиво оглядел револьвер, который создал когда-то, и спрятал его за ремень. Следующим был клинок. Госпожа Тюльпан отдавала себе отчет в том, что, скорее всего, он использует на ней аркану подавления, но ничего не могла с этим поделать. Как же сильно ошибалась она, думая, что вместе с Преподобным сможет оказать Леману достойное сопротивление. Когда он стал таким сильным?

Каос Магн едва глянул на клинок и тут же сломал его.

— Можешь считать меня романтиком, но кажется правильным, если мой первый раз будет с особенной женщиной.

С этими словами халл присел, наклонил голову и резко выпрямился, насаживая грудь Ноойры на оставшийся бивень. Так он и встал, держа ее на весу и глядя в глаза, пока женщина умирала. Происходило это очень медленно, ибо бессмертие, некогда подаренное Каосом, заставляло человеческое тело держаться даже с пронзенным сердцем. Однако силы покидали ее, и неймодианка, глядя вниз, улыбалась. Свои последние мысли она посвятила веселью, находя забавным то, что с такой перспективы казалось, будто бывший любовник вновь зарылся лицом в ее груди. Прежде подобная картина казалась ей волнующей.

Ноойра Кагукэ умерла. Халл аккуратно уложил ее наземь и направился к своим вещам. Ему совершенно расхотелось веселиться.

Во рту вместе с попавшей туда кровью растекалось покалывание. Кровь была живой, она не могла знать, что хозяйка уже отошла в мир иной, а потому в дело без спроса Каоса вступила его Интуиция. Абсолютное знание, прозревающее сквозь время и пространство, но только в настоящем и прошлом — не в будущем. Оно отправило разум мироходца обратно по путям жизни Ноойры. Он ошибся. У нее были причины сражаться с ним до конца.

Неймод, один из многих человеческих миров, издавна страдал от нехватки ресурсов. В людях же издревле был заложен один универсальный способ выходить из таких ситуаций — война. Она в этом мире не заканчивалась почти никогда, что сделало его источником отличных наемников, однако, в отличие от многих иных мирозданий, Неймод был неплохо развит технически, и со временем его ученые изобрели оружие массового поражения, которое могло раз и навсегда стать сдерживающим фактором. Но не стало. Технологию направленного сейсмического удара получили многие страны Неймода — и тут же стали применять, устраивая врагам разрушительные землетрясения. Дошли они до того, что мировая тряска стала почти перманентной, и изувеченный мир сам принялся стирать со своего тела виновников катаклизма. Неймод двигался к статусу мертвого реалма.

Не найдя ничего лучше, Ноойра Кагукэ призвала на свою родину Корпорацию — единственную силу, обладавшую достаточными возможностями и склонную при этом идти на деловой разговор. В обмен на восстановление Неймода и выгодный статус «дотационного мироздания» неймодианка подписала договор о пожизненном служении в рядах Корпорации. Бессмертная стала добровольной рабыней на срок в вечность, чтобы ее истерзанная родина получила второй шанс. Она не могла проявить недостатка лояльности — ведь корпоративные менеджеры обязательно получили бы отчет. О да, в этом поверженном мире оставалось достаточно зорких глаз, которые продолжали следить за Каосом Магном, и доклад обязательно попал бы кому-нибудь на стол, а потом неймодиане пожалели бы о том, что выжили.

Халл натянул плащ, спрятал портсигар и закинул за спину гроб. Когда сигара была докурена, серый мироходец поднялся в небеса, отталкиваясь резкими движениями ног, выбрался за пределы атмосферы Копатэкса и продолжил путь в вакууме, ища среди астероидов, что остались от разбитых лун, один из тех, на которых стояли межмировые врата. Пришлось толкать этот кусок планеты к тому месту, которое он занимал прежде, — на орбиту, прежде принадлежавшую луне, иначе врата не запустились бы.

Покидая мир, Каос думал, что визит вышел продуктивным, однако неприятное послевкусие во рту все же осталось. От крови, наверное.

Незадолго до описанных выше событий

Реалм под названием Лейкрэ́йн по меркам обитаемых миров был зрелищем непритязательным и скучным. Девяносто три процента его поверхности занимали океаны того, что в других мирах назвали бы едчайшей кислотой, а вся жизнь сосредотачивалась на разновеликих островках суши. В мутном зеленоватом небе не находилось места ни единому облачку, ни единой звезде, ни луне, ни солнцу. Свет распространялся по Лейкрэйну путем паривших в воздухе грибных спор, которые по совместительству являлись основой жизни в этом мире.

Большую часть времени в Лейкрэйне было тихо и спокойно, поэтому настоящим потрясением для мироздания явилось пробуждение межмировых врат на одном из островов и жуткий рев, с которым через них вырвался боевой шаттл Корпорации.

Машина взвилась в небеса, оставляя за собой дымный след, заложила мертвую петлю и, ревя еще громче, рухнула на островок кучей искореженного металла. Аварийный механизм отстрелил фонарь, и сиденья пилотов покинули двое.

Солдаты Корпорации в самой лучшей, хотя и потрепанной броне. Один, высокий и крепкий, нес другого, более субтильного, на руках. Под подошвами сапог шуршала красивая галька, вся сплошь из гладких бирюзовых камушков с неповторимыми разводами. Отдалившись от горящего корабля достаточно, здоровяк уложил субтильного на гальку и плюхнулся рядом. Сначала он отсоединил свой шлем и оказался короткостриженой брюнеткой, а потом уже она сняла шлем со второго солдата, который оказался молодым мужчиной с затуманенными усталостью глазами.

Женщина провела ладонью по ершику его белых волос, сжала свой рот, крепясь, но недолго длилось ее волевое усилие. Она закричала. Нет, безобразно завыла, схватившись за голову и не контролируя голоса. Ее тряс «отходняк» после чудовищного стресса, который способен поджарить мозг даже ветерану тысячи битв. Из ее глаз водопадом лились слезы, которые смешивались с соплями и слюной, она себя почти не контролировала, но благодаря незримой помощи изможденного парня рядом еще держалась в рассудке.

Ему тоже было тяжело, тонкие струйки влаги текли из глаз по вискам, пока белые глаза глядели в небо. Он был на последнем издыхании, ибо ради выживания бешено напрягал свою аркану, пока они пытались сбежать из Копатэкса. Последним усилием он смог предотвратить смертельный удар шаттла о сушу.

— Что это было?! — выла женщина. — Паготное дерьмо! Паготное дерьмо! Паготное дерьмо! Сука! Сука! Сука! Сука! Что это было?! Что произошло?! Я думала, мы умрем!!! Я думала, мы все умрем!!! Я ни хрена не контролировала!!! Что это было?!

— Новорожденный бог в плохом настроении, — прошептал парень.

Но он был немного не прав. Безумие началось до того, как Каос Магн принялся разносить головной офис Корпорации на атомы. Немного раньше. Безумие началось, когда отряд «Белоглазок» собирался заступить на боевое дежурство вместе с госпожой Тюльпан и облачался в усиленную экипировку. Появился Амбал-3997 и довел до сведения личного состава информацию о том, что группа диверсантов в данный момент пытается добраться до центра управления энергетическим ядром планеты, и командование отправляет на их устранение элитный отряд. Теперь-то, конечно, понятно, сколь бредово звучало это заявление, но тогда все поверили. Они были солдатами, в которых дисциплина вбивалась шоковыми стрекалами с самого первого дня зачисления на службу. А Амбал-3997 был командиром, который мог стереть в порошок кого и что угодно в принципе. Сейчас-то они понимали, что, скорее всего, он использовал аркану подавления воли и просто заставил всех ему поверить. Даже Джаггернаута-2544910, который, по мнению госпожи Тюльпан, был вторым по искусности пользователем арканы в отряде.

Вооруженные до зубов «Белоглазки», имевшие превосходные знания о всех потенциально слабых местах системы безопасности, под командованием своего старшего офицера добрались до энергоядра, вскрывая одну линию защиты за другой. Теперь-то ясно, что это они нарушали все правила, атакуя союзные войска, уничтожая охранные системы, это они были диверсантами, но тогда… тогда никто из них даже не задумывался о такой возможности. Амбал-3997 своей арканой убивал не только преграждавших путь солдат, но и любые сомнения, продолжая вести их вперед, несмотря на потери.

Когда «Белоглазки» ворвались в центр управления, их осталось всего четверо, включая самого командира. Он перебил инженеров, и тут наваждение спало. Внезапно стало совершенно ясно, что они натворили. Тогда Амбал-3997 сказал:

— Я намерен взорвать эту планету и все, что на ней есть. Если хотите, можете бежать. Коль фортуна окажется на вашей стороне — спасетесь. Но не советую мне мешать.

Зарходос-8395 совета не послушался и оказался размазан тонким слоем органической субстанции по половине приборных панелей вокруг. Командир вопросительно посмотрел на двух оставшихся подчиненных. Тогда Колибри-25243 схватила в охапку Джаггернаута-2544910 и побежала так быстро, как не бегала ни на одном квалификационном отборе.

Побег из коллапсирующего мира был отдельным кошмаром внутри кошмара в обертке из кошмара, обмазанного толстым слоем кошмара. Все вокруг гибло, легионы сверхсолдат и смертоносных боевых машин превращались в пыль, космические крейсеры беззвучно рвались в вакууме, а бой все шел и шел в небе и на поверхности всех лун. Одно чудовище, которое было везде и всюду, потрошило мир словно рыбину, разворачивало оружие массового поражения против тех, кто его использовал, сводило с ума, доводя до суицида, и вообще веселилось по полной, без оглядки на какие-то там вымышленные правила. И во всем этом безумии отчаянно лавировал шаттл, рвавшийся к одним из межмировых врат Копатэкса, чтобы сбежать хоть куда-нибудь.

— Успокойся, — попросил Джаггернаут-2544910, — мы выжили, понимаешь? Мы живы. Все.

Но если бы психические травмы так просто отпускали, наверное, солдаты, вернувшиеся из горячих точек, не ходили бы к психологам за помощью. Ему пришлось потратить последние крохи сил, чтобы привести ее горящий разум в некое подобие порядка.

— Думай о том, что будет дальше.

— Что?

— Мы все еще собственность Корпорации. Вернемся?

— Нет! — вскрикнула Колибри-25243. — С меня хватит! Я увольняюсь! Они и так поимели меня на большую сумму, чем потратили на мое обучение! Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Обычно она не такая, думал Джаггернаут-2544910, о нет. Колибри-25243 была отличным солдатом, исполнительным, храбрым, верным, мотивированным, сильным и профессиональным. А еще она была нежной и чувствительной женщиной, полной любви, надежды и страсти, что немаловажно, однако сейчас… не должны смертные вмешиваться в конфликты с богами. Из этого ничего хорошего никогда не выходит. Почти.

— Мы уйдем. Уберемся из миров Корпорации и найдем себе тихое местечко. И правда, хватит с нас.

Колибри-25243 сдавленно пискнула, вытерла лицо как могла и посмотрела на своего брата по оружию. На своего спутника жизни.

— Вместе?

— Конечно вместе. Думаешь, я бы тебя отпустил одну-одинешеньку, совсем без защиты? Бред. Дай только отдохнуть немного. И не пей местную воду, она пахнет как кислота.

Джаггернаут-2544910 прилег и отключился, после чего его тело было осторожно взято на руки и нежно прижато к укрытой броней груди спутницы.

Через некоторое время после описанных выше событий

В загрязненном вакууме Копатэкса плавали мириады осколков того, что когда-то было планетой и ее лунами. Дестабилизированное планетарное ядро все же сдетонировало, частично превратив Копатэкс в пыль, но крупных осколков получилось тоже достаточно. Именно в это безжизненное пространство из распахнувшегося окна портала вынырнули две белые фигуры. Осмотревшись, они выбрали направление и приземлились на ближайший астероид.

— Опоздали, — констатировал один из андроидов по внутренней связи.

Второй искусственный организм занимался сканированием ближайших объектов и вскоре обнаружил множественные предметы органического происхождения — мертвые тела. Руководствуясь логикой, он выбрал наибольшее скопление материала для анализа и полетел, лавируя между обломками планет, туда, где по вакууму плыло большое затвердевшее от холода тело.

— Больше тридцати пяти суток, — сообщил он напарнику. — Мы догоняем объект. Следует сообщить остальным.

Задержавшись над телом, андроид произвел дополнительное сканирование, после чего его собственная конфигурация начала меняться: на белой поверхности корпуса проявлялись цвета, совершенный абрис тела и гладкие текстуры трансформировались в нечто иное, и вот искусственный организм уже принял вид некогда живого Преподобного.

— Что ты делаешь? — спросил второй искусственный организм, подлетая к видоизменившемуся напарнику.

— У меня апгрейд, — ответил первый, рассматривая стеклянными глазами свои руки. — Данный индивид числится в базе данных под именем Преподобного. Удобная модель подражания на случай интеграции.

Вдоволь насмотревшись, он включил сканеры дальнего исследования и отправился искать книгу, которая, как утверждалось в досье, была неотъемлемой частью образа Преподобного. На поиск ушло немало времени, и, вернувшись, андроид нашел своего напарника примерно в той же точке пространства, в которой его оставил.

— Ты тоже прошел апгрейд.

— Твои доводы показались мне целесообразными.

— Вижу. Но, пожалуйста, прояви хотя бы толику индивидуальности.

Второй андроид, повторявший образ Преподобного в точности как и первый, вроде как задумался, а затем на его черной куртке проступил рисунок в виде большого белого замка́.

— Хорошо.

— А ты не проявишь индивидуальность?

— У меня есть эта книга, а следовательно, мой образ аутентичен.

— Возможно ли изготовить дубликат книги?

— Возможно, однако эта задача сейчас не в приоритете. Каос Магн двигается по Метавселенной хаотически, но в его действиях есть порядок. Мы должны перехватить его. Двинулись.

В пространстве открылся новый портал, и андроиды вынырнули из разрушенной реальности, чтобы продолжить погоню.

Фрагмент 12

Ночные посиделки. Планирования и пререкания. Какие люди в Голливуде. Чужие воспоминания

Владимир откинулся в кресле и потер усталые глаза. Работающий в темной комнате монитор перегружал их сверх меры, да и час поздний. Зато уже завтра можно будет отослать эскиз заказчику.

— Хм. Может, я беру слишком мало? Тот блестящий парень собирался продать мою графику с большой выгодой, а я тут мелочовкой пробавляюсь.

— Ой, смотри, нос полетел! — донеслось из темноты.

— Че?

— Твой нос стартовал в небо на сверхзвуковой!

Владимир достал из стола карманный фонарик и направил яркий луч в темноту, чем заставил хомяка протестующе заверещать.

Свет выхватил блеснувшие прутья большой клетки, в которую было понапихано всяких хомячьих тренажеров. Пришлось раскошелиться: друг настоял. Разумеется, клетка не запиралась, у нее и двери не было, однако именно этого Кузьма и хотел. После возвращения из Лаисенда он вдруг серьезно занялся своей хомячьей физической формой. Попросил заказать ему всяких тоннелей, лесенок, мостиков, беговое колесо и прочего подобного. Теперь, составив диету на основе советов ветеринаров, он целыми днями носился по этому спортивно-оздоровительному комплексу, видимо качая свою хомячью бицуху или что-то вроде.

— Как насчет ночного перекусона?

— У меня режим!

— Ты всю жизнь говорил, что ночью колбаска вкуснее.

— А ты не слушай, что я тогда говорил, ты слушай, что я сейчас говорю! А то помрешь, и кто-то превратит тебя в хомяка.

— Скорее в суриката. Толстяки становятся хомяками, а тощие — сурикатами.

— Это еще почему?

— Deus vult, — пожал плечами Владимир.

На полках холодильника в кои-то веки было богато. Оно всегда так было непосредственно после рейда дражайшей матушки на квартиру к непутевому отпрыску. Валентина Петровна решительно наводила свой порядок в квартире, оставляя за спиной лишь запах чистоты с нотками лимонной свежести, а также холодильник, полный домашней еды и свежих овощей. Каждый раз после такого вторжения мамы Владимир не мог найти часть своих вещей, которые оказывались жертвами наведения порядка, и пребывал в легком замешательстве, однако и неоспоримые плюсы присутствовали.

Кастрюлька борща, кастрюлька тефтелек в подливе, кастрюлька гречки, жареная курочка. От маминой готовки веяло домом и детством, простая, сытная и исключительно вкусная еда из ее регулярного меню. Существовало еще праздничное меню, но это отдельная тема.

Вернувшись к монитору с подогретыми тефтельками и гречей, художник замер, не донеся вилку до рта.

— Какое-то странное ощущение. Что-то в моем мире не так.

— Мм?

— Не знаю, Кузя. Что-то… неправильно. Что-то лишнее появилось, а я никак не могу понять — что именно.

— Раньше такое случалось?

— Ага, неоднократно. Такое ощущение… такое ощущение… знаешь, будто ты как бы догадываешься, что за тобой с недобрыми намерениями следит ниндзя-проктолог. Глядит такой из тени и замышляет, а ты его не видишь.

— Слышь, — после непродолжительного молчания подал голос Кузьма, — ты эти сюжеты Голливуду продавай, а то у них кризис идей, уже восьмую «Пилу» пилят, полный трешак.

Владимир задумчиво зажевал тефтельку. Что-то на Земле было решительно не так. Но что это могло быть и как оно скрывалось от всевидящего взора?

После «ужасно непрофессиональной», как она сама оценила их вылазку в Лаисенд, операции Миверна Янг решила, что дальнейшие попытки предпримет в полной экипировке и без балласта в виде человека и его хомяка. Впрочем, к сожалению басилпа, вскоре выяснилось, что мир гигантских скаковых собак был единственным, не считая Покатангола, обитаемым мирозданием близ Земли. Ну или так казалось.

Миверна объясняла землянам, что для хотя бы поверхностного изучения каждого нового мироздания нужны годы. Без поддержки научного корпуса Басилптесты одинокий разведчик мог потратить всю жизнь, чтобы найти в каждом новом мире не то что признаки жизни, но хотя бы другие межмировые врата. Также она пояснила, что существуют так называемые тупиковые миры, в которых есть только одни врата, — те, через которые в эти вселенные можно попасть. Более того, попав в тупиковый мир, мироходец мог покинуть его только в обратном направлении — и никак иначе, никаких вариаций.

— У нас теперь есть межмировой навигатор, как только лучше его освоим, он сам будет находить врата.

— Даже если так, что я буду с ними делать? Попробую набрать адрес Басилптесты, конечно. Если не сработает, попытаюсь набрать адреса тех миров, где мы уже основали научно-исследовательские комплексы. А если все это тщетно? Снова придется колотить по терминалу в надежде на то, что из тридцати миллионов сорока пяти тысяч пятнадцати вариантов мне опять выпадет… что? Новый неизвестный мир, в котором если и обнаружится жизнь, то она, возможно, окажется намного менее дружелюбной, чем на Земле? Какая разница, куда я в итоге попаду, если это не будет мой дом?

Владимир, который слушал эти невеселые рассуждения, стряхнул сигаретный пепел в пустую банку из-под пива.

— Ты теряешь мотивацию, Мив, соберись! Вернешься ты домой! И вообще, как там у вас принято говорить? Все закончится хорошо!

Басилп улыбнулась слегка пьяно, поправила сползшую лямку майки и открыла новую банку.

— Я не против провести остаток жизни у вас в гостях, но ключевое слово тут «в гостях». Гости хороши, пока не пришло время отправляться восвояси, а иначе это не гости, а нахлебники и приживалы.

— Слишком громко и слишком категорично.

Взяв восьмиугольный навигатор, художник стал довольно распространенным на Земле движением пальца пролистывать сделанные на этот приборчик фотографии всех соседних миров, снабженные строками адресов. Подумать только, столько мирозданий в непосредственной близости, и все пустые. Там были: мир ледяной пустыни с температурой столь низкой, что земных шкал исчисления не хватало для ее определения; мир, сплошь состоящий из розового стекла; каменный мир, в котором вместо космического вакуума была одна сплошная твердь, испещренная разновеликими кавернами и тоннелями; мир какого-то сиреневого газа; мир, где в землю беспрестанно бьют тысячи и тысячи молний; мир без солнца, единственным источником света в котором являются многочисленные вулканы; мир в виде вогнутой чаши вместо понятного и привычного планетоида; мир, расположенный на спине титанического змея, который беспрестанно вращается вокруг синей звезды, вцепившись в свой хвост. Другие миры. Такие разные и такие бесполезные. Со слов Миверны, такое разветвление дорог было редкостью.

— Значит, живы только Лаисенд и Покатангол.

— Я думаю, что Лаисенд наиболее перспективен. Там пригодная для жизни атмосфера и более-менее понятные аборигены. А еще развивающаяся техногенная цивилизация Кородар. Я поищу врата там.

— И потратишь десятилетия на подбор адресов. А Покатангол не вариант?

— Там могут быть реверанты, я же тебе говорила. Реверанты хуже всего… хотя нет. Фантазмы хуже всего. Но реверанты — вампиры почти как в этом вашем кино. Только крови не пьют, высасывают чистую жизненную энергию разумных существ.

— Энергетические вампиры, ясно, понятно.

— Высокоэффективные сосуны, — раздалось из-под стола.

— Что? — переспросила Мив.

— Что?

— Ты что-то сказал?

— А… — Всесильное и всезнающее существо с бесконечным набором возможностей в пределах одной вселенной немного замешкалось и вынуждено было прибегнуть к своим способностям. — Я сказал, бретельку поправь, сползла.

— А? Да, прости, не заметила. Ох уж эти ваши земные условности. Дома мы ходим голышом.

— Уже наслышан, — крякнул Владимир, который успел выудить из-под стола хомяка, объевшегося фисташек, и сунуть его в карман. — Слушай, я тут фильм принес «Вам письмо», думаю, ты оценишь. Это про отношение полов у нас здесь. Довольно милая вещь.

Покинув жилище пришелицы из другого мира через два с лишним часа, Владимир переместился на свою лунную площадку для курения.

— В чем логика? — настаивал Кузьма, вперевалочку расхаживая по раскладному столу вокруг пепельницы. — Почему бы не рассказать ей уже? Она начинает меня слышать, понимаешь? Раньше она вроде бы не слышала, а теперь-то что изменилось?

— Вообще-то на территории Самбхалы мир не отрицает твоего присутствия, и раньше ты был достаточно осторожен, чтобы не орать в голосину. А насчет логики — я тоже не вижу ее в том, чтобы режимить, а потом обжираться фисташками.

— Да что ты знаешь о хомячьем метаболизме? Это был мой читинг-день!

Владимир выдохнул сизую струйку и щелкнул большим пальцем по фильтру, стряхивая пепел. Одним из основных преимуществ своего состояния он считал то, что курение не портило его зубы. Да, у него были ногти курильщика и характерное кисловатое дыхание, даже когда он не курил, и денег каждый месяц уходило столько, что больно думать, но при этом табачный дым не покрывал слоем черной смолы его зубы и не превращал их в пещеристые тела, изъеденные кариесом. Не говоря уже о том, что раком Владимир заболеть тоже не боялся. Очень удобно, если ты заядлый куряка.

— Почему ты ей не расскажешь?

— Потому что мы потеряем ее доверие. Возможно. Потому что мы ей не сказали сразу. Чем дольше врешь, тем труднее потом признаваться, как говаривала твоя матушка.

— А, ага, помню. Одна из истин, впитанных с молотком матери.

— Молоком.

— Владик, давай сойдемся на том, что я знал свою мать лучше, чем ты ее знал.

Художники помолчали, наблюдая за тем, как неспешно вращалась их родная планета.

— И все-таки… — продолжил было Кузьма.

— Видишь вон там? Во-о-о-о-он там? Смотрит на нас.

— Где?

— Во-о-о-он! Штат Мэн, городок Бангор, улица Западный Бродвей, дом 47. Пырится на нас очкарик через свой новый телескоп. — Владимир показал Земле средний палец. — Тебе все кажется, задрот, это пятно на линзе, а не парень, курящий на Луне! Ничему не учишься!

— За дурака меня держишь? Так тупо тему не менял еще никто.

— Кузя, я тут ИО боженьки или ты? Мы будем стараться оберегать гостью от нашего небольшого секрета столько, сколько можно, потому что Deus vult, вот почему. Мы попытаемся помочь ей благополучно добраться до дома или хотя бы благополучно покинуть наше с тобой мироздание, и только. Никакой лишней информации.

— Почему?

— Я уже сказал.

— Так не пойдет. Ты герой без мотивации.

— Что, блэт?

— Ты герой без мотивации. Если бы мы были персонажами книги, тебе все критики надавали бы люлей за картонность.

— Во-первых, прекрати уже нести эту ересь про книги, надоело. Во-вторых, книги пишутся не для критиков, а для читателей. Критики и в литературе, и в музыке, и в живописи — это обслуживающий персонал. Они обслуживают искусство и его потребителей. Если бы они могли сами создавать искусство, то не звались бы критиками, Кузя, они звались бы авторами. Эту телегу мне задвигал именно ты, кажется.

— Допустим.

— И в-третьих, а какая твоя мотивация?

— Моя-то? Моя мотивация проста, как три копейки! Я мертвый человек в теле демонического хомяка-оборотня, который может незримо бродить по миру и смотреть за жизнью людей, которых он любил, когда сам был жив. Мне скучно, Владик, я хочу свободно поговорить хоть с кем-то в мире, кроме тебя и этих тупых монахов, которые вообще ни черта не понимают! Я хочу быть полноценным членом команды по исследованию миров!

— Достойнейшая мотивация, — кивнул Владимир, вдавливая окурок в пепельницу. — Но прежде чем я пойду у тебя на поводу, придумай, пожалуйста, как ты, внезапно разумный и говорящий хомяк, будешь внезапно внятно излагать причину, по которой ты столько раз пытался залезть к ней под одеяло или прокрасться в ванную, когда она там купалась.

— Легко! Будучи грызуном, я выделяю много тепла и хотел помочь ей согреться, а еще я очень боюсь, что кто-то поскользнется на мокром кафеле, упадет, сломает бедро — и будет час лежать без сил, как моя бедная бабка Надя, чьи призывы о помощи ох как долго никто не слышал! Ну как? Выкусил?

— Идем, Кузьма Кузьмич, поговорим об этом завтра и, возможно, придумаем, как помочь нашей гостье.

— Я уже придумал! Давай-ка мы с тобой втихаря отправимся в этот Покатангол, найдем там этих вампиров, если они есть, и вытащим их сюда под предлогом большой тарелки суси с восемью миллиардами порций, а когда они явятся, ты всех их запулишь в какую-нибудь звезду. Вуяла! Мир очищен, путь свободен, выведем ее наружу, она наберет нужный адрес и уйдет туда, откуда пришла, а мы вернемся домой, и все! Гениально! Стратегия на века!

— Стратегия на дурака. Я могу отправить в тот мир только своего человеческого двойника. Атмосфера в Покатанголе токсична, нужен скафандр, придется брать у «Роскосмоса», наше оружие им не страшно, а атлантийского я взять не могу, языка реверантов не знаю. Если прибегнуть к логике, можно додуматься, что они меня либо сразу убьют, либо станут долго пытать, чтобы как-то выведать то, что я и так хотел бы им сказать. Просто потому что на обработку непонятного земного языка нужно время, да и вообще показаниям, данным под пыткой, легче верить. Потом, если даже мы достигнем консенсуса, они не ломанутся на Землю всем скопом, они пошлют разведчика вроде того, который был здесь в первый раз. Этот хрен должен будет вернуться назад живым и невредимым, чтобы доложить, и знаешь, что будет потом? Они вернутся назад, к себе, и сообщат, что нашли новую кормушку, и тогда в гости к землянам отправятся орды высокотехнологичных вампиров-завоевателей…

— Которых ты будешь отправлять на какую-нибудь звезду!

— Ага, в две смены, без перерывов и выходных.

— Что, это так сложно?

— Нет, не сложно. Но знаешь что, Кузя, если о нашей маленькой Земле узнает такая огромная фракция, как реверанты, то о ней вскоре будут знать все. Мы осколок развалившейся межмировой империи с кусками древних технологий, распиханных в таких труднодоступных местах, что до них ни одна зубная щетка не достанет, о нас все забыли, и нас это устраивает. Если по моему миру начнут шастать всякие непонятные личности, он вновь полетит к такой-то матери. А мне осточертело начинать все сначала. — Владимир вздохнул, посадил друга в карман и в последний раз глянул на Землю. — Идем спать, утро вечера мудренее, так что завтра, возможно, мы что-нибудь решим.

Сам о том не подозревая, Владимир немного предсказал судьбу, ибо одна непонятная личность уже некоторое время шлялась по его миру и следила за ним. Впрочем, ИО бога было не до того. Он решил крепко подумать над тем, что сможет сделать на случай полномасштабного вторжения извне. Всегда нужно быть готовым к таким вещам, если отвечаешь за целую вселенную.

Художник и его друг исчезли, вернувшись домой, а в штате Мэн, городке Бангоре, на улице Западный Бродвей, дом 47 один очень взволнованный человек изучал линзы своего нового сверхмощного телескопа на предмет пятен и нервно бормотал:

— What the fuck was this?![10]

Иммунал

Эта личность являлась в высшей степени необычной хотя бы тем, что у вида, к которому она принадлежала, не было настоящего имени. В те времена, когда этот вид появился, Метавселенная еще не дошла до такой сложной концепции, как названия и имена. Что уж говорить, в то время само время было чем-то совершенно новым, некой такой свежей идеей, которой лишь предстояло пройти основательное испытание… временем.

Конечно, более юные виды и расы, которым удавалось входить в контакт с безымянными, придумывали им разные определения, а то и вовсе обзывали Неназванными, но сами безымянные на эти примитивные попытки внимания не обращали. Они считали, и не совсем без основания, что отсутствие общего имени являлось одной из ряда весьма заметных отличительных черт, и не стремились менять ее на протяжении вечности.

Ковчег бытия вынырнул из Пустоты в реальность и опустился на крышу одного из старых домов на проспекте Ленина, которые еще не успели заменить на более современные здания. Гладкие, прозрачные грани сферы заволновались, и в ней открылся проход с удобным трапом, по которому пилот вышел наружу. Совершенно точно о нем можно было сказать лишь то, что… он был. Да, определенно, он существовал в реальности. Ах да, еще он носил плащ пронзительного бирюзового цвета, но на том пока что и все.

Безымянные спокойно относились к перемене сред обитания, так как ни лавовые моря, ни кислотные атмосферы не причиняли им никаких беспокойств, поэтому, когда этот индивид вдохнул воздух Земли, первое, на что он обратил внимание, это повсеместное пощипывание временного потока, мягко принимавшего его в себя, словно родной элемент. Глаза безымянных, если взять за аксиому утверждение, что у них все же были глаза, видели не в трех, а в двенадцати измерениях и еще куче различных диапазонов, так что картина, представшая перед индивидом, была несколько богаче, чем если бы он был человеком.

Вскоре он уже гулял по проспекту, разжившись вафельным рожком с вишневым мороженым, и осматривался. Приятно попасть в какой-нибудь мир впервые и обнаружить, что аборигены уже достаточно продвинулись по эволюционной лестнице, чтобы перейти от производства каменных орудий труда к производству мороженого. Не всегда так везет.

Передвигавшийся по главной улице города пришелец не вызывал интереса решительно ни у кого. Проходившие мимо люди видели в нем человека, собаки — пса, кошки — кота, а вот птицы видели в нем летающего макаронного монстра. Шутка, они тоже видели в нем птицу. Так уж работала естественная система защиты безымянного вида, будто кроме имени его представителей не стали наделять еще и определенным обликом. Практически каждое живое существо в Метавселенной так или иначе воспринимало этих чужаков сородичами, что обычно шло на пользу. Хотя с людьми не всегда угадаешь.

Разгуливая по проспекту, он посетил несколько бутиков, зашел в большой хозмаг, долго пялился на витрину картинной галереи, заглянул в канцтоварный, а потом оказался в большом здании со странным запахом в фойе. На стенах висели красочные афиши, в отдалении был бар-магазин, в сторонке мигали игровые автоматы.

Он прошел к бару, сделал заказ, огляделся.

— Что это за место?

— Простите? — не поняла девушка.

— Какова функция этого здания?

Пришелец не смутился тем, что на него посмотрели как на слабоумного.

— Ну, кинотеатр тут у нас, кино показываем.

— О!

Оглядевшись еще раз, он обратил внимание на то, что над главным входом висел приличных размеров экран, на котором шла некая трансляция, и понял, что звуки, все это время доносившиеся из скрытых колонок, были синхронны транслируемым событиям.

— Что это? — завороженно спросил пришелец.

— Так, прошлогодний хит. Мы иногда включаем… правда, когда вот такие кровавые сцены идут, становится неудобно, если при этом в фойе мамы с детьми сеанса ждут. Помню, однажды кто-то «Другой мир» врубил, а там такая расчлененка…

— Как называется это ваше кино?

Вскоре пришелец энергично шагал по проспекту, пребывая в приподнятом расположении духа. При этом аборигены стали видеть в нем не просто какого-то человека, а вполне одного и того же — единый образ для всех, а не случайную «сборку», появляющуюся из фрагментов памяти.

За несколько следующих дней Неназванный вышел на цель своей миссии и установил за ней слежку, регистрируя малейшие возмущения в пространственно-временном континууме. А возмущения были. Если бы речь шла не о времени, а, например, о радиации, можно было бы сказать, что клиент фонил как первый саркофаг Чернобыльской АЭС. Тем больше было удивление, ибо ничего, кроме заурядного аборигена, разглядеть в сущности этого человека не удавалось.

А затем решено было приступить к делу.

Владимир и Кузьма

С утра пораньше, в очередной раз решив, что можно повременить с бритьем, Владимир вышел из дома. Денек выдался не самый солнечный, после обеда мог пойти дождь.

— Владя, есть курить?

— Паша, друг, нету, прости. Думаю вот, надо бросать. Вредная эта привычка, плохая. Как мама?

— Мама хорошо.

Ничего больше не говоря, Паша отправился к группке подростков, крутивших давно устаревшие спиннеры.

Художник добрался до «Магнита», закупился, избегая взгляда кассирши, и побрел обратно. Когда он заходил в свой подъезд, приятный голос Тома Шарплинга напевал ему из наушников нечто для него важное и значительное.

Перед лестницей рядом с огромным мусорным ведром, в которое жильцы сбрасывали рекламные листки, встречал его широкой улыбкой Хью Джекман в ярко-бирюзовом плаще до пола. Не переставая улыбаться, Хью изъял из глубин плаща массивный блестящий ствол, похожий на револьвер, и выстрелил Владимиру в голову.

Убийца спрятал оружие и спокойно вышел из подъезда. Из-за облаков выглянуло солнце, двор пребывал в спокойствии, ибо ликвидация прошла бесшумно.

Тем временем из нагрудного кармана жилетки мертвого художника выполз черный хомяк.

— Владик! Владик…

Кузьма перелез на лицо Владимира и пораженно уставился на аккуратную дыру во лбу своего друга, напоминавшую формой песочные часы. Под головой грязную плитку покрывала разраставшаяся лужа крови.

— Сука… как же так?! Как же так, Владик?! Как ты дал себя завалить?! Ты всесильный или тварь дрожащая?! Владик!

В подъезде стало темнее и холоднее. Мрак расцвел, превратилась в лед кровь, а по ступенькам неслышно спускался тощий человек. На плече его лежала коса.

— Пошел вон! — запищал хомяк, принимая свою самую угрожающую стойку. — Пошел вон! Я тебя так грызану, что… что…

Коса поднялась, проходя сквозь низкий потолок, словно призрачная, удар был мгновенным и беззвучным, но острие лезвия с противным лязгом врезалось в подставленную ладонь.

— Он здесь не за мной, Кузя, а за тобой. Решил, что если я прилег отдохнуть, то можно потихоньку тебя забрать. Жнецы предельно педантичны во всем, что касается их обязанностей, а если учесть, что они существуют лишь для исполнения этих обязанностей, сам понимаешь, педантичность — их природа.

— Иисусье мясо! Ты как себя чувствуешь, воскрешенец?

— Нормально. Иногда не вредно проветрить чердак. А так-то я как мой тезка — живее всех живых, — натянуто улыбнулся Владимир.

— Понятно. Следующий вопрос: что у этого парня с глазами?

— Он Смерть, у него нет глаз, лишь два окна в Пустоту. — Владимир сел, зияя большим отверстием в затылке, которое, впрочем, быстро зарастало. — Как я уже говорил: уваливай под ветер!

Жнец задержал свой страшный взгляд на хомяке, но все же отступил. Сразу стало светлее и теплее.

— Идем-ка, Кузя, догоним Хью Джекмана и спросим его, чем это таким он меня огрел?

— Кого-кого?

— Сам удивляюсь. Я побывал внутри многих солнц, и ничего мне от этого не было, ни одного солнечного ожога, но Хью Джекман где-то раздобыл уберволыну.

Теперь, крепко держа в уме образ убийцы и глядя глазами тысяч людей вокруг одновременно, Владимир постоянно следил за размеренно шагавшим мужиком в бирюзовом плаще. Он явно никуда не спешил, этот странный… человек? Нет, вряд ли. В глазах всесильной сущности этот некто почти не существовал. Какая-то слабенькая рябь на картине мироздания, часть пейзажа, которую нельзя объять пониманием.

— Вижу его! — доложил Кузьма, сидевший у Владимира прямо на голове. — Вон он! Ой… куда делся?!

Хью Джекман внезапно исчез посреди проспекта, и никто этого не заметил. Пришлось Владимиру обратиться к глазам еще большего числа существ — животных. К счастью, несколько голубей именно в это время следили, как их огромный сородич в ярко-бирюзовом оперении шагал по крыше первой городской аптеки. Спустя миг Владимир с Кузьмой уже были там.

— Можно попросить автограф?

Иммунал

Неназванный обернулся на голос и замер с весьма удивленным выражением на лице. Возможно, кто-то мог бы заметить, что для профессионального киллера он был несколько заторможен, а вот настоящий профи наверняка не тормозил бы, но молниеносно выхватил бы оружие и произвел пять выстрелов еще до того, как была закончена фраза. На самом деле пришелец действительно был профессионалом своего дела, но выражалось это не столько в бритвенно-острых боевых инстинктах, сколько в том, что убитые им всегда оставались мертвыми. Поэтому первая осечка за целую вечность безупречной службы здорово так надорвала шаблон.

Когда иммунал все же потянулся за оружием, оказалось, что его нет.

— Любопытная штука. — Оживший покойник вывел руку из-за спины и направил сверкающий «револьвер» на чужака. — Чуть не помер. Что это?

— Уравнитель. Уравнивает любые сущности перед стопроцентным шансом умереть.

— Видимо, не стопроцентным, — хмыкнул оживший. — Тебя он тоже может уравнять?

— Не в твоих руках… кто бы ты ни был.

Затем в этих самых руках появилась еще одна рука. Неназванный, не сразу понявший, что произошло, все же быстро сориентировался и скосил глаза направо. Да, так и было, его правая рука в микросекунду оказалась отделена от тела затвердевшим до состояния алмаза воздухом и по этому же воздуху перешла к новому владельцу. Теперь оживший клиент прилаживал ее на рукоятку оружия.

— Так пойдет?

— Остроумно.

— Спасибо. Есть какой-то шанс, что мы разговоримся о том, кто ты такой и зачем пришел?

— Руку ты мне отхватил ловко, но это не помешает мне уйти и вернуться с новой рукой, и…

Оружие беззвучно выстрелило. В груди иммунала образовалась заметная такая дыра. Он настолько удивился, что даже падать не спешил, смотрел так непонимающе на рану и шевелил губами. Но потом все-таки рухнул.

Приближался к телу художник осторожно — все же не он один был таким особенным, чтобы подниматься из мертвых по собственному желанию. Но Хью Джекман, а парень в бирюзовом плаще действительно как две капли воды походил на знаменитого австрало-американского актера, лежал смирно и признаков жизни не подавал.

— Обыщем его? Может, документы найдем или еще что?

Владимир присел, чтобы последовать совету, но не успел он коснуться плаща, как тело Джекмана распалось облаком бирюзовых искр, которые стянулись в одну точку. На поверхность крыши упала цепочка с брелоком.

— И что ты сделал?

— Ничего. — Владимир подобрал цепочку и пригляделся к продолговатой стеклянной капсуле с металлическими блямбами по концам. Внутри из одной емкости песочных часов в другую пересыпался… нет, не пересыпался. Бирюзовый песок замер неподвижно. — Это же хренов хронометрон.

— Так и называется? «Хренов хронометрон»?

Владимир вздохнул и потянулся за пачкой «Донского».

— Возьми-ка его и посмотри вон туда, Кузьмич. Что видишь?

— Ого!

— Ага, ого. Имеет массу, но не имеет веса, существует, но и не существует. На этой штуке он прилетел.

Над крышей первой городской аптеки висела прозрачная сфера диаметром в пять метров, увидеть хотя бы очертания которой можно было лишь в соприкосновении с хронометроном.

— Надо метнуться в Атлантиду и кое-что проверить. — Лицо Владимира было непривычно мрачным, и не потому что его сегодня застрелили.

Великая Ось

Тем временем в центре Метавселенной, где стояла Великая Ось, или Храм Времени, как ее порой называли, тысячи и тысячи наблюдателей непрерывно следили за операциями, проводимыми агентурной сетью. В гипотетическом центре контрольного зала, у которого объективно не было каких-либо границ, стоял Хронократор, верховный сисад, принимавший десятки тысяч решений в один стандартный микроцикл и обдумывавший еще больше вариантов решения текущих проблем. Хронократор был высок, и тело его состояло из некоего живого кристалла цвета свежей крови, в то время как голова парила, не касаясь плеч, и имела шесть расположенных по кругу лиц. Она медленно вращалась, следя за окружавшими со всех сторон образами, перед которыми восседали наблюдатели.

— Мы потеряли связь с иммуналом, — доложил один из них, — вывожу информацию по заданию.

Перед многоликим сверхразумным вспыхнула информационная рамка, в которую он ткнул своим длинным, похожим на иглу пальцем, и та погасла. Сотни рамок беспрерывно вспыхивали и потухали, получая немедленные тычки одной из шести рук. Только на такой скорости руководства можно было худо-бедно заставлять громаду Великой Оси работать.

Владимир и Кузьма

Внутрь затонувшей Атлантиды Владимир просто переместился, силой собственного желания компенсировав разницу в давлении. Вскоре он уже шагал по пустым галереям, вспоминая путь к нужному помещению.

— Слушай, Владик, а тут оружие есть?

— Охранные системы, автономные турели, атлантийские големы-роботы, но все это без источника питания ничего не стоит. Батарейка села, кина не будет.

— Я имею в виду пушки, которые можно таскать, там, амуниция, все такое.

— А! Конечно есть. И пушки, и клинки, и копья, и доспехи, в которых можно проверять состояние работающего ядерного реактора. Все есть.

— Так какого ляда мы ими не пользуемся?! Сможешь зарядить? Вооружимся и нагрянем в Покатангол! Встретим сосунов — наваляем!

— Не вариант, я же говорил, что не могу взять атлантийские артефакты.

— Но поцтчему?! — проныл хомяк.

— Кащенизм мертв, смирись с этим. А игрушки Первых людей исключены. Даже у них есть срок годности, опять же если мы хоть кого-то из реверантов упустим, их командование узнает, что у нас есть технологии древних. Даже сейчас, насколько я могу судить, они уступают в техническом развитии нашим предкам, как обезьяна с камнем уступает физику-ядерщику в умении создавать оружие. Земля может стать в десять раз более привлекательной…

— Либо так их напугать, что они больше никогда…

— Всегда стоит исходить из худшего. Даже если сами реверанты побоятся к нам лезть, рано или поздно слух дойдет до тех, кто не побоится.

— Например?

— Например, настоящие Первые люди. Они ведь не вымерли, помнишь, Мив рассказывала. Где-то там есть мир под названием Кетер, у которого есть флот боевых кораблей, способный перемещаться между мирами безо всяких там врат и вламываться с десантом и пушками к кому угодно, даже к реверантам. Думаешь, они не захотят забрать все свое назад, а заодно вернуть потерянную колонию? Я вот не уверен.

— Ну так ты их того, на солнце.

— Да, почему бы и нет, отправим чертову прорву людей на солнце, ведь это так просто! Я рушил всю земную цивилизацию сотни раз, мне совсем не надоели человеческие смерти! Отличная идея, братан.

Некоторое время шли молча.

— Сарказм в реале — не круто.

— Прости. Просто эта штука, — Владимир крепче сжал хронометрон, — меня нервирует. Подозреваю наличие проблем похуже Первых людей. Да и не смог бы я их никуда отправить.

— Как так-то?

— Я манипулирую только теми элементами, которые являются частью нашего мира. Материей и энергией. Реверант насосался жизненной силы моих монахов и оказался в моей власти. Хью Джекман наверняка что-то употреблял на Земле, потому что я ощутил в нем частицы нашего мира и смог воздействовать. Когда и если вломятся атланты, в них не будет ни единого местного атома. Как с этим справиться, я не представляю.

Наконец художник нашел какую-то потерянную кладовку с лестницей, где на полках валялась уйма маленьких синих пентагонов.

— Эти штучки что-то вроде застывших воспоминаний атлантов. Типа кино в трех измерениях, правда, концовка всегда одна и та же. Я баловался с ними, когда только обнаружил, и, помнится, где-то мелькнула информация о хронометроне. Тогда мне это было совершенно фиолетово, интересовался в основном тем, как у них тут все навернулось.

Пришлось покопаться, чтобы среди сотен одинаковых пентагонов найти нужный. Как их различать, понимал только Владимир, он же напитал артефакт древней цивилизации энергией, так что тот засветился.

— Поехали.

Пентагон упал на пол, последовала вспышка, и они оказались посреди просторной залы, залитой светом. Архитектура осталась узнаваемой. Поодаль в каменном кресле сидел мужик с мышцами олимпийского чемпиона по вольной борьбе, завернутый в тогу. Он внимательно изучал парившие над развернутым свитком световые надписи, периодически внося поправки пером. Волосы атланта были словно обесцвечены и свободно падали на спину, тяжелую челюсть укрывала короткая борода, а брови были такими длинными, что отходили в стороны от головы подобно подкрученным усам.

Появился еще один атлант, более молодая версия первого. Поклонился.

— Вот этот мужик Хате́к ан Во́хра арр Алерасуве́ш, философ, скульптор, инженер и чиновник довольно высокого звена. Молодой — его сын Даро́н, только что вернувшийся из путешествия в другой мир. Он сообщает Хатеку, что гостил в доме у дяди Кинту́ла, сатрапа мироздания Ге́нши. Также он сообщает Хатеку, что его брат Кинтул мертв.

Старший первочеловек, дотоле внимательно слушавший отпрыска, слегка удивленно приподнял брови.

— Хатек спрашивает: как это произошло? Дарон отвечает, что стал единственным свидетелем того, как сатрапа Кинтула убил другой атлант. Дарон шел в кабинет дяди, но в преддверии услышал голоса. Очень быстро они оборвались, и послышался звук упавшего тела. Дарон ворвался в кабинет с клинком и застал над дядей незнакомца в бирюзовой тоге, сжимавшего в руках оружие неизвестной модели. Встретившись взглядами с юношей, убийца растаял в воздухе.

Выслушав это, Хатек надолго задумался, отчего его высокий лоб пошел сложной сетью морщин. Затем он вновь обратился к сыну, попутно рисуя пером прямо в воздухе трехмерную картинку.

— Он спрашивает: не видел ли Хатек при незнакомце чего-то подобного?

— О, это же хронометрон!

— Хатек говорит, что такая стеклянная капсула украшала фибулу незнакомца. Так, так… ясно, понятно. Сатрап Кинтул был видным ученым среди Первых людей, особенно глубокий интерес он питал к вопросам времени и пространства. Видимо, исследования Кинтула зашли слишком далеко, и Великая Ось прислала за ним иммунала…

— Это типа капли для поддержания иммунитета, что ли?

— Хатек говорит, что иммуналы служат средством защиты временного потока. Это представители силового крыла Великой Оси, которые появляются и исчезают, когда не имеющий на это права индивид слишком откровенно заигрывает со временем, дестабилизируя… временную параллель. У них есть оружие, способное убить кого угодно, и средство перемещения, способное перемещаться не только между мирами, но и во времени, — ковчеги бытия. Так! Видимо, они обратили внимание на то, что я довольно свободно обходился со временем в нашем мире, и прислали…

— Постой, Владик, — перебил хомяк, — ты мне скажи, мы что, вальнули Доктора Кто?

— Типа.

Фрагмент 13

Лабиринт. Любимчик путан. На столе у начальства

В Лабиринте халлов не любили. Вернее, их боялись, а оттого не любили. Просто ненавидели. Хотя на самом деле халлов в Лабиринте никогда и не было. Не являлись они в это пространство бытия, так как плевать хотели и на Лабиринт, и на его жалких хозяев. Халлы победили их и оставили доживать свой век в этой дыре, дабы те осознавали всю глубину своего падения и проклинали тот день и час, когда началась Война Пантеонов.

Строго говоря, Лабиринтом называли только сам город, огромный мрачный мегаполис, чьи дождливые ночи были полны неонового пламени, покупных девок, выстроившихся перед порнейями, круглосуточных закусочных и преступников всех мастей. Днями же в Лабиринте обычно властвовал такой туман, что на солнце можно было глядеть не щурясь.

А кроме того, был Олимп, неизменно сиявший в вышине; был Аид, по чьим мертвым землям не отваживалась ступать нога живого; и был Тартар, куда засунули чудовищ, чтобы они там множились и жрали друг друга живьем, ибо ничем иным в Тартаре было не пропитаться. Иногда, правда, эти бессмертные твари пробирались через земли Аида в Лабиринт и начинали охотиться на местных, но случалось это редко, и куролесили они недолго. Ровно до тех пор, пока не встречались с Тана́тосом, у которого на каждую мерзость был готов укорот.

Сапоги беззаботно шлепали по лужам, Каос двигался через облака пара, рвавшиеся из-под земли, разглядывал вывески. Раскрашенные девочки игриво привлекали внимание, лениво следили из массивных дизельных колымаг ананки́ды — местные стражи правопорядка.

— Эй, ты, а ну-ка стоять!

Каос послушно остановился, выкинул последнюю деревянную шпажку от сувлаки и слизал бараний жир с пальцев.

Из подворотни появились трое грабителей: четырехметровый циклоп и два мохнатых минотавра.

— Опять, — вздохнул халл. — Знали бы вы, как часто это происходит. Такое впечатление, будто у кого-то в Метавселенной слишком слабая фантазия и он в каждую подворотню сует нескольких псевдоопасных хмырей. Кстати, ребята, вы мои миллионные грабители! Поздравляю! В честь этого радостного события предлагаю вам резко потеряться в лабиринте улиц Лабиринта. Согласны?

— О чем лопочет этот урод? — спросил один человекобык у другого.

— Не знаю, но шмотки у него что надо. Эй, ты, лысый, — на Каоса был направлен массивный пистолет местного производства, — а ну-ка давай раздевайся!

— Серьезно? Вы грабите меня ради одежды? — разочарованно уточнил иномирец. — Вы либо дебилы, либо у вас очень хороший вкус.

— Что сказал?!

— Я говорю, — Каос оказался рядом с минотавром в мгновение ока, легко вырвал оружие из его руки и пропихнул в рот, ломая зубы, — что вы, видимо, все-таки дебилы. На колени.

Пока приглушенно вопивший человекобык выполнял команду, двое его подельников следили за действом с безмерным удивлением. Ни минотавры, ни циклопы не обладали особо острым интеллектом, а поэтому, если события происходили хоть немного быстрее полета грациозной бабочки над цветочным лугом, они неизбежно отставали.

— Эй, ты что делаешь! — наконец возмутился второй минотавр, который все же был посообразительней циклопа.

— Раз, два, три, четыре, пять, — улыбнулся Каос, — я пришел вас убивать.

Он разрядил в пищевод первому рогоносцу всю обойму, после чего вонзил указательные пальцы в глаза второму и с разочарованием отметил, что они не встретились внутри мозга.

— И все же хорошо, что наконец смог проверить…

Огромная ручища циклопа сломалась, когда ее кулак встретился с черепом халла. Здоровяк ошалело уставился на изуродованную конечность единственным глазом, а потому упустил момент, когда хитиновые пальцы выдрали из его тела ключицу и воткнули ее в упомянутый орган зрения. Сразу стало совсем темно, и циклоп не увидел, как затем из его развороченной груди вырвали сердце.

— Это несерьезно, — пробормотал Каос, возвращаясь на широкую улицу.

Рядом притормозила патрульная машина ананкидов, но халл ударом ноги запустил в них сердце.

— Желаете что-то сказать, офицеры?

Дизельный транспорт прибавил ходу и скрылся за углом.

— Я так и думал!

Каос продолжил путь, изредка обращая внимание на патрульные дирижабли, которые стали слишком часто проплывать над улицами, по которым он шел. Но все это было неинтересно, впереди ждал Аид.

По пути к окраинам Лабиринта халл все же притормозил напротив одной большой и ярко освещенной порнейи. Выстроившиеся словно на витрине куртизанки всячески пытались привлечь внимание потенциального клиента.

Он вошел в порнейю, которая изнутри оказалась вполне обычным, хоть и не самым дешевым стриптиз-клубом. Полумрак, подцвеченные подиумы, столики, приватные кабинки, музыка, бар, лестница в номера, алтарь Афродиты — все как обычно. Каос словно охотничий пес вынюхивал заманивший с улицы запах, но ни выпивка, ни прелести местных жриц любви его не прельщали. Халл без спроса вошел в одну из закрытых приватных кабинок и был встречен дружелюбной улыбкой:

— Каос, дорогой, рад тебя видеть! Присаживайся! Нектара? Амбросии?

На круглом диване в окружении полунагих женщин сидел бог в дорогом темно-синем костюме. Куртизанки льнули к нему, вкладывая в рот светившиеся фрукты и поднося кубки со светившейся жидкостью.

— Трисмегист.

— Садись, в ногах правды нет, мой старый друг!

Каос поставил гроб на пол и опустился на диван, где немедля был окружен женщинами. Справа оказалась молодая минотавриха с покрытыми блесточным лаком рожками и огромными грудями — по два длинных сосца на каждой, — которая предложила ему кубок. Прежде халл не стал бы употреблять нектар, но «прежде» уже давно закончилось, а значит, теперь он мог уподобляться богам, если имел такое желание.

— Какое интересное совпадение, не думаешь?

— Ты зачем меня в бардак заманил, Трисмегист? Это ловушка? — Каос враждебно уставился на собеседника, красивого брюнета с волнистыми волосами и улыбчивым ртом.

— Никакого подвоха, о Ужасный, у нас с тобой тут дипломатический саммит. Ты посланец одних богов, а я посланец других, так что предлагаю обменяться информацией.

Каос сжал покрытое короткой шерсткой бедро минотаврихи и еще раз приложился к нектару.

— Передай отцу, чтобы он не волновался. Я пришел с частным визитом, навещаю бывшего ученика. Не трогайте меня, и я не трону вас.

— Отрадно слышать, — рассмеялся посланец богов, — просто Олимп с плеч! Что ж, я, пожалуй, пойду. Отдыхай, расслабляйся, вся порнейя к твоим услугам.

Трисмегист откланялся, приподняв напоследок несуществующую шляпу, и вышел на улицу, где его ждал привилегированный транспорт.

В просторном салоне бога встретила прилизанная брюнетка с черными губами, облаченная в приталенный черный мундир. Она как раз поправляла макияж, глядя в ручное зеркальце, когда Трисмегист появился. Один взгляд на ее красивое лицо вызвал в мужчине антипатию. Впрочем, это было обыденностью для Эриды.

— Что ты здесь забыла?

— Господин хочет знать — вводить ли в Лабиринте военное положение?

— Я как раз собирался доложиться нашему общему господину. Поди прочь.

— Если дела плохи, каждая минута может быть на счету, — возразила женщина, убирая зеркальце. — Арес хочет знать.

Гермес Трисмегист вздохнул:

— Передай ему, что Каос Магн явился не за нами. Он решил проведать твоего братца.

— Названого, — прошипела Эрида, сверкнув очами.

— Как угодно. А теперь сгинь, пока я не разъярился.

Ясное утро в Лабиринте выдавалось раз в десять лет, и то только когда Аполлон был в духе. Но даже если солнце прорвется сквозь тучи и смог, в земли Аида все равно не проникнет ни единого чистого луча. Там и в лучшее время царили мрачные сумерки, а вместе с ними и мертвая во всех смыслах тишина, нарушаемая лишь голосами псов.

Аид являлся продолжением Лабиринта, его мертворожденным близнецом. Живые улицы переходили в покинутые, темные, а на тех все явнее виднелись следы смерти. В конце концов Аид представал в своей полной красе: заполненный серым туманом край, в котором остались лишь искореженные остовы зданий и груды лома, мусора, меж коих сновали черные псы с пылающими очами и тени мертвецов, пытавшиеся скрыться от острых клыков.

Единственное, что было более-менее в порядке в Аиде, — это дороги. Главная магистраль выныривала из Лабиринта и пронзала мрачные земли насквозь, протянувшись мимо обители местного хозяина едва ли не до самого Тартара. Но прежде путник, зашедший в земли мертвых, мог набрести на жилище другого бога, куда менее приятное и величественное.

Этот дом был огромным и бесформенным, потому что его собирали из мусора, что валялся вокруг горами. Тут и там виднелись зарешеченные окна, балконы, похожие на опухоли эркеры, а еще была широкая терраса на уровне четвертого этажа. И весь этот бесформенный ком жилой площади окружал забор из натянутой сетки с кривыми воротами.

Когда Каос ступил на огражденную территорию, где-то в завалах мусора, валявшихся тут и там, началось движение, и вскоре навстречу гостю выметнулось нечто о трех пастях. Под короткошерстной шкурой твари вздымалось столько мышц, что сразу было и не сообразить, она катилась навстречу или бежала? Мигом позже три пары челюстей вцепились халлу в ноги, и трехглавый пес замер, бешено виляя хвостом.

— Фу? — предположил Каос.

Три пары безумных горящих глаз пялились на него, пока челюсти сильнее старались сомкнуться.

— Понятно, не «фу».

Волоча на ногах зверя, он дошел до массивной металлической двери и нажал на звонок. Затем еще раз. Звонить пришлось долго, никто не спешил открывать, пока наконец с той стороны не послышались приглушенные шаги.

На пороге возник мужчина лет тридцати на вид, очень высокий, не ниже самого Каоса, белый как мраморная статуя и с гривой всклокоченных волос цвета угольной пыли. Такими же были его глаза — две темные сферы, ни склер, ни зрачков, ни отблеска жизни. Облачен хозяин был лишь в черную перчатку, покрывавшую его правую руку от кончиков пальцев до плеча и обхватывавшую торс тонкими шнурками. И шрамы. Да, на его теле было довольно много шрамов.

— Отзови щенка, пожалуйста.

— Гоярын, выплюнь.

Адский зверь бросил добычу и прыгнул к хозяину, который немедля принялся тискать его, гладить и чесать живот, что приводило монстра в неистовый восторг.

— Проходи, я сейчас, штаны надену и вернусь.

Внутри жилище было намного более приглядным, чем снаружи. Довольно чистая, хотя и минималистичная обстановка, разномастная мебель, голые бетонные стены с торчащими тут и там трубами, кованые лестницы, ведшие на верхние этажи. У дивана был постелен линялый коврик, а на журнальном столике стояла вазочка с козинаками. В дальнем конце первого этажа виднелись газовая плита и раковина — гостиная служила еще и кухней.

Пока Каос расхаживал туда-сюда, неспешно пожевывая козинаки и разглядывая стены, хозяин успел вернуться, как и было обещано, в штанах. Только теперь индивиды обнялись как следует.

— Какими судьбами, бывший учитель?

— Есть к тебе дело, Мартабах.

Мужчина кивнул и зашлепал босыми ступнями в сторону «кухни».

— Чаю?

— Чай? Хм. С козинаками пойдет.

Вскоре они сидели с дымящимися кружками в руках и тянули довольно паршивый, но крепкий отвар, который здесь выдавали за чай. Каос неспешно рассказывал своему бывшему воспитаннику о том, что задумал и что ему для этого требовалось.

— Звучит неподъемно, — только и вымолвил тот, дослушав. — И безумно.

— Да. Прошло время мелких делишек. Среди той прорвы маньяков и безумцев, которыми я начал себя окружать, мне нужен кто-то, на кого можно положиться, кто-то, кто не ударит в спину лишь оттого, что у него вдруг левая пятка зачешется. Я могу на тебя положиться?

Темноглазый задумчиво покатал кружку меж ладоней, прежде чем взглянуть на халла и ответить:

— По некоторым объективным причинам я не очень верю в твой успех. Тебе это не по плечу. Это никому не по плечу. К тому же у меня есть обязанности в Лабиринте, помнишь? Я — Танатос.

— Они обойдутся и без тебя какое-то время, уверен. К тому же, когда я преуспею, все это уже не будет иметь значения.

— Не преуспеешь.

— Поспорим? — Каос вытянул из-под плаща длинный блестящий цилиндр. — Это механизм парадоксов, который я получил от Эниторико Скуамо. Представь, что может сделать знающий при помощи этой игрушки.

Темные глаза безразлично уставились на техноартефакт.

— Твои шансы на успех мизерно возросли.

— Как же трудно тебя убедить, — покачал головой халл.

— А другие?

— Что?

— Ты пришел только ко мне или другие тебе уже отказали?

— Только к тебе.

— Почему?

— Потому что и Лианна, и Каскад пойдут за мной куда угодно, только не на это дело. Здесь они откажут и попытаются остановить меня. И мне придется убить их.

Впервые на лице Мартабаха отразилось что-то, кроме спокойствия. Это было удивление, это было недоверие, это был страх. Не за себя.

— А я, стало быть, безотказен?

— О нет, ты свободный и независимый индивид, но ты, по крайней мере, не озабочен условностями, которые беспокоят их. Тебе нет дела ни до чьей жизни, ни до чьего мира, ни до чего вообще, что выходит за рамки твоих обязательств, и ты не станешь меня останавливать.

— А тебе не придется меня убивать.

— Именно. Нет в Метавселенной того, чего я бы хотел меньше, чем смерти кого-то из моих детей. Будь моя воля, вообще тревожить тебя не стал бы, но знаешь, обстоятельства обязывают.

— Ты противоречишь себе, — заметил Мартабах, — говоришь, что не хочешь нашей смерти, но стремишься к тому, достигнув чего, обеспечишь всем нам бесславный конец. Тебе не кажется, что это нелогично?

— После того, что я узнал, логика больше не имеет значения, — ответил халл. — Ничто больше не имеет значения, ибо ничего нет, Мартабах. Мы всегда думали, что Пустота только снаружи, но оказалось, что она и внутри тоже.

Наверху послышался шорох: куртизанки проснулись. Их было всего две, минотавриха и гарпия, Мартабах иногда водил к себе платных девочек, хотя никогда им не платил.

Боги в Лабиринте вообще не платят, но он пользовался привилегиями по иной причине. На темных ночных улицах этого полиса, среди преступников, наркоторговцев, маньяков и тех тварей, что порой прокрадываются из Тартара, адепткам Афродиты жилось намного спокойнее от осознания близости Танатоса Железносердного. Он и сам был той еще бестией во тьме, но девочек в обиду не давал и ничего не требовал взамен. Ну как не поощрить такого обаяшку, тем более что богом он мог быть не только на работе, но и в постели.

— Ты поддержишь меня, Мартабах?

Каос проникновенно заглянул в темноту глаз своего воспитанника, будто желая поймать пугающий взор бога, несущего смерть.

— Я не верю в твой успех и не желаю его. Мне кажется, что за тобой надо приглядеть, потому что ты стал старым и сумасшедшим. Ты мой отец, и я не оставлю тебя.

Вот так просто и тихо, против всех своих доводов, Мартабах согласился. Потому что на самом деле ему не нужны были причины для сумасбродных авантюр. В его холодной голове, в его темном уме помещалось не так много мотиваций для чего-либо, так что порой нужен был лишь достаточно сильный импульс, чтобы направить смертоносца в нужное русло. Видимо, пришло время рвать Прометеевы оковы и возвращаться в Метавселенную.

— Дай только плащ накинуть, забрать гроб и найти поводок для песика…

— Не спеши. Прибудешь в Ахарию в назначенное время.

— Хорошо.

Каос закинул в рот последний кусочек козинака и поднялся.

— Ладно, мне нужно заглянуть еще в несколько мест, запутать следы. В последнее время чувствую, что кто-то пытается меня догнать. Приходится нарезать круги. И кстати, что касается того урода, что крадется к Лабиринту в нескольких кварталах отсюда, — о нем не беспокойся, иди досыпать.

— Я никогда не беспокоюсь.

Покидая дом Мартабаха, халл насвистывал одну старую мелодию, силясь вспомнить, где ее слышал. Он пребывал в неплохом настроении, и даже мрачность местности не могла этому помешать. А еще впереди ждало кровопролитие.

Когда олимпийцы поняли, что могут проиграть Войну Пантеонов, они бросили в бой все свои резервы: гекатонхейров, титанов, дракайн, великанов, тельхинов, многих иных. Каос своими руками умертвил чудовищных Гиеса, Котта и Бриарея, и только Амон-Ши знает, чего это ему стоило. Но когда олимпийцы побежали, многие из тех, кого они кнутами выгнали на поля сражений, ринулись следом. Многие увязались за ними в последнее пристанище — в Лабиринт. Всех этих ненужных быстро загнали в ту часть реальности, которая заслуженно получила имя Тартар. Именно там оказалась сладкая парочка уродов — Тифон и Ехидна, которые были бессмертны и могли плодиться.

Они и прежде любили это дело, порождая на свет самых разных тварей, но, оказавшись запертыми, подналегли на производство потомков. В первую очередь для того, чтобы прокормить других потомков, — ведь в Тартаре не было жизни. Чудовища жрали друг друга, и вся эта мерзость бешено кипела, как в огромном котле, с которого вот-вот должно было сорвать крышку. Периодически то одно чудовище, то другое пыталось проникнуть в Лабиринт, добраться до обильного источника мяса, которое не отдает родным запахом и не заставляет маму плакать. Самые крупные и тупые попадались в зубы псам Аида, но самые мелкие и умные ухитрялись добраться до жилых кварталов и тут же начинали отжираться. На плоти смертных они быстро росли, превращаясь в громадных и опасных уродов. Примерно в это время, если не повезет, их находил Танатос и исполнял свою работу. Когда везло, он отлавливал их раньше, после первых двух-трех жертв.

Одно из чудовищ кралось по мрачным развалинам Аидова царства, прячась в тумане, сливаясь с окружением, надолго замирая, когда где-то неподалеку раздавался вой или лай. Каос следил за ним с высоты некой колонны, прежде, наверное, являвшейся опорой для автомагистрали. Гад оказался крупным, но пока ему везло. Он походил на длинную ящерицу с ногами, строением похожими на паучьи, длинным мускулистым хвостом и шеей, широкой пастью и гребнем вдоль хребта.

— Гав! — рявкнул халл.

Чудовище внизу замерло, сменив цвет чешуйчатой шкуры.

— Гав-гав!

Шея изогнулась, глаза сфокусировались, пасть распахнулась — колонна разлетелась в крошево от удара языка. Но Каос уже совершал сальто в свободном падении. Впрочем, ему пришлось дважды с хлопком оттолкнуться от воздуха, чтобы избежать встречи с языком, а когда приземлялся, внизу его уже ждала распахнутая пасть, полная зубов. Извернувшись, Каос дзифтом переместился на полсотни шагов в сторону, но стоило его сапогам коснуться земли, как чудовище было уже тут как тут и попыталось снести халлу голову ударом когтистой лапы.

— А ты проворный сукин сын, — развеселился тот, блокировав когти хитиновой броней. — Но вот что, парень, лучше бы ты продолжал сидеть в той дыре, из которой вылез, потому что здесь тебя ждет лишь бесславное расчленение.

— Посмотрим, — выдохнуло оно вместе с кислотным облаком.

Кислота натолкнулась на щит арканы и рассеялась, после чего хитиновые пальцы халла превратились в длинные тонкие косы и обещанное расчленение последовало.

Двадцатью днями позже

Они явились в Лабиринт, минуя врата, и сразу же направились в Аид. Любые попытки дознаться, кто они такие, откуда явились и куда направляются, заканчивались вежливым отодвиганием вопрошающих с пути. Вежливо отодвинуть патрульного циклопа с пути не так просто, но они справлялись без напряжения. Надо отдать им должное, они вели себя вполне конвенционально, не испепеляя и не превращая в кляксы всех, кто пытался замедлить их продвижение. Хотя могли. Да, несомненно, могли. Когда вошли в Аид, они наткнулись там на двух проворных чудищ, прокравшихся к самым границам живого города. Твари превратились в пыль мгновенно — гости на них просто взглянули.

— Что было потом? — спросил капитан Аргус, фокусируя на следователе несколько десятков из своих глаз.

— Они добрались до жилища Танатоса, но там его не застали, потому что бог смерти покинул Лабиринт пятью днями раньше.

— Покинул, никого не предупредив. Не так ли?

— Насколько мне известно, господин капитан.

— Даже тебя? — уточнил многоглазый великан, разглядывая стоявшего на его рабочем столе горго́на.

Сет Александри́дис, следователь убойного отдела службы ананкидов, был непростым горгоном. Он возводил свою родословную к самой Медузе, что делало его настоящим аристократом в глазах сородичей, а следовательно, позволяло рассчитывать на очень высокое положение в обществе Лабиринта. Однако в юности он выбрал путь стража закона и следовал по нему до сих пор, к вящему удивлению состоятельной родни. А еще ему приходилось носить на лице железную маску с узкими прорезями для глаз, ибо встреча взглядом с тем, в ком столь сильна была кровь Медузы, обеспечивала весьма предсказуемый финал.

Капитана Аргуса присутствие этого горгона всегда сильно нервировало, и немудрено — когда у тебя самого столько глаз, шанс попасть в неприятное недоразумение возрастает в геометрической прогрессии.

— Господин капитан? — спросил Александридис.

— Насколько мне известно, ты был дружен с Танатосом Железносердным.

— Боюсь, вас дезинформировали, господин капитан. Я не вожу дружбы с богами, велика честь для обычного смертного вроде меня.

— Танатос Железносердный был не в фаворе у других богов и вел достаточно… приземленный образ жизни. Насколько мне известно, кроме владыки Аида, с ним особо никто не общался.

— Близкие специализации.

— А еще был ты.

— Служебный долг, господин капитан, — пожал плечами Сет. Уложенные назад змеи на его голове еле заметно зашевелились. — Чудовища постоянно пробираются в Лабиринт и постоянно убивают. Когда мы понимаем, что тот или иной мертвец является жертвой тифонидов, мы сообщаем Танатосу, вам ли не знать? У него нет телефона, так что кто-то должен ездить в Аид, если он не в Лабиринте, и, к сожалению, обычно этот жребий доставался мне. Вот и вся дружба, господин капитан.

Аргус не прекращал смотреть своими зенками. Это нервировало. А ведь под формой у него их еще больше.

— Что было потом?

— Поняв, что Танатоса нет, они некоторое время потоптались у него во дворе, а потом исчезли.

— Как исчезли?

— Открылось какое-то пятно кружащейся темноты, и обоих просто засосало в него. На этом все.

Аргус сложил перед собой огромные ладони, с которых тоже глядели глаза, и немного помолчал.

— Что ж, спасибо, офицер, ты свободен. Можешь взять выходной.

— Это ни к чему, господин капитан. На мне столько висяков, что в ближайшие лет десять выходные не светят.

Сет спустился с рабочего стола начальника по лестнице и скрылся за огромной дверью кабинета. Лишь после этого в помещении проявилось присутствие дотоле незримого наблюдателя.

— Владыка, — процедил Аргус сквозь зубы, — надеюсь, вы получили полезную вам информацию?

Трисмегист, который ничуть не изменился со времени встречи с Каосом Магном, если не считать великанского роста под стать обстановке, подпирал одну из стен и качал в холеной ладони кубок. В другой его руке покоилась трость, обвитая двумя живыми змеями.

— Мне кажется, он что-то недоговаривает.

— Офицер Александридис один из лучших наших следователей, предельно честный и надежный оперативник.

— И все это значит, что он кристально честен? — Трисмегист глотнул вина и поставил кубок на стол. — Что ж, ладно. Я отправляюсь на доклад к Зевсу, а ты приглядывай за Александридисом… вполглаза.

Божественный посланник позволил себе усмешку.

— Кстати, как у тебя дела, Паноптес? В целом?

Великан молчал.

— Как голова? Нормально сидит?

— Не жалуюсь, — процедил капитан.

— Славно, славно. Что ж, при случае скажу Ананке, чтобы отметила твою хорошую работу. Будь.

— Я и так уже есть, — зло прошипел великан, когда бог удалился, — обмудок.

Фрагмент 14

Цена правды. Новая тачка. Токи

— «…Как поднять бабла?» — уже по сотому кругу бубнил Кузьма, валяясь на спине и лениво подергивая лапками. — «Куда нажать?..» На анус себе нажми, дебил, и иди на завод…

— Не знаю, сколько АК поднял бабла, но хейта он поднял тонны.

— Мегатонны, — согласился хомяк, — днище днянское.

— Готов?

— Уже?

Он лениво перевернулся на живот и побрел по краю рабочего стола, откуда был перемещен в карман Владимира, и уже вместе они переместились в Гималаи. Сразу стало холоднее и сильно защелкало в ушах.

— Так ты все же решил, что будешь врать?

— Я склоняюсь к варианту: «Мы тут поскребли по сусекам и обнаружили универсальную машину перемещения во времени и пространстве, которая завалялась где-то в очень дальних сусеках и о которой мы забыли». Думаешь, поверит?

Погода в горах выдалась ясная, холодный ветер разгонял облака, пуская к земле лучи почти не гревшего солнца.

— Или можно просто рассказать правду.

— Да, можно. «К нам тут заявился киллер из Первого мира, но мы его завалили и присвоили средство передвижения, как в той игре „Grand Theft Ark of Existence“. Как у нас получилось завалить повелителя времени? Ну, знаешь, я тебе не говорил, но я тут как бы ИО вселенского демиурга». Не пойдет.

— А водоворот лжи все затягивал и затягивал. Почему бы просто не…

— Боюсь, у нее голова взорвется.

— Что-что?

— Как у тебя.

— Что? Постой, что?!

— Каждый раз, когда я пытался рассказать тебе, что я такое, у тебя взрывалась голова. Так я убил тебя семь раз в семи из предыдущих вариантов реальности. Хм, а ты был прав, правда освобождает.

Добравшись до коттеджа, где жила Миверна, художник постучал в дверь.

— Это я, Владимир, пришел по делу!

— Минутку, я не одета!

— Как мило с ее стороны уважать наши земные ценности.

— Семь раз?

— Плюс-минус. Привет, Мив, есть минутка?

Хорошо изучив земные традиции, запахнутая в махровый халат басилп предложила гостю кофе с молоком. Было бы неплохо, если бы в соответствии с традициями она запахивала его чуть лучше в верхней части, но художник вовремя прикрыл взволнованный карман куртки да и сам целомудренно отвел глаза.

— Мировое правительство Земли нуждается в твоей помощи как передового эксперта в межмировых перемещениях. Мы тут столкнулись кое с чем, что нас смущает, и, раз уж ты гостишь у нас, подумали — может, поможешь?

— Все что в моих силах, ребята, я и так обязана вам, как говорят на Земле, по гроб жизни. Что бы это ни значило. Что нужно сделать?

— Для начала неплохо было бы нормально одеться.

— Странные земные условности.

— Да-да, они самые.

Наиболее трудным делом для потенциально всемогущего существа было перемещать пришелицу из иного мира по собственному так, чтобы эта «лишняя деталька» не повлияла на работу всего остального механизма. Владимир давно понял, что получил в заведование крайне холистическое мироздание, в котором все было предельно взаимосвязано и любой неосторожный шаг мог все к чертям навернуть, а ему это очень, очень, очень надоело. Поэтому, сажая гостью в самолет — благо избавляться от взлетной полосы в горах раньше времени не стали, — художник создал целое параллельное измерение, зеркально повторявшее актуальную реальность, за тем лишь исключением, что в этом измерении вселенной все было простеньким работающим макетом. Видимость жизни — если не приглядываться, не заметишь.

В лучших традициях заграничного кино была создана «высокотехнологичная тайная база правительства» а ля Зона 51, набитая картонной солдатней, картонными учеными, офицерами и прочей массовкой. Самолет сел на тайном аэродроме, после чего произошло «официальное знакомство пришелицы с властями».

— Тебе не стыдно? — спросил хомяк.

— Не особо. Вот она говорит с каким-то генералом, а вон там стоят болванчики в халатах. Я все контролирую.

— Ты убил меня семь раз.

— Ой, блин, переживи уже!

— Семь раз! И что, каждый раз моя голова взрывалась?

— Как только ты верил мне. Я пытался и напрямую, и смягчать, и окольными путями, чтобы ты как бы сам додумался, но каждый раз — пуф! А уж сколько было съездов по фазе! У тебя одна только шизофрения начиналась раза три, не меньше. И каждый раз приходилось запускать мироздание заново…

— Так, я передумал! Меньше правды! На хрен правду!

Миверну провели в «особо секретное хранилище», в котором находился макет ковчега бытия, и один из игрушечных человечков стал вещать:

— Мы обнаружили это посреди степей Казахстана две недели назад. Удивительный предмет! Прямой вызов всем законам физики! Не поддается никаким видам анализа, мы едва смогли перетащить его сюда… Госпожа Янг? С вами все хорошо?

Как только Миверна увидела макет ковчега, глаза ее широко распахнулись, рот приоткрылся, и с выражением непонимания, смешанного с восторгом, она очень медленно приблизилась к сфере, подсвеченной таким образом, чтобы ее можно было видеть постоянно.

— Госпожа Янг? Вы знаете, что это за предмет, госпожа Янг?

— Это… о… это самый невероятный шанс в Метавселенной!

— Повелась, — хмыкнул Владимир.

— Вы даже не представляете, что попало вам в руки!

— Поэтому мы и обратились к вам, — ответил картонный ученый, поправляя очки.

— Это ковчег бытия! Если у всех предметов и идей, как утверждают некоторые философы Басилптесты, есть какие-то изначальные идеальные прародители, то это — прародитель всех средств передвижения в Метавселенной! Квинтэссенция концепции транспорта, древнейшая и наиболее совершенная технология, принадлежащая существам, которые дышат временем… У вас есть Неназванный?

Картонные ученые переглянулись.

— Я имею в виду пилота. Эти машины не передвигаются сами. Обычно. Как вы вообще сдвинули это с места?

Третий ученый поднес футляр из бронированного стекла, в котором лежали песочные часы. Увидев их, Миверна едва сдержала возглас.

— Это же хронометрон!

— Правда? Мы думали, это песочные часы. Они валялись близ сферы, а потом мы выяснили, что, если переместить часы, сфера последует за ними.

— Это невероятно!

— Согласны.

— Я знаю тысячу ученых, которые отдали бы все на свете за шанс соприкоснуться с технологиями Первого мира. А уж сколько цивилизаций хотели бы наложить на них свои руки!

Владимир, который был «простым связным» и терялся на фоне «больших шишек», услышал то, что хотел, и выдвинул вперед другую картонную фигуру, пожилого военного с орденской планкой во всю грудь.

— Хотите сказать, этот предмет может привлечь к Земле внимание?

— О да! Ведущие игроки Метавселенной глотки друг другу перегрызут ради такого куша, будьте уверены! Корпорация, империя реверантов, Каарианский Союз, Ка’Халла, многие другие тоже. Я думаю, если о ковчеге станет известно, чтобы защитить Землю, понадобится экспедиционный флот Кетера.

Картонные военные коротко посовещались.

— Видимо, этот предмет является источником угрозы для нашего мира.

— О, не волнуйтесь, — отмахнулась басилп, — скоро должны прибыть посланники Великой Оси и разобраться в проблеме.

— Великая Ось?

— Да. Я делилась информацией с моим куратором Владимиром.

— Кхм, да, мы получали отчеты. А «скоро» — это сколько?

— Кто знает? — пожала плечами Миверна, продолжая неустанно разглядывать почти прозрачную сферу. — Басилптесте известно о Великой Оси из одного надежного источника, но и он не был очень щедр на подробности. Неназванные понимают время несколько иначе, чем мы, так что для них «скоро» может быть сегодня, в следующем месяце, через сто лет. Или в прошлом году. Простите, но более точно предположить не могу.

— А до тех пор этот предмет делает из Земли приманку для акул?

— Господин…

— Генерал Семецкий.

— Господин генерал, пока никто не знает о том, что она здесь, бояться нечего.

Картонного военного этот простой довод не убедил.

— Мы организуем совещание. Вас определят во временные апартаменты на территории базы, простите за неудобства.

Миверна и все лишние картонки покинули помещение, после чего иллюзия жизни остановилась. Фальшивые ученые и военные просто прекратили двигаться.

— И что дальше? — поинтересовался Кузьма.

— Дальше я совмещу в одной точке два пространства: эту имитацию и реальность, в которой находится ковчег. Ну, чтобы мы могли исследовать настоящий ковчег, а не макет, раз уж переместить его более традиционными способами не получается. Потом я натаскаю сюда дубликатов настоящих ученых, которые вместе с Мив будут исследовать эту штуку. Даст бог… в общем, если получится, мы вскроем ее.

— Мив?!

— Ха-ха, не смешно. Возможно, мы сможем отвезти нашу гостью домой.

— Вот так просто?

— Я ни разу не сказал, что это может быть просто. Но надежда — не грех.

— А если заявятся дружки Хью Джекмана и предъявят за то, что ты его убил?

— Попытаемся объясниться, — пожал плечами художник, заглядывая внутрь пачки сигарет, — а если они окажутся слишком агрессивными, попытаюсь заманить их в какую-нибудь черную дыру. Посмотрим, как эти повелители времени освоятся внутри штуки, которая жрет время и закусывает светом.

В последующем можно было бы ожидать, что пришелица из иного мира и лучшие умы Земли проведут значительное количество времени, пытаясь понять хотя бы фундаментальные принципы работы сложной внеземной технологии и получить хотя бы мизерные результаты. Но они открыли ковчег бытия на следующий день. Миверна Янг взяла в руку хронометрон, подумала о том, что неплохо было бы попасть внутрь, и сфера открылась, выдвинув трап.

— Ха! Ты посмотри-ка! Если он и заводится так же легко, то дело в шляпе, — прокомментировал из кармана Кузьма.

— Ты идешь? — К Владимиру подошла Мив, до предела взволнованная в предвкушении новых открытий. В ее потном кулаке был крепко сжат хронометрон.

— Мне не положено. Ты уж сама, с нашими умниками. А может, лучше и вовсе пусть сначала они сами?

— Ни за что!

— Ну… ладно.

Владимир следил за процессом через одного из болванов, которые должны были вытащить гостью из ковчега бытия, если что-то пойдет не так. В душе художник невольно ожидал эффекта «вау, оно внутри больше, чем снаружи», но его ожидания не оправдались. Внутри машина времени была примерно такого же размера, что и снаружи, причем тоже круглая, не считая ровного пола. Поначалу в ковчеге царила темнота, но, видимо, Миверна захотела света и получила его — заработало освещение. Маленькая круглая комната-кабина с терминалом в середине, чьи стены имели безукоризненно ровный бирюзовый цвет; терминал был белым.

— Общим абрисом похоже на уменьшенную версию терминала межмировых врат, — констатировала Миверна, изучая единственный предмет внутри ковчега, — только приспособлений для набора адреса не видно. Прошу обратить внимание: в поверхности имеется отверстие, диаметром схожее с диаметром хронометрона. Не будем торопиться с выводами, но, в теории, у нас на руках находится и работающее средство передвижения, и ключ зажигания от него.

— Можем провести испытания сегодня, — предложил Владимир, — но лишь в условиях одного мироздания. Если не возражаете, госпожа Янг, можно начать с элементарных вещей, например, с перемещения в пространстве.

Риски были велики, в конце концов, когда слаборазвитый вид сталкивался с превосходящими технологиями, получалось, как правило, нечто грустное. В качестве примера отлично подходила обезьяна с гранатой — либо себя подорвет, либо кучу других обезьян угробит. Ну и себя вместе с ними конечно же подорвет. Однако долго упрашивать не пришлось.

Стоило Мив поднести песочные часы к отверстию, как их туда всосало, словно капсулу в трубу пневмопочты, и ковчег бытия по-настоящему ожил. Гудение, которое он теперь издавал, не слышалось, а подразумевалось на подсознательном уровне. Бирюзовые стены стали абсолютно прозрачными, а на терминале в окружении множества непонятных переключателей проявился экран.

— Видите какие-нибудь знакомые кнопки?

— Кнопки? Их тут немного, как видишь. В основном вот эти штуки, похожие не хромированные мячики для гольфа. Угловатые руны, бегущие вокруг «кнопок», — язык Первого мира, я его не знаю. Кроме вот этого знака и вон того.

— Знак бесконечности и… это песочные часы?

— Да, похож. Во многих мирах эти значки ассоциируют со временем. Вы бы удивились, узнав, как широко распространяется знание, несомое потоком времени. Но на самом деле это первый и последний знаки самого первого алфавита Метавселенной. Они означают начало бесконечности и, как ни парадоксально, ее конец. В общем, целом и во всех возможных частностях: конец обеда, конец терпения, конец бытия. Конец. Но в составе слов последний знак служит как буква или слог — в зависимости от контекста.

— Мы внесем эту информацию в наши базы данных.

Следующий шаг оказался самым сложным, ибо столкновение с большим количеством блестящих штучек, которые можно было вертеть-крутить, неизбежно наталкивало на тот самый страх, который испытывает неопытный юзер, впервые севший за компьютер, — кажется, что любая случайно задетая кнопка, любой неточный тычок мышкой приведет к немедленному взрыву агрегата. А поскольку понять, что написано на терминале, было невозможно, в ход пошел метод научного тыка.

Благо ковчег бытия был умной машиной и суицидальные команды вроде той, чтобы немедленно создать всепоглощающую пространственно-временную аномалию, не исполнял. Зато сколько было радости, когда неавторизованные пользователи смогли поднять трап! Со временем они начали понимать отказы, которые ковчег терпеливо выводил на свой главный дисплей, записывали крутившиеся спиралями глифы, сопоставляли их. Дело шло ни шатко ни валко, все же без носителя оригинального языка догадаться о значении большинства уведомлений не представлялось возможным, зато с помощью огромного мозга басилпа удалось распознать системы настройки пространственного позиционирования.

В один из многих последовавших дней, после долгих безуспешных попыток Владимир по привычке сидел на стуле в ангаре и курил, пока ученые и Мив крутились вокруг сферы. На небольшом столе рядом крутилось мощью одной хомячьей силы беговое колесо.

— Слышь, Владик, — Кузя соскочил на столешницу, — мысля есть!

— Валяй.

— У нас есть инопланетный смартфон с русскоязычным интерфейсом, верно?

— Ну, верно.

— И это технология высших эльфов.

— Первых людей.

— Которые так-то очень древние по любым меркам цивилизация.

— Угу.

— Так, может, их технология поможет нам с той, что сложнее?

Владимир задумался.

— В принципе это маловероятно. Первые люди отставали от «самых первых» на целую вечность.

— Но, во-первых, они ведь как-то контачили, верно? Помнишь воспоминания того парня? Он знал о Великой Оси, эти цивилизации имели связь. А во-вторых, попытка ведь не пытка?

Через некоторое время после того, как Владимир передал Мив межмировой навигатор, произошел прорыв. Невидимая фронтальная камера устройства захватывала надписи на терминале и выводила на свой экран в виде кривых-косых переводов вроде тех, что давали современный онлайн-переводчики, когда в них забивали целые предложения. Но даже этих кривых-косых, наполовину непонятных переводов хватало, чтобы обрести твердь под ногами.

— Как я сама не додумалась?! — восторгалась басилп. — Ты молодец!

— Да нет, не я. Мне хомяк идею подкинул, так что все лавры ему.

Миверна Янг расхохоталась, а чуть позже сообщила командованию о своем желании прыгнуть в другой мир, ибо с помощью смартфона поняла, что вводить Знаки в систему межмировой навигации можно, просто водя пальцем по главному экрану терминала.

— Значит, можно лететь?

— Можно, — уверенно заявила Мив, не переставая умываться.

В тот день Владимир сидел в гостиной ее нынешнего жилища и крутил в пальцах пульт от телевизора.

— Но есть и проблемы. Главная — скорее всего, первый же «полет» окончится нашей смертью. Просто потому, что у перехода между мирами огромное количество неизвестных, делать это, минуя врата, может ничтожное количество личностей или фракций. Это сложно. А я понятия не имею, какова правильная процедура.

— Понятно. Что еще?

— Ну, ваши военные так и не решили, смогут ли они отпустить этот лакомый кусок…

— А! Я разве не сказал? Все улажено. Мировое правительство не желает видеть на Земле такую приманку для хищников. Они вообще-то будут рады, если ты сможешь убрать ковчег из нашего мира. Но при одном условии: я отправлюсь с тобой. Я и Кузьма. Мы.

Миверна вышла из ванной, вытирая лицо, но, услышав последние слова, удивленно воззрилась на человека своими огромными фиолетовыми глазами.

— Это ты их уговорил?

— Что? Я? Мив, я всего лишь представитель. Меня вообще-то послали на переговоры с тобой, потому что не жалко было. Мало ли, вдруг бы ты оказалась какой-нибудь людоедкой, стремно было важных шишек вперед пускать, вот я и пошел. А потом мы наладили контакт, и меня утвердили на постоянку. Тебе просто повезло.

Миверна хитро улыбнулась и пошла готовить кофе.

— Мне вообще много везет. Не считая реверантов, мне во всем везет. В том, что я попала в такой гостеприимный мир, в том, что у меня появились такие славные друзья. Невероятное, неправдоподобное везение.

— Надеюсь, тебе повезет еще раз, когда мы переместимся на Басилптесту.

— А первого раза тебе не хватило? Я до сих пор не уверена в том, что тогда произошло. — Мив села рядом и подала землянину кружку. — Я видела, как тебя убили.

— Думал, мы эту тему уже проехали. Вот он я, живой, прямо сейчас, с тобой.

— Да, но останешься ли ты живым и впредь?

Владимир пожал плечами.

— Наши шишки хотят, чтобы кто-то из землян отправился вовне. За последнее время это не так часто случалось, если не считать двух остолопов, которых очень быстро вернули в общий ритм жизни. Шишки готовы рискнуть.

— Тобой.

— Мной, тобой, нами. И Кузьмой.

— Ты можешь отказаться?

— Какая разница, если я не хочу?

Миверна задумчиво покачала головой.

— Мечта многих — взять и свалить с этой безумной планеты. Веришь или нет, но тебе, как гостье, мы показывали только самое лучшее. У Земли тоже полно проблем. Дураки, например. У нас много дураков. Плюнь на улице не глядя — придется извиняться перед дураком.

Она рассмеялась.

— И почему ты такой замечательный?

Между ними вдруг возник устойчивый зрительный контакт.

Токи. Токи везде. Токи с гудением скользят от тела к телу, порой совсем незаметно, а порой с такой силой, что напрягаются все внутренние пружины и волосы дыбом стоят. Иногда и не только они. И как всякий взрослый человек, сидя на диване вплотную к гостье извне, Владимир ощутил вдруг сильный разряд токов, пробежавший по скальпу.

— Спасибо за кофе, — сказал он и резко встал, отчего Миверна часто заморгала. — Не буду тебе надоедать. Набирайся сил, готовься, скоро ты окажешься дома.

По пути коридорами псевдобазы из нагрудного кармана послышался голос:

— Чувак, чувак, чувак! Тебе известно определение термина «позорный демарш»?

— Заходишь с тыла, Кузя? Гай из рода Юлиев по кличке Пышноволосый любил так делать, пока не напоролся на кинжал несколько десятков раз.

— Что это было, Владик?

— Она дорога мне как друг.

— Это гнилые отмазки, брат! Я помню тот манифест, который ты спьяну толкнул, когда Алка подарила тебе путевку во френдзону! «Я здоровый молодой мужик, я не дружу с женщинами!» Ты еще список исключений составил, довольно продуманный: подруги детства, которые как сестры; родственники женского полу; несовершеннолетние; находящиеся в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, либо недееспособные по любой другой причине. Ты рассуждал довольно трезво для вусмерть пьяного. Но суть в том, что все остальные, не входящие в этот список, — дичь для «здорового молодого» хищника. Так в чем дело?!

— Не знаю. Может, меня смутило наличие третьего лишнего в кармане, а может, ее голова.

— Ложь, звездеж и провокация! Голова ему не нравится! Тарас, конечно, кретин, но в одном он прав: мы были произведены в СССР, дружба народов у нас в крови!

— Мы разные подвиды одного вида, наши предки разошлись слишком давно, и особого смысла…

— Секас! Какой еще смысл нужен?

— Ну вот, — пробормотал художник, переносясь на луну, — мою половую жизнь обсуждает criceta. До чего я докатился? А еще хозяин мироздания называется.

Вскоре

Последовавшие сборы были недолгими. Миверна облачилась в свой высокотехнологичный скафандр, проверила состояние оружия и вошла в ковчег, где уже ждал Владимир в камуфляжной форме, которая смотрелась на его худощавом теловычитании довольно нелепо. За спиной художника висел большой походный рюкзак в защитных тонах, на короткостриженой голове сидела панамка — тоже камуфляжная.

— Ты готов?

— Насколько это возможно. Меня решили провести через ускоренный курс выживальщика — так, на всякий случай. Три дня бегал по тайге, какал в вырытые ямки, ел ягель, спал в лосиных тушах и все такое. Боялся, что схарчу Кузю, когда совсем оголодаю. Но зато теперь я знаю, что есть универсальный выход из любой непонятной ситуации.

— Универсальный? И какой же это?

— Повторять за Беаром Гриллсом — залезть повыше и пить свою мочу.

— Понятно, — не вполне искренне сказала Мив. — Так ты не передумал? Я все еще не уверена, что этот переход удастся пережить.

— Не пинай мою решимость по шарам, пожалуйста, заводи эту шарманку и давай съездим к тебе домой. С ответным визитом, так сказать. — Владимир попытался улыбнуться весело и непринужденно, однако природная недостача харизмы немного смазала эффект.

У Мив улыбка получилась намного лучше, так что она поместила хронометрон в отверстие, дождалась полной загрузки системы и начала выводить Знаки адреса Басилптесты на главном сенсорном экране.

— Ввод завершен. Ну что, поехали?

— Поехали.

Офицер Янг хлопнула по шарику запуска, и ковчег бытия перестал существовать в реальности Земли. Следивший за этим со стороны Владимир выпустил струйку дыма и силой мысли прекратил существование псевдореальности, оказавшись на крыше первой городской аптеки.

Фрагмент 15

Археология мусорных культур. Холодные руки помощи. Железный порядок

Дисклеймер

События нижеследующего фрагмента не являются жестко зафиксированными в материи времени и пространства относительно событий других фрагментов данного повествования или любых иных повествований в рамках Метавселенной, ибо путешествия по мирам часто влекут переходы между временными параллелями, и трудно сказать, что чему предшествовало или за чем следовало. Иными словами, будучи мироходцем, вы можете, собравшись в длительный поход, встретить на пороге дома самого себя, который уже вернулся из этого похода. Возможно, этот другой вы, усталый и запыленный, с несколькими новыми шрамами, даже наделит вас заботливым предупреждением держаться подальше от ямы со скорпионами или чем-то в таком духе.

Датумбрия

Создатель Метавселенной, находясь в процессе творения, по какой-то причине заложил в ее структуру две фундаментальные проблемы, призванные изводить все живые организмы, наделенные даром — в сем контексте даром это назвать трудно — разума. Проблемы эти были почти диаметрально противоположны, но и близки друг другу как ничто иное: невозможность достичь желаемого и желание чего-то, о чем не имеешь представления. Каждая разумная форма жизни хоть раз — а на самом деле гораздо чаще — испытывала муки от невозможности наложить лапу-клешню-щупальце на предмет своего вожделения; либо страдала от желания чего-то абстрактного и неведомого. Сейчас Эдвард являлся жертвой второй проблемы, которая некоторым образом вытекала из первой. Или наоборот.

Великий оборотник Оборотной Империи, лорд-инвестициарий Эдвард Д. Аволик не без основания и не без гордости считал себя лучшим торговцем в Метавселенной. А что должен уметь торговец, претендующий на успешность? Много чего вообще-то, но каждая сделка начинается с понимания того, что покупатель желает получить. И Эдвард имел едва ли не сверхъестественную способность узнавать желания других, чтобы предлагать им это по адекватной цене. Тем и жил уже… это не суть важно.

Но недавно душевное равновесие великого оборотника, заключавшееся в благостной практике своей профессии, своего призвания, было грубым образом нарушено. Не то чтобы его легко было обидеть, оскорбить, пробить толстую кожу, задеть за живое, но, по иронии судьбы, единственная слабость вазари заключалась в его профессионализме. Не было святых, не было богов, не было реликвий и настоящих привязанностей, Эдвард хранил неуязвимость. Пока дело не доходило до его профессиональной гордости.

— Да что он о себе возомнил! — возмущался златовласый, шагая по обочине автобана, вознесенного над окружающим ландшафтом монументальными колоннами. — Нет в моем ассортименте! Ха! Целые миры в моем ассортименте!

Это не было вызовом, о нет, Каос Магн не желал выбить его из колеи, он просто сказал что думал, и это самое неприятное. Тем не менее гордость великого оборотника получила неплохой удар в зубы, когда он вдруг понял… что ему действительно нечего предложить серому мироходцу. Тот просто не желал ничего, что Аволик мог бы предоставить, но чего он желал в этом случае?

Так и получилось, что великого оборотника теперь мучило желание доказать… кому? Самому себе или Тринадцатому стражу? Не суть! Доказать! Но как?! Как, если его чутье отказывалось дать хотя бы приблизительную наводку?

Вокруг автобана во все стороны простиралась бескрайняя свалка. И это не было преувеличением. По сути, вся планета, весь мир, в котором он находился, был одной огромной свалкой ржавого металла. Останки некогда огромной техногенной цивилизации, сжавшейся до размеров нескольких десятков крохотных поселений, которые жили на мусоре, среди мусора, мусором и… да ничего кроме мусора не осталось. В основном останки машин всеразличных размеров и конфигураций, ржавчина, провода, трубы, ничего нового, красивого, целого или живого. Даже растений! А уж запах…

Цивилизация, существовавшая в этом мире прежде, хоть и развалилась, оставив дрянную экологию, все же знала кое в чем толк. А именно — в автобанах. Эти замечательные железобетонные магистрали опутывали всю планету, стойко сдерживая удары времени, кислотных осадков, кислотного помета ржавых падальщиков и всего такого. По ним и ныне можно было не только ходить, но и ездить с высокой скоростью.

Современные аборигены слишком потеряли в уровне технического развития, чтобы пользоваться остатками наследства своих неосмотрительных предшественников. Их инженерной мысли едва хватало на рельсовые вагонетки и примитивные доменные печи. Некоторые самые развитые собирали из хлама электрические приборы, которые через раз плавились и горели, иные пытались воссоздать двигатель внутреннего сгорания, будто учиться на ошибках предков — это дурной тон. Правда, с качеством местного топлива их эксперименты обычно сразу превращались из наземных средств передвижения в воздушные.

Отвлекшись от своих неприятных размышлений, великий оборотник замедлился. Зрение у него было неплохим, особенно в сумерках, но не каким-то особенным, а потому пришлось лезть в сумку за подзорной трубой.

Вдали по автобану несся, совершая неловкие зигзаги, все время падая и перекатываясь, человек. Причиной его поведения являлись несколько крупных темно-рыжих птиц, что с громким криком пытались вцепиться беглецу в голову. Никак приснопамятные ржавые стервятники вылетели на охоту. К сожалению, в отличие от других стервятников, эти птицы-мутанты исключительно падаль не выискивали, но вполне охотно выслеживали живность. Название же свое получили за цвет оперения и выработавшейся способности самым натуральным образом жрать листовой металл.

Четыре особи с отвратительными криками, разбрасывая перья, по очереди бросались на добычу. Вот одной повезло, и, ухватив человека за плащ в области спины, она стала медленно поднимать свой груз в воздух. Подобравшись ближе, великий оборотник сунул в карман жилетки руку и вытащил на солнце несколько блестящих железных монеток. Зажав одну между согнутыми большим и указательным пальцами, он старательно прицелился и быстро выпрямил большой, — подбитая птица с протяжным воплем устремилась вниз.

Когда великий оборотник приблизился, птица уже затихла, а вот человек лежал на железобетонном покрытии с вывихнутой лодыжкой и стонал. Стонала. Женщина неопределенного из-за чумазости лица возраста, в кожаной шапке, похожей на шлемофон, и грязном плаще из толстого, во многих местах латаного кожзама. Старинные, обклеенные изолентой ботинки, грязный комбинезон, покрытый масляными пятнами рюкзак.

— Добрейшего денечка, госпожа, — улыбнулся стонущей особе Эдвард, — только сегодня и только для вас у меня есть эксклюзивное средство от вывихов, отеков и растяжений, которое поправит вашу ситуацию вмиг! Избавление от самых актуальных проблем в одно касание по рекордно низкой цене в… что бы с вас взять-то…

— Бо-о-о-ольно-о-о-о!

— Да, понимаю, не сочтите за бессердечность, но отпускать товар даром против моих принципов. Возможно, вот эти замечательные винтажные значки, что вы так щедро прицепили к комбинезону, не настолько ценны для вас, что вы откажетесь…

— Забирай, твою мать, забирай! — проорала женщина.

— Отлично. — Великий оборотник ухитрился схватить немытую руку клиентки и возложил сверху вторую свою руку: — Сделка заключена! Давайте-ка срежем с вас ботинок!

— Не трогай! Мне другого в жизни не достать!

— Простите, но средство, которое позволило бы не снимать ботинок, вам не по карману. Мне аннулировать сделку?

— Чтоб ты до конца жизни кровью ходил!

— Это вряд ли, у меня очень крепкий желудок, однако вы не ответили…

— Срезай!

Один из многочисленных карманов чуть ли не сам выплюнул в руку великого оборотника опасную бритву, которой тот виртуозно распорол обувь, не коснувшись живой кожи. Игнорируя гигиеническое состояние ноги, Аволик вытащил из сумки небольшой серебристо-серый тюбик, щелчком отбросил пластиковый колпачок и всадил освободившуюся иглу в лодыжку.

— Тысяча крысиных хвостов!

— Три секунды — и пожалуйста.

Тяжелое дыхание женщины постепенно приходило в норму, она пристально смотрела на свою ногу, будто ожидая, что та острая боль, что исчезла вдруг, вот-вот вернется обратно.

— Поздравляю вас, госпожа, сделка закрыта, — сказал златовласый, аккуратно снимая с комбинезона клиентки три замысловатых значка, — было очень приятно иметь с вами дело. Да, кстати, сочувствую вашей утрате, но позвольте предложить пару удобнейших башмаков с ортопедическими стельками как раз вашего размера. Они прослужат вам всю жизнь, еще внуки носить будут, с благодарностью вспоминая бабушку!

— А я тебя знаю, — сказала женщина, вглядываясь в светлое, чистое и весьма привлекательное лицо, — ты же тот тип с золотыми волосами!

— Хорошо подмечено, госпожа, я — совершенно точно, тип с золотыми волосами. Эдвард Д. Аволик к вашим услугам. Так вот башмаки!

— Ты ходишь в мэрию! Ходил то есть!

Не выказав никаких признаков раздражения, храня свое рабочее выражение лица — спокойную внимательную гримасу ожидающейся мягкой улыбки, — великий оборотник кивнул.

— А вы Дотти, если не ошибаюсь, работница сортировочного цеха почты Шпрюта.

— Откуда знаешь?!

— Вы видели и запомнили меня, а я видел и запомнил вас. Вставайте, Дотти, вы уже можете идти. Если эти птички вас порвали, могу предложить антибиотики по очень низкой цене…

— Некогда, надо бежать!

Подхватив свой разрезанный башмак и… труп ржавого стервятника, женщина побежала дальше в ту сторону, откуда явился Эдвард.

— Ты идешь?!

— Вообще-то мне нужно в Шпрют.

— В Шпрют нельзя, там черные великаны!

— Спасибо за предупреждение! Удачи!

— Ты глухой или тупой?! Туда нельзя! Я еле убежала!

— Я вас за собой не тяну, Дотти! Если вам не нужны ботинки, антибиотики или опреснитель воды, могу лишь пожелать приятного пути! Всего наилучшего!

Сунув руки в карманы брюк, златовласый продолжил путь, насвистывая себе под нос.

Автобан изгибался и пропадал за мусорными холмами, где лежал славный по местным меркам город Шпрют. Где, видимо, теперь обитали черные великаны. Что ж, это лишь значило, что великому оборотнику предстояло выяснить, в каких товарах они испытывали нужду и что могли дать взамен.

Эдвард Д. Аволик не смел бы зваться великим оборотником, если бы опасался новых знакомств. Он бы и к алым архмерам навстречу пошел в надежде открыть новый объект товарооборота (но это неточно). Поэтому он не сомневался. Почти. Все же чутье никуда не делось, и потому на подходе к холмам Аволик достал из нагрудного кармана жилетки мудреного вида бронзовый окуляр и приложил его к глазу. Окинув округу взглядом, великий оборотник немного пожалел, что слишком поздно подумал об этом. Надо было идти с Дотти — ведь с этими «черными великанами» договориться будет очень трудно.

Над хламовыми холмами в небе, совершенно невидимый невооруженному взгляду, висел огромный черный астрало-пустотный корабль. Астральные паруса были сложены, а громадина хранила такую неподвижность, такую тишину, что казалась огромным мрачным пятном, нарисованным на грязно-рыжем небе.

Что ж, немудрено, что аборигенка опознала в незваных гостях «черных великанов». Эти субъекты и рядом с нормальными людьми были велики, что уж говорить о недокормленных болезненных детях свалочного мира. А вот и они, не заставили себя долго ждать.

Две фигуры, похожие на черные призраки, взлетели над холмами и устремились к одинокому путнику на автобане. Двигаясь синхронно, они покружили над ним и плавно опустились.

— Узнаю эти мрачные лица, — молвил Эдвард, убирая в карман окуляр, — добрейшего вам денечка, господа археологи!

Двое мужчин из Первых людей, обритые наголо, лишенные даже бровей, неприветливые каменные лица, бледневшие в тени капюшонов черных плащей, застегнутых фибулами с гербом Атланиса. Даже когда они оказались на земле, великому оборотнику приходилось порядочно задирать голову, чтобы держать зрительный контакт.

Один из археологов достал из-под плаща сферу универсального переводчика, которая воспарила над его ладонью.

— Назовитесь, — приказал из нее низкий искусственный голос.

— Великий оборотник Оборотной Империи, лорд-инвестициарий Эдвард Д. Аволик.

Сфера замигала световыми щупальцами, отправляя информацию, и замигала вновь, получая ответ.

— Руководитель экспедиции согласен встретиться с тобой.

— Не помню, чтобы я́ выражал согласие встречаться с ним, — вежливо ответил Аволик, — мне нужно только пройти.

— Руководитель экспедиции решит.

— Это ограничение свободы торговли!

— Совершенно верно.

Археологи сопровождали его по дороге в Шпрют. В определенный момент они пересекли границу купола маскировочного поля, и открылось действительное положение дел: граждане Шпрюта были помещены в парившие сферические клетки, а тех людей, что еще не находились в клетках, активно отлавливали в тоннелях под городом кетерские големы. Один из холмов, что окружали Шпрют, был частично разрушен, и кольцо межмировых врат, хоронившееся под ним, впервые за долгое время открылось миру.

Старшие члены экспедиции, археологи в количестве дюжины черных плащей, отстраненно наблюдали за процессом отлова. Они не опускались до погонь за грязными оборванцами, если под рукой были слуги.

Кроме Безмолвных на краю автобана стоял красивый атлан с белыми волосами, зеленоглазый, длиннобровый. Его плащ имел высокий стоячий воротник и состоял из трех главных цветов: золотого, пурпурного и индигового. Могущество, благородство и магия — три столпа, на которых зиждились Великая и Щедрая Империя Людей и ее правопреемник Кетер. Обычно все три священных государственных цвета носили на себе только сертифицированные астральные маги, которые не служили ни одному из правящих домов, но родному миру в целом. Плащ скрепляла геральдическая фибула с зеленым аспидом.

— Кейран ан Крайт! Сколько лет! — радостно воскликнул великий оборотник, раскинув руки для объятий.

— Аволик? — удивленно отозвался тот.

Вазари обхватил мага поперек туловища, оторвал от земли с удивительной легкостью и несколько раз покружил, чем вызвал неподдельное удивление последнего.

— Как я рад! Как я рад тебя здесь увидеть! — восторженно, словно встретил старинного друга, стал заливаться великий оборотник. — Кольцо подошло? Надеюсь, твоя ненаглядная оценила…

— Мы уже расстались, — сказал Кейран ан Крайт.

— Она не оценила?! — ужаснулся великий оборотник. — Как же так?! Ты знаешь, чего стоит достать слезу благородного дракона?!

— Успокойся, Эдвард, от кольца она была в восторге, но позже мы решили, что не подходим друг другу.

— Надеюсь, ты забрал кольцо?

— Что? Нет, конечно.

— Это неудачное вложение, Кейран!

— Я могу себе его позволить, — ответил пятьдесят восьмой сын дома Вэйн. — Что ты забыл в Датумбрии?

Аволик осекся, пытаясь сообразить.

— Это что, мир так называется? Ну и ну! Не поверишь — мимо шел. А ты?

— Назначен сопровождать экспедицию, как видишь.

Сфера универсального переводчика издала громкий и раздражающий белый шум, после чего перелетела от молодого Безмолвного к другому, самому старому из присутствовавших.

— Довольно пустых разговоров, эскарон Вэйн, — потребовала сфера. — Эдвард Аволик…

— Д., — перебил златовласый голосом, холодным как сердце айсберга. — Не забывай инициал, пожалуйста. Там, откуда я родом, невежливо коверкать чужие имена. Так и врага нажить недолго, а я сегодня уже убил птицу. Моя жажда крови утолена на ближайшие десять лет.

Безмолвный притворился еще и глухим.

— С какой целью ты прибыл в Датумбрию?

— Я шел мимо, — сказал великий оборотник, возвращаясь к обычному тону. — Вон к тем вратам. Если вы не против…

— Эдвард Д. Аволик, как часто ты пользовался этими вратами?

— Время от времени.

— Как часто ты заключал сделки с аборигенами?

— Коммерческая тайна.

Старик едва заметно кивнул своим мыслям.

— С некоторых пор Датумбрия перешла под влияние Кетера. У нас есть основания полагать, что в этом мире содержатся древние постройки Первых людей и образцы техноартефактов, которые по праву принадлежат нам. Если ты владеешь частицами наших технологий, предоставь их и ступай.

Великий оборотник Оборотной Империи скептически приподнял золотую бровь, покрутил на пальцах перстни да кольца, покосился на громаду корабля.

— Гипотетически, если бы у меня что-то такое было, как бы вы за это заплатили?

— Все технологии Атланиса принадлежат Кетеру и кетерцам. Мы вправе возвращать их любыми способами, которые считаем уместными, и не обязаны платить за то, что наше по праву.

— Да-да, именно так я и помню. Просто хотел убедиться. Я, пожалуй, пойду.

— Предъяви содержимое сумки и карманов, — потребовал Безмолвный.

— Ни за что.

— Ты не ценишь мягкого обхождения.

Эдвард ловко сунул руку в сумку и успел защелкнуть ее прежде, чем кто-либо шелохнулся. В его ладони появилась массивная представительная книга, которую великий оборотник принялся листать.

— Так-так-так, посмотрим, где же, где же, так, ГН, ГО, ГП, ага, вот, ГР! Грааль, граб… нашел! Грабеж — существительное мужского рода, так-так, а, вот, синонимы: мягкое обхождение. Точно как ты и сказал! Хорошо иметь в своем распоряжении толковый словарь время от времени!

Книга вернулась в сумку так же быстро. К сожалению для Аволика, у Безмолвных Археологов не было чувства юмора. Совершенно.

— Посадите его к аборигенам. Жилетку и сумку отправить в исследовательский центр, — приказал руководитель экспедиции. — Широко известно, что это непростые предметы, их нельзя вскрыть, если ты не их хозяин. Нам предстоит опровергнуть это утверждение. Не волнуйся, Эдвард Д. Аволик, все предметы, не являющиеся нашей собственностью, ты получишь обратно, когда будешь отпущен.

Златовласого это заверение нисколько не успокоило.

— Вы хоть понимаете, чем это грозит Кетеру? Вы знаете, какие торговые санкции Оборотная Империя…

— Это проблема политиков, — ответил археолог через сферу, — нам все равно.

Великий оборотник не сопротивлялся, когда у него отбирали имущество. Также безропотно он позволил заключить себя в силовую сферу и отправить к одной из больших парящих клеток. Затем на автобан взлетел голем и поведал господам, что отлов закончен, все аборигены изолированы. Руководитель экспедиции передал переводчик прежнему хозяину и обратился к подчиненным через их внутреннюю закрытую мыслительную связь. Суть его послания состояла в том, что перед археологами был целый мир, покрытый миллиардами тонн мусора, который им предстояло тщательно просеять, изучить и частично переработать. Не следовало больше тратить время попусту.

Маг остался на автобане в одиночестве, наблюдать за бескрайней свалкой, которой предстояло в скором времени сильно измениться.

— Можешь выходить.

— Откуда выходить? — не понял Эдвард, нажимая на камень в одном из своих колец и становясь видимым. — Я никуда не заходил.

— Ты скормил им светового двойника.

— Хорошо, что молчальники полностью отказываются от магической силы в ходе подготовки. Как же тяжело иметь дело с фанатиками!

Кейран вздохнул.

— Ты долго здесь еще будешь? — спросил великий оборотник.

— Пока они не переберут весь хлам в мире. Попутно будут переплавлять металл и строить инфраструктуру для себя. На корабле есть все необходимое для основания колонии. Возможно, пройдет несколько циклов.

На глаза Эдварда чуть слезы не навернулись от сострадания.

— Я могу продать тебе вот такое кольцо, создашь долгосрочного двойника и сбежишь.

— Мне не нужны кольца, чтобы проворачивать такие фокусы, Эдвард. И, к сожалению, на мне лежат обязанности, пренебрежение коими падет грязью на имя дома.

— Что ж, мое дело — представить ассортимент. Благодарю за помощь! Когда-нибудь сделаю тебе скидку!

Великий оборотник нашел за краем ограждения неровную линию вбитых в бетон скоб, бежавших по одной из колонн вниз. Они были ржавыми и грязными, местами вовсе обломались, но при этом достаточно надежными, чтобы выдержать вес улепетывавшей из Шпрюта Дотти. Оставалось надеяться, что вазари они тоже выдержат, а заодно — что удастся избежать столбняка.

Следя за златовласым, аккуратно спускавшимся в город, Кейран искренне надеялся, что тому удастся спокойно убраться восвояси, ведь кое-что руководитель экспедиции подметил верно: политика не была заботой археологов. Она была заботой глав благородных домов, заботой Крайта ан Штарка арр Вэйна, отца Кейрана. И если бы что-нибудь случилось с лордом-инвестициарием по вине кетерцев, у Крайта стало бы одной головной болью больше. Оборотная Империя являлась великой силой Метавселенной, да такой, кою никто не желает делать своим врагом; Безмолвные Археологи не могли этого понять, ибо фанатизм сильно ограничивает мыслительные способности.

Спустившись, Эдвард сначала крысюком принялся красться меж разномастных зданий, собранных из мусора. Хаотичная застройка: ржавый металл, битый кирпич, блоки; жуткие кривые столбы, обмотанные проводами линии электропередач, тянувшимися от кустарно собранной электростанции размером с большой сарай. По местным меркам Шпрют был просто мегаполисом, где имелась электроэнергия и даже водопровод. Воду, конечно, нужно было кипятить, но умирающий от голода на недосол не жалуется.

Вскоре Эдвард понял, что крыться особенно не от кого — ведь, удалив из Шпрюта жителей, големы покинули его. Более того, наверху торжественно раскрылось днище астрало-пустотного корабля, и из недр машины появилось огромное устройство, отдаленно похожее на хваталку в игровых автоматах с мягкими игрушками. Стоило великому оборотнику увидеть силовой бур — он припустил в сторону врат с прытью зайца, уходящего от своры гончих. Взлетев на круглый подиум, ткнул носком сапога в небольшое углубление и молниеносно набрал комбинацию Знаков. Врата ожили, начался набор энергии.

— Быстрее, быстрее! — бормотал Эдвард, задрав голову.

Пальцеобразные сегменты бура начали движение вокруг основной оси, пока большой синий кристалл пульсировал в середине, создавая мощный, хоть и невидимый, силовой клин. Бур с гудением, переходившим в рев, вгрызся в тысячелетние нагромождения мусора, спрессованные под хилыми постройками Шпрюта в твердую массу. Она разрыхлялась на глазах и поднималась в воздух, кружась, танцуя в невесомости над постоянно росшим котлованом. Силовая установка кетерцев работала на двенадцати процентах от полной мощности, можно было сказать, что она мягко урчала, тогда как на полных оборотах ее проход от поверхности к ядру планеты не занял бы и получаса.

Котлован ширился, силовое поле бура поднимало ввысь все больше материальных частиц, и прежде чем самый край этого поля добрался до врат, Эдвард Д. Аволик успел прыгнуть в образовавшийся межмировой переход.

Сиятельная Ахария

Крохотный солнечный мир, славная маленькая Ахария, старая губка, впитывавшая все, что выплескивалось на нее из Метавселенной. Эдвард Д. Аволик очень любил ее, любил давно и взаимно. В этом кишащем индивидами городе, где все перемешивалось в причудливый салат цивилизаций, товарооборот процветал как сорняк на унавоженной грядке. Все продавалось и покупалось, бартер чтился священным, деньги и товары переходили из ру… из конечностей в конечности, и Выгода видел, что сие было хорошо!

Попав на Атланийскую площадь, великий оборотник словно дельфин нырнул в гостеприимные воды торговли, заключая сделку за сделкой, переходя с языка на язык, он ловко менял валюты, товары, обещанные услуги, остервенело торговался с оборванными жуликами у их рассохшихся лавок и степенно пивал чаи на бархатных подушках в роскошных шатрах знатных негоциантов. К моменту, когда Эдварда отпустила торговая лихорадка, время было уже вечерним, и солнце отвернулось от города, временно став мягко светившейся луной.

Пестрая ахарийская толпа потянулась по домам. Бо́льшая часть населения вскоре отойдет ко сну, однако некоторые граждане только-только продирали глаза… и другие органы восприятия, готовясь выйти на улицы.

Вышагивая между каменными, стеклянными, бетонными, живыми, одержимыми домами и прочими видами построек, великий оборотник глубоко дышал. Конечно же предварительно он вставил в ноздри запаховые фильтры, ибо Ахария обладала некоторым особым духом, требовавшим постоянной привычки. В этом мире, этом городе Эдвард ощущал себя живым как больше нигде, кроме разве что своей родины. Это приятное ощущение и целый день торговли позволили ему отвлечься от дискомфорта.

Великий оборотник нашел уютное местечко на бортике фонтана посреди небольшой площади при входе в пассаж и стал разворачивать горячую шаверму. Он совершенно точно знал, что немалая часть мяса внутри лаваша принадлежала птицекрысам, которые в таком изобилии населяли город, но Эдварда это не смущало.

Вода в фонтане журчала, знаменитая ахарийская толпа гудела где-то на фоне, а на зубах похрустывали хрящи. Идиллия, то, что нужно для небольшой передышки. Душу грела мысль о том, столько еще нужно было продать, купить, обменять, сколько сделок совершить, скольких клиентов свести, чтобы они смогли произвести священный товарооборот в угоду Выгоде! Ах… В частности, было необходимо найти кого-то, кто сможет создать нужный сплав и облечь его в утонченную форму. Не всякий мастер кузнечного и металлургического дела сгодится. Нужен тот, чье мастерство будет превыше всяких похвал, тот, кто сможет отливать металл и ковать не хуже, чем боги.

Гефест был бы отличным выходом, хромец числился у великого оборотника в долгу, однако этот бог давно уже покинул зенит силы вместе со всеми остальными олимпийцами и, говорят, серьезно запил.

Старый Эльлазар, как всегда, скрывался где-то, неуловимый, озлобленный и слишком упрямый, чтобы признать: его потуги больше ничего не значили, прошлого не воротишь. А жаль… сумасшедший мерзавец был отличным кузнецом, хоть по нему и не скажешь. Так-так, кто же еще мог помочь великому оборотнику в его деле?

Истощенное серое лицо вновь скривилось перед внутренним взором, отрывая Эдварда от конструктивных мыслей и отбивая аппетит. Нет в ассортименте, значит?

— Но ты ведь тоже чего-то хочешь, господин Магн. Все чего-то хотят, и ты…

— Прости, господин, ты будешь это доедать? Прости.

— Что? О…

Рядом с фонтаном стоял людоед. Отдаленно напоминавшее человека существо трех метров ростом; грушевидная фигура с острыми и узкими костлявыми плечами, возвышавшимися над вдавленной в корпус головой; короткие ноги и длинные руки, объемистый круглый живот. Его ладони и ступни были очень велики, а брылы и кожа под подбородком отвисали столь низко, что внутрь этого мешка можно было бы без труда поместить семилетнего ребенка. Несуразное существо носило дешевый деловой костюм, хоть и сшитый по фигуре, все равно висевший на нем как на вешалке; в одной огромной ладони был портфель. Собранные в кучку глазки следили за тремя четвертями шавермы.

— А, нет. Угощайся, коль не брезгуешь.

С величайшим почтением людоед приподнял шляпу. Он умиленно осмотрел полученную шаверму со всех сторон и со словами «приятного аппетита» открыл рот. Тот, кто один раз видел раскрывшуюся пасть людоеда и не оказался внутри нее, хранил воспоминания до самой гробовой доски, регулярно тратя определенные суммы денег на закрашивание седины.

Правда заключалась в том, что эти несчастные существа, мучимые неизбывным чувством голода и получившие совершенно неточное прозвище, носили внутри себя по небольшой пространственной аномалии, делавшей их очень, очень вместительными. Если бы граждане Ахарии подходили к делу с умом, то людоедов назвали бы «всеглотами», ибо они действительно могли, не жуя, проглотить что угодно. Однако в первое время после их появления проглатываемыми оказывались в основном сами граждане Ахарии, так что тем было не до выяснения нюансов.

Людоеды влились в пестрое семейство ахарийцев недавно, практически вчера по меркам Метавселенной. Процесс их интеграции еще даже не завершился, аборигены страдали от предрассудков, не всегда доверяли, опасались. Их, впрочем, тоже можно было понять. Сравнительно не так давно, как и многие другие несчастные, людоеды были вынуждены покинуть свой родной мир, чтобы избежать печальной участи жертв Войны Затмения. Тогда Дагал-Ганг ступал по реалмам, вырывая Сердца, превращая живых существ в новых солдат для завоевания новых реалмов и поглощения новых Сердец. Бесконечная экспансия не обошла стороной родной мир людоедов. Многие тамошние обитатели погибли, ну а уцелевшие беженцы, попав в Ахарию, некоторое время пребывали в очень тяжелом состоянии. Обстоятельства оторвали их от щедрот мира, позволявшего быть очень прожорливыми, а новая среда оказалась не такой обильной. Время выдалось тяжким.

Нельзя не признать, что, несмотря на вызывающую… сильнейшее почтение репутацию и слухи, передававшиеся тревожным шепотом от гражданина к гражданину, деспот Ахарии знал свое дело. Конам каким-то образом смог повернуть ситуацию так, что раскалившийся от негодования и страха народ, ополчившийся против людоедов и прочих беженцев, не истребил их, заливая улицы города кровью — своей и чужой. Как Конам это сделал тогда, за какие нити потянул, на кого надавил, в чью голову залез своими манипулятивными пальцами — ведал только Выгода. Что ж, стоило ли ждать иного от лучшего ученика Восьмого стража?

Шаверма упала в пасть, полную острых зубов, и хотя проглотить ее было не сложнее, чем хлебную крошку, людоед долго жевал, отчего все его лицо колыхалось, линия рта ходила волнами, маленькие глазки были прикрыты. Правду говорили — никто не ест с таким вкусом и наслаждением, как людоеды Сиятельной Ахарии.

— Премного благодарен, господин.

Еще раз приподняв шляпу, людоед тяжело потопал домой. Вот он, еще один законопослушный работяга, готовый съесть все что угодно. Последний навык был крайне уместен, учитывая нюансы местной кулинарии.

Лепестки города уже почти сомкнулись, устремив крыши окраинных районов к центральной пустоте сферы. Несмотря на полную отрезанность от внешнего мира, каким-то образом мягкий свет луны все же проникал внутрь сферы. Тем не менее на улицах зажигалось ночное освещение, и пора было возвращаться на Атланийскую площадь.

По ночам обычный рынок закрывался и открывался черный, на котором можно было заключить немало сделок более деликатного характера. Конечно, солидная их часть была в той или иной мере незаконной, однако деспот считал, что раз незаконных сделок никак не избежать, пусть хотя бы они будут обложены пошлинами, а городская стража… ну, она всегда недовольна, так что протестов тоже в любом разе не избежать.

Ночная торговля для Эдварда закончилась довольно быстро. Было бы иначе, моги оборотники покупать товар, о котором точно знали, что тот был украден. Но — увы, Оборотная Империя ворованным не торговала, таков был непреложный закон. Конечно, не было закона, который бы всегда предписывал оборотникам требовать документы, подтверждавшие право собственности, однако когда подозрения оказывались совсем уж серьезными, сделка не могла состояться.

Он освободился слегка за полночь и покинул черный рынок, направляясь в сторону торгового представительства Оборотной Империи. Благо располагалось оно совсем недалеко, просторный участок территории, дорогой, оттого что находилась в самом центре города. Представительство занимало особняк с большими окнами, окруженный прекрасным парком и невысоким забором по периметру территории. Ажурные золотые ворота всегда были открыты, но за ними зорко присматривали профессиональные охранники. Здание было сделано из нежно-розового камня, бассейн окружали колоннады, среди фигурно оформленных кустов возвышались утонченные статуи полуобнаженных эльфов. Вообще налет изящества эльфийской архитектуры чувствовался во многих элементах экстерьера, так как Визимар Элькинг Суови эль-Кеменгори, будь неладен тот, кто дает такие имена детям, являлся эльфом.

Когда-то этот остроухий зарекомендовал себя одаренным оборотником-макроэкономистом и превосходным администратором, благодаря чему получил пост торгового представителя в Ахарии — сиречь посла. До метрополии доходило немало информации об его откровенно сибаритском образе жизни и множестве сомнительных личностных черт, но пока эльф работал без нареканий, никто не собирался что-либо предпринимать.

Несмотря на позднее время, в представительстве царило оживление, проходила многоиндивидуальная вечеринка. Звучала музыка, подавалась выпивка, наркотики, среди гостей яркими бабочками порхали куртизанки.

Охранники следили за новоприбывшим гостем с самого его появления на территории, но никак не реагировали. Лавируя среди гостей, Аволик прошел через половину особняка. Вежливо и уверенно он отклонял все попытки присоединить его к общей атмосфере, пока не скрылся за дверьми кабинета представителя. Беглым взглядом оценив роскошное помещение, больше походившее на опиумный притон, чем на рабочее место, Эдвард опустился на раскладной табурет с бархатной обивкой и стал ждать. Дабы скоротать время, он даже достал из кармана золотую ка́му, и монетка принялась ловко бегать меж его пальцев, словно дрессированная.

Не скоро, но дверь наконец открылась, и в кабинете появился торговый представитель эль-Кеменгори в красивом искристом халате цвета морской волны и с бокалом в холеной руке. Эльф был приятен на вид, остролицый брюнет с синими глазами, слегка злоупотребляющий наркотиками и косметикой, особенно — фиолетовыми тенями.

— Добрый вечер, милорд, — произнес он низким басовитым голосом, склоняя охваченное тиарой чело. — Мне не сразу сообщили, в связи с чем приношу извинения.

— Ничего-ничего, — улыбнулся Эдвард, — я отдыхал. Прости, что вторгся без предупреждения.

— Принимать лорда-инвестициария большая честь для скромного меня. Желаешь ли храмового султа?

— Не хочу тебя обременять, да и настроения нет, уж извини. По какому поводу веселье, кстати?

Чувственные губы эльфа шевельнулись, он изящно убрал за ухо блестящую прядь.

— Вскоре я женюсь.

— Ох. Я тебя искренне поздравляю. И кто же эт… эт…

— Ты вряд ли знаешь ее, милорд, но она будет польщена, если ты посетишь наше бракосочетание.

— Такого пропустить нельзя…

— Могу ли я чем-то услужить тебе?

— А? Да, да, я же не отдыхать пришел! Ты не мог бы открыть мне доступ к базе, пора сбросить отчетность.

— Конечно, милорд. Только обновлю.

В кабинете стоял очень низкий и широкий стол, сделанный из поперечного среза древесного ствола. В центре стола находился большой хрустальный шар, а позади красивая коротконогая кушетка с подушками бархата и батиста. За кушеткой стоял ажурный полочный шкаф, уставленный всеразличными диковинками, безделушками, блестящими дорогими вещицами. С одной из полок был снят стеклянный цилиндр, в котором лежало три стеклянных же шарика величиной со сливу. Внутри них жили переливчатые цвета, искрившиеся, живые, яркие.

Усевшись на кушетку и положив перед собой цилиндр, эльф аккуратно начертил пальцем круг на верхней точке хрустального шара, и в том месте образовалось небольшое углубление. Один за другим он клал в углубление шары поменьше и, надавливая ладонью, погружал их внутрь. После третьего углубление пропало, а хрустальный шар быстро заиграл цветами, обрабатывая йоттабайты информации.

— Прошу, милорд, база данных обновлена.

Эдвард возложил на шар свою ладонь и сразу ощутил щекотку в голове. Забавное чувство не оставляло, пока информация обо всех его сделках со времени прошлой подгрузки отчетов не оказалась помещена внутрь кристаллического компьютера. На этом сеанс не завершился, — будучи лордом-инвестициарием, Аволик принялся с огромной скоростью изучать десятки тысяч докладов касательно развития тех или иных долгосрочных проектов, на многих оставляя свои комментарии, накладывая резолюции, закрывая и зачиная проекты с триллионными оборотами, создавая рекомендательные послания верховному совету Оборотной Империи.

— Вот. — Ладонь великого оборотника оторвалась наконец от шара, к тому времени на хрустальной поверхности появилось углубление, повторявшее ее контур. — Отправить в Базаа́р как можно раньше.

— Отошлю гонца немедленно, милорд. Приготовить для тебя покои?

— Я всегда останавливаюсь в «Доме Лиса», люблю это местечко. И если обстоятельства меня не пересилят, явлюсь к твоей свадьбе с подарками.

— Мы были бы польщены самим твоим присутствием, милорд.

Распрощавшись, Эдвард покинул представительство и отправился гулять по ночной Ахарии. Сунув одну руку в карман, а другой подкидывая каму, он не уставал удивляться тому, как многолик этот город с его хаотичной застройкой. Вроде бы давно знаешь все улицы, но все равно идешь как по незнакомым. Не говоря уж о том, что с высоты птичьего полета на тебя смотрит рисунок других улиц. Первое время трудно избавиться от страха, что вот-вот сверху рухнет пара городских районов.

Шагая по мостовой, он уже знал, куда отправится утром следующего дня, как только лепестки Ахарии начнут расходиться и внутрь хлынет свет. В одном из докладов, которые Эдвард просмотрел, оказалась информация более чем нужная: недавно обнаруженный мир, где обитало существо, имевшее, как считал докладчик, способности кузнеца и металлурга, равные божественным. Что ж, это предстояло проверить лично!

Госпожа И́то встретила его улыбкой, стоило великому оборотнику ступить под крышу-пагоду ее гостиницы. Все девять лисьих хвостов госпожи Ито распушились и приподнялись на манер гигантского белоснежного веера за ее спиной: любимый постоялец зашел на огонек, а значит, поутру он оставит после себя аккуратные столбики золотых монет и уйму приятных воспоминаний.

Дайгул

Оборотная Империя обладала развитой межмировой инфраструктурой, она создала целую сеть торговых и перевалочных пунктов в тысячах миров, от небольших аванпостов в малоизученных реалмах до старых, растолстевших от денег городов-рынков. Между всеми этими точками регулярно перемещались торговые поезда на гравитационной подушке, напичканные товарами и охраняемые наемниками. При доплате они брали на борт ограниченное число пассажиров, однако целый великий оборотник мог рассчитывать на бесплатный проезд и даже стаканчик чая со льдом, лимоном и мятой по дороге.

Летучий поезд успел сменить шесть мирозданий, везя златовласого к цели, и сие могло бы показаться не особо впечатляющим числом, однако профессиональные мироходцы всегда рассчитывали дальность и сложность перехода по количеству адресов, которые можно было набрать на тех или иных вратах. Переход через шесть миров, с учетом всех известных адресов, считался очень длительным путем с вариативностью порой в десятки шагов. А ведь еще надо было пересечь эти миры, следя за сохранностью ценнейших грузов и исправностью транспорта. Все требовало денег, постоянных забот и присмотра, очень редко поезду удавалось выехать из врат и, развернувшись, перейти в следующий мир через них же. Конечно летучие вагоны постоянно разгружались и загружались, цеплялись и отцеплялись новые, а среды обитания менялись.

Текущее мироздание носило имя Дайгул и, по общим сведениям, являлось вотчиной некромантов. В Дайгуле оборотники закупали прозрачную жидкость, именовавшуюся среди аборигенов «нектаром распада». Владыки мира использовали ее в своей некротической науке, тогда как алхимики из иных реалмов готовили из нектара одну из сильнейших кислот в Метавселенной, которая, в свою очередь, была очень востребована в иных, промышленных мирозданиях.

Некроманты правили Дайгулом на протяжении уже пары веков, и, исходя из этого, можно было заранее решить, что мир тот являлся местом мрачным, темным, неприветливым и даже несколько с душком. Правдой сии предположения являлись лишь отчасти — обилие мертвых, которые не лежали в могилах, действительно создавало определенное амбре, но отнюдь не такое сильное. Как говорили в Дайгуле представители власти иномирцам: «Первые пять лет тяжело, а потом перестаешь замечать».

Всего двести лет назад этот мир был гораздо более понятен и прост, гораздо более жив, а некроманты являлись немногочисленными изгоями, которых принято было топить по праздникам во имя всего хорошего и против всего плохого. И все было как во многих иных мирах, пока не начался Мор. Как? Где? С чего? Неизвестно. Однако эта дрянь выкосила все половозрелое население, а также семь десятых неполовозрелого. Цивилизации, какой она была прежде, настал внезапный конец, и единственными взрослыми, кого болезнь не тронула, по иронии судьбы оказались немногочисленные некроманты. Так и вышло, что им пришлось стать новыми архитекторами будущего, строителями мирового порядка и защитниками разумной жизни. Учителями.

Два века спустя Дайгул можно было назвать «шедшим на поправку» — население неуклонно росло, хотя по сравнению с численностью до пандемии оно все равно было ничтожным. Вся развитая цивилизация ютилась на сравнительно небольшом полуострове, тогда как остальной мир оставался громадной неизведанной территорией, совершенно дикой и безлюдной, хотя и не мертвой: Мор убивал в основном людей, не нанося ущерба дикой фауне.

Чтобы сохранить и защитить живых, некроманты широко практиковали свое искусство, ставя на службу хилой возрождавшейся цивилизации неутомимые мертвые руки. В Дайгуле не хоронили людей. Все они по закону и традициям отправлялись во владения так называемого Белого цеха, откуда выходили на своих двоих уже нетленными кадаврами, неустанными работниками, послушными слугами, бесстрашными защитниками.

Гравипоезд замедлился и остановился на открытом перроне аванпоста — огороженной территории, содержавшей внутри высоких стен множество складских ангаров и инфраструктуру для обслуживания транспорта. С момента прохода через межмировые врата путешествие длилось меж заснеженных холмов над руслом замерзшей реки. Местность была запустелой, как и большинство местностей в Дайгуле, так что с содержанием аванпоста в тайне проблем не возникало.

Владыки-некроманты, так называемые Добрые Отцы, не посвящали своих подопечных в контакты с иными мирами. Этими связями заведовал особый отдел Белого цеха — местного верховного правительства, — состоявший из все тех же некромантов, инициатива «Агема». Забавное название для организации, заведующей торговыми операциями.

Именно сотрудники этого отдела встречали поезд в количестве трех персон. Двое — худощавый мужчина и полная женщина — имели чрезвычайно аккуратные прилизанные прически и белоснежные плащи в пол. Третий встречавший, очень высокий, носил радикально черный плащ с капюшоном, пропитанный каким-то веществом, заставлявшим ткань блестеть ровно зеркало. На груди всех трех висели шнурки, напоминавшие аксельбанты, а на шнурках тех поблескивали металлические кругляши со сложными оккультными рисунками.

Бумажная волокита не заняла много времени, мужчина в белом плаще быстро ставил подписи на документах и снабжал их штампами. Началась разгрузка одного из огромных вагонов, и работу эту взяли на себя трупы — пять десятков мертвецов с ошейниками, под руководством полной женщины, принялись таскать контейнеры и складывать их на прямоугольную металлическую платформу близ перрона.

Эдвард следил за этим не без интереса, хотя повидал уже на своем веку предостаточно нежити. Данные существа относились к категории особо сложных клиентов — попробуй подыскать товар для того, кто ничего на свете не хочет, кроме, возможно, твоей крови, мяса, мозга, да и то о вменяемом договоре купли-продажи оставалось лишь мечтать.

Эти же мертвецы совершенно точно не желали ничего. Они и на мертвецов не особо походили, свеженькие, недавно обращенные. О природе кадавров говорила лишь неприятная бледность, отсутствовавшее выражение на лицах и звуки, непроизвольно вырывавшиеся из уже ненужных легких. Мертвецы двигались слегка разболтанно, раскачиваясь, зато споро и ловко работали.

Начальник поезда, оборотник третьего класса, передав заверенные документы помощнику, уже некоторое время беседовал с носителем черного плаща. Кивком оборотник попросил Эдварда приблизиться, после чего представил его аборигену.

— Мастер, разрешите рекомендовать вам моего господина великого оборотника Эдварда Д. Аволика, лорда-инвестициария, вхожего в верховный совет Оборотной Империи. Милорд, разреши рекомендовать тебе мастера А́льто Белифа́ция Кро́нхайда, старшего торгового представителя Белого цеха. Я сообщил мастеру Кронхайду о твоем деле.

— Как любезно с твоей стороны. Мастер, приветствую вас.

— Добро пожаловать в Дайгул.

Голос из-под капюшона был низким, синтетическим, с легкими помехами, а рукопожатие оказалось вызывающе сильным. Что ж, абориген не того вазари выбрал, чтобы играть в такие игры. Эдвард сдавил руку в черной перчатке с легким усилием, и обычно в этот момент любители бравировать крепким рукопожатием с криком падали на колени. Кронхайд не подал виду, а ладонь его оказалась твердой как металл.

— Столь приятно, что вы знаете наш язык! — обрадовался великий оборотник. — У меня, к сожалению, не было возможности выучить ваш, поездка оказалась спонтанной, но в ближайшее время я это упущение исправлю!

На самом деле по пути Эдвард очень неплохо освоил новый язык, но не дайгульский, а того мироздания, в которое он спешил попасть через Дайгул.

— Как будет угодно. Если я правильно понял, вы желаете пройти через другие ворота? — уточнил здоровяк, убрав руку под плащ.

— Моя конечная точка назначения лежит по ту сторону. Возможно, мне потом придется вернуться назад, так что…

— Я передам ваш запрос Добрым Отцам. На время пребывания в Дайгуле вы — подопечный Белого цеха, и, учитывая ваш статус, до получения дальнейших указаний я являюсь вашим охранником.

— Совершенно лишние хлопоты, я…

— Летите со мной, однако сначала необходимые процедуры. Вы ознакомлены с протоколом пребывания?

Эдвард задумался на секунду.

— Вакцинация? — припомнил он.

— Позже. Сначала забор венозной крови. Проблемы?

— Никаких.

Капюшон кивнул и жестом подозвал полную женщину, у которой в руках уже находился аккуратный белый чемоданчик с символом оккультной печати на боку. Будучи раскрытым, этот образец ручной клади продемонстрировал набор шприцов, ампул, хирургических инструментов, а также предметов скорее околомагического, чем медицинского происхождения.

Действуя быстро и привычно, черный плащ дезинфицировал участок кожи на сгибе локтя Эдварда, после чего взялся за шприц. У него была легкая рука, так что игла нашла вену с первого раза и совершенно безболезненно. Набрав крови, абориген осторожно передал шприц тощему и зажал место укола проспиртованным ватным кругляшом.

— Приносим извинения за неудобства, — сказал здоровяк, — но это необходимо. Как только мы поймем, что вакцина не причинит вашему организму вреда, будет проведена вакцинация. Дотоле никаких подвижек по вашему запросу не последует.

— Какая досада. Я вообще-то бессмертный, и большинство известных зараз ко мне не липнет, но за заботу большое спасибо.

Некоторое время слышно было лишь тихое дыхание аборигена, которое казалось столь же искусственным, сколь и его речь.

— Вы бессмертны?

— Биологическое бессмертие, да.

— Можно подробнее?

Эдвард усмехнулся.

— Мои хромосомы никогда не устанут делиться, я не состарюсь и от немощи не умру. Оторванная голова, с другой стороны, вполне сможет прекратить мой славный жизненный путь. Биологическое бессмертие — не абсолютное.

— А болезни?

— Имею сильнейший иммунитет как приятный бонус.

— Регенеративные способности?

— Намного выше, чем средние человеческие, но это уже мое родное, не приобретенное. Я — вазари.

Неизвестное слово заставило Кронхайда вновь замолчать.

— Подвид человека, не берите в голову. Все мы, люди, родственники, но некоторые отошли от общего стада довольно далеко.

Беседа перешла на более точную терминологию, здоровяка заинтересовали медицинские аспекты так называемого бессмертия, причем намного больше, чем сам факт вечной жизни. Аволик не чувствовал в нем страха смерти и эгоистичной жажды долголетия. Также выяснилось, что Кронхайд был прекрасно подкован в вопросах биологии человека, явно имел превосходное медицинское образование.

На небе, за пеленой сероватых облаков, зародился некий звук. Не сразу удалось распознать гул лопастей, а потом на облака пала тень — и вот уже они разошлись, пропуская массивный заостренный силуэт на четырех круглых лопастных движителях.

— Ха! Это самый большой квадрокоптер, который я видел, — с улыбкой отметил Аволик, пока его еще можно было расслышать за нараставшим звуком.

Летучий транспорт завис над аванпостом, и днище его раскрылось, выбрасывая четыре металлических каната с карабинами. Мертвецы надежно укрепили карабины на петлях платформы, куда дотоле складывали разгруженный товар. Человек в черном плаще встал рядом с ящиками, и великий оборотник понял, что ему, видимо, стоит последовать примеру. Плавный подъем окончился в трюме, где другие мертвецы сразу же принялись укреплять контейнеры для безопасной перевозки, а самозваный охранник усадил и пристегнул Эдварда к одному из кресел, крепившихся вдоль стен. Сам он удалился в сторону, видимо, кабины пилотов.

Внезапно для самого себя Эдвард Д. Аволик обнаружил, что находится в замкнутом пространстве рядом с восемью представителями нежити, да еще и будучи обездвиженным. В иных обстоятельствах это могло бы пощекотать нервы кому угодно, только мертвецы попались сугубо смирные и на «живчика» не реагировали никак. Все они были обритыми наголо мужчинами и женщинами старшего возраста. Кем бы кадавры ни являлись прежде, из каких бы семей ни происходили, чем бы ни занимались, какие бы посты ни занимали, смерть, как говорили владыки мира сего, уравняла их всех. Теперь трупы носили одинаковые серые комбинезоны из грубой ноской ткани и ошейники с оккультными печатями.

— Эй, ребята, — прокричал великий оборотник, — как работа? Как зарплата? Условия труда нормальные?

Если кадавры и расслышали, то не подали виду. Они летели стоя, держась за специальные поручни и пялясь в пустоту.

Единственным развлечением стал иллюминатор рядом с головой. Там, где удавалось поймать зазоры в облачном море, сквозь кои солнце достигало заснеженных земель, эти самые земли представали красивым черно-белым холстом, на котором острый взор не выхватывал ни единого признака разумной жизни. Ни дорог, ни построек, лишь пересеченная местность: холмы, леса да реки, все белым-бело.

Через час транспорт стал неспешно снижаться, пока не произошел мягкий толчок, ознаменовавший посадку. В кормовой части трюма опустилась широкая дверь-трап, и внутрь стало забираться еще больше ходячих трупов, которые принялись перетаскивать контейнеры наружу. Тем временем показался Кронхайд, несший подбитый мехом плащ и забавную шапку, похожую на ушанку.

— Наденьте, пожалуйста.

— О, право, это лишнее. У меня отличная терморегуляция.

— Ваша внешность довольно нетипична для Дайгула, хотелось бы скрыть ее.

— Оу!

Нутро летуна великий оборотник покидал уже под маскировкой, и ему приходилось пошевеливаться, чтобы не отставать от широко шагавшего аборигена. Оказалось, что сели они на площадке среди системы построек, в которых с некоторым усилием узнавалось нечто вроде военной базы. Бараки, склады, гаражи, пищеблок, плац, полоса препятствий, большое кирпичное здание штаба с флагштоком, где реяло знамя. Вдали виднелось стрельбище. Все выглядело бы вполне стандартно, кабы не обилие мертвецов тут и там.

Кадавры-грузчики перетащили все контейнеры в два грузовика, и те, порыкивая, направились в сторону складских построек, тогда как Кронхайд держал путь к штабу. Мимо них двигались колонны мертвецов в военной форме и при оружии, которыми командовали живые офицеры. Время от времени мелькали белоснежные плащи некромантов.

— Славно маршируют, — заметил Эдвард Д. Аволик, разглядывая ближайшую мертвую колонну. — А как стреляют?

— Так же, как маршируют, — ответил Кронхайд, не оборачиваясь.

Кадавры шли в ногу, повинуясь выравнивавшему шаг руководству офицера, но при этом раскачивались в разные стороны, сутулились, потряхивали головами, словно младенцы с неразвитой шейной мускулатурой, и постанывали. Вместо стройного единообразия получалось нечто довольно смехотворное. И почему-то жуткое.

— Мы не были готовы к приему гостей, господин Аволик, так что первое время побудете в скромных, стесненных условиях. Я отправлюсь на личный доклад к Добрым Отцам, а также передам вашу кровь на анализ. Когда получу результаты, переселю вас в жилище, сообразное вашему статусу.

Вслед за Кронхайдом великий оборотник поднялся на третий этаж штаба и проследовал в отдаленную комнату с тяжелой деревянной дверью. В комнате было большое окно, кровать, письменный стол, вешалка, книжный шкаф и пара стульев, но жилой она не казалась.

— Вновь приношу извинения за неудобства. Я распоряжусь, чтобы вы получали трехразовое питание из офицерской столовой, персональная уборная расположена вот за этой дверью. Если желаете чего-то, можете сказать сейчас.

— Нет-нет, не беспокойтесь. — Аволик повесил дареную одежду на вешалку. — Я с удовольствием подожду вас здесь, мне некуда спешить.

Промедлив немного, абориген кивнул и покинул помещение, дверь закрылась. Великий оборотник не замедлил улечься на кровать и заложить руки за голову. Взгляд блуждал по слегка облупившемуся потолку, тогда как на губах светилась мягкая улыбка. На губах Эдварда почти всегда светилась такая улыбка — и на людях, и наедине с самим собой. Благожелательность, спокойствие, обаяние являлись не только инструментами успешного оборотника, но и частью сущности вазари.

Небольшая задержка нисколько не опечалила его, великий оборотник умел ждать, тщательно выбирал моменты, чувствовал возможности. Перед его предвосхищающим взглядом уже были просторы следующего мироздания и важная сделка, которая подведет практически к самому завершению другую, давнишнюю, висевшую на нем комплексную сделку, что была бы уж провалена, кабы заказчик снабдил ее временными рамками и не заплатил вперед. Оный заказчик давно ушел в мир иной, однако помимо временных рамок договор не предусматривал также аннулирования в случае самоликвидации одной из сторон. И кто другой мог бы хмыкнуть и, пожав плечами, забыть обо всем, но только не этот великий оборотник. Подписанный договор обязан был быть исполненным вплоть до последней точки, и великий Эдвард Д. Аволик об этом позаботится!

Скоро, очень скоро он получит в свое распоряжение сердце бога времени, и тогда останется лишь собрать все компоненты воедино, чтобы сбросить их на пороге заброшенного старого дома. Товар будет доставлен по адресу, и великолепное чувство освобождения, а также осознание выполненного дела захлестнут… Перед Эдвардом сплелся образ серого изможденного лица, полупрезрительный взгляд «нет в ассортименте».

Приятная улыбка погасла, вернулись тяжелые думы о вызове его гордости и о безысходности. Продлились они, к счастью, недолго, ибо снаружи послышались тяжелые шаркающие шаги. Великий оборотник замер, но шаги оборвались у двери. Ожидание не дало результатов, так что, поднявшись, он приблизился к двери, обождал еще совсем немного, взялся за ручку. Дверь оказалась не заперта, однако стоило ее приоткрыть, как становилась видна широкая спина субъекта гренадерского роста, голый зеленоватый затылок и головной убор, похожий на укороченный кивер.

— Добрейшего денечка.

Субъект медленно обернулся, явив взгляду великого оборотника лицо в темных пятнах разложения. Кожа вокруг глаз была почти черной, нос заметно ввалился в череп, а вместо нижней челюсти к черепу крепилась некая латунная конструкция, походившая то ли на дыхательное приспособление, то ли на звуковое оборудование. Зачем что-то из этого мертвецу, было неясно. На плече кадавр держал массивный образец огнестрельного оружия с устрашающим подствольным клинком, похожим на алебарду.

— Гр-р-р-р-р, — произнес страж.

— Ага, понятно.

Великий оборотник вернулся на кровать, вновь подложил руки под затылок и задремал. Через какое-то время его разбудил предупредительный стук.

— Да-да?

Дверь открылась, и на пороге возникла женщина с подносом в руках. Среднего возраста, опрятная и приятная взору дама с собранными в пучок волосами и закрытым платьем черного цвета. Взглянув на великого оборотника, она не смогла скрыть удивления, а также появившегося румянца. Аволик действовал подобным образом на многих, он был весьма красив и притягателен.

Пытаясь, видимо, справиться с растерянностью, она сделала осторожный книксен и пронесла поднос к письменному столу, еще один книксен, на этот раз — прощальный.

На подносе находилась глубокая тарелка с супом, где плавали клецки, а также предметы, похожие на грибы, картофель, морковь и жареный лук; несколько ломтей ржаного хлеба, тарелка с тушенным в томатной подливке мясом; пиала, судя по всему, вареного риса, кружка с кислым напитком и вазочка с цветком. Столовые приборы не отличались от весьма популярных по Метавселенной ложек, вилок и ножей, так что великий оборотник с аппетитом поел, отметив, что, если не считать легкого недосола, повар постарался на славу.

В общем и целом пребывание в расположении части выдалось спокойным и тихим. Снаружи маршировали мертвецы, в отдалении шли учебные стрельбы, по зданию штаба постоянно передвигались служащие, но вазари никто не беспокоил. Раз или два за дверью раздавались голоса, но громадный мертвец отвечал на вопросы односложно и чужого любопытства не поощрял. Так день прошел, а затем и ночь. Еду приносили регулярно, и всякий раз этим занималась та милая дама. Было тепло, спокойно, и, если бы не облик Тринадцатого, всплывавший то и дело в голове, Эдварду вообще не на что было бы жаловаться.

К обеду следующего дня снаружи вновь раздался звук вращавшихся лопастей. Из окна этого не было видно, однако в расположении части совершенно точно сел воздушный транспорт. Великий оборотник как раз закончил вытирать рот после трапезы, когда дверь без стука раскрылась.

— С возвращением, мастер Кронхайд. Как слетали?

— В высшей степени продуктивно, — ответил носитель черного плаща низким искусственным голосом.

— Как там мой анализ крови? Много интересного узнали? — спросил Эдвард, натягивая верхнюю одежду.

— Вы абсолютно здоровы. Не выявлено никаких известных нам патологий, никаких вирусов, паразитов. Вы аномально здоровы.

— Что ж, такая аномальность мне по душе!

Из-под плаща Кронхайда появилась крохотная черная сумочка с молнией, из которой был извлечен сверкнувший шприц.

— Вакцинация является необходимой.

— Я не боюсь шприцов.

Процесс занял всего ничего, и Эдвард вновь согнул руку в локте, чтобы удерживать проспиртованную ватку.

— Ну что, идем?

Абориген медленно повернул голову, осмотрел помещение. Можно было предположить, что он задержал взгляд на столе.

— Один момент, я сообщу старшему офицеру о том, что мы покидаем расположение.

Кронхайд отсутствовал недолго, а вернувшись, попросил следовать за ним.

Не обращая внимания на работников штаба, которые украдкой поглядывали на покидавших здание, Аволик и Кронхайд вышли под открытое небо. Облачность умерилась, и солнце ярко озарило окрестности, внушая воодушевляющий настрой. Транспорт, на котором прилетел абориген, оказался уже иным. То было летательное средство куда меньших размеров, но много более изящное, снабженное тремя пропеллерами вместо четырех. Салон покрывала кожа, в его начале, перед дверкой в кабину управления сидела молодая красивая брюнетка в строгом платье, которая преподнесла пассажирам серебряный поднос с напитками, когда транспорт мягко поднялся в воздух.

— Панхе́рбы, господин Аволик?

— Градус?

— Что?

— Крепость?

— А. Довольно крепкая.

— Попробуем!

Жидкость янтарного цвета была разлита по стаканам, и Кронхайд скинул на плечи капюшон. Дотоле иномирец краем глаза мог заметить слабый металлический отблеск в районе подбородка, но вот выдалась возможность разглядеть наконец облик аборигена. Или, вернее, вид маски, которую тот носил.

Она походила на созданный из черного материала противогаз, плотно прилегавший к лицу. Нижнюю часть маски сработали из полированной бронзы и в районе подбородка снабдили штукой, похожей на ту, что крепилась к лицу кадавра-стража, — овальный выпуклый предмет с вертикальными щелями, за которыми угадывалась сетка динамика или чего-то вроде. Выше этого предмета располагались гнезда для дыхательных фильтров, ныне пустовавшие. Линзы маски казались почти черными, но отливали красным.

Абориген достал из-под плаща предмет, похожий на портсигар, и вынул из него длинный, но тонкий резиновый шланг, эдакую черную макаронину. Один конец был продет через открывшийся в районе рта клапан, другой — опустился в напиток. Великий оборотник решил не отставать.

— Фруктовый коньяк! Восхитительно!

Кронхайд закончил с алкоголем, вернул шланг в «портсигар», закрыл клапан герметичным колпачком.

— И что, так всегда? — спросил вазари.

— Издержки служебного процесса. Мы можем перейти к деловым вопросам?

— Пожалуйста.

— Сейчас нас везут в Целесий, столицу Дайгула. Вас поселят в подобающих условиях — в резиденции одного высокопоставленного человека, которая пустует ныне по причине зимы. Как только Добрые Отцы вынесут решение касательно вашего запроса, вы сможете продолжить путь либо покинете мир вместе со следующим поездом.

— Благодарю за заботу и обхождение.

Кронхайд покопался немного под плащом и достал на свет божий маленький футлярчик, который протянул иномирцу. Внутри лежал перстень-печатка с неким выгравированным символом.

— Добрые Отцы выделяют вам один повелитель как нашему очень важному гостю. У него, конечно, ограниченные полномочия, но для руководства в пределах временной резиденции их хватит. Также повелитель является подтверждением вашего высокого статуса для любого государственного служащего.

— Как мило с их стороны, в особенности если учесть, что я еще не овладел местным языком.

— Адепты Белого цеха привяжут к вашему повелителю штат прислуги и охраны, которая будет повиноваться мысленным командам. Не расставайтесь с ним, артефакты сего качества обычно не выходят из употребления круга высочайших чинов, это большая ценность.

Эдвард Д. Аволик внимательно рассмотрел дар, экспертным своим взглядом устанавливая его ценность, хмыкнул едва заметно и надел перстень на один из пальцев, где уже находилось золотое кольцо.

Путешествие заняло порядочно времени, летательный аппарат выбирался из глуши в населенный центр полуострова Мелинзар — средоточия мировой разумной жизни. Под днищем летуна начали появляться признаки инфраструктуры в виде мощеных дорог и небольших поселений. Время от времени в иллюминаторах открывался вид на каменные города дайгулитов — все как один небольшие и аккуратные, но совершенно незащищенные. Стены если и существовали, то старинные, невысокие, способные защитить разве что от дикого зверья, не более. Впечатление изменилось немного лишь на подлете к Целесию, городу, построенному мертвецами для живых.

Целесий был велик, хоть и не беспрецедентно. Такой же аккуратный, как другие города, но более развитой, с обширными заводскими районами, обилием массивных и неповторимых построек, главной из которых являлся Бледный шпиль, — тонкая башня белого камня, самая высокая постройка мироздания, дом Белого цеха. В лучах закатного солнца она казалась красной.

Посадочная площадка, на которую опустился их летун, находилась на территории лесного заказника близ столицы, где ожидал автомобиль. Оный транспорт имел два яруса, белый корпус поблескивал металлической лепниной, все три пары колес красовались зеркальными дисками. Путешествие по дороге прошло на верхнем ярусе, в просторном, отделанном красным бархатом салоне, тогда как шофер находился внизу, вместе с парой вооруженных кадавров-охранников.

Целью их путешествия оказался особняк, стоявший на одной из улиц респектабельного района столицы. Жилище внушало уважение, говорило о классе. Кованые ворота открыл мертвец в дорогой ливрее, а на пороге особняка встречал солидного вида мужчина средних лет с обширной лысиной, кое-как прикрытой волосами, и с тонкими усиками. Мужчина был дороден и постоянно потел, несмотря на холод вокруг.

— Приносим нижайшие извинения, господа, — начал он, успев лишь поклониться, — звонок мы получили всего несколько часов как. Благородное семейство не намеревалось возвращаться до весны, дом еще не отоплен…

— Вы все успеете, — заверил Кронхайд тоном, не подразумевавшим вероятности обратного. — Это господин Аволик. Он вас пока не понимает, однако вскоре станет понимать. Отныне вы — его слуга, господин Торий. Персонал будет поставлен цехом в ближайшее время. Здание переводится на режим строжайшей секретности, все линии связи будут демонтированы немедленно.

Кадавры-охранники тяжело протопали в дом и вскоре вынесли наружу массивную тумбу, к которой был прикручен аппарат связи с обрывками проводов. Конструкцию сбросили прямо наземь и разбили прикладами карабинов.

— Устройте гостя и заботьтесь о нем как о родном ребенке. Добрые Отцы смотрят на вас с воодушевлением и ожиданием, господин Торий.

Альто Белифаций Кронхайд ушел в молодую ночь, оставив автомобиль и охранников при особняке. Управляющий Торий тоже остался, пребывая в полнейшей растерянности. До него постепенно доходило, что Белый цех только что сковал его обязательствами, от которых нельзя было отказаться. О возвращении домой оставалось лишь забыть. Только теперь он по-настоящему взглянул на вверенного его заботам субъекта.

Столкновение со столь яркой улыбкой было внезапным, как столкновение с мчащимся грузовиком. Но эта улыбка воодушевляла, дарила крылья, внушала какую-то аномальную веру в хорошее. Незнакомец приобнял управляющего за плечи и повел в прихожую, как бы говоря, что волноваться не следует, все у него будет прекрасно.

Дни в особняке были довольно приятными, хоть и скучными изрядно. Некроманты натаскали уйму мертвецов — все сплошь солдаты да слуги, все новенькие, бледные, без сколь-нибудь заметных следов разложения. Солидная дама в белом плаще провела какие-то манипуляции над дареным перстнем, и все эти кадавры стали послушны гостю дома.

Оказавшись преданным самому себе, Эдвард посвятил время самообразованию и подолгу сиживал в домашней библиотеке. Поначалу с помощью господина Тория, а позже и самостоятельно, он изучал словари, несложные учебники по языку и письменности. На овладение базовыми знаниями ушло четверо суток, а еще через пару дней он говорил уже бегло, с легким акцентом, изредка задумываясь для поиска нужного термина. Было весьма забавно наблюдать за удивлением управляющего.

Кроме Тория и вазари во всем особняке обитало лишь две живых души: повар, заведовавший кухней и всеми мертвецами, что работали на ней, а также пожилая кастелянша, управлявшая штатом мертвых служанок, так что особой широты выбора собеседников не было, и разговоры Эдвард вел с Торием, который во время них заметно волновался.

— Скажите-ка, мой досточтимый друг, — начинал оборотник, ощущая, как абориген напрягался, — а насколько это гигиенично — допускать мертвецов до приготовления пищи?

От вопросов, подобных этому, Торий вздрагивал, как от пощечин. Он постоянно вытирал платком пот со лба, отводил взгляд, подолгу тянул с ответом.

— Ну, как общеизвестно, кадавры совершенно стерильны. Они не переносят никаких болезней благодаря нектару, полностью пропитывающему их тела.

— Но сам нектар совершенно непереносим для живых организмов. Что, если такой повар порежется при нарезке овощей?

— Существует свод простых законов, который мастера Белого цеха внедряют во все без исключения обрабатываемые тела. Мертвец, получивший повреждения, повлекшие выделение нектара, обязан оставить текущую деятельность и продемонстрировать последствия ближайшему человеку, желательно — представителю Белого цеха.

Иномирец покачивал в одной руке красивый бокал, пальцы другой дрессировали монетку, а золотые глаза невероятно сверкали в свете каминного пламени.

— Я вас проверял, — сказал он с улыбкой, даже не надеясь, что ему поверят. Вазари веселился.

То время, что Эдвард не поглощал знания из библиотеки и не сидел на веранде, разглядывая заснеженный садик, великий оборотник гулял по дому, изучая картины и предметы интерьера, образчики искусства. Надо сказать, что за два века новейшей истории аборигены успели кое-чего натворить, но, к сожалению, особого богатства культурного наследия не обрели. Цивилизация, существовавшая до Мора, канула в забвение, нынешние дайгулиты ничего о ней не знали, а Добрые Отцы не поощряли археологических изысканий по теме.

Со дня поселения Кронхайд не посещал гостя из иных миров. Что любопытно, всякая попытка заговорить о нем с Торием вела к полному замыканию последнего в себе. Повар и кастелянша вообще старались не общаться с чужаком, выполняли все просьбы, но любые вопросы превращали их в угрюмых немтырей. Казалось, что, пока златовласый не знал языка, он нравился им больше.

Порой, получив письменное разрешение через очередного некроманта, прибывавшего на проверку объекта, великий оборотник облачался в конспиративную одежду, мазал брови гуталином и прятал глаза за очками, чтобы выехать в город. После пары таких поездок Эдвард выяснил, что лично ему больше нравятся окраины, а не центр. Окраины Целесия и его маленькие городишки-сателлиты казались весьма приятными уютными местечками. Разноцветные угловатые дома в два и больше этажей, двускатные черепичные крыши, неровные узковатые улицы, местами совсем узенькие улочки — все это умиляло. Более-менее современные постройки плавно соединялись с остатками древних стен и башен, сложенных из грубого камня, многие архаичные здания вроде ратуш и колоколен в сердцах этих районов все еще использовались по назначению и буквально дышали стариной. Это добавляло городу шарма.

Несколько необычным, однако, оставалось обилие нежити тут и там. Местные не находили в этом ничего необычного или угнетающего; элементы декора в виде черепов или костей встречались весьма часто. Однажды, довольно давно, вазари побывал в интересном местечке, которое звалось костницей, или как-то так. Возможно, если бы это место перенесли в Дайгул, местные не особо удивились бы.

Трупы — как основа экономики. В этом мире живых людей было всего ничего, целая цивилизация ютилась на одном полуострове, пока ее вожди строили осторожную стратегию заселения опустевшего мироздания. Количество мертвых слуг, однако, росло, хоть и медленнее, чем количество живых господ. Их срок службы исчислялся многими декадами, и вся черная, тяжелая, неблагодарная работа ложилась на их плечи. Пока же мертвый дедушка вкалывал грузчиком или дворником, его живой внук мог получать образование, постигать полезные профессии, учиться руководить. Пусть технология, медицина и наука Дайгула не были самыми передовыми на просторах Метавселенной, но они предоставлялись поголовно всем живым дайгулитам, освобожденным от множества бытовых проблем. Живые люди могли саморазвиваться, и возникало впечатление, что власти о них действительно заботились.

— Чтобы когда они умрут, могли стать высококвалифицированной мертвой, но очень рабочей силой, — произнес Эдвард вслух, — питательным перегноем для новых поколений живых. Прекрасно. Вы только не обижайтесь!

Мертвый официант в аккуратной красной жилетке поверх белой сорочки пялился на него мертвым взглядом, ожидая дополнения к заказу. Охранники, сидевшие за тем же столиком, и вовсе глазели по сторонам — их функция подразумевала поиск потенциальных опасностей на подходе.

Попивая горячий чай с нежнейшей кондитерской картошкой в открытом кафе, глядя на площадь, где проходил какой-то кулинарный фестиваль горячих сосисок и падал пушистый снег, Эдвард обдумывал особенности мироустройства Дайгула с морально-этической точки зрения. Звучала музыка, горели яркие огни, строились торговые стратегии на будущее. То был замечательный зимний вечер.

В свою временную резиденцию великий оборотник вернулся уже затемно. Он отказался от позднего ужина и после горячей ванны отправился на боковую. Спал Эдвард одетым. Всегда. Долгая практика научила его, что готовность сорваться с места и отправиться в путь — есть великая добродетель, ведь никогда не знаешь, где и кому понадобится купить, продать или обменять. Любимая сумка всегда была перекинута через плечо и прижата к животу, а неизнашиваемые сапоги плотно сидели на ногах. Лежа так в темноте на чужой кровати, он дремал со спокойной улыбкой на губах, пока не услышал едва различимый шорох за стеной. Улыбка стала шире. Не открывая глаз, он стянул с пальца повелитель и сунул его в один из карманов жилетки.

Бесшумно отворилась потайная дверь, которую великий оборотник нашел перед первой же ночевкой, и трое прокрались в спальню. Они были осторожны, хотя сердца бились довольно громко. Сработали быстро и чисто: схватили, зажали рот, что-то вкололи (судя по накатившей легкой сонливости, это было седативное), убедились, что тело обмякло, связали и понесли. Слушая их тяжелое пыхтение, вдыхая запах пыли в потайном ходе, Эдвард искренне надеялся, что его не уронят и не… ударят ни обо что головой второй… третий раз. Профаны!

Похитители потратили немало времени, чтобы вынести великого оборотника с территории особняка по подземному ходу. Когда сырость сменил сухой холод поверхности, его погрузили в некий транспорт, скорее всего, грузовик с большим кузовом, укрыли брезентовой тканью и довольно долго везли. Судя по вибрациям, хорошие мощеные дороги через время сменились более простыми, бугристыми: его вывезли за пределы столицы. Похитители, по крайней мере двое, находились рядом. Они тихо переговаривались о чем-то, и, поскольку это не обременяло пленника, Эдвард смог немного вздремнуть. Очнулся вазари, лишь когда его вновь взяли на руки.

Звучали разные звуки: галька под ногами, голоса новых участников действа, вскоре появилось небольшое эхо шагов, треск огня, где-то наверху тихонько взвывал ветер. Стало теплее. Веревки на руках и ногах великого оборотника перерезали, усадили его на что-то со спинкой и подлокотниками, тут же закрепили конечности затяжными ремнями. Дело приобретало интересный оборот.

— Плесните ему в лицо чем-нибудь, — распорядился мужской голос.

— Сейчас, — ответил другой, звучавший менее сильным.

— Обыскали? — спросил первый.

— Ну…

— Вы что, его не обыскали?!

— Можете сами попробовать. Его карманы не открываются, а сумка словно прилипла к одежде. Мы пытались туда залезть…

— А ножи вам на что? — недоумевал первый.

— Так они и не режутся! — воскликнул третий голос.

Возникла пауза.

— Ну правда, — вновь ожил первый голос, — вы что, господа? Как организация может доверять вам, если вы даже…

— Вы будете плескать мне в лицо чем-нибудь или минутка тимбилдинга продолжится?

Голоса резко стихли, ответа не последовало.

— Глаза открывать можно? Или нет? Мне в принципе все равно. Понимаете, я был заложником миллион раз и как бы все уже перевидал. Это винокурня? Судя по запаху, вы привезли меня на винокурню… давно не работающую, но все же запах остается в старом дереве, в камнях. Так мне открывать глаза? Я открываю.

Вазари находился в довольно просторном каменном помещении, заваленном обломками древесины от старинных винных и коньячных бочек. Его привязали к большому деревянному креслу, снабженному кожаными ремешками. Крыша постройки частично отсутствовала, явственно прослеживались признаки заброшенности, а вблизи, прямо на полу, был разложен костер.

— С кем имею… вы… — Великий оборотник выбрал взглядом самого главного, определив его за секунду. — Вижу человека военной выправки. Мы не встречались? Кто вы?

— Вопрос в том, кто вы, — взял инициативу тот, крепкий мужчина средних лет с аккуратной седой бородой.

— Эдвард Д. Аволик, великий оборотник Оборотной Империи, лорд-инвестициарий.

Главарь и прочие похитители стали переглядываться в недоумении. Среди них были в основном мужчины военной выправки, но насчитывалось и немало тех, в ком натренированный глаз вазари определял докторов, геологов, юристов и даже одного лингвиста, что было довольно комично в мире с единственным используемым языком. Присутствовали и женщины тоже. В глазах каждой пылала решимость. Нутро у мужчин было разнообразным, имелись храбрецы, глупцы, малодушные, но вот в женщинах пылала решимость. Эдвард знал таких людей — стальных людей.

— Все идет как-то не так, — поделилась своим мнением молодая особа с длинным острым носиком. — Я понимаю, что мы нечасто это делаем, но разве он не должен вести себя… я не знаю, иначе?

Приглядевшись к ней внимательнее, Эдвард зардел. Ах, эта восхитительно неразвитая грудь, ах, эти широкие сильные бедра. В Вазари богатые купцы осаждали бы дом ее родителей в надежде купить прелестную молодую жену себе или своим сыновьям, даже если бы ее семья не могла предоставить солидного приданого.

— Может, спросите меня о чем-нибудь, прелестница? Отвечу на все ваши вопросы. Если они не будут касаться коммерческой тайны, разумеется. А если будут, из ваших ручек приму любую пытку.

— За кого вы нас принимаете?! — возмутился главный вполне искренне.

— Не знаю. А кто вы такие?

— Вопросы здесь задаем мы!

— Ну так задавайте, — подбадривающе улыбнулся Эдвард востроносой чаровнице, отчего та вспыхнула, — мое время стоит безумно дорого, но я растрачиваю его без смысла лишь по собственному желанию, так что дерзайте, не упускайте шанс. Ну же!

Главный глубоко дышал, сжимая и разжимая кулаки.

— Правда или нет, что вы были доставлены военным транспортом с территории, находящейся за пределами полуострова?

— Правда. Дальше.

— За пределами полуострова есть… другие люди?

— Да. Дальше.

— Где?

— Не знаю. Это хорошо спрятанное место в глуши.

— Погодите, — встрял пожилой лысеющий мужчина, явный врач, — мы говорим об иной цивилизации?

— Конечно, — сказал другой, лингвист, — посмотрите на него! Вы когда-нибудь видели человека с такими волосами?

— Я вазари, мы все такие.

— И почему он носит… серьги?

— Я вазари, о прелестница, у нас серьги — предмет мужского туалета.

— Альтернативная культура! — взволнованно сказала пожилая дама, в которой Эдвард видел библиотекаря. — Как волнительно!

— Труповоды нам лгали, вот и доказательство! — прорычал главарь. — Мир не необитаем, мы не единственные люди Дайгула. Они держат нас в неведении, чтобы властвовать над нами!

— О, нет-нет! Вы меня не так поняли! — воскликнул великий оборотник. — Я вазари, а не дайгулит. И явился я не из внешних территорий Дайгула, а вовсе даже из другого мироздания, находящегося за пределами этого.

Разорвалась небольшая бомба тишины. Великий оборотник не спешил продолжать, простым смертным, как правило, требовалось время для осознания некоторых вещей.

— Кажется, нас обвели вокруг пальца, — сказал главарь, стремительно суровея лицом. — Он — наживка, ярко разукрашенный болван, которого нам скормили! Надо бежать, пока не поздно!

— Как пожелаете, дамы и господа, я к вам в гости не набивался и удерживать не имею права… Эй-эй, прошу, уберите оружие! Мы так хорошо общались!

— Постойте, — подала голос крутобедрая прелестница, — а вдруг он не врет?

— Вы хорошо себя чувствуете, дорогая Цеска? — осведомился главарь, оторвавшийся от прицеливания в лоб великого оборотника.

— Вы видели когда-либо что-то подобное?

— Благодарю.

— Краска, линзы, шутовской наряд, — констатировал главарь.

Женщина быстро выхватила из костра горевшую головешку и поднесла ее к лицу пленника.

— Реакция зрачка в пределах нормы, — отметил доктор, — это не линзы, глаза настоящие.

— А еще у меня жилетка не режется, сумка не открывается, и вообще я кудесный! Уберите огонь, пожалуйста. И оружие. Оно до добра не доводит.

Военный серьезно сомневался. Его инстинкты предупреждали об опасности, исходившей от всего непонятного, но, с другой стороны, златовласый сидел здесь именно потому, что он был непонятен и отличался от всего, виденного прежде. Он представлялся позолоченной замочной скважиной, через которую можно было бы попытаться подглядеть, что творится за пределами комнаты. Сильный соблазн, если ты не покидал этой комнаты ни разу в жизни.

— У тебя минута.

— Более чем достаточно! Благодарю. Я являюсь представителем Оборотной Империи — огромной торговой организации, производящей товарооборот между мирозданиями. Товары любого вида для любых клиентов по справедливым ценам. Дайгул не так давно стал нашим торговым партнером, но я здесь не поэтому. Проездом, знаете ли, ожидаю оформления документов. Дальше.

— Это бред!

— Бред — это наводить оружие на живое разумное существо, которое совершенно не желает вам зла, мой дорогой полковник. Да, я ведь знаю, кто вы, потому что прекрасно пожил в вашем доме, походил, побродил, полюбовался на семейный портрет. У вас замечательная семья, желаю им всем быть счастливыми и здоровыми много-много лет. Дальше.

— Вас раскрыли, — констатировал лингвист.

— Не волнуйтесь, — посоветовал ему великий оборотник, — господин полковник, в чьей войсковой части я находился некоторое время и который гостеприимно пустил меня пожить, судя по всему, по просьбе кое-кого важного, понимал все риски. А сейчас позвольте мне стать серьезным. Я, как представитель другой цивилизации, готов выслушать вас. Скажите мне, кто вы такие и что вами движет, после чего я, возможно, смогу предложить нечто стоящее. Сделку, например.

— Какую еще сделку?

— Уважаемые, я — оборотник. Великий притом. Я могу сделать вас бессмертными, богатыми, всевластными, всезнающими, и так далее, далее, далее. Любое желание за адекватную цену. Я заключаю сделки только с теми, кто может заплатить, и пока что мне точно известно, что у Добрых Отцов есть прекрасный товар на экспорт. Что есть у вас?

— Жажда правды, забери меня Мор!

Золотые брови вопросительно приподнялись.

— Я бы, мм, не назвал это дефицитным товаром…

— Мы, — продолжал главарь, — всего лишь живые люди, которые ищут правду.

— Правдоискатели? Так бы и сказали сразу. И какую же правду вы желаете найти?

— Единственную!

— Э-э-э, нет, — ухмыльнулся великий оборотник, — правда есть вещь многогранная, и каждый может подобрать себе ту грань, которая ему больше нравится. Хорошо, что мы разобрались в вопросах терминологии. А теперь скажите мне, о люди, что происходит в вашем мире?

И вновь неуверенность, переглядывания, поиск слов. Между собой они явно все это обсуждали миллион раз, но чужак вносил диссонанс в общий ментальный фон.

— Два века назад, — заговорила востроносая красавица, — пришел Мор. Все взрослые умерли, почти все дети — тоже. Только повелители смерти оказались ей неподвластны.

— Я в курсе…

— И тогда они прибрали все к рукам, — молвила пожилая библиотекарша. — Стали хозяевами всего, стали поучать испуганных беспомощных детей, как им быть.

— И плодить ходячих мертвецов, — вставил слово лингвист. — Трупы расхаживают по улицам, трупы проникают везде и всюду, их запах, их бессмысленные взгляды, их хрипы…

— Мы полагаем, — сочувственно похлопав лингвиста по плечу, продолжил врач, — что все мы изначально были здоровы. Но недолго, до прививки. Я по долгу службы имею доступ к вакцине, и мне регулярно приходится вкалывать ее детям, появившимся на свет в пределах уезда, к которому прикреплена моя клиника. За годы работы я ни на шаг не приблизился к пониманию ее состава, но каждый день мне приходится вкалывать это нечто в организмы невинных чад. Это… это просто ужасно.

— А вы не пробовали подделывать документацию?

Вопрос, с виду совершенно невинный, вызвал замешательство, уйму возмущенных, насмешливых восклицаний.

— Я начинаю верить, что вы чужды этому миру. Или просто хорошо играете глупца. — Доктор закатал рукав, показывая на белой дряблой коже небольшой круг, состоявший из невнятных, непонятных символов, нанесенных словно выцветшей тушью. — Эта метка возникает сама собой вокруг места ввода вакцины, она есть у всех нас. Отсутствие метки грозит немедленным арестом, правдоподобная подделка практически невозможна. Мы пытались. Белый цех беспощаден к нарушению порядка вакцинации, арестованных больше никто никогда не видел. Я бы мог поверить, что это лишь побочный эффект, если бы метки были у всех разные, если бы это были хаотично заполнявшиеся красящим веществом кровяные сосуды, но нет, метки идентичны абсолютно у всех людей…

— Даже у меня? — уточнил великий оборотник.

С молчаливого разрешения военного доктор закатал рукав белоснежной сорочки, чтобы обнаружить гладкую кожу оборотника, поблескивавшую в свете костра золотистыми волосками. И никаких меток.

— Вас точно вакцинировали?

— Конечно. Мастер Кронхайд сам делал укол. У него легкая рука, знаете ли.

При упоминании этого имени у присутствовавших словно судорогой лица свело, как когда они говорили о мертвецах. Страх, сильный и беспощадный.

— Что? Что такое?

— Он явно не из этого мира, — заключил лингвист, — он не понимает. Искренне не понимает.

— Чего не понимаю?

— Вы говорите об агентах инициативы «Агема» так, словно… словно о них уместно просто говорить.

— Что?

Продолжил главарь:

— Добрые Отцы в бесконечной доброте своей и любви создали инициативу «Агема», чтобы приглядывать за всем. Агенты ее рыщут повсюду и выискивают любое непослушание, а провинившихся утаскивают в темноту. Наши соратники, ищущие правду, пропадают ночами, порой вместе с семьями. Иные, самые храбрые, во множестве отдавали свои жизни, чтобы останавливать агентов террора, и мы пронесем память о них в сердцах до самого конца.

— Надо же, как пламенно! Вы оратор, господин полковник. И что же, все действительно так? Мир во власти злодеев?

— Мы верим в это. Но веры мало, мы хотим знать точно.

Великий оборотник покивал в задумчивости, прикидывая, складывая, деля в уме.

— Знаете, я тоже заметил несколько странностей, с тех пор как прибыл. Самое забавное бросилось в глаза сразу же, господин полковник. Это была ваша воинская часть. И не само то, что мертвые маршировали в мундирах, нет, — такого я навидался. Странно было то, что у вас имелась армия. Зачем? Вся цивилизация ютится на одном полуострове, и если верить властям, за пределами этих земель никого нет. Не от кого обороняться, не с кем воевать. Но армия есть.

— Они говорят нам, что в будущем солдаты понадобятся для охраны переселенцев. Якобы будут заложены новые поселения в безлюдных далях. Но они говорили это и нашим отцам, и дедам. Ни одна экспедиция тем временем не была отправлена вовне, а солдат используют для патрулирования полоски суши, соединяющей Мелинзар с континентом.

Великий оборотник пожевал верхнюю губу, сделав это столь же несуразно, сколь и умилительно.

— Ладно, — сказал он, — давайте представим, что ваши предположения верны. Что тогда?

— То есть?

— Допустим, что Мор на человечество напустили некроманты. И что с того? Это было двести…

— Что такое «некроманты»?

— А… Так часто называют адептов Белого цеха в иных мирах, не отвлекайтесь. Два века прошло, дамы и господа, весь известный вам мир создан ими по образу их мысли и на основе их умений. У них вся власть, армия послушных трупов и эта самая «Агема», которую вы так боитесь. Что изменится, если вы окажетесь правы?

— Мы донесем правду до всех людей, чтобы они знали…

— И что потом?

— Мы…

— Думаете, что люди восстанут против подлецов во власти? Уверены? Я могу многого не знать, но из того, что мне удалось увидеть, следует, что Добрые Отцы заботятся о вас вполне неплохо. Мертвые работают, обеспечивая живых, а живые множатся и развиваются. Многие ли, родившиеся и впитавшие понимание сего миропорядка с молоком матери, согласятся отречься от привычного ради того, что возможно случилось двести лет назад?

— Вы напрасно не верите в живых людей, — решительно молвил военный.

— Я верю в живых людей ничуть не меньше, чем в миллионы трупов, которые в одночасье могут отказаться от роли покорных слуг. Нужна ли правда, если от нее будут одни только беды?

— Правда нужна всегда! — воскликнула востроносая красавица.

— Вы все так считаете? — быстро спросил Эдвард Д. Аволик. — Это ваше общее мнение? Правда превыше всего?

— Да, — ответил полковник за всех.

— Рад это слышать. — Вазари расплылся в улыбке. — В таком случае давайте представим, что вы ошибаетесь. Что вы не правдоискатели, а конспирологи, антивакцинисты и конечно же непримиримые некрофобы. Что, если все ваши догадки ложны, а сами вы расшатываете хрупкий миропорядок, едва начавший оправляться после ужасной пандемии? Узнав такую правду, покаетесь ли вы, отступите ли от своих идей, примиритесь ли с Добрыми Отцами?

Не получив ответа столь же решительного, сколь решительными и скорыми были предыдущие, Эдвард печально качнул златой головой.

— Видимо, правда — товар для вас не столь ценный, сколь вы считали прежде. Сам миропорядок не устраивает вас, и вы хотите его изменить…

— Вы просто не понимаете…

— Сколько дайгулитов умерло от голода этой зимой? Сколько дайгулитов замерзло насмерть по причине бездомности? Скольким детям не хватило места в школах и университетах? Сколько людей погибло от переутомления на тяжелой, малооплачиваемой работе? Подозреваю, что число ненамного выше ноля. Или злодейские Отцы скрывают, чтобы незаметно превращать людей в мертвецов… Но постойте, все мертвые и так проходят через оживление, это не тайна. И чем больше рождается людей, тем больше потом будет сделано живых трупов, отчего рост популяции выгоден. А ведь если бы Добрым Отцам нужно было только это, они могли бы разводить людей в хлевах, словно свиней. Поверьте, я видел такое, и не раз. Дешево, сердито, легко, материал есть материал.

— Нам не следовало надеяться, что вы поймете…

— И вновь я еще не закончил, господин полковник. Вы хотели правды, не так ли? Будет вам правда. В иное время я не расстался бы с ней бесплатно, но дело в том, что за этот конкретный товар никто в Метавселенной не даст и камы ломаной, а вам он, возможно, пригодится. Вот правда: сравнительно недавно, перед тем как подписать договор о взаимном товарообороте, империя, которую я представляю, произвела ряд разведывательных операций. Наши люди исследовали обширные территории, не весь Дайгул, конечно, но достаточно крупную его часть. И они не обнаружили ни единого признака разумной жизни вне пределов Мелинзарского полуострова. Ни-ко-го. Никаких скрываемых стран. С точки зрения Оборотной Империи, сейчас Добрые Отцы, как лидеры единственной цивилизации разумных индивидов Дайгула, являются лидерами всего Дайгула. Они — законная власть без альтернатив, и посему Оборотная Империя будет поддерживать торговые отношения только с ними. Вне Мелинзара никого нет, и, рассорившись со своими правителями, вы окажетесь зажаты между их гневом и беспощадным диким миром. Выбирайте мудро.

Он умолк, показав, что за сим все, и проникновенным взглядом призвал слушателей одуматься. Ситуация складывалась затруднительная, хоть и не катастрофическая. По укладу Оборотной Империи торговля с этими субъектами могла расцениваться как злонамеренные действия против торгового партнера, что не есть хорошо. По уму вообще не следовало связываться со всем этим, оставить Добрым Отцам самим разбираться, однако Эдварда Д. Аволика никто не спросил. А еще он был живым человеком со вполне доброжелательным сердцем. Добровольная и безвозмездная помощь всем подряд не входила в его обязанности, однако, если ему это ничего не стоило, великий оборотник не отказывал себе в праве побыть просто хорошим парнем. Теперь оставалось лишь продолжать использовать свой ораторский дар, чтобы полностью перековать их мировоззрение…

Краем глаза Эдвард заметил наверху, там, где отсутствовавшая крыша чернела провалом ночного неба, движение. Другой мог бы упустить, но вазари обладали лучшей, нежели у людей, светочувствительностью, и массивный силуэт, стоявший на ребре каменной стены, не укрылся от него. Тот не шевелился, затрагиваемый лишь самыми рассеянными обрывками света костра.

— Не надо, — одними губами прошептал Эдвард, — не стоит.

Но он не был услышан, и, как следствие, вниз полетела газовая граната. Надо было отдать должное похитителям, они вышли из задумчивости, в которую погрузил их голос вазари, мгновенно.

— Газы! — закричал главарь, выхватывая из небольшой сумки противогаз.

Остальные последовали его примеру, показывая выучку, но успели все же не все. В основном опоздали люди невоенных профессий, глотнув газу, они попа́дали кто навзничь, кто ничком — и не подавали больше признаков жизни.

Сквозь отсутствующую крышу спрыгнула одинокая фигура. Перекувырнувшись, она вскочила и сбросила плащ. Под ним оказался металлический нагрудник матовой черноты, черный мундир с портупеей, на которой висели ножны и кобура, черные же галифе и сапоги. К маске противогаза были заранее прикручены фильтры. Похитители открыли огонь — чужак заметался из стороны в сторону, попутно швыряя дымовые шашки. В ширившемся облаке дыма, разрываемого пулями, высокий черный силуэт растворился, а стоило облаку достичь размеров всего помещения — в нем заметались крики, грохот стрельбы ослабевал.

Когда дым рассеялся, все похитители лежали на грязном полу без сознания либо в сознании, но стонущие от свежеприобретенных увечий: переломанных конечностей, челюстей, ребер, пораженных нервных узлов, вывихов, разорванных или перерезанных сухожилий. Противогазы на большинстве либо уже отсутствовали, либо были повреждены, и мало-помалу все стоны затихали. Снаружи еще слышалась стрельба.

Посреди всего этого стоял Альто Белифаций Кронхайд, державший в одной руке устрашающих размеров нож, а в другой — нечто вроде телескопической дубинки с острым крючком на конце. В нагруднике застряло три пули, и еще две попали в незащищенные части тела — руку и ногу. Учитывая, сколько похитители стреляли, это выглядело просто смешно. Сочившаяся кровь, казалось, не беспокоила аборигена, он направился к Эдварду, почти не хромая.

— Вы не чувствуете дискомфорта, господин Аволик?

— От газа? Нисколько! Но должен отметить, что это было совершенно не обязательно, — позволил себе нахмуриться великий оборотник, — я мог переубедить их.

— Крайне маловероятно, — ответил синтетический голос.

— Вы недооцениваете силу моего дара убеждения. Я мог бы заставить их одуматься без всего этого варварского насилия. — Украшенная золотыми перстнями длань обвела помещение.

Вазари послышался слабый вздох под маской.

— Конспирологи, антивакцинисты, некрофобы. Мы боролись с ними образованием, здравым смыслом — и все тщетно. Метод силы — наш последний метод, крайний довод, следствие отчаяния и…

Кронхайд умолк. Великий оборотник стоял перед ним, сложив холеные руки на груди, в то время как кресло, к которому он недавно был привязан, валялось рядом в виде горы обломков и щепок. В кладке дальней стены помещения зияла дыра, которой, абориген мог поклясться, прежде не было. А еще он мог поклясться, что на полу не хватало как минимум одного из похитителей.

— Вы…

— Крайне возмущен, да!

Вздох.

В небе уже звучали лопасти и зажигались огни прожекторов, а в разрушенное хранилище вломилось отделение мертвецов, ведомое молодым офицером.

— Докладывайте.

— Незначительное сопротивление снаружи подавлено, мастер!

— Хорошо. Заключить всех злоумышленников под стражу, оказать немедленную медицинскую помощь.

— Будет исполнено, мастер! — вытянулся во фрунт офицер.

— И отправьте свободных солдат на прочесывание леса. — Темно-красные линзы маски остановились на вазари. — Как минимум один злоумышленник смог сбежать.

— Слушаюсь!

Кронхайд убрал оружие и побрел к месту, где лежал его плащ. То был иной, не прежний плащ очень темного оттенка зеленого, поглощавший свет и совсем не блестящий.

— У вас кровь, — заметил Эдвард.

— Сейчас остановится, не обращайте внимания.

— Ну а пока останавливается, могу ли я узнать, когда вы решили сделать из меня наживку без моего ведома? — сразу перешел в наступление иномирец.

— Когда явился забирать вас из расположения части, — ответил абориген, следя, как трупы клали на носилки и уносили раненых живых. — То была очень слабая догадка, но даже за такие мы в «Агеме» научены хвататься. На подносе стояла ваза с цветком.

— И?

— Оживленные не отличают мертвых цветов от живых, и в их паттерны поведения не включают присовокупление к порции пищи цветов в вазочках. Я предположил, что вас обслуживал живой человек, а значит, кто-то инициировал это. Исходя из худшего, я предположил, что гниль засела в самой верхушке, и решил импровизировать. Я попросил у полковника разрешения использовать его фамильную резиденцию для содержания важного человека, поскольку другие тайные квартиры в столице могут быть скомпрометированы. Когда западня была готова, нам оставалось лишь ждать результатов. Он был храбрым человеком и рискнул выкрасть вас, пользуясь знанием секретов собственного дома. Он думал, что эти секреты никому не известны.

— Вы дьявольски хитры!

— Дьявольски?

— Чертовски!

— Чер…

— Очень хитры, в общем.

— Совсем нет. Всего лишь бдителен. Благодаря вам мы преуспели — обезврежена крупная ячейка антивакцинистов.

— О да, я молодец. — Все еще выказывая недовольство, вазари вернул аборигену дареный перстень. — Ваше следящее устройство. Полагаю, теперь мне позволят продолжить мой путь?

Кронхайд принял повелитель.

— Экспедиционный транспорт будет готов к вылету утром, господин Аволик. Но место отбытия находится довольно далеко, так что предлагаю отправляться немедленно. Прошу за мной.

Великий оборотник сунул руки в карманы брюк и побрел следом за Кронхайдом, попутно разглядывая своих бывших похитителей. Бедолагам досталось, и теперь их, прикованных к носилкам, утаскивали прочь столь нелюбимые ими мертвецы.

То действительно была старая винокурня, которую давно забросили. И было поле, и была река, и был лес. Среди полуразвалившихся построек во дворе винокурни стояло множество военных транспортов, грузовики, вокруг коих суетились медики, некроманты; офицеры руководили солдатами. По периметру находились кадавры с оружием, а инженеры устанавливали на высоких подставках прожекторы.

В ночном небе было светло, несколько больших военных квадрокоптеров облетали базу по расширявшейся спирали, прочесывая потоками света округу, где также рыскали вооруженные мертвецы. Эдварду оставалось надеяться, что Цеска сподобится спастись. Поступок его был импульсивным, но что поделать, у какого вазари получилось бы остаться равнодушным к такой красоте?

Их ждал автомобиль — уже не представительского класса, но блиндированный, с большими колесами и запятками, на которых стояла пара огромных мертвых гренадеров. Машина выехала на старую неровную дорогу с порядком примятым снегом и помчалась прочь. В салоне было тесно, пахло машинным маслом, потом, старой кожей и порохом, водитель молча крутил руль. Мир впереди ограничивался дальностью работы фар, в свете которых кружились снежинки. Кронхайд молчал и, возможно, все еще истекал кровью.

Сон сам закрался в глаза великого оборотника, и тот продремал до конца поездки, очнувшись, лишь когда за кормой машины с грохотом закрылись ворота.

— Где мы? — спросил Эдвард, потирая веки.

— На секретном объекте в достаточном отдалении от населенных пунктов. Вы проспали пять часов, господин Аволик.

— Никогда бы не подумал, пролетели как миг.

В пределах внешних стен находилось множество зданий, самым заметным из которых был громадный эллинг. Возле двухэтажного каменного здания, выполнявшего здесь, возможно, функции штаба, Кронхайда встречали две фигуры в черных плащах с капюшонами.

— Господин Аволик, вы можете отправляться к ангару, мы вас сейчас догоним, — сказал агент «Агемы», выбираясь из салона.

Авто поехало дальше к открывшимся воротам эллинга, откуда неслось много звуков и шел свет. Стоило Эдварду оказаться под крышей, как простор сменился теснотой. Эллинг был огромен, но большую часть его внутреннего пространства занимал дирижабль с довольно габаритной длинной гондолой. Летательный аппарат держали у земли многочисленные канаты, внутрь трюма с помощью подъемника погружались ящики, к боковым выходам вели трапы.

Покинув транспорт, златовласый зашагал по ровному бетонному полу, лавируя между обслуживающим персоналом и погрузчиками, неслышимый в грохоте работавших моторов и среди перекликавшихся голосов. Эдвард насчитал полроты мертвецов-гренадеров, четверых некромантов в белом и двух субъектов в черных плащах с капюшонами; люди в одинаковой одежде околовоенного покроя, видимо, являлись командой. Что ж, Кронхайд не подвел.

— Пятиминутная готовность! — прогрохотал голос под потолком эллинга.

Какой тут начался кавардак! Солдат в ускоренном темпе погрузили внутрь гондолы, команда втянулась тоже, техники спешно разбегались, отгоняли прочь погрузчики и убирали лишние трапы.

— Пора и нам взойти на борт, господин Аволик.

Не к ночи помянутый слуга правительства появился рядом в сопровождении той пары, что встречала его. Вторая пара плащей также приблизилась, и вот их стало пятеро.

— Как вас много теперь.

— Добрые Отцы желают, чтобы до конца визита вы пребывали под полной нашей защитой.

— Жаль, что чуть раньше они считали уместным использовать меня в качестве наживки.

Черные плащи проигнорировали это замечание.

— Что ж, идемте, господа.

— Я — дама, — сообщил один из аборигенов точно таким же искусственным голосом, каким говорил Кронхайд.

— Очень мило, что ты сочла нужным в очередной раз подчеркнуть это, Кемми́ль.

— Я просто сказала, Альто.

Отчего-то Эдварду стало очень смешно.

Когда крыша эллинга раскрылась и дирижабль медленно стал подниматься ввысь, на горизонте как раз забрезжил утренний свет.

Квадрокоптеры, или «лопастники́», как местные называли эти летательные аппараты, могли передвигаться весьма быстро и нести солидный груз, но и керосин они жгли нещадно. Силовая же установка дирижабля работала на пару́, что являлось шагом назад в вопросах технического прогресса, но позволяло небесному исполину передвигаться на огромные расстояния. Для растопки паровых котлов использовался каменный уголь, который горел долго и жарко, а запасы воды были восполняемы за пределами цивилизованного мира, в отличие от керосина.

Прежде чем покинуть Дайгул, экспедиция оборотников оставила местным властям копию отчетов касательно найденных объектов. Они не только составили отличные карты, но и указали на них места бывших человеческих поселений, руины древних городов. Кроме этого, что было особенно важно, оборотники успели найти вторые межмировые врата. Иномирцы провели подле них порядочно времени и даже смогли утвердить три действующих адреса. Эта процедура всегда занимала уйму времени и требовала специалистов особой квалификации, но оно того стоило. Особенно когда в одном из миров оказывалась новая цивилизация.

Дирижабль летел на северо-северо-запад, покрывая каждые сутки огромные расстояния. Под гондолой проплывали леса и холмы, равнины, горные хребты, великолепные озера и реки. Курс не был проложен напрямик, его слегка изогнули, чтобы пройти над руинами трех крупных некогда населенных пунктов. Всякий раз приближение к ним вызывало среди членов экипажа большую ажитацию. Несмотря на то что для полета отбирали опытных и надежных членов экипажа, даже им было нестерпимо интересно хоть одним глазком взглянуть на то потаенное прошлое, которое погубил Мор.

Эдвард предпочитал проводить свое время в личной каюте либо в кают-компании, где он читал, поигрывал в карты с экипажем, производил мелкий товарообмен чисто ради собственного удовольствия. Все это время великий оборотник имел возможность наблюдать местные порядки, изучать аборигенов в процессе межличностного общения.

Прежде всего, среди членов экипажа не было ни единого мертвеца, что выглядело довольно непривычно в реалиях Дайгула. Старший офицерский состав производил впечатление происхождения более привилегированного, нежели остальные летуны, но превыше, несомненно, стояли белые плащи. Некроманты воспринимались простыми смертными как существа вне классов, лишь перед ними людей тянуло преломить спину, снять с головы форменный убор. Офицеры, приставленные командовать вооруженным контингентом мертвецов, были более стойкими в этом отношении — сказывалась привычка общения с мастерами.

Что же до черных плащей — их словно не существовало. Они не показывались на глаза, не принимали пищу с экипажем, не были заметны, хотя сами следили за всем, что происходило на борту. Черные плащи казались париями в этом обществе. Но такими париями, которых ни оскорбить, ни принизить не осмелился бы ни один здравомыслящий человек. Если на то пошло, остальные люди старались их просто не замечать и сами становились незаметнее, если думали, что молчаливые великаны смотрят на них.

Земля наконец кончилась, и еще очень долгое время внизу колыхалось бурное зимнее море, все такое серое, холодное. И не было ему конца да краю, пока вдали вновь не показалась суша — величественные меловые утесы, возносившиеся над волнами.

— Наше путешествие почти подошло к концу, господин Аволик, — сообщил Кронхайд, когда они с великим оборотником сидели у окон кают-компании.

— Ух, это было так быстро и спокойно. Даже не представляю — зачем вы взяли с собой столько солдат? Нужны ли они в пустом и совершенно безопасном мире?

— Дайгул не пуст, господин Аволик, и не безопасен. Он безлюден, несомненно, однако совсем не безопасен. Мы станем лагерем у врат и будем ждать вас столько, сколько сможем.

— Это совершенно не обязательно.

— Нет, не обязательно. Но мы будем здесь на тот случай, если вы вернетесь, и тогда мы сможем препроводить вас назад, к тем, другим вратам.

— Ах, ну как знаете. Кто я такой, чтобы указывать вам, как поступать в вашем собственном мире, верно?

Меловые утесы оказались позади, и дирижабль вновь заскользил над непроходимыми лесами и непролазными горами. Очень издали в пейзаже стала заметна одна крупная деталь — она походила на совершенно исполинских размеров пень, торчавший среди хребтов в гордом одиночестве. При виде сего объекта воображение пыталось нарисовать дерево, которое должно было расти на том месте. Разумеется, то был никакой не пень, но образование из застывшего миллионы лет назад магматического расплава. Именно эту точку экспедиция оборотников указала в картах, переданных Добрым Отцам, как место нахождения вторых межмировых врат.

При приближении стали заметны детали: на плоской вершине «пня» из снегов поднимались руины неких построек, пребывавшие в довольно плачевном состоянии. Как только стих ветер и высота стала приемлемой, из трюма на вершину «пня» спустилась погрузочная платформа с частью пехотинцев и тремя агентами «Агемы». Обследовав руины, они пустили в небо зеленую ракету. Безопасно.

Эдвард Д. Аволик сошел на истоптанный снег в компании Кронхайда, некромантов и нескольких археологов, посланных властями. Вместе они направились к прямоугольному дверному проему руин, невесть как сохранившемуся вместе с некоторыми стенами. Дорога их была усеяна обломками некогда величественных колоннад и статуй. Часть лежала, едва выглядывая из-под снега, иные еще держались на исконных местах, порой покосившихся, но и тех и других время не пощадило. Ветра и дожди смазали лица, но в фигурах еще узнавалось гуманоидное строение.

В бытность свою новостроем здание имело вытянутую прямоугольную форму, основные стены по периметру окружали колоннады, что поддерживали выступавшие своды крыши и карнизы со статуями. Ныне от того величавого архитектурного изыска остались только легкие намеки, но и их хватало, чтобы узнать место культового значения. Миновав порог, люди оказались в останках продолговатой залы, также некогда имевшей колонны и несколько ярусов галерей на высоте. В дальнем конце чернело огромное кольцо межмировых врат, а на круглом подиуме, являвшемся частью их конструкции, стоял совершенно чужеродный пьедестал. Статуя, установленная на нем, пострадала не меньше прочих, но, судя по всему, прежде она изображала сидящего мужчину, чьи ноги были укрыты тканью, а торс хранил наготу. Левая рука мужчины была высоко поднята, правая — полусогнута и протянута вперед, голова по какой-то причине покинула плечи и валялась на заснеженном полу, частично расколотая. С большим трудом на ней еще можно было разглядеть очертания густой бороды и остатки головного убора, похожего на древесные ветки.

— Роскошно! — с придыханием сказала одна из археологов. — Это храм, не иначе!

— Верно, — согласился Эдвард, озиравшийся с вежливым любопытством. — Вы, наверное, даже знаете бога, которому он был посвящен.

— Нет, — сказал другой археолог, дотоле делавший быструю зарисовку элементов декора уцелевших колонн, — к сожалению. У нас есть крайне скудные знания. Этот бог был когда-то популярен у наших предков, но на момент начала Мора он уже растерял всех своих почитателей.

— Тогда вам очень повезло, — улыбнулся великий оборотник.

— Вы что-то знаете? — спросил Кронхайд.

— Мы были знакомы когда-то. Хороший клиент.

Все взгляды собрались на златовласом, который этого будто не замечал.

— Ой, да ладно! Я великий оборотник, дамы и господа, а информация — предмет товарооборота! Если хотите получить ее, то предложите что-нибудь взамен!

— Например?

— Информация взамен информации. Почему бы вам, мастер, не снять дыхательную маску? Или кому-то из ваших коллег.

Вокруг как будто стало еще холоднее.

— Зачем?

— Мне любопытно.

Аборигены не осмеливались смотреть на агентов «Агемы».

— Это очень низкая цена, я легко смогу ее заплатить. Но, надеюсь, оно будет стоить того. Могу ли надеяться на небольшую приватность?

Вместе великий оборотник и агент удалились за пьедестал бога и пробыли там незначительное время. Когда они вернулись к остальным, вазари выглядел несколько более бледным, чем прежде.

— Ладно… — сказал он, — что ж, сделка есть сделка. Перед вами, дамы и господа, храм Зевса Олимпийского, бога-громовержца, отца и царя других богов, повелителя небесного огня и всего Олимпийского пантеона. Некогда очень могущественного.

Эдвард пустился в описание истории пантеона, родственных отношений богов, припомнил несколько мифов. Несколько десятков мифов. Археологи при этом скрупулезно документировали каждое слово, пока великий оборотник не иссяк.

— Подождите, — сказала женщина-археолог, — по всему получается, что эти олимпийцы были кучкой строптивых развратников, которые все время только и делали, что склочничали и занимались удовлетворением собственных пороков, включая брачную неверность, инцест, скотоложство…

— Это религия для простых людей, которые видели в богах более могущественные версии самих себя, — пояснил Эдвард. — Никаких особенно возвышенных целей. По сути, вся история пантеона являлась одной долгой мыльной оперой, за которой было интересно наблюдать… Вижу, термин «мыльная опера» поставил вас в замешательство.

— И вы утверждаете, что все эти сущности, эти боги, действительно существовали?

— Ну да. Они и сейчас, вообще-то, существуют. И это как раз переход к теме, почему вам повезло, что Олимпийский пантеон потерял популярность в Дайгуле. Некоторое время назад, весьма незначительное с точки зрения Вечности, произошло событие, именуемое Войной Пантеонов. Одной из сторон конфликта были олимпийцы, а противостоял им Серый пантеон Ка’Халлы. Боги и их последователи сошлись в битвах в сотнях миров, и, должен сказать, кровь лилась океанами. А началось все с одного мертвого ребенка… В общем, олимпийцы потерпели сокрушительное поражение, их пантеон был ввергнут в ничтожество, а культ практически полностью истреблен. Если бы ваши предки не потеряли интерес к этим богам в прошлом, скорее всего, в Дайгул вторглась бы сила столь великая и жестокая, что даже Мор в сравнении с ней показался бы умеренным злом.

Закончив речь, великий оборотник кивнул своим спутникам и непринужденной походкой зашагал в сторону алтаря. Люди не сразу поняли, что происходит, а когда поняли — поспешили за ним со всех ног, ибо, решив, что в этом мире его больше ничто не держит, вазари уже собирался покинуть его.

Пришлось порядочно покопаться, очищая снег и наледь, чтобы найти на черной поверхности нужное углубление. Из недр конструкции поднялся терминал с россыпью Знаков, которые немедленно принялся выстраивать в адрес Эдвард. При этом агенты «Агемы» оградили его полукругом, неоднозначно намекая остальным членам экспедиции, что адрес иного мира являлся государственной тайной, к которой ни у археологов, ни даже у некромантов доступа не было.

Межмировые врата загудели, набирая энергию.

— Было приятно иметь с вами дело! Выгода милостив, не в последний раз! Будьте здоровы, счастливы, живите долго и торгуйте!

Взмахнув рукой, вазари шагнул в переход и покинул Дайгул.

Пункт назначения

Чтобы пронять великого оборотника Эдварда Д. Аволика, холод должен был заставлять оледенелую кожу валиться с мышц хрупкими осколками, а воздух — превращаться в острые кристаллики льда прямо в легких. Поэтому на морозе прошлого реалма он ходил в своем обыденном легком наряде, да и холод следующего мироздания ничем особенно не удивил, не напугал. Другое дело — оглушительный рев, ворвавшийся в уши, стоило выступить из врат. Ледяной ветер, этот рев издававший, бросил колючего снега в лицо.

Проморгавшись, вазари оглядел узкое и долгое ущелье, в котором оказался. Это все, что он успел сделать, прежде чем сверху пал крылатый силуэт и на голове оказался мешок. Что ж, исходя из докладов первых оборотников, проникших в сей мир и проведших первый контакт с аборигенами, такой прием был ожидаем.

Его повалили наземь и прижали, очень крепко связав руки за спиной. Работали споро, ловко, не церемонились, но и злой жестокости не проявляли.

— Я пришел торговать! — выдал Эдвард на одном из языков, который учил во время полета на дирижабле. — Товарооборот! Дары!

Снимать мешок не стали. Оставалось надеяться, что аборигены вообще его поняли, так как практики в их громкой пронзительной речи вазари не имел. Как бы то ни было, очень сильные пальцы впились в плечи, и под громкие хлопки крыльев опора пропала, ощущение замкнутого пространства — тоже. Ветер ударил со всех сторон разом, иномирца несли по небу. Но недолго. Вскоре, судя по эху, вокруг вновь оказались стены, стало теплее.

Эдвард охнул, когда его слегка бесцеремонно приземлили на теплую, немного влажную поверхность. Последовали переговоры среди аборигенов.

— Мы будем говорить с этим наземником.

Мешок сорвали с головы.

Великий оборотник находился в большой пещере с неровными от минеральных наслоений стенами, в которых темнело множество выемок тут и там. Единственным источником света и тепла являлся конус четырехгранной пирамиды, поставленной на небольшой постамент в середине. Грани ее испещряли некие узоры, свет был густо-оранжевым, а от жара воздух вокруг извивался. Аборигены стояли вокруг, глядели из стенных выемок-гнезд, и было их много. Любопытное племя. Сначала этих существ можно было принять за разумных индивидов и их питомцев, но на самом деле все они являлись одним видом.

Часть аборигенов предстала перед чужаком в виде гуманоидов, очень высоких, изящных. Их тела целиком покрывали перья, пальцы на руках и ногах венчали устрашавшие черные когти, а лица походили на птичьи. Эдвард не особо разбирался в орнитологии, но схожесть тех лиц с обыкновенными сипухами была неоспорима. Иные аборигены и вовсе выглядели самыми настоящими сипухами, разве что оперением походили на белых сов, да и размеры имели такие, что легко можно было бы оседлать и лететь.

— Говори, чужак, — прозвучало в пещере.

— Досточтимые стражи границы, — улыбнулся вазари, напрягая мышцы и разрывая кожаные ленты, которыми его связали, — рад лицезреть вас! Мое имя Эдвард Д. Аволик, великий оборотник Оборотной Империи, лорд-инвестициарий. Я принес дары! Молю, примите их! Мое сердце к вашим сердцам!

Вазари встал и принялся доставать из своей сумки разновеликие кувшины, выточенные из камня различных цветов, покрытые тончайшей резьбой. Некоторые были меньше сумки, другие выглядели более объемными, но при этом свободно изымались и со стуком ставились на пол. Семнадцать емкостей, одна красивее другой, и на каждой — крышка.

— Мои предшественники сказали, что вам это может прийтись по душе, о отважные стражи!

Разведя руки и склонив голову, он отшагнул, что послужило сигналом для аборигенов приблизиться. Они открывали кувшины, заглядывали внутрь, шумно втягивали воздух. Несмотря на явную связь с птицами, их обоняние не было подвержено редукции.

— Это щедрый дар, — прозвучал пронзительный голос под сводами пещеры. — Чего ты хочешь взамен?

— О, мне немного надо! Прошу, пропустите меня в пределы этого мира и, если возможно, снабдите рекомендациями, чтобы я попал на аудиенцию к сущности, которая носит имя Великого Индустриарха.

— Вождь железных наземников?

— Именно, о храбрые стражи! Мне известно, что вы и тот народ — союзники.

— Мы и железные наземники знаем друг друга, а потому ценим слово друг друга. Ты принес дары, чужой наземник, и они щедры. Но тебя мы не знаем и поручиться за тебя не вправе, иначе слово наше может обесцениться. Мы не станем запрещать тебе идти, но помогать не будем. Можешь забрать часть даров.

— О нет, не надо! Все это ваше теперь, в счет будущего плодотворного товарооборота! Выход там? В таком случае — до свидания!

Насвистывая и гоняя меж пальцев золотую каму, великий оборотник непринужденно зашагал прочь от тепла и света. Он выбрался из пещеры и оглядел заснеженный горный пейзаж. Густые облака не пропускали солнечного света, а ветер был довольно силен, однако его не сорвало с небольшого карниза при входе, ибо унизанные украшениями пальцы крепко вцепились в камни. Ловко и легко он стал карабкаться наверх, не обращая внимания на холод, пока не выбрался на достаточно большой каменный выступ.

Из кармана жилетки появился металлический предмет, походивший формой на бочонок. Но только на форме сходство заканчивалось, так как предмет имел сложную составную конструкцию.

— Инициировать молекулярное расширение, — сказал вазари, прежде чем отшвырнуть предмет подальше.

Упав в снег, тот недолго провалялся в неподвижности и начал быстро расти, увеличиваясь в сотни раз. У предмета появилось четыре механических ноги, конструкцией схожих с обычными пальцами, — суставы-шарниры, гидравлика, стальная обшивка, поршни, электрические приводы. К моменту завершения роста бочонок уже нависал над великим оборотником как приличных размеров дом.

— Капитан желает взойти на борт!

В днище агрегата раскрылся люк, и вниз спустилась металлическая лестница. Стоило встать на перекладины, как она сама втянулась внутрь, перемещая вазари в единственное и главное помещение — рубку управления. Давненько он там не бывал. Старое продавленное кресло, обтянутое черным кожзаменителем, скрипнуло, принимая пилота, лампочки на панели зажглись, защелкали тумблеры, пришли в движение рычаги. Проверив показатели работоспособности всех систем, великий оборотник инициировал выдвижение в верхней части машины лопастей гигантского пропеллера и ткнул в кнопку зажигания.

Бочонок завибрировал, затарахтел, затрясся, металлические ноги согнулись и с силой выпрямились, подбрасывая агрегат в воздух. Рули высоты и маневровые рули оказались в твердых пальцах. Уверенно набирая скорость, великий оборотник направился на условный восток-юго-восток. Он преодолевал нападки ветра, рассматривая мир вокруг через круглый фронтальный иллюминатор и небольшие экраны с нескольких внешних камер. Прошло больше часа полета, прежде чем бочонок покинул просторы высокого хребта и полетел над зеленевшими предгорьями.

По правую руку до самого горизонта простиралась суша, по левую же — только море. Держась рваной линии побережья, иномирец более-менее прямо направлялся к самому восточному краю единственного континента мира сего. Его полет протекал нормально, за пределами горного массива погода была ясной и спокойной, солнце заливало землю чистым светом; в конце концов, в отличие от Дайгула, в этом реалме царствовала самая середина лета. Один только раз великий оборотник заметил на юге обширный грозовой фронт, устрашающей черноты монолит туч, которые без перерыва вспыхивали молниями. К счастью, этот кошмар авиатора был далеко и не двигался, так что бояться его не стоило.

Постепенно зеленые равнины континента стали меняться. Зелень медленно переходила в желтизну выжженной степи, а та превращалась в пугающую ржавую красноту. Иномирец стал забирать южнее. Внизу, не считая редких оазисов, не оставалось места растительной жизни — каменистая пустыня, покрытая окислившейся неплодородной породой. И именно посреди этого ставшего внезапно чужеродным пейзажа на фоне черного горного хребта на самом краю мира возвысился громадный город, то ли выстроенный, то ли отлитый из металла.

Его стены имели монументальную толщину и высоту, его врата бросали вызов всем армиям вселенной, его башни мрачно блестели под палящими лучами солнца, когда те проникали сквозь облако черного смога. И только грандиозный оборонительный комплекс дворца покрывала позолота, которая сверкала бы совсем уж ослепительно, кабы не дыхание тысяч заводских труб.

Появление над городом летательного аппарата неизвестной конструкции не осталось незамеченным. Вершины многочисленных башен, дотоле выглядевшие угловатыми черными маковками, раскрылись, словно бутоны, освобождая турели зенитных пушек. Они не были автоматическими и не имели умопомрачительной скорострельности, однако общее число стволов стремилось к сотням.

— Ой-ей, — пробормотал Эдвард, пуская бочонок зигзагами.

Пальба открылась адская, небо наполнилось свинцом и росчерками трассеров, так что единственным разумным решением было уводить аппарат подальше за радиус досягаемости снарядов. К сожалению, тайные разведчики не описали эту систему защиты, видимо, им просто не довелось наблюдать ее в действии.

Бочонок отлетел от городских врат на почтительное расстояние и сел посреди ржавой равнины.

— Капитан желает сойти! — Эдвард прыгнул в открывшийся люк. — Инициировать молекулярное сжатие!

Транспорт на глазах уменьшился до прежних размеров, пряча ноги внутри корпуса, и отправился в карман, из которого прежде появился. Вазари остался безо всякого прикрытия, отчего его волосы засверкали на солнце. Пряча глаза от ветра, носившего надоедливую красную пыль, Эдвард Д. Аволик зашагал в обратном направлении.

Как упоминалось выше, великий оборотник мало считался с суровой погодой, но даже будь он простым смертным, жара не успела бы совершить своей жестокой расправы — так быстро вдали появились клубящиеся столбы все той же красной пыли. Они мчались за ним от самого города, крупный отряд моторизованной пехоты на грузовиках в сопровождении двухместных трициклов. Сияние золотой шевелюры не осталось незамеченным, и аборигены поправили курс.

Вскоре Эдварда окружили порыкивавшие трехколесные машины, на которых кроме водителей восседали еще и стрелки с винтовками. Грузовики подъехали чуть позже, габаритные громадины на колесах со скотоотбойниками впереди, везшие в кузовах вооруженных людей, а наверху имевшие турели с малокалиберной артиллерией, огнеметами и гарпунными установками. Весь транспорт был окрашен в комбинацию из черного и кирпично-красного цветов, местами — с узором из предупреждающих полос. Главной эмблемой на бортах служила половина золотой шестерни, некое подобие солнца, выглядывающего из-за горизонта.

Солдаты посыпались на красную землю, в основном обычные люди-пехотинцы с металлическими нагрудниками и шлемами; мундиры однотипные, все того же не кирпично-красного цвета, из вооружения — винтовки с магазинами и подствольными клинками. Популярная концепция во многих мирах. Кроме простых солдат были и другие, очень массивные пехотинцы, явно не люди, а механические големы в броне, с дымовыми трубами, торчавшими из горбатых спин. Их насчиталось совсем мало, и несли они устрашавшие алебарды, судя по приделанным аккумуляторам — электрические.

Старший среди аборигенов угадывался по полному комплекту лат с позолоченной геральдикой. Этот массивный индивид почти не отличался от големов, разве что ростом оказался пониже и обходился без труб.

— Судя по описанию, вы генерал Ка́но, не так ли? — стараясь произносить как можно точнее, обратился великий оборотник. — Очень приятно! Я…

— Взять, — донеслось из-под глухого шлема.

Солдаты навалились на вазари со всех сторон и принялись вязать. Опять. При контакте с примитивными цивилизациями оборотникам приходилось трудновато, однако ничто стоящее легко не доставалось, так что Выгода велел проявлять терпение и понимание. Аборигены честно попытались стянуть с Эдварда сумку, но та словно насмерть прилипла к сорочке, а сорочка насмерть прилипла к телу. Пришлось бедолагам, ничего не понимавшим в работе некоторых молекул, собранных на заказ за очень большие деньги для очень богатого великого оборотника, смириться. Так его погрузили внутрь кузова, темного, жаркого, душного, где уложили в ногах у солдат, рассевшихся на металлических нарах.

Дорога к городу-крепости показалась очень долгой, так что великий оборотник погрузился в дрему. Ему не мешали жар металла, вездесущая красная пыль, которая покрывала не только пол, но и сапог прямо перед носом; даже рык мотора скорее убаюкивал. Предчувствие близящегося завершения очередной части старой, очень трудной сделки грело душу и поддерживало силы.

Можно было предполагать, что его ожидала какая-нибудь стандартная камера с легким налетом местного колорита, из которой он бы выбрался, как выбирался из миллиона предыдущих: при помощи обаяния и ораторского дара, способных открыть двери не только тюрьмы, но и тронной залы. Держа в голове такой испытанный шаблон, Эдвард очень удивился, когда тот затрещал по швам, — ведь вместо камеры его транспортировали в самое сердце золотой цитадели.

То, что он сверху принял за дворец, внутри оказалось громадным промышленным комплексом, где грохотали гидравлические молоты, безостановочно лился жидкий металл, дышали жаром доменные печи, плавильни и работали прокатные станы. Тысячи людей на десятках ярусов трудились в громадных помещениях со сложным оборудованием, перерабатывая сырье в металл, топливо, оружие. Вот где стоял настоящий жар, такой крепкий и сухой, что красная пустыня снаружи за курорт сошла бы.

Зала, куда солдаты втащили иномирца, оказалась первым во всем дворце помещением, где имелся какой-то декор и не шла тяжелая работа. Вдоль стен с громадными фресками золота, серебра и меди стояли механические солдаты красного цвета, сжимавшие в руках пики да башенные щиты. В дальнем от железных дверей конце залы на полу виднелся золоченый квадрат, выделявшийся на фоне прочих базальтовых плит. Перед ним Эдварда и уложили. Солдаты и предводительствовавший генерал преклонили колени.

— Этот субъект был обнаружен близ точки приземления неизвестного летательного аппарата. Оный аппарат найден не был. Субъект схвачен и доставлен для личного допроса по вашему приказу.

Великий оборотник присмотрелся к пустоте над квадратом старательно, однако так ничего и не увидел. Волосы на его затылке тем временем шевельнулись, улавливая перемещение больших масс воздуха. Выгнувшись, он возвел очи горе, и по спине побежали мурашки. Там, наверху, было… нечто. Если бы его не внесли, держа лицом вниз, он бы такого не упустил, о нет!

Центром всей той конструкции, видимо крепившейся к потолку, являлся огромный куб из черного металла, паривший в силовом поле между десятком изогнутых дуг. Остальное же являлось мешаниной малых, больших и просто гигантских металлических манипуляторов, труб, кабелей, аккумуляторов, издававших тихое гудение. Все эти железные руки пришли в движение, хаотичное на первый взгляд, но в действительности — слаженное, ловкое, не допускавшее взаимных помех. Они складывали там, наверху, постепенно спуская ниже, некую небольшую конструкцию из множества металлических деталей, пока наконец не поставили на золотой квадрат, словно великан-моделист, собранную фигурку солдатика.

Золотая маска с окулярами вместо глаз и скромной прорезью рта имела гребень в виде все той же половинчатой шестеренки, торс защищал золоченый нагрудник, плечи поблескивали эполетами, низ тела скрывала длинная белоснежная юбка. Руки созданной фигуры особенно удивляли — предплечья были массивными, длинными и имели форму правильных параллелепипедов из полированной стали, с крупными ладонями. Из-за плеч существа выглядывали компактные металлические же устройства неясного назначения, походившие на какие-то крылообразные отростки; белый плащ ниспадал до пола.

Заспинные устройства окутались голубоватым свечением, загудели — тело воспарило над квадратом, окуляры заработали, из ротовой щели послышался голос. Эдвард приготовился услышать новый образчик синтетической речи, на которую ему в последнее время как-то уж очень часто стало везти, но и тут он не вполне угадал. Голос существа звучал так, словно его записали когда-то на устаревший носитель с легкими помехами, но голос тот несомненно принадлежал настоящему живому человеку и обладал эмоциями.

— Кто ты, чужестранец? Откуда явился в пределы Индастрии и зачем?

— Как приятно слышать правильные вопросы время от времени! — расплылся в улыбке вазари. — Эдвард Д. Аволик к вашим услугам!

— Какое чудно́е имя.

— Великий оборотник Оборотной Империи!

— Не знаю такой.

— Лорд-инвестициарий!

— Дворянин?

— Не потомственный! Я пришел к вам с далекого северо-запада, летел от самых гор, где живут пернатые стражи границы.

Голова властелина слегка наклонилась вбок.

— Освободите его и ступайте.

Вскоре в пределах залы остался лишь иномирец и живые машины.

— Гости из иных миров нечасто заглядывают к нам. Никогда не заглядывают. Ты первый за долгое время.

Поправлять это заблуждение вазари не стал.

— Если не считать тех, кто шнырял по городу сравнительно недавно. Разведчики, не так ли? Ловкие ребята, убрались прежде, чем Кано успел их схватить.

— Воистину вы прекрасно осведомлены.

— Значит, ворота заработали. Удивительно. Очень давно, когда я был еще молод и любил путешествовать, дорога завела меня на север, высоко в горы. Там я увидел врата и познакомился с их охранниками. Они говорили, что никто не тревожил их покой «с другой стороны» уже целую вечность, но все равно хранили бдительность. Что-нибудь изменилось?

— Покой нарушен, но бдительность они хранят и по сей день.

— Отрадно. Теперь отвечай: что тебе надо в моей вотчине?

— Пожалуй, сначала объясню, кто я такой.

Описание того, что есть Оборотная Империя и кто такие оборотники, много времени не заняло. Владыка слушал, не перебивая, не переспрашивая, неподвижный как статуя и почти такой же бесшумный.

— Ясно. А нужно-то тебе что?

— Ваши услуги, о владыка. Вы — живая идея технического прогресса и индустриализации, как я понял, Великий Индустриарх. Можно не без основания предположить, что вы равны богам в делах, связанных с металлургией и кузнечным ремеслом. Исполните для меня работу, о великий, а я заплачу за это справедливую цену.

— Как лестно, что меня так высоко оценили. Вместе с тем даже интересно — что это за работа, требующая навыков божества?

— Извольте!

Из сумки появился и перекочевал в металлические руки тубус. Содержавшиеся внутри чертежи и иные документы долгое время подвергались изучению.

— Хм. Схема плавления подразумевает сложнейшие химические процессы, сочетание материалов, о которых я даже не слышал, а также создание оборудования, отвечающего особым требованиям. Я бы мог это сделать, будь у меня нужные материалы.

— Сырье давно собрано, — вежливо пояснил великий оборотник, — оно при мне. Нужен лишь мастер.

— О. Прекрасно, я берусь.

— Как приятно иметь с вами дело! Позвольте я составлю договор! В качестве оплаты я имею радость предложить вам широчайший выбор…

— В качестве оплаты желаю получить этот так называемый «памятливый металл», указанный в списке сырья. Его свойства действительно столь невероятны?

— Помнит форму, которую ему придали, и способен восстанавливать ее, словно живая плоть, да, заживлять, так сказать, раны. Предметы, созданные из этого материала, практически неразрушимы, а даже если их разрушить, — восстановятся со временем из мельчайших частиц. Процесс небыстрый, но неудержимый…

— Достойное сырье для нового усовершенствования моего тела. Хочу это.

— Он очень дорог и редок…

— Как и услуги «богоравного кузнеца». По рукам?

— О, не так быстро. — На тыльных сторонах ладоней Эдварда появились и погасли золотистые символы в виде свитка и пера. — Сначала составим договор и сторгуемся.

И вот это заняло время, потому что ни один уважающий себя оборотник, а тем более великий оборотник, не допускал диссонанса между ценностью товара и оплаты. Нет, конечно, они всегда пытались дать минимально допустимую цену, останавливаясь в полушаге от того, чтобы быть справедливо обвиненными в грабеже, но полшага — это полшага и законами империи не запрещено. Великий Индустриарх, в свою очередь, имел совершенно определенную цель — заполучить достаточно драгоценного материала для создания нового тела, и меньшее его не интересовало.

Кто-то другой мог бы попасть в тупик, но Эдвард торговался умело, тонко, упорно и всеобъемлюще, словно выстраивал макроэкономическую модель развития десятка миров, от эффективности которой зависела его жизнь и, что намного важнее, его репутация. В конце концов одна холеная рука встретилась с металлической ладонью, а вторая накрыла ее сверху.

— Сделка заключена. — Символы на руках великого оборотника воспылали ровным золотым светом.

— Как интересно. Кажется, все пункты нашего договора только что отпечатались где-то внутри меня. Я и раньше их помнил, так как ничего не забываю, однако это совершенно иное качество восприятия.

— Вам не кажется. Сделка заключена, и теперь она обязательна к исполнению для обеих сторон. Уклонение невозможно.

— В жизни не уклонялся.

Когда из сумки были изъяты все необходимые ресурсы, все металлы, минералы, реактивы, некоторые неповторимые инструменты для работы, последним необходимым составляющим успешного исполнения заказа осталось время.

К удивлению Эдварда, во всем промышленном комплексе не нашлось ни одного жилого помещения, если не считать жилой башню кордегардии или те заставленные многоярусными койками спальни, где вымотанные рабочие проводили свой краткий передых в середине двойной смены. Владыка же города никогда не спал, а еще он не дышал, не ел, не жил в привычном понимании этого слова. Он не принимал гостей. Потому внезапный деловой партнер был отправлен в город, в один из жилых комплексов, поделенных на отдельные квартирки. Никакого особого отношения, разве что разумная сумма местной валюты и полная свобода передвижения вне пределов режимных объектов.

В отчетах оборотников-первопроходцев нигде не значилось название железного города, и вскоре Эдвард к своему удивлению обнаружил причину. Аборигены звали столицу Индастрии не иначе как просто «Город». Общаясь с ними и совершенствуя владение языком, вазари не раз уточнял у новых знакомцев, с которыми тут и там заключал сделки, не возникает ли путаницы, — в мире ведь наверняка есть и другие города. На это ему неизменно давали один ответ: да, другие города есть, но когда речь заходит о Городе, все неизменно понимают это, потому что их славный Город — это не какой-то там, хм, город! Отчего-то в это легко верилось.

Бросалось в глаза довольно жесткое, подчас военизированное устройство общества в Городе. Улицы, расчерченные чуть ли не по линейке, фабричные комплексы средней и легкой промышленности, городское ополчение, постоянно проходившее учения. Создавалось ощущение близкой войны, хотя вокруг Города на огромных расстояниях не было ни одного вероятного недруга. Тем не менее гораздо более опасным врагом представлялся воздух, наполненный смогом. В редкое безветренное время тот опускался прямо на улицы, вторгаясь в легкие горячим горьким першением, которого аборигены словно бы и не замечали.

В целом Город успел произвести смешанные ощущения, у него были как приятные стороны, так и довольно пугающие. Почти полное отсутствие преступности являлось причиной жесточайшего соблюдения закона и полного идеологического контроля над населением; военная и, не стоило сомневаться по обилию торговцев из иных земель, экономическая мощь Города стоила чистого воздуха и тяжелого труда; высокий уровень образования, доступного всем и каждому в обществе без социальных классов, предназначался исключительно для подготовки квалифицированных инженеров и рабочих, практически исключая духовный рост. В Городе почти не было места для искусства, жесткая функциональность вытесняла бессмысленную красоту, живые люди не мыслили себя иначе как частями общего, огромного и сильного механизма, направляемого непререкаемым авторитетом основателя — Великого Индустриарха.

Довольно долго вазари не вполне осознавал причину этого, остерегаясь задавать вопрос напрямую. Все же уверенность людей Города в своем лидере немало походила на религиозный фанатизм, а фанатиков, как известно, не стоит провоцировать ни единым словом. Однако его догадки и сомнения рассеялись одним довольно трагичным днем.

Как обычно, с утра великий оборотник покинул свою квартирку и отправился по выверенному маршруту от клиента к клиенту, попутно отыскивая новых. Аборигены не то чтобы были богаты, у них водились денежки ровно в таком количестве, какое было необходимо. Всеми потребностями народа занималось государство, которое снабжало жильем, едой, какой-никакой медициной, обеспечивало порядок и практически все остальное. Зарплаты тратились в основном на покупку товаров ширпотреба и расчета с многочисленными самостоятельными артелями. Все, от одежды до мебели, производилось этими артелями, а то, что они предложить не могли, везли с запада гости, сиречь купцы. Многое из их импортных товаров почиталось за роскошь и не приветствовалось среди жителей Города, не говоря уж о цене, но власти смотрели сквозь пальцы — коль накопил денег, трать как хочешь.

Конкретно у великого оборотника аборигены с охотой покупали качественные наборы рабочих инструментов — главными клиентами были как раз артельщики. Другим горожанам он продавал наборы первой медицинской помощи, значительно превосходившие качеством местные аналоги, а еще игрушки для детей, оптические приборы, небьющуюся и разукрашенную посуду (женщины создали настоящий бум на этот товар), осветительные приборы и еще десятки наименований всякой полезной мелочи для повседневной жизни. Великий оборотник твердо намерился перенасытить рынок всем, что в невероятном количестве принес внутри сумки, пока правитель Города трудился в своей цитадели.

Так вот в один из таких дней, когда он шагал по мощенной красным камнем улице, совершенно внезапно завыла сирена, и вся обычная жизнь мигом прекратилась. Люди ринулись потоками, направляемые с постов стражи в открывшиеся повсеместно подземные убежища. Тем временем маковки на башнях противовоздушной обороны вновь «зацвели».

Заводские дымы скрывали часть неба, но там, где оно оставалось более-менее чистым, показались десятки увеличивавшихся черных точек. Эдвард поднес к глазу подзорную трубу и увидел… скорее всего, это были драконы. По крайней мере, какой-то местный подвид, не слишком большие твари на кожистых крыльях. Каждая несла в когтистых лапах под брюхом по внушительному деревянному контейнеру, а на загривке — по всаднику с посохом. Скоро вниз полетели ревущие сгустки пламени.

Зенитные пушки открыли огонь, заставляя налетчиков метаться зигзагами, снижаться спиралями, нести потери. То одна рептилия, то другая взрывалась кровавыми ошметками и уже не летела, но падала на Город, учиняя разрушения. К местам таких падений спешили отряды не только спасателей, но и солдат городского гарнизона, которыми руководил из центрального промышленного комплекса генерал Кано.

Как виделось Эдварду, главной задачей налетчиков было не столько ударить по Городу заклинаниями, сколько сбросить контейнеры с максимально низкой высоты и уйти невредимыми. Главной же задачей защитников было встречать их свинцом с башен и крыш иных построек, не щадя снарядов. Редкие летуны расставались с грузом ниже чем в шестидесяти — семидесяти метрах от земли, а те, кто пытался, платили жизнью, однако лишь сбросив все контейнеры на город, враг перешел в отступление.

Один из них рухнул невдалеке от Эдварда, развалив на куски часть двухэтажного жилого дома. Осколки камня и дерева брызнули во все стороны, а когда красная пыль немного улеглась, великий оборотник увидел кровь. Сначала он решил, что в доме были люди, но прямо на его удивленных глазах груда расщепленной древесины зашевелилась. Из-под нее поднималось нечто монструозное, нечто окровавленное, пробитое насквозь острыми обломками, но все равно живое. Гуманоид почти вдвое выше нормального человека и почти вчетверо шире в плечах; плоская голова с тяжелой челюстью, глубоко утопленные глазки, дыхательные щели вместо носа; чудовищно гипертрофированная мускулатура, особенно в верхней части тела, руки почти до земли, одна сжимала громадный меч, больше похожий на орудие мясника. Чудовище, выбралось из руин, пошатываясь, оставляя в обломках несколько трупов своих сородичей, которым повезло еще меньше. Оно тупо поводило башкой из стороны в сторону, пошатнулось, распахнуло зубастую пасть — наружу хлынула смесь слюны и крови — и взревело.

Эдвард Д. Аволик точно знал, что нужно делать в ситуациях, когда сталкиваешься с ультраагрессивной формой жизни, которая патологически не переносит лишних разговоров. Можно было сказать, что у него выработался нюх на такие формы жизни, ничуть не худший, чем на выгодную сделку. Разумеется, в таких ситуациях нужно было брать ноги в руки и удирать со всей возможной прытью, а уж удирать он умел великолепно! Однако стоило вазари только развернуться, как уха достиг звук.

За прочим шумом златовласый не расслышал его прежде, но вот теперь звук ворвался в голову и пересилил грохот собственного пульса. Там, чуть ниже по улице, на красной брусчатке лежала горожанка, не успевшая добраться до ближайшего убежища. Судя по крови, что растекалась вокруг ее головы пугающим нимбом, она получила каменной шрапнелью по черепу. Над телом женщины сидел мальчик, на вид лет трех-четырех, в темной ноской одежке, которую здесь носили все дети. Он истерично плакал, теребя женщину за руку, и просил ее проснуться. Не повезло им. Женщина не факт что была еще жива, а если и была, то…

Между аборигенами и иномирцем насчитывалось тридцать семь метров; между аборигенами и свалившимся с неба чудовищем — семнадцать. Ребенок не оставлял женщину и ревел, привлекая к себе внимание чудовища, которое, казалось, все еще приходило в себя после падения. Великий оборотник оглянулся по сторонам в сильнейшей надежде увидеть приближавшуюся подмогу, но не то что солдат, он не нашел вокруг ни единой живой души вообще. Ему тоже следовало немедленно дать деру, пока внимание гиганта приковано к источнику шума, пока путь свободен и… пока никто не видит. Потому что, скажем честно, очень трудно объяснить кому-то, что путь Выгоды — это путь дипломатии, строго запрещающий любые конфликты, любое насилие, любое прикосновение к нечестивому инструменту — оружию; очень трудно объяснить, что ты не герой, ни разу не воин, не храбрец, а всего лишь очень хороший торговец, который крайне ценит свою жизнь и здоровье. Эдвард сорвался с места и побежал так быстро, как всегда бегал от неиллюзорной вероятности погибнуть.

Чудовище ринулось к горожанам, занося для удара ужасный меч, но еще не коснулись его короткие ноги земли, как в бок гиганта влетел золотистый росчерк и ударил с такой силой, что смог поменять траекторию движения туши и отшвырнуть ее в сторону от людей. Оно рухнуло в десяти метрах от несостоявшихся жертв и, невзирая на жуткие раны, немедля поднялось, еще более злое.

— Долг обязывает меня спросить, возможен ли между нами конструктивный диалог? — спросил вазари, в чьей руке поблескивали железные монетки.

От булькавшего рева чудовища вся улица завибрировала.

— Понятно. Очень жаль. В таком случае Выгода не прогневается, поскольку мне позволено защищаться.

Одна за другой монетки отправлялись в полет быстрыми движениями большого пальца и влетали в череп с умопомрачительной силой. Они пробивали кожу и взламывали толстую кость, застревая в ней намертво, но лишь те, что угодили в глаза, смогли пробить задние стенки глазниц и достичь мозга. Это, однако, не помешало ослепшей твари сделать несколько прыжков и нанести удар вслепую, прежде чем умереть. Холеная рука метнулась наперерез мечу, врезалась костяшками в плоскость клинка, и оружие переломилось, — верхнюю часть отшвырнуло куда-то в сторону. Труп рухнул так тяжело, что из ближайших окон выпали остатки стекол.

Смертельно бледный вазари достал из кармана платок и дрожащей рукой промокнул лоб. Обернувшись, он обнаружил ребенка и женщину на прежнем месте.

— Что тут у нас, молодой человек, слезы, сопли и слюни? Полный джентльменский набор, молодец…

Раненая не пришла в себя, но хоть мальчик оказался шокирован достаточно, чтобы наконец умолкнуть. Пульс у женщины был слабым, нитевидным.

— Слушай сюда, малец, — прошептал великий оборотник, — если ты когда-нибудь начнешь говорить вновь, ты ни за что и никому не расскажешь об этом, ясно? Ни за что и никому, иначе я найду тебя где угодно и заставлю заплатить вдвойне. И ты уж поверь — даже корректная цена за эту штуку не по карману всем вам, работягам, вместе взятым.

Из сумки появился плоский пятигранный предмет величиной с ноготь большого пальца и был помещен на кровившее рассечение в районе виска женщины. Медицинский модуль немедленно начал внедрение в организм колоний нанороботов, которые в срочном порядке устраняли последствия серьезной черепно-мозговой травмы. К тому времени, когда Эдвард донес бесчувственную, но вполне здоровую женщину и мальчика к оборонительной точке ближайшего убежища, атака на Город полностью завершилась, а модуль рассосался без следа.

Те трагические события, а также их последствия, казалось, оставили на иномирце больший след, чем на Городе.

Как только гарнизон разобрался со всеми пережившими десантирование тварями, люди попросту вернулись к своей повседневной жизни. Нет, не так. Это нападение, одно из бесконечной череды прочих, и являлось их повседневной жизнью. Отлаженная процедура эвакуации, локализации очагов опасности, устранение оной и последующее восстановление ущерба сводили потери к минимуму. Становилось более понятно, почему по большей части архитектура Города была столь простой, геометрически правильной, — так ее было легко восстанавливать раз за разом.

Как бы то ни было, вазари пережитые события вырвали из спокойного ожидания результатов работы, сдобренного приятной мелкорозничной торговлей. Наружу полезли до поры забытые неприятные мысли, воспоминания, выплыло из забытья надменное серое лицо, изборожденное морщинами, злое, смеющееся, холодное. «Нет в ассортименте»…

Эдвард потерял всякое желание покидать жилище и проводил дни в квартире за толстыми каменными стенами, которые вдруг стали казаться такими хрупкими. Можно было сказать, что случилось эпохальное событие: на него накатила хандра. В таком неприглядном виде великого оборотника застали посланцы промышленной цитадели. Работа была завершена, заказ ждал.

— Доброго дня.

Великий Индустриарх приветствовал иномирца в парадной зале, где сбоку от золотого квадрата теперь стояла подставка. На ней высился металлический скелет, который не получилось бы перепутать с человеческим, даже постаравшись: уж очень крупным и угловатым был его череп, да и часовой циферблат, установленный в середине грудной клетки, наводил на определенные мысли. Кроме того, на отдельных подставках было расположено три оружия: короткий меч, длинная шпага и копье, исполненные из того же сплава, что и скелет.

— Принимайте работу. Полагаю, те остатки памятливого, что сохранились, теперь принадлежат мне?

— Конечно, конечно, все до последнего грана.

— Замечательно.

Оборотник раскрыл сумку и с удивительной легкостью поместил скелет внутрь. С предметами оружия возникла заминка — их пришлось брать длинными щипцами, заготовленными заранее.

— Сделка закрыта.

— Славно. В чем дело, господин Аволик? Вы изменились. Видимо, Город пришелся вам не по душе?

Вазари искренне попытался улыбнуться, но вышло посредственно, вымученно.

— Нет, о великий, Город здесь ни при чем. Просто… нет. Этика не позволяет мне перекладывать негативную эмоциональную нагрузку на клиентов и торговых партнеров. Само то, что вы это заметили, — есть проявление вопиющей некомпетентности с моей стороны. Приношу глубочайшие извинения.

— Видимо, это что-то важное. Не держите в себе.

Вазари вздохнул, продолжая старательно улыбаться. Получалось не очень.

— Наша с вами сделка являлась одним из последних и самых важных шагов к завершению другой очень старой и важной сделки, которую я мечтаю закрыть. Каждый шаг, приближающий тот сладостный миг, приносит мне великое профессиональное удовлетворение. В этот же раз вся радость куда-то улетучилась, была вытеснена непрошеными тяжелыми думами о другой сделке, очень важной, но такой зыбкой… Это очень трудно объяснить. Я даже и сам не могу до конца понять. Просто такое ощущение, что я должен удовлетворить невысказанный запрос очень важного клиента, который вообще не желает иметь со мной дела, а я никак не могу понять, что ему надо, и даже не уверен, что он сам знает. И вместе с тем во мне живет уверенность, что эта сделка станет самой важной во всей моей жизни. Кажется, еще немного, и я свихнусь.

Великий Индустриарх хмыкнул:

— Экая заковырка. Хотел бы я вам помочь, да только, по всему видать, поможет вам лишь чудо…

— Позвольте мне откланяться, о великий. Надеюсь, в грядущем вы будете не прочь завязать торговые отношения с Оборотной Империей ко взаимной выгоде наших держав. Всех благ.

— Счастливого пути.

Покидая обитель прогресса и технического развития, Эдвард все еще не мог вновь «поймать свой ветер». Вазари почти машинально отвечал на приветствия, краем ума все же замечая горожан. За время пребывания меж них он завязал огромное количество знакомств — неизбежная черта торговца и экстраверта. Природная учтивость не позволяла игнорировать приветственные жесты, а потому он махал рукой, обменивался дежурными фразами, изображал обычно искреннее добродушие. Вдруг взгляд золотых глаз встретился со взглядом карих, больших и живых.

Ребенок стоял, держась за просторную штанину рабочих брюк матери, пока та болтала с другой женщиной на улице. Мальчик ничего не сказал, даже не потревожил мать, но просто улыбнулся, потому что тоже узнал чужестранца, и чу́дная улыбка этого мальца стоила пары сотен тысяч гларков. Хотя нет — много, много больше. Настоящие чудеса — они такие, товар особого свойства, особой цены, эксклюзивный, хрупкий и…

Эдвард Д. Аволик остановился и простоял какое-то время, щурясь на залитую светом брусчатку, шевеля губами, прикидывая так и эдак. Наконец, приняв решение и полностью утвердившись в его правоте, великий оборотник Оборотной Империи расплылся в широчайшей и самой искренней улыбке. Он наконец-то решил, что можно попробовать предложить этому строптивому, надменному, наглому халлу… ах-ах, как непрофессионально и неэтично допускать такие мысли о будущем клиенте, который заранее всегда прав!

Насвистывая веселый мотив и гоняя меж пальцев золотую каму, Эдвард продолжил путь уже заметно быстрее. Теперь, когда курс был намечен, ему предстояло совершить длительный межмировой вояж, обратиться к нескольким очень влиятельным персонам и проникнуть в священные обители, обычно закрытые для посторонних. И это лишь для начала.

Фрагмент 16

Звездный ребенок. Элита. Выход по УДО

Сиятельная Ахария

— Как давно ты не посещал Ахарию?

— Не помню, — пожал плечами Мартабах и откусил добрый кусок полутораметрового сандвича с мультимясной начинкой.

— А как давно ты ел что-то кроме козинаков?

— Мм… когда был вторник?

— В Лабиринте нет вторников, Мартабах.

Черноглазый опять пожал плечами. Каос Магн глотнул кофе.

Он уже некоторое время изучал других посетителей кафе «Жонглер». Хозяин сего заведения прославился тем, что во время трапезы гости помещались в мыльные пузыри разного диаметра и запускались в контролируемое парение над кафе. При условии отсутствия агорафобии можно было насладиться не только отличной кухней, но и видом на сумасшедшую панораму Мертвого Паука. Если хочешь преуспеть в этом городе, приходится думать, как бы ярче выделиться.

— Итак, что дальше? — спросил Мартабах, когда их пузырь опустился, лопнул и Каос оплатил счет.

— Нам с тобой предстоит несколько путешествий по очень опасным местам.

Архитектура Сиятельной Ахарии имела обыкновение все время меняться. По большей части этот город походил на хаотичное переплетение стилей, времен, технологий, видов психических расстройств у архитекторов. Местами, конечно, однотипные здания кучковались, образуя небольшие атмосферные аллоды, но в самой душе города царил хаос. Вот ты идешь по ровному плиточному тротуару, сворачиваешь на узенькую улочку, мощенную древним булыжником, выходишь на отделанную блестящим металлом площадь и садишься на гравитационный лифт. Лавки волшебных товаров соседствовали с громадными торговыми центрами; через улицу от сияющей башни из стекла и бетона мог выситься древний замок с персональным рвом и стражниками на стенах, и это лишь самые скромные примеры.

Переходя с улицы на улицу, периодически словно бы меняя эпохи и мироздания, двое шагали по Ахарии, неся за своими спинами гробы на цепях.

— Для начала мы с тобой вломимся в тюрьму.

— В какую?

— Самую охраняемую из всех.

— Хочешь вернуть меня домой? — уточнил Мартабах.

— Боюсь, они тебя не примут, — усмехнулся Каос. — Нет, мы с тобой нанесем визит в Мултака́р.

— Помойка, а не тюрьма, — вынес вердикт черноглазый.

— Да, но именно там содержится очень нужный мне человек. Те двое не отстают. Присядем?

Они расселись на скамье посреди тихого скверика, не прошло и минуты, как поблизости показались двое людей. Они были молоды и очень красивы: высокий мускулистый шатен с идеальным лицом и грудастая блондинка с лебединой шеей. Над головами у обоих парили тонкие золотые нимбы. Поняв, что замечены, парочка несколько стушевалась, и хотя парень был здоровым как бык, все шары, видимо, находились у девчонки. Она отпихнула его и несколько нерешительно направилась к мироходцам. Каос буквально видел, как внутри ее хорошенькой головки боролись друг с другом страх, возбуждение, любопытство и еще с полдюжины разных чувств.

— Живите и благоденствуйте, — тонким голоском выдала она стандартное каарианское приветствие, — скажите, вы, мм… вы ведь — он, правда?

— Кто «он»? — спросил Каос.

— Простите, я не к вам обращаюсь, а к нему.

— Я понял, детка, но он не особо разговорчивый малый, так что изъясняйся точнее.

— Хорошо. — Девушка перевела дыхание. — Вы ведь Мартабах Сердцеед, правда?

— Да.

Она прикрыла рот, чтобы подавить писк восторга. Испуганный кавалер в отдалении заволновался.

— Это он! Это правда он! — крикнула блондинка и вновь обернулась к Мартабаху, который таращился на нее, не мигая. — Я ваша горячая поклонница! У меня есть копии всех выпусков «Тюремных войн», в которых вы запечатлены!

— Смотришь такое старье?

— Досталось от бабушки, это семейная реликвия! Помню тот выпуск, когда вы сбежали! Это невероятно! Как вам удалось? Невероятно! Вы были таким милым, но таким грозным! Но таким милым! А ваша рука… Ой! Рада, что вы ее восстановили!

Фанатка не прекращала восторженно щебетать и намокать, глядя на кумира юности своей бабушки. Мерзость.

Наконец она немного приумолкла, но лишь затем, чтобы набрать в грудь побольше воздуха и выпалить:

— Пожалуйста, поставьте на мне свое тавро!

— Ладно.

Такой простой ответ поставил блондинку на грань оргазма. Слегка подрагивающими руками она вложила в пальцы Мартабаха не что иное, как миниатюрный лазерный скальпель с температурой лезвия, выставленной на минимум, после чего, немного покопавшись с застежками одеяния, предоставила взору кумира свою во всех отношениях идеальную филейную часть.

— На крестце, если можно!

— Ладно.

На гладкой светлой коже появился замысловатый красный ожог. По старым добрым законам «Тюремных войн» это делало блондинку официальной «сучкой», то есть опускало ее статус ниже обычных предметов, но эта фанатка, кажется, гордилась таким приобретением. Мерзость.

Девица сердечно поблагодарила Мартабаха, крепко сжав его руку, и слегка нетвердой походкой отправилась к кавалеру.

— Странные они. Построили себе утопию с людоедскими законами, везде чистота, порядок, благолепие, высокие отношения, высокоэффективная евгеника. Но самое популярное шоу по ящику — «Тюремные войны». Как пятнышко дерьма на подвенечном платье.

— Нужна отдушина, — ответил Каос. — Развитие их цивилизации обгоняет развитие их биологического вида. Не так сильно, как у многих других, но все же. Людям несвойственно быть идеальными с моральной точки зрения, вести себя паиньками круглые сутки, ходить по струнке. Им нужно… отдохновение. О чем думаешь, мой бывший ученик?

— Вспомнил детство. Тогда я уже ставил на сучек свое тавро и знал, что с ними нужно делать, хотя делалка еще не отросла. Смешное было время, веселое.

Смешное время, подумал Каос, да, так он это помнил? Рожденный на Вальпурге-7 мутант с иммунитетом к смерти, впитавший в себя весь опыт сотен предшествовавших поколений худших отбросов Каарианского Союза; боевой вождь в пять с половиной, правитель бурно развивающейся империи выродков — в семь. Ребенок, чей смертоносный потенциал был безграничен, несмотря даже на то, что он являлся калекой.

И Сердцеедом его назвали не за умелые подкаты к самкам, а за то, что звереныш не любил ливер.

— Иногда я еще вспоминаю, что ты повторял, пока учил нас.

— Я много чего повторял, Марти, в этом суть обучения.

— Ты говорил, что если бы я родился в нормальном мире, мои возможности были бы безграничны…

— …Но злая ирония заключается в том, что нигде, кроме Вальпурги-7, ты, такой, как ты есть, не появился бы на свет. Теперь вспомнил.

Черноглазый кивнул, тряхнув густой гривой.

— Мартабах, тебе нравится жизнь, которую я тебе дал?

— Что за вопрос?

Каос медленно вытянул из кармана портсигар, его бывший ученик сделал то же самое. В отличие от халла, тот курил длинные тонкие сигареты черного цвета, намного более элегантные и не менее ядовитые.

— Я ведь не спрашивал твоего дозволения, когда забирал с Вальпурги-7. И потом, когда началось обучение, тренировки, я насаждал среди вас дисциплину, беспрекословное подчинение, не интересовался вашим мнением. Может… может, я был не прав?

Мартабах выдохнул струйку дыма, яда в котором хватило бы на умерщвление роты космодесантников.

— Я не чувствую ничего — ни удовольствия, ни недовольства. Я просто живу свою жизнь, потому что это то, что должны делать живые, — жить свои жизни. И смотря на других живущих, я понимаю, что моя бесчувственность есть великое благо. Неприятно смотреть на то, как они мечутся.

— Но есть и исключения. Ты ведь чувствуешь иногда, не так ли?

— Когда я дерусь, мне хорошо, но в такое время я не думаю о смысле бытия или о том, как сложилась бы моя судьба на Вальпурге-7. Когда я дерусь, я чувствую. Немного. Может, пойдем уже осуществлять твой безумный план?

Каос усмехнулся:

— Докурим и пойдем.

Мироходцы затянулись.

— Она ведь оставила тебе приглашение?

— Да. Кажется, это ключ с навигационной системой, чтобы можно было сориентироваться в незнакомом городе. Туристы.

— У нас есть время. Сколько угодно времени, в некотором смысле. Если хочешь, я могу пойти погулять…

Щелчком пальца продолговатый золотистый предмет был отправлен в ближайшую урну.

— Куда дальше, бывший учитель?

— Хм. Заглянем в дом договорного гостеприимства малыша Жужу.

Каос закинул гроб за спину и взмыл в воздух, отталкиваясь ногами. Мартабах отправился следом.

Указанный дом являлся довольно обширным особняком в готическом стиле, имевшим несколько корпусов и скрытый от лишних глаз внутренний сад-лабиринт. На парадной двери висел солидный бронзовый молоток. Дверь открыл высокий худой мужчина, старый, но не дряхлый, серая кожа, всклокоченные седые волосы и воспаленные глаза алкоголика-наркомана.

— Рикардо, старик! Ты еще жив! Новый фрак? Тебе идет! Как внук? Как внучка? Как Жужу?

— Убей меня.

— Что-что?

— Я доложу хозяину о твоем визите, господин Магн.

Внутри особняк был таким же роскошным и солидным, как снаружи. Резная отделка, антикварная мебель, прекрасные ковры, шикарные паркеты, огромные картины, изысканные статуи, бронзовые лампы и люстры. И не скажешь, что бордель.

Гостей оставили в зале подле оранжереи, куда предварительно подали графин хереса с хрустальными бокалами.

— Во вкусе ему не откажешь. Херес! Обожаю херес!

— В курсе.

— А ты знаешь, как Жужу оттяпал этот дом, Мартабах?

— Захватил.

— Почти. Получил в наследство от предыдущего владельца вместе с его состоянием. Родственники старика были в бешенстве, пытались доказать, что тот находился под влиянием, но не смогли. Хотя все понимали, что так оно и было. По крайней мере, извращенец умер счастливым.

— Интуиция подсказала?

— Нет. Просто видел его труп на похоронах. Стереть улыбку не смогла даже смерть. Ха! Кстати, вспомнилось вдруг, как я доставлял двух иллитов жеври́йскому царю. Я не рассказывал?

— Миллиард раз.

— Ненавижу круглые числа!

— Ах…

— В общем, жил когда-то один такой царь, правил целым реалмом, что звался Же́врией. Реалмом благополучным, богатым, красивым. И жизнь того царя полнилась утехами, тогда как делами занимались министры. Удивительно ли, что вскоре все ему приелось, все опостылело. Загрустил царь, что совсем было нехорошо, ибо в Жеврии весь мировой климат зависел от настроения монарха.

— Какой идиотизм.

— Не перебивай, бывший ученик. Так вот, в то время появился при дворе один незнакомец, человек вроде как, причем весь из себя такой приятный, располагающий, притягательный…

— Это был Аволик.

Каос тяжело засопел.

— Да, это был Эдвард Д. Аволик, чтоб ему в заду пекло. Аволик предстал перед царем и министрами, предложил им сделку, как тогда показалось, выгодную. Он подрядился доставить в Жеврию двух иллитов, которые должны были обеспечить правителю целую вечность блаженства. Но при этом заказчик обязывался предоставить исполнителю достойную охрану для похода в саму Иллию за товаром. К своему несчастью, я был знаком с прадедом тогдашнего царя и числился его должником. Не спрашивай.

— Я никогда не спрашивал.

— Жеври́йцы о моем долге не забыли, а потому снабдили Господина Блеска соответствующими полномочиями, с которыми эта паскуда меня и отыскала.

— И так тебе пришлось тащиться в Иллию.

— Не просто тащиться! Этот недоносок все продумал заранее! Он знал, что самый легкий способ проникнуть туда — обзавестись извозчиком, обладающим ковчегом бытия. Он заставил меня — не силой, конечно, но давлением моих обязательств — пробудить хронометрон, принять полномочия Тринадцатого стража, призвать мой личный ковчег, оттащить его хитрую задницу в Иллию и защищать его там от этих неадекватных выродков!

— Но самое интересное… — пробормотал Мартабах, разглядывая люстру.

— Но самое интересное, — продолжил халл, — что оборотники не воруют! И не похищают соответственно! Эта скотина шаталась по Иллии как по родной лужайке, уговаривая иллитов добровольно продать себя ему в рабство для перемещения их в Жеврию. А я должен был глушить арканой тех, кому было интереснее покопаться в его кишках, чем трудоустроиться. И что, сука, характерно, он все же нашел парочку тварей, которым было интересно трудоустроиться!

— Вот это действительно заставляет задуматься.

— А попутно он что-то там собирал, вынюхивал в Иллии. Не удивлюсь, узнав, что кроме иллитов Господин Блеск подрядился достать еще что-то для другого клиента. Урод. Как вспомню, так в дрожь бросает. А меня непросто заставить дрожать.

Мартабах задумчиво приложил палец к тонким бескровным губам, нахмурился.

— Я заметил, — сказал он тихо, — что по Метавселенной бродит много историй, повествующих об Аволике и его невероятных сделках. Он действительно настолько хорош?

— Господин Блеск — великий оборотник. Их можно пересчитать по пальцам, потому что титул этот просто так не достается. Однажды я видел, как он продал коробок спичек ифриту. Ифриту, черт подери! Не перевариваю этого прохвоста, но в профессионализме ему не откажешь.

— Так чем там закончилось с иллитами?

— Ты слышал эту историю миллион раз.

— Да. И я предпочитаю во всем находить завершенность, так что, бывший учитель, будь любезен.

— Хорошо, хорошо. Ныне Жеврия официально признана миром смерти. Она мертва, окончательно и бесповоротно…

— Вот что бывает, когда связываешься с иллитами. Так ты, кажется, всегда заканчивал эту историю. Какая ирония.

Появился Рикардо, на лице которого, как всегда, было выражение «как же я ненавижу эту жизнь и самого себя, боже, если бы у меня была хоть минутка свободного времени, я бы покончил со всем этим».

— Хозяин ждет вас в библиотеке, прошу за мной.

Библиотека в этом особняке была прекрасна. Коллекция из тысяч томов, собранных по тысячам миров и помещенная в деревянный зал с винтовыми лестницами, резными шкафами, зеркалами и люстрами.

При появлении гостей играла приятная успокаивающая музыка, извлекаемая из антикварного клавесина. Перед инструментом восседал мужчина с мышцами тяжелоатлета, единственной одеждой которому служила кожаная маска с красным шариком-кляпом и ошейник. Еще пятеро таких же индивидов сгрудились вокруг кресла у стола с зеленой лампой: один держал поднос с чайной чашкой, второй служил пуфиком для ног, третий держал книгу, четвертый переворачивал страницы, а пятый целовал носочки изящных туфелек с бантами и каблуками-шпильками. В кресле сидел Жужу. Жужу был иллитом.

Как уже было сказано много выше, есть вещи, которые описать трудно: сила материнской любви, мощь испытываемого страха, внешний вид Неназванных, скорость, с которой Каос Магн мог махать клинком. А еще красота иллитов. Вполне справедливо было бы заявить, что ни один ангел не осмелился бы стать рядом с иллитом. Не из стыда, конечно, а скорее из страха, но второй причиной был бы именно стыд от осознания собственного несовершенства. Иллиты происходили от фантазмов, и при первом взгляде у неопытного обывателя возникал вопрос: как что-то столь прекрасное могло получиться из чего-то столь ужасного? А на второй взгляд времени хватало не всегда.

Эти существа были неуязвимы для тока времени и могли выглядеть как им хотелось. Почти всегда они останавливали себя в развитии на стадиях очаровательных детей либо превращались в обворожительных юношей и дев, почти никогда — безудержно совершенных мужчин и женщин — и абсолютно никогда — стариков. Красота и энергетика иллитов пробуждала восторг, восхищение и вожделение в любых живых существах, поднимая из глубин душ самые темные и тайные желания. Пол не имел значения, лишь глубина духовного разложения, порока, осквернения и извращенности. А поскольку для иллитов безудержный сумасшедший экстаз и всепоглощающая мука агонии суть одно и то же, они вытворяли с объектами своей темной похоти такие вещи, которые не будут описаны на сих страницах просто потому, что иначе этим страницам не позволено будет увидеть свет.

Безукоризненная кожа Жужу была белой и нежной, как сама ласка, белые волосы, более тонкие и мягкие, чем шелковые нити, завитушками инистых узоров обрамляли личико с глазами столь огромными и сверкавшими, что один их взгляд оставлял в душах пульсировавшие болью и наслаждением ожоги. Его неземное, нереальное в своей утонченности тело скрывал нежно-розового цвета костюм с белоснежной сорочкой, короткими бриджами и гольфами, облегавшими икры. Тонкие пальчики блестели от многочисленных колец; кольца и серьги украшали ноздри и мочки ушей, между некоторыми были протянуты цепочки.

Даже ментально здоровые индивиды сами не замечали, как их начинало неотвратимо влечь к Жужу, в то время как всевозможные носители девиаций спустя считаные мгновения уже ползали подле его туфелек, пуская слюни и трясясь от животной похоти. Гостей, к счастью, от тлетворной ауры защищала их более сложная, чем у смертных, природа и стальная воля.

Белые ресницы-опахала взметнулись, когда Жужу поднял на гостей взгляд.

— Сколько циклов, Каос? — донеслась хрустальная трель из пухлогубого ротика. — Чем обязан наслаждению лицезреть в моем доме Тринадцатого стража?

— Есть дело.

— Надеюсь, — перламутровые зубки на миг прикусили нижнюю губу, — интимного характера?

— Исключительно интимного. Интимней некуда. Вообще-то я крайне огорчусь, если интимность моего к тебе дела будет нарушена раньше времени, Жужу. Кстати, спасибо за херес…

— Знаю, что ты его любишь.

— Предвидел мой визит?

— О нет, что ты. Я ведь не ясновидец. Просто никогда не перестаю надеяться. Твой спутник?..

— Мартабах, бывший ученик.

— Правда?

Повинуясь изменившемуся тону, один раб убрал книгу, а другой отполз в сторону, чтобы мальчишка мог встать. Он двигался грациознее любой кошки, но в то же время каждый жест пронизывала манерность, каждый поворот шеи, каждый звонкий шажок, каждое движение бедер и разворот плеч могли свести неподготовленного смертного с ума.

— Один из печально знаменитой троицы? Слышал, вы много дел натворили во время войны. Сколько жизней ты загасил?

— Кто их считал?

— От тебя несет тленом и кровью. Изысканно.

— Просто ты мне в пупок дышишь, а я уже некоторое время в дороге.

— Мне нравятся грязные тела, — облизнулся иллит, — особенно такие… такие…

— Вернемся к делу, может быть? Нам с Мартабахом нужно попасть в один мир, куда не ведут более обычные пути. Если ты готов унять свой зуд хоть ненадолго.

Иллит унял. Весьма несвойственная и похвальная способность для его вида.

Каос коротко обрисовал свое дело.

— Понятно, вламываетесь в тюрьму Корпорации. — Мальчишка вновь сидел в кресле, которое было ему слишком велико, и задумчиво тыкал каблуком в бок одному из рабов, отчего по коже того стекали все новые и новые капельки крови. — Насколько мне стало известно третьего дня, недавно ты имел весьма продолжительное веселье в их головном офисе.

— Метавселенная полнится сплетниками и балаболами, а их столица расположена здесь, в Ахарии. Да, имел.

— И теперь они будут бить тревогу, как только ты приблизишься к ареалу их управления на десять межмировых переходов.

— Скорее всего.

— Хорошо известно, что все врата Мултакара деактивированы и возвращают в строй их лишь по жесткому расписанию, чтобы получить новых узников. Когда тебя заметят, любая попытка прорваться к вратам, ведущим в этот мир, будет стоить огромных сил. При этом, даже если ты сможешь, а я верю, что ты сможешь ворваться в тюрьму, нет гарантии, что ты там выживешь. Но! Даже если ты там выживешь, обратно будет уже не выбраться. Они запрут тебя внутри.

— Как-то так, да. Хотя, скорее всего, они просто начнут гнать в этот мир все свои армии, легион за легионом, пока наконец не смогут меня завалить. Поэтому мне нужно, чтобы ты нас туда проводил, а затем быстро и легко вывел. Сможешь?

— Дурное дело — нехитрое. Но что потом? Притащишь сюда кого-то, кто нужен Корпорации? Думаешь, Конам обрадуется?

— Это не суть важно, ведь сразу, как только я заберу свое, ты откроешь мне путь в один отдаленный мирок, и мы забудем о том, что у нас были дела.

Жужу, наматывавший на пальчик локон, бросил это дело и саркастически похлопал в ладоши.

— Все так прекрасно. Ты ускачешь в закат, оставив мне уйму проблем. Эмиссары Корпорации явятся в Ахарию, начнут раздражать нашего деспота, а наш деспот очень этого не любит. Он выставит меня на мороз, отнимет дом, деньги, отдаст на растерзание акулам капитализма…

— Кто на свете осмелится навредить иллиту? Не знаю таких. Да и не явится никто. Сработаешь чисто — не запачкаешься…

— Пока что я не понимаю: какое мне до этого дело, Каос? Допустим, я вам помогу, допустим, мне это не будет стоить ничего. Но ведь вы не надеетесь на услугу по себестоимости?

Каос кивнул своему спутнику, и тот достал из кармана жилетки тонкую золотую цепочку с кулоном в виде рубина каплевидной формы. В сравнении с другими украшениями, которыми иллит закономерно злоупотреблял, это казалось скромным, но на самом деле у него не было цены.

— Капля крови из сердца Афродиты, которую Гефест превратил в камень. Цепочку он выковал из ее же локонов.

— Какая прелесть! — восторженно пролепетал Жужу, чьи огромные искристые глаза стали еще ярче, хотя, казалось, это невозможно.

— Любому смертному, получившему этот артефакт во владение, он придал бы непреодолимую притягательность. Ценный экземпляр для твоей коллекции, а? Берешь? Второго такого нет и не будет. Эксклюзив.

Ноздри Жужу возбужденно затрепетали.

— Ладно! — Молниеносным движением иллит прибрал поднесенное украшение к рукам.

— Ну вот и сговорились. Приступим?

Рабы подняли кресло на плечи и аккуратно вынесли своего хозяина во внутренний сад с лабиринтом. Проделав путь к его центру, гости стали готовиться. Мартабах уселся на траву, чтобы помедитировать, а Каос просто закурил.

— Так какой у вас план?

— Врываемся, выносим охрану, хватаем нашего человека и вырываемся обратно. Он парень габаритный, так что не поскупись на прокладку большого тоннеля. Вот и все.

— О, — на миг оторвался иллит от любования новой цацкой, — все настолько плохо? И как прикажешь мне узнавать, когда вы будете готовы?

— Дай нам час, и…

— Нет-нет-нет. Ты что, Магн, решил, что в сказку попал и все будет так, как ты задумал? Нам нужно поддерживать связь, чтобы вы хотя бы смогли дать мне понять, когда будете готовы.

— Таких вариантов у меня нет.

— Чмоки-чмоки.

— Нет.

— Чмоки-чмоки.

— Этого не будет.

— У тебя нет вариантов — сам сказал. Иди же, мой лысый силач, я тебя поцелую. И этого бледного красавца тоже.

— Ты слышал, Мартабах?

— Не мешай. Я сосредоточенно подавляю тошноту.

— Можешь не подавлять, — ласково разрешил иллит, — я люблю пикантные привкусы. Кто первый?

Преодолевая дрожь отвращения, халл приблизился, и тонкие руки обвили его шею. Пришлось плотно стиснуть губы.

— Вот. Теперь, как только вы, недотроги, назовете мое имя, я услышу и открою вам путь к побегу. Разве это не прекрасно?

Серый мироходец сплюнул, вытер морщинистые губы и решил пожевать травы, чем очень развеселил местного хозяина, который уже готовился впиться в Мартабаха. Когда экзекуция была произведена, иллит получил координаты, уселся поудобнее, сосредоточился и взмахом руки рассек материю реальности, открывая вход в червоточину.

— Вдохните поглубже, там вакуум.

— Хочешь, чтобы у нас легкие схлопнулись?

— Я просто пошутил! — рассмеялся иллит.

Мартабах открыл свой гроб и изъял из него молот: массивный прямоугольный параллелепипед на прямой рукояти длиной в четыре локтя, сплошь черный металл. Он вопросительно посмотрел на бывшего учителя, кивнул в сторону второго гроба, но Каос покачал головой. Затем они оба метнулись к червоточине, чтобы в следующую секунду оказаться в вакууме открытого космоса.

Мултакар

Восприятие и психика неизбежно меняются, когда индивид привыкает к своему физическому превосходству. Чувство безопасности в обстоятельствах, чреватых смертью для большинства, расхолаживает, усыпляет инстинкт самосохранения и внушает излишнюю самоуверенность. Поэтому очень легко обнаружить себя спокойно «парящим» в вакууме космоса, не беспокоясь о воздухе или о вселенском холоде.

«Темно», — подумал Мартабах.

«До ближайшей звезды миллион лет лететь, — подумал Каос в ответ. — Но очертания планеты и так видны».

«Вот этот громадный зеленоватый абрис? А где солнце?»

«Нигде. Мултакар отдален от всех звезд и подвешен в темноте. Вечная ночь и холод. Экваториальный радиус: больше двадцати тысяч квадратных километров, из исходных частей планеты сохранилось только ядро, выделяющее энергию, все остальное заменено искусственно созданными покровами, формирующими в высшей степени техногенный мир с миллиардами заключенных. Пять боевых лун, больше сотни артиллерийских спутников, мощное силовое поле, защищающее атмосферу от проникновения, и… флот».

На фоне темной сферы Мултакара, покоившегося в вакууме без движения, начали зажигаться созвездия — сигнальные огни и сопла двигателей охранного флота. Тысячи боевых кораблей.

«Скольких мы уничтожим, прежде чем они уничтожат нас?»

«Охрана лучше, чем в Копатэксе. Но мы выживем, если не забудем о приоритетах».

Мартабах присмотрелся.

«Они выпускают истребители. Сотни тысяч. И фотонные торпеды. И, кажется… открыли огонь из плазменных орудий. Время подлета не больше стандартной минуты. Наши действия, бывший учитель?»

«Видишь самый большой дредноут? Это флагман, как нетрудно догадаться. Для начала прорвемся сквозь завесу огня и возьмем его на абордаж».

«Что потом?»

«Будем импровизировать».

«Ты ненавидишь импровизировать».

«Метавселенной плевать на мои предпочтения. Защитную мантру помнишь?»

«Ар-Аккана-Тэккай[11]».

Тела мироходцев укрыло едва заметное перламутровое свечение, которое было лучше любой брони: защитная форма арканы. Постоянно набирая скорость, они направили свои тела навстречу всей военной мощи Корпорации.

Оба чужака перемещались с огромной скоростью, дзифт за дзифтом, как безумные мухи, играющие в салки с эскадрильями истребителей. Корпоративный флот посылал к ним пылающие звезды фотонных торпед, сгустки раскаленной плазмы и рассекал черноту мощными мультилазерными лучами. Каос Магн отвечал широкими волнами арканы, попадая в которые все пространство, а также материальные объекты закручивались штопором. Боевые единицы Корпорации погибали многими десятками, пытаясь угнаться за двумя призраками.

Мартабах тем временем орудовал молотом. Опереться в пустоте было не на что, и оттого белые кольца радужек в черноте его глаз не растворялись, постоянно вспыхивая и пульсируя. Аркана передавалась оружию, попадала в ударную часть, где находился сокрытый аркана-акселератор, и разрушительные волны из молота исходили в разы более мощными. Каждый следующий удар доставал дальше и расходился шире, сметая боевые машины и снаряды. Видимо, кровь, которую бывший учитель добавил в гранатовый сок и заставил его выпить в «Жонглере», действительно увеличивала потенциал в использовании арканы. Хотя, заметив, как Магн сокрушил огромный звездный крейсер, Мартабах понял, что его собственные возможности все еще не равны Каосовым, ведь он не Новорожденный бог.

Каждый из них был подобен армии и мог нести разрушение многим мирам… Да что там, они и несли разрушение в свое время, круша империи и сотрясая континенты, но даже их сил не хватало, чтобы на равных противостоять военной науке Корпорации, ее боевым менталистам, великолепным тактическим ИИ и бесконечной живой силе. Охранный флот превратил вакуум близ Мултакара в море кипящей плазмы, фотонные торпеды взрывались, нанося раны реальности, тысячи истребителей безумными роями мчались за нарушителями.

Царила тишина.

Наконец Каос и Мартабах прорвались вплотную к флагманскому кораблю, который был столь громаден, что затмил своим размером весь мир. Тушу укрывало защитное поле одностороннего действия, из-под которого вели огонь батареи плазменных орудий и мультилазеров.

«Ты пользовался техникой Всепронзающего Копья после окончания обучения?»

«Приходилось».

«Значит, мантру помнишь. Нужен сдвоенный удар, чтобы перегрузить защитное поле, а потом еще один, чтобы пробить обшивку и прорваться на внутренние палубы. Полная синхронность!»

«Нелегко в условиях постоянной сосредоточенности на том, чтобы не испариться».

«Я верю в тебя, бывший ученик. Двойное Всепронзающее Копье! Сейчас!»

Два беззвучных голоса слились воедино, исторгая мантру «Ам-А́сугара-Токко́й». Каос ударил выпрямленными пальцами правой руки; Мартабах обрушил молот — защитное поле громадной боевой машины мигнуло. Этого оказалось достаточно, чтобы две «пылинки» скользнули к щетинившейся турелями обшивке и проделали в ней сквозную дыру. Аварийные механизмы немедленно начали закрывать все поврежденные отсеки и заделывать пробоину.

Последовавшая битва на борту была весьма увлекательной, но простой. Новорожденный и его бывший ученик прорывались через баррикады под огнем сотен стволов, рвали на части боевых роботов и крушили армированные перегородки между отсеками. Расколов молотом силовую броню очередного тяжелого пехотинца, черноволосый быстрыми и точными мантрами «Фкатцсс» расстрелял из пальца еще пятерых таких же, чем вызвал одобрительный возглас учителя. Помимо эффективности Каос ценил еще и изящество.

Однако, прорвавшись в огромный зал, служивший флагману мостиком, захватчики застали старший офицерский состав в состоянии, далеком от работоспособного. Те успели совершить групповой суицид, предварительно приведя панели управления в негодность.

— Поди ж ты! Вот ведь парадокс, у этих корпоративных псов нет ни грана патриотизма, они рабы, но за последние века Корпорация неплохо промыла им мозги правилами корпоративной этики. Худшая замена благородному самопожертвованию.

— Э да, конечно, однако посмотри на эти вот мониторы. Трещины портят картинку, но, кажется, на нас оборачивается весь флот. Они готовятся к превращению этой лоханки в обломки.

— Защитное поле еще работает, продержимся…

— Луны, — напомнил Мартабах, — их орудия еще не стреляли. Пара залпов — и мы все. Я же правильно понимаю? Такие громадные бандуры должны уметь вскрывать любые корабли, да?

— Вообще-то да. — Каос с тревогой уставился на огромные боевые сферы.

Сколь более широки и успешны были бы завоевания Корпорации, владей она древнейшими технологиями, позволявшими перебрасывать между мирами громадные объекты. Боевые станции, флотилии кораблей, миллиардные армии — все это могло бы прыгать из мира в мир, словно Астрало-Пустотный флот Кетера, и распространять господство бюрократов и капиталистов без ограничений… но пока что нет.

— Решил, что делать?

— Применим маневр эл’Мориа. Это как маневр Хаймлиха, но только эл’Мориа.

Мартабах нахмурился:

— Что такое «элмория»?

— Полагаю, имя. А вообще этот речевой оборот витал в ментальном поле Золана эл’Ча во время нашей последней встречи…

— Эл’Ча жив?

— Ах да, жив, шельма, я же тебе не говорил. Так вот, насколько я понял, «маневр эл’Мориа» — это когда ты совершаешь что-то самоубийственное, но выживаешь.

— Инсценировка смерти?

— Не как сама цель. Нам это интересно потому, что при маневре эл’Мориа необходимо захватить какой-нибудь большой летательный аппарат и со всей дури шарахнуть им об землю. Не знаю зачем. Но большой летательный аппарат у нас есть.

— Мне уже нравится эта «элмория». Хотя вообще-то так себе экспромт. Мы точно пробьем защитное поле планеты?

— Ну, может быть. — Каос скинул с командного кресла труп капитана и уселся сам. — Если оно предназначено для отбивания орбитальных бомбардировок, то пробьем. Но если оно предназначено для отбивания астероидных бомбардировок… Да какая разница!

Перед тем как отправиться в небытие, члены экипажа постарались сделать флагман максимально непригодным для использования. Они обесточили орудийную и двигательную системы, но не смогли отключить щиты, так как в ИИ корабля были четко прописаны не позволявшие этого протоколы, вступавшие в силу при сильном повреждении обшивки и палуб. По этой же причине они не смогли перегрузить и взорвать энергосистему. Вообще-то корабли Корпорации такого масштаба редко снабжались механизмами саморазрушения.

Каос, сосредоточившись, обхватил своей арканой всю колоссальную тушу корабля и толкнул ее в сторону Мултакара.

Заметив аномальное движение флагмана, охранный флот мира-тюрьмы открыл огонь уже по нему. К счастью, перегруппировка в трехмерном пространстве для выхода на новую цель занимала время и сразу все корабли стрелять не могли. Гораздо хуже было то, что множество артиллерийских спутников и одна из боевых лун уже были в нужной позиции. А когда ее главное орудие — громадная пушка, торчавшая из поверхности планеты, словно сверхвулкан, — выстрелило, все еще живые системы корабля бросились в панический визг.

УДАР.

Генераторы защитного поля разом просели на семьдесят три процента заряда и продолжали слабеть.

Мартабах, который от сотрясения корабля проскакал по близлежащему коридору, словно мячик, едва не потерял сознание. Он быстро оправился и, пока бывший учитель титаническим усилием толкал громадину к планете, продолжал оборонять мостик от бортовой армии. Миллионы жизней погаснут в одночасье, думал он, когда этот кусок металла рухнет. Как бы не оказаться среди них!

Вопрос стал особенно актуален, когда флагман врезался в защитное поле планеты и его вытянутый корпус начал плющиться. Пришлось богу смерти сосредоточить всю свою волю на создании наипрочнейшего кокона. Он намеревался выжить и посмотреть, к чему приведет безумие бывшего учителя.

Корабль врезался в защитное поле Мултакара, толкаемый арканой Новорожденного бога и притягиваемый ядром. Вторая из боевых лун могла открыть огонь, но командование не позволило этого, так как все корпоративные чиновники сосредоточенно следили за полем и боялись влиять на него каким-либо образом. Оно дало слабину. Изуродованный дредноут рухнул на черный шар, вспарывая покрытую инеем металлическую поверхность. Захватчики оказались внутри.

Некоторое время Мартабах не был уверен в том, что все еще жив. Он флегматично плескался в черном мире, что прятался за его черными глазами, отмечая боль от множественных повреждений. Потом смертоносец все же пришел в более-менее полное сознание и обнаружил, что его куда-то тащат.

— Мы приземлились?

— Спасибо, что воспользовались услугами нашей авиакомпании, можете отстегнуть ремни и запихнуть кишки обратно в свои полости.

— Надеюсь, с багажом не напортачили. Где мой молот?

Каос Магн рывком поставил бывшего ученика на ноги и вернул ему оружие.

Вокруг царила удивительная тишина и, если на то пошло, почти полная темнота. Единственными источниками света являлись крошечные светоэлементы, встроенные в пол, которыми местные инженеры, видимо, расчерчивали пригодное для движения пространство. Халл успел прилично оттащить смертоносца от точки вхождения корабля в Мултакар.

— Почему нас еще не пытаются убить?

— Подожди, подожди. Скоро начнут пытаться. Мы пробили скорлупку, но до желтка еще далеко. В данный момент этот крошечный сектор тюрьмы поврежден, его охранные системы восстанавливают, к месту крушения стянуто множество ремонтников и вооруженных надзирателей. Пока они там, мы можем немного перевести дух.

— Ясно. Что потом, выпустим заключенных и под аккомпанемент бунта прокрадемся к нашему человеку?

— Было бы неплохо… — В темноте чиркнула зажигалка, и Каос прикурил сигару. — Но нет. Оглянись, как думаешь, где мы?

Мартабах видел лишь стены, ровные и черные, возносившиеся ввысь на десятки километров.

— Не знаю.

— Мы в тюрьме, мой бывший ученик. — Каос поднес горящую зажигалку к стене. — И мы окружены заключенными.

На первый взгляд казалось, что стены облицовывала черная плитка с очень тонкими, не промазанными раствором промежутками между бесчисленными одинаковыми квадратиками.

— Что ты знаешь о Мултакаре?

Мартабах пожал плечами:

— Главная тюрьма Корпорации. Большая, скучная. Кто попадает в Мултакар — пропадает навсегда.

— Значит, то же, что и все. А теперь ты знаешь, что вокруг нас нет стен, лишь сложенные идеальным образом ККП — кубы компактного пространства. Эргономика головного мозга в термальной стадии. Корпоративные ублюдки сворачивают заключенных в эти малюсенькие штуки, погружая их в состояние сна. Очень удобно. Места занимают мало, вреда не представляют, пищи и ухода не требуют. Технология несовершенна, размер тел, пригодных для сворачивания, ограничен, а иногда бедолаги не засыпают. Представляешь, каково это, быть свернутым в несколько десятков раз и засунутым внутрь? Постоянная темнота и тишина, постоянное давление стен со всех сторон, невозможность шевельнуть и мускулом. И одиночество. Так что порой, разворачивая того или иного бедолагу, чиновники обнаруживают, что он окончательно обезумел. И сейчас мы всего лишь на одном уровне, а под нами много таких уровней.

Мартабах задумчиво обвел взглядом бесконечные «стены», состоявшие из живых существ, с которыми жизнь обошлась не лучшим образом. Интересно, сколько из них сейчас агонизируют?

В дальнем конце прохода вспыхнул и стал приближаться яркий свет, послышался громкий скрежещущий визг. Каос достал револьвер и выстрелил.

— Нас обнаружил надзиратель, скоро их здесь будет так много, что не пропихнуться. Двинули!

— Как мы найдем нашего человека среди всех этих кубиков? Интуиция?

— О, он не в ККП! — рассмеялся Каос, выпуская еще одну пулю. — Хотел бы я посмотреть, как они свернули бы его в кубик! Нет, он в отдельном помещении, и я точно знаю, где оно! Десница Энэн-Ки, Аспелдакеш!

Ударом хитинового клинка серый мироходец распорол пол под их ногами, а волна арканы расширила и углубила брешь, чтобы нарушители упали на нижний уровень. И так повторялось из раза в раз. Ревели тревожные сирены, и надзиратели слетались к чужакам с умопомрачительной скоростью, а те, отбиваясь, пробирались все ниже.

Надзиратели не были людьми или хотя бы гуманоидами, они являли собой корпоративных модификатов — искусственных синтетических тварей, специально модифицированных для несения строго определенной службы. Живые существа, сращенные с машинами, снабженные множеством металлических ног и жутким оружием, прекрасно перемещавшиеся во мраке. Каждый надзиратель являлся набором серпов, когтей, жал, буров и боевых лазеров с автоматическим наведением, издававшим мерзкие биологические звуки и резавший уши визг механических частей.

Наконец они попали на уровень, который отличался от всех предыдущих: там не наблюдалось ни кубов, ни злобных тварей, охранявших проходы меж ними. Вместо этого мироходцев ожидала армия боевых машин, вооруженных по последнему слову, и тысячи турелей, которые составляли все пространство потолка.

— Уже близко!

Автоматическая армия ожила и стала надвигаться, непрерывно поливая огнем, а сверху, из проделанной в километрах над полом дыры, градом валили надзиратели, преследовавшие Каоса и Мартабаха с упорством ищеек. В то же время автоматы расценивали синтетических уродцев как нарушителей и переносили часть огня на них. Внезапно охранная система Мултакара стала пожирать сама себя, словно пораженная аутоиммунным заболеванием.

— Вот это цирк! — радостно проорал Каос, широкими шагами несясь через поле боя к титаническому столпу, который протянулся от пола до потолка в самой середине этого громадного отсека. — Не отставай, мы уже почти добрались!

Монументальные створки со скрежетом разъехались, когда серый мироходец развел руки, пропуская бывшего ученика, и громыхнули за его спиной.

Они оказались на дне вертикального колодца высотой метров под сорок-пятьдесят. В круглом зале царил мягкий свет и присутствовал, пожалуй, единственный заключенный Мултакара, которого не завернули в ККП.

Если посмотреть на плод гранатового дерева снизу, можно увидеть чашечку с высохшими тычинками. Когда плод еще оставался цветком, то были живые органы растения, но стоило ему созреть, как чашечка стала всего лишь напоминанием о цветочной жизни. Так же обстояло и с заключенным — его человеческое тело казалось и было сухим и ненужным придатком к монументального размера голове, величественно возносившейся ввысь и расходившейся в стороны. Громадный голый череп сильно вытянутой формы, верхняя часть которого, казалось, просвечивала, словно отдалялась от понятия материальности. Там же то и дело вспыхивали бледно-голубые искорки. К черепу тянулись многочисленные кабели и провода, а ноги заключенного не касались пола.

— Скажи, бывший учитель, мы что, проделали весь этот путь, чтобы освободить Брэйнвига?

— Не в бровь, а в глаз.

— Будь я проклят. — За этой спокойной фразой Мартабаха могла бы крыться буря эмоций. Но не крылась. — Почему ты меня не предупредил?

— Сюрприз хотел сделать.

— У тебя получилось. Он нас слышит?

— Возможно. — Каос почесал когтем кончик носа. — Но это не очень важно сейчас, пока он подключен.

Через несколько секунд тишины Мартабах обернулся.

— Нам не стоит как-нибудь заделать дверь? Снаружи армия.

— Нет, сейчас это уже не нужно. Из парочки сумасшедших, вломившихся туда, куда никто не рвется попасть, мы переквалифицированы в парочку очень опасных индивидов, у которых в руках бесценный заложник.

— Это он-то? Брэйнвиг?

— Он самый. Сейчас начальство этого мира в срочном порядке пытается связаться с вышестоящим начальством, чтобы понять, как им теперь поступить. Врываться сюда они побоятся, не дай Амон-Ши поцарапают эту бренную тушку.

— Я не понимаю. Ты говорил, мы идем за каким-то Эл… Элдридж…

— Его имя Элджернон Киз. Так его звали до того, как он стал печально известен под именем Брэйнвига.

К некоторому своему удивлению Мартабах заметил в бывшем учителе проблеск неподдельной грусти.

— Я рассказывал тебе, Марти, как однажды побывал в плену у Корпорации?

— Нет.

— Хм, странно.

— Ты рассказывал свою байку о тупом царе Жеврии миллион и один раз, но ни единым словом не упомянул о том, что был в плену у Корпорации.

— Что ж, значит, настало время. — Серый мироходец присел прямо на пол, не чинясь. — Нас хорошо потрепали, а в ногах, как известно, правды нет.

Поразмыслив немного, Мартабах решил сесть тоже.

— За свою долгую жизнь у меня бывали взлеты и падения. Не всегда удавалось пройти по неприятелю катком, как мы сделали с тобой сегодня. Порой я оказывался так сильно бит, что не оставалось сил ни на что. Однажды в таком состоянии меня нашла исследовательская экспедиция Корпорации в одном отдаленном мирке. Они искали там полезные ресурсы, но нашли меня. Наложили в штаны от радости. В мир прислали шаттл, полный ученых и солдат, меня погрузили на борт и переместили в один из секретных исследовательских комплексов, где корпоративные гении разрабатывали новое оружие. Они уже тогда начинали интересоваться арканой, хотели поставить на вооружение и ее.

Ученые поместили меня в большую колбу и травили, чтобы не дать телу исцелиться, а воле окрепнуть. Многого я от них натерпелся, перечислять не буду, но именно с тех пор ненавижу нимротов. Вижу этих бледных тварей и так и хочется забуриться пальцами им в потроха… В общем, там я познакомился с Элом. В отличие от многих других уборщиков, Эл не был ни дроном, ни модификатом. Он был простым умственно отсталым парнем, рожденным у пары работников низшего звена. Корпорация любит использовать все ресурсы, поэтому со временем кадровый отдел принял паренька на работу. Он с трудом писал и читал, но зато прекрасно справлялся с уборкой и ввиду своей безобидности заслужил очень высокий доступ.

Мироходец умолк, глядя на гиганта мысли, безучастно парившего на кабелях. Незаметно для самого себя он коснулся голого черепа пальцами левой руки и стал медленно растирать его, гоня впереди крошечные волны серой кожи. Мартабах впервые наблюдал за тем, как его бывший учитель сожалеет. Тогда-то он и понял окончательно, что Каос Магн разваливался.

Халл не был бесчувственным прежде, когда учил их троицу. Он мог проявлять несгибаемую строгость в процессе обучения, потому что верил, что это поможет им в будущем, но когда приходило время веселиться, Каос был и весел, и безрассуден, и заботлив, и даже мягок. Но никогда он не проявлял слабости сожаления, не выдавал боли, которая глодала его каждый миг существования. Никогда ни о чем не жалел.

И теперь Мартабах в полной мере понимал, почему лишь он был призван на помощь. Не абсурдная наглость задумки служила причиной, а то, что творилось с самим бывшим учителем. Каскад и Лианна были отличными эмпатами, они бы сразу заметили это, сразу заволновались и захотели бы помочь. Но Каос не желал помощи. В ярости своей на суть бытия он заранее отверг ангелов, что пожелали бы помочь ему справиться с болью, но обратился к тому, кто, как он верил, безропотно совершит ужасное. Хотя бы из интереса к результату. И верно, у вальпургианцев было довольно простое отношение к смерти. К массовым смертям в том числе.

— Этот парень убирал в лаборатории, в которой тебя содержали. Вы стали общаться?

— Да… Сперва дело шло трудно, Эл не привык к человеческому обращению, но у меня было время и слабая способность проникать в незащищенный ум, чтобы вести диалог. Постепенно связь наладилась, и я узнал, что его зовут Элджернон, он любит, чтобы все было чисто, потому что это значит, что он приносит пользу, а пока он приносит пользу, у него есть своя комната, одежда и еда. Я узнал, что он любит свою маму и своего папу и что у него много друзей. М-да. Так он думал, не в силах понять, что, когда тебе улыбаются, это еще не означает, что к тебе хорошо относятся. В общем, слабоумный простак Элджернон стал моим единственным собеседником, пока бледные мрази относились ко мне как к рабочему материалу, и только. С материалом, ясно, не общаются, его режут. Хм. А потом они наконец-то заметили, что уборщик странно себя ведет. У Корпорации все просчитано: КПД каждого элемента структуры, время, средние показатели, все занесено в таблицы. Они заметили, что Эл слишком задерживается в моей лаборатории, потом покопались в этом, разобрались и схватили бедолагу за «нарушение условий содержания подопытного объекта».

Я уже говорил, что Корпорация ненавидит, когда материал пропадает даром? Так вот, корпоративные надмозги решили, что этому проштрафившемуся бедолаге найдется применение. Они как раз раздобыли редкий штамм какой-то дряни, мнемовируса, насколько я понял. Решили разработать программу увеличения интеллектуального потенциала, сделать умников еще умнее, да все не выходило. У тех мозги закипали. Рыдающего сопливого Эла, который ни черта не понимал и только сбивчиво просил прощения пополам с «я так больше не буду», прикрепили к креслу и ввели в него эту гадость, с расчетом на то, что удастся узнать, как быстро вещество убьет слабоумного и будут ли отличаться симптомы, предшествующие смерти.

— Но он не умер.

— Помнишь, чему я вас учил касательно шансов?

— Один на миллион — самый верный шанс на успех.

— Именно. В случае с Элом шанс был один на миллиард. Поэтому все и сработало. Неожиданно для всех мнемовирус ассимилировался в его организме, и надмозги возликовали. Интеллект дурачка стал быстро расти, через пару стандартных месяцев постоянного потребления новой информации, в которой он стал нуждаться как наркоман в дозе, Элджернон превзошел уровнем интеллекта руководителей проекта, что могло натолкнуть вышестоящее начальство на идею поставить его во главе. Корпоративная этика поощряет амбиции и конкуренцию, так что бледные мрази в халатах решили притормозить интеллектуальный рост своего подопытного мышонка, чтобы не потерять мест. Они посадили его на диету, от которой Эла сильно ломало. Ему нужна была новая информация, постоянно, и чем больше он ее получал, тем больше нужно было ему давать. Кончилось тем, что, доведенный до отчаяния, он устроил невероятной силы психошторм, вырвался и начал крушить все вокруг. Это не была аркана или магия, о нет, — сила чистого разума, облеченная в кинетические удары и молнии. Уверен, он и сам не подозревал, что способен на такое, а когда начал, уже не мог остановиться, пока не добрался до главного сервера научно-исследовательского комплекса. К счастью, к тому времени он разрушил место моего содержания, и, пока охрана гибла, пытаясь его усмирить, я смог ускользнуть. Такая вот история знакомства.

Мартабах перевел взгляд со своего бывшего учителя на существо, что парило перед ними.

— И с этого началось шествие по Метавселенной маньяка, который нападал на развитые миры с целью ограбления их банков данных, а если не получал желаемого, истреблял цивилизации. Брэйнвиг, живое стихийное бедствие со шваброй в руках.

— Он был не виноват в том, каким его сотворила природа. И уж конечно он не был виноват в том, во что его превратили нимроты.

— Но я слышал, что ты встречался с ним, когда он уже стал известен. Вы вроде бы сражались.

— Было, — кивнул Каос. — Я думал, может, смогу договориться с ним, как-нибудь достучаться, но нет. Эл прекрасно помнил, кто я, но с изменившимся уровнем интеллекта изменилось и его отношение. Он рассматривал меня как интересный образец редкого разумного вида, как ключ к информационной сокровищнице Ка’Халлы, и неизменно пытался захватить, чтобы исследовать.

— Печально.

— Много позже Корпорация все же смогла схватить его, и теперь ты знаешь, куда он вдруг исчез.

— Сел в тюрьму.

— А вот нет. На самом деле это не тюрьма, как все думают. Разве ты еще не понял?

Мартабах понял. Понял, что, если не выдаст правильного заключения, Каос Магн посмеется над ним, как бывало в отрочестве. Поэтому он не спешил, анализируя всю полученную только что информацию, а также события недавнего прошлого.

— Он не в ККП.

— Поразительная наблюдательность.

— К его мозгу что-то подключено, и он нас не замечает, а местные власти относятся к нему как к чему-то очень ценному. Он не заключенный, он — вычислитель.

Каос с преувеличенной медлительностью похлопал в ладоши, а бывший ученик продолжал складывать в уме общую картину.

— Ты в одиночку разгромил Копатэкс, но на Мултакар позвал меня с собой, потому что Мултакар намного лучше защищен. Корпорация может позволить себе создать сколько угодно новых главных офисов, но Мултакар заменить трудно, потому что это не тюрьма, заключенные здесь валяются как на складе, и никому нет до них дела. Мултакар — это банк данных, здесь содержится охраняемый сервер, обрабатывающий огромное количество информации, утрата которого нанесет по бюрократам и капиталистам ощутимый удар. А на Копатэксе ты просто потрошил ноосферу мира своей Интуицией, выискивая информацию о том, куда они дели Брэйнвига.

— Все верно. Они нашли способ с ним совладать, поместили его сюда и подключили к компьютеру, который раньше производил расчеты. Теперь машина служит подспорьем, а основную массу вычислений производит мозг Эла. Он принимает миллионы решений в секунду, при этом аргументируя их. Потом вся эта прорва информации доставляется аналитикам Корпорации, и те распространяют директивы в различные миры-предприятия. Сколько солдат рекрутировать тут, какой промышленный комплекс начать создавать там и так далее.

— То есть он просчитывает оптимальный способ развития для такой бюрократической махины?

— И делает это хорошо. Конечно, не один он, есть и другие сверхважные миры, но там все еще работают компьютерные серверы, а живой мозг Элджернона гнет их как… как… как что-то, что очень легко гнется, не знаю.

— Они пойдут на все, лишь бы оставить его себе, понятно. Он вообще в порядке?

— Его мозг занят вычислениями огромного объема. Корпоративные твари так его загрузили, что прогрессирование мнемовируса замедлилось, теперь он как огурец, плавающий в ментальном рассоле и не представляющий опасности. До тех пор, пока мы его не отключим и его не начнет ломать. Хотя для начала нужно договориться. Попробуем наладить контакт.

В середине помещения находился терминал — нечто вроде белой клавиатуры на тонкой ножке.

— Со временем его мыслительные процессы стали слишком сложными, он потерял способность общаться с нами иначе как с помощью компьютера, который обрабатывает информацию и максимально упрощает ее для нашего восприятия. Попробуем поздороваться.

Пальцы халла забегали по клавишам, сообщение ушло, и некоторое время ничего не происходило. Затем активировался маленький голографический проектор, синхронизированный с маленькими колонками, и над терминалом появилось схематичное лицо.

— Каос Магн?

— Кажется, мы привлекли его внимание. Здравствуй, Эл. Как поживаешь?

— Стагнация, — донеслось из колонок.

— Тебя все устраивает?

— Смирение.

— Понятно. Хочешь на свободу?

— Дефицит мотивации.

— Понятно. Кхм, надо бы растормошить твое сознание. Так вот, я тут затеял некоторое предприятие, и мне нужен головастый парень, который может обточить нюансы и тактику со стратегией. Никого головастее тебя я не знаю.

— Детали?

— Можно, однако я попросил бы отключить любые средства слежения, расположенные вокруг, а также исключить информацию из любых протоколов, доступных Корпорации. Ты же можешь это сделать?

— Перспективы?

— Ну, в перспективе ты получишь доступ к объективно неисчерпаемому ресурсу информации. Подчеркиваю, объективно неисчерпаемому.

Схематичное лицо пошло помехами.

— Системы наблюдения отключены.

— Отлично.

Следующую четверть часа Каос не спеша расписывал свое предприятие.

— …Таким образом, если ты мне поможешь, я навсегда решу твою проблему с нехваткой информации.

— Шанс на успех предприятия равен четырем процентам.

— Ух ты! Это обнадеживает! Отличное начало, Эл! Ну как, выйдешь из этого затхлого угла навстречу миру?

— Мнемовирус.

— Не волнуйся, у тебя будет достаточно информации для обработки, а еще я припас несколько тысяч йоттабайт совершенно свежей информации из отдаленных миров, чтобы тебе было чем перекусить в перерывах. Также у меня для тебя есть совершенно неповторимое задание: спроектировать сверхсложный техноартефакт, повторяющий технологии атланов времен расцвета империи. Тебе будет предоставлена вся информация, которой я обладаю, но она обрывочна, придется попотеть, собирая этот пазл. Уверен, что ты будешь в восторге. Прости, что тороплю, но ответ нам нужен как можно скорее.

Голограмма зарябила вновь, при этом Каос Магн не сразу обратил внимание на то, что Элджернон открыл глаза. Несмотря на свой жалкий вид, его тело не было ни мертвым, ни сухим, так что из-под тяжелых век взглянули пугающие очи, темные как космос, испещренный мириадами звезд.

— Я участвую, — раздался бесплотный шепот.

— Вот и славно! Жужу, недоносок, вытаскивай нас отсюда!

Сиятельная Ахария

Рикардо уже три минуты неотрывно таращился на нож для масла, лежавший на столе. Тот был туп настолько, что мог послужить безопасной игрушкой даже для грудничка, но если наточить и произвести разрез от уха до уха, рассекая обе сонные артерии и трахею, быть может…

По коридорам особняка разнеслось эхо дверного молотка, и Рикардо пришлось отправиться выполнять свои прямые обязанности, хотя взгляда от ножа он еще долго не отрывал.

За парадной дверью стояли двое громадных субъектов в дурацких шапках. С лица они были идентичны, лишь черные куртки разнились рисунком. Да, и еще один сжимал в руке большую книгу.

— Мы ничего не покупаем и не говорим о боге, богах и прочей шелухе. Вы находитесь на территории частного владения, убирайтесь, пока на вас не спустили химопсов.

Выдав это на автомате, Рикардо хлопнул дверью. Через час стук раздался вновь. На этот раз вместе с незнакомцами явился юстика́р, сиречь служитель городской стражи Сиятельной Ахарии. То была женщина, гуманоид, возможно, даже человек, с фиолетовыми волосами, собранными в пучок. Она предъявила значок.

— Убей меня.

— Что?

— Чем могу быть полезен, офицер?

— Эти двое явились в город, чтобы задать господину Жужу пару вопросов, и лорд Конам недвусмысленно намекнул, что господину Жужу лучше ответить на эти вопросы. Где он?

Рикардо очень тяжко вздохнул.

— Принимает ванну. Прошу за мной.

Спустя какое-то время незваные гости покинули дом договорного гостеприимства, и юстикар зашагала прочь очень быстро, подавляя порывы желудка, подкатившего к горлу, и повторяя про себя: «Это было молоко! Молоко! Это была молочная ванна! Это было всего лишь молоко! Боже, сейчас стошнит!»

Андроиды некоторое время стояли посреди улицы без движения.

— Не понимаю, почему мы никак не можем его нагнать? — наконец произнес менее аутентичный.

— Вероятно, еще не настало время, — предположил носитель книги.

— Но ведь мы посланы высшей сущностью. Все подвластно ее воле.

— Метавселенная жива. Чтобы оставаться живой, она должна иметь свою волю, а не подчиняться воле высшей сущности неукоснительно. Иначе все сущее — есть не более чем мертвая материя. Мы не можем настигнуть Каоса Магна, потому что Метавселенная считает, что время еще не настало. Когда время настанет, мы настигнем его. Довольно сомнений. Если верить иллиту, следующей точкой назначения цели был мертвый мир Айрэ́т. Сомнительно, что Каос Магн задержится там надолго. Следует торопиться. Мы отстаем всего на пару дней.

В пространстве распахнулся темный портал, и великаны покинули Сиятельную Ахарию.

Фрагмент 17

Охота или неохота? Закоренелый традиционализм. Маленькие звери неспроста такие маленькие

— Он должен так делать?! — проорал Владимир, валявшийся на полу ковчега бытия и державшийся за основу терминала управления.

— Не знаю! — прокричала Мив, удерживавшаяся на ногах за счет натренированного вестибулярного аппарата. — Но мы привели его в движение!

— Несущийся с горы мопед тоже движется! Но седок этому не рад!!!

Ковчег бытия трясся как шейкер в руках умелого бармена, и на стенах, являвшихся еще и экранами, рябила некая разноцветная муть, от созерцания которой легко было опорожнить желудок; пронзительно визжали непонятные тревожные сигналы. Физика не работала правильным образом, отсутствовала инерция, которая должна была бы колотить пассажирами обо все поверхности, но вестибулярный аппарат землянина сходил с ума, и тому легче было лежать с закрытыми глазами. Странное ощущение — тряска была реальной, организм это буквально знал, однако восприятие физики материальных тел внутри ковчега отсутствовало. Человеческий мозг не привык к такого рода информационным аттракционам.

Что-то изменилось, нормализовалось, стало светлее, художник рискнул поднять голову.

— Эта муть в стиле пьяных бензиновых пятен на воде закончилась?

Миверна не ответила, внимательно вглядываясь куда-то.

— Мив, мы уже?

— Уже. Но еще нет.

— А?

— Это не мой мир.

Владимир встал на нетвердые ноги и уставился сквозь стену ковчега бытия на неизвестный новый мир.

— Это же там зелень, да? Деревья.

Офицер Янг не слушала, внимательно вглядываясь в главный экран терминала и пытаясь как можно точнее понять появлявшуюся там информацию.

— Атмосфера кислородная, верно, но планета больше моей и имеет слишком ярко выраженную эллипсоидную форму. Приплюснутый с полюсов эллипсоид, который к тому же не вращается вокруг своей оси. Одна половина постоянно повернута к солнцу, вторая пребывает в бесконечной ночи. Одна — расплавленное царство огня, другая — черный ледник. А разделяет их широкая полоса пригодного для жизни пространства, где вечные сумерки. Это точно не Басилптеста.

Владимир еще раз взглянул на дивный новый мир, полный неизведанного, тайн, загадок, возможно, неожиданных и прекрасных встреч. Пришла мысль зарисовать чужой пейзаж, украсть, так сказать, красоту иного мироздания.

Затем он сунул руку в карман за пачкой сигарет и спросил:

— Ну так что, двигаем дальше?

— Не получится, — процедила Миверна, продолжавшая сосредоточенно изучать терминал, — запущен обратный отсчет.

— Мы взорвемся?

— Может быть. — Басилп пригляделась к экрану межмирового навигатора, наведенному на экран терминала, задумчиво сощурилась. — Или нет. Кажется, для следующего перехода ковчегу нужно время… перезагрузить системы? Нет? Исправить ошибки? Он устал? Хочет отдохнуть?

— Ты у меня спрашиваешь?

Мив подняла наконец глаза, и землянин очень остро ощутил ту смесь разочарования, страха и внезапной усталости, что владела ею. Басилп истово надеялась, что окажется дома, что все треволнения многих месяцев, чувство неопределенности, сомнения и нерешительность наконец оставят ее в покое. А вместо этого оставил ее тот драйв оптимизма, который подпитывал силы. И хотя крушением надежд это было не назвать, они, надежды, явственно споткнулись только что.

— Не переживай, первый блин всегда комом, мы только учимся. Само то, что у тебя получилось завести эту телегу, — уже успех. А дальше будет только легче.

Огромные фиолетовые глаза увлажнились, но ненадолго. Сморгнув прилив эмоций, агент Янг крепко взяла себя в руки и выдала сдержанную улыбку.

— Придется обождать примерно одиннадцать часов по земному времени, после чего попробуем еще раз.

— Одиннадцать часов? Хм. Хорошо, что я прихватил еды и питья, но с санитарными нуждами будут проблемы.

— Снизимся и осторожно оглядимся. Раз уж выпала такая возможность, я должна провести хотя бы предварительное сканирование местности. Это моя работа, в конце концов.

Ковчег бытия стал плавно снижаться, бесшумный и незримый, над морем зелени. Вскоре они опустились ниже уровня крон и оказались в царстве тропических древ-исполинов, чьи корни тонули в густом тумане. Миверна обратила внимание на то, как шевелились некоторые длинные лианы, свисавшие с ветвей.

— Они живые?

— Как и все растения. Но эти лианы — судя по всему, активные хищники, которые могли бы напасть, кабы не наша маскировка. Видишь, как колышутся? А тем временем листва деревьев неподвижна.

— Ветра нет.

Очень быстро у Миверны начал расти список новых форм жизни, наполнявших сумеречные джунгли. Она запечатлевала их и складывала в хранилище информации, встроенное в скафандр.

— Они все опасны. Большие и маленькие, млекопитающие, рептилии и насекомые, хищники и травоядные, они все вооружены. Видишь?

— Вообще-то довольно жуткие твари, — согласился землянин, радуясь, что окружен надежной защитой.

— И растения тоже. Такое впечатление, что все живое в этом мире представляет опасность. Как в Покатангол вернулась, честное слово!

— Когда приземлимся, я, пожалуй, останусь здесь.

— Разумно.

Так и поступили. Выбрав место, казавшееся наименее опасным, недалеко от большого тинистого пруда, Миверна Янг опустила ковчег на зеленую почву и выбралась наружу. Несмотря на то что датчики признавали атмосферу безопасной, ее скафандр хранил герметичность, а Владимир заблаговременно натянул на голову противогаз и посадил в пакет с воздухом Кузьму. Мало ли?

Скафандр басилпа изменил цвет с белого на какую-то муть из разных оттенков темной зелени и стал намного менее заметен.

— Сиди в ковчеге, — посоветовала Мив, обернувшись, — здесь ты в полной безопасности. Я произведу короткую разведку и вернусь.

— Береги себя, ладно?

Прежде чем «стекло» ее шлема окрасилось в защитные цвета, басилп обнадеживающе улыбнулась землянину.

— О! О! Постой, обожди, возьми вот это! — Владимир достал из рюкзака рацию. — На всякий случай. Она настроена на нужную волну, нажмешь вот сюда, чтобы говорить.

— Примитивное устройство для поддержки связи? Предусмотрительно.

Трап поднялся, и ковчег закрылся. Оставшись наедине с Кузьмой, Владимир выпустил его из пакета и достал один из сухпайков российской армии, которые занимали солидную часть рюкзака.

Разрезав вакуумную упаковку и раскрыв картонную коробку, он присвистнул — по идее, один отечественный сухпаек содержал в себе дневной рацион военнослужащего, но в коробку было столько всего понапихано, что художник мог питаться этим дня два-три, не испытывая особого голода.

Внутри были галеты, контейнеры с готовой гречкой, тушенкой, пакетики чая, кофе, киселя, приправы, пластиковые ложки, паштет, плавленый сыр и еще уйма всякого разного по мелочи. Не было только жидких веществ, что характерно для сухих пайков.

К счастью, некоторое количество этого добра Владимир тоже прихватил с собой с Земли. Вскоре, с удовольствием жуя тушенку, художник заметил:

— А все не так плохо, как я думал. Вообще-то очень даже хорошо. Правда, коробка здоровенная, много таких на горбу не утащишь.

— Норм солдатиков на учениях кормят, — согласился Кузьма, увлеченно потребляя фруктовую палочку «Заряд». — Даже жалко стало, что меня в армию не взяли, сейчас, чай, там получше кормят, чем в святые девяностые.

— Святые девяностые?

— Ага, святые.

Человек и хомяк поглядели друг на друга, помолчали немного и разразились хохотом.

Поев, они уселись на полу и стали глядеть сквозь стену ковчега на джунгли, отмечая, что этот мир действительно не крутился вокруг своей оси, — по небу не странствовали никакие светила, а сумерки практически не меняли цвета. С непривычки такая, в общем-то, ерунда серьезно удивляла.

— Как себя чувствуешь?

— Нормально вроде. А че?

— Не знаю, ты мне скажи. В том мире с гигантскими собаками ты превратился в человека, а потом в гигантского хомяка. Смотрю на тебя сейчас и ожидаю, что у нас тут может вдруг стать намного теснее.

Кузьма бросил умываться и поднял на друга заостренную мордочку.

— Когда я вдруг почувствую, что превращаюсь в гигантского хомяка, я тебе сообщу, ок?

— Ок.

— Сам-то как себя чувствуешь? Ты ведь как бы копия, не?

— Я это я, и, когда мы вернемся, я сольюсь со своим основным «я», передав ему весь накопленный опыт.

Кузьма почесал задней лапой за ухом.

— Сольешься? Прозвучало как-то по-гейски, но ладно, прощаю на этот раз. В остальном все хорошо?

— Хорошо. Разве что надвинулась проблема, которую я предсказывал.

Хомяк глянул на сумеречные джунгли.

— Решишься сходить под тот кустик?

Упомянутое растение как раз выбросило из своей листвы зеленое щупальце и схватило проползавшее мимо существо — что-то вроде ящерицы.

— С другой стороны, у нас тут бутылка как раз освободилась, так что при некотором уровне ловкости можно обойтись. Русская смекалка, как-никак.

— Да, тяжело тебе. А я вот нахожу в форме своего бытия все новые положительные стороны, в частности, простоту.

— Вижу я твою простоту. Вон там и вон там тоже. Ты обделал машину времени, а кто убирать будет?

— Человек — царь природы, а потому он в ответе за тех, кого приручил. А за тех, кого создал, — и подавно. Надеюсь, сейчас мы оба рады, что я храню нормальные габариты, а не вырос до размеров медведя?

Художник что-то неразборчиво пробурчал себе под нос и стал приглядываться к пустой бутылке, но потом его внимание привлекло движение в джунглях.

— Это еще что?

Мив

Очень скоро Мив поняла, что, хотя навыки, полученные в процессе обучения, а также опыт в изучении иных миров никуда не делись, долгое время праздности ослабило ее. Паршивое ощущение. Надо было больше заниматься на Земле, а не валяться под теплым одеялом с кружкой чая и смотреть человеческие сериалы. Очень уж увлекательными были эти их сюжетные битвы полов.

Тем не менее умений ее хватало вкупе с возможностями басилптестийских технологий, чтобы скрываться в дебрях. Мини-сканеры ближнего радиуса действия вовремя предупреждали о том, что рядом появлялось более-менее крупное живое существо, или о том, что какое-то растение могло внезапно проявить к ней гастрономический интерес. Очень помогал вибронож, который можно было использовать для расчистки пути. Пару раз ей пришлось прикончить ту или иную тварь со слишком чутким носом или острым слухом. Конечно, скафандр не пропускал запаха тела Мив, но сами его материалы имели собственный запах, пусть и слабый, неаппетитный, однако любопытный; вибрировавший клинок издавал тихое гудение.

Так и продолжался ее поход по сумеркам, полным глаз, зубов, жал, когтей и великого множества различных звуков, пока сканер не засек приближение животного с нехарактерными очертаниями. Внезапно для самой себя Миверна наткнулась на гуманоида, как называли это на Земле.

Затаившись, она превратилась во внимание и дождалась, пока меж древ не покажется гибкая мохнатая фигура, низко пригибавшаяся к земле. Стоило басилпу осознать, кого она видит, все сразу стало понятнее. И хуже. Потому что по джунглям, выглядывая какие-то следы, крался маркатчита́р.

Если Первые люди создали простых людей, используя генетический материал возникших на Земле примитивных приматов, косясь на обезьяний род, то маркатчитаров эволюция явно лепила из кошек. Они были самыми что ни на есть «фурри», и Миверна очень обрадовалась, что узнала это слово на земле. Басилпы никогда бы не додумались до такого.

Этот конкретный самец имел длинную красную шерсть, выдававшую его на фоне джунглей, и молодую, еще слишком светлую гриву. Он сжимал в руке-лапе длинное копье; одеждой коту служила набедренная повязка, через плечо была перекинута сумка, а на правом запястье сидел широкий браслет странной формы.

Решив, что лучше не попадаться на глаза, басилп дождалась, пока кот достаточно отдалится, и двинулась в обратный путь. Теперь она знала, что мир, куда их занесло, звался Марка́том, и тихо кляла себя за то, что не поняла этого сразу! Сведения о нем в базе данных Басилптесты имелись мизерные, но ведь тайный источник сообщал корпусу сверхдальней разведки, что родная планета маркатчитаров не вращается вокруг своей оси. И что она — суть зеленый ад. Следовало поскорее вернуться и сидеть тихо, потому что самыми опасными тварями, водившимися в этом мире, были именно маркатчитары.

Вдруг слаженный оркестр звуков, игравший в этом тропическом лесу, затих, потому что в его мелодию вторглись особенно громкие и сильные ноты: могучий рев и последовавший за ним пронзительный мявк. Если кто слышал, как взвизгивают дерущиеся коты, то примерно так второй возглас и прозвучал, только намного громче и басовитее.

Миверна замерла, борясь с любопытством и любознательностью. Прежде чем басилп поняла, что проиграла, она уже шла за маркатчитаром и вскоре смогла увидеть именно то, на что надеялась, — на берегу реки происходила битва.

На просторах Метавселенной маркатчитары были широко известны, так как нередко путешествовали через свои межмировые врата и нанимались на службу. Кто-то считал их лучшими охотниками на свете, а оттого желание посмотреть, как молодой кошак применяет свои навыки, было очень велико.

Оказалось, что маркатчитар вступил в противостояние с очень крупным зверем — судя по следам, вылезшим из реки. У хищника было четыре коротких лапы, массивное бочкообразное тело, походившее на крокодилье, и огромная башка, совершенно слепая, с пастью, состоявшей из четырех челюстей, раскрывавшихся подобно жуткому цветку. Зверюга была такой большой, что могла бы проглотить охотника ровно мышь, а тому приходилось вертеться волчком, дабы избежать этой судьбы.

Он был стремителен и ловок, этот красный кот, нечеловечески гибок и силен. Спасаясь от ударов костистой башки, маркатчитар подбрасывал свое тело в воздух и выделывал головокружительные кульбиты, пользуясь длинным хвостом для маневрирования. Копье взвывало, рассекая воздух, и разило шкуру зверя, заставляя того реветь на все джунгли. Басилп могла бы частично повторить некоторые элементы аборигенской техники боя только при включенном гравитоне, но охотник справлялся за счет собственных сил.

Из многочисленных ран животного текла кровь, движения становились нервными, атаки — неточными, организм слабел, и все получалось, пока один удар чешуйчатым хвостом не нарушил ритма боя. Маркатчитара отбросило прочь, его копье сломалось, а судя по тому, как он схватился за грудь, — не только копье. Рассвирепевшая добыча быстро направилась к неудачливому охотнику, который пытался встать. Три электрических диска лопнули на бугристой спине, и зверь забился, сотрясаемый дикими мышечными сокращениями.

Убирая дискомет в кобуру, Миверна с досадой подумала, что общение с людьми плохо на нее повлияло. Прежде агент сверхдальней разведки позволила бы событиям течь своим чередом. Не из черствости, а из понимания здравого смысла. Влезать в дела маркатчитаров было себе дороже, это ставило под вопрос все надежды на успех похода. Но что сделано — то сделано. Следовало убираться так быстро, как только можно, пока еще что-то дурное не случилось.

Криншар

Впрочем, у засевшего высоко в листве крон Кринша́ра, следившего за происшествием, на это было свое мнение. Активировав режим повышенной светочувствительности в линзах своего маскировочного костюма, он двинулся следом за чужаком.

Маркатчитары безмерно гордились тем, что вся их природа была заточена под охоту. Рефлексы, сила, скорость, гибкость, выносливость, острейшие органы чувств — все совершенствовалось эволюцией для выживания и процветания в этом враждебном мире, и когда дело касалось охоты, они полагались лишь на свое священное искусство и традиционные способы.

Но в прочих аспектах жизни ничто не воспрещало маркатчитарам пользоваться технологиями более высокими, чем копья и ножи. Например, костюмами, покрывавшими все тело и дававшими такой уровень маскировки, что даже звери Марката не могли ее заметить; а также сложными окулярами, улучшавшими и без того прекрасное ночное зрение.

Там, внизу, Тилге́рик, который, похоже, не понял, что произошло, смог подняться и глубоко вонзил обломок копья в тело урле́ку, поразив нервный узел. Затем молодой кот активировал свой браслет, посылая сигнал об успешном окончании охоты. Криншар, который следил за ходом Испытания Силой, ничего не стал предпринимать. Появление неизвестного, нарушившего священное таинство, стало для него задачей приоритетной важности.

Кот изящно перепрыгивал с ветки на ветку, и ему не приходилось сверяться с какими-то сканерами, чтобы избегать опасностей, — он знал их лучше, чем свои пять когтей, и легко двигался по среднему уровню леса, пока чужак неловко крался по нижнему. Забавно, этот неизвестный думал, что хорошо скрыт, но половина обитателей сумеречного царства могла распознать его присутствие.

Преследование завершилось, когда чужак выбрался из леса на крошечную проплешину возле пруда. Прильнув к одной низкой ветке, Криншар замер, ожидая, куда неизвестный отправится дальше, но вместо этого тот отключил маскировку, сразу едва ли не засветившись в сумраке. Белый цвет — ну и мерзость!

Впрочем, внимание маркатчитара быстро переключилось, когда прямо в воздухе раскрылась дверь, из которой пролился свет. Криншар быстро попытался настроить свои окуляры, но не преуспел. Ни в одном диапазоне на том месте не наблюдалось ничего материального. Поняв, что незнакомец собирается вступить в светящийся проход, маркатчитар действовал молниеносно. Из его боевого наруча выстрелила сверхпрочная леска, которая обвилась вокруг пояса чужака, Криншар дернул, притягивая добычу, и спрыгнул с высоты, бесшумно приземлившись на ноги. Чужак моментально встал и отсек леску гудящим клинком, но маркатчитар был уже тут как тут, короткая схватка завершилась ударом стилета-инъектора в область шеи. Незначительная рана, сдобренная порцией снотворного.

Когда противник упал, Криншар поднял взгляд, но не увидел ничего — дверь пропала. Двигаясь осторожно, с вытянутой вперед рукой, он сделал несколько шагов, прежде чем ощутил соприкосновение с чем-то незримым. Молниеносно отпрыгнув, маркатчитар взвалил добычу на плечо и отошел под защиту деревьев.

— Криншар говорит.

— Испытание Силой завершено, мы ждали твоего доклада раньше.

— Приношу извинения. Кажется, я наткнулся на чужаков в наших угодьях.

— Нарушители из соседних станов?

— Маловероятно. Возможно, кто-то из иных миров посмел явиться в Маркат без дозволения.

— Если это правда, они об этом пожалеют.

— Несомненно. Пришлите катер и воинов, возможно, я нашел некое транспортное средство с системой маскировки более совершенной, чем наша.

— Жди, катер уже в пути. Во славу Ому́на.

— Во славу Омуна.

Владимир и Кузьма

— Что это было?!

— Я не знаю!

— Кто это был?!

— Я не знаю!

— Куда оно ее утащило?!

— Да отвали уже, Кузьма, я не Дельфийский, маму его на танцы водить, оракул!!!

— Так, спокойно, спокойно! — Хомяк, дотоле нарезавший по ковчегу круги, замедлился. — Сохраняем спокойствие и продолжаем паниковать. Что нам делать?!

Владимир дрожащей рукой поднес к лицу зажигалку и кое-как смог прикурить. Только что на их глазах нечто неуловимо быстрое и непроглядно темное напало на Миверну, когда та была в нескольких шагах от безопасности, а потом утащило ее в лес.

— Мерзко-то как! — прошептал художник.

— Что нам делать?!

— Да не знаю я!

— Надо ее спасать! Но как?! Это мы должны влипать во всякое, а она — нас спасать! Если мы выйдем туда, то помрем! А вдруг она уже умерла?! Я видел, оно ее пырнуло! Походу, это был Хищник, братан!

— Что?!

— Хищник, блин, яутжа! Невидимый охотник за черепами! Он уже, наверное…

— Так, хватит!

— Не, ну сам посуди, у нее выдающийся кумпол, такой любую коллекцию украсит.

— Я тебя наружу выброшу, чтобы сам смог проверить, если не прекратишь наводить жуть! Наверняка хомячьего черепа у него в коллекции еще нет!

— Хомяки не очень опасны, какой из меня трофей?

Владимир взялся за панамку и вытер ею пот с лица. Идея о том, чтобы взять и отправиться на выручку, не обсуждалась, он был простым человеком в мире непростых проблем и… вообще-то, будь он профессиональным солдатом, обвешанным оружием по самые десны, еще подумал бы. Здравый смысл подсказывал, что в незнакомом окружении даже бывалый спец по выживанию рискует лишь немного меньше, чем полный профан. Там, в джунглях, его ждала, совершенно определенно, смерть, и никому он не поможет.

— Потому что мы не герои боевика и пройтись по трупам, раскидывая всех как котят, мы не можем.

— А?

— Надо ждать. На крайний случай попытаемся завести наш тарантас.

— А ты сможешь?

— Двигать его в пространстве? Я видел, как это делала Миверна, и смогу повторить с бо́льшим или меньшим успехом. Но куда нам вести ковчег? А если мы куда-то его и приведем, то что будем делать? Здесь есть оружие? Я без понятия, вообще-то. Короче, звучит паршиво, но все, что мы можем сделать, — это сесть и обождать.

И художник сел на пол. Хомяк, не нашедший, что возразить, молча залез ему на колено и тоже замер. Обоих терзал страх и сильное беспокойство, оба знали, как надо поступить, чтобы было правильно, и оба понимали, что это «правильно» их прикончит.

Впрочем, долго ждать не пришлось.

Криншар

Катер спустился с неба и высадил пятерых воинов — красных маркатчитаров с густыми гривами. Их тела защищали приталенные комбинезоны из микрокольчуги, перетянутые ремешками с генераторами силового поля, а в руках коты сжимали телескопические копья-бластеры. С таким оружием и такой броней можно было легко убить большинство опаснейших хищников Марката, и именно потому маркатчитары никогда не использовали его в охоте.

— Почтенный, — поклонился старший в пятерке, — кого нам сокрушить?

— Пока никого. Возьмите это существо и свяжите покрепче.

Расставшись с пленником, Криншар отдал необходимые указания пилоту катера и указал на пустое место посреди полянки. Пилот развернул катер кормой и направил на указанное место гравитационную лебедку. Там не было ничего обозримого, но маркатчитары не склонны обсуждать приказы хранителей традиций. Тем более что лебедка захватила нечто большое, что оставалось незримым.

— Мы отвезем пленника и добычу в стан.

Владимир и Кузьма

— Почему он движется?

— Чтоб я знал, — пожал плечами Владимир. — Когда мы завалили Хью Джекмана, ковчег был неподвижен, я даже не мог переместить его в другую точку пространства. Видимо, какие-то у них особые прибамбасы.

Владимир ошибался — ведь нынешняя проблема землян состояла в том, что сверхсложное средство передвижения не было поставлено на ручник. Предыдущий хозяин знал, как им пользоваться, а новые пока что понятия не имели. Когда Миверна Янг впервые сдвинула ковчег с места, ручник автоматически деактивировался, дабы не повредить ткань реальности, ну а как его вновь активировать, мироходцы еще не знали.

Они летели по темным, но не совсем черным небесам вслед за плоской и заостренной штукой, в которой сидели кошкообразные гуманоиды. Внизу простирался бескрайний лес. Очень далеко впереди небосвод начинал светлеть.

— Слушай, а если здесь не бывает солнца, то откуда эти деревья? Им что, ультрафиолет не нужен?

— Почем мне знать? — бессильно выдохнул художник. — Они зеленые вроде как, а значит, должны быть похожи на наши растения, но наши зеленые, потому что фотосинтез и все такое. Эти не видят солнца и лунного света тоже не получают, потому что луны нет. Многие дендрологи сделали бы себе отличные карьеры, изучая такую растительность. Вывели бы виды, способные расти у нас, во тьме, под землей. На случай ядерной войны… Да о чем мы вообще говорим?!

Наконец однообразие пейзажа там внизу было немного разбавлено, ибо посреди джунглей громоздилась каменная громада замка. Или даже небольшого поселения.

Если сравнивать с земными аналогами, то архитектура напоминала то, что строили индейцы Южной Америки, майя, инки, ацтеки во времена расцвета своих империй, — ступенчатые пирамиды из камня, только выше, массивнее и компактнее в смысле общей инфраструктуры. Массивные каменные башни-пирамиды, мощные, явно не ритуальные, но жилые; вокруг — стены и хозяйственные пристройки в виде пирамид поменьше, а также дворы, каменные бараки и здоровенная круглая конструкция, утопленная в ландшафте. Амфитеатр.

Катер бесшумно проскользил к одной из пирамид поменьше, и ее каменные стены, покрытые мхами, лианами и прочими растительными наслоениями, раскрылись, пропуская транспорты в просторный ангар. Внутри уже ждали — множество красных кошколюдей с оружием и несколько черных, облаченных в длинные черные же мантии.

Ковчег бытия окружили ширмой, внутрь которой уже вкатывалось какое-то сложное оборудование. Всюду суетились белые особи. Они носились взад-вперед на полусогнутых, горбясь и стараясь казаться меньше под взглядами цветных котов. Что сразу было заметно — недостаток освещения. В ангаре царил довольно плотный мрак.

— Что будем делать? — спросил хомяк, не особенно надеясь на конструктивный ответ. — Может, установишь первый контакт еще раз?

— Если пойму, кто у этих котов главный…

— А. Ну да. Как только замечу сильную независимую женщину, сразу скажу. Скорее бы. Тебя не пучит? Меня пучит.

Владимир не обращал на хомяка внимания — до того как были выставлены ширмы, он успел заметить, что один здоровый кошак вытащил из летательного аппарата аборигенов связанное тело Миверны.

Руки землянина подрагивали от стресса.

Мив

Очнувшись, Миверна Янг обнаружила себя прикованной к столу в очень слабо освещенном помещении. На фоне общего мрака выделялось лицо, вернее, кошачья морда, чей белый цвет помогал сфокусироваться.

Басилпу становилось лучше, мозг соображал все быстрее, а оттого росла тревога. Ее поймали. Полный провал.

Белый кот еще некоторое время разглядывал Мив, но не видел ее, так как шлем был переключен на непрозрачный режим.

— Состояние систем?

— Удовлетворительное, — незамедлительно отрапортовал ИИ скафандра. — Заряд энергоячейки составляет девятнадцать процентов. В связи с отсутствием источников яркого солнечного света рекомендовано действовать в режиме энергосбережения.

— Девятнадцать?! Почему так мало?!

— Режим предотвращения угрозы недееспособному пользователю был активирован автоматически, — сообщил ИИ. — Режим включает пункты: противодействие попыткам пенетрации покрова посредством поддержания силового поля, поддержание работы систем жизнеобеспечения, сбор и анализ информации…

— Ах, черт… Повреждения?

— Незначительное отверстие в области шеи было устранено.

— Наш боевой потенциал?

— Мизерный, исходя из наличествующих вычислительных мощностей данного скафандра и анализа поступившей за время недееспособности пользователя информации.

— Понятно. Значит, переговоры. Открой канал внешней связи и, пожалуйста, повысь светочувствительность шлема на максимум, тут слишком темно.

Сиюсо

Сиюсо́ как раз перебирал в уме способы, которыми можно было бы вскрыть внешний покров объекта. Технология была явно не примитивной, возможно, даже более сложной, чем обычная микрокольчуга, но не более надежной в реалиях Марката. В этот момент объект стал издавать звуки. Сиюсо понял, что с ним пытаются коммуницировать, но, разумеется, этого языка он не знал. Не знал, но понимал. Такой диссонанс между восприятием и пониманием его не на шутку обескуражил. Постепенно инородное звучание смазывалось, растворялось.

— Как представитель разумного высокоразвитого вида, я предлагаю вступить в переговоры.

— Разумного и высокоразвитого? — переспросил маркатчитар. — Допустим. Какой технологией вы пользуетесь для общения?

Последовала заминка.

— Вообще-то это была последняя фраза из официального протокольного обращения, составленного на такой случай. Я не надеялась быть понятой. Вы говорите на басилптестийском?

— Увы, нет, — ответил Сиюсо.

— А я не говорю на… маркатском?

— Верно. — Хвост кота озадаченно извивался. — То есть мы общаемся незнамо как, хотя говорим на разных языках? Любопытно. Я Сиюсо, ученый в стане Ишшэлу́н, назначен на изучение вас.

— Миверна Янг, агент корпуса сверхдальней разведки мира Басилптеста. Видовая принадлежность: человек; подвид: басилп.

— А, человек! Мы знакомы с людьми. Хм. Я в замешательстве. Мне поручили вскрыть вашу защитную оболочку, но раз установлен контакт, думаю, нужно пригласить сюда хранителей традиций. Дипломатия — это их дело.

— Я могу рассчитывать на бо́льшую свободу?

— У меня нет полномочий решать такие вопросы.

Мив

Возможность вести конструктивный диалог с точки зрения басилпов являлась ключевой для определения разумной формы жизни. Казалось бы, прописная истина, однако не истина, а ложь. Были в Метавселенной существа, способные вести диалог, будучи при этом форменными безмозглыми животными. Парадокс, но правда. Так что в дополнение к первому маркеру следовал второй — отрицание бессмысленной агрессии. Высокоразвитое разумное существо без причины не нападет и всегда, всегда будет исповедовать примат дискуссии над конфронтацией. В этом они тоже заблуждались, ибо на просторах Метавселенной было много в высшей степени разумных существ, которые убивали без отрыва от собственных размышлений над смыслом жизни, добре, зле и завтраке.

Поэтому можно сказать, Миверне сильно повезло встретить в Маркате маркатчитара, с которым можно было нормально переговорить. В большинстве своем эти кошачьи тяготели ко второму из описанных ранее типов существ, о чем свидетельствовало поведение появившихся черношерстных особей, которые не пожелали вести диалог с пленником, а приказали продолжать сбор информации с прицелом на вскрытие защитной оболочки. Точка. К счастью, в широком смысле диалог тоже являлся способом сбора информации, и единственный оставшийся собеседник не спешил браться за инструменты.

Сиюсо был ученым своего народа, широкоформатной и разноплановой личностью, которой, родись она с черной, а не с белой шкурой, открылись бы недосягаемые ныне высоты.

Маркатчитары жили по всему лесистому поясу мира, их облик менялся в зависимости от близости к горячей либо холодной стороне Марката, но не радикально. Всегда было три касты, которые почти не смешивались. Были красные маркатчитары, воители и охотники, всю жизнь бившиеся за более высокое положение в обществе, сулившее всевозможные блага и обильное потомство. Были белые маркатчитары — фактически рабы, которым сызмальства удалялись когти и которые проводили свои жизни в бесконечном служении. А меж первыми двумя стояли черные маркатчитары: ученые, врачи, философы, а главное — жрецы единого бога Марката по имени Омун, хранители традиций охоты.

Испокон веку было так: красные правили в станах и боролись за главенство, охотились во славу Омуна и просто брали от жизни все; черные развивали понимание мира, изучали и разрабатывали технологии и следили за соблюдением священных традиций; белые же покорно служили цветным.

— …А все потому, что на заре времен, когда мир только-только прекратил вращаться — а мы точно знаем, что когда-то очень давно Маркат вращался вокруг своей оси, как и многие иные планеты в иных мирах, — белые маркатчитары пришли в джунгли, ибо снежные места, в коих они жили и охотились прежде, либо растаяли, либо превратились в пустыни снега и льда. Вся жизнь ушла на середину между жаром и холодом, где вырос великий лес. Воцарились вечные сумерки мира, в которых нам, белошерстным, была уготована роль добычи.

— Из-за цвета.

— Да, — подтвердил ученый. — Черные — плоть от плоти часть сумерек и ночи, красные тоже могут спрятаться для охоты, коли захотят, но нас наша белизна всегда предавала. Как бы хорошо ни маскировались. Мы вымирали в чужом и жарком ареале, и когда надежды не осталось, наши предки пришли на поклон к тем, кто мог выживать.

— И вы стали рабами.

— Именно. Такова была воля Омуна и основополагающий закон Марката: выживает сильнейший.

— А старые и немощные обречены.

— Вы быстро схватываете. Возможно, вам такой подход кажется варварским, как и многим другим ина́ким, однако Маркат жесток, и это сделало наш вид сильным. Так предопределено.

— Правда?

— Иначе здесь не выжить.

Маркатчитары проживали свои жизни в вечной дихотомии чести и бесчестия, которая была намертво привязана к их пониманию силы и бессилия. Однако вопреки нерушимым кастам, например, земной Индии, где шудра всегда останется шудрой, а брахман всегда останется брахманом, маркатчитары вполне могли сменить свою касту. Как правило, насильно и только в негативную сторону. А вот подняться над собой было почти невозможно. Красные редко желали обрести судьбу среди черных аскетов, а те, в свою очередь, далеко не всегда желали полностью отдаться охоте, забыв о многочисленных ответственностях своего рода. Белым же никакого выбора не предоставлялось.

Однако, несмотря на простоту своего духовного устройства, маркатчитары понимали ценность знания и силу опасностей, что ждали вне их родного мира. Поэтому они развивали, покупали, а порой и крали технологии, попутно пестуя ученых среди себя, и даже у белошкурого, буде ему владеть пытливым, незаурядным умом, был шанс надеть черную мантию.

Сиюсо не был равен иным высокорожденным, но его ум ценился, он получал столько пищи, сколько хотел, отдыхал, сколько хотел, любая недостойная работа обходила его стороной, у него было несколько женщин, с которыми он возлегал, когда хотел, и никто, ни один охотник или хранитель традиций не мог поднять на него руку. По меркам белых маркатчитаров, Сиюсо жил как король, отдавая взамен свой умственный труд и свое время. В каком-то смысле он был счастливчиком.

— Понятно.

В свою очередь Миверна тоже поделилась некоторым количеством информации. Маркатчитары не были опасны для ее мира, они вообще ни для какого мира не были опасны, поскольку не интересовались завоеваниями. Попутно агент сверхдальней разведки Басилптесты радовалась тому, что во время подготовки уделила должное старание курсам глубокой психологии. Ни разу с тех пор ей не доводилось использовать их, не было необходимости, но вот пришло время, и она аккуратно вложила в поток мыслей одну ментальную гранату.

— И что, много у вас детей?

— Предостаточно. А почему вы вдруг коснулись темы семьи?

— Просто пытаюсь глубже осознать реалии вашего общества. Репродукция — это не право, а привилегия?

— Да. Размножаются только сильные.

— Но вы не сильный, вы умный. А ваши дети?

— Они не умные. Увы. Недостаточно умные.

— И что с ними?

— Они получили обучение, которое, при наличии соответствующих врожденных возможностей, должно было проявить в них соответствующие задатки к мыслительной работе.

— Получилось?

Маркатчитары были социальными существами, так что на их кошачьих мордах-лицах находилось предостаточно мимических мышц, и Мив быстро постигала значение тех или иных рисунков морщин.

— Нет. Они оказались простыми белыми маркатчитарами.

— И что?

— Они разделили участь простых белых маркатчитаров. Им удалили когти и поместили к другим моим сородичам. Они будут слугами.

— Удалили когти? Это знак их незавидного положения?

— Слугам не нужны когти, их защищают и кормят хозяева. Так было определено Омуном.

— Правда? — «удивилась» Мив, «срывая чеку». — Тогда почему им приходится удалять когти?

— Что? Я же вам объяснил…

— Нет. Вы объяснили, почему другие маркатчитары удаляют белым когти, — чтобы держать их в подчинении. Ваша теология для меня странна и непонятна, однако мне кажется, если бы Омун хотел, чтобы вы были рабами, он бы просто сделал так, чтобы белые маркатчитары рождались уже без когтей. Ведь вам по его замыслу совершенно не нужны когти, верно?

Ба-бах, — так это описывают в земной литературе.

Потому что даже самый развитой разум может быть зашоренным и мыслить исключительно в определенной парадигме, но стоит лишь немного пнуть его, выбить, так сказать, за пределы привычного внутричерепного пространства — и, если повезет, вскоре можно будет посмотреть, как скромный стряпчий низкого звена возглавляет мировую революцию.

Конечно, басилп не думала, что только что кардинально изменила историю целого мира, но она надеялась, что смогла произвести эффект достаточный, чтобы лояльный гражданин решил совершить предательство.

— Продолжаем разговор, господин Сиюсо?

Ршшагрев

В просторной зале было почти пусто, каменный пол был ничем не укрыт, а каменные стены стремились к потолку с небольшим градусом наклона. Всю обстановку составляло несколько подушек и горшочки с пеплом, из которых торчали дымившиеся благовонные палочки.

На подушках, подобрав под себя ноги, сидели маркатчитары. Они все еще были черными, но уже не такими черными, как когда-то. Они были стариками. Не самая завидная доля, особенно в мире тех, кто превыше всего чтит силу. Старые и немощные обречены… Впрочем, если эти старые и немощные когда-то были выдающимися хранителями традиций, их более юные сменщики могли пользоваться их мудрым советом в час нужды.

Старцы восседали чинно и спокойно, не спеша поедая то, что для них пережевывали молодые женщины. Зубы давно покинули их рты, так что приходилось полагаться на помощь молодежи, что само по себе было унизительно и недостойно, однако так было заведено. Когда они были молодыми, на этих подушках восседали другие старцы, и, честно говоря, они бывали полезны.

Надо все же упомянуть, что кроме подушек и посуды было в зале и еще кое-что — шесть ростовых манекенов, укрытых железными кольчугами. А между ними скакал, прыгал, метался зрелый, но еще не старый маркатчитар. Его лоснившаяся черная шерсть сверкала в тусклом свете, могучее тело извивалось, выделывая восхитительные кульбиты, а когти на всех четырех конечностях, клинки, самой природой предназначенные для убийства, рвали железо как вату, оставляя глубочайшие шрамы в дереве.

Ршшагре́в закончил тренировку бесшумным приземлением в середине между шестью тренировочными мишенями, грациозно выпрямился и осмотрел когти на своих руках. Безупречно острые и невыразимо прочные. Надо будет вскоре еще раз нанести на них керамическое напыление.

Слуги приблизились на цыпочках, чтобы накинуть на плечи Ршшагрева черную мантию, после чего верховный хранитель традиций присоединился к старцам за трапезой. Перед ним поставили несколько тарелок с мясом: вареное, пареное, сырое и конечно же разлагающееся, с прекрасным питательным дополнением из опарышей. Маркатчитары не любили жареного, тем более начиненного специями, а вот падаль вызывала в них аппетит. Сим существам вообще очень нравились запахи, которые, например, человек счел бы отвратительными. Те же самые благовония, заполнявшие мрак залы, заставили бы человека рвать до умопомрачения.

Беседа текла неспешно, как и прежде, утомительная регулярная церемония, призванная обновить взаимовыгодные договоренности, — старцы получают почтительное отношение на склоне лет, а Ршшагрев получает доступ к их опыту. Фактически они являлись живыми сборниками прецедентов, помогавшими правильно выстраивать жизнь стана в соответствии с волей Омуна, но нынешний верховный хранитель традиций находил их скорее обузой, а не подспорьем. Если бы не священность традиций — убил бы стариков собственноручно.

Приблизившийся слуга нашептал на ухо Ршшагреву о прибытии Криншара, и верховный хранитель традиций призвал подчиненного к себе.

— Мы слышали, что охота молодого Тилгерика окончилась удачно. Также мы слышали, что ты обнаружил в джунглях нарушителей. Мы желаем услышать подробности.

— За тем и спешил к вам, господин, — ответил Криншар. — Тилгерик не прошел Испытания Силой, он едва не погиб, допустив ошибку, но урлеку, который должен был его поглотить, подвергся нападению с тыла.

— Неужели? Тилгерик решил смухлевать?

— Пока неясно, господин. Судя по всему, тот, кто помог Тилгерику, явился из иного мира. Слишком хитрый план для юноши, у которого нет никаких связей и, будем откровенны, достаточных умственных способностей.

— Справедливое суждение. Однако следует думать, что вскоре пленник, которого ты захватил — кстати, весьма похвально, — прояснит ситуацию.

— Несомненно. Сиюсо уже занимается его защитной оболочкой, а когда он справится, мы передадим чужака палачам.

— Славно, славно. Что насчет… транспорта?

— Да, господин, полагаю, это средство передвижения. Некая невидимая сфера, в которой есть сокрытая дверь. Ученые уже занимаются ею. А когда освободится Сиюсо…

— Да. Полагаю, это станет весомым вложением в копилку наших технологических познаний. Ты хорошо потрудился, Криншар, ступай. Во славу Омуна.

— Во славу Омуна, господин.

Молодой кот неслышно удалился, а верховный хранитель традиций обернулся к своим предшественникам.

— Часто ли на вашей памяти, старцы, охотники не проходили испытаний?

— Случалось.

— Да, бывало.

— Несомненно.

Все старцы сошлись во мнении, что хоть и редко, но такое случалось прежде.

— Полагаю, мне следует обратиться к вождю.

— Да.

— Будет нелишне.

— Так и надо.

— Что бы там ни случилось, молодой Тилгерик не прошел Испытания Силой. Он слишком слаб, чтобы охотиться, и теперь вождь должен принять меры.

— Верно мыслишь.

— Слабые не нужны.

— Такова воля Омуна.

Желтые глаза Ршшагрева обвели взглядом иссохших маркатчитаров, и мысленно верховный хранитель традиций усмехнулся. Он подумал о том, что когда-нибудь неизбежно настанет час немощи, и ему, Ршшагреву, придется выбирать между тремя жребиями, дабы решить, как лучше окончить свою жизнь.

Первый и самый почетный жребий состоял в том, чтобы уйти на Последнюю охоту — взять традиционное оружие, покинуть стан и больше никогда не возвращаться из джунглей. Рано или поздно какой-нибудь зверь оборвет жизнь старого кота, и это будет лучшая, самая достойная смерть. Второй жребий тоже был неплох, а к тому же и более прост: убить себя быстро и решительно. Третий же жребий — вот он, расселся на мягких подушках и жует деснами мясную кашу. Отвратительно.

— Спасибо, старцы, ваша мудрость была мне полезна. Пожалуй, отправлюсь сейчас же.

Вытерев со рта кровь рукавом мантии, верховный хранитель традиций степенно отправился в путь по темным переходам твердыни стана. К нему неслышно присоединились два черных сородича, чего требовал нехитрый маркатчитарский протокол.

Покидая отведенную его касте часть помещений, он переместился в бо́льшую часть, где обитали воины и охотники. Там всегда было много более шумно и оживленно. Красные маркатчитары любили веселый отдых и проводили время в пирах, показных поединках, песнях, спаривании и воспоминаниях о хорошей охоте. Внутри касты царила строгая иерархия, следуя которой лучшие охотники получали лучшую пищу, лучших женщин и лучшие позиции близ вождя. Заурядное большинство терялось в отдалении от высоких лож, питаясь и веселясь попроще.

Ршшагрев неслышно вступил в длинный овальный зал со множеством выходов, где шла громкая пирушка. Его путь пролегал к дальней стене помещения, где на ложе в окружении самых красивых женщин возлежал вождь стана Ишшэлун, славный Абра́кзис.

Из-за почтенного возраста он казался неподъемным, большой живот и длинная спутанная шерсть заставляли вождя выглядеть медлительным, но то было ложное впечатление. Абракзис держал власть над станом в хватке стальных когтей, возглавлял большие охоты, дрался, исправно плодил потомков и в общем полностью устраивал как красных маркатчитаров, так и касту хранителей традиций. Сегодня он решил отпраздновать успешное восхождение нескольких молодых потомков на более высокую ступень внутри кастовой иерархии и отдавался духу веселья полностью.

— А-а-а! Мой верный советник Ршшагрев пришел, чтобы присоединиться к празднованию! — воскликнул вождь, вскидывая кубок. — Садись поближе, друг, выпей мятного вина, возьми женщину покрасивее, сегодня славный день!

— Благодарю, о вождь, — поклонился верховный хранитель традиций, — но мне надобно переговорить с тобой наедине.

— Сейчас?

— Дело не ждет отлагательств. — Ршшагрев скользнул взглядом в сторону молодых охотников, которые давеча прошли Испытание Силой. — Обещаю, о вождь, это не займет много времени.

Мявкнув раздраженно, Абракзис отослал прочь своих женщин и, когда верховный хранитель традиций подступил к его ложу, ударил по небольшой кнопке — ложе и часть стены крутанулись на триста шестьдесят градусов. Звуки веселья остались позади, а маркатчитары оказались в личных покоях вождя. Там было весьма роскошно по местным меркам, стены покрывали головы добытых на охоте зверей, столы ломились от еды, а громадное ложе пребывало в беспорядке.

— Говори, Ршшагрев… есть хочешь? — Вождь закинул в пасть большой кусок парного мяса и с удовольствием облизнул свои сабельные клыки — предмет восхищения женщин и зависти мужчин.

— Я поел, благодарю, о вождь. Как ты знаешь, хранители традиций пристально следят за прохождением испытаний, и сегодня мы заметили нарушение хода священных ритуалов.

— Что?

— Один из молодых котов не прошел Испытания Силой. Он должен был умереть, но был спасен.

— Правда? И кто же это?

— Тилгерик, о вождь.

Уши Абракзиса встали торчком.

— Один из моих сыновей?

Ршшагрев ничем не показал, что ему не понравилось сие уточнение.

— Да, о вождь, один из многих твоих отпрысков.

Верховный хранитель традиций коротко обрисовал суть дела, чем заставил вождя задуматься. Лицо Абракзиса пошло глубокими складками, он унял обычно неуемный аппетит и завалился в большое кресло, которое, как и вся мебель, создаваемая маркатчитарами, было пригодно для того, чтобы удобно в нем полулежать.

— Нужно предпринять меры, о вождь.

— Меры…

— Да. Закон Омуна суров и ясен в таких обстоятельствах. Тилгерику следует предоставить три жребия: он может быть изгнан из стана; он может быть предан позору и оскоплен; он может быть — что наиболее уместно — выведен на арену, чтобы подвергнуться Суду Десяти. В последнем случае, если он выживет, его честь и будущее окажутся вне опасности, а если погибнет, то хотя бы его честь будет очищена кровью. Идеальный жребий, как я думаю.

— Никто не выживет в Суде Десяти, — махнул рукой вождь, мрачнея с каждой минутой, — даже я. Даже в молодости. Это не суд, а казнь.

— Конечно, — согласился Ршшагрев с очевидной истиной. — Таковы три древних жребия: позор; еще больший позор; смерть с честью.

Длинные когти вождя непроизвольно обнажились и оставили в подлокотнике глубокие борозды.

— Ну вот что, — решил он наконец, — забудем об этом.

— Вождь?

— Будем думать, что эта случайность — замысел Омуна, и все. Полагаю, мой сын не пытался сжульничать, он оплошал и случайно был спасен. Не воля ли это нашего бога? Может быть, если хочешь знать мое мнение. Так что вот тебе мой твердый наказ: забудь об этом. Пусть Тилгерик живет.

— Как будет угодно моему вождю, — поклонился верховный хранитель традиций. — Во славу Омуна.

— Вот-вот.

Он покинул обитель охотников и вернулся в свои владения, вновь представ перед старцами.

— Как прошло?

— Он все так же жрет и пьет?

— Когда состоится Суд Десяти?

Вместо ответа, глубоко вздохнув, Ршшагрев обрушил удар на один из манекенов, расщепив толстый кусок дерева на тысячи щеп. Этим и лишь этим он проявил бушевавшую в его сердце ярость.

— Наш вождь заявил, что его сын находится под охраной Омуна.

— С каких пор вожди ведают, чего хочет Омун? Это наша работа!

— Он выделяет этого котенка среди прочих?

— Когда это родство стало что-то значить?

— Именно, — подтвердил верховный хранитель традиций, соглашаясь с мнением собственного беззубого и жалкого родителя. — Плохо, когда мы вмешиваемся в дела правителей, но и им не следует браться за толкование воли Омуна. Вождь стал старым. Он стал сентиментальным. Он стал мягким. Он выбирает любимчиков среди отпрысков. Довожу до вашего сведения, что славный Абракзис вскоре уступит свое место более молодому и достойному маркатчитару.

Старцы оживились, их замшелые умишки воспламенились интересом.

— И как же ты это сделаешь? Яд?

— Несчастный случай на охоте?

— Объявишь его недостойным?

— Нет! Все эти способы никуда не годятся, все они подразумевают, что после смерти Абракзиса за его место можно будет побороться и самые лучшие охотники пойдут друг на друга. Это ослабит стан. Я намерен избрать среди них того, кто вызовет вождя на поединок и сможет победить.

— Опрометчиво.

— Ненадежно.

— Глупо. Абракзис все еще силен, опытен и беспощаден. Если твой избранник падет, если Абракзис дознается о том, что ты сделал, то спустит с тебя шкуру, перебьет все твое потомство, да и всем остальным хранителям достанется…

— Довольно, — голосом твердым, как его собственные когти, ответил Ршшагрев. Ничтожества. Трусливые и глупые. Потому и выбрали худший из трех жребиев. — Плевать я хотел на потомство, когда воля Омуна так ясна и прозрачна. Выбранный мною путь — лучший из всех возможных. Лучший для стана… Но спасибо за вашу мудрость.

Спустя некоторое время верховный хранитель традиций приказал привести к нему охотника по имени Олува́р. Тот не участвовал в празднестве, так как сегодня отвечал за командование охраной внешних стен. Олувар явился пред очи Ршшагрева и склонил голову. Он был немногим моложе черного кота, рослый, сильный, с лицом, украшенным шрамами, рваными ушами, густой гривой, что защитит горло от любых зубов и когтей. Тут и там на полосатой шкуре виднелись продолговатые проплешины — тоже шрамы.

— Чего желаешь, хранитель?

— Олувар. Как поживаешь?

Охотник дернул ухом.

— Все хорошо, благословением Омуна.

— Хорошо, что хорошо. Как твое здоровье? Не покидает ли сила твои руки? Остры ли твои когти? А клыки? А чувства и рефлексы?

— Я на пике, — ответил Олувар.

— Приятно слышать. В таком случае у меня для тебя есть задание.

— Хм?

— Омун хочет, чтобы ты сместил Абракзиса и сам стал вождем стана Ишшэлун.

Охотник не шевелился, если не считать его длинного пушистого хвоста, медленно извивавшегося за спиной.

— Абракзис хороший вождь. Он силен, опытен и пользуется уважением.

— Омун считает, что из тебя выйдет вождь лучше. Ведь ты тоже силен, опытен и пользуешься уважением.

Охотник медлил. Он не намеревался возмущаться или удивляться, обвинять или угрожать. В обществе маркатчитаров личная верность была понятием относительным, а за вождями шли, лишь пока те были сильны и вели себя как положено. Но стоило оступиться, и те, кто прежде беспрекословно повиновался, разрывали тебя на лоскутки. Ты можешь брать самый лакомый кусок добычи, выбирать лучших женщин и жестоко карать любое проявление непокорности, ибо что, если не это, значит быть вождем? Но также ты должен быть первым на охоте и в бою и больше всех рисковать своей жизнью, каждый день доказывая свое право на все блага. И уж конечно ты не должен нарушать заветов Омуна, помогая возвыситься слабым лишь на том ничтожном основании, что они с тобой в родстве.

— Тилгерик?

— Ты верно понял.

— А чего тут понимать? — осклабился Олувар. — Я всегда замечал, что Абракзис выделяет этого котенка среди других. Все закрывали на это глаза, но я — нет. Единственный сын, которого смогла родить ему Дже́рма.

— Твоя сестра.

— Слабая особь, — выплюнул охотник. — Смогла дать лишь один помет, да и то все котята передохли вслед за ней. Только Тилгерик и остался.

— Но Абракзис, как говорится у иных разумных существ, имел к ней… чувства. Насколько это было ему доступно. Что-то большее, нежели выбор фаворитки. — Верховный хранитель традиций аккуратно коснулся своих вибриссов, выражая задумчивость. — Кажется, инакие называют это «любовью».

— А я называю это слабостью.

— Согласен. — Ршшагреву нравилась эта беседа.

— Ты хочешь, чтобы я убил старика и занял его место, так?

— Именно.

— Несмотря на то что это смертельно опасная затея?

— Да.

— Берусь. Но при одном условии. Когда я это сделаю, не будет никаких жребиев. Тилгерик отправится на арену и встретится с Судом Десяти. Последняя память о моей никчемной сестре должна быть вымарана.

Верховный хранитель традиций поднялся и приблизился к охотнику.

— Омун на твоей стороне, и я предвижу, что впереди меня ждут долгие годы верного служения новому, достойному вождю.

— Лишь до тех пор, пока я сам не окажусь недостоин, ты хочешь сказать.

— На все воля Омуна. Хотя, мне кажется, тебе бесчестье не грозит.

— Воистину, если доживу до старости, уйду на Последнюю охоту. Большего и желать нельзя. Вскоре я брошу Абракзису вызов, тебе не придется долго ждать.

И слова Олувара не разошлись с делом.

В стане Ишшэлун

Отдохнув после пирушки, вождь Абракзис объявил, что пора бы продолжить праздновать, и нет лучшего способа для этого, чем отправиться на охоту! Он взял свое копье, свои ножи, метательные топоры, обвязал вокруг пуза ловчую сеть, а большой лук и колчан позволил нести одному из молодых самцов, Тилгерику. Во главе стаи из трех десятков охотников Абракзис направился к вратам становой крепости, все были веселы и предчувствовали славную охоту, пока на пути не появился Олувар.

— Здравствуй, вождь!

— Олувар, как идут дела в твоей смене? Надежно ли защищен наш дом?

Охотники весело загомонили, но настала полная тишина, когда более молодой кот рыкнул. Тишина настала не только в крепости, но и в джунглях вокруг, ибо доминантный рык расходился на многие, многие, многие десятки часов бега вокруг подобно раскату грома.

Вызов был брошен.

— Ясно, — цыкнул зубом Абракзис, — охоты сегодня не будет. — И тогда он тоже издал доминантный рык.

Вызов был принят.

На том покамест все и кончилось. Стан притих, выжидая.

По законам Омуна, между вызовом и поединком должно было пройти время, не менее четырнадцати часов на привычный, скажем, людям пересчет. Оба противника должны были отдохнуть, чтобы выйти на арену в лучшей форме.

Мив

Что-то пошло не так. Спустя часы обмена информацией, сдобренного психологической обработкой, в лабораторию явились черные маркатчитары и, осведомившись о прогрессе, вознамерились забрать Миверну.

— Я только начал исследование.

— Мы видим, Сиюсо. Но обстановка изменилась. Пленник отправится в светлицу по приказу верховного хранителя традиций. Ты мог слышать, что вождю бросили вызов, и, если его место займет другой, могут поступить новые указания касаемо чужака.

— По закону, до того срока все активности в крепости стана замораживаются, — добавил второй хранитель.

Ученому нечего было возразить, ему и в голову такого не пришло бы. Поэтому Сиюсо молча смотрел, как черные маркатчитары снимали его собеседника с рабочего стола и заковывали в магнитные кандалы.

Снаружи лаборатории было также темно, хотя грубые каменные стены и полы резко контрастировали с прежними гладкими высокотехнологичными поверхностями. Вели довольно долго, а коридоры здания были довольно оживленными и чистыми.

Мив поместили в небольшую комнату с лежанкой и характерного вида дырой в полу, предназначенной для оправления естественных нужд. А когда дверь закрылась, она поняла, почему местные темницы звались «светлицами»: зажегся яркий электрический свет.

— Светочувствительность на минимум! Минимум! — закричала басилп, жмурясь.

У маркатчитаров, как у прирожденных лунарных хищников, темнота ассоциировалась с уютом и безопасностью, в то время как яркий свет сильно раздражал нервную систему и причинял боль глазам. Нет, видеть при свете они тоже могли, но не сразу и не при таком ярком, так что пребывание в светлице было тем еще испытанием для обитателей Марката.

Что же до Мив, она быстро приспособилась и смогла полностью отключить светофильтры. Светлица оказалась просто хорошо освещенной камерой.

Время шло, хронометр скафандра постоянно демонстрировал цифры на внутренней поверхности шлема, а басилп то и дело повторяла разминку. Бездействие было неуместно ни при каких обстоятельствах. Особенно если под рукой нет хорошего сериала и теплого одеяла. Так что, когда заключение длилось уже более пятнадцати часов на земной пересчет, Мив, успевшая выспаться, заканчивала очередной подход из ста двадцати отжиманий.

Наконец-то за ней пришли.

Черный маркатчитар и двое красных под его надзором сковали басилпа и повели ее по темным коридорам, в которых стало менее людно… маркатчитарно. Коты и кошки всех трех мастей быстро, часто группками, обгоняли их и стремились куда-то. Тут и там слышалась взволнованная мявкающая речь, была пройдена длинная лестница вниз, длинный прямой коридор без окон и дверей, а потом, через каменные стены, стал доноситься звук, которого трудно было не узнать: рев трибун.

Мив сопроводили по новой лестнице, уже вверх, и ввели в большое помещение, отгороженное слева и справа от других таких же помещений железными решетками. Кроме низеньких скамеек в помещении были только стойки с уложенным на них оружием. Мечи, топоры, булавы, копья, кинжалы, луки с колчанами, полными стрел.

— Выбирай, — приказал черный маркатчитар.

— А с какой целью?

— Выбирай.

— Я не совсем…

— Выбирай.

Вздохнув, Миверна приблизилась к стойкам. Она владела всеми видами оружия Басилптесты, в том числе и примитивными. Среди них было немало образцов, сходных с маркатчитарскими.

— Можно выбрать только одно?

— Бери все, что сможешь удержать в руках и использовать.

Миверна выбрала длинный композитный лук, проверила тетиву, взяла себе колчан с подходящими по длине стрелами, а еще ухватила копье с листовидным наконечником.

— Что дальше?

Маркатчитары молчали, даже не глядя на нее.

О том, чтобы воспользоваться оружием против аборигенов или даже активировать боевую программу скафандра на остатках энергии, она и не думала — те облачились в явно высокотехнологичную броню и держали в руках явно высокотехнологичное оружие. А кроме того, маркатчитары были почти совершенными хищниками со сверхострыми рефлексами, так что любое ее движение читалось наперед.

В соседнем помещении тоже стало оживленно. Троица котов ввела четвертого, стражники резко толкнули его вперед, а когда маркатчитар развернулся и угрожающе зашипел, они навели на него свои металлические копья. Поярившись немного, пленник отступил. Без лишних указаний он направился к стойкам и стал выбирать оружие. В определенный момент сосед обратил внимание на басилпа, и уши кота прижались к черепу, а лицо пошло свирепыми складками. Миверна узнала эту особь.

— Они говорят, что я не прошел Испытания Силой. Они говорят, что меня спас чужак из другого мира. Они говорят, что я недостоин называться охотником. Они правы?

Ее голову все еще скрывал непрозрачный шлем-аквариум, так что затруднительной гримасы кот не увидел.

— Лучше бы ты этого не делал, незнакомец.

— Я уже поняла.

— Поняла? Так ты еще и женщина?! — пуще прежнего сморщился маркатчитар. — Двойной позор! Лучше бы я подох…

— Ты бы и подох, если бы не я.

— И прекрасно! Нет ничего плохого в том, чтобы погибнуть на испытаниях. Все лучше, чем подвергнуться такому позору!

— Ну извини, — вздохнула Мив, — я действовала на импульсе.

Абориген ничего не это не сказал. Он выбрал себе такое же, как у нее, копье, два небольших топора, нож и вроде бы что-то похожее на бумеранг. Удовлетворившись этим, маркатчитар отошел и уселся на пол.

— Что будет дальше? — спросила Мив через некоторое время.

Ответ был дан не сразу.

— Слышишь крики там, наверху?

— Да.

— Это стан приветствует нового вождя.

— Да? — Басилп прислушалась. — И это хорошо?

— Для стана — очень даже. Сильный вождь — это всегда хорошо. Но для нас с тобой ничего в этом хорошего нет. Там, наверху, Олувар победил старого вождя, и сейчас женщины зализывают ему раны, а стан ликует. Первым приказом он предал меня позору, отчего я теперь здесь, жду расправы.

— Сочувствую. У нового вождя на тебя зуб?

— Что?

— Ну зуб. Мм… то есть он тебя недолюбливает?

— Он хочет увидеть, как мои кишки растянутся по песку арены.

— Наверное, это эквивалент слова «недолюбливает».

— А Ршшагрев хочет увидеть, как твои кишки растянутся по песку арены.

Это имя она уже слышала от Сиюсо.

— Ршшагрев, который жрец?

— Верховный хранитель традиций. Ты вмешалась в мое испытание, нарушила ход священных событий и за это тоже подвергнешься Суду Десяти. Вместе со мной.

Мив показалось, что последнее было сказано с горькой усмешкой.

— Значит, будет суд?

— Не обманывайся, чужачка, Суд Десяти — это смертный приговор. И я должен был умереть один, но, видимо, они сочли, что преступление общее, а значит, и тебя тоже выпустят на арену со мной. Позор. Что я за маркатчитар такой, даже умереть достойно не могу!

Мив такое заявление смутило.

— Ну прости, что не дала тебе умереть тогда на охоте.

— Прощаю, — неохотно буркнул кот, — это была бы хорошая смерть. Тилгерик мое имя.

— Миверна.

Больше они не говорили до тех пор, пока в дальней части помещений не начали опускаться части потолка, образуя нечто вроде пандусов, ведших наверх.

— Пора, арена ждет.

— Стой. Что такое Суд Десяти?

— Казнь, — ответил Тилгерик, беззвучно шагая вперед. — Десять зверей. Каждого в одиночку не одолеть. Или одолеть, но только большой кровью, после которой трофеев не собрать. Даже если убьешь одного, второй тебя добьет. А если тебе повезет со вторым, то третий… Каждый следующий хуже предыдущего, и выжить нельзя. Ты готова, женщина? Ты готова умереть?

Миверна покрепче сжала копье.

— Вообще-то я надеюсь, что все закончится хорошо.

Над населенным Маркатом царил вечный мрак, местами посветлее, местами — потемнее, но арена по меркам аборигенов оказалась очень хорошо освещена. Ламп зажгли много, хотя горели они на человечий взгляд едва ли в треть силы. Все заливало утомительно густое оранжеватое свечение.

Арена амфитеатра оказалась довольно обширной, а трибуны поднимались высоко, и гремели они знатно. В особой ложе возлежал в окружении женщин массивный маркатчитар с кубком в руке — очевидно, новый вождь.

— По обычаю мы должны выказать почтение, — сказал Тилгерик, стоя рядом с Мив, — но я не стану. Пусть Олувар сожрет свой хвост!

Его резкий жест заставил трибуны взреветь громче.

— Вон тот рядом, это Ршшагрев. Ты здесь по его милости.

Глянув на высокого черного кота, басилп повторила жест собрата по несчастью.

Прозвучала громкая труба.

— Готовься, — рыкнул Тилгерик, разворачиваясь спиной к ложе, — мы умрем с честью!

— Я бы предпочла еще пожить. Мне бы мое оружие да немного солнечного света, чтобы зарядить…

В противоположном конце арены открылся проход, и из подземелий выметнулось нечто. Гигантское насекомое — не таракан, не богомол, а чудовищный зверь с ногами-пиками и лапами-косами спереди.

— Ситранг стремителен, его кровь очень едкая, но панцирь не особо крепок. Нужно достать брюшко.

Закончив краткий брифинг, кот побежал навстречу насекомому, вращая копье над головой. Немного постояв, Миверна выхватила из колчана несколько стрел и одну за другой послала в животное. Тилгерик был прав, панцирь оказался не очень прочным, но зато передвигался ситранг быстро.

Он был заметно выше маркатчитарского роста, мог ударить сверху и пронзить жертву одной из шести членистых ног, а его передние конечности были способны расколоть череп одним выпадом. Но для этого надо было сначала попасть, а с Тилгериком сделать это оказалось непросто. Да, он не прошел Испытания Силой, но прежде он одолел Испытание Ловкостью, так что танцевал молодой кот изящно и легко, словно рыжий ветер, оставаясь неуязвимым для атак.

Ситранг нападал — Тилгерик оборонялся, юлил, обманывал, кувыркался в воздухе. Атаковать он не мог, любое отвлечение от спасительной пляски грозило смертью, но маркатчитар оказался на арене не один, и пока он отвлекал зверя, Миверна Янг била из лука. Понадобилось тринадцать стрел, пять из которых попали в брюшко насекомого, чтобы оно рухнуло. Большой колчан опустел больше чем на половину. Трибуны взревели.

— Ты все еще думаешь, это было уместно — выпускать на Суд Десяти двоих приговоренных вместо одного? — задумчиво спросил Олувар.

— Они разделили одно преступление, о вождь, — тихо ответил Ршшагрев. — Старцы заверили, что прецеденты были.

— Теперь придется ловить для коллекции нового ситранга.

Не то чтобы это было большой проблемой.

Вождю долили мятного вина, и одна из женщин с молчаливого дозволения стала вылизывать его внизу живота.

— Ты же говорил, что их будут выводить по одному! — возмутилась Мив, глядя, как из ямы на арену поднимаются сразу три зверя.

— Это и есть один. У брузгов один разум на три тела, тем они и опасны — каждый сам себе стая!

Три одинаковых зверя размером с теленка, псовые, судя по виду; с большими зубастыми пастями, пятнистыми шкурами и короткими лапами. Они приближались рысцой, издавая звуки, походившие на смех гиен, низко пригнув головы к земле и расходясь.

Обернувшись друг к другу спинами, невольные гладиаторы принялись отбиваться от хищника о трех телах. Длинные копья оказались полезным оружием, но и они не давали полного преимущества. Брузг нападал с безупречной слаженностью, ловко действовал своими телами как частями единого, а потому очень скоро этот диковинный зверь пролил первую кровь. Пострадали оба гладиатора.

— Их больше, и они лучше нас дерутся!

— Я вижу! — прошипел маркатчитар.

— Предлагаю это исправить! Сосредоточимся на одном!

— А другие нас в это время загрызут!

— Они и так нас загрызут! Этого!

Сговорившись, Миверна и Тилгерик сосредоточили все свои усилия на одной трети брузга, стараясь попутно не остаться без конечностей. Вместе, ценой нескольких глубоких ран, им удалось пронзить зверя, но дальше дело пошло проще. Лишившись трети мозга, брузг ослаб, оставшиеся его тела стали заметно инертнее, так что конец был скор и предсказуем.

Трибуны взревели.

— Мне это надоело! — взрычал Олувар.

— Следующий зверь точно…

— Нет! Хватит! Пусть выпускают тульворонта!

— Да будет так, о вождь.

Внизу, на арене, тяжело дыша, стояли те, что пережили двух «судей» из десяти. Далось это им непросто, хотя, по задумке властей, все должно было давно закончиться.

— Что-то я не впечатлена, — заявила Мив, рассматривая свежие повреждения на своем легком скафандре.

Будь энергоячейка не такой убитой, она и сама могла бы разорвать зверей на части, оставаясь невредимой благодаря силовой броне, но чего нет — того нет, так что, тяжело опираясь на копье, она просто радовалась тому, что оставалась жива.

— Сейчас впечатлишься, — недобро предвестил кот, — слышишь, как громыхает? Слышишь этот рев? Они поднимают из-под земли большую клетку.

Мив прислушалась и действительно расслышала за ревом трибун другой, приглушенный, но нараставший рев. Что-то приближалось. И вскоре это что-то было поднято на арену в большой клетке под высоким напряжением.

— Как говорят на Земле, — пробормотала Мив, — песец пришел, кина не будет.

Клетка раскрылась что твой цветок, и наружу неспешно выбралось нечто размером с трех взрослых африканских слонов. У него было четыре ноги-тумбы, выгнутая горбом могучая спина, низко опущенная голова с двумя рогами и рот-клюв. Рептилия, если это была она, походила на громадную помесь быка и черепахи, которая решила, что пора бы уж отомстить миру, который над ней поизмывался. Спина зверя была защищена сегментарным панцирем, расчерченным шестигранниками, а прочую зеленовато-голубую кожу покрывали пупырки и складки.

— Это тульворонт.

— Отлично, — кивнула басилп и, предвидя ответ, все же задала вопрос: — И как его убивать?

— Нам с тобой, женщина? Никак. Чтобы его убить, нужна стая из четырех-пяти десятков опытных охотников и долгая работа над засадой. Это десятый зверь, до него никто и никогда не доходил.

— Зачем тогда вообще держать такую тварь?!

— Устраивать жертвенные бои на празднествах. Мы всех зверей держим для этого. Тульворонт — особый случай, лучшая жертва Омуну, лучший трофей.

Постояв немного на месте, зверь двинулся вперед. Сперва он неспешно бежал вразвалочку, постепенно ускоряясь, а потом гигант вдруг споткнулся, но, вместо того чтобы завалиться наземь, сгруппировался неожиданно для такой туши — и вот уже исполинский костяной шар катился на них, готовясь раздавить.

— Врассыпную!

Владимир и Кузьма

— Хреново… Как же мне хреново…

Владимир сидел на полу, обняв колени и без интереса разглядывая суетившихся вокруг ковчега аборигенов, пока Кузьма предавался страданиям подле.

— Не надо было есть ту дурацкую фруктовую палочку… она пропавшая была…

— Нормальная была палочка, Кузя, я ел то же, что и ты.

Хотя, надо признать, выглядел хомяк все же странно и даже немного пугающе. Шарообразно. Бедолагу так раздуло, что он уже не мог двигаться, только слегка перекатывался туда-сюда, дрыгая лапками. Его буквально распирало изнутри, но что его распирало, ни Кузьма, ни Владимир не понимали.

— Это крайне хреновое приключение, — сокрушался Кузьма в перерыве между стенаниями, — мы сидим в этой провонявшей штуке… и ничего не делаем! Мы… мы должны были… мы ведь… где наши победы?! Где захватывающие битвы?! Где красивые телочки?! Ни хрена! Одно сплошное… ой… несварение…

— Иного никто и не обещал, — пожал плечами Владимир, в глубине души понимая, что где-то в чем-то друг был прав. — Но мы просто люди, понимаешь? Не маги, не воины, не гениальные ученые. Про нас книг не пишут, а самое большое наше приключение — это драка с пьяным соседом… прости.

— Не за что прощать! И вообще я не человек, а говорящий хомяк, и горжусь этим! Хватит дымить, дышать же нечем! Ой, мама… пучит-то как…

— Здесь есть кто-нибудь?

Владимир вздрогнул и заозирался.

— Меня кто-нибудь слышит?

Резко вскочив, художник так же резко упал: от долгого сидения свело судорогой икру. Тем не менее он резво подполз к своему рюкзаку и вытащил оттуда рацию.

— Да, да! Я вас слышу! Кто это? Мив? Это ты?

— Это не Мив, — ответила рация совсем незнакомым голосом.

— А… где Мив?

— Она на арене и вот-вот умрет.

— Что?!

— Она попросила послать по этому переговорному устройству призыв о помощи. Сказала, что вы ее спасете. К сожалению, я решился только сейчас. Удачи вам.

— Алло! Алло! То есть прием! Эй, кто… Прием!

Поняв, что ответа не будет, художник отбросил рацию и, собравшись с силами, встал. Он навис над терминалом лишь для того, чтобы уставиться на него бессмысленным бараньим взглядом. Обрывки знаний пытались сложиться в цельную картину, но пока что у них не получалось.

— Что делать?

— Барабанить по кнопкам и надеяться, что что-то получится. Валим отсюда!

Ковчег бытия загудел, завибрировал, реагируя на неумелое управление, аборигены вокруг стали тревожено разбегаться, а потом летающая сфера рванула в сторону и проломила стены башни, вырываясь в темные звездные небеса.

— Он летит! Летит! Получается!

Дергаясь из стороны в сторону, словно пьяная муха, ковчег бытия стал неуверенно продвигаться к большой круглой конструкции внизу. Хотя бы понятно было, куда стремиться.

— Там что-то происходит, — простонал Кузьма. — Что-то плохое! Давай вниз!

— Я и так вниз!

— Ниже! Еще ниже! Ох, блэт, это она! Она там! И какая-то огромная стремная хрень! Ниже!

— Не могу! Он артачится!

— Ниже!

— Не могу! Сейчас!

Ковчег все еще находился высоко в небе, он парил над амфитеатром, дрожал, качался из стороны в сторону, но никак не мог спуститься вниз.

— Открой дверь! — задушевно прохрипел хомяк, который достиг диаметра баскетбольного мяча и продолжал раздуваться.

— Зачем?!

— Затем, сука, что сейчас лопну! Сбрось… меня… вниз!

— Ты понимаешь, что, скорее всего, умрешь, дебил?!

— Сбрось меня вниз! — заорал хомяк. — Щас же!

Ковчег отворился, накренился, и мохнатым мячиком Кузьма выскочил наружу.

— За бога, царя и Отечество-о-о-о-о-о-о!

Падая, Кузьма продолжал непрестанно расти, пока не ударился оземь с громким «БОМ-М-М» и не подскочил. Вновь коснулся земли он уже всеми четырьмя лапами в виде огромного черного зверя с пылающими очами.

— Вот это другое дело! — воскликнул хомяк, впиваясь в почву когтями. — Совсем другое!

В следующее мгновение пушистый землянин сорвался с места и под рев аборигенов ринулся вдогонку за катившимся шаром. Распластавшись в прыжке, он на полной скорости вцепился в этот шар, и произошло то, что происходило бы со всеми земными псами, если бы они действительно впивались в колеса катящихся автомобилей, — Кузьму завертело и заколотило о землю. Но он не отцепился. В конце концов, потеряв равновесие, катившийся тульворонт расправился из формы шара в форму четырехногого гиганта.

Не мешкая хомяк вскарабкался по его телу на самую вершину горбатой спины и впился резцами в панцирь. Они были прочнее алмаза и ломали панцирь с неукротимым упорством, пока не добрались до мяса, до хребта, до нервов и артерий. Свирепый земной хомяк прогрыз агонизировавшего гиганта насквозь и вырвался из его тела, словно юный грудолом, весь блестящий и липкий от крови.

— Вот так это делается! Вот так! — ярился он, встав на задние лапы и показывая передними неприличные жесты беснующимся трибунам. — Что, не нравится?! Не нравится?! Сыпьте сюда, Васи, я вас всех порву!

Его пылающий взор наткнулся на привилегированную ложу, Кузьма взобрался на труп зверя, пристально вгляделся в красношерстного кота, который так же пристально смотрел на него, и громко выкрикнул:

— Леопольд, выходи, подлый трус! Ну давай! Давай! Иди сюда! Я твою маму на танцы водил!

Олувар не слышал этих слов, а если бы и услышал, то не обратил бы внимания, так как весь его разум был поглощен одной мыслью, пылавшей как раскаленное в горне железо средь вечной тьмы Марката. Он думал о том, что нашел зверя, коего не знал еще этот мир, и что такой трофей прославит его имя в веках!

— Копье, нож, топор.

— Ты еще не оправился от ран, о вождь, — посмел напомнить Ршшагрев.

— Омун ниспослал мне великую добычу, и я хочу ее. Сейчас.

В несколько прыжков маркатчитар спустился с трибун и оказался на арене. Забыв обо всем лишнем, он с копьем наперевес побежал вперед.

— Вот так, киса, да! — обрадовался Кузьма, бросаясь навстречу. — Я тебя на шубу пущу!

Два мохнатых зверя сближались с каждой секундой, в определенный момент они оба прыгнули, зависли словно в полете, разминулись и приземлились. Гигантский хомяк встал на все четыре, а Олувар рухнул, ненадолго опередив свою голову, которая отлетела довольно далеко. Последовавший затем победоносный хомячий рык перекрыл голоса всех зрителей и ввинтился в небеса. Земной гость ликовал.

— Да! Вот так! Кто следующий?! Давайте ко мне, шавухи ходячие, я жду!

— Кузя, харэ уже! Давай сюда!

Ковчег бытия наконец смог достаточно снизиться.

Присев, напружинив задние лапы, хомяк-переросток прыгнул и ухватился когтями за край трапа. Вскоре он забрался внутрь, и стало очень тесно, потому что кроме Миверны и Владимира внутри ковчега оказался еще и один из аборигенов.

— Валим из этого бардака, — произнес Владимир, поднимая дверь-трап.

Вскоре они находились уже гораздо ближе к солнечной стороне планеты, где было жарко, сухо и светло. Джунгли там сходили на нет, а пальмовые оазисы мельчали, переходя в каменистые пустыни вечного дня.

Для иномирцев такое изменение обстановки оказалось большим облегчением. Не то чтобы они провели так уж много времени во мраке экваториального Марката, но само понимание, что рассвет никогда не настанет, угнетало солярных существ выше всякой меры. Поэтому, когда они приземлились в одном из оазисов, некоторое время посвятили простому наслаждению светом и теплом. Лишь достаточно передохнув, земляне и басилп обменялись информацией и решили разбить временный лагерь. При этом Тилгерик не стал покидать ковчег, ибо для него-то как раз снаружи творился сущий ад. Он прятался в сфере ковчега, стенки которого Миверна сделала черными изнутри, а также выключила освещение.

— Что нам с ним делать? — размышлял Владимир, сидя на бережку большого пресного озера.

— Не знаю. Но домой возвращаться он явно не захочет. Там его убьют. — Мив вздохнула. — Вот чем оборачивается неправомерное вмешательство извне.

— Всякое доброе дело должно быть наказуемо. Так у нас говорят. Есть будешь?

— Потом. Сейчас, если ты не против, я хотела бы окунуться и обработать раны. Думаю, скафандр поможет мне с их заживлением, но пока еще он зарядится.

— Я-то не против, но ты не боишься встретиться в воде с каким-нибудь ползучим гадом, хищной рыбой, а?

— В этом регионе безопаснее. В сравнении с джунглями пустыни Марката практически безжизненны. Не опаснее земных, по крайней мере. С этим я справлюсь.

Кивнув, художник сунул в карман Кузьму, который вдруг сдулся незадолго до приземления, и побрел прочь. Он уже вытащил из рюкзака альбом и карандаши.

— Слушай, она там раздеваться будет.

— Ага. И что?

— Я бы скетч зарисовал, но у меня лапки.

— Что это вообще было такое?

— Ась?

— Что за режим хомяка-берсерка?

— Это к тебе вопрос. Ты мне это тело создал, так что ты в ответе за то, как оно себя ведет. А вообще было неплохо. Меня так пучило, пучило, раздувало нещадно, а потом я понял, что взорвусь, и решил принести пользу, типа, знаешь, «атака вольного ветра», банзай и все такое. Но потом меня как развернуло, и разуму оставалось нестись за инстинктами, как отставшему пассажиру за паровозом.

— Ты убил двух существ, одно из которых было в разы больше тебя, а второе — в разы опытнее. Разве так хомяки себя ведут?

— Кто их знает? Хомяки — мелкие падлы, и оттого люди их не боятся, но вот если бы они были крупнее, возможно, место на верхушке пищевой цепи сменило бы владельца. Ты точно не хочешь глянуть?

Владимир выбрал точку, уселся и крутанул в пальцах карандаш.

— При жизни ты не был так озабочен.

— Я и сейчас не озабочен. Что странно для человека, который так высоко чтил и чтит по сей день Правило 34. Просто тогда я был нормальным мужиком при нормальной бабе, а теперь я хомяк. Хомячихи мне совершенно неинтересны, а для женщин я мало того что неопасен, так еще и невидим. Мозг же тем временем остался прежним и работает по-прежнему.

— Жуть, — хмыкнул Владимир, приступая к рисованию. — А откуда ты знаешь, что хомячихи тебе неинтересны?

— Прокатывался как-то раз в своем шаре мимо витрины зоомагазина.

Вскоре после того как Миверна приняла ванну и обработала раны себе и маркатчитару, после того как все, кроме Тилгерика, перекусили, она сообщила, что им придется вернуться назад. В Ишшэлуне осталась часть ее экипировки, которую непременно нужно было забрать. Теперь, когда энергоячейка скафандра прилично зарядилась, задача сия представлялась более выполнимой.

Обратный путь не занял много времени, ковчег бытия поднялся в небо, и день очень быстро сменился ночью. В режиме невидимости летающий шар опустился на плоскую вершину одной из башен, где Миверна и Тилгерик покинули борт. Пробраться внутрь становой крепости оказалось легко, да и продвижение по коридорам тоже не составило особого труда — они практически пустовали.

— Кажется, раньше здесь было более… многомаркатчитарно.

— Все в амфитеатре. После того что ваш чудо-зверь сделал с вождем, восстановился краткий период анархии. Сейчас лучшие воины и охотники бьются на арене, чтобы выявить самого сильного, а все остальные следят за этим. Все, включая хранителей традиций и большинство караульных. Пока вождя нет, в стане ослабевает дисциплина и он становится уязвим, так что нам в некотором роде повезло. Далеко еще?

Мив сверилась с показателями отслеживающих систем скафандра.

— Нет, почти пришли.

— Так и думал, что мы идем к арсеналу.

Вопреки надеждам, у входа в арсенал был часовой, но даже этот стойкий служака позволял себе дремать, привалившись спиной к стене в обнимку с копьем. Не то чтобы скафандр Мив в режиме экзоскелета давал ей столь уж значительный буст силы и скорости, но одной оплеухи коту хватило — он отлетел и рухнул поодаль без сознания. На устранение двери потребовалось несколько ударов по петлям и в область замка.

Арсенал в стане был большой и, как и многое у маркатчитаров, являлся синтезом примитивизма и высоких технологий. Вдоль каменных стен на деревянных подставках ждали хозяев не простые железяки для нарубки противника, а телескопические копья-бластеры, многозарядные арбалеты с самонаводящимися и разрывными снарядами, доспехи из микрокольчуги, способные даровать едва ли не полную защиту от любых хищников Марката, генераторы силового поля, прыжковые репульсоры и еще много чего, соответствующего атрибутам высокотехнологичной армии.

Молодой кот уверенно отправился набирать всего понемногу, пока Миверна искала свои дискомет и вибронож, а также рацию.

Повезло басилпу. Кабы не Сиюсо, кончить бы ей вмятой в арену амфитеатра. Бедный белошкурый ученый все же подчинился скромной психологической программе, которую Миверна с горем пополам смогла внедрить. Возможно, в первый раз за всю свою жизнь он решился на акт непокорности и выполнил просьбу — позвал на помощь. За это его могли убить без пощады и промедления.

— Странно, насколько тонким может оказаться волосок, удерживающий жизнь над пропастью. Хм. Что ты намерен делать дальше, Тилгерик?

— Уйду в джунгли, — неохотно ответил тот. — В стане мне жизни не будет, Ршшагрев проследит. В других станах изгоев тоже не привечают. С этим вооружением я смогу прожить достаточно, чтобы добраться до межмировых врат. Уйду из Марката, наймусь к кому-нибудь на службу. Без куска мяса не останусь.

— Рада слышать. — Мив приспособила оружие на законные места. — Ты прости, что так получилось. Не знаю уж, как бы ты предпочел, чтобы твоя жизнь сложилась, но из-за меня она сложилась именно так.

Маркатчитар придирчиво осмотрел телескопическое копье, проверил крепления ремней генераторов защитного поля, провел по гладкой металлической поверхности микрокольчуги, сделал несколько пробных движений, чтобы оценить ограничение свободы брони, протер экран информационного манжета на предплечье — более массивного аналога того, что носила сама Мив.

— Пребывание среди живых — все же не худший исход, так что пусть. Встретимся в иных мирах — не убью, отплачу за жизнь.

— Отплатил уже, когда с арены выбирались.

— Нет, — дернул ухом маркатчитар, — не пойдет. На арене я спасал себя, но так получилось, что с тобой оказалось спасаться легче. Не считается, Омуна не обманешь. Пора уходить.

— Вообще-то мы тоже сейчас покинем Маркат, и не надо ходить далеко.

— В какой мир отправитесь?

— Ну, — Мив замялась, — ко мне на Басилптесту, если повезет. Но вообще-то мы туда направлялись, когда угодили к вам.

Большие кошачьи глаза сощурились.

— То есть вы на этой штуке мотаетесь по мирам без управления?

— Ну…

— Ясно. Нет уж, это верный способ помереть. Не отдать мне долг, видимо. Что ж, на все воля Омуна.

Сжав кулаки в борьбе с накатившими дурными мыслями, Миверна замерла ненадолго, после чего нашла в себе силы улыбнуться:

— А мы все равно прыгнем. И я верю, что в следующий раз все закончится хорошо.

Фрагмент 18

Все покупается и все продается. Сделка Вечности

С тех пор как смертные освоили принцип использования межмировых врат и начали метаться из мироздания в мироздание, неизбежно возникло то, что всегда возникает, когда встречаются два разных племени из чужедальних краев… то есть не всегда, но довольно часто. Возникла торговля, товарооборот.

В былые времена особо сметливые индивиды приобретали состояния, наживаясь на разнице в ценности товаров в различных мирах. Всегда можно было найти местечко, где рады обменять вагон бриллиантов на огурец, и все в этом роде. Появление организаций, которые бы занимались подобным товарооборотом широкомасштабно, было делом времени.

И они появились. В лучших традициях свободной рыночной конкуренции. Как водится, через некоторое время любая свободная конкуренция превращается в монополию или что-то огромное, практически этой монополии достигшее. Например, в Оборотную Империю.

Любой, кто хоть немного пошатался по мирам Метавселенной и не помер, скажет, что если хочешь продать, купить, обменять, немного заработать или, если повезет, заработать баснословно много, то ищи оборотника. Эти господа и дамы, а порой и существа среднего рода, могли купить и продать что угодно. В самых развитых и важных мирах стояли огромные торговые представительства, управляемые собственно торговыми представителями — оборотниками. Иные, словно коммивояжеры, сами скитались из мироздания в мироздание, совершая самые странные и головокружительные сделки, третьи контролировали сотрудничество с банковскими мирами, четвертые… в общем, прорва их была, этих оборотников.

Однако каждая операция, каждая сделка, каждая единица ценности проходила через сердце империи, ее столицу — славный, светлый, теплый и невиданно богатый мир, известный как Базаар.

Он был суперпланетой, громадным по любым меркам куском камня, неспешно вращавшимся вокруг своего солнца. Имея всего три скромных континента, Базаар мог похвастать тысячами громадных архипелагов и мириадами островов, плескавшихся в теплом море. Идеальная экология являлась следствием скромной населенности — оборотники построили всего один настоящий город в Базааре, все остальное пространство оставив в девственной чистоте. Стоявшие на приколе парящие курорты не считались, а столичный город столичного мира также носил гордое имя Базаар.

В отличие от достославной Ахарии, Базаар обладал транспортировочным узлом, состоявшим всего из трех межмировых врат, но при этом все их адреса были подобраны так хорошо и логистические схемы оборотников были столь продуманы, что эти трое врат имели пропускную способность не хуже, чем весь Большой Хаб Ахарии. Правда, свободно по нему передвигались только поезда империи, в то время как вольные торговцы или переселенцы вынуждены были платить большие пошлины, и потому особым ажиотажем этот узел не пользовался.

Что можно было сказать о городе Базааре? Ну, он был странным. Очень красивым, очень большим, очень чистым и очень странным. В этом городе все были торговцами, каждая площадь — рынок, каждый дом — лавка; отсутствовала настоящая нищета, можно было свободно продавать и покупать все, а количество дворцов, башен и небоскребов превышало все мыслимые пределы. Население Базаара могло свести с ума своей пестротой, ибо Оборотная Империя являлась домом для всех, кто хотел и мог вести торговлю, не делая разницы между смертными, бессмертными, божественными и демоническими сущностями, магическими и потусторонними существами всех мастей, учеными, мистиками, колдунами и бесконечным списком прочих.

Все ступавшие на землю Базаара проходили таможенный контроль, платили пошлины, а затем обрабатывались специальным образом, суть которого ускользала от непосвященных, — как правило, приходилось проходить через длинную серебристую арку, лишь после чего можно было попасть на городские улицы.

— Почему мы раньше здесь не бывали? — спросил Мартабах.

— Хм?

— Ты протащил нас по тысяче миров, пока учил, но ни разу мы не были здесь. Неплохое место, чисто, тепло, красиво и пахнет приятно. Горный пейзаж ничего такой, и золотая сиська его даже освежает. Хорошее место.

— Это не золотая сиська, Мартабах, это дворец оборотного императора.

Смертоносец был не единственным, у кого изыски местной архитектуры вызывали определенные ассоциации.

Дворец имел форму гигантской приплюснутой полусферы с характерным… возвышением в центре, и он был из золота. Здание, вмещавшее одних только слуг пятьдесят тысяч душ, украшенное изысканными орнаментами, а также гигантскими самоцветами, было целиком изваяно из чистейшего aurum. Его лишь немного обработали, чтобы сделать пригодным для строительства.

— Они не зажрались ли — из золота строить? — лениво поинтересовался молодой мироходец, разглядывая знамена, что украшали дома и плавно извивались под ласками ветерка. Над запруженной народом площадью проносились стайки цветастых штук, похожих на медуз.

— Они могут себе это позволить. К тому же многие местные не видят в золоте особой ценности — красивое и красивое, не более того. Есть целые миры, созданные из золота. А вон та тройная спиральная башня, видишь? Красивый небоскреб. Его стены выточены из цельного кристаллического массива циголия. Кусочка этого материала размером с яблоко хватит, чтобы полностью питать все системы сверхмощного боевого вакуумного корабля. Дредноута вроде того, что мы грохнули об Мултакар. Очень ценный энергоресурс, а они из него небоскреб построили, просто потому что красиво. И потому что портативная электроника всегда на полную заряжена. И так со многими заметными зданиями. Когда ты настолько богат, само понимание категории ценности чего-либо сильно искажается. Ежегодная сумма приобретенной выгоды всей Оборотной Империи измеряется в числах, которым еще не придуманы названия, так что давай отбросим на время наше удивление и сделаем дело.

Постучавшись в первую попавшуюся дверь, Каос предложил выглянувшему хозяину обмен одной малой камы на пару порций какой-нибудь пищи, все равно какой. Горожанин незамедлительно вынес на порог две аккуратные штуки, похожие на крупные буррито.

— Что ты ему дал? — спросил Мартабах, принюхиваясь к еде.

— Каму же.

— Каму?

— Универсальную единицу ценности, внутриимперскую валюту. Когда в твоей экономике вертится товар из миллиарда миров, очень трудно сопоставлять их ценность относительно друг друга, однако местная система финансов позволяет проявлять гибкость. Кама — это и много, и мало, я обменял кое-что на них, когда мы прибыли. Отсыпать тебе?

Бог смерти безразлично качнул головой и вонзил зубы в угощение.

Вскоре праздная прогулка прервалась появлением рослого субъекта в белой чалме. Кроме головного убора его мускулистое тело скрывала лишь повязка на чреслах, кожа была насыщенно синей, а усы и бородка искрились, как первый снег на солнце. Глаза незнакомца светились, и воздух вокруг них слегка колыхался, словно от невидимого жара.

— Добро пожаловать в Базаар, о светочи сердца моего! — пробасил он. — Имею честь предложить вам услуги скромного перевозчика!

— Странно, что ваш брат не толпится рядом со входом на Треугольный вокзал. Нам нужно в Звездный Рог, сколько возьмешь?

— О, всего семь кам, мед души моей! Довезу быстро, со всеми удобствами, дешевле не найдете!

— Четыре камы.

— Четыре? — с сомнением поморщился синекожий. — Воистину сердце мое обливается кровью от такой жестокости! Шесть кам…

— Три камы.

— Ой-ой! Достопочтенный господин, вы не понимаете принципа работы торга! — воскликнул извозчик.

— Три камы — красная цена этой поездке. По рукам — или ступай искать других клиентов.

Синекожий надул щеки, отчего из ушей его посыпались искры, но затем протянутую руку крепко пожал. Предлагать тур по достопримечательностям он даже и не попытался — понял, что здесь ловить особо нечего.

— Прошу на борт.

В растопыренной пятерне извозчика появился небольшой деревянный поднос, на подносе словно из пустоты возник роскошный коврик, горка пуфиков, подушек и уставленный яствами дастархан с кальяном. Мгновением позже Каос и Мартабах очутились на подушках, а над ними, закрывая полмира, улыбалось лицо синекожего.

— МИ-ИГО-О-ОМ ДО-О-ОМЧУ-У-У, — прогудел он.

Мир шевельнулся, исполинские, подпиравшие небо здания умчались вниз — полет начался.

С другой стороны дастархана появилась гурия, чье тело едва-едва прикрывали золотые цепочки и полупрозрачные ткани. Возникшие в сторонке музыканты начали играть затейливую мелодию, и гурия пустилась в пляс, тряся спелыми прелестями, страстно улыбаясь и бросая томные взгляды.

— Может, ты все-таки пожадничал? Неплохое ведь обслуживание.

— Три камы — самый раз.

— Красиво танцует, и еда хорошая.

— Джинны горазды на иллюзии. Ты на плов особо не налегай, сытость исчезнет, как только мы прибудем на место и расплатимся.

В нескольких местах деревянный поднос стал прозрачным, позволяя пассажирам обозревать город с высоты птичьего полета, но Каос с бо́льшим интересом смотрел наверх — туда, где располагались воздушные магистрали и где десятки тысяч летающих существ и транспортных средств парили над Базааром. Весь крупногабаритный извоз в городе был перемещен в небо, не считая больших подземных поездов. Местами, намного выше транспортных магистралей, виднелись целые летающие кварталы или особняки — обиталище богачей, жаждавших уединения. Они круглосуточно дрейфовали вокруг города, над морем, чтобы не бросать на него тень.

Наземная часть Базаара впечатляла — большие районы, красивый узор улиц, площади, парки, памятники, яркие архитектурные изыски тут и там, но была и другая часть, которая находилась под землей. Весь остров, на котором выстроили город, был пронизан тоннелями и подземными залами, жилыми кавернами, складами, ангарами, офисными муравейниками. При этом на поверхности, за городской чертой, наблюдались горы и джунгли, радостно торжествовала дикая природа.

Через некоторое время мироходцы были высажены на широкой пригожей улице с газонами и большими, богатыми, очень красивыми домами. Получив свои камы, джинн коснулся груди, подбородка, лба, слегка поклонился и исчез.

— Хм… какой же дом? Вон тот, кажется.

Выбранный серым мироходцем особняк имел два этажа высоты, кованые ворота, покрытые перламутром, прекрасный газон с пальмами и стены нежно-персикового цвета. Когда Каос представился в некое подобие домофона, наружу выбежал полный невысокий человек в развевавшемся халате и открыл перед гостями калитку. Они с серым мироходцем обменялись теплыми любезностями, и гости были приглашены внутрь.

— Как идут дела, Зирафи?

— Хорошо, хорошо, дорогой господин Магн! Вашими стараниями все хорошо!

— Знакомься, Мартабах, это Зирафи, сын моего старого доброго друга Шаби-Даби. Зирафи, это мой бывший ученик Мартабах. Так, где отец? Зови его, имею важное дело.

— А вы не знаете? — Проведший гостей в красивую гостиную, уже приказавший накрывать стол абориген замер с удивленным лицом. — Отец на пенсии.

— Старик Шаби-Даби больше не работает? — не поверил Каос.

— Так уже циклов шестнадцать как. Сложил полномочия, передал мне дело, имущество, а сам заявил, что собирается доживать свой век на исторической родине.

Некоторое время халл морщил лоб и ничего не говорил.

— Давненько не заглядывали к нам, господин, — рискнул продолжить Зирафи, — простите.

— Историческая родина?

— Да-да.

— Доживать век. Что ему взбрело вдруг?!

Хозяин пожал плечами. Он являлся одним из тех людей, которые компенсировали отсутствие природной красоты безупречной ухоженностью. Его лысоватая голова блестела, усы были напомажены и имели идеальную форму, а от дорогой чистой одежды приятно пахло.

— Подставил меня старик Шаби-Даби. Хотя глупо было бы его винить в чем-то. Неужто таков мой кисмет?

Слуги нанесли блюд, питья, и пока Мартабах беззаботно жевал, разглядывая потолочные орнаменты и парившие люстры, Каос неподвижно сидел, откинувшись на спинку софы. Хозяин до срока старался его не тревожить.

— Скажи-ка, Зирафи, раз ты перенял дело отца, может, и его ранг ты перенял?

— Увы мне, господин Магн, я все еще отстаю на три ступени.

— На три, — повторил мироходец. — Может, и сойдет. Это что, поющее желе? Люблю.

Пляшущих гурий не наблюдалось, зато еда была настоящей, а хозяин, не давая ногам роздыху, подливал мироходцам вин и поминутно мотался до кухни раздать указания слугам. Он едва ли не юлой вокруг стола кружился, стремясь угодить. Слова из его рта лились журчащей рекой, постоянно перескакивавшей с темы на тему, голос дышал благожелательностью и был хорошо поставлен, а главное, ощущалась некая искренность, душевность, что ли.

После приветственной трапезы настало время отдыха, сопровождавшееся горячим напитком навроде чая, только с нотками апельсиновой цедры и мяты в аромате и вкусе. Лишь тогда господин Зирафи чинно присел в кресло и позволил, чтобы слуга налил ему в большой прозрачный стакан. По завершении «чаепития» хозяин дома и серый мироходец отправились в кабинет, а Мартабах выбрался в садик.

То был крошечный уголок, несколько персиковых деревьев, пара груш, некое дерево с бугристыми фиолетовыми плодами, которые хихикали и перешептывались, когда налетал ветер; клумбы для цветов самых различных видов и форм. Смертоносец поставил гроб на землю и задремал на ажурной скамейке.

Когда Каос разбудил своего ученика, на Базаар уже опустилась ночь.

— Я изложил ему суть дела, и теперь Зирафи перебирает свои связи. Думаю, до завтра управится… буду тебе признателен, если не станешь портить экологию этого мира.

Вытащенный было портсигар вновь исчез во внутреннем кармане плаща Мартабаха.

— Насколько можно доверять этому пухляну?

— Скорее более, чем менее.

— А его отец?.. Ты о нем не рассказывал.

— Сколько, по-твоему, стандартных циклов я блуждаю по Метавселенной? — Каос Магн заложил руки за голову и уставился в ночное небо.

Бывший ученик заметил украдкой, что его бывший учитель выглядел до странного умиротворенно. Показалось даже, что огонь навязчивой идеи приугас в нем.

— Ты древний как копролит, я думаю.

— Дурак. Я намного древнее копролита. И если бы я рассказывал вам обо всех, кого я когда-либо знал, вы бы с ума сошли. В конце концов, это ученик должен быть открытой книгой для учителя, но не наоборот.

— Бла-бла, — вяло ответил Мартабах. — Так кто этот… Шаби-Даби? Ну и имечко.

Каос тоже украдкой наблюдал за своим бывшим учеником. Странным тот был сорванцом, с самого детства проявлял мало интереса к чему бы то ни было. Или заставлял так думать. При этом он всегда задавал правильные вопросы, всегда вызнавал нужную информацию и все подмечал.

А вообще-то умение скрывать эмоции было одним из важнейших приемов выживания там, где родился Мартабах, ведь пока враг не знает, чего от тебя ждать, шанс взрезать ему брюхо раньше, чем он совершит это с тобой, выше. Хотя если призадуматься, то не со всем было так легко. Например, Лианна всегда выводила его из равновесия, заставляла краснеть, бормотать…

— Шаби-Даби был обычным бродячим оборотником, умелым коммивояжером, но не более того. Он появился на моем пути, и я решил нанять его. Старик не подвел и впоследствии стал моим постоянным торговым агентом в Оборотной Империи. Через его руки проходили отличные контракты, что возвысило его, наделило статусом, позволившим купить дом в этом районе. Но вот он решил уйти на пенсию, прохвост.

— Ясно, он твой друг. А пухлян?

— Зирафи знает, что их семья многим мне обязана. Думаю, он сделает все возможное и сам сможет навариться на сделке в случае удачи.

— Каковы гарантии, что нас не обманут?

— Это Оборотная Империя, какие еще гарантии нужны?

— Про оборотников говорят, что они слова не нарушают, но на самом деле много ли разницы между ними и клерками Корпорации?

— Не путай теплое с мягким, а сладкое с пушистым, бывший ученик. Разница есть. Посмотри на этот мир. Посмотри на… хотя Копатэкса ты не видел, но поверь, он другой. Был. У Оборотной Империи иная душа и иные цели. Корпоративные собаки из кожи вон лезут, пожирая миры ради большего богатства и конечно же власти, для них нет ничего святого, кроме присвоения прибавочной стоимости и обогащения на спекуляции. Обманут и кинут в любой момент, бездушные бюрократы и капиталисты. Не уважаю. А вот Оборотная Империя живет иным. Товарооборотом.

— А золотые дворцы сами, что ли, образовываются?

Каос досадливо дернул щекой.

— Ты не слушаешь, нерадивый бывший ученик! Суть кроется в самом имени, Оборотная Империя живет ради товарооборота, ради поддержания качества которого тратит чудовищную долю своего ежегодного дохода. Что я говорил о ценности золота в этом мире? Красивый строительный материал, не более того. Деньги не важны, выгода — лишь побочный эффект успешных сделок, все богатства вновь вкладываются в дело, чтобы приобретать и продавать все больше.

— То есть торгуют ради торговли? А смысл?

— В этом есть смысл. Жизнь, движение, обращение товаров между мирами, древнейший вид общения; выгода важна, но не первостепенна. Когда Корпорация получает очередной мир, она приспосабливает его для производства выгоды, превращает в фабрику, которая будет работать, пока не выработает ресурс и не развалится. Часто это ведет к многочисленным жертвам. Когда же Оборотная Империя покупает мир — это важно, приобретение должно быть законным, — она просто ищет другого покупателя, который купит его у нее с наибольшей выгодой. Оборотная Империя ничего не производит, только покупает, продает, нанимает и обменивает. Да, она сплошь состоит из торгашей, и бюрократии здесь немало, куда ж без нее, и торгуются они порой как демоны, однако если договор заключен, оборотники будут следовать ему вплоть до последней запятой, в этом можно не сомневаться.

Заночевали прямо в садике, хотя хозяин и проявлял упорство, зазывая в гостевые спальни. Каос устроился на траве, используя как ложе гроб, а Мартабах остался на скамье. Серый мироходец долго лежал, глядя в небеса Базаара, невольно запоминая созвездия и особенно яркие звезды. Он делал это… тьму лет. Да. Старая привычка.

Каос не помнил ничего о том, кем именно был. Халл, да, но кто? Из какой касты? Из какой семьи? Как его звали-то хоть? Все это было отнято после Греха. Сам Грех он помнил, но потом лишь мрачное ничто. В наказание его лишили имени, памяти о происхождении, отняли руку, а потом изгнали, обрекая на бесконечные скитания наедине с болью, одиночеством и муками совести. Каос не помнил и мира, в котором родился, но знал, что там были звезды. Много красивых звезд в ночном небе. Глупо, конечно, однако он вглядывался в созвездия тысяч и тысяч миров, смутно надеясь узнать их.

Порой в голову являлась мысль о том, что-де Интуиция легко может довести его до цели. Всезнание безгранично, нужно только время, ухватись за мысль о доме, как за ниточку, потяни, потом еще раз, сосредоточься — и продолжай тянуть информацию из метавселенской ноосферы, пока не получишь нужного сочетания Знаков. А если хочешь, можешь попробовать узнать и свое имя. Ведь кто-то его знает, а раз знает кто-то — ты тоже можешь узнать.

Каос сглотнул ком и провел ладонью по мокрому лицу. Так всегда бывало, когда халл задумывался о преступлении против воли своего бога, но на этот раз священный трепет оказался иным. Понимание того, что все это больше не имело смысла, разожгло в сердце великий гнев, и пока молодой Мартабах беззаботно спал, Каос Магн смотрел на океан звезд, и душа его медленно тлела от ненависти ко всему и вся.

Утро началось с доброй вести: Зирафи сообщил, что просьба досточтимого господина Магна выполнима и что осталось договориться о цене.

Торговаться начали после завтрака, в кабинете оборотника. Комнатка, если это можно было так назвать, была примечательной — не комната вовсе, а будто бы просторная садовая беседка, связанная с домом коридорчиком, и со стеклянными витражами теплых тонов вместо стен. Когда пришло время работать, вся любезность Зирафи испарилась, он дрался за каждую каму, постоянно приговаривая, что-де условия досточтимого господина Магна, по сути, грабительские, что для выполнения его просьбы потребуется провести огромную работу и привлечь множество оборотников, тут парой деньков не отделаться.

Мартабах, следя за этим, откровенно скучал. Он чувствовал себя словно ребенок, которому приходится ждать, пока взрослые ведут скучные разговоры.

— По рукам, — сказал Каос вдруг.

— Ах… — Зирафи промокнул лоб батистовым платком, — я составлю договор.

Вскоре дело было сделано, подписи и печати проставлены и скреплены рукопожатием.

Несмотря на все просьбы и почти что мольбы, гостить в доме Зирафи Каос отказался. Попросил передать привет жене и детям, когда те вернутся с курорта, и отбыл из Звездного Рога.

В Базааре можно было жить без забот круглый год, даже если ты нищ и наг. Никаких особо опасных хищников, прекрасный климат, особенно в экваториальной зоне, и множество съедобных фруктов, растущих повсюду. Тем не менее ни бродяг, ни тунеядцев оборотники не терпели, так что если кто-то хотел пожить в Базааре, ему следовало обзавестись домом или снять номер в гостинице, и стоило это недешево.

Долгое сидение на одном месте будто выводило Каоса из себя. Он стал потихоньку терять терпение уже на третий день, говорил, что чувствует, будто его нагоняют. Кто и зачем, узнать все еще не удавалось, и это бесило больше всего.

Тем лучше, что на пятый день в гости к мироходцам пожаловали двое големов с имперскими клеймами на груди.

У Оборотной Империи не было армии в привычном понимании этого слова. Незачем. В случае конфликта всегда можно было арендовать армию. А вообще-то никто особо не стремился ссориться с цитаделью оборотников, ибо ее негласный девиз недаром звучал как «Мы вас купим и продадим». Даже Корпорация предпочитала у них именно покупать, а не отнимать, — так всегда выходило дешевле.

Что до порядка внутри своей инфраструктуры, его оборотники доверяли защищать купленной армии — големам. Магическим солдатам, созданным искусственно, причем не кем-то там, а самим Отцом Армий, великим абсалоном Крайтом ан Штарк арр Вэйном из Кетера. Его големы были чем-то вроде совершенного мерила, идеальными магическими существами, предназначенными для послушания и служения. В бою они тоже были могучи, каждый как тысяча солдат и тяжелый танк в придачу. Создатель оформлял их в виде рослых фигур атланов, совершенных с точки зрения анатомии статуй из темного камня (порой, по воле заказчика, использовались и иные материалы), облаченных лишь в келкра́ки[12], и с головами словно гладко выбритыми — знак рабства.

— Каос Магн?

Голос, доносившийся из глубины голема, был низким и ровным, а рот озаряла глубокая синева, точно такая же, как та, что пылала в его глазницах.

— С утра еще был.

— Бу-у-у, — протянул валявшийся на диване Мартабах. — Ответ хама.

— Император приглашает вас и вашего спутника на званый обед во дворец в качестве представителя Великой Оси.

— Неожиданно. Что за обед?

— Формальное мероприятие дипломатического толка, — пояснил голем безучастно, — соберутся представители торговых партнеров Оборотной Империи. Ваше присутствие повысит престиж мероприятия и доставит удовольствие императору.

— Я могу отказаться?

— Да.

— В таком случае я согласен.

— А я нет, — отказался Мартабах. — Хоть отдохну от тебя.

— Шалишь, юнец.

Впрочем, Каос не стал тянуть смертоносца за собой.

Он давно не заглядывал в гости к верховному оборотнику, а в номере на него еще и нападала неясная тревога, требовалось движение, смена обстановки.

В качестве транспорта прислали огромную дуфе́нгу[13] с богато украшенным седлом-креслом на спине. Зверь грациозно взмахнул крыльями и устремился в небо, где ему принадлежали летные привилегии; спереди и сзади летело по два голема охранения. Этим истуканам не требовался транспорт, они могли перемещаться в любой среде, в том числе и по воздуху — с помощью струй реактивного огня, бившего из пят.

Откинувшись на сиденье, Каос прикрыл глаза и погрузился в мысли, планы, сомнения. Если бы он вместо этого смотрел вниз, на город, возможно, некоторых неприятных событий в скором будущем удалось бы избежать. Но он не смотрел, а потому не видел, что среди других выделявшихся образчиков архитектуры появился новый — большая ступенчатая пирамида, совершенно черная и чужая в этом ярком городе. Храм Амон-Ши.

Золотой дворец состоял из более чем ста уровней, его внешние стены то и дело распахивались проходами для покидающего или прибывающего транспорта, следовали по своим маршрутам големы, облетавшие воздушное пространство и контролировавшие поток. Под взорами их пытающих глазниц дуфенга опустилась на выдвинувшуюся наружу площадку, после чего та втянулась в большой внутренний ангар.

Встречавшая делегация состояла из высокопоставленного оборотника и нескольких големов в церемониальных украшениях. Чиновник носил длинное белое одеяние, скромное и простое, в то время как тела дворцовых стражников были инкрустированы драгоценными камнями и состояли из золота.

Стены из золота, колонны из золота, полы и потолки из золота. Золотой дворец был золотым везде, сверкал, блестел и поражал неподготовленные умы размахом роскоши.

— Спасибо, что соизволил принять наше приглашение, господин Магн, — поблагодарил оборотник, управлявший транспортным диском, летевшим по галереям.

— От меня что-то требуется?

— Совсем ничего. Поприсутствуй на обеде, пусть тебя видят послы. Оборотная Империя со всеми ведет дела, у нас большие связи.

— Даже с Великой Осью, которую я якобы представляю?

— О да, господин Магн, — покивал оборотник лысой головой. — Даже Неназванным порой бывает нужно что-то приобрести.

— Допустим. А вам не показалось опрометчивым приглашать меня после недавних событий в Копатэксе? Вы ведь и с Корпорацией дела ведете.

— Ведем, ведем, конечно ведем. К сожалению, досточтимый представитель Корпорации отклонил приглашение, ссылаясь на уважительную причину.

Мероприятие было действительно чисто церемониальным, хотя и довольно значительным. Время от времени представители многих великих сил Метавселенной обменивались визитами вежливости — либо просто так, ради поддержания баланса сил, либо с определенным умыслом. Например, в Базаар послы собирались для обновления старых или для заключения новых торговых договоров.

Их было много, разные существа множества видов, размеров и форм, представители многих миров, живые и неживые, окруженные магическим сиянием и разумные машины, полуматериальные и многоликие. Среди прочих посланников выделялись представители особенно крупных фракций либо очень влиятельных миров: Каарианский Союз; реверанты; университет Дрэксл, он же Сиркх; Пламень Исхи́ны; Кетер; иные.

Слишком поздно свободно гулявший по залу Каос заметил сородичей. Слишком поздно для того, чтобы скрыться. Их было трое: высокопоставленный член касты Развития, судя по резьбе на бивнях, — настоящий экзарх; а также сопровождавшие его жрец Амон-Ши и воин-акселератоморф.

Лицо жреца скрывала ритуальная маска, как полагалось, а мышцы и кости акселератоморфа были изменены биоинженерами касты Развития, так что телосложением он немного напоминал прямоходящую гориллу. Сам экзарх обладал чертами лица, считавшимися у халлов чрезмерно утонченными, — узким длинным лицом, тонким носом и острым подбородком. Он был несколько похож на самого серого мироходца.

Халлы заметили сородича и не преминули подойти.

— Неожиданная встреча, экзарх… Эйм’Рэйс, — произнес Каос, выловив имя из воздуха.

— Более чем неожиданная, Ралазур[14]. Судя по тому, как ты держишь хронометрон у всех на виду, тебя пригласили от Великой Оси?

— Да, это так. А вас, экзарх?

— Я здесь так же, как и все прочие, являюсь послом. Ты разве не знал, что Ка’Халла вступила в торговые отношения с Оборотной Империей?

— Не знал…

— Мне странно это, — сказал экзарх Эйм’Рэйс.

На том разговор был оборван, и посланец родного мира отстранился.

Вскоре гостей пригласили к пиршественному столу, большому, обильному и очень красочному. Лишь тогда соизволил явиться император, а вернее, соизволила явиться. Титулатура Оборотной Империи не менялась с самого ее основания, так что императорами в разное время были мужчины, женщины, бесполые и многополые существа. Нынешняя император звалась Буаха́нь Шифо́нг и принадлежала к виду больших разумных пернатых гинь-ляо. Там, где ее тело не укрывала белая ткань одеяния, посверкивали красные и оранжевые перья, клюв блестел золотом, а на кончике хохолка танцевали огненные лепестки.

Пир начался, но вплоть до самого его конца Каос Магн сидел с ликом более мрачным, чем небо в грозу. Он мог думать лишь о том, что сильно сглупил, покинув гостиницу сегодня. Очень, очень сильно сглупил. И за это придется заплатить кровью.

Когда пир закончился, император Оборотной Империи одарила каждого из гостей подарком. Ничего сверхъестественного, просто красивые дорогие безделушки. Каосу достались сверкавшие карманные часы на цепочке, выточенные из цельного бриллианта с тончайшей работы механизмом внутри. Он так торопился покинуть дворец, что сунул их в карман плаща и даже не сказал императору слов благодарности.

Вскоре халл ворвался в пентхаус, приставил к стене гроб и бесцеремонно сбросил плащ на пол.

— Плохо кормили? — спросил Мартабах, но вместо ответа получил лишь сердитый взгляд.

— Все лежишь? Ты сегодня хотя бы одно движение сделал?

— Вот эта горка фантиков от конфет свидетельствует о том, что сделал, — сказал он ровно.

— Я к себе, буду медитировать. Пожалуйста, не беспокой меня и не позволь кому-то другому меня побеспокоить. Это важно.

— Хорошо.

Бывший учитель ушел, забрав гроб, а вот про плащ забыл. Ленивый взгляд смертоносца уцепился за выпавшие на ковер часы.

— Новая безделушка? Любопытно.

Часы прыгнули в подставленную ладонь, и довольно долгое время Мартабах продолжал валяться, разглядывая отблески света на бриллианте. Пока не почувствовал чьего-то мимолетного присутствия. Нечто прошло мимо него и покинуло здание.

— Любопытно, — повторил молодой мироходец, захлопывая крышку часов.

Тень

Базаар был большим миром, у которого был долгий день и долгая ночь. Когда солнце наконец закатилось за горизонт, а тени сгустились, никто в ярко освещенном городе не заметил одной лишней, одной тени, что разгуливала без хозяина.

Природа теней была причудлива и двойственна. Они не принадлежали ни кромешной тьме, ибо растворялись в ней без следа, ни яркому свету, который полностью вымарывал их с холста мироздания. Тени были детьми этих сил, темные по своей сути, но рождающиеся лишь на свету. Компромисс. И все же некоторые тени были намного гуще прочих.

Одна такая кралась по колоссальному городу, прячась в других тенях, опасливо оглядываясь, не желая попасться на глаза тем, кто мог ее различить. Оные встречались на каждом шагу: носители магии, полубожественной или полудемонической природы, существа, наделенные глубоким зрением и пониманием. Тень не желала их внимания.

Те, чьи тени становились пристанищем бесхозной черной побродяжки, ощущали некую тревогу. Они озирались, вздрагивали, не понимали, откуда являлся им страх, тоска, фантомная боль, но стоило чужаку уйти, как все это проходило.

Густая тень замерла во мраке, глядя на то, чего она не увидела днем, — на малую храмовую пирамиду. Другим эта пирамида могла казаться большой, но тень знала, что по-настоящему большие храмы Амон-Ши не столь скромны, не столь тесны. Великому богу — великая обитель. Все же это был настоящий храм, и в нем обитал экзарх Эйм’Рэйс со свитой.

Периметр охраняли, но не големы Оборотной Империи, а солдаты Ка’Халлы, закованные в темно-серый металл лат, вооруженные энергетическими алебардами и молниеметами; рядовые солдаты касты Войны, генетически усовершенствованные акселератоморфы, а еще боевые механизмы л’та — великолепные машины разрушения и завоевания, наделенные душами доблестных воинов.

Тень проскользнула незаметно, просто прошла мимо и просочилась в храм.

Долго искать не пришлось: Эйм’Рэйс медитировал перед алтарем Дракона Теней, низко склонив голову и соединив кулаки перед грудью. Тень бесшумно поползла к нему, колеблясь в свете ритуальных свечей, медленно перебирая когтистыми руками. Подобравшись достаточно близко, она изготовилась к прыжку и даже прыгнула, но вдруг бесшумно натянулась и так же бесшумно упала… хотя все это время она и не отрывалась от пола. Обернувшись, тень увидела, что кончик ее «хвоста» придавлен пяткой жреческого посоха.

— Подлец, — донеслось из-под маски, — предатель, еретик. Мерзкая тварь, Ралазур!

— Мы знали, что ты придешь, — сказал экзарх, вставая с молитвенного коврика.

— Знание бесполезно для глупцов. Будь вы умнее, — прошептала тень, поднимаясь и обретая объем, становясь чем-то очень большим и пугающим, — сбежали бы.

— Истинные дети Амон-Ши не бегают от отбросов. Ты будешь пленен и предоставлен суду.

Из тени жреца к растущей хищной тени протянулись теневые же щупальца, которые опутали ее, вновь притягивая к полу. Власть его над тенями была такова, что противиться ей не хватало сил, но темный гость не спешил покоряться.

— Шалишь, жрец. Помнишь, кто я?

— Грешник! — ответил тот, усиливая напор. — Лишь тень себя самого!

— Верно. Тень. ТЕНЬ НОВОРОЖДЕННОГО БОГА!!!

Щупальца порвались, когда тень бросилась на жреца, швырнула его тело о стену и стала забираться внутрь. Клирик скреб пальцами по маске, сучил ногами, пытался дотянуться до выроненного посоха, но процесс завершился прежде, чем он успел сделать хоть что-то. Незримая сила подняла тело на ноги, и темнота, хлынувшая во все стороны из-под длинной мантии, поглотила все звуки. Когда же она рассеялась, Эйм’Рэйс лежал подле алтаря бездыханный.

Дрожавшие пальцы взялись за посох, и, волоча атрибут божественной власти по полу, жрец медленно побрел прочь, выискивая невидящими глазами путь в собственную опочивальню. Дорога еще хранилась в угасавших нейронных связах мертвого мозга. Когда тело упало на тонкую лежанку, тень изошла из него и неслышно поползла прочь, избегая внимания грозной храмовой стражи и сновавших всюду мелких двэ́ллов.

Пришлось поискать расположение казарм, где в позднюю пору предавались отдохновению солдаты. Одним из тех, на чью долю тогда не выпало боевое дежурство, был дюжий воин-акселератоморф, который спал, сложив могучие руки на могучей груди. Тень кралась к нему, постоянно замирая и растворяясь в иных тенях, пока не обволокла своими объятиями голову и не заструилась внутрь. Убить существо столь могучее, преднамеренно переделанное, дабы приблизиться к неуязвимости насколько вообще возможно, да еще и сделать это быстро, оказалось хлопотно. Резкая атака на мозг, основной нервный узел, оба сердца — и вот громадный воин прекратил дышать.

Последним, что сделала тень перед уходом, было то, что она уничтожила заготовленные для отправки в имперские миры шифрограммы с докладами. Ей нужна была любая, даже самая малая отсрочка. Покидая пирамиду, она хранила в своем чреве три души халлов, которым не позволено было отправиться в загробный мир и предстать перед Амон-Ши. Никто не должен знать, никому нельзя проговориться.

Возвращаясь, тень была чуть видимой, почти прозрачной. Не силы покинули ее, но решимость, а чувство вины повисло на членах тяжелыми оковами. Все это больше не имеет значения, думала тень, все бессмысленно, везде пустота. Тем и крепилась, пока не забралась обратно в свой сосуд.

Каос Магн открыл глаза и медленно, будто рука весила миллионы тонн, просунул ее под жилетку, чтобы провернуть верхний сегмент бронзовой печати. Отверстия закрылись. Как всегда после возвращения в тело, шип в сердце и правая рука начинали болеть особенно нестерпимо.

Но все когда-нибудь заканчивается, и ослепляющая боль тоже вновь стала терпимой, обычной, той, что следовала за ним тысячелетиями. Тогда он открыл глаза и увидел, что в большом белом кресле сидел его бывший ученик.

— Как проветрился?

— Я просил меня не беспокоить.

— А кто тебя беспокоил? Никто. Скажи, бывший учитель, у нас проблемы?

— Больше нет. Но лучше не задерживаться. Завтра закроем сделку и сразу же отбываем на Треугольный вокзал. А послезавтра в этом городе будет уже слишком много халлов.

И все случилось так, как пророчил Каос: они закрыли сделку с Зирафи, получили причитающееся, раздали указания на счет транспортировки некоторых ценнейших и редчайших материалов и немедленно покинули столицу Оборотной Империи. А на следующий день через межмировые врата в Базаар прошла тысяча тяжелых пехотинцев касты Войны, приставленная охранять делегацию высокопоставленных жрецов и аристократов из Ка’Халлы.

Принимать таких гостей, не разоружая их, было игрой рискованной и глупой, но оборотники всегда старались держаться дипломатично и терпеливо. Оборотная Империя принесла глубочайшие соболезнования Ка’Халле, пообещав всестороннюю поддержку следствию.

— Таким образом, я еще раз приношу свои искренние соболезнования и выражаю сожаление по поводу этого ужасного происшествия.

— Ваши слова достигнут ушей Предстоятеля, — ответил жрец. — Может быть, есть что-то еще, что вы желали бы нам поведать, о император?

— Боюсь, что нет. Мне очень, очень жаль.

Посланец Ка’Халлы кивнул и медленно побрел прочь, стуча пяткой посоха по золотым плитам пола. Когда он покинул приемный зал, император Буахань Шифонг позволила себе несколько раз переступить с одной стороны жердочки на другую.

Этот нехитрый насест, который был ей более удобен, нежели прочая мебель, конечно же являл собой роскошный образец искусства, а оттого был как раз несколько неудобен. Гораздо больше она любила свою старую деревянную жердочку, что служила спальным ложем для гинь-ляо.

— Ты что-нибудь знаешь об этом, Эдвард?

Услышав свое имя, Эдвард Д. Аволик вышел из-за колонны и поклонился императору.

— Смею лишь догадываться, — ответил он, слегка улыбаясь.

— Может статься, что скоро наши миры запылают в огне новой межмировой войны. Ты точно не хочешь сообщить мне что-нибудь важное?

Оборотник подкинул в воздух золотую монетку, поймал ее, глянул на выпавший жребий и покачал головой:

— Нет, не хочу.

Император встопорщила перья — огонь, сидевший на кончике ее хохолка, возгорелся ярче.

— Мы не сообщили им о том, что во время происшествия в Базааре гостил Каос Магн. Но они узнают рано или поздно. И спросят, почему мы утаили от них эту информацию.

— Во-первых, мы не проводили параллелей между этими фактами. А во-вторых, принципы нашей работы известны всем, и нарушение их, господин мой, уничтожит Оборотную Империю раньше, чем ка’халльская военная машина, буде нам суждено вступить в войну с серокожими.

Огненная птица повернула голову так, эдак, посмотрела на своего лучшего оборотника сначала одним глазом, затем вторым. Она сильно волновалась и серьезно сомневалась.

— Какого дьявола происходит, Эдвард? — спросила Буахань Шифонг прямо.

— Кто знает?

— Ты первый оборотник империи и лорд-инвестициарий. Ты знаешь, но не говоришь мне. Понимаешь ли ты, какими бедами может обернуться твое молчание?

— Понимаю ли я, какую угрозу представляет вышедший из-под контроля Новорожденный бог, прыгающий по мирам? Понимаю ли я, какую угрозу представляет постоянно растущая межмировая империя религиозных фанатиков? Вполне ясно и четко понимаю. Но на другой чаше весов находится нечто более важное, господин мой, а потому Каос Магн должен идти своей дорогой пока что.

— Эдвард Д. Аволик, тебе запрещено покидать Базаар. В ближайшее время соберется совет, который решит, как поступить с тобой…

— Вы знаете, как я работаю, о император? — спросил златовласый, ловко гоняя каму между пальцами туда и обратно. — Часто я ищу товары, клиентов, поставщиков и заказчиков как положено. Но по-настоящему важные, большие, сложные сделки заключаются иначе. В этом немало холистики. Иногда просто нужно идти вперед, словно пес по следу чего-то важного, чего именно — непонятно. И сейчас я иду за сделкой. Не тысячелетия и не миллиона лет. Я иду за сделкой Вечности, о господин.

Монетка замерла на кончике указательного пальца.

— Позвольте мне заключить и закрыть ее. Это может быть очень важно.

Трудно описать, сколь тяжким бременем лежала на Буахань Шифонг власть тогда. Ее избрали императором как гениального управленца, чтобы держать в порядке структуру Оборотной Империи и следить за соблюдением законов. Давно, очень давно это произошло. И в те времена, Буахань помнила это ясно, был и другой оборотник, могший стать императором. По законам этого государства избранный править не мог отказаться, но он умолял выборщиков, чтобы ему позволили остаться коммивояжером, позволили продолжать путь по мирам. Сколько же веков прошло? Император печально вздохнула. Птицей в золотой клетке стала она, во всех возможных смыслах, а тот, кто вымолил себе спасение, стоял перед ней, такой серьезный, такой сосредоточенный. Лучший оборотник в Метавселенной.

— Ты даже не знаешь, что за сделку придется провернуть, не так ли?

— У меня есть наметки. Я справлюсь.

— Когда они спросят меня, как я допустила катастрофу, к которой все идет, я укажу на тебя. Меня это не спасет, так хоть ты получишь по заслугам, мерзавец. Убирайся из Базаара и не возвращайся, пока не провернешь свою… сделку Вечности.

— Я уйду сразу же, о император, — поклонился великий оборотник, — как только ты согласишься помочь мне попасть в Кетер на личную аудиенцию к Крайту ан Штарк арр Вэйну.

Пламя на хохолке несколько раз поменяло цвет, выдавая сильные эмоции верховного оборотника Метавселенной.

— Ну у тебя и запросы…

— Великие сделки всегда требуют великих связей, о император. — Эдвард Д. Аволик вновь глубоко поклонился.

Фрагмент 19

Нескучно быть богом

Владимир сидел за своим столом, смолил сигарету, стряхивая пепел в пустую миску из-под дошика, и смотрел «Миссия невыполнима: Последствия».

Хант летал на вертолете, пытаясь не разбиться и не получить пулю, а его друзья ковырялись в атомных бомбах, перерезая то одни провода, то другие. В общем, все как обычно. Двух с половиной часов, однако, все же было многовато для жанра шпионского боевика. Невольно вспоминался любимый фильм из франшизы Агента 007 — «Осьминожка». Вот где был колорит, дух, романтика, приключения, атмосфера. Уже немолодой, но такой бондистый Роджер Мур, светлая ему память.

— И как тебе?

— По-моему, неплохо, — ответил Мур, также смотревший фильм во Владимировой квартирке. — Такое крушение вертолета в мое время снять не смогли бы. Этот парнишка, говоришь, все трюки выполняет сам?

— Практически все. На съемках даже правую лодыжку сломал.

— Да-да, когда скакал по крышам. Похвально. Глупо, но похвально. А сколько ему?

— Пятьдесят шесть.

— Bloody hell! — воскликнул британец. — Мне было столько же, когда я снимался в «Осьминожке» и я уже был слишком стар для роли Бонда! Наверное, это его последний фильм.

— Я бы не рассчитывал. Уверен, они снимут еще уйму таких же фильмов, а потом, когда Круз уйдет, перезапустят франшизу.

— То есть?

— Постмодернизм как он есть… о-о-о!

— Вот это ожог! — оценил британец, указывая на монитор. — Как натурально! Так ты говорил?..

— Да, постмодернизм. Творцы больше не придумывают нового, даже не пытаются, — лишь обновляют старое, придуманное до них. И почти всегда это у них выходит хуже, чем в оригинале. Вот такие вот томаты. Еще лапши?

— Спасибо, не откажусь.

Пока на экране опять что-то взрывалось, Владимир зашаркал на свою крошечную кухоньку и поставил греться чайник для новой порции дошика. Именно за этим занятием его застала волна, прокатившаяся по миру. Открылись межмировые врата.

— Родж, прости, но досмотрим в другой раз!

— Что-то произошло? — Рыцарь Британской империи заглянул на кухню.

— Кто-то ломится в двери, надо разобраться.

— В таком случае я отчаливаю. Приятно было вновь побыть.

Отсалютовав, он вернулся в небытие, из которого Владимир порой доставал старика, чтобы тот оценил очередную американскую поделку в шпионском жанре.

Спустя миг мировой администратор оказался в обители врат, которые действительно работали. Художник окинул их хмурым усталым взглядом и затянулся. А затем, достав старый стилус, выделил всю ткань вселенной в рабочую область и создал ее копию, полноценный второй мир, полностью повторявший основное измерение. Вход туда был установлен непосредственно перед аркой врат на расстоянии нескольких микронов. Так, на всякий случай.

Владимир перешел в резервный мир, и ничего вокруг него не изменилось. Копия повторяла оригинал вплоть до последнего атома, с той лишь разницей, что он, Владимир, присутствовал здесь и отсутствовал в исходнике. Сделавшись совершенно неосязаемым и незаметным, он следил за тем, как на Землю проникал отряд высоких гуманоидов, несомненно реверантов. Все же почалось.

Семеро походили на того прыткого урода, который прискакал следом за Мив, легкие разведчики, а еще трое шагали в устрашающих массивных доспехах, увешанных большими пушками: легионеры. Послав вперед небольших дронов-разведчиков, чужаки начали продвигаться на поверхность.

Владимир следил за тем, как они вырезали Самбхалу, съев почти всех монахов. Надо было видеть, как торжествовали хищники, обнаружив разумное население в новом мире. Они немедленно отослали послание к своему командованию, окопались и начали изучать. Реверанты пристрастно допрашивали пленников, выуживая из несчастных крупицы земной информации, в первую очередь — язык. Также, беспощадно орудуя пушками, они расширили проход от врат на поверхность, уничтожив часть бесценного культурного наследия.

Вскоре через врата на Землю прошло несколько черных кораблей, специально сконструированных, чтобы свободно путешествовать этим способом. Они привезли еще больше солдат, еще больше оружия и оборудование, которое составило основу передового командного пункта. Врата стали открываться регулярно, вскоре в Гималаях уже стояла, дожидаясь часа, армия вторжения. И сколько же было восторга среди старших офицеров, когда им доложили результаты предварительного сканирования: более семи с половиной миллиардов блюд! Владимир, заглядывавший самому старшему через плечо, даже отпрянул в тот момент — столь громким и внезапным оказалось стрекотание.

Реверанты совершенно игнорировали его, сидя в глубокой темноте штаба, освещенного лишь работавшей аппаратурой, и переговаривались на языке, слишком далеком от человеческого понимания.

Под броней они оказались неожиданно… странными. Их кожа имела белый цвет, как и поблескивавшие нити волос. Четыре фасетчатых глаза никогда не моргали, а острые скулы нисходили к острым подбородкам, над которыми не наблюдалось ни ртов, ни носов. Понадобилось время, чтобы понять: кожа была обманкой. Реверанты являлись инсектоидами, которые в процессе эволюции научились подражать прямоходящим млекопитающим. Но там, под ложной кожей, обтягивавшей их гибкие фигуры, был хитин родных, природных экзоскелетов. Под бесстрастными оболочками лиц крылись сложенные жвала и мандибулы а-ля Хищник.

Экспансия пошла быстрыми и решительными шагами. Группировка вторжения набрала критическую массу и в одну ночь захватила лидеров всех важнейших мировых государств, а также установила контроль над высшим военным командованием и мировым ядерным боезапасом. Атомное оружие являлось единственным в арсенале человечества, которое беспокоило захватчиков, но не как угроза реверантам, а как угроза для самих людей. Реверанты боялись понести большие потери в поголовье кормового стада и пригодных для разведения скота угодий.

Никто не смог им помешать. У людей не было оружия, способного причинить реверантам ущерб, не было даже технологий, которые позволили бы обнаружить присутствие пришельцев до критического момента.

Как только человечество оказалось по большому счету обезглавлено, через врата на Землю полилась целая река захватчиков, которые больше не намеревались скрываться. Главным их интересом оказались первые по количеству населения мегаполисы мира, начиная с Токио, Дели и заканчивая Лимой.

За кратчайшее время в местах концентрированного обитания человечества были возведены сортировочные лагеря, в то время как вся промышленность и сельское хозяйство планеты перешли под контроль захватчиков. Пока их ученые получали сведения от людей, как следует взращивать пищу в земной экосистеме, отряды скаутов вместе с дрон-псами устраивали охоту в мегаполисах.

Это было невероятное веселье, в котором участвовали даже генералы. Они загоняли людей, используя нелетальное оружие, грузили сотнями и тысячами в трюмы своих кораблей и отправляли в сортировочные лагеря партию за партией. Тех, кто пытался оказывать сопротивление, травили с особым азартом, а потом поглощали прямо на месте. Лишь во время кормления настоящая природа реверантов проступала сквозь оболочку, и они дарили своей добыче крепкие поцелуи, превращавшие ее в мумифицированные трупы.

Когда пришло время, особые группы спустились в подземелья и начали выкуривать засевших там людей. По всему миру несчастные бессильные приматы прятались в канализациях, природных пещерах, бункерах, бомбоубежищах. Все они должны были быть пойманы и отправлены в лагеря. Конечно, были и те, кто оказывал организованное сопротивление, но держались такие храбрецы совсем недолго. Повстанческие армии и партизаны в самых глухих районах постоянно терпели поражения, рассеивались, слабели и тоже отправлялись в лагеря.

Как и люди, реверанты, если позволяла ситуация, проявляли разборчивость в еде. Вся добыча, которую они ловили, проходила через многоэтапную сортировку, выявлявшую как достоинства, так и изъяны. Стадо должно быть здоровым. В первую очередь реверанты выявляли в людях болезни и, если те носили серьезный характер, носители усыплялись. Диабет, рак, СПИД, все, что было злокачественным, заразным или часто передававшимся по наследству, являлось смертным приговором. Не то чтобы эти болезни были опасны для самих жизнесосов, они просто загодя оберегали здоровых особей, истребляя злокачественные гены. Тяжелую наркоманию, алкоголизм, гомосексуальность, а также некоторые иные черты людей они также расценивали как изъяны. Носителей этих черт быстро переводили в пищу, ибо она была ненадежна или непригодна как материал для создания расплода.

Несмотря на свое хищное отношение, реверанты кое-что смыслили в людях. На первых порах, загоняя скот в тепличные условия лагерей, где была сытость и порядок, они позволяли людям придерживаться привычных им связей, если те существовали. Семьи не разлучались, этнические и религиозные группы держались вместе. Языковое деление тоже было важно. Реверанты следили только за тем, чтобы среди долговязых свинок не возникало конфликтов. Им это удавалось довольно легко — ведь ныне все люди, какими бы разными и ненавидевшими друг друга ни были они вчера, объединились в страхе и ненависти к единому угнетателю.

Пока формировалась генетическая карта человечества Земли, картотека всех человеческих генов, создававшаяся с огромной сноровкой по отработанной бесчисленными повторениями процедуре, реверанты постигали все возможные способы коммуникации и оптимизировали свою систему. Они обустраивали лагеря, подгоняя их ближе к стандартам, бывшим привычными для людей до вторжения. Захватчики буквально создали аналог Интернета, выдали всем желающим устройства для его использования и начали вещать продукты человеческой поп-культуры. Вновь была музыка, было кино, все бесплатно и для всех. Вновь было сетевое общение, которое полностью отслеживалось хозяевами. Среди людей, за незначительные привилегии, стали вербоваться соглядатаи и коллаборационисты.

За пять лет реверанты просеяли, частично уничтожив, частично употребив, около четверти мирового населения. Остальных поселили под полным контролем во вновь отстроенных городах, где люди получали все то, к чему привыкли и что не являлось вредным для них. Рацион, распорядок дня, полезная физическая нагрузка, лекарства для упреждения незначительных хворей, медицинская помощь в борьбе с бесплодием и вообще все, чтобы мировое стадо было довольным, плодилось и размножалось. И были классы, разделенные по количеству привилегий и приближенности к верхушке пищевой цепи, были школы и университеты, которые учили тому, как ужасно было раньше и как хорошо стало теперь, и были мировые лотереи, снимавшие сливки с человечества. «Победители» шли на корм, разумеется. При этом, правда, рождаемость росла с такой скоростью, что человечество грозило восстановить утраченное население за следующие пять лет. Реверанты практиковали простой принцип: не желаешь размножаться — умри.

Разумеется, вопросы выведения новых поколений очень быстро стали заботой захватчиков. Имея на руках данные о генах всего поголовья, они исключительно сами решали, кто, с кем и когда будет спариваться для получения хороших результатов, крепкого, здорового скота с мощным витальным потенциалом. При этом можно было ожидать стремления к притуплению массового интеллекта людей, но реверанты также зорко следили за поголовным предоставлением образования, развитием разума и понимания искусства. Если бы они желали есть неразумных, примитивных тварей, то выращивали бы коров, а не тех, кто способен писать картины и сочинять стихи.

За последовавшие несколько десятилетий население земли возросло до тридцати миллиардов людей. И даже под постоянным контролем реверантов, которые эффективно заселили всю планету, а также разместили часть стада на луне, содержать и контролировать столь многих стало трудно. Время от времени вспыхивали бунты — недостаточно жестоко подавленные отголоски свободолюбия давали о себе знать в старших поколениях, в отличие от молодых, которые рождались при нынешнем порядке и об ином не помышляли. За такими событиями реверанты следили с интересом, позволяя бунтарям нагуляться, а затем купируя сердце бунта и отсылая в империю дополнительные партии пищи.

К сорок пятому году оккупации была готова программа дальнейшей экспансии, но уже не в иные миры, а в космос. За это время пришельцы построили огромный флот, состоявший из кораблей-ковчегов, куда погружались самые здоровые и подготовленные, генетически идеальные для выбранной роли особи. Благодаря технологиям извне эти корабли расселяли скот по галактике, занимая сначала пригодные для этого планеты, а потом началось массовое терраформирование непригодных.

За более чем полтора века одинокая, раздираемая разногласиями и околоживотной глупостью планета, носившая на себе семь с половиной миллиардов условно разумных существ, превратилась в громадную звездную державу из более чем двадцати двух систем с общим населением в триста тридцать четыре миллиарда людей. И вся эта масса разумных постоянно плодилась, стабильно снабжая своих благодетелей огромным количеством пищи. Образцово-показательная кормовая колония.

Владимир парил в вакууме космоса, следя за вращением вокруг своего солнца сферических тел системы Инедра́нг. Кроме Инедранга-Прима система имела еще тринадцать полноценных планет и уйму мелких планетоидов, полностью заселенных племенным скотом. Инедранг был самой крайней на данный момент системой, самой далекой от Земли, но реверанты уже копили критическую массу переселенцев, чтобы продолжить расширение.

Владимир думал. Вернее, он решал. Не пора ли свернуть эксперимент? Он увидел и узнал все, что хотел, оценил умение жуков вести хозяйство и контролировать скот, а также воевать и проявлять безжалостную кровожадность, когда это было уместно. Он устал и больше не хотел следить за тем, как идеально здоровые и красивые люди, все ставшие одного цвета и уже не отличавшиеся никакими яркими этническими особенностями, спокойно шли на заклание, платя живой налог. Безропотные, послушные, совершенно перекованные. Даже коровы на скотобойне показывали больше своеволия и жажды жить, чем эти новые, довольные существованием твари.

Владимир решил. Он щелчком отбросил в вакуум окурок и взялся за стилус. Нажав кнопку, художник переместился во времени и пространстве, вернувшись на декады назад, в исходную реальность Земли, в тот день и час, когда из врат в подставленный дубликат реальности выбрался передовой отряд. Все дальнейшие события ему уже были известны. Вернее, наиболее вероятные дальнейшие события, но этого и так хватало.

Когда все чужаки вдосталь попировали несчастными монахами Самбхалы, он начал действовать. Выделив небольшое пространство дубликата в рабочую область, Владимир удалил все остальное, создав крошечный замкнутый слой реальности, где, словно жуки в стеклянной банке, застряли реверанты.

— Я бы сказал «добро пожаловать на Землю», — обратился он к ним на родном языке инсектоидов, — но это было бы лицемерием, ибо вам здесь не рады.

Поудобнее перехватив стилус, художник принялся перерисовывать реальность того крошечного кусочка, где застряли чужаки. Насвистывая под нос мелодию из какой-то рекламы, он подвергал реверантов таким пыткам, об изощренности которых здоровый рассудок не посмел бы и подумать. Одного за другим землянин превращал в месиво, безумно растягивая процесс и заставляя оставшихся наблюдать, пока все, кроме последнего, не отправились к своим жучиным богам.

— Надеюсь, гостеприимство моего мира произвело на тебя должное впечатление, таракан, потому что я очень старался. Ты отправишься назад и расскажешь своему командованию о том, что здесь произошло. Если они осмелятся предпринять еще одну попытку проникнуть в мои владения, я буду только рад. Мне всегда нравился хруст тараканьих тел под ногами.

Единственный выживший реверант был вышвырнут в Покатангол через пробудившиеся врата, к счастью, адрес Владимир вызнал еще во время пребывания басилпа на Земле. Оставшийся же клочок реальности отправился в сердце звезды Бетельгейзе, где полностью расщепился.

— И все…

Художник вытянул из кармана мятую пачку «Донского», прикуривал по пути наверх. Монахи встречали его обыденными кивками, поклонами, падениями ниц. Не прощаясь, он отбыл на луну, где уселся на свою раскладную табуретку, облокотился о раскладной столик для пикников и стал рассматривать вверенный его присмотру мир.

Вверенный кем? Вверенный зачем и на какое время? Он не знал ответов и давно уж охладел к этой тайне. Одно лишь было известно всесильному существу: никакие наглые насекомые не сожрут его вселенную. По крайней мере, никакие наглые насекомые извне.

Вместе с табачным дымом эта мысль улетучилась, оставив вместо себя другую, более тревожную, хотя менее важную. В некотором роде его наблюдение за альтернативной судьбой мира заняло какое-то время, он снова путешествовал, теперь — вперед. И за все прожитые годы на Землю не явился никто, кроме реверантов. Ни через врата, ни иначе. Посланные вовне двойник и Кузя пропали.

Чтобы смириться с этой тяжелой мыслью, всесильному существу не хватило нескольких затяжек вонючего дыма. Он смотрел на звездную карту космоса, курил и тихо хандрил.

Март 2019

Глоссарий

Реалмы (миры)

Атла́нис (Атла́нтис, Атланти́да, Великая и Щедрая Империя Людей) — мир и одноименная древняя межмировая империя Первых людей (атланов), простиравшаяся на многие мироздания. Колыбель человечества. Утерян после разрушения империи.

Базаа́р — мир и одноименный город, столица Оборотной Империи, один из самых богатых миров. Солнечный, полный архипелагов и теплых морей.

Басилпте́ста — техногенный мир, населенный басилпами — разновидностью человека разумного. Гармонично развивающаяся утопия с почти идеальным обществом.

Вазари — родной мир одноименного народа купцов и дипломатов с золотыми волосами и глазами.

Вальпу́рга-7 — мир-тюрьма-свалка, принадлежащий Каарианскому Союзу. Используется как свалка для отходов общества и ядерных отходов, где преступники сбиваются в банды и ведут кровопролитные войны на потеху полноправным гражданам Союза.

Великая Ось (Первый мир, Храм Времени) — самое первое мироздание из всех когда-либо созданных в Метавселенной. Источник временных потоков, пронзающих все сущее, родина Неназванных. Великая Ось надзирает над свободным током времени в Метавселенной.

Дайгу́л — мир, переживший Мор и управляемый некромантами. В Дайгуле живые соседствуют с воскрешенными мертвецами, которых используют как рабочую силу.

Дату́мбрия — постапокалиптический мир-свалка, покрытый мусором и хламом практически целиком.

И́ллия — родной мир иллитов, один из самых опасных миров известной Метавселенной.

Кете́р — один из последних осколков Атланиса; мир, населенный Первыми людьми (атланами), сохранивший немалое количество высочайших технологий и магических знаний, через что имеющий большое влияние в Метавселенной.

Копатэ́кс — мир-головной офис Корпорации; состоит из одноименной планеты, вокруг которой вращается несколько спутников. Большей частью искусственный, симметричный, упорядоченный, стерильно чистый геополис.

Лаисе́нд — населенный людьми мир, находящийся по соседству с Землей. Разделен на две сверхдержавы, техногенную и магикальную, некогда воевавшие друг с другом.

Марка́т — мир джунглей, являющийся домом для бессчетного количества смертоносных животных и растений. Единственный разумный вид аборигенов — фелиноиды маркатчитары. Не вращается вокруг своей оси, отчего дневная его половина всегда раскалена, а ночная всегда заморожена, вся жизнь сосредоточена в сумеречной зоне.

Мелахидо́н — мертвое, опустошенное и истерзанное мироздание, служащее штаб-квартирой Лиги Террора. Расколотый на куски мир ужаса.

Мултака́р — мрачный мир-тюрьма Корпорации, охраняется несметными легионами тюремщиков.

Покатанго́л — один из диких миров, находится по соседству с Землей. Мир красных джунглей и прерий, населенный неразумными панцирными животными.

Сиятельная Аха́рия (Ахария) — крохотный мирок-перекресток, обладающий множеством межмировых врат. Центром его является одноименный город, населенный выходцами из сотен вселенных. Безумный калейдоскоп культур, рас и религий.

Расы и виды

Алые архме́ры — вид разумных биомашин, предназначенных для ведения завоевательных войн.

Баси́лпы — подвид человека разумного, обитающий в высокоразвитом техногенном мире Басилптеста. Создатели процветающего общества, полного гармонии. Отличаются от людей более высоким ростом, силой, отсутствием волосяного покрова и очень крупными головами.

Ваза́ри — подвид человека разумного, обитающий в одноименном мире. Закоренелые пацифисты, мастера дипломатии и торговли. Отличаются золотым цветом волос и глаз, очень сильны физически.

Илли́ты — порождения фантазмов. Существа, с чьей привлекательностью может сравниться лишь их врожденная извращенная жестокость, похотливость, сластолюбие и беспощадность. Воплощения всех девиантных проявлений чувств.

Маркатчита́ры — вид разумных фелиноидов (людей-кошек), вся цивилизация которых зиждется на культуре охоты. Обитают в мире Маркат, полном смертоносной флоры и фауны. Умелые воины и наемники.

Неназванные — первый разумный вид, появившийся на просторах Метавселенной примерно в то же время, когда появилось само время как таковое. Неназванные являются живым воплощением времени, ее бессмертными аватарами, и следят за тем, чтобы свободный ток времени в Метавселенной никем не ограничивался.

Нимро́ты — разумный вид крайне высокого уровня технического развития. Худощавые бледнокожие гуманоиды с ртутными глазами, размножаются клонированием. Бесчувственны и беспощадны.

Пандки́ны — они же панды. Разумные медведи, проживающие в мире Пандакви. Обладают способностями к использованию арканы. Земные пандкины деградировали и предпочитают вести праздную жизнь в зоопарках.

Первые люди (атланты, атланы) — самые первые из всех когда-либо существовавших людей, зародившиеся в родном мире человечества Атланисе. В отличие от своих бесчисленных потомков Первые люди обладают рядом заметных преимуществ, таких как долгая жизнь, превосходящие размеры и ментальные способности. Высокоразвитая раса магов-ученых.

Ревера́нты — инсектоиды гуманоидного телосложения, развитой техногенный вид, завоевывающий населенные миры ради главного ресурса потребления — разумных существ.

Фанта́змы — воплощения первородного ужаса, скрывающиеся в темных глубинах Метавселенной. Одни из опаснейших существ из когда-либо существовавших, родители расы иллитов.

Ха́ллы — вид серокожих гуманоидов, населяющих межмировую империю Ка’Халла. Живут в кастовом обществе с жесткими законами. Воинственны, фанатично религиозны, высокоразвиты технически и ментально.

Термины

Абсало́н — разумный индивид, обладающий магическими способностями, столь великими, что его могущество сопоставимо с божественным либо превосходит его.

Арка́на — фактически сила воли разумного индивида, способная менять мироздание. В некотором роде аналог магии либо божественного вмешательства, но с иным происхождением. В зависимости от волевых качеств и морального образа владельца способна разрушать, созидать и искривлять реальность, воздействовать на восприятие.

Временна́я параллель — поток времени, струящегося через мир или через несколько миров. В разных мирах время течет по-разному — быстрее, медленнее, в «противоположную» от предыдущего мира сторону. Зная особенности временных параллелей и «карту» Метавселенной, можно перемещаться вперед и назад во времени.

Герольды Пустоты — предвестники смерти в масштабах целого мироздания. Не добрые и не злые, отчасти стихийные сущности.

Живые идеи — редкие формы жизни, отдаленно напоминающие богов; воплощения каких-либо концепций и целей, рождающиеся при сосредоточении большого количества ментальной и духовной энергии огромного количества смертных существ. Живые идеи часто бывают наделены некоторыми особыми силами, отражающими специфику их предназначения.

Знаки — символы, глифы, использующиеся для выстраивания системы координат при создании прохода через межмировые врата.

Ковчег бытия — машина перемещения между мирами и во времени, одно из совершеннейших транспортных средств в Метавселенной. Придумана Неназванными.

Межмировы́е врата — древний техноартефакт, позволяющий совершать перемещение материальных предметов между мирозданиями.

Метавселе́нная — совокупность всех существовавших, существующих и еще грядущих вселенных, а также Пустоты, в которой все они содержатся, словно планеты в космическом вакууме.

Мирохо́дцы — разумные существа, сознательно перемещающиеся между мирами (порой на постоянной профессиональной основе).

Новорожденные боги (Новорожденные) — особая группа разумных существ различных видов, обладающих силами, сопоставимыми по уровню с божественными, но не имеющих зависимости от институтов религиозного поклонения.

Пустота — великое ничто, небытие, безразмерное не-пространство, в котором находятся все существующие вселенные. Непригодна для существования, так как подразумевает не-существование.

Реа́лм — синоним понятий «мир», «мироздание», «вселенная».

Стражи Великой Оси — небольшое число существ и сущностей, собранных Великой Осью в группу и наделенных определенными умениями и полномочиями. Стражи являются элитными служителями Храма Времени, занимают несколько важных должностей и несут службу по защите своего места работы. Каждый Страж обладает хронометроном, символизирующим его власть, а также усиливающим способности.

Хма́р-А́нью (Рука-Написавшая-Все) — абсолютный демиург, создавший Метавселенную.

Хронометро́н — капсула времени, артефакт, содержащий внутри себя частицу изначального времени, является атрибутом служителей Великой Оси. Внешне, как правило, походит на небольшие песочные часы с цепочкой.

Сноски

1

«Переедаем с Бабишем», авторское кулинарное шоу, идущее на одноименном канале на сайте YouTube. — Здесь и далее примеч. авт.

2

Геоход — подземная лодка (лат. Subterrina).

3

Примерно один час по-басилптестийски.

4

Главным числительным мерилом (даже в процентном эквиваленте) для басилпов является 6, а не 10, так что, в переводе на человеческий образ мысли, энергоячейка имела примерно шестьдесят восемь процентов от полного заряда.

5

Так называемые Первые люди, или атла́ны, из коих брала свое начало семья Конам, издревле считали признаком родовитости очень длинные ухоженные брови.

6

Удар (панд.).

7

Компьютерная игра в жанре стратегии, являющаяся также симулятором бога. Игрок имеет на своем попечении отдельный народ, полностью подвластный его воле, может творить чудеса и принимать жертвы.

8

Камыл — адыгский музыкальный инструмент, продольная флейта, сделанная из металлической трубки (чаще всего — из ружейного ствола). Изначально, возможно, делалась из тростника.

9

Падальная муха.

10

Что это, блин, было?! (англ.)

11

Непробиваемая Защита (панд.).

12

Традиционный элемент одежды Первых людей. Матерчатый келкрак носит функцию нижнего белья; металлический келкрак может являться элементом боевого доспеха, прикрывающим чресла и бедра.

13

Большое полуразумное животное, похожее на морского ската, плавно и высоко летает, может использоваться как транспорт для одного и более пассажиров.

14

Нечистый (халл.).

Content

Илья Крымов
МИРОХОДЦЫ
ПУСТОТА СНАРУЖИ

Фрагмент 1 Владимир и его повседневность

Фрагмент 2 Миверна Янг и ее боевые будни

Фрагмент 3 Каос Магн и его вечность, потраченная совсем не на то. Господин Блеск. Мертвый Паук. Пересмотр взглядов

Фрагмент 4 Самый скучный первый контакт в истории Метавселенной

Фрагмент 5 В гостях у ужаса. Обнаженный человек. Какофонии. Битва титанов

Фрагмент 6 Двенадцатимерные перекрестки. Трон Земли

Фрагмент 7 Голод о миллионах желудков

Фрагмент 8 Будьте нашим VIРом. Лучшая сторона человечества. Общество Первых людей

Фрагмент 9 Мамочкино гостеприимство. Старый собутыльник. Человек, который сделал себя сам. Машинка для производства трубочек

Фрагмент 10 Туристические премудрости. Кинологи-гигантоманы. Здравствуй, друг! О горы, горы, горы! Подмосковье и обоюдная выгода. Ускоренные курсы изучения языков по методу Джеросимо Гелагари. Польза хомяков. Долг горца

Фрагмент 11 Барный экспромт. Деловые встречи на высшем уровне. Страстное примирение. Причины биться до конца

Фрагмент 12 Ночные посиделки. Планирования и пререкания. Какие люди в Голливуде. Чужие воспоминания

Фрагмент 13 Лабиринт. Любимчик путан. На столе у начальства

Фрагмент 14 Цена правды. Новая тачка. Токи

Фрагмент 15 Археология мусорных культур. Холодные руки помощи. Железный порядок

Фрагмент 16 Звездный ребенок. Элита. Выход по УДО

Фрагмент 17 Охота или неохота? Закоренелый традиционализм. Маленькие звери неспроста такие маленькие

Фрагмент 18 Все покупается и все продается. Сделка Вечности

Фрагмент 19 Нескучно быть богом

Глоссарий

Сноски